…Ленин всегда живой,

Ленин всегда с тобой

В горе, в надежде и радости.

Ленин в твоей весне,

В каждом счастливом дне,

Ленин в тебе и во мне!..

Лев Ошанин "Ленин всегда с тобой", 1955 г.

Этот день я запомнил. Впрочем, его запомнили многие, потому что именно тогда – 13 июля 1990 года – с пика Ленина сошла лавина и похоронила под собой целый лагерь альпинистов. Но случилось это позднее, да и узнал я об этом уже спустя неделю, а тем днём меня тревожили совсем другие заботы.

Именно в эту проклятую пятницу тринадцатого июля мне, наконец-то, удалось уговорить Светку Чернову пойти на свидание. До этого она долго не соглашалась, отнекивалась и отворачивала от меня своё красивое личико, но всё-таки мне это удалось. Я сумел преодолеть её сопротивление!

В мои семнадцать лет это было моё первое в жизни свидание и, конечно, я волновался как чёрт. У меня в кармане лежала заветная двадцатипятирублёвка с портретом вождя всемирной революции, я нервно ходил взад-вперёд перед входом в ресторан «У дуба» и волновался. Больше всего меня волновали две проблемы: «Придёт или не придёт?» и «Хватит ли денег на ресторан?» Излишне говорить, что в моей левой руке был зажат роскошный букет из роз, который тоже обошёлся не дёшево.

День стоял жаркий, футболка на мне намокла и под мышками уже расплывались некрасивые пятна, застиранные спортивные штаны тёмно-синего почти чёрного цвета я, то и дело, пытался руками спустить пониже, чтобы прикрыть видавшие виды кеды.

Выглядел я в этом наряде не важно, но на что-то лучшее просто нет денег, хорошо хоть на ресторан достал, без ресторана Светка даже и не смотрела в мою сторону. А между тем деньги на ресторан я добыл из кармана отчима, кстати сказать, жуткого отвратительного типа, и если бы не моя любовь к Светке, то я никогда бы на это не пошёл. За это мне ещё наверняка предстоит расплата, но на что только не пойдёшь ради первого свидания.

Светка вышла из-за угла, и у меня захватило дух. Солнечные лучи купались в её шикарных светло-каштановых волосах, ярко накрашенные губы манили и, как мне казалось, требовали поцелуев. Я замер. Красная с белыми треугольниками мини-юбка лишь слегка прикрывала стройные ножки в зелёных облегающих лосинах, под футболкой с фотографией какой-то кинозвезды, я в кинозвёздах не очень разбираюсь, вздымались два заветных холмика и на вершине каждого холмика, словно апофеоз всего женского существа, проступал еле заметный бугорок соска. Видимо, под футболкой на Светке не было лифчика. Она ослепляла, манила и пугала одновременно.

– Привет! – пролепетал я и смутился.

От меня за версту несло неуверенностью и чем-то жалким, это чувствовал я, а, значит, видела и она. Вот чёрт!

– Хай! – Светка показала мне узенькую ладошку. – У тебя лавэ то есть? – спросила она и я почувствовал, что щёки начинают гореть.

Светка старше меня на год и, значит, уже совершеннолетняя. Для любого подростка это как принадлежать к совершенно другому, избранному обществу. К тому же она популярна среди реальных пацанов и то, что мне удалось заманить её на свидание можно вообще считать чудом.

– Нет, то есть да, конечно, – я разглядывал её стройные ножки в зелёных лосинах, но избегал встречаться с ней взглядом. – Ой, вот, – вспомнил я и поспешно протянул букет.

– Ништяк, – Светка приняла дорогущий букет так, будто это было самым обычным делом.

Затем она достала из кармана бумажку, выплюнула на неё жвачку, аккуратно завернула и убрала в карман.

– Ну, что Валера, пойдём похаваем? – спросила она.

– Я не Валера, я Семён, – мои щёки горели адским огнём.

Светка расхохоталась так, будто я ей анекдот рассказал.

– Ну, ты и зимородок, – сквозь смех сообщила она. – Мы идём?

– Да, конечно, – спохватился я и открыл перед ней дверь.

Внутри ресторана было сумрачно, пахло луком, спиртом и табаком.

Меня тут же оглушила песня группы Любэ «Мы будем жить теперь по-новому»:

«…Я буду жить теперь по-новому

Мы будем жить теперь по-новому

А любо любо Любэ а любо любо Любэ

А любо

Люберцы мои

Я буду жить теперь по-новому

Мы будем жить теперь по-новому

А любо любо Любэ а любо любо Любэ

А любо

Люберцы мои…»

Людей немного, занятыми оказались всего два столика, за одним сидела пара – солидный мужчина в костюме и женщина средних лет, за вторым – трое молодых людей в спортивных костюмах.

Собственно рестораном это заведение назвать можно лишь с большой натяжкой, скорее кафе с официантами, но на вывеске гордо красовалось – ресторан «У дуба». Кстати, этот самый дуб действительно рос рядом с рестораном.

Светка уселась за свободный столик, небрежно бросила букет на соседний стул и огляделась. Она явно чувствовала себя как рыба в воде, в отличие от меня. Я, если уж сравнивать меня с рыбой, скорее был выброшен на сушу и беспомощно хлопал засыхающими жабрами.

Осторожно, словно боясь что-нибудь опрокинуть, я присел за стол, напротив Светки, и весь сжался. По-моему я даже старался дышать через раз, так сильно на меня действовала вся эта ресторанная обстановка. Раньше я никогда не бывал в подобных местах и теперь просто не знал как себя вести, что говорить, куда смотреть.

К счастью меня выручила официантка, – дородная беременная девица лет двадцати пяти с огромным животом, – которая тут же подошла к нашему столику, не успели мы расположиться.

– Что будете заказывать? – произнесла она с таким видом, будто я ей уже должен, как минимум десятку.

Светка деловито взяла у официантки папку с меню и, водя пальчиком по строчкам, начала заказывать.

Тут ко мне вновь вернулся страх, что денег не хватит и всё моё свидание кончится колоссальным позором или того хуже.

Светка заказала какое-то мясо, пирог, бутылку вина, и пирожные.

Когда Светка заказывала вино, официантка надменно вскинула брови:

– А вам уже можно?

Вместо ответа Светка лишь добавила:

– И скатерть поменяйте.

Официантка фыркнула и с вызовом поглядела на меня:

– А вам чего?

Светка протянула мне папку, я машинально принял её и даже раскрыл, но строчки плясали перед глазами, расплывались, водили хороводы и я никак не мог сообразить, что там написано и сколько стоит.

– Мне тоже мясо, – чувствуя сухость во рту, пролепетал я.

– И всё? – официантка подняла брови.

– Да.

Она что-то записала в блокноте, а затем сообщила:

– С вас пятнадцать рублей.

«Ого! – подумал я, одновременно и удивляясь, и радуясь».

Я достал из кармана мятую двацатипятирублёвку и подал официантке. Та, не скрывая брезгливость, разгладила её и убрала в карман фартука.

– Сдачу с заказом принесу, – буркнула она и ушла.

Пока официантка ходила за заказом и меняла скатерть за нашим столиком, Светка с любопытством посетителя зоопарка изучала меня.

– Значит, тебя зовут Семён? – спросила она без всякого ехидства. – Старинное имя.

– Ну, так… – я не особо любил своё имя именно за то, что оно старинное, – отец назвал, в честь деда.

– А фамилия у тебя тоже какая-нибудь такая, – Светка покрутила в воздухе ладошкой.

– Почему? – я почувствовал, что мои щёки вспыхнули с новой силой. – Нормальная, Титов, как у космонавта.

– А-а, понятно, – Светка поглядела куда-то в сторону, кажется, ей было не интересно.

Повисло неловкое молчание, от которого меня снова спасла официантка.

Она появилась с большим подносом, который, казалось, полностью лежал на её огромном животе.

– Ваш заказ, – сообщила она, и начала расставлять на столе всё, что мы заказали, вернее всё, что заказала Светка, так как из моего тут было лишь мясо. – Ваша сдача, – официантка выложила передо мной пятёрку, трёшку, два рубля и горку мелочи.

Я сгрёб деньги в ладонь и убрал в карман, при этом у меня появилось какое-то неприятное гаденькое чувство, словно я что-то делаю не так.

Официантка ушла, а Светка продолжала молчать, правда, теперь потому, что её прелестный ротик был занят обедом.

Она так аппетитно и сосредоточено поглощала кусочки мяса, перемешанные с жареным картофелем, что мне немного стало обидно.

«Это свидание или перекус в столовой?»

Наконец прикончив мясо, Светка взяла бутылку вина, разлила в стаканы тёмно красное вино и подмигнула:

– Чё грустишь Валера?

«Опять этот Валера, да не Валера я, а Семён!! И как я сам не додумался налить вина?»

– Нет, почему же, – потянувшись к стакану, сказал я, – совсем не грущу.

– За тебя, – Светка стукнула своим стаканом о мой и сделала несколько глотков.

– Угу, – промычал я, одним глотком осушая стакан.

Вино оказалось терпким и креплёным, жгучая горечь разлилась по горлу, и мне показалось, что это жжение даже передалось в кровь. Через несколько минут в голове всё поплыло, мне стало действительно весело и свободно. Захотелось произвести на Светку впечатление, и я стал ей рассказывать о своих успехах. Которых, кстати сказать, и не было вовсе. Я рассказывал Светке о том, какой я уважаемый пацан и что в драке я ураган.

Светка тем временем съела пирог, изредка кивая мне головой, и отпив ещё немного вина, принялась за пирожные.

Я всё рассказывал, размахивал руками и входил в азарт, а Светка вела себя так, будто её это совсем не касалось. Мне начинало казаться, что она пришла исключительно для того, чтобы поесть и выпить, а вовсе не для того, чтобы провести время со мной. И чем больше я об этом думал, тем более укреплялся в мысли, что это именно так.

«Но погоди же, кто девушку кормит тот её и…танцует, – с каким-то садистким наслаждением подумал я».

А Светка, закончив с пирожными, уже допивала вино и начинала с зевающим видом поглядывать на маленькие часики, которые болтались у неё на руке. Она словно всем своим видом показывала, что моё время истекло и пора прощаться.

Я чувствовал себя обманутым в своих лучших побуждениях, все планы рушились, моё самолюбие уничтожено, а она, она…

Я уже собирался сказать всё, что я о ней думаю. Может быть даже потребовать деньги за обед в ресторане, если она собирается уходить, как вдруг случилось нечто совсем неожиданное.

У меня перед глазами всё поплыло, Светка вместе с рестораном начала удаляться, а я почувствовал, что правая часть моего тела онемела и потеряла всякую чувствительность. Вместе с этим исчез дар речи, я просто не мог шевелить ни губами, ни языком, не мог произнести ни слова. Я сидел как окаменевший, а в сознании разливался жуткий страх от того, что я не могу пошевелиться.

«Неужели вино? – мелькнула у меня мысль».

И вдруг мне показалось, что я лежу на постели, надо мной склонился какой-то человек с пышными аккуратными усами и клиновидной бородкой.

– Владимир Ильич, – прошептал человек.

В любой другой момент я, быть может, опять возмутился бы тем, что это вовсе не моё имя, но в ту секунду в голове почему-то крутилась мысль, что кого-то не хватает. И тут я понял, что нет её. Мысль о том, что она должна быть, что она нужна немедленно, пронзила всё моё сознание, и я громко позвал:

– Надя!..

Это имя прогремело на весь ресторан. Светка вскочила и со всего маху влепила мне пощёчину, а потом быстро пошла к выходу, мелькая ногами в зелёных лосинах.

Я сидел, плохо соображая, левая щека горела так, будто её прижали к батарее отопления, глаз я не поднимал, потому что был уверен, что весь ресторан смотрит именно на меня. Особенно мне было почему-то стыдно перед беременной официанткой.

Преодолевая стыд, я медленно поднялся и пошёл к выходу, пристально разглядывая пол. Пока я шёл, я буквально кожей чувствовал, что все смотрят на меня, особенно эта беременная официантка. Смотрят и презирают. Но ничего, мне только выйти отсюда и больше я сюда никогда не приду. Ничего.

Я вышел из ресторана и побежал, мне казалось, что все прохожие вокруг знают о моём позоре, о пощёчине, о Светке, вообще обо всём. От стыда хотелось провалиться под землю.

Наконец я забежал в какой-то зелёный безлюдный двор и уселся на скамейку, чтобы отдышаться.

Только тут я вдруг сообразил, что со мной ведь был какой-то страшный приступ, похожий на паралич, а если я болен эпилепсией или чем-то подобным?

«– Ничем подобным ты вовсе не болен, – произнёс голос возле самого моего уха».

Я подскочил как ужаленный и принялся озираться вокруг, но рядом были лишь кусты сирени, пустые окна пятиэтажки и двери подъезда. Я вскинул голову надеясь увидеть говорящего на балконе, но все балконы оказались пусты.

– Стоп, стоп, стоп! – зашептал я сам себе. – Это всё последствия приступа, нужно успокоиться.

«– Да уж, успокоиться точно не помешает, – произнёс тот же самый голос, причём так близко, будто говорящий стоял рядом».

Я огляделся, но рядом никого не было, да и не могло быть, а значит этот голос…

«– Да, да, в твоей голове, – снова произнёс голос».

– О боже! – я схватился за голову и опустился на скамейку.

«Мне только шизофрении ещё не хватало, – с чувством окончательно погибающего человека подумал я».

«– А вот за это батенька можете не волноваться, – произнёс голос в моей голове, причём с какой-то весёлой, даже игривой интонацией. – Никакой шизофрении у вас нет».

– Нет? – переспросил я.

«– Нет, и не будет, уверяю вас, – произнёс голос».

– А что тогда? – и тут я сообразил, что разговариваю вслух с голосом в голове.

«Это клиника, – с каким-то не то смехом, не то страхом подумал я».

«– Я Ленин и теперь мы с вами, батенька, будем вместе».

– Ленин?! – произнёс я, и мне почему-то вспомнилась двацатипятирублёвка.

«– Ленин, – спокойно подтвердил голос».

«Это который… – тут перед глазами начали всплывать картины: мавзолей, памятники, улица, грамоты, флаги, снова двацатипятирублёвка…»

«– Именно, – опять вмешался в мои мысли голос, – и не только это».

«Он что, и мои мысли читает? – с ужасом подумал я».

«– И мысли, и чувства, и прочее, говорю же, мы вместе, – подтвердил голос».

– Нет, нет, – зашептал я одними губами, – это приступ, как в ресторане, это пройдёт…

Я поднялся и побрёл в сторону трамвайной остановки, мне просто необходимо добраться до дома, прилечь, выспаться и всё пройдёт.

– Ленин, Ленин, почему Ленин?.. – бормотал я по пути, а голос тем временем не умолкал и всё пытался мне что-то объяснить. Но я не слушал, не хотел ничего слышать, потому что беседовать с голосом в голове, это очень плохой знак. Очень.

На остановке скопилось много народу, впрочем, как и всегда. Люди всех возрастов и самых разных социальных статусов стояли в единой толпе и с единым желанием – поскорее забраться в трамвай.

Я влился в эту толпу и плотно сжал губы, чтобы ненароком не сказать что-нибудь вслух Ленину, который, кажется, не собирался молчать в моей голове.

Стоять пришлось минут пятнадцать, за это время желающих ехать на трамвае прибавилось в разы и вся эта разношёрстная, пёстрая толпа волновалась, колыхалась, набегала на остановку и отступала, как самое настоящее море.

Наконец подошёл трамвай уже наполовину полный пассажирами.

Толпа, как по команде ринулась к открывающимся дверям, и я вынужден был устремиться вместе со всеми. Мне даже не пришлось ничего делать, толпа просто подхватила меня и понесла внутрь. И если бы я в этот момент захотел остаться, вдруг передумал ехать, я вряд ли бы смог это сделать.

В один миг я оказался внутри трамвая со всех сторон зажатый потными телами.

Двери поползли с протяжным скрипом, утрамбовывая пассажиров, и трамвай тронулся. Ни о каких билетах даже речи не шло, я был так сильно зажат, что с трудом мог пошевелить рукой, не то, чтобы достать из кармана мелочь отсчитать и передать за билет. Хоть в этом моя совесть была чиста.

Трамвай покачивался и подпрыгивал, я покачивался и подрыгивал вместе с ним. И хотя я стоял возле самого поручня, держаться не было никакой необходимости. С левой стороны меня подпирал огромный мужик в клетчатой рубахе с руками, на которых виднелись следы тёмного машинного масла. Наверняка какой-нибудь слесарь или сталевар. Сзади мою спину надёжно держала пухлая старушка с двумя авоськами, а справа я плотно прижимался к бедру стройной девице в облегающем тоненьком платьице. За девицей стояла какая-то женщина, за ней пожилой мужчина и дальше лица сливались в единую человеческую массу.

Как раз тогда, когда я в очередной раз покачнулся вместе с толпой и прижался рукой к жаркому бедру молодой девицы, голос в мой голове вновь напомнил о себе.

«– Какая молоденькая! – сладострастно произнёс голос. Ленин, или кто бы он там ни был, явно был рад подобной ситуации. – Чего стоишь? Действуй!»

Я продолжал плотно сжимать губы, чтобы чего-нибудь не ляпнуть вслух, очень не хотелось, чтобы окружающие подумали, будто я псих. А голос между тем настаивал.

«– Не упускай момент, потом поздно будет!»

И тут я обнаружил, что голос может не только говорить, но и действовать.

Моя правая рука совершенно против моей воли вдруг шевельнулась и медленно поползла вверх по бедру девицы.

Не успел я и глазом моргнуть, как моя ладонь легла на упругие маленькие ягодицы девицы.

Честно сказать, с одной стороны я почувствовал бешеное возбуждение от всей этой ситуации, от близости молодой девицы и от ощущений в ладони, а с другой стороны я испугался и даже зажмурился, приготовившись к скандалу. Но ничего не произошло. Моя ладонь лежала на упругих тёплых ягодицах девицы, которые очень явственно прощупывались сквозь тоненькую ткань платья, а девица молчала.

«– Да будь же смелее! – голос, кажется, начинал сердиться».

Мои пальцы принялись мять и поглаживать ягодицы девицы, подушечками пальцев я нащупал края её трусиков. При этом я продолжал смотреть в окно, боясь даже мельком взглянуть на девицу, которая стояла так близко, что я чувствовал как её волосы пахнут шампунем. Набравшись смелости, и чуть скосив глаза, я заметил, что девица стоит неподвижно, вцепившись в поручень, и тоже сосредоточено смотрит в окно, при этом по её щекам разливался румянец.

Близость юного женского тела и её ягодицы под моей рукой делали своё дело, я испытывал мощное возбуждение, которое подавляло рассудок. А голос подначивал.

«– Давай, давай, не останавливайся!»

Моя рука, исследовав каждый миллиметр девичьего зада, начала потихоньку, перебирая пальцами, поднимать платье. В этот момент я испугался ещё больше, что если кто-нибудь заметит, чем я занимаюсь? Но люди стояли так плотно друг к другу, что никто не мог увидеть того, что происходит ниже груди.

Платье задралось, и я коснулся горячей ляжки в самом интимном и чувствительном месте – с внутренней стороны. Девица вздрогнула, но не произнесла ни слова, лишь задышала часто и прерывисто. Краем глаза я заметил, что губы её чуть приоткрылись, и она прижалась грудью к поручню, буквально вжалась в поручень.

Теперь моя рука поглаживала внутреннюю сторону бёдер молодой девушки, и мне уже не хотелось останавливаться. Пальцы поднимались всё выше и наконец коснулись чего-то очень влажного и тёплого. В первую секунду я испугался и чуть отдёрнул руку, но потом сообразил, что это её трусики, которые сильно намокли, тогда мои два пальца, больше между её ног не помещалось, легли прямо на влажную ткань трусиков и я стал их поглаживать.

Девица задышала как паровоз, это становилось заметно, она раскраснелась, и на её висках выступил капельки пота. Женщина, стоявшая рядом с ней, неодобрительно покосилась, но ничего не сказала.

В этот момент трамвай остановился, люди стали толкаться, но я не убрал руку, продолжая поглаживать влажные трусики девицы. Более того, совершенно осмелев и обезумев от возбуждения, я сунул руку под ткань трусиков и пальцами коснулся половых губ. Одновременно с этим трамвай тронулся, моя рука дёрнулась, и девица вдруг вся затряслась в мелких конвульсиях. Её промежность взмокла ещё больше, с неё буквально потекло, ляжки девицы вдруг сжали мою ладонь, потом отпустили, снова сжали, и так несколько раз, потом девица затихла.

В этот момент возбуждение достигло своего пика, я почувствовал мощнейшую подростковую разрядку и ещё влагу, которая горячим потоком разливалась по животу над самым лобком. И вместе с этой разрядкой я испытал нечто новое – меня будто подключили к атомной электростанции, энергия наполнила мозг миллионами киловатт. Я почувствовал себя непобедимым, неуязвимым, великаном среди лилипутов, мне казалось, что я способен сокрушить, кого угодно и сделать всё, что угодно.

Одновременно с этим волшебным мощным ощущением голос Ленина в моей голове вдруг запел:

«Отречёмся от старого мира,

Отряхнём его прах с наших ног!

Нам враждебны златые кумиры,

Ненавистен нам царский чертог.

Мы пойдём к нашим страждущим братьям,

Мы к голодному люду пойдём,

С ним пошлём мы злодеям проклятья –

На борьбу мы его поведём…»

Кажется, я вошёл в какой-то транс, потому что даже не заметил, как моя рука выскользнула из-под платья девицы и снова повисла вдоль моей правой ноги. Девица по-прежнему сжимала поручень и сосредоточенно смотрела в окно, но уже не дышала так часто и шумно, лишь её щеки всё ещё были покрыты красными пятнами.

Теперь я смотрел на неё смелее, мог даже разглядеть маленькие золотые серёжки в мочках ушей и чёрные волосы, уложенные пышной копной на голове. На вид ей было лет двадцать пять или может чуть меньше. Она смотрела прямо перед собой и, насколько я мог заметить, даже ни разу не взглянула на меня.

Поняв, что снова могу действовать собственной рукой, я тут же засунул её в карман штанов, так, на всякий случай, и огляделся. Трамвай как раз подъезжал к моей остановке, и я начал проталкиваться к выходу, спрашивая у каждого впереди стоящего:

– Вы выходите?

Добравшись до мужчины, который ответил, что тоже выходит, я встал за ним.

Трамвай остановился, дверь поползла на открытие, люди начали вываливаться наружу, и я вывалился вместе со всеми.

Выскочив из трамвая на улицу, я не удержался и воскликнул:

– Никогда! Слышишь? Больше никогда так не делай!

Мужик, выходивший передо мной, обернулся на меня с вопросительным взглядом, а какая-то старушка с морщинистым лицом шарахнулась в сторону и покачала головой:

– Что с людями делатся…тьфу ты, боже мой…

Окончательно сконфузившись, я стремительно пошёл к дому, опустив глаза и стараясь ни на кого больше не смотреть.

А в голове всё ещё звучали слова песни:

«…Вставай, поднимайся, рабочий народ!

Вставай на врага, люд голодный!

Раздайся, клич мести народной!

Вперёд, вперёд, вперёд, вперёд, вперёд!..»

Когда впереди показалась моя пятиэтажка с серыми каменистыми боками и облупившимся крыльцом на три ступеньки, голос в моей голове перестал распевать песни. Но вместе с этим меня покинуло и то чудесное опьяняющее чувство могущества, которое я испытал когда… вообщем тогда, в трамвае.

Теперь я шёл как обычный семнадцатилетний подросток, без каких-либо способностей и сил, каким меня все знали. И лишь голос Ленина, моя внезапная и непонятно откуда появившаяся ненормальность, вдруг снова напомнил о себе.

«– М-да, батенька, не дворец, не дворец… – произнёс голос с насмешкой».

– Какой есть, – буркнул я вслух и тут же испуганно оглянулся по сторонам, вдруг кто-нибудь слышал? Но рядом никого не оказалось. – Послушай, помолчи хоть сейчас, – взмолился я, не в силах больше бороться с тем, кого даже нельзя увидеть.

«– Да вы, дорогой мой, никак боитесь вашего э-э… отчима? – сочувственно спросил голос в моей голове».

На это я ничего не ответил, а лишь стиснул зубы и, взбежав на крыльцо, рванул на себя подъездную дверь. Быстрыми шагами я взлетел на третий этаж и достал ключи, в тайне надеясь, что дома никого не будет, и я смогу хоть немного подумать, отдохнуть, а ещё лучше выспаться и может быть тогда всё пройдёт, исчезнет голос, забудется глупое свидание.

Но открыв дверь, я, к своему огорчению, сразу увидел чёрные большие туфли Гандона. Вообще-то отчима звали Антон Павлович, но про себя я называл его Гандоном.

Впрочем, была ещё слабенькая надежда, что Гандон напился и спит, тогда я тихо проскользну в комнату, закроюсь там и отлежусь. Осторожно, чтобы не шуметь, я стащил с ног кеды и на цыпочках пошёл к своей комнате.

Внезапно слева, оттуда, где располагается кухня, метнулась волосатая рука, и я почувствовал, как жесткие крепкие пальцы крутят мне ухо.

– Явился гадёныш! – услышал я змеиное шипение отчима. – Где деньги? Мразь! Недоносок!

Пальцы отчима так выкрутили мне ухо, что мне показалось, оно сейчас оторвётся. Из глаз сами собой брызнули слезы, и я почувствовал на губах их солёный вкус.

– Я матери всё расскажу! – жалобно крикнул я, изгибаясь, чтобы ослабить боль, и захлёбываясь слезами.

– Матери?! Матери! – отчим зло расхохотался, обдав меня винными парами. – Я тебе покажу матери! Сучонок!

Тут я почувствовал, как его вторая рука начала ощупывать мои ноги, ягодицы, пах, и я ещё больше испугался потому, что до меня не сразу дошло, – он просто обыскивает меня.

– Я тебе покажу гадёныш! Я тебя научу!.. Матери!.. – бормотал отчим, выворачивая мои карманы.

Из карманов он выгреб все деньги, которые у меня оставались, где-то десять рублей с копейками и залепил мне звонкую затрещину.

– Где остальные?.. Где ещё пятнадцать рублей? – прямо мне в ухо заорал отчим, и тут я увидел его чёрные на выкате глаза.

– Потратил, – испуганно пробормотал я.

– Что?! Пятнадцать рублей?!! – пальцы отчима снова крутанули мне ухо. – Ах, ты, придурок!

От дикой боли перед глазами всё потемнело, но тут я испугался ещё больше, чем тогда, когда отчим начал щупать меня. Моя рука сама по себе, вопреки моей воле, начала ширить в пространстве, пытаясь найти, это я точно сознавал, какое-то оружие чтобы… – Чтобы убить! К счастью под рукой ничего не оказалось.

Тем временем отчим пытался расстегнуть ремень на своих брюках, одной рукой у него это не получалось и ему пришлось на время выпустить моё ухо.

Воспользовавшись моментом, я кинулся к своей комнате и в один миг оказался за дверью. Благо с обратной стороны я уже давно приделал прочный засов.

– Ах, ты! Ну, я тебе! – услышал я крики отчима.

Дверь комнаты начала содрогаться от ударов. Но я был спокоен, сломать её отчим вряд ли сможет, да и не станет.

– Подонок, я до тебя всё равно доберусь! Зимородок хренов! Ты мне каждую копейку вернёшь! – кричал отчим за дверью, но мне было плевать. Я в безопасности.

«Хм-м, – протянул голос в моей голове, – однако, батенька, вы не боец, не боец».

– Да пошёл ты! – зло огрызнулся я.

Я сидел на полу, упёршись спиной в железную кровать с панцирной сеткой, и смотрел на сотрясающуюся под ударами отчима дверь.

«За что мне это? Отчего у кого-то всё – богатые родичи, куча талантов, красивая внешность, сильные мышцы и вообще…все дороги открыты, а у кого-то вот это?»

Я с тоской оглядел комнату: серая от грязи дверь, стены с отваливающимися обоями, покосившийся на один бок шкаф, который, наверное, старше моей бабушки и такой же старый стол.

«За что??!»

«– Я, конечно, извиняюсь, – вмешался в мои мысли голос Ленина, – но вы не один такой».

– И что? Легче мне от этого?

«– Может быть и не легче, однако не стоит зацикливаться на своей несчастной участи, человек сам творец своей судьбы».

– Ой, вот только не надо мне этой банальщины! – поморщился я. – Да! Да! Я это уже сто раз слышал: «человек сам творец», «хочет, значит, может» и прочие «умности». Вот только в реальной жизни, как видите, всё это не работает. НЕ РАБОТАЕТ!!

«– А вы разве что-то пробовали? – с некоторым ехидством в голосе спросил Ленин».

– Мне и пробовать не надо, я и так вижу, – буркнул я.

«– Подло, подло и ещё раз подло! Это вообще какое-то безобразие и дикость! – вскричал Ленин. – Откуда в вас такая инертность и отсталость? Да я бы на вашем месте…»

– Вот, кстати, о вашем месте, хотелось бы обсудить, – прервал я Ленина, – как бы от вас э-э… избавиться?

«– Избавиться?! – эхом отозвался голос в моей голове. – От меня?!»

– От вас, от вас, это вообще ненормально. Голос в голове! Мне только психушки ещё не хватает.

«– Да знаете ли вы, молодой человек, – в этот момент мне почему-то захотелось подняться, встать на носки и покачиваться, но я удержался, – как вам повезло?»

– Повезло? Мне? – я удивился.

«Интересно, – подумал я, – сойти с ума и разговаривать с голосами в голове, это что же за везение такое? Вот если бы я в лотерею выиграл или наследство из Америки получил, тогда бы да, повезло. А это…»

«– Да что наследство, тьфу и растереть, дикость! Ленин, это вам, батенька, не фунт изюму. Впрочем, вам хочется фактов и цифр? Извольте! Я из ничего, можно сказать с ровного места, добился свержения самодержавия, создал величайшую страну, более того! Я даже победил смерть, ибо начиная с 1924 года, негласно присутствовал в большинстве руководителей Советского Союза, до последнего времени. А между тем, когда-то, в вашем возрасте, молодой человек, я был точно таким же, как вы, и даже думал о жизни примерно тоже самое».

– Да ну? – вырвалось у меня.

«– Честное революционное!»

– И как же вы этого добились?

«– А-а… – голос оживился, – вот тут и есть самое интересное. Когда мне было как вам, моего брата казнили, казнили, надо сказать подло и несправедливо, за его самые верные и чистые убеждения. Ну да ладно, это прошлое. Так вот моего старшего брата казнили и меня это поразило. Я вдруг осознал, что мы все смертны и непросто смертны, а возможно даже внезапно смертны. Я понял что можно даже в самом молодом возрасте умереть и всё. Всё! Понимаете?! И я задумался, а что тогда? Что после смерти? Как вообще устроен этот мир, на чём держится?»

– И как, узнали? – спросил я, стараясь изо всех сил говорить равнодушно, но честно сказать меня заинтересовала эта история.

«– Непросто узнал, а вот так узнал, – тут моя правая рука сама собой поднялась и сжалась в кулак. От этого мне сделалось не по себе. – Но в это надо вникнуть, – сообщил голос Ленина. – Это будет поважнее вашего наследства».

– Да уж, действительно, – горько усмехнулся я.

«– Да, совершенно верно, – словно не замечая моей иронии, продолжал голос, – речь идёт об архиважных вещах, о самой сути устройства человеческого общества, о человеческой магии, если хотите! Да, именно, о человеческой магии, хорошо сказанулось! – рассмеялся Ленин».

– Ну, всё, хватит! – я вскочил на ноги. – Голоса, Ленин, теперь уже магия вход пошла. С меня хватит!

В этот момент я заметил, что за дверью подозрительно тихо. Никто больше в дверь не барабанил, не ругался, и даже шороха не было слышно.

– Ты чего там, с кем? – послышался немного встревоженный голос отчима.

– Ни с кем, – резко бросил я. – Отвали!

– Ну, точно зимородок, совсем кукухой поехал. Навязался на мою голову, – заворчал отчим, и я услышал его шаркающие удаляющиеся шаги.

«М-да, вот он первый звоночек, теперь Гандон уверен, что я псих. Хотя, может оно и к лучшему, поостережётся в следующий раз мне ухо крутить, а то мало ли. Подкрадусь ночью и ножичком по горлу чик… – эта мысль меня так развеселила, что я громко рассмеялся».

Удаляющиеся шаги зашуршали быстрее, затем громко хлопнула кухонная дверь.

«Вот так, и пусть думает. Так ему и надо!»

«– Говорю же, повезло тебе, – вновь зашептал голос Ленина, – только ты и грамма ещё той силы не осознал, которой можешь овладеть».

– Не надо мне никакой силы, отстаньте от меня! Я хочу быть нормальным, понимаете? Нормальным, богатым, успешным, любимым, наконец, а не каким-то там психом, который в смирительной рубашке пускает слюни, живёт в придуманном мире и разговаривает с голосами в голове.

«– Вникни, – назидательно произнёс голос, – нет ни одного успешного, богатого и популярного человека, который был бы, по твоим словам, нормальным. Я сам до семнадцати лет жил как паинька, получал золотые медали, делал всё правильно, и что? Таких правильных и исполнительных много, но они никогда, слышишь, никогда не становятся лидерами!»

– Всё, не хочу ничего слушать, – отмахнулся я, – мне нужно просто поспать. Высплюсь, и всё пройдёт.

Я быстро разделся, нырнул под одеяло и закрыл глаза.

«Просто нужно поспать… – это была моя последняя мысль в тот день».

Мне снилось, будто я тону. Вода была кругом, – и сверху и снизу, и с боков, – я пытался плыть вверх, к поверхности, но чем больше старался, тем быстрее опускался всё ниже. Воздуха не хватало, хотелось сделать вдох, но мешала вода, меня охватила паника…

С этим чувством панического страха я и проснулся.

Некоторое время я лежал и с наслаждением дышал. Это было так легко, так здорово, что я больше ни о чём не думал, а наслаждался такой естественной и доступной возможностью – просто дышать!

Надышавшись и подождав, пока страх уйдёт, я поднялся с кровати. Тихонько, старясь не скрипеть половицами, подошёл к двери. Прислушался. В квартире, похоже, никого не было.

Нервно сглотнув слюну, я отодвинул засов, приоткрыл дверь и высунул голову.

Одного взгляда в коридор мне хватило, что бы понять – матери нет дома, впрочем, её почти никогда не было, но главное, Гандона тоже не было, отсутствовали его огромные чёрные туфли. На всякий случай я решил подать голос.

– Есть кто дома?

Никто не ответил. Отлично!

Совершив утренний туалет и натянув на себя свои обноски, я вдруг захотел сразу две вещи: есть и курить. Причём курить хотелось даже сильнее, чем есть. И что самое страшное, желание закурить, вдохнуть приятный кружащий голову дым, с каждой минутой усиливалось, постепенно вытесняя чувство голода.

Поэтому я первым делом пошёл на кухню. Нет, не для того, чтобы перекусить, а затем, чтобы проверить, не оставил ли Гандон пачку сигарет. Он любил дымить на кухне, отчего потолок и стены, за год его существования в нашей квартире, пожелтели и источали резкий запах никотина.

Увы, в пепельнице валялись лишь два жалких раздавленных окурка.

«Урод, – подумал я, хотя Гандон и не должен был мне ничего оставлять, но всё равно урод».

Впопыхах я задел пустые бутылки из-под водки и они с характерным звоном покатились по полу. Ругаясь и кляня Гандона, его пьянство и жадность, я быстро поставил бутылки обратно. Не хотелось бы, чтобы отчим заметил, будто я трогал его бутылки, даже пустые.

Обшарив всю остальную квартиру я не нашёл ни одной сигареты, даже «бычка» маломальски пригодного к употреблению.

Оставалось только одно, – поискать «бычки» в другом месте.

И как только я это подумал, в моей голове снова раздался голос Ленина:

«– Никогда! Никогда ещё Ленин не собирал окурков! Даже не думайте об этом!»

Это случилось так неожиданно, что я растерялся. Некоторое время я просто стоял и смотрел в стену, пытаясь собрать в голове разбегающиеся мысли.

«Неужели опять?! Значит, это всё-таки шизофрения, а ни какое не переутомление и не припадок. Вот чёрт! И опять этот Ленин. Ах, как хочется затянуться…»

«– Это подло, в конце концов! – продолжал возмущаться голос Ленина. – Подло так относиться к своему телу и времени! Просто дикость и безобразие! Подбирать окурки, которые ещё неизвестно кто курил! Да это, наконец, не безопасно».

И тут, словно в доказательство его слов, со мной случился жесточайший приступ тошноты. Я бегом кинулся к туалету и едва успел откинуть крышку унитаза, как меня вывернуло наизнанку. Хорошо, что я вечером ничего не ел, поэтому всё обошлось лишь небольшим количеством желчи и слюны, но всё равно неприятно.

Справившись с тошнотой, умывшись и немного отдышавшись, я сдался.

– Хорошо, хорошо, тогда пойду стрельну у кого-нибудь сигарету.

«– Ещё не лучше! – снова возмутился Ленин во мне. – Это чтобы я, Ленин, и побирался? Нет, ну вы поглядите на этого оболтуса. Откуда такое самоуничижение, откуда в вас неверие в собственные силы? И ладно бы вы, батенька, были сами по себе, так ведь нет, мы теперь вместе. И это надо учитывать».

– Так курить-то хочется, а денег нет, – буркнул я, окончательно растерявшись, курить действительно сильно хотелось.

«– Хм-м, – протянул голос, – а скажите-ка мне, есть ли у вас тут поблизости рынок?»

– Барахолка что ли? Есть, конечно.

«– Значит, займёмся экспроприацией, – довольным тоном сообщил Ленин».

– Э-э, может быть, вы не заметили, но я рекитёром не был и вряд ли когда-то буду. Даже не собираюсь пробовать, – я скрестил на груди руки.

«– Заметил, заметил, батенька, но этого от вас и не требуется, – сообщил голос».

– Что же тогда? – развёл я руками.

«– Ну, для начала найдите-ка пустую пачку из-под сигарет, лучше попроще».

Я пошёл на кухню и порылся в мусоре, под неодобрительные вздохи Ленина. В результате мне удалось откопать пустую пачку из-под «Астры», которую, видимо, вчера выкинул отчим.

– Ну вот, сойдёт? – спросил я.

«Если меня кто-нибудь сейчас увидит, точно психушку вызовет, – подумал я. – Мало того, что роюсь в мусорном ведре, так ещё сам у себя спрашиваю, сойдёт или нет, найденный мусор. Полный алес!»

«– Сойдёт, – одобрил голос. – Теперь давай-ка набей пачку каким-нибудь ненужным мусором, и заклей так, чтобы она была похожа на полную новенькую пачку сигарет».

– Я такое продавать никому не буду, – сразу предупредил я.

«– Ничего никому продавать не надо, – успокоил голос. – Вы, батенька, главное делайте так, как вам сам Ленин говорит, а там увидите».

– Хорошо, – пожал я плечами.

Я нашёл газету, смял её и засунул в пачку «Астры», пачка на вид стала походить на полную, но по весу оказалась слишком лёгкой. Тогда я убрал часть газеты и заменил ватой. Теперь пачка казалась действительно новой – весомой и плотной. Заклеив её канцелярским клеем, я сообщил:

– Готово!

«– Отлично, – обрадовался Ленин, – теперь нам нужно на рынок».

Натянув кеды, я вышел на улицу. Погода стояла по-летнему жаркая и сухая. Солнце пекло невыносимо, но мне это даже нравилось, я вобще жару переношу лучше, чем холод, так что, вдохнув горячего воздуха, я пошёл по мягкому раскалённому асфальту.

Трамвайная остановка находилась не так уж и далеко, но сегодня была суббота и, значит, не только я, но и весь город собирался ехать на барахолку. Это было то место, где можно купить всё что угодно, как и продать всё что угодно. Поэтому народа на остановке скопилось больше обычного, вся площадь перед остановкой была покрыта потными, изнывающими от жары, нетерпеливыми телами. Здесь стояли старушки с какими-то мешками, старички с рюкзаками, молодые девицы в тонких полупрозрачных платьицах, естественно стояли здесь и крепкие видавшие жизнь мужики, а так же желторотые, такие же, как я, подростки. И всем надо было ехать.

Обречённо вздохнув, я вошёл в толпу, слился с ней, но памятуя о том, что вчера произошло в трамвае и, опасаясь, как бы это не повторилось и не превратилось бы в настоящий скандал, я засунул обе руки глубоко в карманы. Ничего, заберусь в трамвай и без рук, зато уж точно не будет никакого скандала. Вот так-то, Ленин.

На удивление стоять пришлось совсем не долго, вероятно, я подошёл в удачный момент.

Трамвай оказался, как и положено по субботам, с двумя вагонами, чтобы мог вместить всех желающих ехать. Я держался ближе к рельсам, желая успеть заскочить одним из первых. Несмотря на два вместительных вагона, случаи, когда люди не могли втиснуться внутрь бывали частенько, особенно в выходные дни. И тем, кому не повезло, приходилось ждать следующий трамвай, иногда по часу и не было никакой гарантии, что тогда они точно влезут. Ведь за время ожидания на остановке снова собиралась толпа.

Трамвай остановился, и толпа замерла, ожидая открытия дверей, как команды к штурму.

Двери начали отползать с характерным скрежетом, толпа навалилась, и я почувствовал, что меня несёт прямо на двери. Руки у меня были спрятаны глубоко в карманах, и потому мне оставалось надеяться только на ноги, и только тут я сообразил, что если я оступлюсь, споткнусь, упаду, то эта людская масса меня просто раздавит, затопчет, разотрёт в порошок. Но было уже поздно, руки не достать, меня так плотно сжали со всех сторон, что даже дышать тяжело.

Людская масса, словно волна, хлынула на трамвай и я оказался на гребне этой волны, еле успевая перебирать ногами, я взлетел внутрь салона и тут увидел невероятное, – пустое пассажирское место. Такое бывало очень редко, во всяком случае, на моей остановке, в выходные дни практически всегда места для сидения оказывались занятыми.

Ни минуты не колеблясь, я уселся на одинарное место и тут же отвернулся к окну, чтобы не видеть тех, кто уже напирал с боку. Среди стоящих пассажиров всегда находились такие, которые считали, что ты должен им уступить, дескать, молодой и постоять можешь. И вообще, где твоё воспитание? Но моё воспитание осталось в прошлом, сейчас перестройка и всем нам пора перестраиваться, пора больше думать о себе, понять, что каждый сам за себя. И если честно, я просто опасался ехать стоя, ведь голос во мне мог выкинуть опять какую-нибудь штуку, а мне этого не хотелось.

Всё-таки сидеть для меня гораздо безопаснее, тем более что мои руки по-прежнему оставались глубоко в карманах.

Однако тут произошло нечто, чего я до сих пор не могу понять, было ли это связано с Лениным и его «человеческой магией» или же это всё-таки какая-то безумная случайность? Впрочем, бесчисленные сексуальные случайности преследовали меня с той самой проклятой пятницы, когда я впервые услышал голос Ленина.

Я сидел на одинарном пассажирском сиденье и смотрел в окно, мои руки были глубоко засунуты в карманы штанов и, казалось, ничто не может скомпрометировать меня или как-то спровоцировать.

Но внезапно я почувствовал, что об моё плечо кто-то трётся. Да, буквально трётся! То наваливается всем весом, то отстраняется почти полностью.

Скосив глаза, я заметил, что возле меня стоят две молоденькие, лет по шестнадцать, девушки и увлечённо о чём-то разговаривают. То ли они обсуждали свои покупки, то ли чужие, я как-то плохо понимал их разговор. Моё внимание поглощало другое.

Одна из девушек в тонком сером платьице, буквально тёрлась своим лоном о моё плечо. Я отчётливо чувствовал под платьем мягкость её половых губ, когда она наваливалась на меня, и краем глаза замечал отчётливый силуэт верблюжьей лапки на её платье, когда она отклонялась обратно. При этом девушка спокойно разговаривала с подругой, и я никак не мог понять, она тёрлась об меня специально или просто не замечала меня? А может быть это Ленин во мне, так действовал на неё? Незнакомка почти занималась со мной сексом, настолько тонкое на ней платье и настолько интимными казались мои ощущения.

Я мгновенно возбудился, много ли надо семнадцатилетнему парню? Но преодолевая себя и надеясь, что это всё-таки случайность, я поглядел на девушку, кстати, очень симпатичную, и даже дёрнул плечом, но она не замечала меня. Или делала вид, что не замечает.

А в моей голове Ленин уже затянул революционную бравую песню:

Вихри враждебные веют над нами,

Тёмные силы нас злобно гнетут.

В бой роковой мы вступили с врагами,

Нас ещё судьбы безвестные ждут.

Но мы подымем гордо и смело

Знамя борьбы за рабочее дело,

Знамя великой борьбы всех народов

За лучший мир, за святую свободу.

На бой кровавый,

Святой и правый

Марш, марш вперёд,

Рабочий народ…

Вместе с возбуждением и боевым ритмом песни ко мне вновь вернулось ощущение могущества. В тот момент мне уже не казалось странным поведение девушки, и я не думал, что недостоин, сидеть в переполненном трамвае. Наоборот, я верил в то, что достоин ещё большего! И откуда-то из глубины сознания ко мне пришло убеждение, что впереди меня ждут величайшие дела. Я понял, что стану великим!

Так я и ехал до самой барахолки – под слова революционной песни, обласканный молодой красавицей и с непоколебимым убеждением собственного величия.

Минут через тридцать трамвай подъехал к остановке, которая так и называлась, – «Вещевой рынок» или по народному – барахолка. Впрочем, продавались здесь не только вещи, но и животные, автомобили, а может быть и люди, у меня всегда возникало ощущение, что барахолка, – это сосредоточение всех достоинств и пороков человеческого общества. На этом необъятном, раскинувшимся прямо под открытым небом, рынке можно купить всё, найти что угодно и кого угодно, если, конечно, у тебя есть деньги. Тысячи продавцов и покупателей, среди которых наверняка множество различных мошенников, воров и просто нечистых на руку деятелей. Здесь можно разбогатеть за один день или потерять всё за минуту. Но мне, пока что, терять было нечего, кроме фальшивой сигаретной пачки, поэтому в этом отношении я был совершенно спокоен.

Девчонка, с которой мы так сблизились за эту поездку, последний раз налегла на моё плечо своим тёплым мягким лоном, затем отпрянула и исчезла где-то в толпе. Трамвай начинал пустеть, мне тоже пора было уходить, не ровён час кондуктор, получивший свободу передвижения по салону, начнёт проверять билеты, а у меня при себе ни гроша. А ещё может и контролёр зайти.

Поэтому, как только у меня появилась возможность, я тоже поднялся. По закону переполненных трамваев, тот, кто сидит на сиденье и с комфортом глядит в окно, пока остальные вынужденно давят друг друга, тот всегда выходит последним.

Уже со ступенек я увидел огромную толпу, занимавшую всё пространство до самого горизонта. Солнце нещадно палило это людское море, а оно бурлило, шумело, переливалось всеми цветами радуги и двигалось, создавая два мощных течения. Одно вглубь рынка из только что прибывших, другое, напротив, из глубины к окраине. И те люди, которые уходили с рынка, несли сумки, мешки, пакеты, активно обсуждая состоявшиеся сделки или просто радуясь удачно потраченным деньгам.

Однажды по телевизору я видел документальный фильм о Мекке. И там показывали, как гигантские толпы верующих движутся вокруг священного камня. После этого я невольно воспринимал барахолку, как своего рода «Мекку». Она и была новым местом поклонения, поклонения тех, кто ценил вещи превыше всего. Ещё недавно меня учили, что самое главное это труд, честь, совесть и всемирная победа социалистической революции, но вот эти же «учителя», вдруг, перестроились и нашли для себя иные идеалы. Теперь всё определялось вещами – одеждой, мебелью, продуктами, и верхом человеческого достижения считался автомобиль. Если у тебя был автомобиль, то ты мог рассчитывать на сытую богатую жизнь, на любовь прекрасного пола, на все прелести цивилизации. И я тоже мечтал об автомобиле, но, конечно же, я сознавал, что это лишь пустые несбыточные мечты.

Хотя, не все успели перестроиться. Подавляющее большинство людей, хоть и отправлялись на поклонение к барахольщикам, сами не готовы были встать за прилавок, и смотрели на торговцев как на диковинных инопланетян. Всё-таки, для вчера ещё советских не перестроенных людей торговля на улице, спекуляции и вообще всяческие коммерческие предприятия, казались чем-то постыдным, неприличным, богохульным, если хотите.

Но я себя мысленно относил уже к тем самым «новым русским», которые смело смотрели в будущее и ради хорошего навара не стеснялись продать или перепродать всё что угодно, жаль только что продавать мне пока было нечего.

Барахолка располагалась между двумя отдалёнными городскими районами и занимала целое заброшенное поле. Возможно, когда-то здесь выращивали пшеницу или рожь, а может быть свёклу или картофель, но теперь с наступлением перестройки на этом поле вырастал русский бизнес, пробивавшийся первыми чахлыми ростками сквозь людской стыд и воспитание.

Уже от самой остановки вдоль дороги расположились лоточники, приспособив для своих нужд, кто старую табуретку, кто раскладушку, а кто-то, просто расстелив газетку прямо на земле. И на этих самодельных прилавках лежали товары. Чаще всего тут попадались книги, часы, солдатские ремни, бритвы и прочий хлам одного взгляда, на который было достаточно, чтобы понять, что хлам этот не новый. Но чем дальше ты шёл по дороге вглубь рынка, тем лоточников становилось всё больше, а товары становились всё интереснее и разнообразнее. В самом сердце барахолки стояли настоящие торговые ряды с широкими прилавками, двускатными крышами и платными местами для торговли. Там предлагали товары самые успешные и богатые продавцы.

Не успел я сойти с трамвая, как какой-то парень лет двадцати пяти подскочил ко мне и сходу предложил:

– Жвачки не желаете? Данальд, Турбо…

Я, конечно, желал, девчонки от этих жвачек «тащатся», но в моих карманах ни копейки, а эта прелесть стоила не дёшево, на барахолке всё стоило не дёшево, и я лишь покачал головой.

«Ничего, ничего, батенька, – раздался в моей голове голос Ленина, который, наконец, перестал распевать свои песни, – слушайте меня и очень скоро денег у вас будет, что у некоторых фантиков. Вместе мы сила!»

– Угу, – промычал я, вливаясь в людское течение.

Минут через пять усиленного толкания среди спешащих на рынок людей, я увидел молодого парня, который расположился у дороги и торговал сигаретами. Перед ним стояло несколько больших раскрытых к небу картонных коробок, почти доверху наполненных сигаретными пачками. В коробках виднелись пачки «Беломора», «Примы», и «Астры».

«А вот и наш первый кулак, – весело сообщил Ленин, – пора приступать к раскулачиванию».

В этот момент я всё ещё чувствовал себя великим революционером, свободным и неуязвимым, иначе я бы вряд ли решился даже приблизиться к этому торговцу.

Легко ступая, и натянуто улыбаясь, я подошёл к парню, держа руки в карманах. Где-то глубоко, на уровне подсознания, я понимал, что хотя рядом с ним нет никакой охраны, он стоит здесь не просто так. Охрана наверняка есть и, если я попаду к ней, то меня изобьют, а может быть и что похуже. Но в данный момент я был уверен, – ко мне это не относится, со мной ничего подобного не может произойти в принципе.

Стоя перед коробками с сигаретами я сделал вид, что раздумываю – купить, не купить? А сам, тем временем, поглаживал пальцами фальшивую пачку «Астры» в правом кармане.

«Давай, давай, – поторопил меня голос, – или ты курить расхотел?»

Курить хотелось чертовски, но одно дело курить и совсем другое украсть.

«Может лучше стрельнуть? – подумал я».

«Стрельнуть?! Стрельнуть! – передразнил меня голос Ленина. – Так может, вы до конца жизни решили собирать окурки и побираться? Я думал, батенька, вы более решительный, а вы…вы…просто подлец! Так вот, знайте, побираться и собирать окурки я вам не позволю! Или вы сделаете, как я вам говорю, или бросайте эту мерзкую привычку».

– Ладно, ладно, сдаюсь, – проворчал я, парень в белой заляпанной жёлтыми пятнами футболке бросил на меня косой взгляд.

«Чёрт! – подумал я. – С этим нужно что-то делать, разговаривать сам с собой вслух не годится».

– Тебе чего? – чуть прищурившись, спросил парень.

Толпа текла мимо нас в обе стороны, толкая меня в бока, время от времени кто-то отделялся от этой живой реки, подходил к коробкам и брал оттуда пачку, а то и несколько пачек, протягивая парню деньги.

Я решил действовать.

– Почём «Астра»? – спросил я парня в белой футболке, слегка усмехаясь и стараясь произвести на него приятное впечатление.

– Тридцать копеек, – равнодушно сообщил парень.

И тут я проделал то, чему научил меня дедушка Ленин. Я взял из коробки пачку «Астры» и, продолжая улыбаться, сунул её в правый карман.

– А если даром? – спросил я.

– А если парней крикнуть? – спросил продавец в ответ.

– Да, ладно, ладно, пошутил я просто, – ответил я, доставая из кармана пачку «Астры» и кладя её на место.

– Ну-ну, – протянул парень, отвлекаясь на очередного покупателя.

Дальше стоять возле него не имело смысла, и я нырнул в людской поток, который уходил с рынка. Конечно, когда я доставал пачку из кармана, я достал не ту, которую взял, а свою, фальшивую. И теперь оставаться на рынке мне не хотелось, мало ли, вдруг это быстро вскроется, и парень поднимет шум? Нет, найти меня, конечно, в такой толпе вряд ли возможно, но всё-таки. Лучше вовремя уйти.

«Вот это дело! – весело отозвался голос в моей голове. – Это я понимаю, раскулачили спекулянта, молодец!»

– Да уж, – усмехнулся я.

И тут меня осенила догадка.

– А вы точно Ленин? – спросил я у голоса в своей голове.

«А вы, что же, молодой человек, сомневаетесь? – услышал я в ответ. – Может вам ещё и партийный билет показать?»

– Нет, я понимаю, конечно, всю сложность… – начал бормотать я. – Но всё-таки, Ленин, создание страны, революция и вдруг такие…э-э…

«Мелкие наклонности? – подсказал голос Ленина. – А вы батенька, что же думаете, что революция это сразу раз и выстрел Авроры? Думаете, сидел Владимир Ильич на печи, а потом встал и пошёл народ за собой вести и революцию делать? Нет, дорогой вы мой, революция это такая работа, которая складывается из мелочей. Вот вы сейчас раскулачили спекулянта, пусть не на много, но всё-таки положили начало своей революционной деятельности. Придёт время, целые заводы будете раскулачивать, да что заводы страны! Ведь пожар мировой революции не потух, он тлеет в глубинном народном сознании и его нужно лишь правильно раздуть».

От такого разговора я вспомнил, что чертовски хочу курить, причём с самого утра. Оглядевшись по сторонам и не заметив возле себя никаких подозрительных продавцов или «парней», я достал из кармана пачку «Астры». М-м-м запах новенькой пачки сигарет! Это что-то с чем-то! Каждый курильщик знает это счастливое чувство, – чувство предвкушения.

Быстро открыв пачку, я достал сигарету чуть помял её и закурил. Тут же по моим жилам побежало удовольствие, голова закружилась, руки и ноги сделались какими-то ватными и я остановился, чтобы насладиться моментом. Такие моменты бывают лишь тогда, когда долго не куришь, пытаясь, например, бросить эту поганую привычку или, как в моем случае, когда нет денег. А когда деньги находятся или ты, наконец, понимаешь, что раб этой привычки и никакая сила воли тебе не поможет, ты берёшь сигарету, закуриваешь и делаешь затяжку, тогда приходит это краткое волшебное чувство. Чувство полного удовлетворения!

«Какая подлая привычка, – сообщил мне голос, – вам, батенька, надо бы бросить это дымное дело».

– С чего это она вдруг подлая? – спросил я, наслаждаясь сигаретой и глядя в синее чистое небо.

Я стоял вдали от остановки и самого рынка, людей тут практически не было, и потому я мог спокойно говорить вслух, наслаждаться крадеными сигаретами и вообще чувствовать себя в безопасности.

«Ну, хотя бы с того, что курить-то вы научились, а вот зарабатывать на сигареты нет, это подло. К тому же это такая привычка, от которой потом трудно отказаться, а быть рабом чего либо, это просто безобразие! Вам в это следует вникнуть».

– Ой, да ладно меня поучать. Вы вообще лишь голос в моей голове, и ещё неизвестно чей именно голос. Так что помолчите, не портите момент.

«Ну-ну, – буркнул Ленин и замолчал».

Обратно я решил добираться пешком. Во-первых, идти обратно на остановку, где совсем рядом стоял тот самый спекулянт с сигаретами мне казалось опасным, во-вторых, переться в переполненном трамвае не хотелось, особенно потому, что погода стояла отличная, грело солнышко, пели птички, а в моём кармане лежала целенькая пачка «Астры». Нет, судьба определённо подталкивала меня к тому, чтобы я шёл пешком. И я пошёл.

Домой я добирался где-то часа два, за это время я ещё пару раз останавливался и наслаждался курением, кроме этого никаких особых происшествий не случилось и я преспокойно добрался до дома.

Голос в моей голове всё это время молчал, и я начинал надеяться, что больше его не услышу.

«Вот и хорошо, просто отлично! – подумал я. – Столько всего передумал и перепробовал, а надо было лишь попросить и на тебе, никакого голоса в голове. Это нужно отметить».

Но «отметить» было нечем, в моих карманах как всегда пусто, и потому я обречённо поднялся в квартиру.

На этот раз дома оказалась мать, и не оказалось отчима, что меня весьма обрадовало.

Мать, – невысокая полноватая женщина с постоянно чуть сгорбленной спиной, – конечно, любила меня, по-своему. Не так, как мне бы хотелось, но всё-таки любила, не то, что отчим. И когда мать оказывалась дома, а это случалось обычно лишь во второй половине дня субботы или в воскресенье, то можно было рассчитывать на что-нибудь вкусненькое. Если, конечно, на выходные не оставался отчим, тогда о вкусненьком можно было забыть.

Вот и сегодня, уже подходя к квартире, я сразу учуял запах оладушек, сдобных пышных жирных оладушек, которые мать так хорошо готовила и которые были особенно вкусными со сгущёнкой. Сглатывая слюну в предвкушении шикарного угощения, я вертелся возле кухни, пытаясь стащить из миски хотя бы один оладушек, но мать была неумолима.

– Ну-ка, кыш! Покрикивала она, пока все не испеку, даже не подходи.

Это было её железное правило, с которым приходилось мириться.

Тогда, чтобы хоть чем-то заняться я решил покурить на балконе. Я уже год, как не стеснялся курить при матери, а что такого? Я уже взрослый. Вот только отчим не позволял мне курить в доме, но сегодня его не было и это просто праздник какой-то.

Я вышел на балкон, сел на маленький детский стульчик, прикурил и затянулся. Летний ветерок чуть шевелил мои слегка рыжеватые волосы, табачный дым приносил чувство насыщения, правда уже не появлялось того первого пьянящего чувства, которое возникало после длительного воздержания от сигарет. Но всё равно чувство было приятным. Голос в моей голове больше не появлялся и я чувствовал себя счастливым человеком. А что ещё нужно? Вкусный обед, который скоро приготовится, сигареты, свобода от отчима, хорошая погода и семнадцать лет, когда перед тобой открыты все дороги. Нет, это подлинное счастье.

В этот момент на балкон этажом выше выскочила соседка. Её балкон располагался по диагонали от моего и часть пола соседского балкона заменяла железная решётка с длинными плоскими прутьями, предназначенная на случай эвакуации при пожаре. Решётка эта, кажется, должна была открываться. Поэтому иногда, наблюдая снизу, я разглядывал голые ноги соседки и даже замечал трусики, которые та носила.

Сегодня она выскочила на балкон в одном халате, буквально в одном халате! Под халатом ничего не было надето. Раскрыв рот и забыв о сигарете, я увидел её стройные молодые ноги, соседка была всего лет на пять старше меня, молочно-белые ягодицы, тёмную манящую щель между ног, тянущуюся от ягодиц к животу и даже чёрные пышные кудри лобка, которые мелькнули на секунду перед моим взором.

Соседка убежала с балкона обратно в квартиру, а у меня вдруг испортилось настроение.

Вместе с возбуждением, которое охватило меня от созерцания голой соседки, ко мне пришло осознание того, что я в свои семнадцать лет всё ещё девственник. А жизнь-то проходит! И какие дороги открыты передо мной? С чего я вообще взял, что предо мной что-то открыто? Нет, похоже, ничего хорошего меня впереди не ждёт.

Однако возбуждение нарастало, проклятая голая соседка не выходила из головы, воспоминания о её пышном кудрявом лобке и ягодицах вытесняли всё остальное. Я просто больше ни о чём не мог думать. Единственное желание – немедленно удовлетвориться, но мне было не с кем, и оставался лишь один известный мне вариант – самоудовлетворение.

В твёрдой решимости совершить это с собой как можно быстрее я покинул балкон, но мать спасла меня от этого. Как только я вышел с балкона, она позвала меня на обед, и это охладило мой пыл. Вкусный обед тоже удовольствие.

Остаток субботы и всё воскресенье я наслаждался жизнью. Отчима не было, мама занималась своими домашними делами, она вообще не любила сидеть без дела, и эти её домашние хлопоты всегда действовали на меня успокаивающе. Я дочитал, наконец-то, книгу «Граф Монтекристо». Вот ведь бывает же у людей жизнь! И мне даже удалось увидеть по телеку один интересный фильм, одним словом, выходные удались на славу. Правда моё чувство свободы и независимости слегка портило ворчание матери о том, что я не тороплюсь никуда поступать.

– Вон погляди, – ворчала мать, – Витька из второго подъезда, твой одногодок уже училище заканчивает, скоро на работу пойдёт. Родителям помощь. А ты школу закончил и что толку-то? Ох… – вздыхала мать, и от этих её вздохов я чувствовал себя неуютно.

Кстати голос Ленина молчал, а мне сделалось любопытно, чтобы сказал Ленин на все эти мамины вздохи, и на мою девственность и на голую соседку? Впрочем, к вечеру воскресенья я уже был уверен, что никакого голоса вовсе не было. Всё это мне просто привиделось или я сам это придумал и сам же поверил, такое, говорят, бывает. Взять хотя бы того же Кашпировского, которого мать слушала два раза в месяц по воскресеньям и не пропускала ни одного сеанса. Она уверяла, что ей помогает, что ей лучше, и что у неё появляются новые силы. Действительно это так или она просто выдумала? Она уверена что так. Возможно, и со мной произошло нечто подобное, размышлял я.

В воскресенье вечером, когда мать затаив дыхание, слушала слова Кашпировского, я вспомнил о человеческой магии, которую упоминал Ленин, и мне стало любопытно, а что если магия существует? Что если она действительно существует?! Ведь тогда, получается, добивается успеха тот, кто владеет этой магией? Стоп, стоп! По моему, что-то такое мне и говорил голос Ленина или я это сам придумал?

С этими мыслями я и заснул, а проснулся уже в понедельник, от непонятного шума в коридоре. Мне понадобилось всего несколько минут, чтобы понять, что это отчим вернулся из очередной командировки. Как всегда с какими-то пакетами, мешками и портфелем. Значит, сейчас напьётся, а потом начнёт меня воспитывать.

«Хоть бы его грохнул кто-нибудь, – тоскливо подумал я».

Вот ведь совсем недавно и почти рядом с нами одному мужику из соседнего дома воткнули нож в спину. Просто так, ни за что, шёл вечером по улице, сзади подбежал какой-то хулиган и хлопнул его по спине, так подумал мужик. А когда пришёл домой, то жена в обморок упала, у него из спины, оказывается, нож торчал. Или вон Димкиного отца вообще хулиганы из электрички на полном ходу выкинули, разбился насмерть. А этому Гандону ничего не делается, и ведь постоянно в командировки ездит. Нормальным людям прилетает, а вот таким уродам хоть бы хны. Нет, всё-таки, мир устроен несправедливо.

С такими мыслями я лежал в постели, а потом обнаружил, что в пачке осталась последняя сигарета.

«Ну вот, ещё и сигареты кончились, – обречённо констатировал я».

Что ни говорите, а когда отчим возвращается домой, то жизнь перестаёт радовать, уж меня-то точно.

Поэтому нужно как можно быстрее свалить из дома, но сначала повторить тот фокус с фальшивой пачкой, который я так удачно придумал.

«Это не ты придумал, а Ленин в твоей голове, – тут же мелькнула мысль, но я поставил внутренний голос на место: – Ленина у себя в голове придумал я, значит, и придумка с пачкой тоже моя».

Однако задерживаться в квартире надолго я не собирался. Отчим уже гремел посудой, видимо, скоро напьётся и будет корчить из себя отца. Смотреть на это без отвращения невозможно, да и покурить не даст, надо уходить.

Быстро собравшись и даже не позавтракав, я выскользнул из квартиры, услышав, как отчим бросил мне в спину:

– Куда собрался?

Не желая ему отвечать и вообще не желая с ним говорить, я, сделав вид, что не услышал, быстро захлопнул дверь, сбежал по лестнице и оказался на улице.

Летом утро, пожалуй, самое замечательное время дня. Изнуряющей жары ещё нет, наоборот, на улице слегка прохладно. Над головой синее с редкими белыми облаками небо, с деревьев льётся птичья трель. Одинокие старушки выходят покормить голубей и те, взметая тучи пыли, пихая, и толкая друг друга, бегают от одной кормушки к другой. Отовсюду веет покоем и умиротворением. Большинство людей ушли на работу, хулиганы, бродившие всю ночь, спят, тоже и алкоголики. На улице народу мало, а те, кто есть, не обращают на тебя никакого внимания. Красота!

Барахолка по понедельникам не работает, да и честно сказать, мне не хочется туда возвращаться. Вдруг меня там запомнили? Даже не могу представить, что за скандал случился там, когда кому-то продали мою фальшивую пачку, а ведь её наверняка кому-то продали. Бр-р я передёрнул плечами. Нет, на барахолку нельзя. К счастью сейчас наступило такое время, когда рынки возникали буквально на каждом углу и никто, даже милиция, не пытались с этим бороться или как-то контролировать этот процесс. Надо тебе торговать? Становись и торгуй, делов то. Главное найти место получше, где торговцев мало, а народу ходит много, и таких мест по городу было достаточно. Особенно популярные места торговли стихийно возникали возле остановок общественного транспорта. Вот уж где можно разгуляться спекулянтам. Все окрестные жители, так или иначе, тянулись к остановкам, а там они стояли в ожидании трамвая или автобуса, порой больше часа, так что за это время можно было им многое продать.

Раньше я об этом как-то не задумывался, но теперь, когда решил провернуть свой трюк с фальшивой пачкой во второй раз, неожиданно задумался. Определённо, искать тех, кого можно раскулачить нужно возле остановок. Туда я и отправился.

И, конечно, на ближайшей трамвайно-автобусной остановке, где располагалось управление шахтами и где исторически всегда бывало много народу, так как к местным жителям присоединялись работники шахт, сотрудники управления и бог знает кто ещё, располагались торговцы. По мне так обыкновенные спекулянты, которых ещё недавно ловили и отправляли в тюрьму, а теперь они с достоинством восседали на своих стульчиках и предлагали ходовые товары, в основном «палёную» водку и сигареты. Таких раскулачить нисколько не жалко.

Окрылённый прошлым успехом я смело направился к торговцам, которые, как водится, оказались пожилыми женщинами. Это ещё одна примета времени, множество спекулянтов на улицах и все они пожилые женщины, воспитанные, кстати, ещё при социализме, вот такой вот исторический парадокс.

Перед женщинами, как и перед парнем на барахолке, стояло несколько больших картонных коробок. Коробки располагались на низеньких табуретках с кривыми ножками. Возле коробки с «Астрой» сидела женщина за пятьдесят, её голова была обмотана цветастым платком, а под правым глазом темнел выразительный фингал.

– Почём «Астра»? – спросил я.

– Тридцать пять, – буркнула женщина, окинув меня презрительным взглядом.

– Чего так дорого? – удивился я и даже открыл рот от такой наглости спекулянтов. – Ещё вчера по тридцать была?!

– Вот вчера и покупай, – огрызнулась бабка.

Тут я схватил пачку «Астры» и засунул её себе в карман. Приём уже опробованный мною на барахолке.

– А если бесплатно? – спросил я при этом.

Бабка мгновенно вскочила со стульчика, её пальцы согнулись и стали походить на когти.

– А ну положи обратно! – закричала она.

Остальные торговки тоже повскакивали и я понял, что сейчас они поднимут такой крик, мама не горюй!

– Да ладно, ладно, я пошутил, – сказал я, доставая из кармана пачку астры и возвращая её на место.

И вот тут произошло то, чего я совсем не ожидал.

То ли моя фальшивая пачка не совсем совпадала по цвету, то ли ещё что, но бабка с фингалом вдруг что-то заподозрила.

– А чего это? – потянулась она к положенной мною пачке. – Это вроде не та.

Бабка начала её мять, потом взвесила на ладони и даже понюхала.

– Вроде, как и легче даже, – сообщила она торговкам.

Честно сказать я немного перетрусил и не знал, что делать дальше, но когда увидел, что бабка собирается распечатать фальшивую пачку, не раздумывая, бросился на утёк.

Я пересёк остановку, стараясь не сближаться с прохожими, влетел в какой-то двор, перепрыгнул через несколько низеньких газонных заборчиков, пробежал сквозь кусты сирени, пробежал ещё через один двор и, наконец, остановился.

Пытаясь отдышаться, я согнулся пополам. Пульс стучал в висках, сердце бешено колотилось, дыхание никак не восстанавливалось. Хотелось повалиться на траву и отдохнуть, но я опасался измарать одежду и без того застиранную.

Немного отдышавшись, я огляделся, кажется, за мной никто не гнался. И в этот момент в моей голове снова раздался голос Ленина:

«М-да, – задумчиво протянул голос. – На минуту вас оставить нельзя, батенька, обязательно влипните в историю. Вы очень подлый молодой человек, вы знаете?»

– Вообще-то, – прерывающимся голосом, возразил я, – в эту историю я влип из-за вас.

«Неужели? А я вам разве советовал повторять трюк с пачкой? Нет, милый мой, на месте стоять нельзя, жизнь не любит тех, кто стоит на месте. Она их гонит, как вас сейчас».

– Очень смешно, – буркнул я, наконец-то окончательно отдышавшись.

«Ну, не расстраивайтесь, у меня для вас есть новый план, – сообщил Ленин».

Впереди показалась лавочка, выкрашенная в синий небесный цвет, поравнявшись с ней, я присел, чтобы перекурить. А голос, между тем, продолжал бубнить над самым ухом, словно навязчивый приятель.

«– Поверьте, батенька, мой новый план гораздо безопаснее и выгоднее всего, что вы до этого пробовали, доверьтесь старику Ленину, который знает толк в людях».

– Хотелось бы верить, – пробормотал я и только тут, вдруг, осознал, что голос вернулся!

Я снова разговариваю сам с собой! Нет, не так. Я снова разговариваю с Лениным, который, якобы, в моей голове, и это гораздо хуже, чем разговаривать с самим собой.

Я сглотнул и провёл тыльной стороной ладони по лбу. Лоб оказался влажным.

«Может у меня лихорадка? Да, это всё объясняет! Я просто заболел, простыл или не знаю что, отсюда голоса и прочее. А может, всё-таки, пойти к врачу и обо всём рассказать? Выпишет какие-нибудь таблетки и всё пройдёт. Ага, выпишет он тебе таблетки, – мысленно возразил я сам себе, – закроет в психушку, и начнёт колоть чёрте чем. Разговаривал я как-то с одним психом, моим дальним родственником, чуть ли не троюродным дядькой, который однажды лежал в «дурке». Так тот рассказывал, что психи там мрут, как мухи. Стоит тебе только не понравиться доктору или даже санитару и пиши пропало: или загнёшься, или жизнь твоя станет адом. Кто там разбираться станет, почему псих лоб расшиб, вены вскрыл, или повесился? Он же псих! Опять же пятно на всю жизнь. Потом с такой справкой только побираться».

«– Вот видите, нам друг без друга никак нельзя, – подтвердил голос, – я мозг, а вы тело, и вместе мы сила! Я ведь не только революцию сделал, я ещё и страну удержал. Ох, скольких генеральных секретарей буквально вот по краю ходивших удержал и в люди вывел. И вас, батенька, если слушать меня будете, тоже выведу, уж поверьте».

– Поверьте, – усмехнулся я. – Как бы мне потом жалеть не пришлось, уж очень ваши методы, э-э-э…криминальные какие-то.

«– А по-другому сейчас нельзя! – оживился голос. – Вы гляньте, что вокруг творится! Вот я вам точно говорю, кто на прежние законы да на государство уповать станет, тот и проиграет, ой проиграет, батенька, всё, подчистую, потеряет».

– Ну, мне-то и терять нечего, гол как сокол и… – тут я осёкся, ибо чуть было не ляпнул, что в свои семнадцать лет всё ещё девственник.

Но голос, видимо, и эти мои мысли услышал, потому что с издёвкой заметил:

«– А девушка будет! Да вы, батенька, любую выбирайте, а хоть бы и эту стерву Светку, хотя я, честно сказать, не знаю, чем она вам так приглянулась. Обычная расчётливая су… кукла, я хотел сказать. Сейчас даже слово новое появилось, как же это… а точно! Барби! Ну, точно, Барби – кукла без мозгов, – голос в моей голове разразился сухим смехом похожим на треск короткого замыкания».

– Ну, вы это, того, не очень то! – подскочил я с лавки. – У меня любовь вообще-то.

«– Ой, да ради бога, – тут же согласился голос Ленина. – Я ведь это только к тому, что благодаря мне вы можете выбирать любую красавицу, хоть Светку, хоть Ритку, хоть Машку. А вот хотя бы даже и соседку сверху, которая кхе-кхе… без трусов любит ходить».

– Я Светку люблю! – упрямо повторил я, чувствуя, как щёки снова начинают гореть.

«– Хорошо, хорошо, как скажете батенька. Так вы готовы следовать моему плану?»

– Готов! – после секундного размышления, согласился я.

«– Вот и ладушки, тогда вперёд!»

Первым делом я вернулся домой и, распахнув шкафы, перерыл их содержимое в поисках чего-то ценного. Увы, ценного в советских домах немного, ну, если ты не работник торговли или не ответственный работник. Главная ценность любого дома – книги. Толстые тома классических изданий, которые выкупали за дорого, да и то по блату или на талоны, которые выдавали после сдачи макулатуры. Благодаря сдаче макулатуры и многолетним усилиям по поиску «блата», а так же благодаря стоянию в очередях, практически в каждой советской квартире постепенно появлялись тома мировых классиков: Достоевского, Чехова, Жуль Верна, Вальтера Скотта, Шекспира и других не мене уважаемых и известных писателей.

Моя мать в этом отношении не отставала от других, и весь книжный шкаф был заставлен красивыми томами в твёрдой обложке. Пожалуй, это была наша главная семейная ценность. Стояли тут и тома Ленина, однако сам Ленин тут же забраковал собственные сочинения, сказав, что в данную минуту, это никак не подходит, и что нужно двигаться дальше.

Руководствуясь советами голоса, я выбрал несколько книг самых именитых и известных писателей, добавил к ним пару энциклопедий, по первому тому каждой, и уложил всё это в дорожную сумку.

В этот момент ко мне закралась мысль, что Ленин, этот мегамозг революции, намеревается попросту продать всё это добро и таким образом вывести меня «в люди». Я, естественно, тут же заявил, что за эти книги мамка меня проклянёт, а отчим так и вовсе удавит, и потому ни в каком случае продавать я их не стану.

На это Ленин уверил меня, что ничего он продавать не собирается и что всё моё имущество останется в полном моём распоряжении, а план у него совершенно иной.

Следуя его чудному плану, я нашёл старые шашки, чёрные гладкие, похожие на костяные и имеющие углубление с обратной стороны. Отобрал из них десять штук, и внутри каждого углубления написал цифру, – от нуля до девяти. Затем для каждой книги я придумал индивидуальный пятизначный номер, тщательно вывел эти номера на отдельных бумажках, а каждую бумажку прикрепил к книге.

Последним штрихом стала табличка, на которой по указанию голоса Ленина, я вывел так красиво, как только смог:

«Лотерея. Цена – 1 рубль».

Теперь всё было готово для того, чтобы привести в действие новый гениальный план Ленина по моему обогащению и выходу в люди, оставалось лишь дождаться следующего дня.

Следующим днём был вторник. Мать, как всегда, когда я просыпался, а просыпался я обычно часов в 10 утра, уже была на работе, отчима, слава богу, тоже не было. Поэтому я поднялся и, чувствуя себя полноценным хозяином, – сходил в ванную и позавтракал. Но когда я собрался завалиться на диван, чтобы почитать книжку, голос Ленина напомнил о себе:

«– Нет, это просто подло! – раздался в моей голове голос, причём так неожиданно, что я даже подпрыгнул. Что ни говорите, а привыкнуть к постороннему голосу в голове очень трудно, а может быть и вовсе невозможно. – Это подло! – продолжал Ленин, он вообще часто употреблял слово «подло». – Так бездарно распоряжаться своим временем. Вы могли бы строить планы, идти к цели, вершить великие дела, а вы…вы…вы подлейший молодой человек, какого я только знаю».

– А вы вообще какой-то дурацкий голос в моей голове, – буркнул я и отложил, взятую было книжку. – Что опять не так, что я, по-вашему, должен делать? – тут я вспомнил, про вчерашние приготовления и смутился.

«Как же я мог забыть?!»

«– Вот именно! Как вы могли забыть? Я вообще не понимаю, как можно быть таким неорганизованным и вялым. Посмотрите кругом, в стране происходят великие дела, а вам бы только лежать да по девкам бегать! – упрекнул меня Ленин».

– Но, но! – я предупреждающе поднял ладонь. – Девки это святое! И вообще, я ещё не давал согласия на эти ваши планы, неизвестно как они могут обернуться для меня лично. Уж больно они рискованные.

«– Рискованные, рискованные?!! – голос в моей голове на секунду куда-то пропал. – Да вы, батенька, даже не представляете, что такое риск, вот побываете, разок, в ссылке или в камере, вот тогда и будете рассуждать о риске».

– А я не хочу, ни в камеру, ни в ссылку, мне и здесь хорошо, – ответил я и демонстративно снова взял книгу.

«– Ну-ну, – загадочно протянул голос, – тогда и про Светку забудьте, лежите себе на диване всю жизнь и сами себя любите».

– Нет, ну почему же, – я поспешно сел, отложил книгу и на всякий случай огляделся. Я всё-таки опасался даже в пустой квартире, что кто-нибудь подслушает меня и отправит в дурку. Отчим бы точно отправил. – Я же не отказываюсь, я готов!

«Ну, так чего же мы тогда сидим? Берём сумку и вперёд! – скомандовал Ленин».

Окрылённый мыслями о Светке, я быстро оделся, подхватил приготовленную с вечера сумку, (как ещё мать не хватилась этих книг?) которая, будучи набита увесистыми томами, сильно оттягивала руки, и отправился на улицу.

Сумка, действительно, весила прилично. Сначала я тащил её в левой руке, потом в правой, потом пробовал вешать на плечо, но она соскальзывала, резала плечо и больно толкала в бок. От всех этих неудобств и усилий я сильно вспотел. На моей футболке медленно расплывались мокрые вонючие пятна.

– Уф! – выдохнул я, дойдя до первой более-менее людной улицы. – Хватит! Дальше не пойду, это издевательство какое-то.

«– Вам не помешало бы заняться спортом, – сообщил голос то, что я и без него знал, но заниматься спортом, да ещё регулярно, – боже упаси!»

– Обойдусь, – проворчал я и огляделся.

Я находился на улице Орджоникидзе, не самая центральная улица, но тоже довольно многолюдная, она вполне подходила для проверки нового Ленинского плана и, к тому же, дальше тащить тяжеленную сумку у меня не было никакого желания.

Буквально в десяти шагах от того места, где я остановился, располагалась металлическая конструкция для торговли – массивный металлический стол и такая же массивная сваренная из толстого листового железа крыша, идеальное место для любого торговца, почему она пустовала я не знаю, но мне она отлично подходила.

Долго не думая, я направился прямо к этому пустующему торговому месту, вспоминая на ходу, что когда-то на этом месте, кажется, продавали овощи, а с приходом перестройки овощи куда-то исчезли.

Дотащив сумку до прилавка, я как знатный торговец принялся раскладывать книги с одной стороны стола. Их яркие обложки и броские названия сами по себе привлекали внимание, и пока я раскладывал, люди, проходящие мимо, останавливались, подходили и с любопытством следили за моими приготовлениями. В условиях тотального дефицита всего и вся, стоило только человеку выйти на улицу и выложить какой-то товар, неважно какой, как вокруг него сразу же создавалась толпа из любопытных покупателей.

Вот и вокруг моего торгового места буквально за десять минут тоже образовалась толпа.

– Что продают? – слышалось со всех сторон.

– Книги, кажется.

– Книги? Интересно, а что без талонов, просто за деньги?

– Да не ясно пока, может и с талонами.

– Молодой человек, почём книги?

Я молчал и старательно раскладывал товар, стараясь не смотреть на собиравшихся вокруг людей. Краем глаза я видел, что толпа довольно разношёрстная, к прилавку подходили и вездесущие старушки, и какие-то рабочие мужики, пара интеллигентов в очках, а ещё какие-то женщины разного возраста. Женщин собиралось больше всего.

– А Бурда Моден будет? – спросила какая-то женщина с ярко-накрашенными губами.

– Да не, тут другое, – ответила вместо меня какая-то бабулька.

– Жаль, – вздохнула женщина, но уходить не спешила.

Толпа росла на глазах и мне, честно сказать, становилось страшновато. А что если вся эта толпа вдруг рассердится, бросится и отведёт меня в милицию, как спекулянта и мошенника?

Нет, отвечал я сам себе, спекулянтов теперь отменили, а мошенники… в чём моё мошенничество?

«– Вот именно, – поддержал меня голос Ленина, – у нас всё честно и справедливо, как и вся мировая революция. Не нужно бояться, а нужно делать».

Тем временем я начал прикреплять к книгам приготовленные пятизначные номера.

– Ого, вот это ценники, – послышался мужской голос почти над самым моим ухом, – да за такую цену можно квартиру купить.

– Да не, это инвентарные номера, – сообщил кто-то.

– Да, какие номера, вы что? Номера талонов это, я ж говорила, что по талонам, – сообщила старушка.

А я, распределив номера по книжкам, с замиранием сердца, достал чёрные как смоль шашки с цифрами внутри, положил их сбоку от книг, а затем извлёк последний штрих – табличку с надписью: «Лотерея. Цена – 1 рубль».

– А-а, так это лотерея, – разочарованно протянул какой-то мужчина.

– Ну почему же, очень интересно, – оживилась какая-то дама в выцветшем ситцевом платье.

– Сынок, а как книжку то получить? – спросила старушка с сеткой в руках. Внутри сетки одиноко лежала пустая бутылка из-под молока.

– Товарищи, товарищи! Внимание! – я начал говорить и даже не узнал собственный голос, он мне показался громким решительным, и таким важным, будто я сто лет говорю с трибуны.

«– Давай, давай, сказани им, – подбадривал меня голос в голове».

Слово «товарищи» вырвалось как-то само собой, потому что, несмотря на перестройку, большинство людей предпочитало называть друг друга товарищами, а гражданами или, тем более, господами, ни у кого язык не поворачивался называть. Всё-таки мы все товарищи, все примерно одинакового воспитания. Поэтому я вновь повторил это понятное и сближающее слово – товарищи.

– Товарищи, тихо! Сейчас я вам всё объясню. Перед вами десять фишек, на каждой, из которых есть цифра, сейчас я переверну их и перемешаю, а вам достаточно выбрать пять фишек так, чтобы полученный номер совпал с номером на одном из призов и приз ваш. Стоимость попытки всего один рубль, а призы, как видите, весьма ценные, – я указал ладонью на выложенные книги.

– Да ну, – протянул мужчина и пошёл куда-то по своим делам.

Следом за ним отошли ещё несколько человек, но какая-то молодая девушка, улыбнувшись, начала рыться в сумочке.

– Давайте, я попробую, – она протянула мне мятый рубль.

– Выбирайте.

Девушка старательно выбрала пять фишек и начал их переворачивать. Уже на середине стало понятно, что она проиграла.

– Ничего, – вздохнула она и ушла.

– А ну, дайте мне, я счастливая, – старушка с авоськой протянула рубль.

Она старательно вытягивала по одной фишке, сразу же переворачивала и составляла в номер, но, как и девушка, тоже проиграла.

Я вобще не верил, что можно вот так запросто вытянуть номер какой-то книжки. Впрочем, на то и был расчёт Ленина. С одной стороны казалось, что всё просто, но если задуматься и представить, сколько вариантов можно вытянуть, то шансы выиграть какую-то книжку просто мизерные.

– Ах, ты! – воскликнула старушка, вытянув последнюю фишку и убедившись, что проиграла.

Толпа начала рассеиваться, больше желающих сыграть не оказалось.

Однако вслед за первой толпой появилась вторая, а затем третья, люди периодически подходили к моему прилавку, интересовались, собирались небольшими группками и кто-то обязательно желал сыграть. Мой карман начинал оттопыриваться от денег.

«– Вот видите, батенька, – радовался в моей голове голос Ленина, – как всё просто! А я вам говорил. Слушайтесь дедушку Ленина и всё у вас будет».

После этих слов мои руки вдруг сами собой приподнялись, и одна ладонь потёрлась о другую. Этот жест испугал меня. Я вспомнил, что этот голос в моей голове может действовать вопреки моей собственной воле. А если он захочет сделать что-то такое, чего никак нельзя? Ему-то что, он всего лишь голос. Возьмёт и убьёт кого-то, а мне отвечать.

«– Ошибаетесь, молодой человек, я не просто голос, а дух и у меня, между прочим, желаний не меньше вашего. Но вы не отвлекайтесь, нам нужно ковать железо пока оно горячо».

В этот момент к моему прилавку подошла молодая женщина с девочкой лет пяти.

– Хотите сыграть? – спросил я, указывая на книги.

Женщина пожала плечами, затем порылась в сумочке и достала кошелёк. Из кошелька на свет появился мятый рубль, который женщина протянула девочке.

– Даша на, попробуй, у тебя рука счастливая.

Девочка взяла рубль и отдала мне.

– Выбирайте, – предложил я, тщательно перемешав фишки.

И тут случилось то, чего я ну никак не ожидал.

Девочка вытащила первую цифру «1» я мысленно уже приготовился сочувствовать, так как ни одного выигрышного номера на один не было, однако девочка продолжала доставать цифры – 5, 3, 7, 5.

И тут до меня дошло. Девочка вытащила номер точно на оборот. Книга Чарльза Диккенса «Оливер Твист» имела лотерейный номер – «57351», а девочка вытащила «15375».

– Умница, – радостно похвалила женщина дочку, – я же говорила, что ты счастливая.

– Подождите, – я почувствовал себя неловко, – вы вытянули номер «15375», а выигрышный номер «57351», так что…

Женщина поглядела на меня так, как глядят на прожжённого мошенника.

– Мы вытянули нужный номер, значит, выиграли, – сказала она, при этом улыбка сползла с её лица, а губы сжались в тонкую линию.

– Но это не тот номер! Вы же не читаете номера в лотерее задом наперёд?! Номер «15375» и номер «57351» это же не одно и тоже!! – я был искренне возмущён её непониманием.

Но она, похоже, тоже была возмущена тем, что я не желал отдавать выигрыш.

– Всё ясно, – пробормотала она и огляделась, по её взгляду я понял, что она ищет рядом какую-то мою силовую поддержку, как у напёрсточников. – Очередное мошенничество.

– Да какое мошенничество?! – во мне клокотали самые противоположные чувства.

С одной стороны меня возмущала такая её глупость, с другой я испытывал неловкость перед ней и её дочкой, ведь эта женщина действительно считала меня обманщиком. А ещё, где-то внутри меня рождался страх, вдруг сейчас набежит толпа, которая не будет разбираться, просто обвинит меня в мошенничестве и тогда… тогда может случиться всё, что угодно.

– Отдайте мои деньги, – потребовала женщина.

И я, совершенно убеждённый в своей правоте, не стал с ней спорить, а покорно протянул рубль. Женщина спрятала его в кошелёк, одарив меня презрительным взглядом, и пошла дальше. А у меня больше не было никакого желания продолжать лотерею. И я принялся поспешно собирать книги, пока ещё что-нибудь не произошло.

«– Ну, подумаешь, с кем не бывает? – вопрошал голос в моей голове. – Дураков везде полно, так что же теперь? Такая прекрасная идея, мы ещё можем много с неё заработать».

– Нет, хватит с меня, – я поспешно запихивал книги в сумку. – Это мне ещё повезло, что она не скандальная, а если бы шум подняла?

«– Ой, подумаешь, ну отдал бы одну книгу, в крайнем случае, это не страшно, – успокаивал меня Ленин».

– Не страшно?! Не страшно?!! – я остановился и уставился куда-то в пространство перед собой. – Это тебе не страшно, ты же голос, ни тела, ни имущества, ни чего. А случись что, я буду за всё отвечать. Я, а не ты!

«– Ну, хорошо, хорошо, – примирительно произнёс голос. – Если тебе не нравится лотерея, ладно, забудем о ней, придумаем, что-нибудь другое… без всякого риска».

– Прям без всякого? – насторожился я.

«– Абсолютно. Вы батенька лучше посчитайте, сколько денег заработали, – посоветовал Ленин».

И действительно я даже не знал, сколько денег лежало в моём кармане, он просто топорщился от скомканных бумажек, а сколько их там, десять или тысяча, я понятия не имел. Впрочем, тысяча вряд ли, а вот десять или даже двадцать вполне могло быть.

Но стоять за прилавком и считать деньги я не собирался, поэтому, взвалив сумку на плечо, я поспешил к дому. И только уйдя с улицы Орджоникидзе, где-то на полпути к дому я позволил себе присесть на лавочку возле какого-то подъезда, чтобы пересчитать деньги.

Первым делом я выгреб все мятые бумажки, в основном рублёвые, во время процесса я совал их, не разбирая, и теперь, достав мятую денежную горсть, каждую бумажку аккуратно разглаживал, складывая в ровную стопку. Бумажек оказалось довольно много, гораздо больше, чем мне казалось. Среди них затесались и несколько крупных – две пятирублёвые и одна трёхрублёвка.

Всего, как оказалось, за один день я насшибал в лотерею аж восемьдесят семь рублей, месячная зарплата моей матери на одной работе. Неплохой результат, но повторять его я больше не собирался, пусть этот Ленин что угодно говорит, но стоять на улице с лотерей я больше не буду. Дудки.

Ну, а если он придумает, что-то другое, то можно попробовать, кажется, Ленин голова, уж в чём-чём, а в деньгах он понимает. Эх, жизнь-то налаживается! И даже если этот голос результат моего больного воображения он довольно неплох и, возможно, сможет действительно вывести меня в люди.

Я поглядел вверх на синее совершенно безоблачное небо.

– Хорошо!.. – прошептал я одними губами.

Но недолго я радовался жизни.

Вступив в родной двор, я увидел знакомую троицу – Пузыря, Дрища и Вертлявого – местных гопников и отморозков, которые всё детство отравляли мне жизнь.

«Только их не хватало! – мысленно воскликнул я, хорошее настроение разом улетучилось».

Это хулиганьё мигом вывернет все карманы и, конечно, обчистит по полной. Правда, можно сказать, что деньги не мои, что мне их дала мама для дела, но вряд ли их это остановит, да и книгам достанется.

«Что же делать? Бежать? С тяжеленной сумкой? Сразу догонят. Бросить сумку и бежать налегке? За эти книги меня точно убьют. Что же делать??»

– Опа! Какие люди, – осклабился Пузырь, и вытер о футболку кроткие толстые пальцы похожие на сардельки. Его руки почему-то всегда были запачканы жиром, может быть от того, что он постоянно что-то жевал.

– А чё в сумке? – бесцеремонно спросил Дрищ, высокий худой парень без переднего зуба.

– Ничего, – тихо ответил я.

– Ни чё себе, пацы, да он ещё и грубит, – послышался писклявый голосок Вертлявого, мелкого противного парня моего возраста, который был у Пузыря на подхвате.

– Отстаньте, мне некогда, – буркнул я и, обливаясь потом под тяжестью сумки, быстрее пошёл к дому.

– Не так быстро, – огромный живот Пузыря загородил дорогу и мне пришлось взглянуть снизу вверх в поросячьи глазки толстяка. – А кто платить будет?

– За что платить? – спросил я, вынужденно опуская сумку на асфальт, и понимая, что теперь меня самого раскулачат, а Ленин в моей голове молчал.

– Ну, ни чё себе, басота! Ходит по нашему двору, сумки таскает, а нам не платит, – Пузырь упёр руки в бока и от этого показался в два раза больше.

– Ещё и грубит, – добавил Вертлявый, преданно поглядывая на Пузыря.

– Да в дыню ему, – Дрищ стукнул кулаком в ладонь, послышался характерный звук шлепка.

Ситуация становилась всё хуже и я понимал, что теперь просто так мне от них не отделаться. Я отступил назад, оценивая, – бросить сумку и бежать или терпеть побои и грабёж, а потом подсчитывать убытки?

– Погоди, Дрю, – Пузырь называл Дрища Дрю, уж не знаю почему. – Это просто недоразумение, он просто забыл, а теперь вспомнил. Ведь вспомнил? – Пузырь сверлил меня своими поросячьими глазками.

И под этим его взглядом я, как-то помимо собственной воли, вдруг кивнул.

– Ну вот, – усмехнулся Пузырь, – всё и выяснилось.

Я находился в каком-то пограничном состоянии: в голове шумело, мысли путались, а ноги ослабели. Бежать уже не получится.

– Ну, что стоишь? – долетел до меня далёкий голос Пузыря. – Карманы выворачивай и сумку открывай. – Да не ссы, – Пузырь обвёл взглядом товарищей, – мы всё не возьмём, только своё. Гопники прыснули со смеху.

Я почувствовал, как моя правая рука, словно чужая, медленно полезла в карман, там за что-то зацепилась, и я никак не мог вывернуть карман наружу. При этом я наблюдал, как Вертлявый присел над моей сумкой и начал расстёгивать замок.

И вдруг пришло спасение оттуда, откуда я никак не ожидал.

– Вот ты где! – услышал я голос отчима, одновременно ощущая, как страх отступает. – Это ты удачно! Пошли, у меня для тебя кое-что есть. Друзья твои?

Пузырь с подельниками тут же вытянулись в струну, усмешки стёрлись с их губ и лица приобрели каменные выражения. Мне пришла в голову мысль, что вот эти, якобы, крутые и бесстрашные «пацаны» на самом деле ещё большие трусы, чем я. Потому что я хотя бы пытаюсь противостоять им, более сильным, тем более что я один, а их много. А они при одном только виде более сильного противника, в данном случае моего отчима, у которого рука действительно весьма тяжёлая, даже не пытаются сопротивляться, сразу отступают и бегут. Так почему же я считаюсь слабаком и трусом, а они реальными пацанами? Что-то тут не так.

– Ну, давай, давай! Пошли, чё покажу, – подмигнул отчим.

Боже ещё никогда я не был так рад этому Гандону.

– Это твоя? Что в ней? – отчим кивком головы указал на полурасстёгнутую сумку, стоявшую на асфальте.

– Книги, – пробормотал я, всё ещё не веря, что так легко отделался от местных гопников.

– Ну, давай, давай, – я почувствовал на своей спине огромную горячую ладонь отчима.

По моему телу пробежала неприятная дрожь, как если бы я коснулся таракана, впрочем, эту мысль я тут же прогнал. Видеть, как Пузырь трусит, дорогого стоит. И довольный я потащил сумку домой, а в моём кармане, это я только сейчас сообразил, по-прежнему лежало восемьдесят семь рублей. Это ж сколько всего можно купить! Нет, определённо, жизнь хороша!

Мы поднялись в квартиру, и я, наконец-то, опустил сумку на пол, у меня болели руки, и ныла спина от её тяжести, а футболка была мокрая от пота.

– Раздевайся, – сказал отчим, пройдя на кухню и кладя свой любимый коричневый портфель на кухонный стол.

– Что? – не понял я.

– Раздевайся, раздевайся, – отчим копался в бездонном портфеле, и произнёс это, не глядя на меня. Затем он перестал рыться в портфеле и всё-таки поглядел на меня. – Футболку снимай, у меня вот что есть, – он достал из портфеля белоснежную рубаху.

На вид это была обычная белая рубаха с длинными рукавами, но отчим смотрел на неё так, будто это было нечто особенное, будто он машину купил.

Я пожал плечами и одним движением снял футболку через голову.

– Примерь, – отчим протянул мне рубаху.

Я послушно надел рубаху, она оказалась по размеру, впрочем, благодаря своей субтильности мне почти все вещи были по размеру, а если какие-то и были чуть великоваты, то этого просто было не заметно.

– Замечательно! Просто замечательно!! – отчим смотрел на меня со странно блестящими глазами.

В его глазах читался отталкивающий масленый блеск, а губы слегка причмокивали, будто он пробовал какое-то экзотическое блюдо.

– Отлично! Просто отлично! – повторял отчим, затем соскочил со своего места и принялся гладить на мне рубаху, стараясь разгладить каждую складку. – М-м-м замечательно! М-м-м прелестно! – словно заклинание повторял Гандон.

От этих его прикосновений и масленого взгляда меня стошнило и я, отступая от него, решил разом покончить с этой экзекуцией.

«Уж лучше бы меня хулиганы побили, – мелькнула у меня запоздалая мысль».

– Мне всё равно её не с чем носить, не с этим же, – и я показал штанину своих спортивных брюк.

– А-а! – радостно взвыл отчим и бросился опять к своему портфелю. – Ошибаешься, ошибаешься, – повторял он, копаясь во внутренностях, казалось, бездонного портфеля.

На секунду я заметил, как из недр портфеля вынырнул кончик палки и моток бельевой верёвки, но они сразу же снова исчезли, а в руках отчима появились – джинсы!

– Не может быть, – пробормотал я. – Настоящие?!

– Обижаешь, – лицо отчима сияло, – фирма!

Я взял в руки свои первые джинсы и тут же почувствовал, какие они плотные, надёжные, крепкие. Да, это действительно фирма! И, словно в подтверждение моих слов, на заднем кармане брюк я увидел аккуратно нашитую лайбу с английскими буквами. В школе я изучал французский, поэтому не мог правильно прочитать название фирмы, но само существование такой лайбы делало эти штаны ещё привлекательнее.

Я тут же забыл и про масленый взгляд отчима и про хулиганов и даже про свои восемьдесят семь рублей. Я держал в руках джинсы! Настоящие джинсы!!

«Так вот для чего нужны отцы или на крайний случай отчимы!! – крутилась в моей голове радостная мысль».

– Ну, чего ждёшь? Одевай, нужно померить, – отчим выглядел довольным.

Дважды повторять не требовалось, я стянул с себя заношенные спортивные брюки и в один миг натянул фирменные джинсы, которые, слава богу, оказались в самый раз. Затем я аккуратно заправил рубаху в штаны и почувствовал себя таким модным, таким красивым и не отразимым, что был просто уверен, – увидь меня сейчас Светка, она тут же отдалась бы без слов.

– Ну, как, доволен? – отчим рассматривал меня с блеском в глазах.

– Ещё бы! – выдохнул я, буквально захлёбываясь от восторга.

«Что-то мне это всё не нравится, – раздался в моей голове неожиданно голос Ленина, – будьте осторожны батенька. Что-то здесь не так».

– Да отстань ты, – еле слышно буркнул я и тут же поглядел на отчима, не услышал ли?

Отчим не слышал. Ему, похоже, вообще было не до моих слов, его руки подрагивали, стеклянный взгляд смотрел куда-то сквозь меня, а губы слегка шевелились, словно он что-то бормотал, что именно я не мог разобрать. Внезапно он принялся хаотично двигаться. Он, то садился на табуретку, то вскакивал с неё, будто собираясь куда-то бежать, то вновь опускался и замирал с дрожащими руками и стеклянным взглядом. От этого зрелища мне сделалось жутко. Словно меня заперли в одной комнате с буйным сумасшедшим, от которого можно ожидать чего угодно. Даже джинсы уже не так радовали меня. И я не знаю, что это было у Гандона, припадок или ещё что, но неизвестно чем бы это всё закончилось, если бы не послышался шелест замка.

Входная дверь заскрипела, и я услышал знакомое пыхтение матери. Ко мне вернулось душевное спокойствие, а отчим, кажется, тоже возвращался в свое обычное гандонное состояние.

– О, все дома! – обрадовалась мать и тут же принялась нахваливать мой прикид. – Какой ты у меня красивый мальчик, – сообщила она после тщательного рассмотрения со всех сторон.

– Да ладно ма, – я почувствовал, что мои щёки начинают гореть.

Краем глаза я покосился на отчима, кажется, тот окончательно взял себя в руки, во всяком случае, его взгляд больше не был стеклянным и руки не тряслись. Гандон даже улыбался, но улыбка его показалась мне не нестоящей, вымученной.

Собрав с пола старые шмотки, я ушёл к себе в комнату, где стянул джинсы и рубаху, бережно повесив это сокровище в шкаф. При этом меня не покидало желание, чтобы поскорее наступило завтра, когда я смогу выйти такой нарядный на улицу и все увидят меня с лучшей стороны.

Остаток дня прошёл без происшествий.

Следующим утром я поднялся рано, аж в восемь часов утра! Матери уже не было дома, а отчим ещё храпел на всю квартиру. Осторожно, чтобы не разбудить Гандона, я умылся, позавтракал и, натянув новые шмотки, отправился гулять. Естественно не забыв засунуть в карман джинсов всё своё богатство – восемьдесят семь рублей.

Ещё недавно, до начала всей этой перестроечной суеты в прогулках было мало интереса, особенно с утра. Несколько магазинов в строго определённых местах и с заранее известным набором товаров, прибранный, но пустой городской парк, в котором из аттракционов были лишь качели, да карусель – раскрути себя сам. Всё это не добавляло интереса к прогулкам, к тому же повсюду ходили люди, бдительные люди, которые постоянно следили за тобой. Помню, как однажды днём, ещё в начальных классах, ко мне подошёл милиционер и спросил, почему я не в школе, в это время все дети должны быть в школе, пояснил он. И мне пришлось оправдываться, доказывая, что меня отпустили с урока. Теперь люди перестали быть бдительными, никто больше не следит за тобой, милиционеры не подходят к тебе, если ты не пьяный, и можно делать что хочешь, идти, куда хочешь, – свобода! Впрочем, возможно это просто результат приближения моего совершеннолетия и так совпало, что началась перестройка. Но, так или иначе, гулять стало интереснее.

С приходом перестройки мало того, что люди стали свободнее, они ещё стали предприимчивее, и теперь, идя по улице, никогда не знаешь, где появится новый магазин и какой аттракцион может открыться в парке. Эта неизвестность пьянит и манит, особенно, когда в твоём кармане лежат деньги. Честно заработанные, а не украденные у отчима и не найденные случайно. Твои деньги!

А если учесть что на мне были фирменные джинсы и белая рубаха, то можно представить, что я чувствовал себя женихом на выданье. Каждую секунду мне казалось, что все смотрят на меня, восхищаются мною, завидуют моей красоте, моей молодости и моему будущему.

Голос Ленина молчал и я вдруг подумал: «А что делают эти голоса по ночам и по утрам, когда молчат, спят ли они или просто исчезают?»

Впрочем, долго над этим мне задумываться было некогда, я как раз вышел на центральную улицу, где кипела вся городская жизнь, где находилось больше всего магазинов и если появлялось что-то новое, то обязательно здесь.

Именно тут, на центральной улице города, зайдя в первый же магазин со стандартным названием «Продукты», я увидел невероятное! Посреди грязной, наверное, год не мытой витрины, стояла бутылка пива с жёлтой солнечной этикеткой. Под бутылкой висел ценник, где крупными, но немного кривыми буквами сообщалось:

«Пиво «Жигулёвское» о,5 л. Цена – 35 коп».

Я остановился как вкопанный, просто отказываясь верить, что пиво, да ещё и бутылочное может вот так, свободно, продаваться без всякой суеты, толпы и давки. Никогда я ещё не видел, чтобы такой ходовой товар и просто стоял на полке никем не востребованный.

В магазине было довольно сумрачно и я подумал, что меня подводят глаза. Поэтому подошёл ближе к витрине, и даже ущипнул себя, чтобы убедиться, что всё это мне не кажется, и что пиво, бутылочное, действительно стоит в свободной продаже.

– Чего тебе? – спросила меня полная женщина в белом халате с расстегнутым верхом, из-под которого пытались выбраться огромные белые груди.

– Мне? – переспросил я и только тут понял, что в магазине кроме меня никого нет и, следовательно, всё внимание продавца сосредоточилось на мне.

– Ну, не мне же, – фыркнула толстушка, почему-то большинство продавцов всегда полные и наглые женщины.

– П-пиво, – запинаясь произнёс я.

– Сколько? – равнодушно спросила продавец, упирая свои пухлые руки в необъятные бока.

И тут в моей голове вновь заговорил Ленин.

«– Берите ящик! У меня замечательная идея, просто замечательная!»

Я секунду колебался, но решив, что ящик так ящик, кивнул головой.

– Ящик, – сказал я и весь внутренне напрягся, ожидая, что продавец скажет: не больше одной в руки, столько нельзя или ещё что-нибудь в таком духе.

Но толстушка, смахнув капли пота со лба, нагнулась, легко подхватила ящик с двадцатью бутылками свежего жигулёвского и ухнула его на прилавок. Затем она начала щёлкать счётами и крутить ручку кассы.

– Семь рублей, – сообщила продавец.

Я полез в карман и трясущимися руками отсчитал семь бумажек, которые и протянул толстушке. Звякнула касса и на прилавок рядом с ящиком пива лёг маленький, исписанный синими цифрами, словно иероглифами, чек.

Спрятав чек в карман, я подхватил ящик пива и вышел из магазина. Ящик весил довольно много и сильно оттягивал руки, а я стоял у входа в магазин и размышлял, куда бы мне с ним податься, но тут голос Ленина продолжил руководить.

«– Вставай здесь же, у входа в магазин, и заряди цену».

– Зарядить цену? – машинально переспросил я.

«– Ну да! Давай, давай, не загораживай вход, становись рядом».

Ещё не совсем понимая, что делаю, я отошёл на несколько шагов в сторону и поставил ящик с пивом на асфальт. И не успел я разогнуться, как ко мне подошёл какой-то мужик.

– Почём пиво? – деловито спросил мужик.

– Рубль, – сообщил я, холодея от собственной наглости.

– Ого! – крякнул мужик, однако вытащил кошелёк и протянул мне два рубля.

Я принял бумажки, сунул их в карман и подал мужику две бутылки пива. Не успел отойти этот, как подошёл ещё один и, затем, ещё двое.

Не прошло и полчаса, как я распродал весь ящик. Мои карманы топорщились от денег, а я всё не мог поверить, что вот так, запросто, можно заработать на пустом месте. Эти мужики даже не удосужились зайти в магазин и проверить, нет ли там пива, впрочем, они, наверное, как и я, просто не верили, что в магазине может продаваться пиво без ажиотажа и шумной толпы.

Раньше то, что я сейчас делал, называлось спекуляция и за э то серьёзно наказывали, а теперь, теперь я даже не знаю как это называется, но мне понравилось. И я снова зашёл в магазин, чтобы купить ещё пару ящиков.

К вечеру я наторговал столько, что деньги буквально не влезали в карманы джинсов, поэтому часть бумажек я просто пихнул за пазуху и осторожно пробрался к дому. Не хотелось бы со всеми этими деньгами и двумя бутылками свежего «Жигулёвского» вновь столкнуться с Пузырём и его компанией, ой как не хотелось бы.

Голос Ленина в моей голове торжественно уверял, что заработок на пиве исключительно его заслуга, я же критически смотрел на это. Во-первых, в магазин зашёл я сам, без подсказки, про пиво понял тоже сам, так что заслуга Ленина здесь сомнительна. Ну, да ладно, пусть порадуется старичок, всё-таки он, похоже, приносит мне удачу.

На следующий день я решил всё повторить, денег никогда не бывает достаточно и чем их больше, тем больше хочется. Однако, к моему сожалению, пиво в том магазине закончилось, но я решил не опускать руки. Подгоняемый голосом Ленина, я обошёл все окрестные магазины и нашел-таки тот, в котором продавалось бутылочное пиво. Правда находился этот магазин далеко от центральной улицы, и мне пришлось таскать ящики так, что руки, казалось, вытянулись до самой земли, но результат радовал – полные карманы денег к вечеру.

Несколько дней я занимался подобной торговлей, пока не случилась неприятность, о которой я даже подумать не мог.

Первое время я опасался, что ко мне могут подойти милиционеры, и потребовать… ну, не знаю, что-нибудь потребовать, документы, накладные или ещё что. Однако когда несколько раз ко мне подошли милиционеры и, как все, купили по бутылке пива, я расслабился, значит, моя торговля вполне легальна. Правда были и осечки, однажды мимо меня шли какие-то два мордоворота и, ни слова не говоря, взяли у меня по бутылке пива, не заплатив. А я лишь растеряно посмотрел в их широкие спины и ничего не смог сделать. В другой раз, какой-то парень с бегающими глазками долго уламывал меня обменять мой ящик пива на его дорогой коньяк. Я ни в какую не соглашался, но парень почти два часа увивался возле меня, канючил, ныл, упрашивал и, в конце концов, я уступил, – обменял десять бутылок пива на бутылку пятизвёздочного коньяка. Парень тут же исчез, а я, усомнившись в его продукте, решил открыть бутылку и был поражён, вместо коньяка в бутылке оказался обыкновенный чай. Но это единичные случаи, в большинстве же своём люди охотно платили втридорога за моё спекулятивное пиво.

Поэтому, когда я понял, что милиции можно не опасаться, я принялся строить планы на будущее. Мечтая о том, как развернусь на полную, открою магазин и вообще, Светка ещё будет локти кусать, что ушла тогда из ресторана и залепила мне пощёчину. Все они будут локти кусать, а Пузырь так тот вообще, будет мне двери в машину открывать.

Как раз в разгар этих приятных мечтаний ко мне подошли трое крепких парней с бегающими глазами и здоровыми как кувалды кулаками.

– Здорово, – произнёс один из парней самый широкоплечий и коренастый, сквозь его короткую стрижку просвечивал коричневый череп.

– Здравствуйте! – весело ответил я. – Пиво по рублю.

– Торгуешь, значит, – ехидно спросил второй, чуть повыше, но уже в плечах, чем первый и с фингалом под глазом.

– Д-да, – пролепетал я, чувствуя, что происходит что-то не ладное и что эти трое вовсе не покупатели.

– А кому платишь? – спросил коренастый.

– В смысле? – не понял я, хотя начинал уже догадываться.

– Это наша земля, ты чё барыга! – вскинулся на меня парень с фингалом.

Я невольно отступил назад и почувствовал, как моя спина упирается в ледяную стену здания.

– Погоди, погоди Филя, – раскрытой ладонью остановил подельника коренастый, – клиент просто не догоняет.

– Так может его догнать? – вступил в разговор третий со злым жёстким взглядом и с наколотым на пальце синим перстнем.

У меня по всему телу пробежала дрожь, руки заледенели, сердце застучало в висках, а ноги превратились в вату.

– Ну, это мы всегда успеем, – усмехнулся коренастый. – Ты вот что, – обратился он ко мне, – будешь платить нам, это наша улица, – десять в день и торгуй себе спокойно. Хотя нет, – коренастый смерил меня взглядом, – с тебя пятьдесят в день.

Бандит покровительственно похлопал меня по плечу.

– Пятьдесят рублей?! – пробормотал я, мысленно подсчитывая, что это, возможно, весь мой доход, а может, ещё и должен буду.

– Не, а ты чё думал?! – опять вспылил Филя. – Барыжить будешь, а мы типа утрёмся?

– Да в репу ему, – сплюнул парень с наколкой.

Во мне всё заледенело, мне уже не нужны были ни деньги, ни пиво, хотелось только одного, – поскорее убраться отсюда, от этих страшных парней, с этой людной улицы. Прохожие спокойно шли мимо, и никто не обращал на нас внимания, а троица плотно окружила меня. Парень с наколкой на пальце уже достал одну из бутылок, с глухим хлопком сорвал крышку и отхлебнул.

– Ну, давай, давай, – поторопил меня коренастый он, видимо, был у них за главного, – выворачивай карманы, что там наторговал? Ты у же неделю здесь торгуешь, значит, должен нам… – коренастый задумался.

– Триста пятьдесят, – подсказал Филя.

– Точно, – кивнул коренастый, – гони триста пятьдесят рублей и торгуй дальше.

В горле пересохло.

– У-у м-меня столько нет, – простонал я.

– Сейчас поглядим, – деловито сообщил коренастый, – выворачивай карманы. – Сегодня отдашь, сколько есть, остальное завтра.

– А если не отдашь, – опять влез Филя, – мы тебя на счётчик поставим.

– Тихо, тихо, – остановил подельника коренастый, – не гони, может ещё наскребёт.

И тут в моей голове вновь заговорил голос Ленина.

«– Не советую, – произнёс Ленин, – не советую платить этим бандитам. Просто дикое безобразие, это подло, в конце концов. И где гарантия, что завтра они не попросят больше?»

Я сглотнул, но не осмелился ничего произнести в присутствии рэкетиров.

«Что же делать? Что же делать? – крутилась в голове заезженная мысль».

«– Главный у них коренастый, – сообщил мне Ленин то, что я и без него понял. – Поэтому сейчас вы его должны убедить, что вы ему не по зубам. Определите, когда он делает выдох и говорите только на выдохе…»

Ленин ещё что-то говорил, но я не мог сосредоточиться на его словах и уж тем более не мог не то, что определить как коренастый дышит, а даже посмотреть в его сторону. Я сосредоточено уставился в землю и сопел.

«– … надо было вам тогда, батенька, в борьбу ходить или в самбо, – донёсся до меня раздражённый голос Ленина, – и вообще спортом заниматься».

«Я вообще-то занимался, – мысленно возразил я, – целый год ходил в лёгкую атлетику».

«Ну, тогда у вас один вариант, – бежать. И бежать так, чтобы не догнали, потому что если догонят, у-у-у…»

– Чё застыл, – коренастый пихнул меня кулаком в грудь, – или помочь?

– Не надо, я сам, – я сделал вид, что выворачиваю карманы, а сам повернулся так, чтобы иметь возможность выскользнуть из окружения.

– Резче давай, – выкрикнул Филя.

Тут парень с наколкой на пальце и злым взглядом повернулся ко мне боком, и я, воспользовавшись образовавшейся брешью, выскользнул из окружения.

Я бросился бежать так, как никогда не бегал, ветер свистел в ушах, ноги, казалось, не касались земли, я будто парил над асфальтом, а позади оставалось не проданное мною пиво и неслись гневные крики рэкетиров.

– Стоять!

– Убью!

– Падла, держи его!

Я летел на крыльях страха. Сначала прямо по улице, но преследователи не отставали, и тогда я свернул во дворы, начал петлять, нырять в кусты, перепрыгивать через газонные заборчики. Под конец я пересёк проезжую часть, и, рискуя попасть под машину, скрылся в городском парке. Городской парк мало отличался от леса, здесь преследователи вряд ли смогли бы меня найти, к тому же я их уже даже не слышал. Поэтому надеялся, что они отстали.

Оказавшись в парке, я продолжал бежать. Мимо проносились кусты сирени, акации с ярко-жёлтыми цветками и толстые морщинистые стволы тополей, а над головой сквозь густую тополиную листву проглядывали кусочки синего неба.

Из динамиков, установленных вдоль асфальтовых дорожек по всему парку, неслись слова песни «Вот и всё», которую исполняла Любовь Успенская:

«…Вот и всё звучит, как эхо слово,

К нам оно не возвратится снова.

Что же ты, любовь, ко мне сурова,

Не могу уйти я из улова.

Вот и всё, вот и всё! След твой первым снегом занесёт.

Вот и всё, вот и всё! След твой первым снегом занесёт.

Вот и всё, а я ещё надеюсь,

Как мне быть, куда от чувств я денусь?

Ты прости мою любовь и смелость,

Я надеюсь, я ещё надеюсь…»

Эти слова – вот и всё! Отдавались эхом в моём сознании и заставляли бежать ещё быстрее, при этом лицо у меня, вероятно, было сумасшедшее, потому что редкие встречные прохожие при виде меня шарахались в стороны.

Вначале я бежал хоть и не разбирая дороги, но строго по ровным асфальтовым дорожкам, которые длинными прямыми линиями прорезали весь парк.

Однако я быстро сообразил, что так меня легче заметить преследователям и свернул прямиком в густые парковые заросли. Бежать сразу сделалось труднее, ноги то и дело попадали, то на кочки, то, наоборот, в ямки, кроме этого по лицу и рукам периодически хлестали ветки. Зато с каждым шагом я всё больше углублялся в самые дебри городского парка.

Но долго так бежать мне не удалось. Моя левая нога внезапно потеряла опору, и я кубарем полетел в какую-то яму заросшую огромными лопухами.

Несколько раз кувырнувшись, я очень больно ударился лбом об землю буквально в паре сантиметрах от торчащего из земли куска арматуры. Лишь по чистой случайности я не лишился глаза, а может быть и жизни.

«Вот чёрт! – подумал я, даже не успев испугаться».

Голова болела, ноги ныли, а лёгкие горели огнём. Я осторожно, чтобы не напороться ещё на что-нибудь торчащее из земли или не порезаться о какое-нибудь разбитое стекло ощупал себя. Вроде бы руки и ноги целы, а голова… что голова? Пройдёт.

Я встал на колени, чтобы оглядеться. Находился я в какой-то большой яме, которая была здесь, видимо, ещё до моего рождения, потому что её пологие края густо поросли травой, а дно сплошь покрывали лопухи.

И тут на дне ямы среди лопухов я заметил нечто, совсем немного, краешек чего-то, но почему-то от этого краешка мне сделалось жутко

Я вскочил на ноги и тогда совершенно отчётливо увидел руку! Настоящую человеческую руку! Только теперь я заметил, что в яме, куда я упал, стоял отвратительный сладковатый запах падали. Во мне всё похолодело.

Затаив дыхание я приблизился к торчащей руке и дрожащими руками раздвинул лопухи. Вначале я даже не понял, что предо мной, и только может быть через минуту до меня дошло.

Это был труп! Труп какого-то подростка. Его голое тело лежало на животе, я чётко видел синюю с тёмными пятнами спину и такие же синие ягодицы. Одна рука торчала в сторону, другая уходила под живот. Голова смотрела куда-то вверх и в бок, но самое мерзкое это то, что из ягодиц парня выходило нечто чёрное склизкое и вонючее. Я не сразу сообразил, что это кишки. Мухи роились над этой чернотой, садились на неё, ползали по синей спине, затем снова взлетали.

Несколько мух отделились от облака, роившегося над трупом, и начали тыкаться в щёки, в глаза, в губы, одна муха запуталась в волосах…. От этого я испытал настоящий шок, меня охватила паника брезгливости.

Я бросился вон из ямы.

Увы, края ямы оказались очень крутыми, чтобы удержаться на краю я ухватился за какую-то траву, но та легко вырвалась из земли и я, вместе с пучком травы, полетел обратно вниз.

На этот раз я свалился прямо на труп. Толстые жирные мухи тут же облепили меня, полезли в рот и ноздри. Задержав дыхание и закрыв глаза я начал подниматься при этом, кажется, вляпался в те самые чёрные склизкие и вонючие кишки, что торчали из трупа.

Кое-как поднявшись, я, рассекая облако здоровенных мух, снова кинулся карабкаться вон из ямы. Теперь меня подгоняло не только отвращение, но и жуткий страх смерти, который возник сразу же, как только я коснулся трупа.

Я карабкался с остервенением: впивался пальцами в землю, зубами цеплялся за траву, полз вверх по миллиметру. Мне казалось, что если я ещё раз сорвусь вниз, то умру.

Выбравшись из ямы, я со всей мочи побежал, не разбирая дороги, вроде, я даже что-то кричал. Мне уже было всё равно, пусть меня поймают рэкетиры, пусть отправят в психушку, только бы убраться подальше от этой ямы с растерзанным трупом и облаком огромных жужжащих мух. Я бежал, но мне казалось, что я всё ещё на краю ямы и, если остановлюсь, то упаду.

Внезапно я увидел дыру в заборе парка, не раздумывая я бросился туда и оказался посреди проезжей части.

В следующую секунду меня кто-то больно толкнул в бок, я полетел на асфальт и темнота...

Когда я открыл глаза то первое что увидел, это автомобильный номер «1370 СВК», я почему-то сразу подумал о пятнице, той самой, когда Светка залепила мне пощёчину. Затем я увидел людей, вернее сначала только ноги в синих форменных брюках, потом руки, и лишь затем лица в милицейских фуражках.

Надо мной стояли три милиционера.

– …Да, скорая едет, но ты погляди он же весь в грязи и воняет от него.

– Стой! Кажется, очнулся.

– Парень, эй парень, ты понимаешь меня? – на меня смотрело лицо взрослого мужчины с глубокими морщинами вдоль лба и светлыми почти голубыми глазами. От мужчины пахло бензином и табаком.

Я кивнул и попытался сесть.

Милиционеры тут же дружно подхватили меня, и через минуту я уже стоял на ногах, чуть пошатываясь поддерживаемый с обеих сторон.

– Ты чего пацан под машины бросаешься? – строго спросил меня всё тот же милиционер с голубыми глазами. – А если бы я не затормозил? Нет, ну надо же!

– Да погоди Палыч, – вмешался молодой милиционер с пушком над верхней губой, – тут разобраться надо.

– Ну, так разбирайтесь, – махнул рукой Палыч и отошёл от нас, чтобы осмотреть милицейский автомобиль. И тут же, осматривая бампер, принялся вздыхать и что-то недовольно бурчать себе под нос.

Милиционер с пушком на верхней губе поддерживал меня с лева, а справа моё плечо сжимал мужчина тоже в милицейской форме, но старше и суровее.

– За тобой гнались? – спросил меня тот, что помоложе.

Я покачал головой, и тут я вспомнил, про яму, про труп, про мерзких жужжащих мух, которые лезут прямо в рот. Мне стало плохо.

Освободившись от милиционеров, я бросился к краю дороги, где меня согнуло пополам и минут десять тошнило. Милиционеры смотрели на меня с отвращением.

Наконец, когда меня перестало тошнить, я снова вспомнил о трупе.

– Т-там!.. Т-там… т-ту-дда с-ск-кор-рее… – указывал я левой рукой в сторону парка.

– Что, там? Где? – милиционер постарше спокойно смотрел на меня.

– Давай, успокойся, расскажи толком. Ты что-то видел? – в глазах молодого читалось любопытство.

– Т-там т-труп, – я снова указал в сторону парка.

Лица милиционеров разом стали строгие и беспощадные, как мне показалось.

– Ты не ошибаешься, труп? – спросил меня тот, что старше.

– Н-нет, то есть да… – замотал я головой, сам не понимая, что говорю.

– Покажешь? – смотря прямо мне в глаза, спросил тот, что постарше.

От предложения вернуться обратно к яме, мне сделалось не по себе. Я отпрянул, замотал головой и даже, кажется, попытался сесть на дорогу, но милиционеры вовремя подхватили меня.

– Н-нет! Нет!.. – закричал я.

В это момент подъехала скорая и из неё вышла коренастая женщина очень похожая на мою мать, только в белом халате и с чемоданчиком.

Женщина подошла, осмотрела моё лицо, заглянула в глаза, потрогала руки.

– На первый взгляд ничего серьёзного, сотрясение, может быть, лучше пусть его в стационаре понаблюдают, – сказала женщина милиционерам.

– Так, – распорядился милиционер, что постарше, – Егор, езжай с ним, а я парк осмотрю, вдруг, правда, чего. Но!.. – тут старший поднял указательный палец. – Глаз с этого беглеца не спускай. Понял?

Егор кивнул и вместе с женщиной повёл меня к машине скорой помощи.

В машине мне что-то больно вкололи в руку, после чего мне стало как-то спокойнее, уютнее и безопаснее. Всю дорогу до больницы я вспоминал происшедшее с каким-то внутренним равнодушием, словно всё это случилось не со мной, а с кем-то другим. Будто я об этом узнал по телевизору.

Голос Ленина в моей голове пытался что-то говорить, но мне лень его было слушать и поэтому его слова превращались в какой-то малопонятный шум. В конце концов, Ленин вынужден был на время замолчать. Да и как бы это выглядело, если бы я, вдруг, при врачихе и милиционере начал говорить с кем-то в голове? Тут уж без психушки не обойдёшься, а туда только раз попади, потом ввек не выберешься.

Скорая быстро довезла меня до второй городской больницы.

Однако когда я, выходя из машины и чувствуя себя вполне нормально, хотел было уйти домой, врачиха меня не отпустила, а милиционер крепко взял под руку и уже не выпускал до того момента, пока я не оказался больничной палате.

Из-за этого я почувствовал себя взаперти, но сильно на этот счёт не волновался, понимая, что долго никто меня в больнице держать не будет и сегодня, в крайнем случае, завтра отпустят.

В палате кроме меня находились ещё двое: какой-то дедок лет шестидесяти с забинтованной головой, в новом полосатом халате, и мужчина, примерно, лет за тридцать, в майке и широких штанах, под майкой у него виднелась повязка обхватывающая грудь плечо и лопатку.

Дедок полулежал на кровати, уткнувшись в газету, а мужчина при моём появлении оживился, сразу подошёл и протянул руку:

– Митяй!

– С-сёма, то есть, Семён, – я пожал грубую шершавую ладонь мужчины и пожал я её, как мне показалось, очень слабо, отчего мужчина, слегка скривился.

– Ну, хоть кто-то новый, – обрадовано сообщил мужчина, – а то я тут с Пахомычем совсем одичал. Это кстати Пахомыч, – мужчина кивнул на деда.

Дед на секунду оторвался от газеты и строго поглядел на мужчину:

– Не Пахомыч, а Пахом Сергеевич, и с тобой оголтелым кто хошь одичает, а то ещё и с ума сойдёт. Ты парнишка не слушай его, пустой человек, – посоветовал дед и снова уткнулся в газету.

– Да ладно тебе, Пахомыч, сам-то вон пьяные дебоши устраиваешь на старости лет, людей колотишь, а туда же, советы раздаёт, – рассмеялся Митяй. – Наш дед-то, давеча, напился и жену гонял по всему двору, а потом ему кто-то по репе стуканул вот он сюда и попал и говорит, не помнит ничего, врёт, врё-ё-ёт, – поделился со мной Митяй.

– Вот ведь пустобрёх, – проворчал дед и вместе с газетой отвернулся от нас к стене.

– Да ничего, бывает, у нас у всех тут свои истории, вот я, например, – продолжал словоохотливый Митяй, – шёл себе вечером никого не трогал и вдруг бац, кто-то мне нож в спину засадил. Представляешь?!

Митяй развернулся и показал забинтованную спину с кровавыми разводами.

– Никого не трогал он, – проворчал с койки дед, – пьяный, поди, был, вот и получил, а то может ещё и приставал к кому. – Ты малой, – тут дед снова повернулся к нам, отложил газету, и сел на кровати свесив ноги, – главное не пей, ну её, водку эту. От этой заразы все наши беды. Вот у меня шурин был…

– Ну, начал опять про своего шурина заливать, – махнул рукой Митяй.

– А ты погоди рукой-то махать, мальцу это полезно знать, он жить только начинает, это тебя уже поздно учить, – строго сказал дед. – Так вот, шурин мой уж на что рукастый был мужичок, и в доме починит, что хочешь, и на работе в передовиках ходил, жена красавица, двое детей опять же. Да что там, и квартира своя и машина даже!! Одним словом, дом – полная чаша. А вот только одну слабость имел, к бутылке прикладывался. И как приложится, такая его тоска возьмёт, ну просто хоть на стену лезь. И жену через это поколачивал, и детей пугал, и несколько раз пытался руки на себя наложить. Я ему говорю, Гриша, его Григорием звали, так вот, Гриша не пей ты водку эту проклятую, ведь как тебе хорошо живётся. И он соглашается, да говорит, Пахом Сергеевич, жизнь то хорошая, грех жаловаться, а только гляжу я, через неделю опять ходит пьяный чернее тучи, а жена его Валька, красивая баба надо сказать, опять с фингалом. Ну и что бы ты думал? Вот однажды напился он, да и решил застрелиться, ну пистолета-то у него ясное дело нет, так он поджиг где-то откопал, ну такой, какой мы детьми ещё мастерили, чтобы по банкам стрелять. А может и сам смастерил, кто знает? Да только стрельнул он себе прямо в висок из этого поджига обрезками гвоздей.

– Ого! – удивился я.

– Да вот, – кивнул дед. – Но только уж слишком слабый пистоль был видимо, потому что не убил себя, а только часть мозга какую-то там повредил и стал совсем дураком. Разговаривать не может, мычит что-то, ходит с трудом, бывало и под себя ходил. Вообщем намучилась с ним Валька, а потом кажется, как-то в ванную он полез да упал не удачно и захлебнулся. Во как! – поднял дед палец. – А ведь если бы не эта водка жил бы сейчас и жил, молодой ещё. Или вот сосед мой…

– Ну, хватит старый мальца пугать, – вступился Митяй, но дед поднял жёлтую морщинистую руку:

– Ты старших то не перебивай. Я не пугаю, я правду говорю, которую вам, молодым, послушать бы, да на ус намотать. Так вот был у меня сосед, тёзка твой, тоже Семёном звали. Уж на что ладный и здоровый мужик, правда, не семейный, так ведь и молодой ещё, а бабы то на него как заглядывались, ой заглядывались, – Пахом расплылся в улыбке, словно вспомнил нечто забавное. – Но тоже недостаток имел, не мог без бутылки и недели прожить. А как выпьет, так не помнит ничего, провалы в памяти у него случались, как это по-медицински? – старик начал щёлкать сухими пальцами.

– Амнезия, – подсказал Митяй.

– Во-во, она самая, – согласился дед. – Так вот как выпьет, значит, у него эта самая и приключалась, амнезия. То, бывает, придёт весь избитый в кровищи, страшно смотреть, кто тебя, спрашивают, а он только плечами пожимает. А то, бывало, и дома неделю не появляется, забыл, говорит, где живу. И ведь тоже без водки человек, как человек, загляденье, а не мог от этой проклятой отравы отказаться, так всю жизнь свою и пустил под откос. Напился однажды, под новый год это было, да, видимо, опять забыл, где живёт и кто он такой, вообщем замёрз на улице. Его люди утром нашли, синий, как будто синькой облили, а в руке бутылка зажата. Вот как без этой водки не мог, замерзал, а бутылку из руки не выпустил. Да…

– Ой, старый, да мало ли что в жизни бывает, – махнул рукой Митяй, – если тебе на роду написано, так хоть с водкой, хоть без неё, один чёрт помрёшь.

– Ой, не скажи, – снова начал дед, – вот у меня…

– Хорошо, хорошо, – замахал руками Митяй, – заканчивай, тебя послушаешь, так потом жить не захочешь, пусть вон лучше малой свою историю расскажет. Ты-то как сюда угодил?

Я присел на свободную кровать и пожал плечами.

– Ну, так, случайно.

– А по подробней, – глаза Митяя светились любопытством, и он явно не собирался оставлять меня в покое, пока я не открою перед ним всю душу.

Я уже обрался действительно излить душу, рассказать обо всех тех ужасах, которые пережил в яме. А может быть, даже поплакаться, чтобы получить сочувствие и поддержку, как голос в голове предупредил меня.

«– Не стоит так делать. Не советую!»

– Почему? – даже не задумываясь, что делаю, спросил я.

«– Да потому, что вы ничего не знаете про этих людей и про то, как они могут распорядиться тем, что вы им расскажете, а уж сочувствия у-у-у… вы от них вряд ли дождётесь».

– А может дождусь? Откуда вам знать?

И в этот момент я сообразил, что говорю вслух, причём с голосом в голове и при свидетелях, сердце моё ёкнуло.

Я взглянул на Митяя, тот глядел на меня с опаской, словно на бешеную кошку, которая хоть и мелкая, но может прыгнуть и расцарапать лицо.

– А-а… ты это с кем? – протянул Митяй и переглянулся с дедом, который тоже пристально следил за мной.

Ситуация складывалась некрасивая, я не знал, что отвечать и даже не мог представить, что эти двое больных думают обо мне, но тут меня выручила медицинская сестра.

В палату вошла молоденькая девушка вся в белом. И не смотря на неловкость ситуации, я успел подумать о том, что вся гадость больниц – больные уколы, отсутствие лекарств, плохая еда, обшарпанные стены и тучи тараканов – с лихвой покрывается существованием таких вот девушек в белом. Стройных, красивых, в коротких белых халатиках, сквозь которые просвечивает нижнее бельё. Впрочем, эта мысль лишь на секунду посетила меня и сразу исчезла.

– Вы что?! – набросилась на меня медсестра. – Поглядите на себя. Во всём грязном и на постель! Ну-ка, немедленно раздевайтесь! – и она бросила рядом со мной на кровать какие-то тряпки. – Вот, пока это наденете.

– Раздеваться? – я поглядел на красивое личико медсестры, потом на затаившегося Митяя и в конце на деда, угрюмо наблюдавшего за нами.

Дед развёл руками.

– Давайте, давайте, мне некогда с вами тут целый день сидеть, – поторопила медсестра.

Наверное, я покраснел, потому что мои щёки вдруг начали гореть, а медсестра, закатив глаза к потолку, отвернулась от меня.

– Ну, – повелительно протянула она.

Я принялся расстёгивать рубаху, которая оказалась вся вымазана грязью и немного кровью. Кровью! От воспоминания меня передёрнуло и теперь я уже даже не стеснялся, потому что хотел побыстрее избавиться от этой одежды, надеясь вместе с ней избавиться и от жутких воспоминаний. Затем я стянул джинсы, мои замечательные модные джинсы, которые оказались измазанными даже больше, чем рубаха. Правда перед этим мне пришлось еще, и скинуть кеды к подошвам, которых прилипли внушительные комочки грязи.

Затем я взял тряпье, которое принесла медсестра, там оказалась необъятная рубаха и такие же размеров на десять больше штаны.

Натянув всё это, я снова сел на кровать.

– Снял, – сообщил я медсестре.

Та повернулась, секунду наблюдала мою грязную одежду, затем, поморщившись, отпихнула стройной ножкой кучу в сторонку и ушла.

Через пять минут пришла старая санитарка. Она шумно дышала и через каждые три шага кряхтела так, будто тащила мешок картошки.

Санитарка молча сгребла мою грязную одежду, а взамен бросила мне под ноги какие-то здоровенные стоптанные облезлые тапки, и тоже удалилась.

Я снова остался наедине с дедом и Митяем. И хотя я не видел, но чувствовал всем существом, что Митяй следит за мной. Его, видимо, так и подмывает расспросить о чём-то, отчего он, то и дело ёрзает, скрипя кроватными пружинами. В конце концов, Митяй не выдержал и подошёл ко мне, правда, осторожно, как к чему-то не совсем безопасному.

– Так чё, как ты сюда попал-то? У входа милиционер дежурит. С тобой что ли?

– Ну, так, – мне вовсе не хотелось сейчас говорить, особенно после того, как я, как дурак, беседовал при Митяе с Лениным в голове, но надо было как-то отвязаться от него. – Просто в яму упал.

– Ага, – усмехнулся Митяй, – и поэтому тебя милиция караулит. Слушай, может ты опасный преступник? – глаза Митяя округлились, а зрачки чуть сузились.

– Думайте, что хотите, – махнул я рукой, лёг на койку и отвернулся к стене.

«Нужно отдохнуть, просто отдохнуть, – мысленно убеждал себя я».

Я лежал не шевелясь, но сон не шёл. Я смотрел в стену, разглядывал облупившуюся краску, мелкие трещинки и думал, думал о том, что с каждым днём моё положение становится всё более странным и опасным, и что, возможно, слушать Ленина в голове, это всё равно, что ходить по минному полю. И словно в доказательство моих мыслей, соседи по палате все это время активно шушукались между собой, без сомнения, обсуждая меня, мои разговоры с самим собой и милиционера у выхода.

Закончилось это всё неожиданно и ещё хуже, чем я предполагал.

Внезапно двери палаты распахнулись и прозвучали шаги, шаги людей уверенных и сильных. Шаги остановились прямо за моей спиной, мне ничего не оставалось, как повернуться.

Прямо возле моей кровати стояли два милиционера с каменными лицами.

– Вам нужно проехать с нами, – сообщил один из них.

– Но я… – я сел на кровати и растеряно огляделся.

У меня не было моей одежды, моих вещей и вообще, я же больной!

Милиционеры будто читали мои мысли.

– Мы отвезём вас на автомобиле, не беспокойтесь, вашу одежду мы уже забрали.

– И вещи тоже, – добавил второй милиционер.

Я поглядел на них снизу вверх и увидел в их глазах неумолимость свойственную всем представителям власти. Кажется, их взгляды говорили лишь одно – спорить бесполезно.

Я воткнул ноги в огромные потёртые тапки и поднялся.

Милиционеры тут же подхватили меня под руки и повели на выход.

А голос в моей голове нервно произнёс:

«Похоже, мы с вами влипли, батенька, в историю…»

В коридоре я заметил, как больные выглядывают из палат и пялятся на меня, словно на диковинного зверя из зоопарка. Медсёстры, собравшись у сестринского поста, тоже бросали в мою сторону любопытные взгляды и оживлённо шептались.

Да, возможно, я бы и сам поглядел на кого-то необычного, кого выводят милиционеры, но выступать самому в этой роли было неприятно. Будто старик, шаркая тапками об пол, потому что тапки на несколько размеров больше и постоянно норовили слететь, я сгорбился и смотрел в пол, пытаясь понять, – за что?

«За что меня уводят?! Если за найденный труп, так я-то тут при чём? Я что ли его убил?? Нет, тут что-то другое. Может за кражу сигарет? Но не может же быть, чтобы из-за этой злосчастной пачки меня арестовали? Хотя…вот ведь проклятый Ленин, и зачем я только его слушал?»

Ленин не заставил себя долго ждать:

«– Напрасно вы меня обвиняете молодой человек. Наши невинные шалости с раскулачиванием спекулянтов тут совершенно ни при чём. В этом я абсолютно уверен! Могу поклясться будущей мировой революцией! Уж скорее, действительно, всё дело в найденном вами трупе».

«А труп то я из-за кого нашёл, интересно? – подумал я».

«– Ну, знаете, если вы из-за каждой мелочи станете винить вождя революции, то не стать вам великим человеком. Не стать!»

«А я может и не хочу быть великим, мне и просто богатым достаточно, – думал я в ответ на его слова, изо всех сил стараясь не произнести это вслух».

«Да не переживайте вы так, – произнёс Ленин. – Скоро всё выяснится, и в любом случае я вас оттуда вытащу. Уж поверьте, не такие дела решал».

«Он только обещать умеет, – тоскливо подумал я. – Как только я с ним связался, в моей жизни началось чёрт знает что. Не удивлюсь, если меня в тюрьму посадят. А ещё он ведь мои мысли читает».

Однако огорчиться этому обстоятельству я не успел, потому что милиционеры вывели меня на улицу и подвели к милицейскому «бобику». Задняя дверь с толстенной решёткой открылась, и меня втолкнули внутрь, пред этим надев на руки холодные стальные наручники. Я почувствовал, как холодный металл обжёг запястья, и стальные клешни сомкнулись, больно сжав кожу. Всё это происходило в каком-то гробовом молчании, под пристальными взорами из больницы.

Я пытался дознаться у милиционеров, за что меня забирают, но они хранили каменные выражения на лицах, лишь под конец, один из них обронил:

– Скоро узнаете.

Это было всё, что мне тогда сообщили.

Минут пятнадцать я трясся в автомобиле на жёсткой лавке с руками скованными стальными браслетами, не самый лучший способ путешествовать. Меня мотало, подбрасывало, и я всю дорогу занимался лишь тем, что старался не удариться головой.

Привезли меня к тринадцатому отделению милиции, ещё одна цифра тринадцать в моей судьбе, похоже, мне определённо не везло с ней. Выходя из машины, я не сумел удержать тапок на ноге, и он упал прямо в сухую грязь. Прыгая на одной ноге я нагнулся и под недовольными взглядами милиционеров надел тапок обратно.

– Давай! – один из милиционеров подтолкнул меня в спину.

Шаркая по направлению к милицейскому отделению, выглядел я странно. В больничной не по размеру одежде, в тапках с чужой ноги и с руками, закованными в наручники. Но, ни перед отделением, ни внутри него никто, казалось, не обращал на меня внимания. Люди в форме и в штатском проходили мимо, лишь равнодушно скользнув по мне взглядом. Вероятно, такие сцены здесь давно никого не удивляли.

Меня усадили на жёсткую лавку прямо напротив дежурного, который сидел за огромным толстым стеклом, может быть даже пуленепробиваемым. С мой правой руки милиционер снял наручник, а затем пристегнул его к батарее отопления таким образом, что моя левая рука оказалась вытянутой вверх. Теперь я сидел с высоко поднятой левой рукой. Опустить руку я не мог, как не мог и прилечь на лавке, хотя мне очень хотелось. Проверив надежность наручников, милиционеры ушли, а я остался сидеть перед дежурным прикованный к батарее.

Время шло, но никто не подходил ко мне и не собирался отстёгивать. Я начинал чувствовать, как левая рука постепенно начинала ныть, в мышцах появилась боль, а в голове копилась усталость. Мне даже стало казаться, что это какая-то пытка, специально придуманная милиционерами, чтобы я сразу во всём сознался. Хотя даже не представлял, в чём я должен был сознаваться.

Тем временем, пока я сидел прикованный и страдал, Ленин вновь напомнил о себе. Хотя лучше бы он облегчил мне страдания или вовсе лишил бы чувствительности, но голос Ленина, похоже, как настоящий политик, мог лишь говорить.

«– Сейчас не время расслабляться, – сообщил мне Ленин. – Нужно собраться с силами, срочно! Возможно, сейчас будет решаться ваша судьба, а значит и моя тоже, ну, на какое-то время, и нам с вами нельзя давать слабину».

– Легко вам говорить, – тихо пробормотал я, – это не у вас ноет рука и спина затекла.

«– Всё пройдёт, а результаты наших действий и слов останутся, поэтому так важно всегда контролировать то, что мы делаем и говорим, – сказал Ленин».

У меня не было никакого желания спорить с ним или выслушивать лекции, но Ленин не унимался.

«– Когда вы попадёте в камеру…»

– В камеру? – от этой мысли я содрогнулся.

«– Думаю, в наших обстоятельствах это самый вероятный сценарии, камера неизбежна. Так вот, когда вы попадёте в камеру важно усвоить некоторые правила поведения, которые помогут вам сохранить независимое положение. Я это усвоил ещё тогда, когда меня кидала жизнь по ссылкам и тюрьмам».

Я представил, как меня швыряют в камеру полную уголовников, скорее всего таких же, как те рэкетиры, от которых я бежал, а может и хуже, мне сделалось не хорошо.

– Это невозможно! – прошептал я.

«– Всё возможно, – напомнил голос. – И перестаньте перебивать, слушайте и запоминайте, а то будет поздно! – сердито сказал он».

Я промолчал, но слушал отстранённо. Мне начинало казаться, что всё это происходит не со мной или может быть это просто какой-то сон. Скоро я проснусь и избавлюсь от всего этого ужаса.

«– …Когда окажетесь в камере самое лучшее что можно сделать, это молчать. Молчите, чтобы ни происходило. Таким образом, вы сможете получить преимущество. Во-первых, вас не станут сразу донимать «блатные» своими штучками, вроде «прописки», так как решат что вы в шоке, а приставать к людям, которые не в себе, по блатным меркам плохо. Во-вторых, у вас появится время, чтобы понять, какие правила установлены в камере, кто там главный и как устроена жизнь сидельцев. А в-третьих, вы можете сойти даже за сильного духом, чем чёрт не шутит или, по крайней мере, не ляпните ничего опрометчивого, чего в тюрьме не прощают. За каждое слово там могут спросить и весьма жестоко. Так что молчите, чтобы ни произошло».

В ответ на эту тираду я лишь кивнул. Спина жутко затекла, а рука ныла так, что я готов был на стену лезть.

«Ещё немного посижу и вообще останусь без руки, – подумал я. – А Ленин мне только нотации читает, зачем я вобще слушаю этот голос?»

«– Батенька! Какие нотации? – раздался в моей голове возмущённый голос Ленина. – Я из вас настоящего человека делаю, а вы…вы… даже обидно… – и голос замолчал».

Я продолжал сидеть в неудобной позе с поднятой вверх левой рукой и периодически пытался отклоняться в разные стороны, чтобы хоть как-то облегчить боль в спине. А вокруг ходили милиционеры, не обращая никакого внимания на парня, прикованного к батарее. Но через какое-то время я заметил, что у дежурного за его толстым стеклом собралась группа людей в форме. Милиционеры оживлено переговаривались и посматривали в мою сторону. Видимо, они обсуждали нечто такое, что непосредственно касалось меня.

Внезапно к ним подошла женщина в форме лет сорока с одутловатым лицом и рыжими кудрями, тряхнула рыжей копной и воскликнула:

– Расстреливать надо! – при этом она поглядела в мою сторону своими накрашенными злыми глазками.

От её слов и ещё пуще от злого взгляда по спине пробежал холодок, я весь сжался так, что даже на некоторое время забыл о боли.

Однако больше мне не пришлось слушать, что там кричит эта рыжая крашеная бестия, ко мне подошёл какой-то мужчина с сильными накаченными руками. Бугры мышц так и играли у него под кожей. Мужчина отстегнул меня от батареи и увёл из-под взглядов женщины, милиционеров и дежурного.

Через пять минут я уже сидел в тесном кабинете. Из мебели тут находились лишь: длинный стол, высокий металлический сейф да пара стульев, на один из которых я и присел. Всё моё внимание сразу же привлекло большое окно, которое выходило на зелёный залитый солнцем двор. Там, за окном, ходили свободные люди, они дышали и радовались жизни. От мысли, что я не могу вот так же, как они, спокойно пойти, встать под солнце, вдохнуть полной грудью, у меня на глаза навернулись слёзы. И мысленно я поклялся, что сделаю всё что угодно лишь бы выйти отсюда.

А мужчина, тем временем, уселся за стол наискосок от меня, и за его спиной можно было разглядеть большой высокий сейф с облупившейся белой краской.

Мой стул, даже скорее табуретка, потому что спинка оказалась сломанной, располагался возле стены, и я с наслаждением опёрся больной спиной на холодную бетонную поверхность.

Мужчина смотрел, хитро прищурившись, так, будто впервые видел человека. Это длилось несколько минут, затем он словно опомнился и начал раскладывать на столе какие-то бумаги.

– Имя фамилия отчество, – сухо произнёс мужчина, при этом, даже не поднимая взгляда от бумаги.

Я молчал. Не понимая, с кем он вообще разговаривает. Но когда мужчина поднял на меня холодный взгляд, я догадался, что разговаривает он именно со мной и не просто разговаривает, а допрашивает.

– Ещё раз, – строго повторил мужчина, глядя на меня в упор, – фамилия имя отчество?

– С-семён Т-титов… Семён Геннадьевич, – пролепетал я, робея под пристальным взглядом.

– Год рождения, место жительства? – спрашивал мужчина, записывая мои ответы на бумагу.

Я отвечал, всё ещё не понимая, в чём меня обвиняют, что я здесь делаю и вообще, кто этот мужчина? Он, кажется, так и не представился.

Наконец мужчина, видимо, добрался до главных вопросов.

– Что вы делали вчера вечером?

– Вечер понятие растяжимое, – пожал я плечами.

Мужчина поднял голову и вновь пристально поглядел на меня.

– С восьми до двенадцати вечера, что вы делали в это время?

– Так я это, дома был.

– Кто это может подтвердить?

– Мать, она дома была.

– Ну, конечно, – мужчина усмехнулся, записывая показания.

– Не верите? – зачем-то спросил я, хотя прекрасно видел, что не верит.

– Не верю, – честно ответил мужчина. – А может ещё кто-то, кроме вашей мамы, подтвердить, что вы действительно находились дома?

Я вспомнил про отчима, но тут же сообразил, что отчима то как раз и не было дома в это время.

– Нет, – я пожал плечами. – Не знаю.

– Плохо, плохо Семён Геннадьевич, – вздохнул мужчина. – У меня вот другая информация.

– Какая? – спросил я.

– Вчера с восьми до двенадцати вечера вас дома не было.

– А где же я был? – удивился я.

– А были вы, в городском парке. Да, да, том самом.

При упоминании парка перед глазами тут же возникло воспоминание – обнажённый синий труп и туча мух.

По телу пробежала судорога.

– Да, Семён Геннадьевич, и есть все основания полагать, что это именно вы замучили того бедного парнишку, которого, якобы, потом сами же и нашли.

«Так вот оно, что! Значит, всё-таки из-за трупа. Но они что, в своём уме? Как я мог это сделать?!»

Я вгляделся в мужчину и вдруг понял, – он говорит серьёзно и не просто серьёзно, мужчина убеждён, что это я! От такого открытия мне сделалось совсем плохо, видимо это отразилось и на моём лице потому, что мужчина озабочено спросил:

– Что с вами? Вам плохо? Может воды?

У меня перед глазами всё плыло, дышать стало трудно. Я принял протянутый мне стакан воды и напился тёплой с неприятным привкусом ржавчины воды. Возвращая стакан, я заметил, что мои пальцы мелко дрожат.

– Я ничего такого не делал, – произнёс я, стуча зубами. – Я дома был.

– Ну, зачем? Зачем отпираться?! – мужчина снисходительно улыбнулся. – Ведь мы же всё знаем, вас там видели, – при этих словах я почувствовал, как стальной взгляд мужчины буквально впивается в мой мозг.

– Видели?! Кто?!! – изумился я.

«Кто? Кто мог меня там видеть, если меня там вообще не было? Кто?!..»

– Люди, – мужчина продолжал улыбаться, – вы зря отпираетесь. – Вот! – он потряс в воздухе какой-то бумажкой исписанной мелким ровным почерком. – Это показания свидетелей, вам бессмысленно отпираться.

– Я не отпираюсь, – возразил я, как загипнотизированный смотря на лист в руках мужчины, – меня там, правда, не было. Я дома был.

– Но вас видели! Вечером, в парке, с убитым! – мужчина вскочил и, уперев руки о стол, наклонился ко мне.

– Нет! – я замотал головой. – Нет! Нет! Нет! – закричал я и в этот момент мужчина, обежав стол, подскочил ко мне и влепил ладонью затрещину прямо по уху. В голове зазвенело, перед глазами закрутились звёздочки, а ухо обожгло, будто его прислонили к печи.

Затем мужчина спокойно вернулся на своё место и развалился на стуле, как человек, честно выполнивший свой долг.

– Отпираться нет никакого смысла, – спокойно произнёс он. – Отпечатки вашей обуви нашли на месте убийства, одежда ваша отправлена на экспертизу и, я уверен, там найдут следы крови жертвы, алиби у вас нет и, к тому же, вас видели свидетели. – Как дважды два, – мужчина пожал плечами и поглядел сочувственно. – Советую вам самому во всём признаться, тогда всё это быстро кончится. – Пойдёшь в камеру, а там раз-два, суд и поезжай на зону, хотя… – он критично осмотрел меня, – тебе нелегко будет. – А ты что из этих? – вдруг спросил мужчина, подмигивая и, видимо, намекая на голубых.

– Нет, – ответил я, весь сжимаясь, – почему это?

– Ну, так, – мужчина пожал плечами, – силой не блещешь, а на зоне там ух… – А девушка есть?

– Нет, – ответил я смущаясь.

– Что папа не стоит? – спросил мужчина.

– У меня отчим, – ответил я, не понимая, причём тут мой отец.

– Да я не про это, я про член, – мужчина расхохотался.

– Стоит, почему, – потупившись, буркнул я.

– Так зачем тебе это всё? – спросил вдруг мужчина. – Зачем парня убил, зачем ему кишки вытащил?

– Я никого не убивал! – закричал я и вскочил на ноги.

Но мужчина вновь с грациозностью пантеры обогнул стол и ударил мне под дых.

Меня разом согнуло пополам, перед глазами потемнело, боль пронзила каждый уголок моего тела, а дыхание вовсе остановилось. Я хотел вдохнуть, но не мог. Медленно опустился на колени и уткнулся в туфли мужчины, пытаясь снова научиться дышать.

– Не надо резких движений, – спокойно предупредил мужчина. – Я тебя быстро успокою.

Немного раздышавшись, я поднялся, и сел обратно, прислонив спину к холодной стене.

– Я ничего не сделал, – пробормотал я.

– Что, что? – переспросил мужчина, хотя он всё прекрасно слышал. – А у меня другая информация и лучше тебе со мной сотрудничать, не таких обламывал.

От бессилия и жалости к себе у меня на глаза снова навернулись слёзы и в этот раз я их уже не смог удержать. Слёзы ринулись по щекам в два мощных тёплых потока.

– Ну-у, – протянул мужчина, – что ты как баба? Слезами делу не поможешь, признаваться надо. Свидетели, понимаешь? Есть свидетели, которые тебя видели и опознали, мне твоё признание вообще не нужно, я же для тебя только стараюсь. Ты ещё молодой, ведь получишь по полной стариком выйдешь, а то и вообще вышку получишь. Ну, а сам сознаешься, скидка выйдет, успеешь ещё пожить.

Я почти не слушал его, у меня в голове крутились другие мысли. Как доказать, что я невиновен? Какие свидетели, откуда им взяться? И потом совсем уж пугающая мысль, – а что если это я убил? Ведь появился же в моей голове голос, может я и лунатить стал? Уснул дома, а сам пошёл во сне и убил, и может не я даже, а этот Ленин, который голосом прикидывается? От таких мыслей мне совсем сделалось страшно. Это что же получается, теперь я в тюрьму пойду?

– Ну, ты же хочешь, я вижу, – сочувственно произнёс мужчина, – ведь хочешь признаться, зачем мучиться? Облегчи душу.

– Я никого не убивал, – твёрдо повторил я.

– Ладно, хватит, – мужчина хлопнул ладонью по столу, – не хочешь не надо. Я с тобой цацкаться не собираюсь, сейчас в камеру пойдёшь, а завтра поглядим на тебя.

Дверь открылась, в комнату вошёл милиционер.

– В камеру его, – приказал мужчина и принялся складывать бумаги в папку.

Милиционер подошёл ко мне, я поднялся и на дрожащих ногах, подталкиваемый в спину, побрёл к двери.

Выходит Ленин был прав, камеры не избежать. Хотя он ещё тот предсказатель, может именно он и загнал меня сюда. Но что он там говорил на счёт камеры? Ах да, главное молчать.

Массивная железная дверь похожая на люк космического корабля, потому что в центре имела «иллюминатор», с ужасающим скрежетом отварилась.

Милиционер втолкнул меня в камеру и за спиной я услышал, как, лязгая засовами, люк закрывается.

Первое, что я помню, когда переступил порог камеры, это отвратительный запах. Вонь стояла настолько резкая и сильная, что у меня заслезились глаза. Пахло экскрементами, человеческим потом, старыми носками и ещё чем-то нездоровым. К тому же в камере было тяжело дышать.

От рези в глазах я зажмурился, а когда вновь открыл глаза, то долго не мог проморгаться, из-за слёзной пелены и тусклого освещения перед глазами всё расплывалось в какие-то мутные непонятные пятна.

Когда же, наконец, я проморгался, то обнаружил, что в камере, рассчитанной на четверых, вдоль стен установлено лишь четверо нар, находится человек десять или даже пятнадцать. Людей оказалось так много, что камера почти ничем не отличалось от переполненного трамвая за тем исключением, что в этом «трамвае» большей частью «ехали» исключительно угрюмые обозлённые жизнью мужчины. Я, на их фоне, казался сущим цыплёнком, и это обстоятельство не внушало оптимизма. Впрочем, были здесь и помоложе.

Расталкивая толпу грязных полуголых и потных мужчин, ко мне пролез паренёк, который по виду, казался, лишь немного старше меня. Паренёк этот походил на высохшее высокое дерево, пальцы на его длинных жилистых руках украшали синие татуировки, под левым глазом белел шрам и ещё один шрам я заметил справа на шее.

Паренёк остановился прямо передо мной и, криво усмехаясь, демонстративно оглядел с ног до головы.

– По какой статье? – спросил паренёк, его коричневые почти чёрные глаза прищурились.

«– Молчать, только молчать, – раздался в моей голове голос Ленина, – помни, ты не в себе».

Вероятно, я действительно выглядел не совсем вменяемым, со слезящимися глазами и блуждающим взглядом. Я до сих пор был не в силах нормально рассмотреть, куда попал.

– Ты чё, не слышал?! – паренёк резко дёрнул головой в мою сторону, чуть наклоняясь, словно хотел нанести удар головой.

Я не шелохнулся.

– Остынь, басота, – послышался со стороны нар низкий мужской голос. – Не видишь, пряник в ауте? Потом балакнешь.

– Не прощаюсь, – паренёк снова резко наклонился ко мне, глянул в глаза и, отвернувшись, начал проталкиваться обратно к нарам.

От его взгляда острого и казалось пронзающего насквозь, мне сделалось не по себе, но я изо всех сил старался не показывать вида. И продолжал молчать, как и советовал голос в голове.

Паренёк протолкался вглубь камеры, а меня чьи-то руки аккуратно провели к стене, здесь я и остался стоять, а через некоторое время присел, сначала на корточки, а потом и вовсе уселся прямо на грязный бетонный пол.

В голове крутились самые разнообразные мысли, от «скоро всё выяснится и меня отпустят…», до «неужели это действительно я сделал?..»

Ни на одной из этих мыслей я не хотел останавливаться, потому что любая из них вызывала неприятные чувства и напоминала, что я арестован, что я в камере, что, возможно, останусь здесь навсегда.

Ленин молчал, что, впрочем, было к лучшему, ещё не хватало мне прослыть дурачком, однако и убийцей подростков тоже быть не хотелось. Ну, за что мне всё это? Я ведь только хотел немного приодеться, купить автомобиль, прокатить Светку, разве это плохо? Почему жизнь так не справедлива??

Однако вскоре мои жалобные мысли были прерваны.

Железный «люк» снова забряцал засовами и в камере появился ещё один арестант, – мужчина лет тридцати невысокий худенький с большой головой и бегающим затравленным взглядом. Его появление ненадолго отвлекло меня от грустных размышлений.

Тот же паренёк, что встречал меня, снова потолкался сквозь толпу людей и предстал перед новеньким.

Мужчина робко поглядел на него и произнёс:

– Добрый день.

– И чего в нём доброго? – спросил паренёк, уперев руки в бока.

– Ну, так…это… – мужчина озирался по сторонам, наверное, искал поддержки или обдумывал, что ответить. Но так и не нашёлся, что сказать.

– Статья? – лаконично спросил паренёк.

Мужчина назвал какие-то цифры и, кажется, произнёс «пункт два», но я толком не расслышал потому, что говорил он как-то очень тихо и сбивчиво.

– Я не виноват! Это ошибка!! – взвыл мужчина на всю камеру.

– А кто тут виноват? – спросил парень. – Тут виноватых нет!

По камере прокатился злорадный смех.

– Ну что, пропишемся? – спросил парень, склонив чуть набок вытянутую украшенную шрамом голову.

– Как? – мужчина смотрел ошарашено.

– Выбирай, – сказал паренёк, при этом оглянувшись куда-то назад, где располагались нары, а потом, снова посмотрев на мужчину, – вилкой в глаз или в жопу дашь?

В камере сделалось тихо. Разговоры мигом стихли, каждый арестант отложил все дела, и следил с каким-то хищным беспощадным интересом за новеньким. Что ответит? Что выберет? Что произойдёт дальше?

– Н-не, я н-непонял, – лепетал мужчина, отступая к двери камеры, через которую недавно сюда попал.

– Что ты не понял? – напирал паренёк, смотря на мужчину сверху вниз. – Вилку тебе в глаз воткнуть или в жопу дашь? Выбирай!

– Но как же?! – мужчина растеряно оглядывался вокруг, однако никто из сидельцев не желал ему помогать, даже я. Впрочем, чем я, который ещё недавно мог оказаться на его месте, мог ему помочь? Мне даже было интересно, – чем это кончится?

– Ну! – прикрикнул на мужчину паренёк.

– В-в ж-жопу, – трясущимися губами произнёс мужчина и уставился в пол.

– Ха! Шеф, смотри, у нас тут голубчик заехал! – рассмеялся паренёк.

– А ну-ка, давай его сюда, – снова послышался низкий мужской голос.

Паренёк сделал приглашающий жест рукой, и мужчина пошёл вглубь камеры, за ним последовал и паренёк. Сидельцы с брезгливым выражением лиц сторонились, пропуская новенького к Шефу.

Когда мужчина скрылся за спинами сидельцев, камера вновь ожила и зашумела, а я вновь вернулся к тягостным мыслям.

В тот день меня больше никуда не вызывали, зато выдали баланду, которую я просто не смог есть. Мой сосед справа по виду узбек с выразительным именем Абдула, потешаясь над моей разборчивостью, тут же доел и мою порцию.

– Еда есть, хорошо, еды нет, плохо, – лаконично произнёс Абдула, опустошая мою миску.

Спать пришлось тут же, на бетонном полу. Поначалу я никак не мог уснуть, пол казался слишком твёрдым, к тому же холодным, но постепенно усталость и потрясения пережитого взяли своё, я отключился.

Очнулся я посреди ночи от звуков какой-то возни.

– Ну-ка, ах ты! – раздавалось где-то в глубине камеры, при этом слышались звуки то ли борьбы, то ли возни.

– Н-не-ет! – прозвучал чей-то отчаянный стон.

– Сука, держи его!.. – пробасил уже знакомый мне голос Шефа.

Где-то происходила борьба, и я сжался, надеясь, что всё-это меня не коснётся. Рядом со мной, плотно прижавшись с обеих сторон, лежали люди, которые, кажется, мирно спали, а может быть, так же как и я, только делали вид, что спят.

– Да, у-у!! – восторженно выдохнул кто-то и послышались звуки, которые не оставляли никаких сомнений в происходящем. Там в темноте, где-то совсем ярдом со мной, происходило нечто мерзкое и противоестественное.

В этот момент я искренне радовался голосу в голове, который уберёг меня от этого, посоветовав молчать. Но действительно ли уберёг? Не произойдёт ли со мной завтра то же самое, что происходило сейчас с кем-то там, в глубине камеры? Эта мысль меня так испугала, что я почти до самого утра лежал с открытыми глазами и напряжённо вслушивался в темноту. Я слышал каждый вздох, каждый шорох, которые доносились со стороны нар, затем, когда всё успокоилось, я напряжённо вслушивался в разноголосый храп, что наполнял камеру самыми разнообразными звуками.

Уснул я лишь под утро, когда из узкого зарешёченного окошка уже показался рассвет. И, конечно, долго мне спать не дали, выспавшиеся сидельцы, начали толкаться, запинаться об меня, покрывать меня матом, и мне волей неволей пришлось тоже подняться.

Поднявшись, я сразу почувствовал, что голова раскалывается и мне не хватает воздуха, впрочем, это не удивительно ведь в камере, рассчитанной на четверых, находилось человек пятнадцать. Те, кто постарше, иногда внезапно останавливались, хватались за стену, и долго-долго пытались отдышаться, что наличие кислорода тоже, наверное, не увеличивало.

И тут, разглядывая сидельцев, я увидел сцену, которая ещё долго преследовала меня в кошмарах.

Крупный мужчина чем-то похожий на борова с круглой маленькой головой и мощными волосатыми руками слез со своих нар, зевнул и, потянувшись, пнул ногой по постели.

– Машка! – крикнул он. – Машка, вылезай!

Затем этот же мужик, никого в камере не стесняясь, расстегнул ширинку, и достал член, крупный похожий на банан и такой же кривой.

Из-под нар вылез вчерашний мужчина, под левым глазом огромный синяк, на лице ссадины.

Боров ткнул мужчине в лицо членом.

– Давай, – приказал он.

Мужчина уклонился и в следующую секунду боров со всего маху ударил мужчину в ухо своим огромным кулачищем. Мужчина опрокинулся на пол, а когда снова поднялся на колени, послушно открыл рот…

От этой картины меня стошнило, я бросился к туалету, устроенному в углу и занавешенному грязной тряпкой. Слава богу, там никого не оказалось, но зато прямо в лицо мне пахнуло тугим застоявшимся запахом мочи и экскрементов. Меня полоскало минут пять, наконец, мой желудок немного успокоился и я пошёл умываться, стараясь даже не глядеть в ту сторону, где находились нары и боров.

К счастью вскоре дверь нашей камеры вновь ожила, заскрежетала и отворилась, вошедший охранник лаконично крикнул:

– Титов!

Я был счастлив убраться из этой камеры подальше, пусть хоть к следователю, хоть на суд, хоть в ад, куда угодно.

Меня привели в уже знакомый кабинет, где на прежнем месте сидел всё тот же накаченный мужчина, правда, теперь рядом с ним стоял ещё один, повыше и более сухощавый.

Я сел на стул и пытался вспомнить, как зовут этого следователя? Но никак не мог вспомнить, то ли он мне так и не сказал, то ли я просто не услышал в пылу волнений или просто забыл.

– Ну, как? – следователь чуть улыбнулся. – Готовы признаться?

– В чём? – спросил я, невольно поглядев на второго мужчину, высокого худощавого брюнета.

– В убийстве, мой дорогой, в убийстве, – сочувственно вздохнул следователь и кивнул головой.

«Где же ты, Ленин? Куда ты деваешься, когда срочно нужен? Что мне говорить, как доказать, что я не причём или всё-таки причём?!»

Голос в голове молчал.

– Никого я не убивал, – пробормотал я, стараясь не встречаться глазами со следователем.

– Не хотите, значит, Семён Геннадьевич, облегчить себе душу, а нам работу?

– Я ничего не делал, – повторил я и пожал плечами.

– Да слушай ты! Недоумок! – хлопнул вдруг по столу ладонью второй до этого молчавший мужчина. – Мы же всё равно докажем, что это ты. Ты убил! И остальных тоже.

– Каких ещё остальных? – удивился я.

– Тихо, тихо, – первый следователь поднял руку, призывая напарника успокоиться. – Сейчас мы говорим об убийстве в парке, правильно? Так. Где вы были двадцатого июля с восьми вечера до двенадцати ночи?

– Где я был? – я напряг память. – А! Так я дома был, как раз часов с шести и до утра.

– Это кто-то может подтвердить?

– Мама, – ответил я.

– Да, что ты врёшь! – снова хлопнул по столу худощавый брюнет. – Были мы у тебя дома, мать твоя тебя тогда не видела, а ещё мы у тебя нашли следы крови. Крови, понимаешь?

Этот выпад меня ошарашил и сбил с толку. Как мать могла меня не видеть, когда мы вместе с ней ужинали, а потом смотрели Кашпировского? Какую кровь они у меня нашли? Мысли путались, я не знал, что ответить.

– Дома я был, – снова повторил я, но уже не так уверенно.

– Да в парке, в парке ты был! И убил! Понял! – брюнет буквально брызгал на меня слюной. – Признавайся уже!

Под натиском агрессивного брюнета я весь сжался и на минуту закрыл глаза.

– Ну ладно, хватит пока, – вероятно, сжалился надо мной следователь, – отправляйся пока в камеру, подумай, потом продолжим.

Он протянул мне ручку и пододвинул какую-то бумагу.

– Распишись.

Я машинально расписался, а вслух произнёс:

– В камеру?

– А ты куда хотел, на курорт? – снова вмешался брюнет.

Передо мной всплыло воспоминание переполненной душной камеры, мужчина, выползающий из под нар, открытый рот… В этот момент меня обуял такой ужас, что захотелось кинуться к этим милиционерам, следователям или кто они там есть, и умолять их не отправлять меня обратно в камеру. Кажется, я даже согласен был всё подписать, во всём признаться. Только бы не оказаться снова в той страшной камере. Но каким-то чудом я промолчал.

Молча, словно приговорённый на казнь, я поднялся и в сопровождении конвойного пошёл обратно в камеру.

Однако конвойный привёл меня не к той камере, в которой я был вчера. Вчерашняя камера имела номер шестнадцать, а у той, перед которой мы остановились, белой краской был выведен номер двадцать один.

Загремел замок, скрипнула тяжёлая металлическая дверь, и сильные руки конвоира втолкнули меня внутрь.

Камера оказалась тоже на четверых, но тут находились лишь трое, правда, если считать со мной, то теперь четверо. В камере было светлее и больше воздуха, а угол туалета завешен чистой почти новой простынёй.

Памятуя о словах Ленина я снова решил молчать.

На меня смотрели три пары внимательных глаз, а я смотрел в узкое оконце под потолком, сквозь которое с трудом пробивались солнечные лучи. Там за этой бетонной стеной бушевало тёплое лето, росла зелень, остывали мамины оладушки, там жила свобода, а здесь я, заперт в клетку, словно зверь. Ох, как мне захотелось в эту секунду проснуться, забыть всё это, как страшный сон, очутиться на воле. Душу бы за это продал.

«– Прямо таки душу? – раздался вдруг голос Ленина».

Хотя, я не сразу понял, что это Ленин, сначала мне показалось, что это кто-то из заключенных подошёл ко мне сбоку и произнёс ответ на мои мысли. Но заключённые сидели каждый на своём месте, ко мне не подходили, да и мысли они читать наверняка не умели.

Вместо ответа на вопрос Ленина я нахмурился и исподлобья оглядел новых соседей.

Справа на нижних нарах полулежал мужчина в годах, на вид ему было лет под пятьдесят, слева внизу лежал, подложив под голову руку, и глядел на меня подросток, наверное, лет пятнадцати – шестнадцати, бритый наголо с носом картошкой и пухлыми большими губами. Его лицо чем-то походило на лица даунов, как их публикуют в медицинских учебниках. А вот над ним, на верхних нарах, свесив вниз ноги, сидел рыжий парнишка, щуплый, но с живым озорным взглядом. Его лицо сплошь было усыпано конопушками, а губы тонкие, как проволока. Парнишка смотрел с интересом.

Несколько минут я стоял у входа и молчал, ожидая, что произойдёт дальше. Но ко мне никто не подходил, ничего не спрашивал, за мной просто наблюдали.

Наконец пожилой мужчина, видимо, решив, что с меня хватит, произнес, не меняя позы.

– Да ты проходи сынок, у нас камера спокойная, вон, лезь на пальму надо мной. Тут камера для мальков, а я временно здесь, места в другой не нашлось. Вот меня сюда и определили, как самого спокойного, ну и пригляд за вами, опять же, – мужчина засмеялся.

Наблюдая с опаской за сокамерниками, я подошёл к нарам, где лежал мужчина и не без труда вскарабкался на верхнюю полку, тут, немного успокоившись, я отвернулся к стене и затих. Так прошёл мой второй день заключения.

Камера, в которой я оказался, была действительно спокойной. Все сокамерники проходили, как говорят по статьям «не тяжким» и характер имели спокойный. К тому же все они, кроме мужика подо мной, оказались несовершеннолетними.

Мужчину все называли «Батя»,проходил он по какой-то экономической статье, то ли за валюту, то ли ещё что-то, но определённо связанное с валютными операциями.

Паренёк с лицом немного напоминающим «дауна», которого звали Серый, попал сюда за кражу сахара. Как он сам рассказывал, они вместе с приятелями обнаружили во дворе машину гружёную сахаром и решили умыкнуть её. Причём угнать машину они не могли, так как никто из них не умел водить, и поэтому таскали сахар по мешку в укромное место. И нет бы, остановиться хотя бы на половине, так жадность взяла верх, им хотелось украсть непременно весь сахар, вот на последних мешках их и словили. Ну, «даун», что с него взять?

Рыженький паренёк в конопушках назвался Михой, на самом деле его звали Михаил Викторович Кожевников, в камере он оказался за то, что по ночам обчищал автомобили, ему ещё хотели приписать угон, но там всё было сложно.

Таким образом, из всех сидельцев в нашей камере я оказался самым «крутым», потому что проходил по убийству и первое время сокамерники, даже Батя, смотрели на меня с опаской.

А вообще эта камера, где содержались малолетние преступники, на какое-то время стала для меня настоящим домом, и мне бывало не по себе, когда меня выводили отсюда к следователю или на прогулку, я постоянно боялся не вернуться обратно.

Кстати, именно тут я впервые услышал песню группы «Кино», которую случайно словил Батя на свой маленький радиоприёмник. Не знаю, откуда у него оказался радиоприёмник, и почему ему разрешали его слушать, и где он брал батарейки, но факт остаётся фактом. Батя регулярно слушал радио и однажды я услышал песню, которая шокировала меня своей удивительной правдой. Только позднее я узнал, что это песня группы «Кино» и назвалась она «Мы ждём перемен».

Я сидел на нарах, скрестив ноги, и думал о чём-то своем, когда до моего слуха долетел музыкальный ритм, который буквально сливался с моим собственным внутренним ритмом, я прислушался:

«…Электрический свет продолжает наш день

И коробка от спичек пуста.

Но на кухне синим цветком горит газ.

Сигареты в руках, чай на столе,

Эта схема проста.

И больше нет ничего, все находится в нас.

Перемен требуют наши сердца,

Перемен требуют наши глаза,

В нашем смехе и в наших слезах,

И в пульсации вен

Перемен!

Мы ждем перемен…»

Это было как взрыв бомбы в голове! «Перемен! Мы ждём перемен…» Да, именно так я чувствовал в тот момент! Да, что я? Все, все подростки, жили и чувствовали так! Мы все хотели перемен!

Но тогда я ещё не знал, что перемены, это всегда боль и разочарования. Тогда я даже не подозревал, сколько боли и разочарований ждёт меня впереди, прежде чем я стану… хотелось сказать человеком, но может быть это неправильно, скорее уж… монстром.

Первые дни меня вообще не вызывали к следователю и поэтому всё свободное время я или болтал с Михой, который сделался, как-то сам собой, моим первым настоящим другом, или вынужденно слушал Ленина.

Да, голос никуда не исчезал, а наоборот усиливался и продолжал нашёптывать мне в уши свои лекции. Он даже пытался руководить моими действиями, впрочем, с переменным успехом.

Но кое-что в лекциях Ленина оказалось действительно полезно. Именно благодаря этим лекциям о «человеческой магии» мне удалось завоевать некоторый авторитет в камере. Теперь даже Батя, поглядывал на меня хоть и снисходительно, мол, много ли ты, мальчик, знаешь, но всё-таки с уважением. Так смотрят на молодого человека, который в будущем непременно станет влиятельным.

«– Люди видят тебя не таким, каков ты есть, – поучал Ленин, – а таким, каким ты сам себя видишь. Отсюда существует простая «магическая» формула для работы с людьми, – всегда себя контролируй, ни на минуту не позволяй себе усомниться в своих силах. Усомнишься сам, усомнятся другие, тогда крах…»

Это, действительно, правда. Поверьте, у меня было много времени, чтобы проверить. Однако сперва я посчитал это очередным ленинским бредом, как и о мировой революции, но потом, изнывая от безделья и скуки, я решил проверить эту формулу. Для начала я принялся думать о себе иначе. Представил себя важным и сильным человеком, и не просто представил, я видел себя таким, я думал, как такой человек…. Уже вскоре я заметил, что даже хожу иначе, а разговор мой приобрёл некоторую особенную власть над окружающими, каждое произнесено мною слово, будто обретало физический вес.

Формула работала! Удивительно, но со мной стали считаться, советоваться, даже иногда спрашивать разрешения. Это была моя первая победа над собственным ничтожеством.

Но победа эта оказалась не стойкой. Дело в том, что я никак не мог сохранить нужный мысленный образ перед следователем.

Стоило мне попасть в его кабинет, как я терялся, мямлил, и вообще становился самым настоящим ничтожеством. Каким, наверное, и был в те времена. Страх перед этим человеком, который обладал не выдуманной, а реальной властью, и который мог в один миг избить меня, или, что ещё хуже, отправить обратно в переполненную камеру к уголовникам, этот страх лишал меня силы. Я ничего не мог с этим поделать.

Так я на собственной шкуре узнал, что «человеческая магия» работает только тогда, когда нет страха, когда ты спокоен и уверен в себе. Увы, страх перед следователем я не смог победить.

А следователь, тем временем, не сидел, сложа руки, но настойчиво склонял меня к признанию.

– Все улики против тебя, зачем упорствовать?.. – убеждал меня Павел Сергеевич, я всё-таки узнал имя следователя ведущего моё дело. – Хуже будет!.. – через некоторое время, теряя терпение, уже угрожал он.

Меня, то вызывали к нему по пять раз за день, то несколько дней вобще не вызывали, пару раз даже ночью подняли с нар и привели в кабинет.

А один раз, это я навсегда запомнил, меня, как обычно, привели к Павлу Сергеевичу и тот, улыбаясь, объявил:

– Всё, Семён Геннадьевич, амба! Теперь поздно признаваться, – и Павел Сергеевич потряс какими-то бумагами. – Мы провели обыск в вашей квартире и знаете, что нашли? Орудие убийства, а так же вещи убиенных вами подростков, вот так-то! – следователь хлопнул по столу стопкой бумаг. – Теперь поздно признаваться, скидки не будет.

Ошарашенный, ничего не понимая, я опустился на стул. Обыск, у меня! Нашли!! Как там вообще могло оказаться орудие убийства? И в эту минуту я вновь усомнился в самом себе.

«Голос, потеря контроля над руками, а что если это действительно я убил? Стоп, он сказал подростков, не одного??..»

Вид у меня, вероятно, действительно был ошарашенный, потому что следователь наблюдал за мной с явным удовольствием.

– Ну, что, будешь писать признание? – спросил он, выждав несколько минут.

«Ничего себе, только что заявил, что уже поздно признаваться и на тебе, снова, – пиши признание. Что-то тут не так».

– Не знаю, что вы там нашли, – тихо пролепетал я, – но я никого не убивал.

Павел Сергеевич скривился.

– Ладно, не хочешь по-хорошему, будет по-плохому, – буквально прошипел следователь. А затем громко приказал: – Уведите!

Оказавшись в камере, я тут же выложил всё Михе, у нас друг от друга не было секретов, ну, кроме моего голоса в голове. Я видел в нём родственную душу и потому доверял во всём. Почти во всём.

– Ерунда, – авторитетно заявил Миха. – Если бы у них что-то было, уже давно бы дело закрыли, а раз требуют признания, значит ничего у них нет. Не верь барбосам.

Я думал примерно так же. Вообще это сидение в камере и противостояние со следователем сильно обогатило меня жизненным опытом. Я на собственной шкуре научился тому, что все вокруг врут, причём врут постоянно и очень убедительно. Эта наука сильно пригодилась мне впоследствии, так что, возможно, не зря я оказался тогда в той камере.

Следователь сдержал своё слово и взялся за меня по-плохому.

Нет, из камеры меня не перевели, но придумали кое-что хуже.

Первым делом, когда я в следующий раз появился в кабинете следователя, меня заставили выпить какую-то таблетку. Женщина в белом халате, авторитетно заявила, что это необходимо для какого-то криминалистического исследования, чтобы доказать мою невиновность. Но когда я выпил лекарство, следователь объявил, что это была «сыворотка правды» и что теперь я всё ему расскажу. В этот момент я действительно испытал странные ощущения, и почувствовал себя словно во сне, вроде бы у меня даже закружилась голова. Однако я не считал себя виноватым и, естественно, ничего «правдивого» следователю не рассказал. Павел Сергеевич рвал и метал.

В другой раз вместо Павла Сергеевича в кабинете оказался тот самый второй, – жилистый брюнет, которого я уже видел раньше и который изрядно меня напугал. Этот брюнет, не успел я войти, сразу ударил меня под дых. Я мигом согнулся пополам, но брюнет не стал ждать, когда я отдышусь, а ударил мне по левому боку, туда, где располагается почка. От дикой боли я распрямился обратно. Брюнет бил точно и больно, но при этом ничего не спрашивал, просто бил и улыбался. Боль стреляла в голову постоянно, казалось, изо всех уголков тела. Не успевал я почувствовать одну боль, как тут же возникала другая. Не успел я толком отдышаться от удара под дых, как тут же получил новый, ещё более оглушающий удар. Удары сыпались, и я потерял всякую ориентацию во времени и пространстве. Под конец я вообще не понимал, где нахожусь, и что происходит.

Когда я снова оказался в камере, то даже не смог взобраться на «пальму», Михе пришлось помочь мне, потом до утра меня тошнило и что-то ныло в животе, а утром я обнаружил, что в моче появилась кровь.

Теперь я боялся вызовов следователя, при каждом отпирании двери камеры я замирал и сжимался, а когда конвоир выкрикивал чужое имя, я выдыхал с облегчением. И никакая человеческая магия не помогала.

Голос Ленина убеждал потерпеть, обещал, что скоро всё закончится, но я ему не верил, больше не верил. Миха сочувственно молчал, а Батя поглядывал на меня с жалостью, как глядят на человека, приговорённого к казни.

В результате я начал подумывать о том, чтобы сознаться. Нет не в том, что убил, как того хотел следователь, в этом отношении я всё-таки был убеждён, что не убивал. Я подумывал сознаться в том, что у меня голос в голове и я, в конце-то концов, просто больной человек. Мне нужна помощь!

«– Не смей! Ни в коем случае! – буквально закричал голос в моей голове, стоило мне только подумать об этом. – Вы, молодой человек, даже не представляете, на что себя обрекаете! Ни в коем случае нельзя сообщать обо мне никому, понимаете? Никому!»

Однако у меня складывалось иное мнение и уже на следующем допросе, когда после привычных ударов под дых и по почкам молчаливый брюнет прижал к моему лицу мокрую тряпку, не позволявшую сделать вдох, я дико замотал головой и замычал сквозь тряпку:

– Расскажу! Расскажу!

Брюнет тут же отпустил меня и вышел, а вместо него вошёл с довольным видом Павел Сергеевич.

– Ну, наконец-то, Семён Геннадьевич, вы решили признаться!

Я сидел на стуле, утирал ладонями лицо и пытался отдышаться. В голове шумело.

– Я всё расскажу, – повторил я.

Но тут в голове вновь заговорил возмущённый Ленин:

«– Вы не понимаете, что делаете, я не могу вам этого позволить!»

И, как только он это произнёс, я почувствовал, что не могу пошевелить губами. Я хотел говорить, но из горла выходили лишь невнятные звуки. Следователь нахмурился.

– Перестаньте валять дурака, Семён Геннадьевич, – раздражённо произнёс следователь. – Вы можете говорить, я знаю, так что давайте, признавайтесь, и покончим с этим.

Я кивал головой, мычал, но не мог произнёсти не слова, однако власть Ленина, видимо, оказалась не прочной, через несколько минут упорных попыток, я вдруг понял, что уже могу немного шевелить губами, а ещё через минуту я уже смог произнести первое слово.

– Расскажу! – пролепетал я.

– Это я уже слышал, дальше, – хмуро произнёс следователь.

И я рассказал, рассказал всё, что знал, всё, что со мной произошло с того момента, как я сидел в ресторане «У дуба» со Светкой Черновой и до того момента, как оказался в яме с проклятым трупом. Я рассказал даже о том, как щупал девицу в трамвае против своей воли. Даже об этом.

Следователь слушал меня, кивал и что-то записывал в протокол.

– Так, дальше, – кивнул Павел Сергеевич, когда я закончил рассказ.

– Это всё, – пожал я плечами.

Следователь отложил бумагу и направил на меня свои пронзительные серые глаза.

– Но вы не рассказали главного, – произнёс Павел Сергеевич.

– Чего? – спросил я растеряно.

– Чего?! Вы меня спрашиваете, чего?!! – лицо следователя перекосилось. – Ты что действительно дурак или прикидываешься? Мне наплевать кого ты там мацал в трамвае, я хочу услышать, как и почему ты убивал! Ты слышишь голос, отлично, замечательно! Голос Ленина?! Ещё лучше. И этот голос приказал тебе убить? Ведь так? – Павел Сергеевич навис надо мной и буквально сверлил своими холодными глазами.

«– А я вас, молодой человек, предупреждал, не надо про меня говорить. Вы ещё не знаете, какой ужасный механизм запустили, вы ещё…»

Дальше я уже не мог слушать Ленина, я не мог находиться перед этим следователем, который мне не верил и хотел лишь одного, – чтобы я сознался в убийстве.

– Я устал, – простонал я, – можно мне в камеру?

– Устал? – вытаращил серые глаза следователь. – Устал… – уже задумчиво произнёс он, – а уж я-то как устал, ты бы знал. Так что давай по-хорошему, подписывай признание и иди в камеру.

– Да не убивал я, не убивал! – крикнул я прямо в лицо следователя.

Павел Сергеевич смотрел на меня, как на внезапно сломавшийся автомобиль, который застрял где-то на полдороги между населёнными пунктами, – с сожалением и злостью.

– И вообще, мне плохо, я заболел, – в этот момент я действительно чувствовал себя нехорошо, меня затошнило.

– Ну, ладно, смотри, – даже не сказал, а прошипел следователь. – Уведите! – коротко приказал он, вошедшему конвоиру.

В камере ко мне сразу подскочил Миха.

– Ну, что там, как?

Я поглядел на друга и голос в голове опять предупредил:

«Лучше не надо батенька, и так уж делов натворили».

Но меня было уже не остановить, я решил всё рассказать Михе. Пусть он выслушает и честно мне скажет: псих я или нет? И что мне делать дальше?

И я всё рассказал, точно так же, как перед этим следователю, словно бросился в омут. Правда в этот раз я умолчал о случае в трамвае и вообще, посчитал, что про такое лучше Михе не говорить. И так всё понятно.

– Да-а… – протянул Миха задумчиво, когда я закончил рассказ.

Лицо друга ничего не выражало, кроме сосредоточенной задумчивости и я никак не мог угадать, какое впечатление на него произвёл мой рассказ.

– И что скажешь? – наконец спросил я, устав ждать.

– Хорошо придумано, – махнул рыжими вихрами Миха. – Толково! Но не прокатит. Ведь ты же не псих, значит, не поверят, – Миха вздохнул.

– Да ты что?! – я даже рассердился. – Думаешь, я всё выдумал?

– Ну… – Миха неопределённо повёл плечами.

– А у меня завтра суд, – вдруг сообщил Миха, и разговор про Ленина в голове мы больше не начинали.

Зато следователь не забыл моего откровения и принялся по нескольку раз в день таскать меня на допрос, чтобы «расколоть».

– Ну, ты же слышишь голоса? – внушал он. – И эти голоса тебе приказывали убивать, ты просто ничего не мог сделать, признайся. – И, в конце концов, откуда ты знаешь, что это не ты убивал? Может ты просто не помнишь, а на самом деле, ты и убил, просто тобой руководили голоса, – давил следователь на моё самое больное.

Он словно читал мои мысли и видел самое моё уязвимое место. Ведь я и сам уже начинал сомневаться, – а что если и, правда, это я?

Однако я, всё-таки, героически, как я считаю, держался и ни побои, ни внушения следователя, ни показания каких-то там свидетелей, которых мне так и не предъявили, не могли меня сломить. Я твёрдо стоял на своём – не убивал.

И тогда случилось такое, чего я никак не ожидал в тогда ещё Советском Союзе, от русского советского следователя и вообще от родной народной милиции.

На одном из последних допросов следователь вдруг поставил передо мной на стол бутылку из-под шампанского. Здоровенная бутылка из толстого зелёного стекла со знакомой всем этикеткой: «Советское Шампанское».

Затем, следователь достал презерватив, да-да именно презерватив, медленно распечатал его и натянул на горлышко бутылки.

– Вообщем так, или ты сейчас же во всём признаёшься или эту бутылку тебе, засунут в жопу, – Да, да! Так он и сказал, спокойно и как-то совсем по обыденному.

Для меня это был шок. Я, воспитанный на советских книгах и фильмах, ещё мог допустить, что где-то там, на западе, заключённых могут пытать и вообще поступают некрасиво. Но у нас, здесь, на советской земле, такого быть не может, и если пытаются заставить признаться так максимум, – могут избить. И вдруг это.

Естественно я решил, что Павел Сергеевич просто пугает меня. Очередная психологическая атака. Но он не пугал.

Через несколько минут в комнату вошли трое здоровых мужчин, все в штатском, и, ни слова не говоря, схватили меня, подняли, а потом больно бросили животом на стол. Один из них принялся стягивать с меня штаны, тем более что сделать это труда не составляло, мои штаны были на несколько размеров больше, чем нужно.

– Ну же, ещё не поздно, – комментировал всё это следователь. – Или может тебе нравится?

Мужчины заржали как кони.

В следующую секунду я почувствовал, что с меня стягивают трусы. Тогда мне сделалось страшно. Я вырывался и извивался изо всех сил, но мужики крепко держали меня. И лишь посмеивались, да неприлично комментировали мои попытки освободиться.

– Ну, – протянул следователь, – так как?

– Сволочи! Фашисты! Подонки!.. – я продолжал вырываться.

– Как хочешь, – донеслись до меня слова Павла Сергеевича.

И в то же мгновение я почувствовал, как в мой зад вклинивается что-то холодное, твёрдое и, как мне показалось, огромное. Наверное, это было горлышко той самой бутылки.

На секунду я замер, а затем боль, стыд и осознание своего унижения заставили меня заорать во всё горло:

– Я согласен! Согласен!..

Горлышко тут же покинуло меня, крепкие руки мужчин отпустили, я сразу же натянул на себя трусы и штаны.

Следователь смотрел снисходительно, как великодушный победитель.

– Ну вот, давно бы так, подписывай, – протянул он мне бумаги.

Я, не читая, и вообще не вникая, что мне протягивают, поставил везде свои подписи. В тот момент мне хотелось одного – скорее вернуться в камеру, залезть на нары и уткнуться глазами в стену.

Так оно и случилось. Меня отвели в камеру, я взобрался наверх и, отвернувшись к стене, принялся изо всех сил не думать. К тому времени Михи уже давно не было в камере, он уехал на суд и больше не вернулся, вместо него заехал какой-то новый подросток, крепкий и коренастый с кудрявой светлой головой, кажется боксёр. Но у меня не было желания сходиться с кем-то ещё. И теперь, когда я лежал и смотрел в стену, я даже рад был, что ни с кем больше не сошёлся, что не нужно никому объяснять своё состояние.

Я лежал, всматривался в трещины на стене и размышлял о том, что всё кончено. Кончена моя жизнь, пропала молодость, умерла надежда, все мои планы рухнули разом из-за какой-то ерунды или не ерунды? Но, так или иначе, жизнь рухнула, исчезла, растворилась, словно мираж в пустыне. И обиднее всего или страшнее, как хотите, мне было от того, что я так и останусь девственником, да, да, именно эта мысль больше всего не давала покоя. Остаться девственником до… сколько мне там могут дать? Вплоть до двадцати пяти лет, кажется, или даже вышку. Замечательно, остаться девственником навсегда, это худшее, что может случиться с парнем.

А Ленин молчал. Предательски молчал, хотя он же мне обещал, что вытащит меня отсюда, можно ли ему вообще верить? Все его рассуждения и поучения хотя и имели некоторый смысл, порой, но в итоге приводили лишь к ухудшению моей жизни. Они привели лишь к тому, что я теперь оказался здесь, на нарах. И выйду отсюда, кажется, не скоро.

От таких мыслей хотелось выть и чтобы не завыть, я даже несколько раз прикусил руку почти до крови, просто не хотел, чтобы сокамерники услышали меня и догадались. Хотя Батя, похоже, догладывался о моём состоянии, потому что смотрел сочувственно и деликатно молчал. Но мне уже становилось всё равно, скоро мой суд, затем этап и зона или что там полагается убийцам? А может меня ещё в психушку упрячут, хотя вряд ли, следователь тогда давно бы меня туда отправил, значит, зона. И от этого короткого слова – «зона» – делалось в душе пусто и одиноко, словно я навсегда уходил в одиночное плавание.

Однако через два дня, намного раньше, чем должны были отвезти на суд, меня снова вызывали к следователю.

«Что ещё им нужно? – устало, подумал я. – Я и так уже во всём сознался, всё подписал?..»

И тогда мне пришла мысль, что, возможно, следователь хочет ещё что-нибудь «повесить» на меня. Мол, раз уж всё равно я виновен, так эпизодом больше, эпизодом меньше, мне всё рано, а ему, следователю, почёт и уважение. Может даже премию дадут. Премию!.. От мысли о премии мне стало смешно. Кто-то ещё может мыслить такими ничтожными категориями: премия, продвижение по службе, грамота, благодарность, тьфу…

Но, когда я вошёл в кабинет Павла Сергеевича, тот сразу огорошил меня.

– И зачем вы это сделали? – спросил следователь с таким видом, будто я разбил любимую чашку его мамы.

– Что я ещё сделал? – устало спросил я, морально уже готовый ко всему.

– Зачем вы признались в этих убийствах, если ни одного не совершали? – следователь смотрел строго и в то же время с некоторым сочувствием.

Я смотрел на него хлопая глазами и ничего не понимал.

« Да ты же сам меня заставлял?! А кто мне бутылку… – тут мысли оборвались и я нахмурился».

Я молча смотрел в пол готовый к любому самому неожиданному повороту событий. Теперь, после того, как почти месяц провёл в застенках, я знал, что никому нельзя верить, любое слово, даже взгляд, может стоить жизни.

– Ну, что ты молчишь? Меня ввёл в заблуждение, следствие, можно же было просто сказать, – не я, и всё, зачем признаваться? Ну, ладно, это дело прошлое. Поймали мы убийцу!

Я поглядел на Павла Сергеевича, лицо его выглядело серьёзным.

– Взяли с поличным прямо на месте преступления, – следователь пожал плечами. – Так что вы, Семён Геннадьевич, свободны, распишитесь вот…

У меня перед глазами всё поплыло, я, словно разделился на две половины, одна кричала в правое ухо – не верь это какая-то уловка, а вторая радостно визжала от восторга, – свобода!

Я расписался в каких-то бумагах, потом мне принесли одежду, я уж про неё и забыл, принесли прямо в кабинет. Строгий милиционер на вид лет тридцати разложил предо мной мои вещи: пачку сигарет, коробок спичек, деньги, мятый комок чеков за пиво…

Я сгрёб все это в охапку и пошёл за милиционером, всё ещё думая, что это или какая-то уловка или просто сон. Сейчас я очнусь и пойму, что ничего этого нет.

Окончательно в свою свободу я поверил только тогда, когда вышел на улицу и остался в одиночестве под лучами ласкового летнего солнышка.

Я стоял, подставив лицо под ослепительные солнечные лучи и, зажмурившись, дышал полной грудью, ощущая как воздух, пропахший горячим асфальтом, свежескошенной зеленью и городской пылью, наполняет лёгкие.

«Свобода!.. Свобода!.. Я свободен!!– крутилась в голове единственная мысль».

«– Ну вот, батенька, я же обещал, что вытащу вас, – радостно сообщил Ленин в моей голове».

– Вы-то тут причём? – буркнул я, испытывая всё большую неприязнь к этому вездесущему голосу. И ведь никуда от него не скрыться, не спрятаться, не сбежать, дикость какая-то.

А уже в следующую минуту мне страшно захотелось курить, захотелось так, что аж желудок свело и во рту сделалось кисло. Закурить требовалось немедленно, благо сигареты были. Странное дело, я почти месяц провёл в камере и ни разу толком не хотел курить, словно кто-то выключил рубильник с надписью «желание закурить», но стоило только выйти из камеры, оказаться на свободе, как я тут же ощутил дичайшую зависимость от сигарет. Нет, если у меня когда-нибудь будут дети, я обязательно научу их не курить, потому что курение это просто глупость, зависимость, слабость и зло.

«– А я давно вам говорил, курение, это дикость и безобразие, мерзкая, очень мерзкая привычка, – раздался в голове голос».

Но я ему ничего не ответил, решив игнорировать Ленина, а вдруг тогда он исчезнет сам собой?

С наслаждением, в пику Ленину, я достал ароматную плотно набитую табаком сигарету, понюхал, – аж дух захватило, – затем, чуть размял и не спеша закурил. По телу побежало приятное чувство, словно само наслаждение, голова поплыла, ноги ослабли, мне казалось, будто я лечу на качелях, вверх-вниз, а потом сразу, – кругом, словно на карусели.

Рядом подвернулась лавочка, и я присел, положив свой скарб, который всё ещё занимал мои руки, к себе на колени. Так я сидел некоторое время, наслаждаясь первой сигаретой за месяц. Так долго я еще никогда не оставался без курева с тех самых пор как пристрастился к сигаретам.

Докурив, я швырнул окурок на землю и поднялся.

Только тут до меня дошло, что я держу в руках те самые шмотки, в которых падал на труп. Вон на рубашке и на штанине тёмные, почти чёрные пятна, да и пахло от одежды ужасно. Вспомнив о трупе и том запахе, что стоял в яме я почувствовал приступ тошноты. Не было и речи о том, чтобы снова надеть эти шмотки, даже если их десять раз постирать, даже если сто, всё равно меня будет преследовать этот запах при одном их виде.

Без капли сожаления я выкинул свою почти новую одежду в урну, успев подумать, как это странно. Ещё недавно я так радовался ей, готов был петь от счастья, а теперь выбрасываю эти вещи. Вещи!! В урну. Но носить я их уже точно не стану.

Расправившись со шмотками я, в своём уже ставшем привычным больничном прикиде, двинул домой. Единственное, что радовало в данной ситуации это то, что денег у меня оказалось полно. Всё что я наторговал на пиве и спас от рекитёров, всё до копейки вернули мне милиционеры, ни чего не пропало и не прилипло ни к чьим рукам.

Можно было даже поймать частника и поехать на автомобиле, но на это я не решился, всё-таки подросток, выросший на завещаниях Ленина, не приучен ездить на такси. Про это даже фильм был, кажется, – наши люди в булочную на такси не ездят, ну или как-то так. Поэтому я предпочёл добираться привычным пролетарским способом, – на трамвае.

Благо посреди будничного дня трамваи редко оказывались переполненными, и я доехал до своей остановки почти с комфортом.

С замиранием сердца входил я в родной подъезд, что скажет отчим, как я погляжу в глаза матери, особенно после того, как следователь проводил здесь обыск? Даже представить трудно, что пережила моя мать.

Затаив дыхание, я вставил ключ в замочную скважину и повернул его. Замок щёлкнул, приоткрыв дверь, я сначала осторожно заглянул в коридор и только потом уже вошёл.

Мне на встречу выбежала мать.

– Отпустили! – воскликнула она и прижала меня к груди.

– Да, ладно, ма, ошиблись, бывает, – бормотал я, стараясь высвободиться из материнских объятий.

– Ох, ты… – мать, улыбаясь, потрепала меня за волосы. – Вечно куда-нибудь попадёшь, – улыбаясь сквозь слезы, проворчала она.

– Да не причём я, ошиблись… – продолжал бормотать я.

– А-а, пришёл, – из кухни высунулась пьяная физиономия отчима.

Отчим, видимо, хотел ещё что-то сказать, но встретившись со мной взглядом будто обжёгся, вздрогнул, весь как-то съёжился и молча ушёл на кухню.

«Вот кого надо было арестовать, да в камеру к уголовникам, – подумал я. – Стоп! – осенила меня гениальная мысль. – Да ведь это он и мог быть тем самым… который убивает подростков!»

Мне сразу припомнились все его странные взгляды, прикосновения и то непонятное возбуждение, которое случилось с ним, когда я нарядился в джинсы и белую рубашку, что-то с ним было определённо не так.

«Может всё-таки он? Да, нет. Следователь же сказал, убийцу поймали на месте преступления, с поличным…нет, не он. А жаль».

– Ну, давай, проходи, накормлю тебя, вон как отощал на казённых-то харчах. Зато, хоть будет тебе наука, нечего там делать, в тюрьмах этих, – суетилась мать.

Она всхлипывала, вздыхала, бормотала не понятно кому благодарности, и я впервые заметил какая она старая. Сутулая спина, высохшие руки с огрубевшей морщинистой кожей, несколько глубоких морщин на лбу и две седые пряди, которые то и дело свешивались на глаза.

«Она постарела, – подумал я. В тот момент мне стало так её жалко, что я тут же поклялся купить ей все вещи, которые только может сын купить матери. – Обязательно куплю!..»

На следующий день я откопал со дна шкафа давно заброшенные рваные штаны и мятую с несмываемыми масляными пятнами футболку. Прикид, конечно, выглядел отвратительно, но выбора не оставалось, он всё-таки лучше, чем больничная одежда на десять размеров больше.

Тогда была суббота, самый отличный день для покупок, потому что весь город, как заговорённый, отправлялся на барахолку, чтобы покупать, покупать, покупать…

На этот раз я постарался втиснуться в переполненный трамвай таким образом, чтобы возле меня не оказалось ни одной женщины, даже старой и убогой. Не хотелось Ленину, чёрту или кто бы он там ни был, давать ни единого шанса совершить очередную возбуждающую пакость. Нет, не то чтобы я был против, снова прислониться к молодой и горячей девушке, мне просто не хотелось оскандалиться, а с Лениным, как я опасался, это могло случиться в два счёта.

Доехав в этот раз без приключений, я вновь оказался на «барахолке», месте всеобщего вещего поклонения и приобретения.

«– Вы, голубчик, не экономьте, на одежде ненужно экономить, если хотите, чтобы люди воспринимали вас всерьёз, – поучал меня Ленин в голове, пока я толкался в людском потоке. – Можно сэкономить на еде, даже на лекарствах, но на одежде никогда!..»

Я слушал и кое с чем мысленно соглашался. Однако после всего того ужаса, который мне пришлось пережить, к его словам я относился настороженно и каждое слово рассматривал под микроскопом, – не может ли из-за этого чего-нибудь выйти? Вроде бы, пока, ничего опасного Ленин не предлагал.

Перестроившись в людском потоке так, чтобы попасть в тот, который сворачивал направо и вливался под сень самодельных палаток с одеждой, я притормозил и принялся глазами изучать товар. Однако с расстояния сделать это оказалось почти невозможно, большая часть одежды висела внахлест, и я мог рассмотреть лишь ту, что находилась сверху. Пришлось подойти в плотную и уже руками трогать джинсы, брюки, рубашки, даже школьную форму, там висело много школьной формы.

– Что вас интересует? – тут же оживился продавец, весёлый молодой парень в кепке с надписью на английском, кажется, она называлась бейсболкой.

– Ну, так, одежда, – пожал я плечами, толком я и сам не знал, что меня интересует.

Однако продавец, похоже, понял меня с полуслова и взял в такой оборот, что я оставил у него почти все свои деньги, а их без малого было почти четыреста рублей.

Опустошив свои карманы, я понял, что больше на рынке мне делать нечего, и отправился домой. Всё путешествие, туда и обратно, заняло не более четырёх часов.

«Четыре часа и у тебя нет четырёхсот рублей, замечательно! Ещё научись так же зарабатывать, как умеешь тратить, – подумал я, занося свёртки с одеждой в свою комнату».

Дома никого не оказалось и это радовало, можно без лишних вопросов примерить обновки, покрутиться у зеркала, хотя это всё было как-то по-женски, но одежда, да ещё модная, действовала на меня именно так. Хотелось наряжаться и любоваться отражением.

Впрочем, развернув свёртки,я убедился, что одежды не так уж много. Джинсы, – мечта любого подростка, обычные брюки «попроще», рубашка, пара футболок и кепка, как у парня с барахолки, вот и всё моё богатство, на которое моей матери надо было бы работать полгода, если не год. А мне оно, получается, с неба свалилось, впрочем, об этом думать не хотелось.

Нарядившись, я не без удовольствия отметил, что выгляжу богато, да именно это слово я и подумал, – богато. Теперь можно и на дискотеку, мысль о дискотеке вызвала приятные ощущения внизу живота. Танцы, музыка, девчонки и может быть, наконец-то, я лишусь девственности. Во всяком случае, с таким прикидом у меня есть все шансы. С такими радужными надеждами я дождался следующего дня.

Наступило воскресенье, законный выходной большинства советских товарищей, как простых, так и высокопоставленных, и я сразу вспомнил о Михе. Уезжая на суд, Миха оставил мне свой адрес и велел, когда я выберусь отсюда, заглянуть к нему. А уж с Михой мы бы натворили дел, я даже зажмурился от удовольствия.

– Так, где-то здесь… – пробормотал я, копаясь в больничной одежде.

Наконец, я откопал мятый грязный обрывок газеты, на котором был нацарапан адрес: улица Красных Партизан шесть, и всё, без номера квартиры.

«Интересно, – подумал я, – почему Миха забыл квартиру указать? Ну, неважно, дом известен, а там уж найду как-нибудь».

Я облачился в обновки, выскреб из старой одежды все оставшиеся копейки и отправился к Михе.

Добираться до него пришлось на автобусе, но и тут Ленин в голове сумел увлечь меня на свою, тёмную сторону. Дело произошло так.

Проезд в автобусе стоил пять копеек, но никакого кондуктора там никогда не было, а вместо кондуктора была надпись: «Совесть лучший контролёр» и касса с билетами в начале салона. Бросаешь в кассу деньги, крутишь барашек, отрываешь билет. Никто за тобой не следит и не проверяет, сколько копеек ты бросил и бросил ли ты вообще что-нибудь, это подразумевалось само собой. Просто люди так воспитаны, – зашёл в автобус или в трамвай, бросил в кассу плату, оторвал билет. Впрочем, в трамваях уже начинали появляться кондуктора, да и контролёры устраивали облавы на «зайцев», выходит, совесть не всегда была лучше контролёра. Но подавляющее большинство считало своим долгом оплатить проезд, а те пассажиры, которые оказывались слишком далеко от кассы, например в конце салона, передавали деньги от человека к человеку вежливо прося: «передайте за проезд». Через некоторое время, тем же путём, им передавался купленный билет. Это было так же привычно, как мороженное по пятнадцать копеек.

Однако как только я вошёл в автобус Ленин сразу взял меня в оборот.

« – Встаньте-ка здесь, у кассы, – приказал он тоном, не принимающим возражений».

«Зачем? – подумал я, и хорошо, что подумал, а не сказал».

«– Встаньте, встаньте, сейчас узнаете, – настаивал Ленин».

Я встал и, кажется, начал догадываться, зачем. Загородив своим торсом кассу, я сделал вид, что бросаю туда пятачок, а на самом деле ничего не бросил, просто оторвал билет и пробил его компостером. Теперь я ехал, как полноправный пассажир и это мне не стоило ни копейки.

Тем временем автобус периодически останавливался, и на каждой остановке пассажиров прибавлялось. Те, которые входили в передние двери, сами подходили к кассе, бросали деньги и отрывали билет, а те, которые входили через задние двери, передавали деньги вперёд, чтобы им оторвали билет.

И вот тут Ленин наглядно объяснил, зачем мне стоять у кассы.

Как только до меня дошли первые переданные деньги, Ленин заговорил:

«– Оторви билеты, а деньги не бросай, они нам ещё пригодятся».

Честно сказать, это было не просто, хотя я и закрывал, как мог, кассу своим телом, но мне казалось, что весь автобус следит за тем, что я делаю, казалось, будто каждый пассажир вслушивается, – звякнули деньги упавшие в кассу или нет? Поэтому я, всё-таки, бросил несколько копеек в кассу, но основную копеечную массу прибрал в карман, а потом оторвал билеты.

Так повторилось несколько раз, и мне даже начинал нравиться этот новый способ заработка. А что, едешь себе по делам, при этом тебе постоянно передают деньги, сказка! Тем более, что когда автобус прилично наполнился людьми, делать это стало ещё проще.

Однако вскоре автобус начал пустеть и незадолго до моей остановки какая-то излишне любопытная женщина вдруг закричала:

– А ты чего это делаешь! Нет, товарищи, вы только посмотрите!

– Что?

– Что случилось?

Пассажиры в автобусе принялись переглядываться и вскоре уже все взгляды устремились на женщину.

– Он билеты отрывает, а деньги в кассу не бросает, – сообщила женщина, глядя прямо на меня. – А ещё прилично одет!

Теперь все взгляды устремились на меня, и под этими взглядами я начал сжиматься, съёживаться, уменьшаться. Мне стало так стыдно, что я готов был выпрыгнуть из автобуса на ходу. Да, действительно, верно сказано, – совесть лучший контролёр. Никакой контролёр бы не смог сделать мне так плохо и стыдно.

К счастью в этот момент автобус притормозил на очередной остановке, двери открылись и я выскочил наружу. Естественно никто не бросился меня догонять, двери закрылись, автобус тронулся и поехал дальше, а я под презрительными и осуждающими взглядами пассажиров пошёл пешком.

Но стыдно мне было не долго, как только автобус уехал, и вместе с ним уехали те, которые знали мою постыдную тайну, мне сразу перестало быть стыдно, а сделалось любопытно, сколько денег удалось насшибать таким образом.

Я выгреб из кармана мелочь и принялся считать, – десять, пятнадцать, тридцать пять… и того… один рубль, восемьдесят пять копеек. Неплохо, можно раза три пообедать в столовке.

«– Так-то! – радостно воскликнул голос Ленина. – Владимир Ильич ещё никому плохого не советовал».

– Послушайте э-э… Владимир Ильич, – я пытался вложить в свои слова весь доступный мне сарказм, – а вам не кажется, что всё это как-то мелко и пошло? Для того, кто говорит о революции, о победе пролетариата и о новом миропорядке, тырить мелочь в автобусе как-то…даже не знаю…низко!

«– Ну, положим, тырили мелочь вы, а не я, – возразил мне голос Ленина. – И что вы от меня хотите? Я использую те возможности, которые есть в данный момент, а сейчас они, мягко говоря, весьма ограниченные. Я всегда утверждал, что необходимо использовать тот человеческий материал, который есть. Других людей нам не дадут. А вы, уж простите меня, ещё тот материал».

– Я ведь обидеться могу, – пригрозил я, чувствуя, что уже обиделся.

Обидно всё-таки, когда тебя считают материалом, а ещё обиднее оттого, что считают материалом низкого качества. Уж если быть материалом, так высшего сорта, а не это его – «ещё тот материал». Что это значит вообще?

«– Ладно, ладно, не будем ссориться, нам нужно держаться вместе, – примирительно заговорил Ленин».

– То та! – поднял я указательный палец вверх, пусть знает, кто здесь главный.

И тут я почувствовал чей-то взгляд, обернувшись, я увидел женщину, аккуратно одетую с зелёными яркими глазами, она внимательно следила за мной. Несколько секунд мы молча смотрели друг на друга, потом женщина подошла ко мне.

– Бес в тебе, – почти шёпотом сообщила она, – гони его. Гони! Пока не поздно.

После этих слов женщина развернулась и пошла прочь, а я ещё некоторое время стоял посреди дороги, как оплёванный. Что она подумала обо мне, за кого приняла? Явно за психа с бесами в голове, стыдно, опять стыдно…

«– А вы, батенька, про стыд забудьте. Стыд лицо не ест, – успокоил меня Ленин. – Без стыда батенька, ни революции не сделать, ни богатым не стать и вообще ничего не добиться. Уж поверьте старику, я-то знаю».

– Ну-ну, – недоверчиво протянул я, хотя где-то в глубине души был согласен с ним.

Ленин прав, если хочешь чего-то добиться, придётся выделяться, что-то нарушать, выбиваться из массы, а это всегда – стыд и преступление.

– Ладно, поглядим. Так, где адрес… – я достал из кармана мятую бумажку с адресом, – ага вот, Красных Партизан шесть, это где-то рядом.

Метров через пятьсот начинался частный сектор, и тут я сообразил, что Миха не указал номер квартиры потому, что его просто не было. Красных Партизан шесть, это частный дом.

«Ещё лучше, – подумал я, – значит, найти Миху будет проще простого. А если его посадили? – мелькнула вдруг мысль, но я сразу от неё отмахнулся. – Нет, не может быть, наш советский суд самый гуманный суд в мире, к тому же у Михи был какой-то пустяк, да ещё и в первый раз. Самое страшное, что ему угрожает так это условный срок, да и то вряд ли. А значит он давно на свободе. Лишь бы его дома застать».

По адресу Красных Партизан шесть находился небольшой слегка наклонившийся влево домик, выкрашенный в тёмно зелёный цвет, с крышей из серого местами битого шифера.

Двор перед домом был обнесён стареньким, но всё-таки забором, а рядом с калиткой висела ржавая табличка с нарисованным оскалившимся псом. На табличке надпись:

«Осторожно! Злая собака».

Я оглядел двор через забор, – слева закрытый сарай из потемневших от времени досок, на стенах сарая навешен какой-то хлам, и такой же хлам раскидан перед сараем, от сарая и от калитки ведут узенькие дорожки, сделанные из брошенных прямо на землю досок. Собаки или даже собачьей будки я нигде не увидел, но мало ли…

Несколько минут я стоял, раздумывая, – рискнуть или не рискнуть. Можно было, конечно, закричать с улицы, в надежде, что хозяева услышат и выйдут, но это мне показалось глупым.

В итоге я всё-таки решился зайти и позвонить в дверь.

Калитка со скрипом отворилась, и я подумал в этот момент, что если здесь есть злая собака, то она уже услышала меня и подкрадывается. Стараясь больше не думать о собаке, которая подкрадывается сзади, я быстро зашагал к дому.

Перед дверями дома было обустроено небольшое крыльцо из трёх небольших деревянных ступенек. И крыльцо и входная дверь были выкрашены в яркий оранжевый цвет, который резко выделялся на фоне тёмно-зелёного дома.

Электрического звонка на двери не оказалось, а был лишь механический, с металлическим ключом, как у заводных механических игрушек. Набравшись храбрости, я крутанул ключ, услышав за дверью тихий звон, крутанул ещё раз, звон повторился. Я подождал.

На звон механического звонка никто не отзывался. Либо его никто не слышал, либо дома просто никого не было. Тогда я изо всех сил постучал в дверь кулаком, получилось довольно громко.

За дверью прогремело ведро, кто-то заворчал, потом я услышал шаги, и дверь отворилась.

На меня смотрела ещё не пожилая, но сильно испитая женщина с носом картошкой и припухшими красными глазами.

– Кого тебе? – спросила женщина, без особого, впрочем, интереса.

– Миху, – выпалил я и тут же поправился: – я к Михаилу.

– Опять к этому оболтусу, – проворчала женщина и пригласила меня войти.

Я оказался внутри не то коридора, не то сеней, не то какого-то тамбура, в этих частных домах я плохо разбираюсь, что там и как устроено. Единственное, что удалось мне заметить, это то, что здесь кроме входной двери находились ещё две двери, одна вела в дом, и пред ней стоял целый ряд уличной обуви. Вторая дверь, вероятно, вела в огород, перед ней стояли две пары чёрных галош щедро измазанных засохшей глиной.

– Здесь жди, – приказала женщина, а сама, скинув тапочки, скрылась за дверью, ведущей в дом.

На секунду из-за открывшейся двери до меня долетели мужские голоса, звуки гитары и пахнуло резким запахом, – смесью застоявшегося наполненного табачным дымом воздуха с парами спирта. Я поморщился.

А через минуту дверь открылась, и ко мне вышел Миха. Весёлый с блестящими глазами и лицом, усыпанным конопушками, на нём болталась какая-то затасканная майка и шорты выше колена.

– Сёма! Вышел! – воскликнул Миха и тут же бросился обниматься. – Ну, я же тебе говорил! Помнишь? Я же тебе сразу сказал, выпустят! – Миха радовался совершенно искренне и в эту секунду я почувствовал себя счастливым человеком, просто оттого, что был кто-то, кто мне рад. К кому можно пойти и с кем поговорить. – Ну, что, как ты?

– Да, вот, как видишь, сразу к тебе, – развёл я руками.

– Да, слушай, – лицо Михи вдруг омрачилось, – у меня тут это.

Миха оглянулся на дверь и пожал плечами.

– Ладно, слушай, я щас, – сказал он и убежал в дом.

Вернулся Миха минут через пять, переодетый и загадочно улыбающийся.

– Ты вовремя, сегодня как раз тема есть, – подмигнул Миха.

– Какая? – спросил я, совершенно рефлекторно.

– Погоди, погоди, – Миха торопливо натягивал белые кожаные туфли, единственную ценность всего его гардероба.

Кроме туфель на нём болталась простая футболка и серые в нескольких местах порванные штаны. Я на его фоне вообще смотрелся как настоящий стиляга, в джинсах, кроссовках, футболке с портретом какой-то звезды и надписью на английском, да ещё и в бейсболке.

– Надо быстрее свалить отсюда, пошли, – подтолкнул меня Миха к выходу.

Мой друг то и дело оглядывался на дом, словно опасался, что сейчас кто-то выскочит и схватит его, расслабился Миха только тогда, когда мы вышли на улицу и пошли по пыльной дороге под лучами палящего солнца.

– Ого! Да ты прям Ален Делон! – воскликнул Миха, разглядев меня получше в лучах летнего солнца. – Хоть сейчас в кино сниматься. Где прибарахлился?

– Да так, оставались ещё деньги, – смутился я.

Впрочем, Миха говорил всё это без всякой зависти, я это чувствовал, друг искренне радовался за меня, и это мне больше всего в нём нравилось, Миха всегда был искренним.

– Ну, ничего, я тоже скоро оденусь, не хуже тебя, между прочим, – сообщил Миха. – А то, что ты сегодня в таком прикиде это ой как хорошо, у меня как раз сегодня такая тема, такая… закачаешься. Идём туда, – Миха показал в сторону зелёной улицы ведущей к многоэтажкам, – расскажу.

Миха протянул мне незнакомую бежевую пачку с крупными буквам: «БТ».

– Болгарские, попробуй.

Я аккуратно открыл пачку и увидел ровный ряд из жёлтых с белой крапинкой фильтров. Пачка была почти полная, не хватало всего пары сигарет.

– Где достал? – спросил я, вынимая одну сигарету и отдавая пачку Михе.

– Где достал там уже нет, – усмехнулся Миха и тоже взял сигарету.

На минуту мы остановились, чтобы прикурить, а потом пошли дальше.

– Ну, как? Чувствуешь? Фирма! – Миха светился от гордости.

Мне после «Примы» эти болгарские сигареты с фильтром казались ужасно слабыми, будто не куришь, а просто воздух вдыхаешь. К тому же сигарета имела неприятный кисловатый вкус, но мне не хотелось огорчать друга. Тем более что эти импортные сигареты, это я знал точно, ужасно дорогие, раза в три или даже четыре дороже моей «Примы».

– Чувствую, – подтвердил я, с отвращением выдыхая кислый болгарский дым.

– То-то! – Миха толкнул меня локтём в бок. – Я тут с девчонкой познакомился и она нас…

– Нас? – удивился я.

– Нас, – повторил Миха и пожал плечами, – а чё такого? Сказала, приводи друга, а ты ведь мне друг, а, Сёма?

– Друг, – согласился я.

– Ну вот! Она нас пригласила на дискотеку, как раз сегодня в строительном техникуме в честь начала учебного года. Ты как?

– Я? Не знаю даже, – честно говоря, я не очень любил дискотеки, да и был на них всего, кажется, раза два.

– Чего тут знать? Девчонки! Понимаешь! – я видел, что Миху так и распирает от предвкушения вечерних приключений.

Мне оставалось лишь согласиться.

Целый день мы слонялись без дела, а к вечеру стали собираться к строительному техникуму.

– Слишком рано не нужно приходить, – авторитетно заявил Миха, – вначале там все такие скованные, робкие, училки за всеми следят, но и в конце тоже плохо приходить, всех девчонок разберут, останутся одни уродины. Нужно приходить где-то в середине, когда все уже растанцевались, но ещё не определились с компанией. Эх, нам бы бутылочку вина, но денег нет, последние на импортные сигареты спустил.

– У меня есть, немного, – сказал я и выгреб копейки, добытые в автобусе.

– Да ты!.. Ну, ты… – Миха даже захлебнулся от радости. – Теперь живём!

Миха взял мои копейки, пересчитал и оглянулся в поисках магазина. Несколько минут он что-то соображал, а затем потащил меня за собой.

– Идём, идём, сейчас…

Привёл он меня, однако, не к магазину, а во двор длинного девятиэтажного дома.

– Погоди, я сейчас, – таинственно сообщил Миха и исчез в первом подъезде.

Вышел он в сопровождении высокого широкоплечего парня с лицом слегка поеденного угрями.

– Знакомься, Костян, а это Сёма.

Я пожал Костяну ладонь, широкую и очень мощную.

– Девчонки точно будут? – спросил Костян Миху и обнажил жёлтые неровные зубы.

– Ты ж меня знаешь, будь спок, – ответил Миха.

– Ну, тогда ладно, пошли, – Костян махнул рукой, и мы пошли за ним, словно пионеры за пионервожатым.

Так я познакомился со вторым своим другом юности, – Костяном.

Костян выглядел лет на двадцать пять, высокий широкоплечий с массивными кулаками и мясистым носом. Но из-под сильно лохматых бровей сверху вниз смотрели карие глаза ребёнка. Именно по глазам я и догадался, что Костян наш ровесник, если не младше. И позднее Миха подтвердил, – Костяну было на тот момент всего шестнадцать с половиной лет.

Возле винного магазина Костян остановился.

– Чё-то стрёмно как-то, – сообщил он, оглядываясь по сторонам, словно вор.

– Да ладно тебе, Костян, не первый раз уже, давай. Девчонки ждут, – подбадривал его Миха, я скромно помалкивал.

Костян покраснев от волнения, это я точно заметил, тяжело вздохнул и зашёл в винный магазин. Пробыл он там довольно долго, мы с Михой уже начали беспокоиться.

В двери магазина постоянно входили и выходили покупатели, в основном мужчины с лицами алкоголиков, а Костяна всё не было.

Наконец Костян вышел, красный как рак, в руках он держал две бутылки красного вина.

– Ну, чего взял? – кинулся к нему Миха.

– Потом, – Костян отстранил его и быстро зашагал прочь от магазина, мы поспешили за ним.

Когда свернули за угол, а потом прошли через какой-то двор, Костян остановился возле лавки и поставил на неё бутылки.

– Что тут? – Миха схватил бутылку и начал вертеть в руках.

Я тоже взял вторую и рассмотрел этикетку: «Агдам, портвейн белый, спирт 19 об.%, сахар 8%, вместимость 0,7 л».

– Так это ж креплёное? – удивился я, и тут же в голове прикинул, что каждая бутылка стоит рубля два, если не три, значит Костян своих добавил не мало.

– Нормально, – отмахнулся Миха, – не тратить же деньги на столовое. Кислятина и в голове ничего, а это отлично заходит. Вот будет вечерок, как тогда, помнишь Костян, с Маринкой и Анькой?!

– Гы-ы… – Костян расплылся в улыбке.

– Ну, не знаю, – пожал я плечами, – девчонки такое не пьют.

– Много ты понимаешь, – Миха поглядел снисходительно.

В этот момент я вдруг остро почувствовал, что девственник, а Миха давно уже нет, и что я действительно, наверное, ничего не понимаю в девчонках. Спорить глупо.

Разжившись, таким образом, сигаретами, вином, и увеличив свою компанию до трёх человек мы пошли в сторону строительного техникума.

Строительный техникум располагался почти в самом центре города. По периметру он обнесён высоким кованным забором, а само здание техникума было построено ещё в те времена, когда каждое строение проектировалось индивидуально и когда дома украшались различными архитектурными изысками: колоннами, барельефами и фигурками ангелов.

Наша компания без труда прошла через ворота техникума и, обогнув высохший фонтан, сделанный в виде каменного цветка, подошла к главному входу, где нас остановили дежурные.

– Вы куда? – спросил высокий худой парень с красной повязкой на рукаве.

– Школьникам сюда нельзя, – сказал второй, усмехаясь.

– Кто тут школьник? Ты кому это? – сразу завёлся Миха.

Парни переглянулись и с опаской глянули на Костяна, который выглядел как здоровенный амбал, какой-нибудь сталевар или, упаси боже, бандит.

– Вы не из нашего техникума, так что давайте, не шумите, ступайте, – примирительно сказал высокий парень. – Здесь милиция дежурит, – видимо, на всякий случай сообщил второй.

Теперь переглянулись уже мы с Михой, сталкиваться с милицией совсем не хотелось.

Только Костян глупо улыбался и от нетерпения переступал с ноги на ногу.

– Не, Миха, ты девчонок обещал, пошли что ли? – торопил он, словно не видел никакого препятствия.

Из недр техникума доносились звуки музыки, девичий смех и чьи-то весёлые выкрики. Там определённо весело, там бурлила жизнь, а мы, как дураки, стояли у входа перед этими двумя пережитками старины с красными повязками. Впрочем, Костян, похоже, был готов в любой момент смести эту преграду, но мы с Михой не решались и стояли в раздумье.

В этот момент из техникума на крыльцо выскочила стайка девушек. Все в коротких ярких платьях с пышными причёсками и ярко-накрашенными губами.

– Ой, мальчики! – воскликнула одна из девчонок. – А мы вас ждём!

– Юлька, привет! – крикнул Миха. – Да мы это, в магазин ходили, – Миха приподнял сумку с вином. – А теперь нас вот эти не пускают.

– Дима, в чём дело? – плаксиво обратилась Юлька к длинному дежурному. – Не, ну мы что, гостей не можем позвать?

– Не положено, – сухо сказал Дима.

– Не положено, не бери! – резко возразила Юлька. – Общество требует гостей, правда девочки?

– Да, пойдёмте скорей… – подруги Юльки кинулись к нам по ступенькам и буквально за руки втащили внутрь.

Дежурные недовольно посторонились.

Внутри музыка бухала гораздо сильнее.

Мы прошли по пустым коридорам, поднялись на второй этаж, свернули, снова поднялись на этаж и, наконец, вышли в коридор заполненный группками парней и девушек. Все о чём-то переговаривались между собой, а парни то и дело бегали куда-то, наверное, курить.

Юлька шла впереди и, толкнув широкие стеклянные двери, ввела нас в большой зал, где присутствующих скрывал полумрак, ослепляли бегающие цветные огни прожекторов, и музыка из огромных колонок долбила по ушам так, что мне захотелось слегка убавить звук.

– По…е т… – сказала мне Юлька.

– Что? – крикнул я, стараясь перекричать гремящую музыку.

– Танцевать, – крикнула мне Юлька в самое ухо, и при этом слегка коснулась моей щеки губами. – Пойдём… – она увлекла меня в гущу качающихся парней и девушек.

Где в этот момент находился Миха, я не видел, вокруг меня танцевали совершенно незнакомые люди, да и Юлька тоже была мне незнакома.

Я, как мне казалось, двигался словно медведь, – медленно и неуклюже. И от этой неловкости сам же страдал.

А из огромных почти в мой рост высотой колонок неслись слова песни положенные на ритмичную музыку:

…Танцуют огоньки

В безоблачной ночи,

Прекрасен летний юг

И наш веселый круг.

Вернемся мы опять,

Пускай пройдет зима.

Наш летний дискобар,

Где музыка слышна…

И огоньки действительно мигали, переливались, носились по залу. Юлька плавно виляла бёдрами, изгибалась, шевелила губами, видимо подпевая, и поглядывала на меня. На вид она старше меня года на два или три, на её голове в такт движениям плавно колебалась пышная копна светлых каштановых волос. Глаза и губы вызывающе накрашены, под блузкой выпирали бугры грудей туго стянутых лифчиком, а голые ноги лишь слегка прикрывала короткая джинсовая юбка. И я невольно, сам того не понимая, не мог оторвать взгляда от загорелых стройных ног Юльки, которые так и ходили туда-сюда под юбкой.

Вскоре появился Миха. Он подскочил к Юльке и что-то прошептал ей на ухо, та, смеясь, поглядела на него, затем, друг кивнул мне, приглашая следовать за ним.

Миха с Юлькой, я обратил внимание, как нежно он держит Юльку за талию, стали проталкиваться сквозь танцующих, я последовал за ними.

У выхода я заметил пожилого мужчину в милицейской форме, он, казалось, дремал, но с каждым особенно сильным музыкальным аккордом вздрагивал, поднимал голову и устало обводил взглядом зал. Видимо его уже не интересовала ни музыка, ни молодые девушки в коротких юбках, он просто «тянул» лямку службы и ждал, когда это веселье закончится.

«Надеюсь, что я до такого не доживу, – подумал я».

«– Ох, не зарекайтесь батенька, – произнёс вдруг Ленин в моей голове, о котором, кстати сказать, я почти забыл. – И вы присмотритесь к Юленьке, какая аппетитная за…»

– Хватит, – резко прервал я его, почувствовав, как от взгляда на миниатюрную попку Юльки начинаю возбуждаться.

Выйдя с дискотеки, мы свернули налево, прошли мимо нескольких дверей, и вошли в пустую аудиторию.

Аудитория эта, видимо, в обычное время была классом, потому что кругом стояли столы и стулья, а на столе возле окна уже стояла бутылка знакомого мне «Агдама», тут же находился Костян, который, неизвестно откуда, успел раздобыть хлеб и сало.

За окном понемногу смеркалось и в аудитории становилось сумрачно, но никто из нас, разумеется, не собирался зажигать свет. Ещё не хватало, чтобы нас застукали.

– Ну, вы где? – нетерпеливо спросил Костян, обнимая дородную, почти такую же большую как он, девицу. – Устали вас ждать.

– Да тут мы уже, тут, – сказал Миха, потирая руки и расставляя по столу стаканы.

Не успел я оглянуться, как стаканы оказались наполовину полны креплёного вина, я покосился на Юльку, будет или нет?

Юлька взяла стакан, подруга Костяна тоже, нет, ничего я не понимаю в девчонках.

– Ну, за самых прекрасных дам, – Миха одной рукой поднял стакан, а другой, это я видел отчётливо, положил ладонь прямо на Юлькины ягодицы.

– За нас! – кивнула Юлька, второй рукой аккуратно снимая Михину ладонь со своей попки.

Я ничего не сказал, а просто опрокинул в себя содержимое стакана и тут же ощутил, как жгучая горечь обволокла сначала язык, затем горло, а после стала горячей лавой спускаться в желудок. Вино оказалось крепким, очень крепким.

Через несколько минут в голове зашумело, настроение поднялось и мне вдруг захотелось танцевать. До слуха всё ещё доносились, глухие отзвуки дискотеки, я улыбнулся, покачиваясь под музыкальный ритм.

– Закусывай. – Миха протянул мне бутерброд с салом.

Я без всяких разговоров тут же весь его съел, отчего настроение, только улучшилось.

– Ну, ещё по одной и на танцы? – спросил Миха, но ему никто не ответил.

Костян не стесняясь, целовался со своей здоровенной девчонкой, Юлька загадочно смотрела на меня, а я дожёвывал бутерброд.

Второй стакан «Агдама» пошёл значительно легче и оказался сильнее по воздействию.

Через десять минут я уже вовсю отплясывал в зале, ни капельки не стесняясь и не сдерживаясь. Дух захватывало от веселья, от близости молодых роскошных девчонок и от бешеного ритма музыки.

Даже когда музыка чуть изменилась, стала медленнее, я продолжал бешено дёргаться, выдавая замысловатые па.

Мне так хотелось двигаться, что-то делать, показать себя, выплеснуть накопившуюся энергию, что я просто не мог остановиться.

Из колонок неслось:

…"Пойдём со мной" – ты говорил мне в этот час,

Пойдём со мной, там ожидает счастье нас,

Пойдём со мной туда, где не нужны слова,

Где будем вместе ты и я.

Пойдём со мной...

Тебе поверила тогда,

Прохладной летней ночью

Ты обещал любить всегда,

Но как-то робко очень.

Ах, как кружилась голова,

Когда услышала слова…

Девчонки плавно покачивались, а я дёргался, словно по инерции всё ещё стремился угнаться за предыдущей мелодией, и, видя вокруг себя улыбающиеся лица, я вовсе не считал, что они смеются надо мной, тогда мне казалось, что они смеются вместе со мной.

В разгар моей вакханалии, когда в полутьме, сбитый с толку крепостью Агдама, цветомузыкой, смеющимися девчонками с голыми ногами и громкой музыкой, я дёргался, как сумасшедший, внезапно зазвучала медленная жалобная песня, группы «Ласковый май»:

Немного теплее за стеклом, но в злые морозы

Вхожу в эти двери, словно в сад июльских цветов.

Я их так хочу согреть теплом, но белые розы

У всех на глазах я целовать и гладить готов.

Я их так хочу согреть теплом, но белые розы

У всех на глазах я целовать и гладить готов…

К девушкам стали подходить парни, они брали их за талии и водили по кругу под звуки жалобного голоса Юры Шатунова. К Юльке подошёл Миха, обнял её за талию, а другую руку положил на спину и они закружились в медленном танце. Хотя, кажется, краем глаза я заметил, что Юлька всё равно поглядывает на меня.

Впрочем, я тоже не стоял столбом, прямо перед собой я увидел девушку чуть пониже меня в ситцевом тоненьком платье и, не раздумывая, подошёл к ней.

– Можно вас?

Она кивнула и я, беря пример с Михи обнял одной рукой её за талию, а другую положил на спину. На спине под платьем мои пальцы сразу нащупали тугие полоски лифчика, а под ними спина девушки оказалась такой тёплой, мягкой и приятной, что я невольно погладил её.

Юра Шатунов, надрываясь, кричал в уши:

…Белые розы, белые розы – беззащитны шипы.

Что с ними сделал снег и морозы, лёд витрин голубых?

Люди украсят вами свой праздник лишь на несколько дней.

И оставляют вас умирать на белом холодном окне…

Я кружил свою партнёршу, вдыхая её запах: лёгкий запах женского пота, щедро перемешанный с запахом духов, шампуня и ситца, – волшебный запах молодости.

Вдруг мне захотелось ощутить женское тело, полной грудью вдохнуть сладкий женский аромат. Я прижал её к себе так сильно, что почувствовал на своей груди маленькие выпуклости грудей, но она сразу же, с усилием, отстранилась от меня. Тогда моя вторая рука, поглаживая спину партнерши, поползла вниз к ягодицам, но уже на подступах в районе поясницы девушка дёрнулась в моих объятиях давая понять, что не потерпит такого. Мне пришлось вернуть руку в район лопаток.

Видимо, я изрядно напугал свою партнёршу, потому что, как только кончилась музыка, она быстро отошла от меня и больше я её не видел.

Дальше были ещё «медляки», когда я не особо разглядывая в полутьме, с шумящей от выпитого вина головой брал первую соглашавшуюся танцевать партнёршу, и тянул её танцевать. Почти сразу мои руки начинали скользить по телу партнёрши, пытаясь ощупать, большинство девушек этого не позволяли. Но попадались и такие, которые разрешали себя трогать, делая вид, что ничего не замечают. Тогда я ещё больше возбуждался, а в голове отдалённый голос, кажется, даже не Ленина, вдруг начинал вновь распевать революционные песни, и я вновь ощущал себя могучим. В такие моменты девушка не противилась, я поглаживал её ягодицы, прижимал грудями к себе, трогал губами горячее солёное ушко, а она молча терпела или, может быть, наслаждалась танцем.

Одни раз, когда объявили белый танец, ко мне подошла Юлька и под недовольные взгляды Михи повела танцевать. К этому моменту я уже сильно опьянел и возбудился, в голове проносились обрывки воинственных песен, в штанах всё напряглось и требовало разрядки, а перед глазами мелькали только ноги, груди, юбки, снова ноги…

Я сходу обхватил Юльку и прижал к себе так, что её увесистые объёмные груди расплющились об меня. Юлька засмеялась, откинув назад голову, но не отстранилась. Тогда моя вторая рука опустилась по её спине и легла на ягодицы, Юлька продолжала улыбаться. Она не возражала даже тогда, когда я сжал ей ягодицу, прижимая её живот к своему твёрдому члену.

Но внезапно нам помешала какая-то бабка, кажется, она была завучем в техникуме.

– Не прижиматься, – произнесла она и бесцеремонно отодвинула от меня Юльку почти на расстояние вытянутых рук. – Ишь, развели тут, – качая головой, бабка пошла дальше.

Танцы закончились неожиданно, как это всегда бывает, на самом интересном месте в самый разгар веселья, музыка вдруг остановилась и ведущий объявил:

– Дискотека окончена, все по домам!

К этому времени я уже, четно сказать, сильно «набрался» и плохо соображал, что вокруг происходит, возможно, у меня даже случился провал памяти, потому что следующее, что я помню – мы сидим с Михой в гостях у Юльки.

Юлька развалилась прямо на полу, напротив меня, уперев спину в сиденье дивана. Под её ногами виднелся плотный цветастый ковёр с коротким ворсом. Она была всё в той же короткой джинсовой юбке, причём правую ногу она чуть отставляла в сторону, отчего юбка слегка задиралась и я видел треугольник её беленьких трусиков. Этот беленький треугольник между женских ног буквально сводил с ума, не давая думать ни о чём другом. А Юлька словно издеваясь, играла ножкой и то открывала себя больше, то наоборот скрывала заветные трусики. Миха сидел рядом с ней, обхватив рукой за талию.

О чём мы говорили в тот момент, я совершено не помню, зато помню, как Ленин в моей голове сладострастно бубнил:

«– Чего ждёшь? Её надо брать, надо брать!..»

«А как же Миха? Это же его знакомая? Нет, а вдруг она не захочет, а если…»

Я чувствовал себя беспомощным, растерянным и…девственником.

«– Вот так и останешься девственником до старости, – угрожал Ленин. – Ну, погляди, какая хорошенькая, м-м-м конфетка!»

Я смотрел на Юльку, но видел лишь беленький треугольник трусиков между загорелых стройных ног.

Внезапно Миха убрал руку с Юлькиной талии и поднялся.

– Ладно мне пора, обещал матери вернуться сегодня, – сказал он, не глядя на меня.

«– Вот это друг! Вот это молодец!! – одобрительно воскликнул Ленин».

Но мне сделалось страшно оставаться наедине с девушкой, с её волшебным манящим треугольником трусиков.

«Она же наверняка не девочка, – подумал вдруг я. Только опозорюсь. Что я должен делать?..»

И я подорвался вслед за Михой.

– Мне тоже пора. Я тоже…обещал.

И чтобы меня не остановили, я вышел в коридор, ища свою обувь.

– Нет, ну мальчики я, что, одна останусь? – заплакала Юлька. – У меня родители только послезавтра приезжают.

– Нет, нет, я не могу, – замотал я головой, натягивая кроссовки. – Не могу!

– Ну, ладно тогда, – неуверенно протянул Миха, – я останусь.

– Счастливо, – я быстро пожал Михе руку, кивнул Юльке и вышел из квартиры.

На улице темно и прохладно. Я побрёл по улицам почти на ощупь, потому что не было не только фонарей, но даже Луна куда-то скрылась от меня.

Хмель быстро выветривался, и, вместо былого веселья, надвигалось состояние безысходности, грусти, даже отчаянья.

«Так и останусь девственником! – крутилась в голове пугающая мысль. – Ну, почему, почему я такой дурак? Ведь сам же, сам!..»

«– А я вам говорил, батенька, нельзя упускать шансы. Вы должны быть как акула, хватать всё, что проплывает мимо, иначе это «всё» схватят другие, – наставлял голос в голове. И то, что он, наверное, прав, ещё больше раздражало».

– Да иди ты!.. – зло огрызнулся я. – Не до вас сейчас, и вообще, оставьте уже меня в покое!

Так я шёл по ночным улицам, почти в полной темноте внутри и снаружи. Я изо всех сил пытался как-то примирить себя с мыслью, что навсегда, видимо навсегда, останусь девственником, что никакая девушка не сможет полюбить меня…или я её. Что всё кончено.

Домой я вернулся с рассветом.

Проспал я всё утро и почти весь день, проснулся только к вечеру.

И как только открыл глаза, сразу же ощутил все прелести похмелья – голова раскалывалась, во рту, будто кошки сдохли, а ещё дикая жажда и какое-то тупое безнадёжноё отчаяние в душе. Наверное, это и есть депрессия.

Не обращая внимания на отчима, который как обычно сидел на кухне и пил водку, при виде водки мне сразу сделалось дурно, я вылакал, наверное, целый литр холодной водопроводной воды, а затем погрел на плите картошку с котлетой.

– Выпороть бы тебя, – невнятно проговорил отчим заплетающимся языком. – Совсем от рук отбился, уже бухать начал, да я в твоём возрасте…

– А ты попробуй! – я резко повернулся прямо лицом к отчиму. – И проснёшься с перерезанным горлом.

Я поглядел прямо в масленые бегающие глазки Гандона.

Отчим издал какие-то шипящие звуки и принялся надувать щёки, сделавшись похожим на чайник, который вот-вот закипит, но через минуту вдруг остыл.

– Ещё займусь тобой, – проворчал он, наливая водку в пустой стакан.

– Удачи, – ответил я, унося свой обед.

После «отсидки» я действительно чувствовал себя более решительным, так что отчим уже почти не пугал меня, а вот Ленин…. Ну да ладно, и с ним как-нибудь решится дело.

Перекусив, я почувствовал себя значительно лучше. Конечно, не так, как обычно, но всё-таки, да и депрессия понемногу начала проходить. Теперь мне уже не казалось, что жизнь кончена и что всё безвозвратно потеряно, напротив, появились кое-какие идеи и планы, которые я намеревался реализовать в самом ближайшем будущем.

И вот тут мои намерения резко расходились с намерениями голоса в голове. Ленин уверял меня, что мне нужно идти «в люди», вливаться в организацию, продвигаться по общественной линии и уже скоро, так он уверял, я стану важным человеком. Ну, а я, памятуя обо всех прошлых его советах, намеревался пойти простым и понятным каждому советскому человеку путём – получить профессию, устроиться работать. Костян, с которым мне удалось перекинуться лишь парой слов на дискотеке, учился в ПТУ на водителя, он вобще был без ума от машин, и уверял, что там я без труда могу получить не только водительские права, но и хорошую нужную профессию. Почему бы не воспользоваться таким шансом? Шофёр он ведь и в Африке шофёр, буду разъезжать по городу на машине, а может и по стране!! Этим шансом нужно было воспользоваться.

«– Нет, ну какой вы рабочий? – возмущался в моей голове Ленин. – Вы же только загубите себя и меня заодно. Да с вашими талантами…»

– А какие у меня таланты? – насторожился я.

«– Да, масса, масса талантов, уверяю вас».

– А всё-таки? – настаивал я.

Я давно уже заметил, что с того самого момента, как со мной произошло всё это безобразие в ресторане «У дуба» и после, во мне что-то поменялось. Я вроде бы был всё ещё тот же подросток, но уже и не совсем тот. Со мной постоянно стали происходить странные «случайности», а этот внушающий голос в камере, который заставил моих сокамерников относиться ко мне уважительно, а женщины, которые буквально притягивались ко мне и становились какими-то сумасшедшими, способными на всё, нимфоманками?

«Что же в таком случае ты до сих пор девственник? – тут же задал я сам себе болезненный вопрос. – Дурак потому что, – сам же и ответил я мысленно».

«– Трус вы, батенька, вот потому и девственник, – без всякой жалости осудил меня Ленин. – Вот уж эта Юлька, какая конфетка, как на вас смотрела какая у неё за… ну да впрочем, ладно, а вы что? …Мне надо идти, надо идти, как маленький, ей богу. И рабочим тоже собрались стать от трусости».

– Да помолчите вы, без вас тошно, – взмолился я.

Тут я услышал за дверью тихое бормотание отчима:

– …Точно псих… вот жежь бл… – дальше я не расслышал, видимо, Гандон ушёл снова на кухню.

«Ну и пусть, подумаешь, да плевать! – мне вдруг сделалось всё равно, кто и что обо мне подумает».

На следующий день я отправился к Михе. Как обычно на автобусе. И мне снова удалось «насшибать» копеек сорок, но потом, как и в первый раз меня «спалили». На этот раз какой-то мужик схватил меня за рукав и грозно порывался отвести в милицию, я еле от него вырвался. Откуда только берутся такие? Какое вообще ему дело, опустил я деньги в кассу или нет? Билеты получены? Получены. Чего ещё надо?

Миха сразу пропустил меня в дом и в его комнате я вдруг увидел Юльку. В длинной футболке, почти до колен, с голыми ногами и хитрым похотливым взглядом она ходила по Михиному дому, как по-своему. На правой стороне Михиной шеи, ещё на входе, я заметил багровый след от засоса.

– Хорошо, что зашёл, – суетился Миха, – мы как раз собрались в город рвануть, ты с нами?

– Да, не, я по другому делу, – я старался не смотреть на почти голую Юльку.

– Ему мама, наверное, не разрешает, – хихикнула Юлька.

Но я решил оставить её реплику без ответа.

– Слушай Миха, скажи адрес Костяна, мне у него кое-что узнать надо, а то мы с ним тогда как-то не договорили.

– Да уж, набрался ты крепко, – Миха усмехнулся, а я, наверное, покраснел, во всяком случае, я почувствовал, что мои щёки стали горячими. – Костяна, Костяна… а! Тельмана двадцать три, квартира… так… щас, подожди, не помню, я ж по памяти захожу… а сорок пятая, – говоря со мной Миха успевал одеваться и щупать Юльку, которая совсем не возражала, кажется, даже специально дразнила меня.

Выйдя из Михиного дома, я вздохнул с облегчением.

Снова ехать на автобусе я не решился и пошёл пешком, благо погода замечательная. В конце августа солнце уже не палит так, как в июле, но всё ещё греет. Прикид у меня отменный, можно сказать, даже очень модный, а значит оставалась надежда познакомиться с какой-нибудь девушкой. Девушки вообще частенько прогуливались по городу просто так, без всякой цели или, думаю, с той же целью, что и я, – познакомиться. Только у меня никогда не хватало смелости подойти и заговорить ни с одной из них, но кто знает, может быть теперь?..

К Костяну пришлось идти долго, я даже пожалел, что не поехал на автобусе. И никаких симпатичных «снимающихся» девушек по дороге я не встретил. Увы.

Зато Костян оказался дома, и мне удалось обстоятельно обсудить моё будущее поступление в ПТУ номер двадцать один. Со слов Костяна всё выходило легко и просто замечательно. Учиться всего два года, за это время я получу водительские права почти на все категории автомобилей и профессию, которая нужна всегда и везде. И, кроме того, как уверял Костян, в моём распоряжении будет автомобиль!

– Ты сможешь халтурить, понимаешь? – с горящими глазами рассказывал Костян.

Конечно, я понимал. Тогда все это понимали. Человек, владеющий автомобилем, не важно, своим или служебным, автоматически становится человеком обеспеченным. Того увезти, этого привезти, а если грузовик так ещё проще, одним словом, на автомобиле всегда можно заработать.

– Да и коллектив у нас отличный! Ребята крепкие, наши, простые, никаких очкастых ботанов, вольёшься, – уверял Костян, ему, видимо, льстило, что я обратился к нему за советом в таком важном деле.

Костян хотя и выглядел взрослым мужчиной, причём довольно крепким, на самом деле умом вряд ли отличался от десятилетнего пацана. Из-за этого он постоянно попадал в глупейшие ситуации. Но, справедливости ради, надо сказать ему каким-то чудесным образом всё сходило с рук. Впрочем, как говорит Ленин, у каждого своя сила и способности. Слушая Костяна, я всё больше склонялся к тому, что, несмотря на все возражения Ленина в голове, поступить в ПТУ самое верное решение.

В ПТУ я отправился вместе с Костяном. Здание училища располагалось вдали от остановок и вообще от оживлённых мест. Чтобы туда попасть, необходимо было выйти из трамвая, пройти по длинному висячему мосту, перейти через поле, благо там была натоптана тропинка, потом пройти через лес, и только тогда можно было увидеть училище из красного кирпича. Места вокруг дикие, идти по ним одному, наверное, было совсем небезопасно, но тогда, идя вместе с Костяном, я об этом не думал.

Костян уверенно провёл меня к нужному кабинету, за дверями которого сидел, положив руки на стол, пожилой мужчина с опухшим, вероятно, от пьянства лицом. Мне бы тогда задуматься о том, что если там такой директор, то какие тогда ученики? Но в тот момент меня всё устраивало.

Я получил от директора список необходимых для поступления документов, наставления о том, что я делаю правильный выбор, что у них лучшее училище в городе, и отправился обратно в город.

Следующую неделю я собирал документы. Потом ещё проходил медицинскую комиссию…. Нет, не то, чтобы это было сложно, но пока я делал фотографии, пока их забирал, пока сходил в свою бывшую школу за характеристикой, и обивал пороги больницы, время шло, да я и не торопился.

За что неожиданно получил выговор от того самого пьющего директора.

– Что-то вы, молодой человек, долго собирались, у нас уже занятия начались, – недовольно проворчал Максим Андреевич, так звали директора. – Ну, ладно, – смягчился он, – давайте сюда, что там у вас…

На следующий день я уже ехал на учёбу. Кстати, я помню счастливое выражение на лице матери, когда она узнала, что я поступил в ПТУ. Значит, получу профессию, буду работать, стану человеком, так, наверное, думала, мать.

На глухой и совершенно безлюдной остановке вместе со мной вышло человек пять, трамвай поехал дальше, а мы под покровом темноты, в это время уже светало поздно, двинулись к лесу, за которым располагалось училище. Вот тут я и оценил всю дикость окружающих мест, даже если тебя тут начнут убивать, никто не услышит.

«А может, ещё и волки водятся, – подумал я, чувствуя холодок на спине».

Впрочем, дошёл я без приключений.

В моей группе будущих водителей оказалось двадцать три человека, это было много, по словам преподавателей, обычно в группу набиралось меньше двадцати. Все учащиеся, как и рассказывал Костян, были парни крепкие, коренастые, не сильно большого ума, настоящие пролетарии, с одной извилиной и двумя крепкими кулаками. Вот тут-то до меня дошло, какую непростительную ошибку я совершил.

Ученики ПТУ сплошь глуповатые, но сильные и наглые. На их фоне я казался, «белой вороной». Худенький, слабый, но при этом сообразительный, одним словом, – не такой, как все. А что делают с «белыми воронами» в любом коллективе? Правильно, их притесняют.

На первом же занятии какой-то крупный парень с конопатым носом и наглым взглядом стукнул меня в плечо и криво усмехнулся.

Я ничего ему не ответил, да и что ответить, если этот парень, кажется, его называли Голован, был крупнее меня раза в два?

«– Говорил я вам, молодой человек, не тем вы занимаетесь, не тем, – торжествующе вещал в моей голове Ленин. – Зря только время тратим. Ну, неужели вы не видите, что это не ваше?»

Я видел, теперь видел вполне отчётливо и уже жалел, что повёлся на восторженные рассказы Костяна. Хотя получить водительские права, покататься на автомобиле… это, конечно, заманчиво.

– После пары в курилке, – прошептал мне Голован и снова больно пихнул в плечо.

«Вот что ему от меня надо? Что я ему сделал? – с досадой и возмущением думал я, в пол уха слушая преподавателя».

А наш преподаватель, Александр Сергеевич, как Пушкин прям, рассказывал нам что-то про двигатели, про наше будущее, про то, какие возможности открываются после обучения. При этом он периодически скрывался за дверью своей каморки, видимо, специально оборудованной под кабинет преподавателя, и появлялся оттуда уже с покрасневшим носом и сильным винным духом.

Когда пара закончилась, все поднялись и Голован не преминул толкнуть меня плечом, намекая взглядом, что ждёт меня.

Я нарочито долго собирался, сложил тетрадку и ручку в пакет, затем выложил всё это, и снова положил в пакет. Я думал, как поступить и, если честно, ожидал, что Ленин в голове поможет мне достойно выйти из данной ситуации.

Однако надежды на Ленина не оправдались.

« – Чтобы действовать на людей нужно что-то иметь за собой, – оправдывался голос в голове. – Ну, там, скажем, крепкие кулаки, как у этого верзилы или авторитет или друзья… У вас же, батенька, только хорошая одежда, которая, скорее всего, лишь раздражает данное общество. Нет, если у нас будет больше времени мы сможем и этих оболтусов приручить, но нужно время, сходу ничего не получится. Так что придётся вам самому решить эту проблему».

– Никакого толку от тебя, – зло бросил я. – Может ты вообще не Ленин, а так, самозванец и ничего током не можешь, и ни в каких генсеков ты никогда не вселялся, врун и ничтожество.

«– А вот тут уж попрошу не оскорблять меня! Я самый настоящий Ленин, в миру Владимир Ильич Ульянов, рождённый десятого, а по новому стилю двадцать второго, апреля тысяча восемьсот семидесятого года в городе Симбирске, создатель Российской социал-демократической рабочей партии (большевиков)! И попрошу больше не подвергать это никакому сомнению! И вообще, если бы вы меня слушались, то никогда бы не оказались в подобной комичной ситуации. Это вам предупреждение, на будущее».

– Комичной? Комичной, ситуации? То есть вам это кажется смешным?! – воскликнул я и только тут заметил, что в дверях своей коморки стоит Александр Сергеевич и смотрит на меня мутным взглядом.

Я сгрёб пакет и бегом выскочил из аудитории.

Дальше рассуждать было не о чем, да и надеяться, как выяснялось, тоже было не на кого, поэтому я прямиком направился в курилку, собираясь если уж, не завоевать авторитет в драке, то, хотя бы, не уронить его ещё ниже. После своей «отсидки», я чувствовал внутренний стержень, ещё слабенький, гнущийся, но всё-таки стержень был и поддерживал изнутри.

Курилка располагалась на первом этаже, даже чуть ниже уровня первого этажа. Чтобы в неё попасть, нужно спуститься по лестнице примерно на метр и открыть тёмно коричневую дверь с засаленной дверной ручкой. Причём дверь эта постоянно то открывалась, то закрывалась, потому что через неё постоянно входили и выходили люди.

Я бросил пакет у стены, сбежал по лестнице и решительно потянул дверь на себя. В нос ударил тяжёлый запах застоявшегося прокуренного воздуха, глаза заслезились от густого никотинового тумана. Внутри я с трудом разглядел человек десять курильщиков.

Не успел я оглядеться и привыкнуть к обстановке как ко мне подскочил Голован с сигаретой в зубах.

– Смотрите парни, сам пришёл, интеллигент сраный, – усмехнулся Голован и, уже обращаясь ко мне, добавил: – ну, что выпендрёжник, гони монету.

Голован смотрел презрительно, а во мне закипала ярость. Нет, я, кончено, слегка струсил, всё-таки Голован был меня выше и раза в два шире, но поддаваться ему я не собирался.

«Эх, Ленин, Ленин, где же твоя супер сила? – подумал я, сжимая кулаки»

– Чё пялишься? Деньги гони! У нас здесь, – Голован оглянулся на приятелей, – все ботаны вроде тебя за учёбу платят.

Приятели Голована громко заржали, им, верно, было интересно, как тот меня проучит и сколько денег удастся с меня сшибить на пиво и сигареты. Но, и это я без Ленина знал, стоило мне хотя бы раз откупиться от них и тогда придётся платить всё время, нет уж. Дудки.

Кончики моих пальцев впились в ладони.

– Смотри Голова, тебе щас вдарят, – произнёс какой-то прыщавый парень, кивая на мои руки со сжатыми кулаками.

– Он?! – Голован одарил меня презрительным взглядом. – Ну, давай, бей! Чё, слабо?

Я чувствовал, как быстро бьётся сердце, кровь стучит в висках, перед глазами плывёт туман или это сигаретный дым, я уже плохо различал, всё моё тело напоминало сжатую пружину.

– Ну, тогда лови! – крикнул Голован, но в следующий момент случилось нечто странное.

Голован начал медленно, очень медленно, словно в сильно замедленном кино, заносить для удара свою руку. Пока он замахивался я успел оглядеть всех стоящих в курилке, затем увидеть, как открывается дверь и в дверях появляется Костян.

Костян, тоже медленно, будто идя под водой, стал приближаться к Головану, кажется, Голован даже не видел его, всё ещё отводя руку назад для удара. В следующий момент Костян приближается к Головану и, медленно протягивая руки, хватает его за грудки, это случилось как раз в тот момент, когда рука Голована уже поплыла в мою сторону.

Дальше всё понеслось с нормальной скоростью: Костян приподнял Жеку в воздух и с силой швырнул об стену.

– Ещё хочешь? – спросил Костян у стонущего на полу Голована. – Кто ещё хочет? – Костян обвёл взглядом собравшихся, желающих не нашлось.

– Ну, чё, как ты? – спросил меня Костян, а я, кажется, всё ещё был под впечатлением от того, что со мной произошло.

«Что это было? Замедление времени? Ускорение моей реакции? Глюк? Или проделки Ленина? – вопросы вертелись в голове, однако ответов не было, вернее, каждый ответ подходил, но который правильный?»

– Ещё увидимся, – бросил мне Голован, проходя мимо, при этом он прихрамывал и держался за бок.

Вскоре он и все его дружки покинули курилку, а мы с Костяном закурили. Больше Голован ко мне не приставал, но я сильно ошибался, считая конфликт улаженным.

Возвращаться после занятий мне пришлось одному, Костян оставался ещё на две пары, и вот, проходя через лес, я вновь повстречался с Голованом.

Он вышел из-за дерева неожиданно и преградил мне дорогу, сзади и по бокам от меня показались его дружки, отрезая мне пути к бегству.

– Мы не договорили, – процедил Голован сквозь зубы.

– Вмажь ему Голова! – крикнул кто-то.

– Ату его! – поддержали голоса.

Я смотрел на противника, но не чувствовал ни прежней ярости, ни биения сердца в груди, ни пульсации крови в висках, прежнего состояния не было.

Голован кинулся стремительно. Удар, я даже не успел взмахнуть рукой, моя голова дёрнулась в сторону, а во рту я почувствовал солёный привкус крови. Второй удар прилетел под дых, я согнулся, но не упал на колени. Изо всех сил стараясь не упасть, я разогнулся и наотмашь ударил Голована по уху. Удар получился какой-то слабый и неуверенный.

Но от него Голован лишь больше разозлился.

– Ах ты, гнида! – крикнул он и в этот момент у меня перед глазами всё поплыло.

Голован стал удаляться, превращаясь в какую-то игрушечную крошечную фигурку, вокруг потемнело, а затем свет совсем погас и я провалился в тёмную бездну.

Когда я открыл глаза, то увидел над собой женщину в белом колпаке, она смотрела на меня внимательно и серьёзно.

– Очнулся! – радостно крикнула она кому-то, и надо мной тут же склонилось несколько мужских лиц, одно из них было лицо Александра Сергеевича.

– Ну, как ты? Всё нормально? – посыпались на меня глупые вопросы.

Разве не понятно, что человек теряющий сознание не может чувствовать себя нормально? Я что-то пытался сказать, но лишь кивнул головой.

– Давайте его в машину, помогите мне, – сказала женщина, и я почувствовал её маленькую руку под своим плечом.

Мне помогли подняться и, запинаясь ногами, я побрёл к машине с красным крестом на борту.

В больнице мне выделили палату и койку, это было как дежавю, будто я вернулся назад во времени и вот сейчас опять в палату войдут милиционеры, чтобы всё началось сначала.

Но милиционеры не пришли, а пришёл доктор, милый невысокий старичок в очках. Доктор обстоятельно расспрашивал меня про моих родственников, про то, не случалось ли со мной чего-то странного последнее время, например, не чувствовал ли я каких-то странных запахов, не слышал ли голосов и не видел ли того, чего видеть не должен. Естественно на все его вопросы я отвечал – нет. Не видел, не чувствовал, не слышал. Конечно, можно было бы рассказать ему про Ленина в голове, но несложно предугадать, что произойдёт дальше, меня отправят в психушку, а там карательная медицина сделает из меня уже не потенциального, а настоящего психа. Брр… даже думать не хочется.

В психушку меня не отправили, но диагноз этот милый старичок поставил неутешительный – эпилепсия. Тогда я впервые услышал это слово и ещё даже не предполагал, как сильно оно может испортить жизнь.

Естественно из училища меня сразу отчислили. Поэтому в то время, когда все мои одногрупники уехали в колхоз убирать картошку, я сидел дома под пристальным надзором матери, которая горестно причитала. Впрочем, некоторое время я и сам считал себя практически инвалидом, только представьте, ходить и бояться, что в любую минуту ты упадёшь без сознания в самый не подходящий момент, это жестоко. А ещё этот Ленин, может дело именно в нём, а может наоборот, именно из-за болезни я и слышу его голос, как же всё сложно.

А ещё девушки, ну кто захочет иметь дело с эпилептиком? Это будто мировой заговор против потери мною девственности.

«– Вам бы только про девочек думать, – укорял меня Ленин, – поверьте, девочки будут, это не проблема. У нас с вами полно других гораздо более важных дел и ваша болезнь, между прочим, может сослужить хорошую службу».

– Это как это? – удивился я.

«– А вот так! Вы забыли, что вам скоро восемнадцать? Хотите годика на три в армию загреметь? Нет, армия дело хорошее, не спорю, но я не могу так долго ждать, вам нужно немедленно начинать действовать».

«А ведь действительно! – вдруг подумал я. – С эпилепсией меня в армию не заберут. Хмм…»

В тот момент я и не догадывался, что это были последние деньки моей беззаботной юности. Дни, когда можно никуда не спешить, когда всё ещё впереди и любые дороги открыты. Увы, жизнь неуклонно скатывалась под уклон и стремительно ускорялась.

Впрочем, возможно, дело вовсе не в окончании моей юности, а в самой стране, которая, так же как и я, сползала под уклон и, набирая темпы, готова была в любой момент с бешеной скоростью ринуться в тартарары.

А начиналось всё с мелочей.

Весь октябрь я ходил как по минному полю, каждую минуту ожидая, что вот сейчас потеряю сознание, упаду, а может быть и разобьюсь. Но время шло, приступы не повторялись, и страхи начинали забываться.

Хотя я долго ещё продолжал хандрить в перерывах между посещениями больниц, анализами, снимками и беседами с врачами.

Хандрить мне было отчего. Получалось, что пока Костян развлекался где-то там, на картофельном поле, пил водку, любил девок и пел песни у костра, наверняка там была вся эта романтика, я, словно инвалид, слонялся по больничным коридорам. И даже дома не мог отвлечься от грустных мыслей, потому что мать всё время суетилась вокруг меня, усиливая ощущение моей неполноценности.

– Семён с тобой всё в порядке, голова не болит? Может покушаешь? – мать каждую минуту интересовалась моим состоянием.

Отчима всё это, вероятно, начинало раздражать, но когда он попытался вмешаться, мать очень жёстко ответила ему, чего я от неё совсем не ожидал, и Гандон заткнулся.

Однако вскоре, не знаю из-за неожиданного решительного отпора моей матери или нет, мой отчим неожиданно пропал. В конце октября он уехал в обычную свою командировку и не вернулся. Не вернулся ни через три дня, ни через неделю, ни через десять лет. Хотя, размышляя над его исчезновением, я сомневаюсь, что он пропал добровольно. Все его вещи остались у нас, даже магнитофон, над которым он так трясся, к которому и близко меня не подпускал. Уж его-то он точно не бросил бы. Может его кто-то вытолкнул из электрички, как отца одного моего знакомого или может ему всадили нож в спину. Тогда это было обычным делом, многим хотелось перемен, красивой жизни, модных вещей, а кроме как в темноте ударить ножом прохожего ни на что ума не хватало.

Поначалу я даже обрадовался, что Гандон, наконец-то, пропал. Он меня сильно доставал, и я недоумевал, зачем мать вообще с ним живёт, неужели нельзя найти нормального мужика? Вот хотя бы как у Костяна, который тоже жил с отчимом, но считал его отцом, да и отчим относился к Костяну по отечески, даже давал кататься на автомобиле без прав.

Однако вскоре я понял, что без зарплаты отчима, жизнь наша становится беднее, зарплаты матери, несмотря на все её подработки, явно не хватало. А мне хотелось не только есть, но и одеваться, курить импортные сигареты и, если совсем по-честному, чего уж скрывать, ездить на собственном автомобиле.

Периодически я зависал с Михой и его подружкой, той самой Юлькой, которую встретил на дискотеке.

Правда, с Юлькой видеться мне совсем не хотелось, и я старался бывать у Михи в её отсутствие. Поэтому, когда через пару месяцев Миха всё-таки расстался с Юлькой, он вообще не мог долго дружить с одной девчонкой, ему всё время хотелось новую, я вздохнул с облегчением.

В начале ноября весь город заговорил о покушении на Горбачёва. По телевизору об этом историческом событии говорили скупо, – слесарь, стрелял, душевнобольной…. А в народе ползли невероятные слухи. Это был, пожалуй, первый шок советских людей, особенно старшего поколения. Стреляли в главу советского государства и кто? Слесарь, рабочий, выходец из народа, наш человек!!! Это как покушаться на самое святое! Таковы или примерно таковы были мысли моей матери и всех её знакомых.

Впрочем лично я совершенно спокойно относился к этому покушению, и никаких особых тревог не испытывал, да я больше переживал, когда узнал о смерти Виктора Цоя. Вот кого действительно было жаль, его песни метили в самую суть жизни, и каждое слово отзывалось в сердце любого подростка. А Горбачёв, кто он мне? Да пусть бы его хоть совсем застрелили, лично для меня ровным счётом ничего не изменилось бы. Так рассуждал я тогда.

Я всегда был далёк от политики и потому не понимаю, почему дух Ленина, если он действительно дух, оказался во мне, ведь я совершенно аполитичный человек. Поселился бы в каком-нибудь политике или в том же Горбачёве и сразу бы нашёл общий язык, но я?!!

Впрочем, это было моё личное непонимание, моей личной проблемы, а в стране нарастало непонимание общее. Люди реально не понимали происходящего, страна шаталась из стороны в сторону, словно кто-то выбил из-под неё подпорки. И вместе со страной шатались люди, их убеждения, цели, желания.

Но покушение на Горбачёва хоть и вызвало общественный резонанс, всё-таки, слегка не дотягивало до настоящего шока, первым настоящим шоком, как я считаю, стало исчезновение сигарет.

В один день из вех магазинов города исчезли сигареты, причём все – с фильтром, без фильтра, даже продолговатые пыльные пачки с махоркой, которые, наверное, лежали ещё с гражданской войны, тоже исчезли. Нужно понимать, что в тот момент курило практически всё мужское население, начиная лет с четырнадцати и до самой смерти. Представляете, какового это, враз лишиться того, к чему привык и к чему у тебя серьёзная зависимость?

Город потрясла никотиновая ломка. Женщинам в этом плане было гораздо легче, практически никто из женщин не курил, а если находились курящие, то они, обычно, где-то прятались и курили тайком. Курящая женщина считалась всё равно, что гулящая.

Первый день я реально чуть ли не на потолок лез и уже всерьёз подумывал, чтобы вернуться к старой тактике – поискать «бычки». На что Ленин, конечно, сразу возразил, но тут уж не до него, когда, ни о чём другом просто думать не можешь. Тогда, кажется, это был ноябрь, я уже в сотый раз пожалел, что начал курить. Нет, определённо, курение – зло.

Сигарет не было ни в киосках, ни в магазинах, нигде. Несчастные курильщики не знали что делать, те, которые работали на производстве, ещё как-то выкручивались, потому что на заводах и фабриках выдавали по нескольку пачек на месяц, а остальные пропадали.

Тут меня выручил Миха. Он от кого-то узнал, что в областном городе, который находился рядом с нами, всего два часа на электричке, сигареты есть. Не везде, но есть! Миха предложил мне поехать с ним, чтобы выгодно закупиться.

Естественно я поехал, взяв с собой все, какие нашёл деньги, и ещё занял у матери.

Два часа мы ехали туда, в переполненной, как трамвай, электричке, и ещё, потом, два обратно, это не считая, что в самом городе мы провели часа три.

Это была наша первая с Михой афёра. Утром мы уезжали на электричке в областной город, днём возвращались, а уже к вечеру у нас не оставалось сигарет, ну кроме как для собственных нужд, зато карманы были полны деньгами. Замечательное было время!

Помнится, примерно, тогда же вся страна заговорила о Чикатило. Слухи о страшном маньяке-убийце оттеснили на задний план и покушение на Горбачёва и, даже, частично, исчезновение сигарет из магазинов. Поговаривали, что этот нелюдь ловил и убивал всех, кого мог поймать, а потом ел некоторые части. Хотя, последнее, возможно, было домыслом впечатлительных старушек. Помню лишь, что тогда я вдруг вспомнил про отчима, про его странное поведение и подумал, что он запросто мог быть тем самым маньяком. А почему нет?

Однако долго размышлять о маньяках, не было времени, Миха стремительно затягивал меня в свои авантюры. Сигареты вскоре вновь появились в магазинах, но Миху уже было не остановить, он на ходу придумывал всё новые и новые, как он говорил, «темы». Верхом нашей с ним деятельности стала афёра с хлебом.

В пятницу, выбрав небольшой рабочий район, мы скупили весь хлеб в немногочисленных магазинах. А затем, когда люди пошли с работы, поставили продавать этот хлеб пенсионерок, обычная тогда практика. Естественно, что у нас хлеб уже стоил в два раза дороже. Люди шли в магазин, видели, что там хлеба нети вынуждены были брать наш, по сути тот же самый хлеб, но в два раза дороже. За одни вечер мы с Михой удвоили свои капиталы. Однако эта безобидная афёра неожиданно получила огромный общественный резонанс. Сотни жалоб посыпались на городские власти, возмущённые люди, писали и звонили в администрацию, требуя прекратить безобразие. В результате была создана специальная комиссия по расследованию фактов спекуляции. Как мы тогда с Михой снова не попали в камеру, не знаю, наверное, чудо. Но для себя я решил, что с афёрами покончено и дальше Миха уже действовал без меня.

А весной, если быть точным второго апреля, почти такую же афёру сыграло со мной и со всеми жителями страны государство. Одномоментно цены на все товары и услуги выросли в два, три, а на некоторые и в пять раз. Хлеб, который ещё вчера стоил двадцать копеек, сегодня стал стоить шестьдесят, проезд в трамвае с трёх копеек подорожал до десяти и так во всём. За одну ночь мы с матерью стали беднее в три раза, и попросту превратились в нищих. И тут тоже общественность поднялась, люди возмущались, требовали, но это вам не мы с Михой, это государство и дальше всё могло становиться лишь хуже.

Не решаясь больше на Михины авантюры, я решил пойти на нормальную работу, где-нибудь на фабрике или заводе. Это считалось самым стабильным и надёжным видом заработка.

Благо в городе фабрик и заводов предостаточно.

Уж с чем-чем, а с работой всегда было всё отлично. Это где-то там у них, за границей, говорят, бродят толпы безработных, а у нас можно пойти на любое предприятие и тебя возьмут, научат, дадут заработать. Тогда я ещё не знал, что это уже недолго, но успел застать это время, время полной уверенности в будущем. Каждый человек точно знал, что не останется без работы, что государство о нём позаботиться, он даже знал, сколько будут стоить товары в магазинах через месяц, через год, через десять лет. Даже апрельский скачок цен не поколебал ещё той уверенности в будущем, которая формировалась в народе десятилетиями.

«– Вы совершенно напрасно считаете, что стабильная зарплата лучше не стабильной, – недовольно ворчал Ленин мне в самое ухо. – Стабильный оклад лишь означает, что вы не сможете зарабатывать».

– Как это? – удивился я.

«– Очень просто. Установленный оклад это потолок, выше которого вам никто не заплатит, и не важно, сколько вы будете работать, хоть совсем без выходных, меньше вам могут заплатить, а больше никогда! Нужно искать такую работу, где оклад маленький, а возможности заработать большие».

– И где же это? – спросил я, глядя на внушительное здание заводоуправления.

«– В вашем случае, думаю, только в торговле, – сказал Ленин».

– В торговле? – скривился я.

Несмотря на все мои подвиги, во мне ещё сидела эта общая подозрительность советского человека к любой торговле и коммерции, которая, видимо, впиталась с молоком матери. Не знаю почему, но все считали торговлю чем-то зазорным, не совсем честным, даже опасным, возможно так оно и было.

Поэтому идти в торговлю…нет, не то чтобы я опасался. Но я представил лицо матери, когда она узнает, что её сын торгаш, это больно ударит по ней.

«– И вообще, – продолжал Ленин, – вы не забыли что у вас болезнь, эта, как её… падучая? Куда вы с ней устроитесь, вас любая медицинская комиссия забракует».

Последний его аргумент оказался весомым.

– Так меня и в торговле забракуют, – неуверенно возразил я.

«– Э-э нет, не скажите, торговля дело такое, туда главное попасть».

– Хорошо, – сдался я. – Попробую в торговлю, но если меня туда не возьмут… – я не знал, что буду делать, если не возьмут. Но Ленин, кажется, прав, в торговле у меня больше шансов, да и опыт, какой-никакой, имеется.

Вспомнив о своём «опыте», я передёрнул плечами, но какие варианты? Сидеть на шее у матери, перебиваясь случайными мизерными подработками? Или продолжать участвовать в Михиных афёрах, которые становятся всё более масштабными и опасными? Меня теперь даже в армию не возьмут, хотя, честно сказать никто из моих знакомых и одноклассников не собирался идти в армию, большинство так или иначе собирались «откосить». Но это неважно, я остро ощущал свою ущербность, – бедность, субтильность, Ленин в голове, а теперь ещё и эпилепсия, – не много ли для одного подростка?

– Торговлю… торговлю… – повторял я, уходя прочь от заводоуправления. – И куда мне идти, в магазин что ли? Кем меня там возьмут, если вообще возьмут, грузчиком?

В отличие от различных производств торговля представляла собой такую область деятельности, куда попасть совсем не просто, да и магазинов не так много. Это вам не на завод прийти и сказать: «Хочу работать», где тебя сразу возьмут. Места в торговле всегда заняты, во всяком случае, были заняты до последнего времени, потому что это всегда блат, дефицит, халтура.

«– Ну, я бы на вашем месте, а я, между прочим, и так почти на вашем месте, пошёл бы сразу в управление торговлей, не стал бы размениваться на мелкие магазины, – важно произнёс Ленин».

– В управление торговлей? – удивился я.

«– А что вас так удивляет? Да, в управление торговлей, зачем мелочиться и прозябать в каком-то магазине, когда можно сразу попасть туда, где решается судьба всех магазинов?»

– А я могу туда попасть?

«– Со мной, молодой человек, вы можете всё! Или почти всё, – воскликнул Ленин».

– Хм… – протянул я.

Тут мне на глаза попался магазин с неказистой надписью: «Продовольственный».

Недолго думая, я зашёл в него и разузнал у продавца, молодой полнотелой женщины, как тут у них всё устроено и откуда везут товары. Оказалось, что в городе есть всего две торговые организации, которые снабжают практически все продовольственные магазины. Называются они «райпищеторги», соответственно Ленинский по названию района, в котором находился и я, и Советский, который охватывал дальнюю часть города и немного пригород.

Я физически находился и жил в Ленинском районе. И тут этот вездесущий Ленин! Поэтому я решил пойти в Ленинский райпищеторг, должно же мне в нём повезти, раз сам Ленин оказался во мне?

Найти Ленинский райпищеторг оказалось не сложно, тут же, почти в центре города, в обшарпанном и облупившемся здании находилось управление торговли, которое владело более чем шестьюдесятью магазинами, десятками столовых, а ещё овощными рынками и чёрт знает чем. Вся эта торговая махина ютилась в обшарпанном здании с узкими коридорчиками, рассохшимися сто лет не крашеными дверями и убогой мебелью.

Узнав, по какому вопросу я пришёл, меня направили в отдел кадров, где сидел пожилой мужчина с бородкой и колючим взглядом.

– Сколько вам лет? – сходу спросил мужчина.

– В-восемнадцать, почти… в этом месяце будет, – ответил я, немного растерявшись.

– Мда, – протянул мужчина и причмокнул губами. – И вот вы сразу решили, что разбираетесь в торговле? Вот так, сходу, бац и в дамки?

– Нет…ну не то чтобы… но… – мямлил я, опустив глаза.

– Вот что я вам скажу, молодой человек. Не торопитесь, подумайте, присмотритесь, ну и опыта, конечно, нужно набраться. Поработайте где-нибудь в обычном магазине, годика этак…десять, а потом приходите, рассмотрим вашу кандидатуру.

Из ленинского райпищеторга я вышел как оплёванный.

– Ну что, доволен?! Вязли, да?! – воскликнул я в сердцах, даже не проверив, есть ли кто-то рядом. – Вечно ты меня позоришь! Торговля, торговля, вот твоя хвалёная торговля. Да на заводе я бы уже оформлялся!

«– Молодой человек, на завод легче попасть, не спорю, но вы не задумывались почему? Да потому, что там нельзя заработать, там можно только обменять своё здоровье за недорого, – Ленин, казалось, был доволен».

– Странно слышать такое от лидера пролетариата, – зло бросил я, давя ногами хрупкие льдинки.

« – Пролетариат великая сила, но каждая сила требует жёсткой руки, а для этого, ни в коем случае нельзя вставать на один уровень с пролетариатом. Пролетарий? Хорошо! Замечательно! Но каждый пролетарий должен понимать, что ты стоишь выше его, что ты умнее его, что за тобой сила массы таких, как он. Встанешь на один уровень с пролетарием, и всё сведётся к крепости кулаков. Чьи кулаки крепче тот и прав, вспомни твою… кхе-кхе… учёбу в ПТУ. Что из этого вышло? Нет, пролетарий хочет и даже требует, чтобы его держали за яй… одним словом за горло, и чтобы ни на минуту не ослабляли хватку. Ослабил хватку всё, нет тебя, а есть лишь дикость и безобразие».

– Замечательно, – буркнул я, выходя на улицу Ленина.

«Ленинский район, улица Ленина, Ленин в голове…наваждение какое-то, – мрачно размышлял я».

– Замечательно, – повторил я, – но мне-то что делать?

«– Прежде всего, не паниковать! – сказал Ленин. – Во-вторых, вам нужно научиться пользоваться своими силами».

– Своими силами? – я даже остановился посреди улицы.

«– Именно! – в голосе Ленина чувствовалось торжество».

– У меня есть силы??

«– Силы, как вы выражаетесь, есть у каждого, но не каждый их может развивать и применять Вам, батенька, повезло, у вас кроме сил есть ещё я».

– Да уж, повезло…

«– Вы зря иронизируете, молодой человек, уж я-то сумею сделать из вас человека, и ваше попадание в торговлю будет первым шагом на этом пути».

– Мне туда не попасть, разве этот торгаш не объяснил всё популярно? – воскликнул я, испугав какую-то женщину, которая шарахнулась от меня в сторону.

«– Не попасть, если вы, извините меня, будете действовать как колхозник на сцене балетного театра. Для всего требуется свой подход и у всего свои законы, а кроме того у вас есть сила, – снова повторил Ленин о какой-то силе».

– Ладно, хорошо, допустим, у меня есть сила, как вы говорите, и как мне её использовать?

«– Хороший вопрос, тут вам нужно ещё кое-что узнать о «человеческой магии», и отнестись к этому знанию серьёзно».

– Я весь во внимании, – произнёс я и в подтверждение своих слов даже уселся на лавочку, чтобы не отвлекаться на ходьбу.

« – Вся «человеческая магия» строится на возможности влияния одного человека на другого или даже на многих людей, на массы. Подождите, не перебивайте! Так вот, влияние это можно развивать и усиливать, но чтобы делать это правильно, необходимо знать о трёх китах лидерства: внешность, уверенность и голос. О внешнем виде я уже вам говорил, он не только укрепляет вашу уверенность в собственных силах, но и поражает воображение других, люди начинают преувеличивать вашу значимость. И про внутреннее ощущение тоже упоминал, необходимо везде и всюду культивировать собственную самоуверенность, вы должны сами поверить в то, что всё можете, иначе – провал. Да и другие не поверят в вас, если вы сами в себя не верите. Большинство людей пренебрегают этим правилом, поэтому, никогда не достигают высот в своих занятиях. А вот про голос я вам ещё не говорил. Так вот, голос, наверное, самое важное, по сути это только называется голосом, а на самом деле это единая связка всех ваших достижений, – внешнего вида, уверенности, – плюс умение направлять свою волю. Вот когда творится настоящая магия, когда человек говорит! Попробуйте произнести любое слово, а потом придайте ему разные оттенки. Заметьте, даже обычный «привет» может звучать так, что обрадует, оставит равнодушным или оскорбит, всё зависит от интонации, от той энергии, которую вы вкладываете в слово. Это ключевой момент. Посредством слова вы энергию мысли перемещаете на расстояние».

– Любопытно, – сказал я, хотя мне не было любопытно. Это казалось знакомым и понятным, но ничего кардинально не меняло, и уж точно не походило на «человеческую магию», как рисовал её Ленин.

«– Но самое главное, это секс, – произнёс вдруг Ленин, и мне сразу стало интересно».

– Так-так, а вот отсюда поподробней, – оживился я.

«– Да секс. А что вас так удивляет? Секс важен, секс есть и, скажу вам больше, секс необходим для успеха в любом деле. Даже монахи, эти наркоманы от религии, и те использовали сексуальность в своих целях, пусть даже и в виде отказа от неё. Так что это архи важная часть не только жизни, но и всей «человеческой магии». На минуту представьте, что у вас есть бочка, порох и даже запал, и вам необходимо произвести взрыв. Высвободить всю ту энергию, что заложена в бочке пороха. Однако без огня ваши старания будут напрасны. Но даже малюсенькая спичечка может поджечь запал и произвести взрыв. Тоже и секс, это огонь, который способен воспламенить все ваши взрывоопасные силы: внешний вид, уверенность, даже голос».

– Так вот почему большинство «больших» людей извращенцы, – усмехнулся я.

«– Отчасти, – согласился Ленин. – Вам просто необходимо научиться управлять всем тем, что я перечислил, если вы хотите добиться успеха».

– У меня на это вся жизнь уйдёт, – пожал я плечами, – а уж насчёт секса… в этом и вовсе нет шансов, женщины меня не любят.

«– Женщины, чаще всего любят себя и готовы на всё, чтобы заставить других полюбить их. Убедите женщину, что вы к ней равнодушны, и она из трусов выпрыгнет, чтобы заставить вас изменить своё мнение. Впрочем, об этом позже, пока я хочу, чтобы вы, батенька, запомнили главное, нужно на каждом шагу использовать «человеческую магию», только тогда можно стать лидером».

– Так я не хочу становиться никаким лидером!

«– Тут уж не вам выбирать. Или вы станете лидером, или останетесь никем, и до пенсии будете сидеть на шее матери, а потом, может быть, если повезёт, жены, не завидная участь».

Ленин будто насквозь меня видел и бил всегда в самое больное место, словно ему доставляло удовольствие причинять мне боль. Именно этого я и боялся больше всего, остаться до сорока лет девственником, жить за счёт матери, а потом жениться на какой-нибудь невзрачной потасканной женщине и жить уже за её счёт почти так же, как с матерью. От таких мыслей бросает в дрожь.

– Хорошо, – сказал я, поднимаясь с лавки, – попробую ещё раз. Но если и в этот раз меня пошлют, пойду на завод.

«– Да как вы не… – начал, было, Ленин опять, но я остановил его».

– Никаких возражений!

Целый час мне пришлось добираться сначала в Советский район, а затем, ещё идти пешком по незнакомым улицам минут пятнадцать, пока я не упёрся в пятиэтажный тёмно-зелёный дом весь первый этаж, которого занимала контора с названием: «Райпищеторг Советского района».

Несколько минут я стоял перед входом, набираясь храбрости, на улице вовсю бушевал апрель, но было ещё довольно холодно. Вдыхая прохладный весенний воздух с волнующими сердце весенними запахами, я наблюдал за входом.

Дверь практически не закрывалась, через неё входили и выходили люди, некоторые, как и мой отчим, с кожаными портфелями, другие просто с кипами бумаг в руках, а иногда оттуда выносили какие-то коробки. Пока я стоял коробки вынесли трижды.

– Ну, пора, – сказал я сам себе.

«– Не забудьте батенька, человеческая магия, – прозвучал в голове голос Ленина и я остановился».

– Да какая тут магия? Как? Или вы думаете, что меня возбудит пожилой старикашка из отдела кадров, и я через это дело зайду? Не дождётесь!

«– Не надо понимать мои слова буквально, секс это не только трогать, целовать и остальное, это некая почти не уловимая сила, которая либо есть, либо её нет. К тому же её можно накапливать, а потом использовать. Вот попробуйте, спойте хоть вслух, хоть про себя мою любимую революционную песню. Эх, сколько я под неё женщин тра…э-э…ну впрочем, не важно. Просто спойте, попробуйте».

И тут же мне на ум стали приходить слова революционных песен. Естественно вслух ничего петь я не собирался, но мысленно,… почему не попробовать?

«Отречемся от старого мира,

Отряхнем его прах с наших ног.

Нам не нужно златого кумира,

Ненавистен нам царский чертог!

Вставай, подымайся, рабочий народ!

Вставай на врага, люд голодный!

Раздайся крик мести народной:

Вперед, вперед, вперед, вперед!..»

Удивительное дело, эту песню я всего лишь пропел мысленно, Ленин даже не вмешивался, но уже через минуту я ощутил прилив решимости и какую-то особую силу, которой сначала налились мои руки, а затем она разлилась по всему телу и спустилась в самый низ, так что я ощутил возбуждение. Не на кого-то или что-то, а просто само по себе.

«– Пора батенька, – сообщил мне Ленин, хотя я и без него понимал, что пора».

Я двинулся в торговую контору.

В этом райпищеторге отделом кадров заведовала ещё не старая, но излишне полная женщина лет сорока пяти или может чуть больше. Когда я вошёл, то сразу же почувствовал, что между нами установилась какая-то внутренняя связь, словно она знала о моём возбуждении, и оно частично передавалось ей.

Женщина подняла на меня равнодушный взгляд и внезапно застыла. Несколько секунд она просто смотрела, и я успел заметить, как её зрачки слегка расширились, а рот приоткрылся. Я буквально чувствовал её или может мне это только казалось.

– Здравствуйте! – бодро сказал я.

Женщина, видимо, хотела ответить, но лишь сглотнула и кивнула головой, продолжая глядеть на меня. А у меня в голове ещё крутились обрывки Марсельезы и чувство революционной решимости.

– Я к вам, – сообщил я и подошёл так близко, что почувствовал запах её духов.

Нас теперь разделял лишь небольшой письменный стол, но я не смотрел на стол, а смотрел лишь в её глаза, которые не отрывались от меня.

Наконец, вероятно почувствовав, что что-то не так, женщина встрепенулась, её пухлые ручки схватили и переложили на другую сторону стола какую-то папку, а взгляд оторвался от меня.

– Слушаю вас, – сказала она, почти обыденным тоном, хотя я почувствовал, что её голос слегка дрожит.

– По поводу работы.

– Вот как? – женщина с интересом поглядела на меня, и мне показалось, что в её взгляде что-то мелькнуло, какой-то интерес, хотя возможно лишь показалось. – Интересно. А лет вам сколько?

«И эта туда же, – с досадой подумал я».

– Уже восемнадцать, почти, скоро будет, через неделю.

Женщина смерила меня каким-то нехорошим взглядом, от которого во мне всё перевернулось.

«Ну, всё, сейчас развернёт, – подумал я».

– Значит без опыта, – заключила она, впрочем, без всякого осуждения. – Но опыт это ведь дело наживное, верно? – вдруг спросила она и улыбнулась, у неё во рту блеснул золотой зуб.

– Верно, – кивнул я.

Женщина поднялась, вышла из-за стола и, обойдя меня сзади, подошла справа. Её ладошки ласково взяли меня за плечи. На ней был зелёный модный пиджак, белая блузка, под которой угадывалась мощная грудь и зелёная юбка чуть выше колен, из-под юбки выглядывали ноги в чёрных колготках. Женщина доходила мне лишь до плеча и потому смотрела снизу вверх.

– Меня зовут Светлана Игоревна. у меня есть к вам предложение, – Светлана Игоревна говорила вкрадчиво, с придыханием и я мог бы поклясться, что она возбуждена.

Мне вдруг показалось, что скажи я ей прямо сейчас: «Светлана Игоревна, а давайте разденемся», она бы наверняка разделась, но проверять я не стал. Ещё не хватало и тут опозориться.

– Какое, – только и спросил я, чувствуя на своих плечах мягкие пальчики Светланы Игоревны.

– Обычно, мы без опыта не берём, но в вашем случае я, пожалуй, сделаю исключение, – сказала Светлана Игоревна. – Но вам придётся подучиться и, конечно, испытательный срок.

– А кем? – спросил я, чувствуя, что Светлана Игоревна прильнула ко мне и её мощная грудь уже трётся о мою руку.

– Ну, не грузчиком, конечно, – рассмеялась Светлана Игоревна и, выпустив мои плечи, пошла обратно, виляя задом. – Торговым агентом пойдёте? – спросила она, когда снова уселась за стол.

– Ну, да, – обрадовался я, хотя даже не понимал, кто это такой и чем он занимается, но звучало красиво.

– Отлично! Сейчас я отправлю вас к девочкам, они вам всё объяснят и оформят направление на медицинскую комиссию.

Упоминание о медицинской комиссии немного царапнуло моё сознание, но меня заворожили слова «оформят», остального я уже не замечал.

Дело почти сделано! Меня практически взяли! Оставались сущие мелочи, значит, всё-таки «человеческая магия работает»! Да ещё как работает!

К счастью в тот момент я ещё даже не догадывался, какую ужасную машину запустил против себя, используя эту так называемую человеческую магию.

Медкомиссию я прошёл на удивление просто. Хотя чему тут удивляться? Молодой, только-только вступающий в жизнь человек разве может не пройти какую-то там медицинскую комиссию? Правда немного напрягся в кабинете психиатра, когда тот спросил о жалобах и состою ли я на учёте. Пришлось соврать и сказать, что никогда жалоб не было и на учёте не состою. Ну, а как ещё? Жить в обществе и не соврать, это как сидеть возле колодца и не напиться.

Получив заветную справку, я вернулся к Светлане Игоревне. Та, увидев меня, расплылась в улыбке и даже поднялась, показав мне, что юбка у неё стала ещё короче. Её невысокая полноватая фигурка походила на маленькую бочку, к которой неизвестно для чего приделали две больших груди и пару ног в форме кеглей. Впрочем, было в ней что-то привлекательное, завлекающее, развратное, возможно от того, как она смотрела.

– Уже вернулись?! – воскликнула Светлана Игоревна. – Отлично! Давайте сюда.

Он взяла документы, бегло пробежалась глазами, а затем, положив документы на стол, подошла к шкафу и нагнулась к самой нижней дверце.

Моему взгляду предстал её полный зад туго обтянутый короткой чёрной юбкой, при этом зад слегка покачивался в такт движениям. Светлана Игоревна что-то искала в самом низу. И, по мере поисков, нагибалась всё ниже. Юбка вконец бесстыдно задралась, и в юбочный разрез, я увидел, что на Светлане Игоревне вовсе не чёрные колготки, а чёрные чулки. Их кружевная чёрная полоска плотно охватывала полные белые ляжки. Чулки поддерживались чёрными резинками в виде сбруи. В какой-то момент Светлана Игоревна нагнулась так низко, что на секунду перед моим взором мелькнули её белые трусики.

Вот тут бы мне что-то заподозрить и бежать, куда глаза глядят, а я, как дурак, пялился на её чулки и даже находил это приятным.

Наконец, Светлана Игоревна вытащила какие-то папки, распрямилась и повернулась ко мне, её лицо покраснело.

– Давай заведём тебе дело, – произнесла она, усаживаясь в кресло. – Да ты садись, чего стоишь?

Я присел на стул и оформление началось.

Должность торгового агента, оказалась вполне «не пыльной», только работать пришлось совсем в другом месте, вдали от Светланы Игоревны. Впрочем, это скорее плюс. Первым местом моей работы стала огромная продуктовая база со складами, холодильниками и железнодорожными путями. Более того, мне выделили машину, УАЗ-3962 (буханку), и водителя, коренастого простецкого мужика по имени Андрей Викторович, которого все называли Андрюхой.

Моему восторгу не было предела. Подумать только! Мне всего восемнадцать лет, а у меня уже есть персональный автомобиль пусть и «буханка», но всё-таки автомобиль, да ещё и водитель! Нет, определённо мне повезло.

Хотя Ленин в голове, который так никуда и не исчезал, заявил, что мне не повезло, а просто так работает его «человеческая магия». Да какая вообще разница, почему это случилось? Главное что я неплохо устроился. Обязанности простые – ездить по магазинам, собирать заявки и потом привозить по этим заявкам товар, ну ещё собирать деньги, но зато я сразу почувствовал себя человеком.

Когда я проходил мимо складов, где грузчики в поте лица таскали мешки с сахаром и мукой, во мне невольно просыпалось чувство превосходства. Многие из них уже полжизни прожили и всё, чего они добились, это работа грузчиком. А я только начал свой путь и уже важный человек.

Правда важность моя, как я понял в процессе работы, оказалась больше видимостью, в основном я бездумно трясся в «буханке», у которой почему-то на бортах были нарисованы красные кресты. Благодаря этим крестам «гайцы», стоящие вдоль дорог, никогда нас не останавливали, видимо полагая, что мы скорая помощь.

– А почему у нас кресты нарисованы, как у скорой помощи? – спросил я как-то раз Андрюху.

– Да кто ж его знает, сразу такая была, – пожал плечами Андрюха. – Оно и лучше, забыл уже, когда с гаишниками разговаривал.

Мы мотались с Андрюхой по всему городу, а зачастую ещё и пригороду, сдавая продукты оптом по завышенным ценам, но зато в рассрочку. Так что спустя неделю-две снова приходилось ехать в те же магазины, уже за деньгами. И вот тут я понял, в чём трудность моей работы. Отдать товар легко, а вот получить за него денежку ой как трудно. В магазинах постоянно возникали какие-то проблемы, которые мешали им расплатиться. Впрочем, используя подсказки Ленина и его «человеческую магию» я кое-как справлялся со своими обязанностями и даже подружился со многими заведующими и директорами магазинов. Ведь, как учил Ленин, самое главное это отношения, установишь нужные отношения и сможешь сделать с человеком многое, не установишь, потеряешь контакт и всё, будешь стучаться в запертые двери. И я устанавливал отношения, это было тем проще, что почти все директора магазинов оказались женщинами.

Немного освоившись, я решил похвастаться перед Михой своими успехами. Выбрал «окно» в моих посещениях магазинов и направил Андрюху на рынок, где Миха уже основал пару палаток со шмотками.

Подъехал я, как сам считал, с шиком, ну а что, у многих ли есть автомобиль, да ещё с водителем?

Миха даже рот раскрыл.

– Ну, ты жук, – произнёс он, пожирая глазами буханку с красными крестами на ботах. – Мне так за тобой не угнаться, только приоделся, а ты уже вона, новый русский, – рассмеялся Миха.

Говорил он это всё совершенно без зависти, во всяком случае, без чёрной зависти, да и вообще, насколько я его смог узнать, Миха просто не умел завидовать. Он глядел на других, на их успехи, и, если ему что-то нравилось, старался добиться такого же результата.

Мне было приятно, что я обошёл Миху вот так сходу и мне это почти ничего не стоило, ну это я тогда так думал, что ничего, а ему-то наверняка пришлось попотеть, чтобы открыть ларьки на рынке.

Однако моя безоблачная работа продолжалась не долго, вскоре, Светлана Игоревна вызвала меня к себе.

– Семён Геннадьевич, – услышал я в трубке её приторный голос, – вы не забыли про обучение? Давайте-ка, подходите, сегодня к шести, ко мне, прямо тут и разберёмся.

– Хорошо, – ответил я.

А что ещё сказать? Хотя тащиться в офис, как теперь по-модному стала называться наша контора, совсем не хотелось, да ещё в конце рабочего дня.

«И как ей самой домой не хочется? Выдумала учёбу какую-то, – подумал я».

Однако пришлось идти. Но чтобы не идти ногами, я к тому времени успел избаловаться, я попросил Андрюху подкинуть меня, тем более что ему всё равно надо в туже сторону.

Кабинет Светланы Игоревны выглядел мрачно, шторы приспущены, в здании тишина, все работники уже разбежались по домам.

– Закройте дверь на ключ, – не вставая с кресла, попросила Светлана Игоревна, как только я вошёл.

Я повернулся к двери и увидел торчащий из замка ключ.

Тут на меня накатило смутное беспокойство, не похоже это на рядовую учёбу, больше похоже на…

«– Вот и ладушки! – обрадовался в моей голове Ленин, мне даже показалось, что он хлопнул в ладоши, хотя откуда у него ладоши? – Вот это дело! Давно пора…»

Я хотел спросить, что давно пора? И тут понял!

Нервно сглотнув я повернулся к Светлане Игоревне.

Она медленно, как мне показалось, поднялась и пошла на меня, расстёгивая блузку.

– Не знаю почему, – шептала она, – но при виде тебя я обо всём забываю.

Блузка распахнулась, я увидел белый лифчик, наверное, четвёртого, а может и пятого размера.

Ленин в голове радостно затянул революционную песню, и это спасло меня от того, чтобы не кинуться бежать. Моя нерешительность вдруг исчезла, а её место заняла уверенность, уверенность в том, что я могу делать с этой женщиной всё, что захочу. В тот момент мне казалось, будто за моей спиной революционные отряды, конница, пулемёты… сила, что я главнокомандующий, которому никто не может перечить.

«…К оружию братья! Ряды смыкайте;

Близка победа, смелей на бой!

На баррикады! За раны – раны,

За гибель – гибель, борьба идёт.

Тяжкий млат, куй булат...»

Гремел в голове Ленин, а Светлана Игоревна, подойдя ко мне в плотную, скинула блузку, затем расстегнула за спиной лифчик, и я увидел большие тёмно-коричневые круги в центре которых торчали розовые соски.

Без лифчика её груди уже не выпирали так соблазнительно, а свесились вниз к животу, это сильно портило впечатление. Я сразу вспомнил о её золотом зубе во рту и о том, что ей, наверное, далеко за сорок.

– Ну же, – нетерпеливо прошептала Светлана Игоревна, и я почувствовал горячую ладонь на своём паху.

Благодаря ли нарастающему возбуждению или революционным песням в голове, но я больше не испытывал робости, наоборот, теперь я был начальник, а она подчинённая.

Глядя на её груди, мне не хотелось продолжения, не хотелось видеть, что у неё там…. А вдруг там целлюлит, живот и вообще?..

«Может я какой-то больной? – подумалось мне».

«– Хватит копаться, бери то, что есть, будь акулой. Хватай добычу! – кричал в голове Ленин».

Но я не хотел её хватать. Да, это странно, я давно хотел потерять девственность, и в тот момент я был до предела возбуждён, но с этой старухой я не хотел… просто не хотел.

– Ну же! – Светлана Игоревна предано смотрела на меня снизу вверх.

Она крепко держала меня за пах и наверняка чувствовала моё возбуждение, просто не могла не чувствовать огромную палку под своей ладонью.

В этот момент моя рука, будто сама собой, поднялась и легла ей на голову, я ощутил, как мои пальцы сгребают в горсть женские волосы, и лёгким нажимом направляют её голову вниз.

Светлана Игоревна замолчала, опустилась на колени и принялась расстёгивать мой ремень. Я ещё подумал: «Почему ремень, а не ширинку?»

Справившись с ремнём, она стянула вниз мои штаны, затем медленно, словно наслаждаясь, она опустила мои трусы, при этом член, твёрдый как палка, распрямившись, стукнул её по щеке, но женщина не уклонилась.

Наоборот, Светлана Игоревна широко раскрыла рот, и я почувствовал, что мой член погрузился во что-то мягкое, горячее и влажное. Никогда ещё я не стоял вот так вот, голым, перед женщиной и ни одни женские губы не ласкали меня так, как теперь.

Голова Светланы Игоревны двигалась ритмично, юркий подвижный язык скользил по самой чувствительной части моего тела, но когда, в довершение всему, её тёплые нежные пальчики коснулись моих яичек, я не выдержал.

Удовольствие было слишком сильным, на мгновение я перестал понимать, что происходит, волна наслаждения затопила моё сознание, и я разрядился. Разрядился прямо в рот начальнице.

Светлана Игоревна попыталась отстраниться, выплюнуть, но моя рука, держащая её за волосы, не позволила это сделать. Я ещё сильнее прижал её к своему паху. Мне хотелось, чтобы она не смогла ничего выплюнуть, чтобы обязательно проглотила. И в этом было какое-то новое, дикое удовольствие, что-то до ужаса первобытное. Заставить женщину проглотить семя, словно поставить на ней своё клеймо.

Когда, наконец, её рот освободился она внезапно с дрожью сказала:

– Спасибо!

А через секунду, немного придя в себя, погладила мои яички и с блестящими от похоти глазами добавила:

– Какой молоденький!

Со мной же произошло обратное, моё состояние резко изменилось, полностью разрядившись, испытав сильнейшее наслаждение, я вдруг поглядел на Светлану Игоревну совсем другими глазами – морщинистое лицо, редкие волосы на макушке, обвисшие груди, запах…

Мне сделалось неприятно и захотелось как можно скорее уйти. Светлана Игоревна всё ещё стояла на коленях с подрагивающими отвислыми грудями и поедала меня глазами, когда я нагнулся, натянул штаны и, повернув ключ в замке, поспешно вышел из кабинета.

На улице оказалось свежо, эта свежесть немного охладила меня, помогла успокоиться. Но как только я успокоился, прежние мысли опять начали одолевать.

«Ну что со мной не так? Женщина сама на тебя бросается, а ты?.. Так и останешься девственником… – и тут же вдогонку пришла другая мысль: А если кончить в рот, это ведь тоже секс, значит я уже не девственник? Или всё-таки девственник?..»

«– Вы, молодой человек, подлец и безобразник, – вмешался в мои мысли Ленин. – Уж коли начали, так надо было заканчивать, и разве я вам не говорил, что в этом вся сила?»

– Да какая там сила, – обречённо махнул я рукой.

«– А вот какая!»

В этот момент, выйдя из-за угла к своему дому, я увидел знакомую троицу – Пузыря, Дрища и Вертлявого.

Как ни странно в этот момент я не испытал ни страха, ни робости, наоборот, находясь всё ещё под воздействием того, что произошло в кабинете, я чувствовал себя хозяином положения. Уже через секунду я сообразил, что означали слова: «А вот какая!» Это был прекрасный, наилучший способ выяснить раз и навсегда, псих я или Ленин правда существует, а значит, существует сила и «человеческая магия», и моё великое будущее.

Я направился прямо к хулиганам, которые по обыкновению сидели на узкой спинке лавки, а ноги поставили на сиденье. Перед лавкой вся земля была заплёвана. Хулиганы тоже заметили меня, но почему-то не рассмеялись, как обычно, а как-то напряглись, это я сразу почувствовал. Было ощущение, будто они видят меня в первый раз.

– Вы чего тут трётесь?! – крикнул я, глядя прямо на Пузыря.

Пузырь вздрогнул, его глазки испугано заметались из стороны в сторону, как у нашкодившего ребёнка.

– Да, мы… н-ничего… – промямлил он.

Тогда я резанул властным взглядом остальных.

– Чего трётесь, спрашиваю? – повторил я.

Дрищ с Вертлявым переглянулись и поглядели на Пузыря.

Пузырь, видимо, почувствовал, что теряет авторитет, потому что вдруг храбро спрыгнул с лавки.

– Ты чё гн… – но договорить не успел, я схватил его левой рукой за грудки и поглядел прямо в глаза.

В этот момент я чувствовал, что вся та сила, которая бурлила и клокотала внутри меня, устремилась в Пузыря, она вливалась в его глаза, наполняла его голову, проникала в руки и ноги. Пузырь на глазах обмяк, я это сразу почувствовал. Его дружки вжались в лавку и даже пригнулись, они, вероятно, тоже чувствовали, что что-то происходит, но не могли понять что, и это пугало их ещё больше.

– Что бы я больше вас здесь не видел – прошипел я в лицо Пузырю. – Ты понял?

Бледное лицо Пузыря передёрнулось, и он кивнул.

– А теперь валите отсюда! – я оттолкнул Пузыря и тот с размаху сел на грязную лавку, которую минуту назад сам же и загаживал.

Пузырь, сидя, отполз от меня в сторону и, не сводя с меня испуганного взгляда, поднялся. Его слегка потряхивало. Некоторое время Пузырь, что-то пытался пробормотать, а потом бросился бежать. Его, ничего не понимающие, дружки бросились следом. После этого случая я ещё долго не видел их в своём дворе.

Произошедшее я осознал только тогда, когда стоял один рядом с грязной лавкой.

«Работает! – это была первая моя осознанная мысль. И вслед за ней хлынул целый поток радостных мыслей: – Не псих, работает! Это на самом деле работает!! Ленин, милый Ленин…секс…великим!»

«– А я вам давно об этом говорю, – сдержано вмешался в мои мысли голос Ленина. – Но если вы будете шарахаться от женщин и заниматься всякой ерундой, то великим вам, ни за что не стать. Поверьте моему опыту. Будьте акулой!»

– Я не шарахаюсь от женщин, но не собираюсь спать с каждой старухой. В конце-то концов, она мне не просто нравится!

«– Так найдите ту, которая нравится! С вашей силой никакая женщина не устоит, нужно только научиться, этим пользоваться».

Тут я сразу вспомнил о Светке Черновой, вот на ком я бы с удовольствием проверил свою силу.

«Нужно будет найти её, – подумал я тогда. – Поглядим, кто кому пощёчин надаёт».

И от мыслей о Светке на меня вновь накатила волна возбуждения, а за ней пришло ощущение собственной силы.

«Ничего, ничего, кажется, я начинаю понимать Ленина и его «человеческую магию», поглядим…»

Однако найти Светку я не успел, несколько дней подряд я буквально не слезал с нашей «буханки», мотаясь между магазинами и иногда даже выполняя работу грузчика, а затем меня снова вызвала Светлана Игоревна.

Идти не хотелось. Даже несмотря на то, что она сделала для меня такое, чего ещё ни одна женщина никогда не делала. Впрочем, какая-то другая половина моего существа всё-таки хотела встречи, хотела повторения. И этой моей второй половине было совершенно наплевать на осторожность. В конце концов, вторая половина победила и я пошёл.

– Закройте дверь, – прошептала Светлана Игоревна, и в её шёпоте я почувствовал возбуждение, она будто умоляла меня, это было приятно.

Я снова закрыл дверь на ключ, а когда повернулся, начальница отдела кадров уже стояла передо мной: блузка расстёгнута голые груди свободно свисают, а руки торопливо поднимают короткую юбку.

Через секунду Светлана Игоревна задрала юбку, и я увидел толстые кеглеобразные ноги в чёрных чулках, сбрую держащую чулки и мохнатый треугольник лобка. На Светлане Игоревне не было трусиков.

– Давай, будем любовниками, – прошептала Светлана Игоревна. – Давай!

Она схватила меня за руку и потащила к диванчику в углу кабинета, я послушно пошёл, заворожёно глядя на мохнатый треугольник между её ног.

– Давай, возьми меня! – Светлана Игоревна полулегла на диванчик, откинув назад спину, затем подняла согнутые ноги в чулках и широко раздвинула, её глаза закрылись.

Ленин в моей голове торжествовал и уже затягивал революционную песню.

«– Давай, давай те батенька, самое время!»

Я глядел на мокрое раскрытое лоно начальницы, первым порывом было броситься на него, прижаться к нему, войти…. Единственное, что остановило, это боязнь сделать что-то не так, опозориться.

«Что нужно делать? А если сделаю не так? Что если она поймёт, что я девственник? А вдруг не получится?..»

Эти мысли не дали мне тут же наброситься на открывшуюся передо мной женщину. Я продолжал смотреть на её лоно и видел, как оно блестит в полутьме. Влага стекает на диван, растекается под ягодицами начальницы, оставляя мокрое пятно, будто она обмочилась. Мне сделалось неприятно.

Светлана Игоревна открыла глаза и поглядела на меня. Видимо что-то в моём лице, всё-таки, выдало меня. Потому что начальница села, свела ноги вместе и поглядела внимательно.

– Так ты девственник?! – не то спросила, не то сказала она и улыбнулась.

Я не знал куда деваться и вместо ответа решил сбежать. Бросился к двери, трясущейся рукой, открыл замок и выскочил вон.

«Дурак, дурак! – мысленно кричал я сам себе. – Какой же ты дурак!..»

Позднее, когда я немного успокоился и лежал на своей кровати дома, я попытался убедить себя, что ничего страшного не случилось. Ну, сбежал и что такого? Мне срочно надо было уйти, и никакой я не девственник. Надо будет просто объяснить…. Но, ни объясняться со Светланой Игоревной, ни встречаться, совсем не хотелось. Я даже стал подумывать, чтобы больше совсем не появляться на работе, потому что Светлана Игоревна обязательно меня там найдёт. Однако утром эмоции остыли, и я вспомнил, что есть ещё мать и что без моей зарплаты, сейчас, когда всё постоянно дорожает, нам просто не выжить.

Следующие несколько дней прошли спокойно, Светлану Игоревну я не видел, а потом наступили выходные и я немного расслабился. Может оно и ничего, забудется… и вообще…

Миха в эти выходные опять куда-то уехал по своим тёмным делам, и я решил отправиться к Костяну, но не застал того дома.

Делать нечего, оставалось одному, как в былые времена, слоняться по улицам, хотя…

«Может стоит найти Светку? Эта, кстати, тоже Светка, если без отчества. Ну, ты сравнил, а в чём разница то?..»

Я ещё некоторое время рассуждал о странном совпадении имён и пытался понять, в чём действительно разница, только ли она в возрасте или же есть что-то ещё? Потом мои мысли плавно перешли уже только на Светку Чернову. Вспомнились её ножки в обтягивающих лосинах, ямочки на щеках, когда она улыбалась и эта её особенная манера общаться – развязно и откровенно. Было в этой манере что-то соблазнительное.

Так, размышляя о Светке, я вышел к бывшему кинотеатру «Декабрист». Когда-то, ещё до перестройки, это был самый большой и роскошный кинотеатр города, с огромным зрительным залом, роскошным фойе и аттракционами. Теперь «Декабрист» утерял весь свой лоск и даже уже не был кинотеатром.

Над закрытыми огромными дверями центрального входа висела вывеска:

«Бизнес клуб»

Перед бывшим кинотеатром стояло с десяток автомобилей, в основном ВАЗ 2106, парочка крутых «восьмёрок» (ВАЗ 2108) и (о боже, не может быть!) настоящий Mercedes-Benz 190.

Кинотеатр с приходом перестройки перестал быть нужным, и какие-то предприниматели устроили в нём свой особый клуб. Что там происходило, чем там и кто занимался, никто не знал, во всяком случае, я точно не знал, ходили лишь слухи, нехорошие слухи.

Из любопытства я обошёл кинотеатр с боку и зашёл в просторное помещение со стеклянными дверями, над которым по старой памяти ещё красовалась надпись:

«Кассы»

Как ни странно кассы работали, в двух больших светящихся окошках сидели женщины, но я не успел разглядеть, что там продавалось.

Моё внимание привлекла толкотня в самом кассовом зале.

Трое здоровенных, реально здоровенных парней, больше Костяна, как минимум в два раза, тащили девчонку к служебному входу. Девчонка упиралась и почти кричала, две других девчонки, вероятно, подруги первой, колотили парней ладошками по плечам и пытались вырвать подругу из их рук. Но силы оказались не равны, и парни, открыв неприметную дверь служебного помещения, утащили девчонку, после чего дверь закрылась. На одном из парней я успел заметить толстенную золотую цепь вокруг могучей жилистой шеи.

– Отпустите её! Подонки! – одна из девчонок колотила кулачками в дверь, а вторая растеряно смотрела на неё.

Тут я подошёл к ним ближе, и растерянная девчонка бросилась ко мне.

– Помогите! – крикнула она, и я сразу понял, что она сильно испугана. – Нашу подругу… затащили… помогите… – девчонка проглатывала слова, путалась и металась взглядом от меня к двери и обратно.

– Да погляди на него, чем он тебе поможет? – презрительно бросила вторая.

Это было обидно и ещё сильнее обижало от того, что это было чистой правдой. Ну, чем я мог им помочь? Вызвать милицию? Когда она ещё приедет, да и не поможет. Ворваться в так называемый клуб и справиться с этими гориллами с золотыми цепями вокруг шей, которые толще моих ног? Да меня просто размажут по стене или вообще убьют. И всё-таки это обидно.

– Пойдём, – обречённо произнесла та, что колотила в дверь, – может ещё ничего.

Я пригляделся к этой второй и она показалась привлекательной, даже красивой. Высокая девушка, черноволосая с чистым белым лицом пухлыми губками и выпирающей грудью. На грудь я всегда обращал внимание.

«– Ну, так чего вы ждёте, батенька? – произнёс вдруг Ленин в моей голове. – Нравится? Берите. Помните? Акула!..»

«Легко вам говорить, берите. А как, не подскажите?»

«– Скажите ей, что сможете вызволить её подругу из плена в обмен на свидание, – предложил Ленин».

Я остановился и поглядел в след уходящим девчонкам.

«– Ну, чего ждёте? Уйдут ведь!»

Честно говоря, я боялся всех этих ленинских идей, они постоянно заканчивались для меня, мягко говоря, не очень, но сейчас. У меня появился реальный шанс, познакомиться с красивой девчонкой и может быть…

– А если я выведу вашу подругу? – крикнул я в спину уходящей брюнетке.

Девчонки остановились и резко обернулись.

Высокая брюнетка презрительно скривила пухлые губки:

– Ты?

– Я! – кивнул я, подходя ближе. – Пойдёшь со мной на свидание?

Брюнетка ответила не сразу, сперва она окинула меня оценивающим взглядом.

– Пойду, – сказала она, и добавила, – если не обманешь.

Отлично! Красивая девчонка согласна идти со мной на свидание! Оставался пустяк, вызволить её подругу из недр «Бизнес клуба», где заседают отчаянные здоровенные парни, да что душой кривить, откровенные бандиты.

Сущий пустяк.

– Ну, чего ждёшь? Давай, – брюнетка говорила то ли с надеждой, то ли с насмешкой.

– Пойдём Надя, не видишь, он же псих, – потянула её за рукав болоньевой курточки подруга, но Надя не двигалась.

– Ну? – повторила она.

Я и сам понимал, что время идёт и нужно что-то делать. И тут, уж не знаю, Ленин внушил мне эту идею или я догадался самостоятельно, но вдруг понял, как решить мою проблему.

Оглядевшись по сторонам, я увидел на стене массивный металлический ящик таксофона и, не раздумывая, кинулся к нему. Когда я набирал «ноль два» палец слегка дрожал, но в целом я держался уверено и даже немного гордился собой.

«Пусть видит, что я тоже кое-что могу, – думал я в тот момент».

В трубке послышались долгие гудки, а затем женский голос сказал:

– Милиция слушает… говорите…

Я поглядел на Надю, которая стояла и внимательно следила за мной, вздохнул и нервно закричал в трубку:

– Ало, милиция? В здании кинотеатра «Декабрист» заложена бомба, она взорвётся… – тут я сообразил, что даже не знаю, сколько сейчас времени и, чтобы не гадать, просто сказал: – через полчаса.

– Кто это говорит? – женский голос приобрёл стальной оттенок.

– Поторопитесь! – крикнул я в трубку.

– Кто это говор… – я повесил трубку, не дослушав.

– Ну вот, сейчас всех выгонят на улицу, а там уж хватайте свою подругу и бегите, думаю, вас вряд ли кто-то остановит, – я победно поглядел на брюнетку Надю.

– А ты хитрый, – произнесла она задумчиво.

– Так как на счёт свидания? – спросил я не в силах скрыть торжествующую улыбку.

Надя ответила не сразу. Некоторое время она разглядывала меня, а потом сказала:

– Завтра в комсомольском, в пять.

– Надя ты что? Он же… – подруга опять дёрнула Надю за рукав, но та на неё так глянула, что подруга замолчала.

С улицы уже доносились милицейские сирены, дальше оставаться было не желательно.

– Я приду, – сказал я и устремился к выходу из «касс».

К главному входу я не пошёл, а двинулся задворками, позади кинотеатра, и, перебежав узенькую дорогу, нырнул в соседний двор.

Остаток дня я провёл в мечтах о Наде и в гаданиях, чем кончилась вся эта история с минированием? Логически всё должно было получиться, но практика зачастую попирает логику, и всё-таки свидание назначено, а это главное!

«Ах, Надя, Надя…только бы она пришла».

«– Хорошее имя, женственное, – согласился со мной голос Ленина, кажется, он одобрял мой выбор».

Весь вечер и половину следующего дня я провёл как на иголках. Моё настроение менялось каждую секунду. То мне казалось, что Надя обязательно придёт и будет моей, то вдруг я понимал, что такая девушка не может быть моей и что она вообще вряд ли придёт. Я метался, сомневался, и никак не мог решить окончательно, – будем мы вместе или нет?

Однако Ленин заверил меня, что Надя обязательно придёт.

«– Вы её заинтересовали, батенька, а это для женщины самое главное. Интрига и жалость. В обоих случаях женщины всегда готовы отдаться».

– Жалость, – горько усмехнулся я.

«– Ну, до жалости мы с вами, молодой человек, не будем опускаться, мы и так знатно впечатлили эту юную бл… хорошую девушку. Так что всё у вас получится, если, конечно, вы не станете вести себя как колхозник».

– Что плохого в колхозниках? – угрюмо спросил я.

«– Да собственно ничего плохого, кроме того, что они не пользуются популярностью у городских девиц. А! Хорошо сказанулось! – похвалил сам себя Ленин».

– Для вождя пролетариата вы слишком не любите этот самый пролетариат, – сказал я без всякого укора, просто, чтобы что-то сказать. Но Ленин рассердился.

«– Я? Не люблю пролетариат?! Да я за него…в огонь и в воду, да я за него…революцию… да я страну… – возмущению Ленина, кажется, не было предела. – Вы просто ничего не смыслите в людях и обществе. Ну, ничего, это дело поправимое, – примирительно сказал Ленин, немного успокоившись».

Вечер прошёл в спорах и волнениях. А наследующий день нужно было идти на работу. Конечно, я мог отпроситься и совсем не ходить, один день погоды не сделает, но я даже рад был, что могу чем-то отвлечься.

На работе, как назло, пришлось вертеться как белка в колесе и переделать дела, казалось, за целый месяц. Никогда ещё так много я не работал и при этом мыслями я снова и снова возвращался к красивой брюнетке, которая назначила встречу в комсомольском парке. В силу этих мыслей о Наде на работе я проявлял рассеянность и забывчивость, к счастью тогда ещё я не знал, как дорого может обойтись в торговле такая рассеянность. Я забывал накладные, отдавал не те, которые требовались, путался в товаре, даже мой водитель с подозрением глядел на меня.

– Уж не заболел ли ты, что-то бледновато выглядишь? – спросил Андрюха, крепко сжимая руль и скосив на меня тревожный взгляд.

– Да не, всё отлично, – ответил я и в доказательство улыбнулся.

Андрюха больше ничего не сказал, но я ещё не раз ловил на себе его тревожные взгляды.

С трёх часов я отпросился у начальника, главного торгового агента, и Андрюха, видимо, с некоторым облегчением подвёз меня до дома.

Тут уж нервозность предстоящего свидания дала себя знать по полной. Я метался по квартире, хватал какие-то вещи, бросал их как попало, одевался, крутился перед зеркалом, словно женщина, вновь раздевался и так повторялось много раз, пока, наконец, время не вышло и не настал час выхода.

Схватив всё лучшее из одежды, я оделся, сгрёб все деньги, какие нашёл в доме, мало ли что, и отправился пешком к комсомольскому парку.

До парка от моего дома идти примерно пятнадцать минут, когда я вышел, на часах было четыре тридцать. Следовательно, можно было не торопиться. Однако не торопиться я не мог и долетел до парка минут за десять.

В центре парка устроен фонтан, который сейчас, в конце весны ещё не работал, от фонтана тонкими лучиками разбегались асфальтовые дорожки, окантованные аккуратно прибранными газонами. На газонах начинала пробиваться первая зелёная травка, почки деревьев уже распустились, и ветки деревьев были усыпаны зелёной листвой. В воздухе стоял мощный весенний запах, который пьянил и будоражил воображение.

Придя намного раньше и прогуливаясь вокруг фонтана, я заметил странного мужика. Мужик носил длинный тёмно-синий плащ, из под которого торчали голые волосатые ноги, обутые то ли в галоши, то ли в какие-то короткие сапоги.

Что именно мне показалось странным в этом мужике, я даже сначала не сообразил, то ли его голые ноги, всё­-таки ещё было довольно прохладно, то ли его непонятные явно бесцельные круги по парку, но я невольно краем глаза принялся следить за ним. Времени у меня хватало.

Вот мужик пошёл по дорожке навстречу двум молодым девчонкам лет по пятнадцати. Девчонки о чём-то разговаривали между собой и не обращали никакого внимания на мужика.

Когда до девчонок оставалось буквально шага три, мужик внезапно распахнул свой плащ. Девчонки взвизгнули и пробежали мимо мужика, а затем, оглядываясь на него, принялись смеяться и что-то бурно обсуждать. Мужик, как ни в чём не бывало, запахнул плащ и пошёл из парка.

Я, конечно, сразу сообразил, зачем он распахивал плащ, и мне сделалось как-то тоскливо. Не то жалко его, не то смешно.

«Идиот, что за радость бродить по холоду и выставлять себя на посмешище? – подумал я».

И тут я вспомнил, как ещё совсем недавно впервые стоял голый перед женщиной, испытывая стыд и наслаждение одновременно.

«Хотя… возможно, в этом что-то есть…. А если она обманула? Если не придёт?»

Мои мысли снова вернулись к Наде, которая должна была уже подойти, но её всё не было. Я нетерпеливо оглядел парк, гадая, с какой стороны она появится, но никого не заметил.

– Кого-то ждёшь? – раздался за спиной женский голос.

Я обернулся и у меня аж дух захватило. Стройная, с белым чистым лицом, пухлыми губками и каким-то интригующим покоряющим мужчин взглядом, Надя стояла прямо передо мной.

– Да… – только и смог выдохнуть я.

Мы немного постояли, глядя друг на друга, наверное, мы были ровесниками или почти ровесниками, определил я.

– Так и будем стоять здесь? – спросила Надя и слегка прищурилась. – Ты вроде на свидание звал?

– Д-да, то есть, нет. Пойдём в кино? – спросил я, заметив, как Надя поморщилась. – Может тогда в ресторан? Деньги есть, – я с гордостью похлопал себя по карману.

– Давай просто погуляем, – сказала Надя и пошла вдоль парковой аллеи.

– Давай, – кивнул я и, догнав её, пошёл рядом.

Надя взяла меня под руку и некоторое время мы шли молча.

Мне почему-то снова вспомнился странный мужик.

«Только бы он нам не попался, – с тревогой подумал я».

Потом я вспомнил о Ленине в голове и обрадовался, что тот молчит.

– Так чем ты занимаешься? – спросила Надя, глядя куда-то вдаль.

– Торговлей, – сообщил я, чувствуя, что расту в собственных глазах, всё-таки Ленин прав, торговля лучше завода. – Каждый день езжу по городу и пригороду, контролирую магазины.

– У тебя машина? – Надя остановилась и внимательно поглядела на меня.

– Ну, не моя, служебная и, кстати, даже есть свой водитель, – в этот момент я сам собой восхищался, всё, что я о себе рассказывал, звучало внушительно. Да, не зря я пошёл в торговлю.

– Отпад, – сказала Надя, и мы потихоньку пошли дальше.

Минут через пять я спросил:

– Ну, как там твоя подруга?

– Да всё нормально, ты, когда ушёл, там такое началось. Понаехало милиции, всех из здания вытолкали, какие-то люди в касках, собаки, ну, мы Аньку схватили, и бежать оттуда, на нас даже никто внимания не обратил.

– А эти?

– Им не до нас стало, они сами, наверное, перепугались, думали, что это за ними, – Надя улыбнулась. – Ты хитрый.

– Не хитрый, а умный, – я гордо выпятил грудь.

– Ага, а ещё богатый, и с личным водителем, – усмехнулась Надя.

– Что есть, то есть, – сказал я, чувствуя, что меня начинает нести куда-то в сторону, и, чтобы вернуться к реальности, спросил: – А ты чем занимаешься?

– Учусь на машинистку, – Надя пожала плечами, – мама говорит, машинистки всегда нужны.

Между нами снова повисла неприятная пауза, я просто не знал о чём разговаривать, что ещё сказать?

Как-то незаметно мы вышли на центральную улицу, ведущую к центру города, и пошли по ней, медленно поднимаясь в горку.

Улица была просторной, над головой светило весеннее солнышко, в воздухе носились весенние ароматы, и на меня сошло вдохновение.

Сначала я рассказал смешной случай о том, как мне выдали справку, что я страдаю. Однажды в школе мне нужна была справка от врача, так как я некоторое время болел, и врач выдал мне справку, где говорилось, что Семён Геннадьевич Титов, я, то есть, страдает, и всё. Дальше только подпись врача и печати. Теперь эта справка хранится у меня и иногда, глядя на неё, мне становится веселее.

Услышав эту историю, Надя улыбнулась, и мы незаметно начали сближаться, общение, вдруг, полилось свободно, будто мы уже давно знакомы. Я много шутил, рассказывал анекдоты, а потом мы всё-таки пошли в кино.

В кинотеатре как раз шёл новый фильм «Оскар», отличная гангстерская комедия с Сильвестром Сталоне, которая только-только вышла на экраны. Вот они сладкие плоды перестройки. Теперь можно наравне со всем миром встречать новинки кинематографа.

Однако я не мог уследить за сюжетом фильма, я держал Надину ладошку, и воображение увлекало меня под её легкую кофточку, туда, где чуть виднелись два бугорка. Так я и просидел весь фильм, всем существом ощущая Надину близость, её запах, её ладошку и мечтая обо всём том, что скрывалось под её одеждой.

Кстати, Ленин вновь проявил себя и, как знаток женских душ, предложил мне положить мою руку на её колено. Честно говоря, я и сам хотел это сделать, но так и не решился. Я глядел на профиль Нади, видел, как она сосредоточено она смотрит фильм, и, затаив дыхание, изо всех сил пытался заставить себя сделать решительный шаг, но не смог. Боялся всё испортить.

Мы провели замечательный вечер. Потом мы встречались ещё несколько раз, и однажды украдкой я поцеловал её в губы. Это было волшебно, я словно погрузился в её влажное тёплое существо, кончик моего языка коснулся кончика её нежного маленького язычка, и по всему моему телу словно пробежала радуга. Надя сначала отвечала неуверенно, а затем я почувствовал, как её пальчики впились мне в плечи, и мы слились в горячем страстном поцелуе.

И вскоре, как мне казалось, подошёл момент, когда больше нельзя было оттягивать, – сейчас или никогда, решил я, и пригласил Надю к себе домой. У неё дома всегда кто-то находился из родственников, а у меня, напротив, никогда никого не было.

С самого утра я тщательно готовился к её приходу, прежде всего, вымылся, и даже надушился, чего почти никогда не делал, а ещё накрыл стол, как умел, и подготовил магнитофон, оставшийся от отчима. Я решил впечатлить подругу по полной программе. И мне это, можно сказать, удалось.

Надя пришла в два часа, ради этого свидания я даже специально отпросился на работе, где на меня и так уже смотрели косо из-за частых опрашиваний.

Она зашла слегка испуганная и стеснительная, отчего мне сразу же захотелось её обнять и успокоить, но тут Ленин в моей голове вновь взял руководство в свои руки.

«– Не вздумайте батенька носиться с ней и потакать, если, конечно не хотите стать просто другом. Женщины любят не тех, кто о них заботится, а тех о ком им нужно заботиться, поэтому, чем жёстче вы с ней будете, тем она больше будет вас любить. Или будет думать, что любит, без разницы».

«Жёстче? Как это? – подумал я тогда, но решил всё-таки излишне не опекать Надю, а предоставил ей возможность самой освоиться у меня дома».

Мы немного посидели за столом, Надя почти ни к чему не притронулась, а потом перешли на диван. Я, как заправский соблазнитель, включил магнитофон. Правда из всей музыки у меня была лишь бобина с группой «Кино» и несколько бобин с какой-то попсой, которую, напившись, слушал когда-то отчим. Из всего этого я решил поставить «Кино».

Мы сидели на диване и слушали пророческие и вдохновляющие куплеты Виктора Цоя:

…День как день,

Только ты почему-то грустишь.

И вокруг все поют,

Только ты один молчишь.

Потерял аппетит

И не хочешь сходить в кино.

Ты идёшь в магазин,

Чтобы купить вино.

Солнце светит, и растет трава,

Но тебе она не нужна.

Всё не так, и всё не то,

Когда твоя девушка больна,

Когда больна...

В этот момент я развернул Надю за плечи и коснулся губами её губ. Она не сопротивлялась, её ротик приоткрылся, и мы слились в поцелуе.

Мы целовались целую вечность, а затем моя рука поползла по её ноге задирая юбку, Надя не сопротивлялась. Я повалил её на диван и стал стягивать колготки, а затем и трусики, при этом мы продолжали целоваться.

Но когда я стянул с неё трусики и почувствовал голый тёплый живот, Надя вдруг отовралась от моих губи немного испуганно поглядела на меня.

– Я ещё никогда, ну…понимаешь, это…

Я понимал, я и сам ещё никогда, но сделал вид, что опытный ловелас.

– Не бойся, – прошептал я и освободил её от остатков одежды.

Надя лежала совершенно голая, её молодое гладкое тело влекло меня своими волшебными изгибами, соски манили и требовали поцелуев, и я целовал. Я целовал её тело, я наслаждался её вкусом и запахом, а потом скинул с себя одежду и вошёл в неё.

– Ох, – вскрикнула Надя и тут же прижала меня к себе, словно боялась, что я выйду из неё.

Но я и не думал покидать её горячего лона, я чувствовал её, чувствовал изнутри. Сгорая от наслаждения, я совершал медленные плавные движения. Сначала мне было тесно внутри неё и приходилось даже прилагать значительные усилия, но потом я словно поплыл во влажном наслаждении и заработал быстро, ритмично, а под конец, на пике удовольствия, я уже вонзался в неё сильно и резко.

Надя вскрикивала, открывала рот, что-то шептала, прижимала меня руками, и я чувствовал, как её ноготки царапают мои плечи и спину. Но глаза она держала закрытыми, и открыла их только тогда, когда всё было кончено.

Я вышел из неё за секунду до того, как разрядился мощной струей своего наслаждения. Этот нехитрый приём мне посоветовал Миха, как самый надёжный и эффективный, лучше любых презервативов. Но нужно уметь контролировать себя, а я чуть-чуть не попался.

Несколько минут я лежал, положив голову на голый живот Нади, и пытался отдышаться, она тоже тяжело дышала.

А в моей голове уже вовсю раздавалась песня, песня революции:

…Вихри враждебные веют над нами,

Тёмные силы нас злобно гнетут.

В бой роковой мы вступили с врагами,

Нас ещё судьбы безвестные ждут.

Но мы подымем гордо и смело

Знамя борьбы за рабочее дело,

Знамя великой борьбы всех народов

За лучший мир, за святую свободу.

На бой кровавый,

Святой и правый

Марш, марш вперёд,

Рабочий народ…

Причём тут бой и рабочее дело я не понимал, но было приятно. Во мне, словно бушевали две силы сразу, чувство могущества и чувство удовольствия, я будто получал два наслаждения одновременно.

– Мне нужно в ванну, – сказал Надя и, осторожно сдвинув меня, поднялась.

Я поглядел, как мелькают её голые маленькие ягодицы, а затем мой взгляд перешёл на диван, где она лежала, весь диван был испачкан кровью.

«Чёрт, – подумал, я, – что теперь сказать матери?»

Так в восемнадцать лет я, наконец-то, лишился девственности.

С того счастливого дня мы с Надей сорвались в сексуальный штопор. Мы встречались практически каждый день и занимались этим по три, иногда по пять раз за день. Мы наслаждались друг другом, как измученные жаждой путники наслаждаются чистой прохладной водой. Даже идя по улице, мы старались не разлучаться и держались за руки, а, иногда, не обращая внимание на возмущённые взгляды прохожих, целовались у всех на виду. Мы наслаждались.

Увы, ни одно наслаждение не может длиться вечно и постепенно наше удовольствие друг от друга начинало таять. Нет, мы сблизились так сильно, что уже буквально стали одним целым, нам нравились одни и те же вещи, мы одинаково думали, мы вместе любили секс, мы любили друг друга, но… первые, лишающие разума, чувства потускнели. Наши сексуальные утехи начинали превращаться в какую-то рутину, и эта рутина уничтожала волшебство, которое происходило в начале.

Ленин в моей голове отчаянно призывал использовать и направлять мою силу на дело, так он и говорил, именно «дело», но я был слишком опьянён своей любовью и почти не слушал его. Я буквально тонул в Наде, а она во мне, и это было единственное наше дело.

И вот когда наши чувства стали немного тускнеть мы решили разнообразить отношения, подмешивая к обычному сексу нотки экстремальных ситуаций. Сначала мы начали примерять на себя различные игровые роли, мы играли в хозяина и рабу, в клиента и проститутку, но вскоре эти игры приелись, и тогда мы вышли за пределы моей квартиры.

Мы пробовали уже вне дома различные способы стимуляции воображения и сексуальности, – обжимались в людных местах, целовались у всех на виду, и т.п. Иногда я просил Надю не одевать ничего под её тонкое платье, и она так ходила по городу, зная, что под платьем совершенно голая, и я знал, и это сильно подстёгивало наши чувства.

Затем мы перешли к сексу. Однажды мы даже занимались этим в кинотеатре, заполненном людьми. Пока все нормальные люди смотрели фильм, мы, выйдя в фойе, нашли укромный уголок и занимались сексом, рискуя быть обнаруженными.

В этом деле Надя проявляла не меньше изобретательности, чем я, особенно ей нравилось заниматься этим в подъездах. Обычно мы выбирали пустой подъезд, заходили в него и я тут же начинал своё дело, спеша закончить пока кто-нибудь не вошёл или не вышел. Причём зачастую в самый важный момент Надя начинала так стонать, что кто-то обязательно выходил, и тогда нам приходилось убегать.

Одни раз мы почти попались.

Я прижимал Надю спиной к стене подъезда и ритмично входил в неё, поддерживая её голые ноги, а в этот момент в подъезд вошла какая-то женщина лет пятидесяти, она нала подниматься, увидела нас, и остановилась. Но я не останавливался, мне оставалось ещё чуть-чуть, поэтому я продолжал. Женщина начала подниматься и когда проходила мимо нас, Надя улыбнулась ей, этого оказалось достаточно, чтобы я мгновенно разрядился. Мы тут же бросились вон из подъезда.

Позднее мне говорили, что такие «игры» возникают у супругов спустя много лет совместной жизни, если вообще возникают, может это ненормально? Не знаю, у нас всё развивалось быстро и казалось совершенно нормальным. Ещё неизвестно, чем бы всё это закончилось, если бы, не случилось потом то, что случилось.

На работе меня буквально преследовал успех, благодаря тому, что я купался в силе, как называл её Ленин, я вертел директорами, как хотел и если кто и отравлял мне жизнь, так это только начальница отдела кадров.

Светлана Игоревна постоянно преследовала меня. Каждый день находились какие-то причины, чтобы мне необходимо было подойти в офис, и я, скрипя зубами, приходил, но только в самое людное время и уж точно не закрывал за собой никаких дверей. Такое моё поведение раздражало Светлану Игоревну, но мне было плевать на неё, у меня была Надя.

Особое ко мне отношение начальницы не сталось тайной в райпищеторге, как-то Андрюха, вытирая от машинного масла руки и глядя мимо меня, сказал:

– Не связывался бы ты со Светкой, у неё муж уголовник, авторитет какой-то, пока сидит, но мало ли…. Лучше не связывайся.

– Да я и не связываюсь, – пожал я плечами, хотя невольно по спине пробежал холодок, я никогда не думал, что у Светланы Игоревны ещё и муж есть.

«Не связывайся! Легко сказать, а если она сама мне проходу не даёт? Нет, надо менять работу, – подумал я тогда».

Впрочем, о Светлане Игоревне я не очень-то беспокоился, теперь у меня была совсем другая жизнь и всяким старухам, тем более замужним, в ней делать было нечего.

Я продолжал всё свободное время проводить с Надей и как-то однажды, когда мы в очередной раз слились в долгий страстный поцелуй, мне вдруг показалось, что кто-то внимательно следит за нами. Именно следит, не так, как обычный прохожий с осуждением и недовольством, мол, что вы тут устраиваете, а иначе, совсем иначе.

Оторвавшись от губ Нади, я огляделся, и на секунду мне показалось, что через дорогу в толпе прохожих мелькнуло платье Светланы Игоревны. Я присмотрелся внимательнее, но ничего подозрительного не рассмотрел.

«Показалось, – подумал я, и снова вернулся к сладким губам подруги».

Однако мне вовсе не показалось, Светлана Игоревна действительно видела нас, и уже наследующий день я об этом узнал.

На следующий день, это была пятница, меня с самого утра завернули с базы в офис. А в офисе прямиком направили в отдел кадров.

Светлана Игоревна встретила меня угрюмым молчанием. Когда я вошел, она поднялась навстречу, но не прикоснулась ко мне, как обычно и даже ничего не сказала, а молча подошла к двери и заперла её на ключ.

– Кто это был? – спросила она, направив на меня тяжёлый взгляд.

– Моя девушка, – я сразу догадался, про кого она спрашивает.

– Хммм, – протянула Светлана Игоревна. – И давно?..

– Давно! А какое вам дело? – вспылил я.

– Да, никакого, – Светлана Игоревна приблизилась.

Внезапно она резко прижалась ко мне, и я почувствовал, как её ладонь обхватила мой пах.

– Давай будем любовниками, – прошептала Светлана Игоревна, – никто не узнает.

Я сглотнул, соображая, как бы ей отказать так, чтобы без скандала. Нет, что ни говорите, а даже самые незначительные шалости на работе обязательно потом выйдут вам боком, на работе лучше всегда держаться в рамках.

Пальчики Светланы Игоревны слегка сжимали мой пах, а её другая ладонь прошлась по спине и ниже, я почувствовал, как начальница сжала мою ягодицу.

– Не бойся, никто не узнает, – шептала она.

– Нет! – вскрикнул я, не зная, что ещё сказать?

Светлана Игоревна выпустила меня из своих лапок и чуть отстранилась.

– Ну, тогда сделай это сам с собой, я хочу посмотреть, – её взгляд буквально излучал похоть. – Я прям с ума схожу, когда тебя вижу, покажи, как ты сам себя удовлетворяешь.

Такого я не ожидал. Но почувствовал, что в моих штанах всё напряглось, а в голове, кажется, вновь зазвучали эхом слова Ленина: «…Акула…»

– Я этого не делаю, – сказал я, чувствуя, как краснею.

– Что ты врёшь! – Светлана Игоревна засмеялась. – Ну, что тебе жалко? Хочешь, погляди на мою грудь? – и она быстрым движением оголила большую белую грудь, выставив мне в лицо сосок, окаймлённый коричневым кружком.

– Сначала вы, – ответил я, надеясь, что это охладит её пыл и всё сведётся к шутке.

– Хорошо, – внезапно согласилась Светлана Игоревна.

Она за минуту скинула с себя всю одежду, за руку подвела меня к знакомому диванчику, уселась на него и бесстыдно раздвинула передо мной ноги.

– Смотри! – она высоко задрала разведённые в стороны ноги и, согнув в коленях, держала их на весу.

Её правая ладошка на секунду закрыла промежность, а затем безымянный пальчик погрузился в лоно, при этом указательный начал слегка тереть место над лоном. Светлана Игоревна смотрела на меня с похотливым азартом, словно приглашая присоединиться к ней.

Но уже через пару минут её взгляд помутнел, рот приоткрылся и я услышал слабый стон. Её толстые белые бёдра начали ритмично двигаться, безымянный пальчик продолжал входить и выходить из лона, а указательный с бешеной скоростью застрочил по клитору. Под ягодицами начальницы растекалась лужа, и я почувствовал знакомый запах, запах возбуждённой женщины.

– О-о…о-о…ох… – без притворства стонала Светлана Игоревна, но вид полной старой женщины, голой, да ещё в такой откровенной позе меня скорее отталкивал, чем привлекал, у меня даже начало проходить, возникшее было, возбуждение.

– О-о…ох… – простонала последний раз начальница, её бёдра мощно содрогнулись, и она открыла глаза.

Светлана Игоревна села на диван и заплетающимся языком сказала:

– Теперь ты.

Но у меня не было желания заниматься этим, тем более при ней, и вообще я не собирался изменять Наде. Моей единственной Наде!

– Я совсем забыл, мне срочно надо идти, – сказал я и кинулся к двери.

– Не смей, слышишь? Не смей! – услышал я за спиной грозный оклик начальницы, но мне было плевать.

Я открыл дверь и, не заботясь, что кто-то может сюда войти, выскочил из кабинета, оставив дверь открытой.

Больше недели я ничего не слышал о Светлане Игоревне и даже не думал о ней. Да что там какая-то Светлана Игоревна, когда кругом происходило, не пойми что?

Целая страна бурлила, вздымалась, её лихорадило, появлялись какие-то новые товары, открывались границы, рушились стены, возведённые между нами и ими, появлялись президенты, будто в сказочной Америке. И все, буквально все кругом, обсуждали политические события, строили планы, радужные планы. Не было, наверное, ни одного человека, который бы не радовался переменам.

– Вот сейчас заживём! – долетало с одной стороны.

– Не хуже чем в Америке! – отвечали с другой.

Повторю, все, от грузчиков до директора продовольственной базы, радовались как дети и ожидали скорой счастливой сытой жизни.

Я тоже радовался, но поводы у меня были совсем другие. У меня была Надя. Подруга заслонила для меня всё, что происходило кругом, политические дрязги, оптимистичные народные настроения, какие-то возникающие на ровном месте политические движения, меня ничто не интересовало, кроме неё.

Да что там говорить, я проводил всё свое свободной время только с ней. Мы гуляли, шутили, что-то обсуждали, даже не могу вспомнить что, и, конечно, мы занимались этим. Занимались этим везде.

Ради Нади я даже забросил своих друзей, которые достались мне с таким трудом.

Поначалу я просто не хотел знакомить Миху с Надей потому, что знал, какой он ловелас и не доверял ему, дружба дружбой, а любовь врозь. К тому же Миха никогда не относился к женщинам серьёзно и потому мог легко отбить Надю, ну, во всяком случае, я этого опасался. Костян же весь погрузился в автомобили, и сутками не вылезал из гаража, копаясь во внутренностях волги отчима. Чтобы я там делал с Надей?

А потом, потом у меня просто не осталось времени на друзей. Я буквально жил Надей, спал с Надей, ел с ней, и мы не надоедали друг другу. Наоборот, мы открывали друг в друге всё новые и новые глубины удовольствий, словно наркоманы, дорвавшиеся до безграничных запасов наркотиков.

Однако через неделю Светлана Игоревна напомнила о себе, это было начало Июля.

С надёжных и таких понятных магазинов, где у меня уже установились неплохие отношения с директорами, меня, вдруг, перевели на рынок. Обыкновенный овощной рынок с наглыми торговками и нечистыми на руку хачиками.

Естественно, у меня сразу же начались проблемы. Овощи и фрукты очень специфичный товар, во-первых, его принимают и сдают по весу, и тут опытный торговец мог легко обмануть такого агента как я, который в торговле ещё только начинал что-то понимать. Во-вторых, это скоропортящийся товар, не успел продать за день-два, и часть товара просто сгнила, а на кого списывать убытки? Конечно, на меня.

Я уверен, что этот перевод мне специально устроила Светлана Игоревна, чтобы насолить. А возможно и для того, чтобы я пришёл к ней упрашивать, вернуть меня назад. И хотя, формально, это было повышение, теперь я был не просто торговый агент, а целый заведующий овощным рынком, фактически, моя зарплата, ещё до получения буквально таяла на глазах. Я просто не умел работать в таком режиме. Меня обманывали, так я думаю, все кому не лень.

Венцом моих рыночных неудач стала потеря целой фуры с фруктами.

Вообще это довольно тёмное дело и тут, я просто уверен, тоже не обошлось без вмешательства Светланы Игоревны. Взять хотя бы тот факт, что мне изначально выдали неверные накладные, а я, доверяя «своим», даже не взглянул толком на полученные бумаги. Накладные на фрукты? Ну и ладно, значит всё верно.

А потом на рынке очень бойкая заведующая, получив от меня бумаги, завертелась прям как юла, занимаясь разгрузкой. Причём разгружала фрукты она, почему-то, совсем в другое место. Я, может быть, сразу что-то заподозрил и прекратил бы разгрузку, но меня отвлекла молодая девчонка в светло-бежевом платье, под которым на ней не было лифчика. Девчонка нагибалась передо мной так, что я видел её полновесные, наверное, третьего или четвёртого размера, груди с бледными длинными сосками. И вот эти-то груди меня и отвлекли от всего процесса разгрузки.

Когда заведующая закончила, то протянула мне подписанные накладные, но я даже не проверил их, всё ещё пялясь на бесстыжую девчонку, которая, похоже, вполне сознавала, что я вижу её прелести. Во всяком случае, она странно улыбалась и даже, кажется, подмигнула мне.

Вот эти-то полновесные груди с бледными сосками стоили мне самых больших неприятностей. Правда, узнал я об этом не сразу, а через неделю, когда приехал за деньгами.

Услышав о деньгах, энергичная заведующая вмиг потеряла всякое дружелюбие и превратилась в мегеру. Она набросилась на меня как коршун.

– Какая фура? Какие деньги, ты что мальчик?! – кричала она на меня.

– Но я же неделю назад вам привозил фрукты? – лепетал я ошарашенный таким поворотом событий.

– Неделю назад? – удивлённо переспрашивала заведующая, уперев пухлые руки в круглые бока. – Люська, ты видела его неделю назад? – окликнула заведующая ту самую бесстыжую девчонку, которая смущала меня своими грудями.

– Да я вообще его первый раз тут вижу, – соврала и не покраснела бесстыжая Люська.

– Но у меня накладные! – я вспомнил, что у меня на руках были все бумаги.

– Ну-ка покажи, – деловито предложила заведующая.

Я послушно достал из портфеля документы и протянул ей.

– Ну, я так и знала, – усмехнулась заведующая, – сам погляди. – Тут написано магазин овощи фрукты, а у меня рынок и подпись не моя.

– Как магазин?! – я вырвал бумаги из рук заведующей и только теперь внимательно их изучил.

Всё было верно, магазин, причем, совсем по другому адресу, но как же так?!

– Но, это просто ошибка в накладных, фрукты-то я вам привозил.

– Ну, смотри, где, – заведующая развела руками. – Где твои фрукты?

Люська в платье без лифчика нагло усмехалась.

Я понял, что меня обманули, нет, не просто обманули, меня кинули и, если это сойдёт им с рук, то мне придётся выплачивать стоимость фруктов, это без малого…весьма прилично, нужно будет год, а то и больше, работать бесплатно, чтобы расплатиться.

Естественно, в офисе меня не поддержали, а наоборот, стали ругать, как это я так не смотрю документов, и отгружаю товар не пойми кому? Светлана Игоревна потирала руки.

Возможно, она думала, что я кинусь к ней за помощью, не знаю, но я поступил самым простым и естественным для себя образом, – просто ушёл с работы. Не появлялся ни в офисе, ни на базе, трудовую книжку не забирал, а матери сказал, что если придут с базы, пусть скажет, что я уехал…в Москву. Мать, конечно, переживала, что я опять вляпался в какую-то историю, но по её лицу я понял, что она довольна, – наконец-то я бросил торговлю.

Теперь меня никто не мог отвлечь от Нади, я стал пропадать с ней целыми днями.

Страну продолжало лихорадить: менялись цены, всё больше появлялось людей способных купить машину, люди открыто говорили о равнении на Запад, о новом президенте Борисе Ельцине. В каждом слове, в каждом взгляде чувствовалась надежда, надежда на близкое светлое будущее, которое наступит не когда-то потом, а наступает уже сейчас в эту самую минуту нашей жизни. Казалось, даже ветер, шелестя листвой, шептал: свобода, перестройка, гласность, Америка…

Но меня это касалось лишь скользом, лишь краем глаза я замечал эти перемены, общественное бурление и счастливые надежды, у меня было собственное счастье и собственная личная радость. Я наслаждался Надей и с Надей, и до всего остального мне просто не было никакого дела.

Все перемены и настроения общественного сознания до нас долетали лишь благодаря музыке. Новые группы и исполнители сыпались отовсюду как из рога изобилия, все эти – Киркоровы, Газмановы, Маркины, Овсиенки и Олегровы наперебой кричали из каждого радиоприёмника. Однако меня больше привлекали совсем другие группы.

Когда я впервые услышал группу «Сектор газа», это была песня «Плуги – Вуги», то был в шоке. Так откровенно о нашей жизни, без всякой цензуры и «красивости» ещё, кажется, никто не пел. А потом были и другие: «Мальчишник», «Красная плесень», но не надо думать, будто я слушал одну пошлятину. Кстати, эти группы, ну кроме «Красной плесени», с удовольствием слушала и Надя. Ещё была «Технология» с её знаменитой строчкой: «нажми на кнопку – получишь результат», «Алиса», «Чайф», «Кино», Тальков и, конечно, иностранщина.

Иностранщина буквально затопила наши чистые советские умы. Все эти – Scorpions, Queen, Madonna, Michael Jackson, – очаровывали своими заводными мелодиями и бессмысленными словами, бессмысленными, потому что я не понимал, о чём они поют, как и большинство русских слушателей, но было весело.

Жизнь стала похожа на бесконечный праздник, во всяком случае, для меня, и единственное, что омрачало этот праздник, – необходимость искать какой-то доход. Нет, на завод мне уже идти не хотелось, хлебнув немного торговли, я словно отравился, отравился даже сильнее, чем после Михиных афёр, мне теперь нужна была солидная и хорошо оплачиваемая работа. Иначе, что скажет Надя? Но где взять такую работу? И я даже начинал подумывать, не вернуться ли мне к Михе? У того дела разворачивались полным ходом, он весьма неплохо развернулся на барахолке, той самой куда стекался рано или поздно весь город.

И вот в таких раздумьях и приятном безделье я провел остаток июля, а в начале августа тысяча девятьсот девяносто первого года Светлана Игоревна вновь напомнила мне о себе. Вернее не сама Светлана Игоревна, а прежняя работа, с которой я так поспешно сбежал.

Пятого августа, это был понедельник, для всех начало трудовой недели, а для нас с Надей возможность остаться у меня без надзора, мы лежали с ней на моей кровати и слушали музыку.

На всю комнату кричал наш любимый «Мальчишник»:

Поговори с ней о сексе: она хочет знать всё!

Поговори с ней о сексе ещё и ещё!

Поговори с ней о сексе: она хочет знать всё!

Поговори с ней о сексе ещё и ещё!

Прошёл целый день, я рассказал ей всё.

"Поговори со мной о сексе, пожалуйста, ещё", –

Уже в который раз просила она.

Но, а то, что я устал, она понять не могла,

Она хотела узнать, как делать это и то,

И что куда совать и для чего,

И почему именно так ей надо лежать,

И для чего пожёстче надо выбрать кровать?

Это могло затянуться на пару недель,

Но мне повезло: звонок раздался в дверь,

На пороге появилась сексопильная чикса,

И мне, почему-то, сразу стало не до сна…

И в этот самый момент в мою дверь действительно раздался звонок. Звонок у меня был резкий и пронзительный, такой, от которого сразу вздрагиваешь, я подскочил на кровати и растеряно поглядел на Надю.

– Ты кого-то ждёшь? – спросила она.

– Нет, – сказал я, натягивая штаны, звонок повторился, и я пошёл открывать.

Надя так и осталась в одних трусиках, лишь слегка накинув на грудь одеяло.

За дверью стояла пожилая женщина с толстой сумкой, которая с помощью ремня висела у неё на плече.

– Семён Геннадьевич Титов? – спросила женщина, поднимая на меня свои очки с толстыми линзами.

– Да, я, а что случилось? – я вдруг подумал, что мне прислали повестку в армию.

– Вам письмо, – спокойно сказала женщина с сумкой, – распишитесь.

Я расписался, получил письмо и, закрыв дверь, вернулся к Наде.

– Что там? – спросила подруга и её глаза блеснули любопытством.

– Сейчас, – я дрожащей рукой разорвал конверт. – Сейчас, поглядим.

Внутри оказался листок с напечатанным текстом, а внизу две синих печати, печати я заметил первыми и сразу подумал:

«Значит официальная бумага».

Листок оказался уведомлением, что райпищеторг подаёт на меня в суд, чтобы взыскать всю сумму моего долга и что мне лучше добровольно всё отдать, иначе, я буду платить ещё и судебные издержки.

– Ну, что там? – нетерпеливо ерзала Надя.

– Да, ерунда, предлагают мне вернуться за трудовой, как будто я не могу новую сделать, – усмехнулся я и, скомкав листок, бросил его в угол комнаты.

– А может тебе вернуться? – спросила Надя. – Ну, отработаешь немного долг, а потом снова нормально, работа же клёвая.

«Отработаю? А Светлана Игоревна? – четь не выпалил я вслух, Надя ничего не знала о начальнице отдела кадров и это к лучшему».

– Не, не вариант, – покачал я головой. – Да ладно ты, чё грустить? Перед нами все возможности!

«А уж с Лениным…аж дух захватывает, – подумал я и моё настроение поднялось».

Я подошёл к магнитофону и чуть перемотав бобину нажал пуск. Мальчишник запел свою динамичную «всё хорошо» –

От рева гитары вылезают глаза

И в бешеном ритме позабыв про тормоза

Напрягись или расслабься это всё равно…

Подойдя к Наде, я вырвал из её рук одеяло, которое прикрывало белую торчащую грудь, она, притворно испугавшись, отстранилась, пытаясь ладошками прикрыть груди, а я навалился на неё.

И вот тут Ленин в очередной раз «направил» меня по своему пути. Он вдруг заговорил, причём в самый неподходящий момент, когда я так приятно входил в подругу, которая нежно прижимала меня к себе и, закрыв глаза, чуть откидывала назад голову.

« – Заставь её петь! – раздался в моей голове голос Ленина».

Я от неожиданности чуть не потерял всё возбуждение и на секунду остановился.

– Нет, продолжай, – простонала Надя, и я продолжил, но как-то растеряно, плохо чувствуя происходящее.

«– Пусть поёт вслух, песню революции, сейчас, давай, пусть поёт, – настаивал Ленин».

Я сглотнул и, продолжая плавно ходить в подруге, прошептал ей на ухо:

– Пой.

– Что? – Надя, вероятно, не понимала, чего я от неё хочу.

– Запевай, – сказал я и начал первый:

Вставай, проклятьем заклеймённый,

Весь мир голодных и рабов!

Кипит наш разум возмущённый

И в смертный бой вести готов.

Весь мир насилья мы разрушим

До основанья, а затем

Мы наш, мы новый мир построим,

Кто был никем — тот станет всем!

Это есть наш последний

И решительный бой;

С Интернационалом

Воспрянет род людской!

– Что за глупости? – рассмеялась Надя, открывая глаза.

Но я продолжал двигаться в ней и, глядя прямо на неё, повторил:

– Пой.

Надя, сотрясаемая моими движениями, вновь закрыла глаза и начала подпевать за мной.

Довольно кровь сосать, вампиры,

Тюрьмой, налогом, нищетой!

У вас — вся власть, все блага мира,

А наше право — звук пустой!

Мы жизнь построим по-иному —

И вот наш лозунг боевой:

Вся власть народу трудовому!

А дармоедов всех долой!

Надя повторяла за мной тихо почти неслышно, но после нескольких слов её голос окреп, тело напряглось и она внезапно начала кричать во всё горло. Тогда я, освободившись от стеснительности, тоже перестал сдерживаться.

И в этот момент нас захлестнуло таким наслаждением, какого мы ещё никогда не испытывали, на несколько мгновений я даже забыл кто я такой и где нахожусь. Тело Нади сотрясалось, вибрировало, пальцы вонзались в мою спину, а с приоткрытых губ срывался не то крик, не то слова песни.

Потом мы замолчали и лежали, наверное, целую вечность, не в силах пошевелиться.

– Ой! – вдруг вскрикнула Надя и, оттолкнув меня, вскочила. – Чёрт! Чёрт! – она поспешно рылась в сумочке, голая и прекрасная.

Наконец она что-то там нашла, какие-то таблетки, надломила упаковку и сунула одну таблетку в рот.

Только тут я вспомнил, что, забыв волшебное правило Михи, кончил прямо в неё.

– Чёрт! – воскликнул теперь уже я, садясь на диване.

Надя пошла в ванную, а я принялся поспешно одеваться.

Два дня я чувствовал в голове удивительную ясность, – мысли упорядочены, чисты и прозрачны, любая проблема проста и понятна, а уж сколько отличных идей посетило меня. Я даже подумал, что достиг просветления, настолько для меня всё вокруг стало понятным и простым, но через пару дней эта чистота и ясность начали исчезать, словно первый снег под лучами солнца и вскоре мой ум вновь погрузился в прежнюю тьму.

Мы с Надей ещё несколько раз использовали эту практику, – пение вовремя секса, и каждый раз результат оставался неизменным. Правда, в последующие разы я уже пользовался презервативом потому, что пользоваться Михиным способом не было никакой возможности, в самый ответственный момент я просто не контролировал себя.

Хотя нет, один раз Надя отказалась петь, а начала кричать матом, грязно и грубо, словно пьяный мужик. Столько матерных слов и с такими оборотами я, наверное, не слышал никогда в жизни. И мы вновь испытали непередаваемое наслаждение, но моя голова в тот раз не стала чистой и светлой, эффект ясного сознания не наступил. Из чего я заключил, что эффект просветления связан именно с идейными революционными песнями, а не просто с произнесением вслух слов.

Всю половину августа мы наслаждались нашей новой практикой, я даже уже стал забывать, что на этот путь меня наставил всё тот же Ленин, да и вообще я всё ещё не был уверен, что Ленин не плод моего развитого воображения.

А в четверг пятнадцатого августа ко мне в двери позвонил какой-то серьёзный мужчина. Серьёзный, потому что был в костюме и галстуке и производил впечатление какого-то не то чиновника, не то бизнесмена, одним словом интеллигента.

– Здравствуйте, Семён Геннадьевич, – вежливо сказал мужчина и при этом ни один мускул не дрогнул на его лице.

– Здравствуйте, – хмуро ответил я, пытаясь догадаться, что ему нужно.

– Вы нам должны деньги, помните? – спросил мужчина так, словно говорил о нашей встрече на вечеринке.

– Нет, – честно ответил я. Все эти торговые дела казались мне давно забытыми и похороненными навсегда.

– А вот это напрасно, – мужчина вздохнул. – Долги надо отдавать, или вы хотите, чтобы вам квартиру выставили? – мужчина вдруг перешёл на угрозы, но так же безэмоционально, как будто беседовал о погоде.

Я подумал о своей квартире, что тут брать? Если только магнитофон отчима, единственная ценность, да ещё, может быть, мои шмотки и всё! Мне невольно стало смешно, губы сами собой расплылись в улыбке.

Лицо мужчины помрачнело.

– Вы, я вижу, не воспринимаете меня серьёзно? Напрасно, совершенно напрасно, ну что же ладно, – мужчина пожал плечами. – Как хотите.

И вот это его спокойное «как хотите» испугало меня больше всего. Что он имеет ввиду? Вдруг пришлёт каких-нибудь бандитов, или спалит квартиру или…мало ли что ещё?

Несколько дней я оставался в нервном напряжении и вздрагивал от каждого шороха, а потом…потом случилось девятнадцатое августа и я напрочь забыл об этом интеллигентном вымогателе.

Я проснулся со смутным чувством тревоги. Вроде бы ничего не происходило, но я чувствовал – что-то не так. В воздухе, будто что-то висело, что-то вязкое, тёмное, нехорошее. То ли это была гнетущая тишина, то ли ещё что-то, но открыв глаза, я поднялся с нехорошим предчувствием.

Умывшись, я включил телевизор, и моя тревога ещё больше усилилась, – вместо привычных заседаний депутатов с их бесконечными голосованиями и обсуждениями я увидел балерин. Балерины вертелись, кружились, подпрыгивали, одним словом каждым движением демонстрировали, что наш балет лучший балет в мире. Причём по всем трём программам показывали одно и то же, кажется, это было «Лебединое озеро».

А позднее прозвучало зловещее заявление ГКЧП, которое разом перечёркивало все последние годы свободы и идеологической оттепели, все наши надежды и чаянья. Казалось, будто злая старуха протянула костлявую руку из могилы и тянет страну назад, в прошлое, под железный занавес.

Естественно я сразу бросился к Михе. Миха оказался взволнован ещё больше моего, но это и понятно, ему было что терять, – его коммерческие палатки на барахолке. А чуть позже к нам подтянулся и Костян, бледный и встревоженный.

В тот день я, наверное, не видел ни одного радостного лица, ни одного довольного человека, даже моя мать, не принимающая и не понимающая толком новых веяний перестройки и та, волновалась и считала, что происходит нечто плохое.

Город вовсю заговорил о Ельцине, о новой власти, о противостоянии, о борьбе за свободу, гласность, демократию, люди волновались и жарко спорили, всем хотелось сохранить новую свободную жизнь. Правда глава нашей городской администрации, по слухам, отправил телеграмму в поддержку ГКЧП и введения чрезвычайного положения.

Однако кроме тревожных новостей из Москвы, лебединого озера по телевидению и непонятных слухов в городе всё оставалось по прежнему. Ни милиции на улицах, ни солдат, заводы работали как обычно, магазины оставались открытыми, транспорт возил пассажиров. И это отчасти успокаивало, уменьшало общую тревогу, всё происходило где-то в Москве, далеко от нас и нас никак не касалось. Во всяком случае, меня-то уж точно.

Ленин в моей голове сильно волновался по этому поводу, однако я не мог понять причин его тревоги, чтобы там ни происходило, как это касается меня? Но тревога Ленина каким-то образом передавалась и мне, меня не покидало чувство, что я как-то причастен ко всему этому перевороту, словно я что-то забыл и никак не могу вспомнить, что-то очень важное.

Немного оправившись от шока, я решил для себя, что ГКЧП меня никак не касается, да и вряд ли коснётся, поэтому я отправился к Наде. Через час мы вместе с ней, наплевав на всю эту политику, на электричке уехали за город.

Погода стояла замечательная, сквозь мохнатые ели и зелёные шумливые березки, солнечные лучи подсвечивали тропинку, создавая ощущение чего-то величественного и торжественного. Мы будто шли по храму, храму природы, и разговаривали.

Надя говорила что-то о своих подругах по обучению, я же ей поддакивал и иногда переспрашивал, хотя в тот момент мне просто хотелось молча идти, вот так под кронами вековых деревьев, куда-то вдаль и молчать.

Только когда мы вышли к большому блестящему озеру и уселись на берегу, Надя вдруг спросила:

– Думаешь, всё отменят?

И в этом её вопросе были все тревоги и страхи нашего поколения и поколения перед нами. Мы не хотели отмены, наоборот, все хотели перемен, хотели свободы, гласности, глотка самостоятельности. А ещё мы хотели грязи, да той самой грязи, которая была запрещена, которой было нигде не найти, нас тянуло в грязь. Вот почему мы слушали «Мальчишник», «Сектор газа» и даже «Красную плесень». Мы купались в грязи, наслаждались грязью, не могли без неё жить. Всё это, наверное, потому, что эта грязь, распутство, низость, грубость, были отрицанием прежних идеалов. Мы словно отсекали пуповину, только так можно было показать свою самостоятельность, способность самим выбирать, что слушать, кого любить, о чём читать.

– Может быть, – пожал я плечами и поглядел на блестящую гладь озера. – Хотя вряд ли, думаю, нас уже не остановить.

Да, именно так я и сказал – нас уже не остановить.

– Хорошо, – ответила Надя и бросила камешек в воду.

Камешек с плеском бултыхнулся, и по поверхности озера разбежались круги.

Я смотрел на подругу, и она казалась мне самой прекрасной, самой женственной, самой красивой на свете, мне казалось, что не обладать ею, не держать её в своих руках – преступление.

– Надя… – прошептал я.

– Что? – Надя хотела глянуть на меня, но я уже подобрался к ней так близко, что наши губы встретились и мы слились в поцелуе.

Мои руки тут же прошлись по её упругим торчащим грудям, а потом спустились на бёдра.

Мы занимались этим на берегу озера. Пока вся страна сходила с ума от неопределённости, пока советские ещё люди смотрели «Лебединое озеро», мы погружались друг в друга, сливались друг с другом, терялись где-то в бесконечности. А над озером неслась песня, исполненная нашими подстёгиваемыми страстью голосами:

Отречемся от старого мира,

Отряхнем его прах с наших ног.

Нам не нужно златого кумира,

Ненавистен нам царский чертог!

Этот приём, пение во время сексуальных утех мне очень полюбился, потому что после него я чувствовал в себе не только силу, но видел всё так ясно, будто вышел из тумана на открытое пространство.

Благодаря такому прозрению я чётко определил своё ближайшее будущее и был уверен, что смогу достигнуть всего чего хочу. Поэтому я не волновался, и даже появление ГКЧП меня мало взволновало. При любой власти я всегда окажусь наверху, хвала Ленину с его опытом и революционными песнями!

В город мы вернулись ближе к вечеру. Я проводил Надю и отправился прямиком к Михе, вот уж кто наверняка держит руку на пульсе и в курсе всех последних событий.

– Ну, ты где бродишь? – Миха походил на взъерошенного рыжего воробья. – Тут такое творится.

– Что случилось? – оставаясь всё ещё под впечатлением нашей недавней встречи с Надей, я был невозмутим.

– Как что? Как что? Переворот! Москва бунтует, говорят там танки уже! – Миха смотрел испуганно. – Объявили что бы мы все дали отпор…

– Кому, тем или этим? – я ощущал какое-то приятное наслаждение от своего спокойствия и поэтому даже немного потешался над нервозностью друга.

– Конечно, этим «гэкачепистам», или ты что?.. – Миха взглянул подозрительно. – За них?

– Скажешь тоже, – рассмеялся я, – думаешь, я смогу обойтись без современной музыки и шмоток? Нет, назад дороги нет, мы с тобой уже отравлены Западом, – я похлопал Миху по плечу.

– Но переворот? – не успокаивался Миха.

– Ерунда, – махнул я рукой. – Ничего не будет, забудь. Всё, баста! Алес прежней жизни.

Моя голова была чистая и свежая, потому я совершено ясно осознавал, что назад у страны дороги нет, более того, я вполне отчётливо видел собственную судьбу и, что важнее всего, понимал, как мне действовать сейчас, чем заниматься и куда идти. В результате я сохранял полное спокойствие, внутри и снаружи. Моя уверенность и спокойствие, видимо, оказало на Миху положительное действие, он улыбнулся.

– Ну, так чё, выпьем?

– Давай, – кивнул я, и мы напились так, что даже не помнили, как прошло двадцатое августа.

Двадцать первого мы слегка похмелились и плавно, под разговоры о будущем, о наших планах и свершениях, после всего этого ГКЧП, перешли в двадцать второе августа, когда объявили, что гэкачеписты арестованы, что демократия победила и что теперь США нам друг, товарищ и брат.

Мы радовались, радовались искренне.

– Ну, что я тебе говорил! Понял, да! Назад дороги нет! – почти кричал я в лицо Михе. Тот хлопал ресницами и смотрел растеряно, но с радостным блеском в глазах.

Миха предложил отметить это дело, но я категорически отказался, это было уже слишком, мы и так почти три дня «отмечали», так и спиться недолго, а у меня ещё были планы на эту жизнь. Впрочем, пьянство, возможно, помогло мне избежать больших неприятностей. Дело в том, что проклятый Ленин в моей голове, как только началась вся эта заваруха с ГКЧП, порывался сорваться, всё бросить и отправиться в Москву. И если бы я не напился, кто знает, может быть ему удалось бы затащить меня в столицу, а там…там и пропасть недолго. Но, слава богу, Ленин не мог настолько сильно управлять моими мыслями и телом, да и вообще за последнее время, как мне показалось, его влияние на меня снизилось, я уже и не помню, когда он мог управлять моей рукой, как тогда, в самый первый раз. Моё сознание определённо побеждало чужеродный разум и это радовало.

От Михи я, конечно, отправился к Наде, мне не терпелось разделить с ней общую радость, да и, чего греха таить, я просто соскучился по её нежному молодому телу.

Вокруг я видел лишь радостные, довольные лица, ощущение победы и праздничности не покидало улицы города. Впрочем, эту радость разделяли не все, по городу быстро распространился слух, что наш глава администрации покончил с собой. Когда ГКЧП объявило о захвате власти, он отправил им поздравительную телеграмму и теперь, видимо, опасался ареста. Что ж он поставил не на тех, и за это пришлось платить. Хотя, если бы он знал, как всё пойдёт дальше, то возможно, не стал бы стреляться, или вешаться, или как он там покончил с собой.

Времена тотальной слежки и доносов прошли, наступала эра свободы.

С Надей я провёл ещё несколько дней и таким образом все эти ужасные события, когда величайшая страна, можно сказать империя, рушилась, дробилась и разваливалась, прошли для меня почти незаметно. Я даже забыл о своей прежней работе и о долге, который всё ещё числился за мной. Да что там долг я даже забыл о том интеллигентном вымогателе, да и кто вообще помнит о таком, когда вокруг всё рушится, устои, законы, и целые партии? Даже величайшая партия мира – КПСС, приказала долго жить, какие уж тут долги?

Но прежняя жизнь напомнила мне о себе самым неожиданным и болезненным способом.

Кажется, это было первое сентября, да, скорее всего, потому что по улицам шли толпы нарядных детей с огромными букетами. А может быть и второе сентября потому что, вроде бы, первое это было воскресенье. Ну, не важно.

Первого сентября или второго я вышел из дома с точным планом дальнейших действий и сразу же окунулся в праздничную атмосферу. Десятки детей в сопровождении родителей, – мальчики в тёмно синих пиджаках и брюках, девочки в тёмно коричневых платьях с белыми кружевными передниками, – стекались к ближайшим школам, как верующие устремляются в церковь на религиозный праздник.

Надо сказать эта атмосфера, атмосфера всеобщего праздника всегда положительно действовала на меня, будь это первое сентября, первое мая, девятое мая или новый год, без разницы, сам факт всеобщего веселья поднимал мне настроение, воодушевлял и вдохновлял на свершения. Поэтому выйдя из подъезда, я твёрдо был уверен, что сегодня у меня всё получится, и я наконец-то начну вставать на ноги, сколько можно болтаться без дела?

Проходя по двору в приподнятом настроении, я даже не обратил внимания на чёрную волгу с наглухо затонированными стёклами, которая медленно тронулась в моём направлении. В последнее время у нас во дворе всё больше появлялось частных машин, до этого, то есть до перестройки, стояла лишь одна машина, а теперь их стояло штук по пять. Впрочем, следить за чужими машинами мне совсем не хотелось.

Когда я начал выходить из двора и совсем уже собирался пересечь проезжую часть, чёрная волга резко газанула и перегородила мне дорогу. Из машины выскочили два крепких парня с почти лысыми головами, это выглядело странно. Большинство мужчин носили волосы средней длинны, а молодежь так и вовсе предпочитала длинные волосы, за что у многих бывали проблемы в учебных заведениях. А эти парни, словно солдаты, бритые, коренастые с точными резкими движениями.

– Садись, – сказал один из парней и показал на раскрытую дверь волги.

Раньше возможно я бы насмерть испугался и попытался удрать от них, почему я этого не сделал? Но с некоторых пор я обрёл ощущение собственной внутренней силы, вместе с которым ко мне пришло чувство собственной значимости. Бояться, прятаться, а тем более убегать, казалось мне ниже собственного достоинства.

– Ага, щас, – ответил я и попытался обойти парней.

– Куда? – этот же парень, который предлагал мне сесть в волгу схватил меня за грудки и я ощутил на себе его крепкие цепкие пальцы.

Я растеряно оглядывался, всё ещё решая – позорно кричать «помогите» или нет? Впрочем, я сильно сомневался, что моё «помогите» мне поможет, кто мне станет помогать?

– Остынь, костыль, – вмешался второй, ещё более крупный парень. Этот второй поглядел на меня и улыбнулся. – Всё путём, не кексуй, с тобой поговорить хотят.

Я скосил глаза на волгу.

– Кто?

– Люди, – всё также улыбаясь, ответил второй, Костыль тем временем выпустил меня из своих лап и я почувствовал облегчение.

– Люди? – переспросил я.

– Да, – просто кивнул второй.

Я, осторожно оглядываясь на двух верзил, подошёл к волге и заглянул внутрь.

Внутри сидел человек похожий на кабана, толстый живот, пухлые чуть вывернутые наружу губы, массивная голова и маленькие кабаньи глазки создавали впечатление, что это самый настоящий кабан, который зачем-то нацепил на себя пиджак и сел в автомобиль.

Человек-кабан похлопывал пухлой ладошкой по сиденью, приглашая сесть к нему в машину.

«Не вздумай! – крикнул в моей голове Ленин. – Лучше беги от них, беги куда подальше».

Я и сам чувствовал опасность своего положения, но моя гордость, осознание собственной внутренней силы и ясности ума не позволяли мне бежать, как зайцу. Я оглянулся на громил, вздохнул, и полез внутрь. Вероятно, в тот момент я надеялся переиграть этого человека-кабана, подчинить своей воле и тем доказать самому себе, своё собственное величие. И я действительно верил, что могу это сделать. Возможно, это даже бы получилось, если бы человек-кабан начал мне угрожать, запугивать или как-то попытался надавить.

Но человек-кабан улыбнулся своими пухлыми губами и сощурил кабаньи глазки.

– Вот и славно, – проговорил он, – люди всегда могут между собой договориться. Ведь верно?

– Ну, да, – я неопределённо повёл плечами, – наверно.

– Скажу прямо, ты нам должен, ты мне должен, – при этих словах маленькие глазки человека-кабана блеснули и будто бы даже слегка выкатились наружу, как две линзы телескопа.

Видимо, на моём лице отразилось удивление, потому что человек-кабан по-поросячьи взвизгнул и продолжил:

– Твой долг райпищеторг продал мне, так что теперь, нам нужно договариваться. Не волнуйся, я знаю, что денег у тебя нет, – человек-кабан приподнял ладошку, будто останавливая мои возражения, и снисходительно улыбнулся. – Но ведь это не главное, правильно? У кого есть деньги? Да ни у кого, и потом, деньги это вовсе не главное, главное, что на них можно купить, – человек-кабан расхохотался противным низким смехом. Вероятно, ему нравилось строить из себя философа.

В этот момент два бугая, что оставались снаружи, вдруг сели в машину, один уселся за руль, а второй к нам на заднее сиденье и я оказался зажатым с двух сторон. С одной стороны сидел человек-кабан, который так и не представился, а с другой стороны здоровый парень с бритой головой.

Я понял, что попал и выбираться теперь можно лишь одним способом – с помощью «человеческой магии».

Я даже уже открыл рот, чтобы начать своё воздействие на неожиданных визитёров, но человек-кабан, будто угадал, что я собираюсь делать.

– Не стоит, – сказал он и положил свою тяжёлую ладонь на моё плечо. – У меня есть к тебе предложение.

– К-какое, – растеряно пробормотал я.

– Всё просто, у меня есть небольшое предприятие по сбору редких металлов и сплавов, ты на нём отработаешь месяц и всё, никто ничего никому не должен, а может ещё и заработаешь, ну как, идёт?

Я усилено пытался соображать, но мысли не слушались и разбегались. Ленин, чёрт бы его побрал, теперь молчал, он всегда молчал в самые ответственные моменты. Собственно у меня и выхода-то не было, из машины мне было не вырваться, а если я откажусь, как они поступят?

Человек-кабан словно опять угадал мои мысли.

– Ну, а если ты не согласен, твоё дело, конечно, но тогда будь добр верни весь долг через неделю или дальше пойдёт счетчик.

– Счётчик? Какой счётчик? – не понял я.

– А очень хороший счётчик, – губы кабана расплылись в мерзкой улыбке, два бритоголовых парня загоготали, как кони. – За каждый день просрочки будешь платить тысячу рублей плюсом к твоему долгу.

– Тысячу рублей? – я даже представить не мог такой суммы.

– Ну, так как, отработаешь или на счётчик?

Похоже, выбора у меня не оставалось.

– Отработаю, – кивнул я.

– Вот и ладненько, – оживился человек-кабан, – поехали.

– Сейчас? – я испугано поглядел за окно автомобиля.

– А чего тянуть? Быстрее начнёшь, быстрее закончишь, поехали, – и чёрная волга с тонированными стёклами тронулась, сначала тихонько, а затем покатилась всё быстрее навстречу моей новой работе.

Мы ехали, наверное, целый час, мои спутники угрюмо молчали, даже якобы разговорчивый человек-кабан, вдруг замолчал, словно выдохся, и сидел, отвернувшись к окну.

За окном пробегали разнообразные пейзажи, вначале городские, а чуть позднее пригородные, – частные дома, частые перелески, брошенные колхозные поля.

Затем и эти признаки человеческой деятельности исчезли, остались лишь деревья, бесконечные ряды деревьев, которые лишь иногда словно раздвигались небольшими полянами.

– Куда мы едем? – спросил я не в силах скрыть тревогу в голосе.

– На работу, я ж говорил, – человек-кабан равнодушно пожал плечами. – Да ты не кексуй, – вдруг оживился он и подмигнул, – всё будет пучком.

Это его оживление немного успокоило меня и я продолжил молча наблюдать через плечо бугая как за окном пролетают затемнённые тонировкой лесные пейзажи.

Вскоре лес закончился, будто оборвался, появились следы промышленной деятельности, – остов какого-то грузовика весь прогнивший и разворочанный, какие-то ржавые металлические фермы, дырявые бочки, полуразрушенные кирпичные стены. А затем пошли какие-то огромные до самого горизонта отвалы не то шлака, не то щебня. Машина тряслась, подпрыгивая на ухабах, и начала медленно карабкаться на гору. Когда мы поднялись, судя по всему на очень большую гору, за окном стали мелькать люди в сторожевых будках, они не останавливали нас, а лишь провожали угрюмыми подозрительным взглядами.

– Ну вот, почти приехали, – весело сказал человек-кабан, – не ссы. Он вновь потрепал меня по плечу, но в его глазах не было, ни радости, ни дружеских чувств, глаза оставались холодными и пустыми.

Машина несколько раз поворачивала, то вправо, то влево, а затем въехала на территорию, огороженную высоким бетонным забором, щедро покрытым сверху колючей проволокой.

Человек-кабан, кряхтя, выбрался из волги, бугай справа последовал его примеру, мне ничего не оставалось, как сделать то же самое.

Воздух казался раскалённым и каким-то…пыльным, в нём чувствовалась непонятная примесь, уже через минуту у меня на зубах заскрипел песок. Вокруг стояли бараки, чёрные гнилые, кое-где подпёртые с наружи досками, а возле бараков собирались люди. В основном это были грязные бородатые личности, тощие загорелые и в лохмотьях. Мне они показались бездомными или бродягами.

«Может это какие-то бродяги, – подумал я, продолжая оглядываться по сторонам».

Тем временем к человеку-кабану на полусогнутых подбежал бородатый мужичок. Тощий как спичка, но высокий, с длинными жилистыми руками, покрытыми тугими как проволока венами.

– Доброго времечка Павел Егорович, – прощебетал мужичок и, как мне показалось, почтительно склонился.

– Ладно, – лениво махнул человек-кабан или, если верить худому бородачу, Павел Егорович, – принимай нового работягу, объяснишь ему, что и как, а мне некогда.

– Что же, даже на чай не останетесь? – длинный, кажется, немного расстроился.

– Некогда тебе говорят, в другой раз, – и человек-кабан полез обратно в машину.

За ним полез обратно и бритоголовый. Тонированная волга пару раз газанула, а потом, сорвавшись с места, понеслась вон отсюда, оставив мне на память лишь большущее облако пыли.

Я оставался один на один со всеми этими бородатыми личностями, с которыми, видимо, мне предстояло отработать целый месяц.

В этот момент я даже не думал о матери, которая не знала, что я устроился на новую работу. Не вспоминал о Наде, которая, то же не имела никакого понятия, где я и что со мной. Я даже не озаботился тем, чтобы как-то сообщить им о себе, мне казалось всё просто и быстро, – месяц отработаю, и домой.

Что такого? Никто и не заметит.

Не успела осесть пыль, после уехавшей волги, как подобострастная улыбка сползла с лица бородача, и взгляд приобрёл стальной блеск с хищным оттенком.

– Чего стоишь? – бросил бородач зло. – Давай в барак, переодевайся и на отвал.

– А может, всё-таки завтра начну? – спросил я не без доли сарказма.

В следующий момент кто-то сильно врезал мне по затылку так, что аж искры из глаз посыпались, и я увидел разноцветные точки, которые закружились вокруг меня.

– А ну, пшёл! – какой-то здоровый двухметровый детина толкнул меня в спину и я чуть не упал.

Для усиления эффекта детина занёс надо мной здоровенный кулак. Выбора не оставалось, и я пошёл в барак.

Там мне выдали какие-то лохмотья, назвав их рабочей одеждой, я переоделся и почти сразу меня поручили старшему, – маленькому юркому мужику, которому на вид было лет пятьдесят, если не больше.

– Димка, – сказал мужик, протягивая покрытую грязными трещинами руку.

– Семён, – ответил я, не без содрогания пожимая протянутую ладонь. – Идём, – мужик поспешно повёл меня куда-то за бараки.

Минут через десять трудного пути, пролегавшего по развалам металлолома, насыпям щебня и прочего промышленного мусора, мы подошли к отвалу. Вернее, это мы стояли на вершине отвала, а вниз уходила бесконечная мусорка, созданная, наверное, ещё во времёна революции.

– Вот, это наше место, – показал вниз Димка, имея в виду горы какого-то металлолома, мятых коробок, поломанных деревяшек и ещё чёрт знает чего.

Я с омерзением поглядел на свалку.

– И что делать? – спросил я.

– Да, всё просто, – Димка улыбнулся, обнажая осколки гнилых зубов. – Перебираешь весь хлам, находишь что-то ценное, ну, вольфрамовый пруток там, или титановую проволоку, нитинол, в процессе поймёшь, и сдаёшь бригадиру. Идём! – Димка начал осторожно сползать по насыпи вниз.

Я оглянулся назад и увидел метрах в ста здоровенного детину-бригадира, который пристально за мной наблюдал.

«Ладно, разберёмся, – подумал я и полез вслед за Димкой».

Потянулись серые однообразные дни. Хотя нет, они не тянулись, а скорее летели, похожие одни на другой. С раннего утра мы спускались с отвала вниз, в самую гущу сваленного мусора и поднимались лишь тогда, когда насобираем достаточно ценного лома, обычно это бывало к вечеру. У всех «работников», которых скорее можно было назвать рабами был план, и кто не укладывался в этот план, тот лишался еды и выпивки, двух основных радостей здешнего быта.

Мы с Димкой, называть его так было очень странно, почти старик, а зовут Димкой, всегда выполняли план. У Димки было прямо таки нечеловеческое чутьё на все эти ценные проволочки и пластины, он словно видел сквозь кучи мусора, и в результате у нас всегда была и пища и водка. Хотя пищей называть эту непонятную вязкую смесь из макарон, гороха и каких-то тоненьких ниток, похожих на тушёнку, язык не поворачивался. В первый день я вообще отказался, есть эту баланду, но уже на следующий день голод взял своё и я ел как все, то есть с аппетитом.

Водка тоже была не водка, а какое-то бодяжное сильно разбавленное водой пойло, после которого сразу же клонило в сон. Димка утверждал, что туда подсыпают димедрол, не знаю, может быть.

Одним словом дни пролетали совершенно одинаковые, словно один день вставили в копировальную машину и она выдала целую пачку одинаковых дней. Подъём, работа, завтрака не было, затем короткий обед и снова работа до самого вечера. А вечером ужин и главное развлечение – употребление демидроловой водки.

Продукты и водку нам подвозили регулярно, примерно раз в неделю, и передавали «бригадирам», а по существу надсмотрщикам: уже знакомому мне двухметровому детине с именем Миша и прозвищем «Бульдозер», не знаю почему, и ещё двум, – Татарину и Седому, тоже довольно крупным и широким в плечах. Кстати, бригадиры не менялись, а лишь иногда кто-нибудь из них уезжал на пару дней и потом возвращался, но были только эти трое и никаких других я не видел.

Впрочем, поначалу я не сильно приглядывался к тому, как устроен этот мусорный «бизнес», я размышлял так, – мне отрабатывать всего месяц, он пролетит как один день, я и не замечу, а потом…на потом у меня уже были планы.

Спал я прямо на полу, свалив в кучу и подбив наподобие матраса различное тряпьё, так же ночевали и все остальные. Мылись мы раз в неделю в отдельном строении, которое называлось баней, но скорее походило на собачью будку, естественно, нормально помыться там не представлялось возможным, и в результате уже через неделю я обнаружил, что у меня вши. Эти бестии доставили мне немало хлопот, я чесался и ворочался, пока, наконец, не привык к постоянным укусам и не перестал обращать на них внимание.

Ленин в моей голове не умолкал ни на минуту, с самого первого дня как я попал на отвалы, он призывал меня собрать волю в кулак и бежать. Но куда бежать? Обратно домой? Там меня снова найдёт этот Павел Егорович, которого, кстати, так и звали в уголовных кругах – Паша Кабан, и тогда мой долг наверняка ещё больше вырастет. Уж лучше немного потерпеть и потом, как говорится, на свободу с чистой совестью. Вообщем я не верил Ленину, и не хотел его слушать, в конце концов, у меня собственный ум есть.

Однако не я один, по видимому, хотел отсюда сбежать. Кто-то из рабочих, доходяга по прозвищу Килька, действительно сбежал с этой адовой мусорки, но не добрался до города, его схватили. Оказывается не один только Паша-Кабан занимался подобным бизнесом. По округе было раскидано множество подобных рабских артелей, и все они зорко следили за любыми чужаками. Стоило тебе только появиться, особенно в лохмотьях, как тебя тут же хватали и возвращали туда, откуда ты сбежал, об этом, наверное, была договорённость между всеми участниками мусорного бизнеса. Так что сбежать, было только полдела, нужно было ещё добраться до города, уйти от погони, а потом, в городе, за тобой тоже могли охотиться, долг ведь оставался. Все работники, с которыми я столкнулся, оказались так или иначе должниками Паши-Кабана и соответственно бежать можно было только куда-то в другой город, но, ни денег, ни сил, ни у кого из них не было, особенно после употребления водки с димедролом.

Вообще это какая-то дикость! Конец двадцатого века и вдруг самое настоящее рабство! Да, да, именно рабство!

Когда сбежавшего Кильку привезли обратно, Бульдозер и Седой не долго думая отхватили топором ему левую кисть, затем перетянули руку жгутом и прижгли рану нагретым до красна железом. А уже на следующий день Кильку выгнали на работу. Естественно, больной калека не мог выполнять полную норму и поэтому ему не давали ни еды, ни водки. Килька продержался дней пять, а затем просто упал прямо посреди мусорки и умер. Но никто не озаботился этим, так он и остался валяться посреди мусора на радость воронам.

Это предупреждение всем нам, – бежать нельзя! Но я и не собирался слушать Ленина, который уверял, что выведет, что знает как, что уж побывал на каторге. Нет уж, лучше спокойно отработать долг и жить без волнений. Так я думал тогда.

Однако дни шли, сливались в недели, а за мной никто не приезжал, никто не говорил мне, – всё, ты отработал, свободен! Каждое утро меня гнали на работу как скотину, и самое страшное, что я стал привыкать к этому. Более того, я даже находил какое-то извращённое удовольствие в том, что искал редкие металлы, и когда находил, во мне просыпалось азартное чувство выигрыша, сравнимое, разве что, лишь с радостью золотоискателя нашедшего золотой самородок. Меня начинала затягивать вся эта рабская трясина. Не заметно, медленно, по капле, но с каждым днём я погружался в этот быт всё больше и больше.

И кто знает, может быть, я так бы и сгинул среди этих мерзких отвалов, если бы не Ленин? Он неустанно донимал меня, тыкал носом, пытался подбить на бунт.

«– Вы, что же, молодой человек, действительно полагаете, что вас отпустят? – язвительно вопрошал Ленин. – Вы весьма наивны, наивны даже больше, чем я полагал. Подумайте сами, ну зачем им вас отпускать? Вы работаете, зарабатываете огромные деньги, а обходитесь хозяевам в три копейки, и потом, если вас отпустить, то где гарантии, что вы не расскажете об этом месте в милиции?»

Упоминание милиции было сильным аргументом, и это, честно сказать, изрядно беспокоило меня. Беспокоило так, что я, стряхнув с себя всю эту свалочную дремоту и рабскую покорность, стал узнавать, как там обстоят дела с моим долгом и когда меня отпустят?

Однако на прямой вопрос о конце моей отработки, длинный как щепа Аркашка, здешний управляющий всеми делами выбившийся из бывших работников, лишь рассмеялся. А потом он мне объяснил, что я должен работать, а не задавать вопросы, Бульдозер же просто ударил меня кулаком в лицо, чуть не выбив два передних зуба. Зубы потом долго шатались.

– Ты бы их не злил, – прошептал вечером Димка, наливая в грязный треснутый стакан разбавленную водку. – Тут жизнь наша ничего не стоит, разозлишь и всё, нет тебя, а кто искать будет? Нет, лучше по хорошему…

«По хорошему» означало во всём слушаться хозяев, не перечить и не задавать вопросов, – делай, что говорят, и будь что будет.

Но такая рабская психология была не по мне, и чем больше проходило времени, тем я всё отчётливее понимал, что Ленин прав, выход отсюда лишь один – побег.

Однако побег это самая крайняя мера, а я всё ещё наделся на другой исход. Однако время летело с каждым днём всё стремительнее. Уже пожелтела листва на редких корявых деревьях, которые кое-где пробивались сквозь шлак и щебень к солнцу. Небо всё чаще наливалось свинцом, поливая землю ледяными дождями. Ночами становилось всё холоднее и нам даже разрешили топить печку. Приближалась зима, а это означало, что времени прошло гораздо больше, чем один месяц, о котором мне говорил человек-кабан, выходит, я свой долг давно отработал.

И вот однажды, улучив момент, я всё-таки умудрился подловить управляющего Аркашку и спросил прямо:

– Когда я могу уехать, ведь долг я уже давно отработал?

Аркашка даже бровью не повёл, а лишь презрительно усмехнулся:

– Кто тебе сказал, что ты отработал? Вот Павел Егорович скажет, что всё, тогда всё.

– Но…но… – я даже растерялся от такого нахальства и стоял растерянный, подыскивая возражения, – Павел Егорович сам мне сказал, что я работаю только месяц и долг отработан.

– Так это, если бы ты только работал, – Аркашка осклабился, показывая беззубый рот.

– В смысле? – спросил я.

– А проживание, а питание, а одежда, а водка? – Аркашка принялся загибать пальцы. – Это всё тоже денег стоит, так? Так.

Я смотрел на наглое худое лицо Аркашки и не знал, что ответить на это. Одежда с какой-то мусорки, спаньё в дырявом грязном бараке и еда, которую не всякая собака станет есть, оказывается, всё это стоит денег. И сколько это может стоить?

– Что тут? – послышался вдруг бас Седого, угрюмого коренастого мужика.

– Да ничего, уже всё выяснили, – Аркашка похлопал меня по плечу, – за работу.

Так я окончательно убедился, что меня отсюда не отпустят никогда, отсюда был только один выход – вперёд ногами или…. Теперь я с должным вниманием начал прислушиваться к советам Ленина.

Ленин с самого начала уверял, что побег, бунт, сопротивление, это единственный выход, но я не слушал.

Как всякий советский человек, а может быть и не только советский, я надеялся на власть пусть даже в лице Паши-кабана. В глубине души всегда остаётся надежда, что тот, кто у власти, знает как лучше, что он обо всём подумает, всё решит и выведет к свету. Но здесь, посреди гор мусора и шлака, лёжа на грязных вонючих тряпках, которые мне выделили вместо постели, я вдруг осознал, что власть имущие такие же люди как я. Что они не отличаются ни умом, ни совестью, ни даже силой, это просто люди, и как всякие люди они ошибаются, врут, и следуют лишь за собственной выгодой. Мне открылось то, что Ленин, по видимому, понял давным-давно, – нет никакого закона, закон это миф, выдумка, пугало для таких как я, законопослушных и наивных. Любые правила, это лишь мираж. О законе вспоминают тогда, когда это выгодно тем, кто у власти, или, когда тех, кто имеет власть, начинают притеснять. Вот тогда да, начинается вой, что закон это главное, что он превыше всего, но стоит только этому самому закону помешать властям, получать их выгоды и льготы, как про закон или забывают или тут же его переписывают, чтобы не мешал. Так что нет никакого закона, нет никаких правил, вернее их нет, если у тебя нет силы, заставить этим правилам следовать. Как, например, в моём случае. Что я мог сделать Паше-кабану? Ничего и, следовательно, его договорённости со мной превращались в ничто, закон не работал.

Однако это всё была философия, которая обычно всегда оторвана от практики, а мне нужно было выбираться из вполне конкретной ямы.

И первое, что я хотел сделать, это предложить Димке и всем прочим, работающим со мной «должникам», бежать, бежать куда подальше. Но Ленин меня тут же поправил.

«– Не стоит вам, батенька, всем рассказывать о своих планах и настроениях. Во-первых, среди этой массы людей наверняка есть доносчик, а может и не один, во-вторых, вас самого могут принять за провокатора, так что не стоит спешить».

«Легко вам говорить, не стоит спешить, – подумал я в ответ, – я здесь пропадаю, а там без меня Надя, мать, Миха…»

Мысль о Наде нагнала тоску и дикое желание свободы, свободы сиюминутной, немедленной, здесь и сейчас. Я захотел тут же всё бросить и бежать, бежать, куда глаза глядят и плевать, что потом меня могут найти. Но оставшаяся крупица здравого смысла всё-таки не дала мне этого сделать, видимо, не зря Ленин оказался со мной, было во мне нечто от лидера или хотя бы от политика, я умел ждать.

Я начал внимательно присматриваться к тем, с кем мне приходилось работать и по не многу, так чтобы не вызвать подозрение, начал расспрашивать Димку о прошлых побегах.

– Бывало, – кивнул Димка, щурясь на огонь, мечущийся в маленьком окошке печки-буржуйки. – Много раз отсюда хотели сбежать.

– И что, многие сбежали?

– Нет, – покачал Димка головой. – Чаще всего их свои же сдавали, стоило только с кем-нибудь поговорить о побеге и на следующий день бегуна уже тащит охрана на профилактику.

– Не понимаю, зачем своим сдавать-то? – удивился я, а в душе порадовался, что Ленин, выходит, не зря надоумил меня помалкивать.

– Ну, как зачем? – пожал плечами Димка. – Хорошее отношение от здешней власти, добавочная пайка и вообще…нечего бегать. Кто за них норму то выполнять будет? Норма то на остальных добавляется.

– Так взяли бы да все сбежали. Почему нет? – спросил я.

– Экий ты, – усмехнулся Димка. – Все… кому-то некуда бежать, кому-то и здесь хорошо. Кормят, водкой вон поят, а там, на воле, за эту водку тебе могут и шею свернуть, и башку пробить. Да ты ещё пойди, добудь её, водку-то. Нет…все не побегут, – Димка докурил длинную приплюснутую папиросу и, кинув её в огонь, поглядел на меня. – А ты никак бежать собрался?

– Не-е, – замотал я головой, – куда мне?

– Ну-ну, – Димка нахмурился.

Больше я эту тему не поднимал, боялся, что меня раскусят и отправят на профилактику, чтобы это ни значило.

Теперь я лишь внимательно наблюдал за всем, что происходило вокруг, подмечал каждую мелочь. Наблюдал не как любопытный зевака, не как гость или турист, а как тот, кто хочет бежать из тюрьмы, и не просто бежать, а бежать удачно.

А время стремительно летело, вот уже наступил декабрь, и нам приходилось выковыривать ценные железяки из-под снега. Руки ломило от холода, ноги стыли, и стоило только остановиться, как всё тело начинало замерзать, превращаясь в ледышку. Ладно хоть администрация, так я стал называть про себя Аркашку и его тупых бригадиров, выдала нам ватники и телогрейки, без них зиму не пережить, особенно целый день работая по пояс в снегу.

Ленин в моей голове продолжал вести меня, хотя, казалось бы, и так уже завёл дальше некуда, но, тем не менее, его советы для меня были единственной путеводной нитью из этого мусорного ада. Особенно после того, как он предупредил меня о доносчиках и провокаторах.

«– Вам, молодой человек, просто так не сбежать, да и шуму много поднимется, устроят облаву, ну куда вы денетесь? И вы знаете, где находитесь? Как далеко город? А кругом лес, снег, волки, – рассказывал Ленин и я понимал, что он прав».

«И что мне делать, как отсюда сбежать? – восклицал я мысленно. – Где ваша хвалёная мудрость и опытность?»

«– Чтобы удачно сбежать вам, батенька, необходимо устроить тут такой шум, чтобы стало уже не до вас, понимаете?»

«Не совсем, – вновь отвечал я мысленно. За время нахождения на отвалах я научился говорить с Лениным мысленно, чтобы исключить риск, что меня кто-то застанет беседующим с невидимым собеседником».

«– Ну, что тут не понятного? Давайте устроим небольшую революцию и тогда, всем станет не до вас, ой простите, не до нас».

«Революцию? Революцию это хорошо, – я представил как Пашу-кабана и всю его кодлу ставят к стенке и расстреливают, губы невольно дрогнули в улыбке. – Но как это сделать?»

«– А вот тут самое интересное, – обрадовался Ленин, и у меня появилось чувство, что он потирает руки, хотя рук-то у него никаких не было. – Тут важна постепенность».

По его тону я сразу понял, что быстро мне отсюда не выбраться, и что впереди ещё много-много серых безрадостных дней.

«– Первое и самое важное дело – внушить окружающим надежду, надежду на что-то лучшее, что-то ценное».

«Это типа светлого будущего?»

«– Ну, что-то вроде того, но только это должно быть что-то осязаемое, что-то близкое, что можно подержать в руках. Земля крестьянам, фабрики рабочим, это близко, а светлое будущее всё-таки нечто эфемерное, непонятное».

Я задумался, потом глянул на тех, с кем приходилось работать, они как раз приканчивали очередную бутылку, и, казалось, были всем довольны.

«Можно ли им вообще внушить какую-то идею, заставить двигаться?»

Окружающие казались сплошной серой массой, именно массой, а не людьми.

«– Увы, я давно уже понял, что в Мире возможно всё, – произнёс Ленин с каким-то оттенком грусти. – Нужно лишь умело использовать ситуацию в своих целях. Не бывает таких ситуаций, из которых нет выхода, бывает, что человек просто не может или не хочет видеть этого выхода».

«Как-то это всё слишком абстрактно. Мне-то что делать? – спросил я раздражённо».

Ленин некоторое время молчал и не отвечал на прямой вопрос, возможно, думал, если духи вообще способны думать, хотя, наверное, всё-таки могут, иначе как бы он мне советовал всё то, что советовал?

«– Нужно создать легенду, – наконец сказал Ленин».

«Легенду? – мысленно переспросил я, не скрывая сарказма».

«– Конечно! Вы сюда, батенька, угодили из-за пропавших денег так? Так. Ну, так воспользуемся этим, самая убедительная ложь это та, которая щедро замешана на правде».

В принципе с этим я был согласен, но всё ещё не мог понять каким образом это поможет мне выбраться.

«– Тут, – продолжал Ленин, – всё необходимо повернуть так, чтобы не вы призывали к бунту, а вас уговаривали восстать. Они сами должны захотеть революции!»

«Сами? – я с сомнением поглядел на выпивающих бородатых оборванцев».

«– Именно сами, непременно сами! В этом случае нет риска нарваться на доносчика».

– Зато можно попасть на провокатора, – пробормотал я вслух.

«– Вы хотите отсюда выбраться или нет? – Ленин, кажется, рассердился».

– Конечно, хочу! – снова вслух сказал я. Всё-таки мне ещё не всегда удавалось вести исключительно мысленный диалог с собеседником, который так резко отличался от меня самого.

«– Ну, тогда слушайте и не перебивайте!»

И Ленин принялся излагать план моего освобождения.

На следующий день, когда мы с Димкой по пояс в снегу ковырялись на отвале, я вдруг остановился, присел и вздохнул:

– Эх! Сейчас бы добраться до моего схрона, такой обед бы закатил.

– Какого ещё схрона? – спросил Димка, выковыривая из снега очередную железяку.

– Такого, – я сплюнул в снег и продолжил работу.

– Не, ну по чесноку, что за схрон? – спросил минут через десять Димка, по-видимому, терзаемый любопытством.

– А ты что думаешь, если я фурами воровал, так у меня ничего не осталось? – сказал я, стараясь казаться как можно загадочнее.

Разгребая ногами снег, который доходил мне до колен, и, согревая дыханием руки, я побрёл вправо, Димка нагнал меня.

– Так чего ж ты здесь тогда? Заплати долг и гуляй себе!

– Заплати, – передразнил я его. – Да только сунься туда, они, – кивнул я в сторону бригадира, – махом обчистят меня до нитки, и ещё мало скажут.

– Ну, это да, – кивнул Димка задумчиво.

Больше в тот день мы об этом не разговаривали.

Прошла почти неделя. Мне начало казаться, что мой план, вернее план вождя мировой революции, не работает, как вдруг, совершенно неожиданно, Димка сам начал разговор.

– Слушай, Сёмка, а этот твой схрон далеко?

– А тебе зачем, сам найти хочешь? – ответил я вопросом на вопрос.

Димка нервно оглянулся, видимо, проверяя, не подслушивают ли нас.

– Ну, так, интересно.

– Да я пошутил, нет у меня никакого схрона, – сказал я, но старался держать себя так, чтобы Димка мне не поверил, а, наоборот, убедился, что схрон есть и что он весьма ценный.

Целый месяц мы играли с ним в эту игру. Точнее я играл с ним, как кошка с мышкой, а Димка искренне верил и послушно шёл туда, куда я его подводил.

Через месяц, аккурат в самый ветреный и холодный зимний период, Димка уже был убеждён, что у меня есть схрон, даже клад. И чем это не клад? Поэтому я ощущал себя каким-то графом Монте-Кристо, кстати, не самое плохое чувство.

Вскоре я начал замечать, что и остальные одиннадцать работников или, как говорил Паша-кабан, «должников» начали смотреть на меня с каким-то интересом и даже трепетом.

«Выходит Димка всё-таки растрепал, ай да старик, – с иронией размышлял я».

Наш план начинал действовать и уже приносил плоды.

Вскоре ко мне подсели трое: Димка, которого я уже знал как облупленного, Драга, мелкий, словно высохший, мужик с руками покрытыми густой сетью шрамов, и Алексей Иванович с лицом, будто изъеденным оспой.

Посидели молча. Затем Димка крякнул и начала разговор:

– Ты это… ну, помнишь?

– Не очень, – ответил я, затягиваясь ядрёной папиросой.

– Ну, схрон…. Помнишь, ты говорил?

– Что за схрон? – я равнодушно пожал плечами.

Драга и Алексей Иванович переглянулись.

– Да кончай! – взмолился Димка. – Дело есть, серьёзное, – он взглядом показал на товарищей.

– Что за дело? – я старался выглядеть как можно равнодушнее, это было нелегко, потому что внутри я торжествовал. Клюнули!

– Ну, это, вообщем…

– Слушай, малец – заговорил вдруг Драга, – хочешь отсюда выбраться?

– В смысле, в другой барак? – спросил я

– Да не, – Драга поморщился. – Вообще отсюда? – он испугано оглянулся, будто сделал, что-то запрещённое.

– Что вы всё вокруг да около, – вмешался, наконец, Алексей Иванович, – говорите прямо – побег!

– Тише ты! – разом зашипели на него Димка и Драга. Потом они снова обернулись ко мне.

– Ну, так как?

– Хмм-м, – неопределённо протянул я. – И что же вы раньше не сбежали? – спросил я с некоторым подозрением.

– Так это, – Димка почесал затылок, – некуда нам, куда бежать-то?

– А теперь, значит, есть куда?

– Ну, если ты говоришь, у тебя есть схрон и ты поделишься, то найдём, – Драга расплылся в безобразной улыбке.

– Дался вам этот схрон, – я сделал вид, что рассердился. – Просил ведь не говорить никому, – упрекнул я Димку.

Тот в ответ лишь развёл руками.

– Так это…как? – нетерпеливо заёрзал Алексей Иванович.

– Никак, – зло буркнул я, встал и пошёл укладываться на свой «матрас». – Нет никакого схрона. Пошутил я.

– Врёт, есть схрон, точно вам говорю, есть! – услышал я за спиной шёпот Димки.

В тот вечер я засыпал с улыбкой на губах.

Больше недели новоявленные заговорщики буквально преследовали меня. Куда бы я ни шёл, что бы ни делал, я обязательно натыкался или на Димку, заговорщицки подмигивающего мне, или на улыбающегося Драгу, или на Алексея Ивановича с серьёзным и даже каким-то виноватым лицом.

Уж не знаю, что было в их головах, владение какими сокровищами они приписывали мне, но Ленин оказался прав, семена упали на благодатную почву.

И, в конце концов, я сдался, вернее, сделал вид, что сдаюсь – да, у меня есть схрон, да, большой, да, я готов бежать!

Заговорщики радовались как дети, а я торжествовал и уже планировал, чем займусь на свободе, однако на деле всё оказалось не так просто и быстро, как мне представлялось.

После того, как я дал своё согласие на побег и признался, что владею кое-какими богатствами, мои соучастники вдруг изменились. Нет, они не потеряли пыл и задор, они по-прежнему крутились вокруг меня, перемигивались, понимающе улыбались, но дальше этого дело не шло. По вечерам, когда все прочие упивались разбавленной водкой, если это вообще была водка, с димедролом, мы собирались тесным кружком и строили радужные планы. Нет, не планы побега, как я ожидал, а планы, как они заживут на свободе, как начнут тратить полученные от меня деньги, как их жизнь преобразиться и засияет всеми красками.

– Первым делом отъемся, – мечтательно шептал Драга. – Накуплю жареной курочки… нет! Мяса, настоящего мяса, чтобы обязательно горячее, и чтобы жир шипел, вы знаете, как пахнет горячий жир только что зажаренной свининки? М-м-м… это объедение. А потом пива и женщину…

– Женщину, – передразнил Драгу Димка, – куда тебе бабу-то? Ты ж, поди, забыл чё с ней делать.

Алексей Иванович чуть покраснел и рассмеялся, засмеялся и Димка, даже я слегка улыбнулся, вспомнив свою Надю и наши с ней эксперименты.

– Ты за меня не беспокойся, главное чтобы женщина была во… – Драга обвёл руками большую окружность, – чтоб было чего потрогать, да помять. Да я вообще, знаешь…бабы за мной толпой бегали, да я…

– Ладно, ладно, успокойся, я ж так, для поддержания беседы, – примирительно сказал Димка. – Может хлопнем, за женщин? – Димка достал из-под вороха тряпок бутылку с местным пойлом.

Все дружно поглядели на меня, словно ожидая разрешения. В мои планы не входило, чтобы потенциальные соратники по революции напивались и дрыхли, как мёртвые, однако я ничего не сказал. Но всё-таки, наверное, выражение моего лица ясно говорило о моём отношении к выпивке, потому что Димка, нахмурившись, убрал бутылку обратно.

– Ну, нет, так нет, – проворчал он.

Подобные сцены и разговоры повторялись частенько, но дальше разговоров дело не заходило. Я всё ждал, когда они придут и скажут: «Всё, завтра бежим». Но они приходили, заводили свои мечтательные разговоры о будущем, ради которого они, похоже, так и не собирались ничего делать, разве что продолжать мечтать.

«– А что вы хотели, батенька? Это вам не пламенные революционеры, а обычные мужики к тому же не самые умные и решительные, потому и неудачливые. Чтобы их раскачать, одного обещания наград мало. Нужно нечто более весомое, то, что они могут подержать в руках, то, что у них прямо перед глазами».

«И что мне делать? – вопрошал я, на что Ленин неизменно отвечал – Ждать».

И я ждал. Пролетали дни, недели, месяцы. Зима сменилась весной. Воздух наполнился ароматными и такими возбуждающими сладкими запахами. Свалку щедро заливало солнцем, отчего мне как никогда хотелось свободы и любви, безумно хотелось вырваться отсюда.

На пике этого своего желания вырваться из бесконечного, как мне тогда казалось, плена я, опять же по совету Ленина, ввёл в наши посиделки пение революционных песен.

Вначале мне даже самому казалась эта идея совершенно глупой и дикой. Ну как, подставьте себе, будут четверо мужчин сидеть на свалке и распевать марсельезу? И если с женщиной в постели это хоть как-то работало и объяснялось, то с мужчинами…. Даже не знаю. Ещё мне казалось, что мои заговорщики просто пошлют меня с этими песнями, куда подальше. Однако вышло иначе.

Удивительно, но Димка охотно откликнулся на моё предложение спеть, а за ним подтянулись и Драга с Алексеем Ивановичем.

И вот мы, вместо обычных наших рассуждений о свободном будущем, о женщинах и вкусной пище, вместо обычно пьянства остальных, сидели и тихонько пели хором:

Отречемся от старого мира!

Отряхнем его прах с наших ног!

Нам враждебны златые кумиры;

Ненавистен нам царский чертог!

Мы пойдем в ряды страждущих братий,

Мы к голодному люду пойдем;

С ним пошлем мы злодеям проклятья,

На борьбу мы его позовем:

Вставай, подымайся, рабочий народ!

Вставай на врагов, брат голодный!

Раздайся крик мести народной!

Вперед!

А иногда и более простые песни:

И от дедов к отцам, от отцов к сыновьям

Эта песня идет по наследству,

И лишь только как станет работать невмочь,

Мы — к дубине, как к верному средству.

Ой, дубинушка, ухнем!..

Я слыхал эту песнь, ее пела артель,

Поднимая бревно на стропила.

Вдруг бревно сорвалось и умолкла артель, —

Двух здоровых парней придавило.

Ой, дубинушка, ухнем!..

И вот что удивительно. После пения мы как-то сближались, мне казалось, что мы становились сильнее, умнее, смелее, наконец. Словно все наши силы складывались вместе и умножались ещё на что-то, на какую-то невидимую, но вполне реальную силу. Революционное пение оказалось приятнее пустых мечтаний, и опьяняли песни не меньше, чем бормотуха, а то и больше. После пения мы становились пьяные, пьяные от ощущения внутренней свободы, от революционного духа, от проснувшегося классового сознания. В такие моменты жизнь виделась совсем иначе, она уже не казалась пустой и бессмысленной, более того, мне начинало казаться, что все мои проблемы довольно просто решить, нужно лишь чуть поднажать.

Но удивительнее всего то, что вскоре в наши ряды начали подтягиваться остальные «должники». Да! Это невероятно, но люди бросали своё пойло, пьяных мы не принимали, и присоединялись к нам. И тогда уже мы мощным хором затягивали:

Вставай, поднимайся, рабочий народ!

Вставай на врага, люд голодный!

Раздайся, клич мести народной!

Вперёд, вперёд, вперёд, вперёд, вперёд!

Богачи-кулаки жадной сворой

Расхищают тяжёлый твой труд.

Твоим потом жиреют обжоры,

Твой последний кусок они рвут.

Голодай, чтоб они пировали,

Голодай, чтоб в игре биржевой

Они совесть и честь продавали,

Чтоб глумились они над тобой.

С каждым месяцем, с каждой неделей, в нас просыпалась уверенность в собственных силах, просыпалось желание свободы или, как утверждал Ленин, в нас просыпалось классовое сознание.И это мне вовсе не казалось, не нужно полагать, будто я витал в каких-то своих мирах, и желаемое принимал за действительное. Окружающие то же чувствовали растущую внутри нас силу, и первым её почувствовал Аркашка, наш беспощадный управляющий.

Вначале Аркашка заметил, что многие работники перестали пить привозимое каждую неделю пойло, всё больше оставалось непочатых бутылок с бодягой и он, обеспокоенный, повсюду совал свой острый слегка удлинённый нос, пытаясь разнюхать, в чём дело.

– Сам пей это дерьмо! – отвечали ему мужики и смеялись.

– Это ж водка! Вы что? – не унимался Аркашка, продолжая приставать к тем, у кого оставались нетронутыми бутылки с димедрольной бормотухой.

В конце концов, мужики разозлились и, схватив Аркашку за грудки, повалили на землю, пытаясь влить содержимое одной из бутылок ему в горло. Впрочем, их тут же разогнали бригадиры, Аркашку освободили и поставили обратно на ноги. Но с тех пор он перестал приставать к мужикам и вообще начал посматривать на нас с осторожностью. А ещё через некоторое время число бригадиров удвоилось. Теперь за нами присматривали не двое, а целых четверо здоровенных детин, которые, впрочем, почти всегда были или пьяны или с похмелья.

Мне особенно было весело наблюдать за Аркашкой, который, шныряя под дверями наших бараков как тень, вздрагивал и бледнел всякий раз, когда хор подхватывал могучие куплеты:

К оружию братья! Ряды смыкайте;

Близка победа, смелей на бой!

На баррикады! За раны – раны,

За гибель – гибель, борьба идёт.

Наверняка в такие моменты вся его ничтожная жизнь пробегала у него перед глазами, и он видел себя на эшафоте или просто у стены, а перед ним взвод удалых красноармейцев вскидывающих ружья.

Одним словом наше классовое сознание просыпалось, сплочённость росла, мы превращались из разрозненных овечек в один могучий кулак, вот только этот кулак никак не желал ударить.

Я ожидал, что после того как «должники» бросят пить и объединятся вокруг меня, они немедленно начнут восстание, а значит, меня вскоре ожидает свобода. Но время шло, лето почти пролетело, и на деревьях начинала появляться жёлтая листва, а никакого восстания не случалось. Более того, не было даже намёка на восстание или хотя бы побег. Всё что мне обещали Драга и Алексей Иванович по прежнему оставалось лишь мечтами, только мечтателей теперь стало больше и они, рассевшись вкруг, вечерами, смаковали то, что могла бы им подарить свобода. Но сами встать и завоевать себе свободу они не торопились и, как мне казалось, даже не собирались.

Рабство настолько глубоко въелось в их сознание, что вытравить его из них не могли никакие революционные песни, ни какие обещания лучшей жизни, ни что.

Однако в этом я, всё-таки, ошибался.

«– Вы, батенька, смотрите на этих людей как на людей, а они лишь средства революции, своеобразные механизмы, которые следует научиться запускать и которыми постоянно необходимо управлять, – говорил Ленин. – Вот если бы у вас был автомобиль вы бы стали ждать, когда он усовершенствуется настолько, чтобы завестись и поехать самостоятельно? Определённо нет! Вы бы просто сели за руль и поехали. Так же и в нашем случае. Вы можете прождать целую жизнь, пока эти люди вырастут внутренне настолько, чтобы осмелиться дерзнуть и отвевать себе свободу, но если их правильно завести, то поехать вы сможете уже очень скоро».

«И как же мне их «завести»? – мысленно проворчал я, считая, что все эти ленинские рассуждения пустая демагогия».

Оставаясь в этом своём униженном положении, посреди бескрайней свалки, в окружении самых настоящих рабов, я и сам становился униженным рабом, жизнь скота засасывала как болото, и я погружался всё ниже и ниже. Хуже того, я даже стал забывать лицо Нади. Ночами я тщетно пытался вспомнить, как она выглядела, в памяти остались лишь обрывки её слов, смеха и путаные воспоминания о наших сексуальных забавах, которые, похоже, мне уже никогда не повторить.

Ну, зачем я повёлся на обещания этого кабана?

Кстати, Паша-кабан почти не появлялся, да я и не наделся больше на него, я догадался, что он с самого начала знал, что так оно и будет. Главное заманить тебя сюда, заставить работать, а там, всё пойдёт как по маслу. Эти мысли разжигали во мне дикую ненависть, и я буквально хотел крови, крови этого толсто упыря, который раскатывал на тонированной волге, развлекался где-то с девицами, пока я погибал здесь, загибался, тратил лучшие свои годы на копание в мусоре. Нет, он заслужил хуже, чем смерть, он заслуживал вечные муки.

Увы, «завести», всю эту массу рабов-революционеров мне никак не удавалось и оставалось лишь ждать, ждать, как советовал Ленин, удобного случая. А случай всё не представлялся. Наступила осень, за нею пришла зима, и мне начинало казаться, что моя жизнь определена, что больше меня уже ничего не ожидает и всё будет именно так, как сейчас…вечно.

И вот, когда я уже почти совершенно отчаялся и начал терять последнюю надежду, произошло то, что Ленин называет подходящим случаем.

Тридцать первого декабря тысяча девятьсот девяносто второго года нам, по давно сложившемуся советскому обычаю, выдали ведро водки. Буквально ведро и ещё тазик салата, конечно же, оливье. Излишне говорить, что нас ещё и освободили от работ на целых три дня.

Вот это был праздник, скажу я вам! Естественно, в этот знаменательный день, ближе к полуночи, мы хорошенько нализались, объелись салатом, который после нашей обычной баланды казался нам манной небесной, и принялись рассуждать о мировых проблемах, не обходя стороной и проблему мировой революции.

– Запад со всеми его ценностями уже давно на пределе, скажу я вам, – вещал подвыпивший Жора, жилистый мужичок со смуглым небритым лицом. – Ещё чуть-чуть и ему всё, каюк, крышка, амба…

– Да слышали мы это. Уж лет пятьдесят нам всё рассказывают, как Запад загнивает, рушится, а ты погляди-ка, куда ни глянь за импортную шмотку бабы удавятся. А техника? Да, что там говорить… – махнул рукой старик Кандыба.

– Нет, ты постой, – Жора вскинул голову и поднял ладонь, – чьими руками это всё сделано?

– Ну, и чьими? – Кандыба насмешливо глядел на Жору.

– Руками рабочих и крестьян, вот этими самыми руками, – Жора сжал ладонь в кулак. – И они там, не жируют, их там, знаешь, как угнетают все эти буржуи, – он потряс в воздухе костлявым кулаком. – Но недолго им радоваться.

– Ой, да ладно вам, – вмешался в разговор Димка, опустошив очередной стакан водки. – О Западе они рассуждают, а нас здесь, – Димка обвёл рукой пространство вокруг, – не угнетают чтоль? Не пьют нашу кровь всякие кровососы?.. Да вы же первые завтра побежите батрачить.

Разговор принимал нужное мне направление, теперь главное не дать ему свернуть в другое русло.

– Вот именно, – согласился я с Димкой, – батрачим на всяких Кабанов с их кодлой и рассуждаем про Запад, с себя нужно начинать.

– И как же, позвольте узнать, нам начинать? – с усмешкой спросил Жора.

– Да очень просто, – уверенно продолжал я, – свергнуть их, устроить переворот, нашу собственную революцию и всё тут!

– Ишь ты, какой прыткий, свергнуть, – покачал головой Кандыба. – Ты погляди на них, их же на кобыле не объедешь, а мы?..

– Но нас же много, мы сила, мы пролетариат! – не унимался я.

– Ну ладно, ладно, – примирительно вмешался Димка, – давайте лучше накатим.

С таким предложением все согласились и дружно приложились к водке.

В моей голове шумело, мысли прыгали как зайцы, я чувствовал, что теряю аудиторию, что вот сейчас беседа встанет на прежние рельсы, и мы покатимся дальше по накатанной туда, где всемирная революция лишь мечта, а реальность – бессмысленная и беспощадная работа за еду. А Ленин мне не помогает, ну почему он не помогает? Почему он не может вместо меня говорить, подбирать к ним ключи, поднимать на борьбу, как поднимал и убеждал массы в семнадцатом? Почему всё в жизни нужно делать самому? И зачем мне вобще такой Ленин в голове? Я был пьян и зол и на весь мир смотрел исподлобья.

– Эх, вот я в молодости, помнится, влюбился в одну селянку, ну это в армии ещё было, – мечтательно рассказывал Корень, мужик без мизинца на правой руке, – и вот знаете, ну всё для неё готов был сделать. Что там революция какая-то, да я… я бы для неё мир перевернул, да вот…

– Ну и?.. Что же не перевернул? – усмехались мужики.

– Да так, не вышло что-то, – лицо Корня помрачнело. – Узнал я, что эта селянка с моим командиром шашни крутит, ну тогда я их обоих и… мда… не получилось, – Корень тяжко вздохнул.

– А вот у меня получилось! – влез другой мужик, имя которого я постоянно забывал. Был он какой-то невзрачный, невыразительный и неприметный, что ли. – Была у меня женщина, ох женщина! Вы бы обзавидовались, талия, жопа, а грудь, м-м-м… одним словом конфетка.

– А ты её порвал? – спросил вдруг Санёк, крепкий мужик с большими ладонями и крупной головой, что он делал, среди нас хлипких и слабых, для меня так и осталось загадкой. Однако я давно приметил, что Санёк был довольно груб и примитивен.

– Что значит, порвал? – смутился рассказчик, и тут же до него дошло значение этого слова, я заметил, как краска заливает его лицо, видно было даже под щетиной.

– Ну, целку ей порвал? – глаза Санька горели любопытством.

– Ну…. – замялся мужик и Санёк рассмеялся.

– Если целку не порвал, то, значит, не считается. Всё равно, что объедки подбирать, – Санёк презрительно сплюнул.

– Нет, ну это уже перебор, – вмешался в спор Жора, – как ты вообще можешь про женщин такое говорить?

– А что такого? – искренне удивился Санёк. – Чего я сказал?

Их разговор с каждой секундой удался от восстания, от революции, от свободы, от всего того чего я так искренне и страстно желал и я ничего с этим не мог поделать. Оставалось лишь сидеть и наблюдать, как всё летит к чертям.

С горя я зачерпнул из ведра целый стакан водки и опрокинул его в себя ни с кем не чокаясь.

Праздничные дни летели стремительно, ещё немного и всё пойдёт по проложенным рельсам, однако уже на исходе нашего трёхдневного отпуска, всё-таки, кое-что произошло.

Надо сказать, что не у одних нас был праздник. Аркашка и все бригадиры также ходили весёлые и пьяные, а по вечерам горланили песни, естественно совсем не революционные, а какие-то незнакомые, со странными, довольно вольными словами. Мы были совершенно оторваны от мира и жили ещё теми, почти советскими временами, а что происходило в стране, какие песни, какие настроения витали в умах людей, все это было нам совершенно неизвестно и непонятно.

И вот эта-то отсталость от жизни, наше пребывание ещё на советской стороне, и сыграло против Паши-кабана с его бригадирами.

Дело в том, что к вечеру третьего декабря Аркашка и бригадиры напились так, что уже, как говорится ни «бэ», ни «мэ», ни кукареку, а Димка возьми да и пойди в их вагончик. И вот пока бригадиры валялись пьяные (почему мы тогда не сбежали?). Димка раздобыл бумаги, в которых были прописаны цены на сдаваемый нами металлолом. И цены эти нас буквально шокировали. Оказывается, наша удалая бригада за месяц сдавала металла на десятки тысяч рублей! Десятки тысяч!!!

– То есть, это что же получается? – глядя исподлобья, непонятно кого, спрашивал Санёк. – Мы тут тыщи зарабатываем, а этот упырь нам ещё долг не списал? – Санёк сжал огромные кулаки и пригнул гигантскую голову.

– Дак выходит, мы уже давно за всё рассчитались, а?.. – растеряно оглядывал собравшихся Димка. – Как же так, мужики?!

Естественно, что на следующий день мы на работу не вышли. Бригадиры, здоровые и злые с похмелья, пытались нас выгнать силой, но теперь мы были едины в своём порыве противостоять такому наглому «беспределу», к тому же в руках у многих из нас оказались обрезки труб и арматуры.

«– Вот наш шанс, вот она, революция! – радостно шептал Ленин в моей голове».

Впрочем, я и без него чувствовал, что народ на грани, одного неосторожного действия, может быть даже слова, будет достаточно, чтобы произошло непоправимое.

Если бы мы тогда знали, как скакнули цены в том, большом мире, от которого мы были изолированы, то, возможно, наш гнев не был бы так силён, но мы не знали, да и не могли узнать, и потому ненависть закипала в нас. Или, как говаривал Ленин, в нас просыпалось классовое сознание.

Хотя, вероятно, у Аркашки ещё был шанс всё спустить на тормозах, как-то «разрулить» ситуацию. Если бы в этот момент внезапно не приехал сам главный буржуй и помещик, Паша-кабан.

– Что тут творится? – гневно крикнул он, выбираясь из своей тонированной волги.

Вместе с ним на снег выскочили двое жлобов не меньше наших бригадиров, а скорее даже больше их, видимо, какие-то бывшие спортсмены.

Узнав в чём дело, Паша-кабан запыхтел, покраснел и глаза его, как мне показалось, налились кровью.

– Ах вы, уроды, гниды неблагодарные да я вас…да вы у меня… – Паша-кабан хлопал губами, словно ловя недостающий воздух, а двое его спутников напряглись так, словно приготовились к прыжку. – Я вам покажу, кто здесь хозяин, – прохрипел Паша-кабан.

И в этот момент моя рука, вдруг, сама собой, дёрнулась вперёд, поскольку стоял я очень близко к нашему «хозяину» и поскольку в руке у меня тоже была зажата арматурина, то этот кусок железа вонзился Паше кабану прямо в толстый надутый пивом живот.

Паша-кабан непонимающе уставился на меня своими налитыми кровью глазами.

– Т-ты…т-т-ты… – губы Паши-кабана синели прямо на глазах.

Я чувствовал, как арматурина зажатая в руке погружается всё глубже и глубже в живот Кабана и от этого по моему телу бежало приятное возбуждение. Меня лихорадило. Я чувствовал, как возбуждение разливается по всему телу, мне хотелось смотреть в эти угасающие красные глаза, видеть синеющие губы, слышать последние слова…

Паша-кабан упал, сначала на колени, а затем всей своей тушей повалился на правый бок, из пуза у него по-прежнему торчала арматурина.

Я стоял, как мне тогда казалось, в каком-то сияющем облаке, в облаке силы, сотканной из энергии, электричества, магнетизма или не знаю из чего, но я чувствовал такой подъём, какой бывал разве что после нашего с Надей секса. Нет, этот подъем был гораздо сильнее.

В тот момент я ничего не видел, но всё чувствовал, чувствовал как спутники Паши-кабана, бросаются ко мне, но тут, до моего слуха долетает:

– Бей буржуев!

Затем ещё:

– Мочи недоносков! Смерть им!..

В воздухе свистит камень, слышится какое-то нечеловеческое рычание, стон, хруст ломаемых костей, раздаётся крик боли…

Когда наваждение от убийства человека спало, я увидел, что стою посреди самой настоящей бойни. Люди в крови колотят друг друга, кусаются, рычат…. Огромные Пашины спутники вместе с бригадирами махают ручищами, но им, то и дело кидаются на плечи бородатые бунтовщики, бьют по ногам обрезками труб и надсмотрщики отступают под этим бешеным натиском.

Как в этой суматохе не зацепили меня не понятно, но про меня будто забыли. Я лишь наблюдал, будто посторонний участник. Но как доказательство моего личного участия во всём этом, у моих ног лежало тело Паши-кабана, с его толстых синих губ тонкой струйкой стекала густая тёмная кровь.

«– Вот и пришло наше время! – раздался голос Ленина в моей голове. – Теперь не следует его терять».

Я поглядел на тонированную волгу, которая с раскрытыми дверцами, словно сбитая бабочка стояла посреди этой бойни, и будто приглашала меня. Но водить я не умел и вряд ли смог бы далеко уехать, разве что до первого столба или до первой канавы, поэтому я решил не рисковать, а бежать пешком, прямо через свалку, сквозь снег туда, где по моим расчетам должен был находиться город.

Я побежал. За спиной ещё слышались крики и хруст чего-то ломающегося, возможно, костей, но с каждой минутой звуки становились тише, словно уносились от меня. Я по пояс в снегу бежал, вернее, шёл, покрываясь потом, и старался не сбить дыхание. Иногда я останавливался, ложился на спину, прямо на снег и смотрел в небо на звёзды. Звёзд было много, буквально всё небо усыпано ими, я любовался этим сиянием и даже немного завидовал им. Завидовал тому, как эти звезды недоступны и потому свободны. Затем я поднимался и вновь брёл сквозь снег, иногда проваливаясь по грудь, а иногда, это были лучшие моменты, выбираясь туда, где снега было всего по щиколотку.

В это нервном возбуждении есть я совсем не хотел, лишь иногда, разгорячённый ходьбой, зачерпывал горсть снега и отправлял в рот, чувствуя на языке пыльный и немного горьковатый вкус талого снега. Я шёл много часов не останавливаясь. Уже давно не было слышно звуков моей революции, не было даже видно проклятой свалки, но мне всё ещё казалось, что я рядом, что я недостаточно далеко и я продолжал бежать вперёд. Иногда радостная мысль о свободе вдруг появлялась в моей голове, но я тут же гнал её от себя. Я запрещал себе даже думать о свободе, я боялся сглазить, боялся раньше времени праздновать победу.

Лишь когда я увидел городские огни и трамвай, медленно ползущий по рельсам, я с облегчением вздохнул и рассмеялся.

– Свобода! – крикнул я во всё горло. – Свобода, – повторил я уже шёпотом.

Я стоял на какой-то возвышенности весь в снегу, а трамвай медленно подползал к моим ногам, затем скрипнули внутри трамвая железки и он остановился, я услышал характерный треск открываемой двери. Недолго думая я побежал вниз, рискуя сломать себе ноги, окна трамвая горели праздничным жёлтым светом, а внутри я видел лишь одну женщину с толстой сумкой, перекинутой через плечо, вероятно, кондуктора.

С разгону я буквально врезался в трамвай, подпрыгнул и ввалился внутрь, сбрасывая с себя горы снега.

Женщина недовольно глянула в мою сторону и, кряхтя, поднялась с сиденья, направляясь ко мне.

– Пятьдесят копеек, – недовольно сказал она, оглядывая весь тот снег, который щедро нападал вокруг меня и теперь таял, превращаясь в грязные лужи.

– Сколько?!! – от неожиданности я даже забыл про свою радость.

Когда я уезжал с Пашей-кабаном, проезд в трамвае стоил три копейки, а в автобусе пять, за что же теперь с меня целых пятьдесят копеек? Или это за снег?

– Ты что, парень, с луны свалился или из тайги только вышел? – недовольно спросила кондуктор. – Плати давай или выметайся, насорил-то тут, насорил… – она хмуро разглядывала появляющиеся буквально на глазах грязные лужи.

– У меня нет денег, – беспомощно развёл я руками, – можно я потом отдам?

– Ага щас, много вас таких ездит. Ну-ка давай-ка, выметайся, – кондуктор начала напирать на меня своим мощным торсом и по её лицу я понял, что просить бесполезно.

Меня выставили из трамвая, и я с болью в сердце наблюдал, как светящийся и позвякивающий трамвай уезжает без меня, а я остаюсь один на один с темнотой и холодом. Только теперь я понял, что замёрз. Руки и ноги ломило от холода, тело слегка била дрожь. Стоять и ждать не было смысла, я пошёл вслед за трамваем прямо по рельсам.

Идти пришлось долго, часа четыре, это было, конечно, легче, чем пробираться по пояс в снегу, но всё равно силы мои были на исходе, единственный плюс, – стало теплее.

Наконец я увидел знакомый двор и свою пятиэтажку. Сердце принялось радостно биться, от того, что сейчас я увижу мать, окажусь в тепле, нормально поем и посплю. Спать хотелось больше всего остального.

Я пошёл быстрее, почти побежал, поминутно спотыкаясь и задыхаясь.

Хлопнула подъездная дверь, замелькали перед глазами ступеньки и вот моя дверь. Но моя ли?

Передо мной была чёрная металлическая дверь вместо нашей коричневой деревянной. Я растеряно оглянулся, нет, соседские двери были теми же самыми, и на перилах сквозь краску проступало нехорошее слово, выцарапанное когда-то давно перочинным ножом лично мною.

Звонок тоже был другой, у нас стоял маленький чёрный с белой кнопочкой, а теперь на месте нашего звонка красовался другой, более массивный, весь белый с широкой прямоугольной кнопкой.

Внутри появилось нехорошее предчувствие, дрожащей рукой я нажал на широкую белую кнопку. За дверью послышалась весёлая птичья трель, да, совсем не как у нас. Трель смолкла, и больше ничего, я снова нажал на кнопку. После третьего звонка, наконец-то, за дверью послышались чьи-то шаги и ругань.

– Кто там в такую рань, руки бы вам пообломать, – дверь открылась, и на меня уставилось опухшее лицо незнакомого мужика. – Тебе чего? – спросил мужик, запихивая в халат огромное пузо.

– М-мне?! – я даже не сразу сообразил, что сказать, в своих радостных надеждах я видел, как дверь открывает мать, как обнимает меня, ведёт на кухню, кормит и всё время держит за руку, радостно любуясь мною.

Мужик смотрел равнодушно и сонно.

– Что тебе? – повторил мужик уже более резким тоном.

– Мне Н-наталью Леонидовну, – пробормотал я.

– Здесь такие не живут, – бросил мужик и попытался закрыть передо мной дверь.

– К-как? Как не живут?!! – я вцепился в дверь пальцами изо всех сил и смотрел на мужика, наверное, каким-то безумным взглядом, потому что он отступил на шаг и потом крикнул куда-то в пустоту: – Валька! Слышь, Валька!

– Ну, чего тебе? – послышался из пустоты недовольный женский голос, явно не моей матери.

– Тут какой-то ненормальный про Леонидовну спрашивает.

– Умерла она, уже с полгода как, – долетел из квартиры женский голос.

– Как умерла?! – вскрикнул я и добавил: – а сын?

– Сын у неё ещё раньше погиб, от того и умерла, гони их Серёжа…

– Ну, слышал? Давай, давай, – мужик широкой ладонью толкнул меня в грудь и захлопнул дверь.

Я стоял, ещё до конца не понимая, что произошло, а когда понял, то ноги мои подкосились и я опустился на бетонные ступеньки лестницы. Так я и просидел непонятно сколько, пытаясь сосредоточиться и осознать всё произошедшее, но мысли путались ускользали и я просто сидел прислонив голову к железным перилам, а потом, наверное, заснул.

Очнулся я от того, что какая-то бабулька теребила меня за плечо.

– Ты чего это тут? Ну-ка давай отсюдова, а то милицию сейчас вызову, – говорила бабулька и продолжала тормошить меня за плечо.

Я узнал её, это была соседка с верхнего этажа Маргарита… Ивановна, кажется, а она меня не узнала да это и не удивительно, у меня была густая борода, закрывавшая пол-лица.

В какую-то секунду мне захотелось признаться ей, что я Семён, что я здесь живу, что я не погиб, от этого желания у меня на глаза навернулись слёзы, но Ленин в моей голове остановил меня.

«– Я бы не стал с этим торопиться, батенька, – произнёс Ленин так, будто стоял рядом со мной, – что-то тут непонятное творится, лучше сначала всё как следует выяснить. Возможно, вам мёртвым быть гораздо лучше, чем живым».

Тут я вспомнил про Пашу-кабана с его налитыми кровью глазами и затем увидел, как тот опускается на колени, а потом заваливается на правый бок.

Да, пожалуй, лучше оставаться мёртвым, но тогда куда идти? Конечно же, к Михе! Уж он-то мне поможет.

Я поднялся и ничего не говоря, пошёл на выход, обратно к морозу и бесконечной ходьбе.

Как только я оказался на улице, сразу прочувствовал, что мороз усилился, хотя, возможно, мне это просто так показалось. Во всяком случае, меня сразу же начал бить озноб, пальцы на ногах болезненно заныли, а мысли и переживания отступили на второй план. У меня осталось лишь одно желание – скорее согреться.

Пройдя пару кварталов, я нырнул в какой-то обшарпанный подъезд и прижался к батарее, окрашенной в грязный зелёный цвет. О-о!.. Какое это наслаждение, прижиматься к батарее! Волны тепла проникали сквозь одежду к моему телу и походили на ласковые руки любовницы, я перестал дрожать, но захотелось спать. Моему наслаждению теплом мешали лишь пальцы на ногах, которые по-прежнему ныли от холода. Тогда я задрал сначала одну ногу, засунув носок ботинка прямо между батарейных рёбер, а через некоторое время, когда одна нога отогрелась, засунул так же и вторую.

Немного согревшись, я почувствовал, что начинаю млеть, мне уже никуда не хотелось идти, не хотелось ничего делать. Но я понимал, что в любой момент меня отсюда могут прогнать и что мне нужно как-то решить самый важный вопрос, – где жить и что дальше делать.

Зажав всю свою волю в кулак, я заставил себя снова выйти на мороз.

Такими перебежками я постепенно приближался к дому, где жил Миха. Сначала я хотел доехать зайцем на автобусе, но там тоже оказался зоркий и довольно злой кондуктор, который сразу меня выставил из автобуса. Увы, время, когда люди сами платили и отрывали себе билетики, видимо, прошло безвозвратно и даже надпись «Совесть лучший контролёр» исчезла из салонов общественного транспорта. Это были самые первые изменения в общественной жизни, которые я обнаружил, вернувшись в город.

Медленно, но верно, я пробирался к Михиному дому, и наконец-то я увидел знакомую крышу. Собрав последние силы, я рванул навстречу, как мне тогда казалось, судьбе.

Возле калитки, чуть съехав на обочину, стояла волга, на такой же ездил когда-то Паша-кабан, я испугано остановился, опасливо оглядываясь: нет ли поблизости Кабана. Однако номер у машины был другой, да и вряд ли Паша-кабан смог подняться из мёртвых, если только его дружки… но об этом думать совсем не хотелось.

Я отворил калитку и, пробежав небольшое расстояние между забором и домом, взбежал на крыльцо. Замёрзшие пальцы с трудом крутанули знакомый механический звонок, затем ещё раз и ещё.

Дверь довольно быстро открылась и я увидел Миху, но не того Миху, которого помнил, а нового, совсем незнакомого мне человека. Миха был коротко стрижен, как будто только что освободился из мест заключения, и имел тёмную загорелую кожу, словно сейчас была не зима, а жаркое лето. Вокруг Михиной шеи блестела огромная толстая цепь из жёлтого метала, мне почему-то не верилось, что это золото, но из чего ещё? На плечи Миха накинул какой-то дурацкий малиновый пиджак.

– Тебе чего д… – Миха запнулся на полу слове и стал вглядываться. – Н-нет, не м-может быть…

Я представил, как я в данный момент выгляжу, заросший с длинными волосами, с бородой во всё лицо и грязный как чёрт, не знаю, узнал бы я сам себя или нет. Но Миха узнал меня.

– Сёмка! Братан! Ты?..

– Я, – кивнул я головой.

– Да, как ты? Откуда?!! – глаза Михи светились радостью, и в этот момент я вдруг подумал, что это мой настоящий и может быть единственный друг.

– Чего опять двери раскрыл, не май месяц, – послышался откуда-то из глубины дома хриплый женский голос.

– Да всё, ма, ухожу уже, чао, – крикнул Миха и пошёл на меня.

– Не, ну, не может быть, так не бывает, – причитал Миха, хлопая меня по плечам. – Идём, расскажешь, – и он повёл меня к калитке.

Я послушно шёл, ещё даже не соображая, что происходит.

– Садись, – Миха открыл передо мной дверцу волги.

– Твоя? – машинально спросил я.

– Моя, моя, – рассмеялся Миха.

Двигатель машины, видимо, только недавно был заглушен, потому что, как только он завелся, в салоне сразу же стало тепло, а через несколько минут даже жарко.

– Тебе вообще повезло, что ты меня тут застал, я ведь теперь здесь не живу, так, заскакиваю иногда, к матери. Нет, ну надо же! – Миха хлопнул рукой по ролю. – Живой, чертяка!

– Что значит живой? – переспросил я. – А какой я должен быть?

– Так ты чё, ничего не знаешь?

– Нет, – я действительно плохо понимал происходящее.

– Ну, брат… – Миха, как то загадочно усмехнулся.

Всю дорогу Миха лишь причитал и восклицал, а когда мы приехали к нему, в трёхкомнатную квартиру в центре, я сразу же пошёл в ванную, где брился, лежал в горячей ванной и наслаждался.

Конечно, после ванной мне уже стало не до бесед, я хотел одного – уснуть и проспать дня два, так что разговор с Михой отложился сам по себе на потом.

Впрочем, спал я не два дня, а всего лишь часов двенадцать – четырнадцать, и проснулся на следующий день около двенадцати дня.

Миха уже был на ногах в своем вчерашнем дурацком пиджаке малинового цвета.

– Ну что, выдрыхся? – спросил Миха улыбаясь. – Давай завтракать у меня дел ещё куча, а вечером возьмём мяса, расслабим тебя по-взрослому.

На столе дымилась картошка, сверху щедро политая мясной подливой, этот запах буквально сводил с ума. Я набросился на еду, как изголодавшийся зверь, хотя, возможно, я и был изголодавшимся, если не зверем, то, как минимум, бродягой.

– Без бороды сразу лет на двадцать помолодел, – говорил Миха, пока я уплетал вкуснейшее блюдо своей жизни. – Тебя же похоронили, ты в курсе?

– Нет, – сказал я, продолжая жевать, – с чего вдруг?

– Ну, как с чего? – Миха пожал плечами. – Ты пропал, тебя сначала искали, а потом… – Миха вдруг замолчал. – Ах да, тебя же КГБ искало, – оживился вдруг Миха.

– КГБ? Что-то не верится, – горько усмехнулся я.

– Ну да, после того как ты пропал, твоя мама пошла в милицию, написала заявление, всё как положено, и вдруг, непонятно с чего через неделю появились двое типов с корочками. К маме твоей приходили, ко мне. Она кстати после этого и заболела сильно…

Я перестал есть, аппетит вдруг как-то разом пропал. Вспомнилась мама, мои ей обещания и вот, вдруг, всё как-то разом прекратилось.

– Отчего она? – спросил я.

– Сердце, говорят, инфаркт. Хоронить её некому было, пришлось мне, я покажу потом, где могила.

Несколько секунд я молчал, пытаясь как-то привыкнуть к этой мысли, но привыкнуть никак не получалось. И тогда я решил как-то прогнать всё это, стряхнуть горе.

– А что Надя, не слышал о ней?

– Э-э… – Миха как-то подозрительно замялся.

– Ну, что? Говори, мне уже всё равно, – обречённо проговорил я.

– Видишь ли… она тоже пропала, – Миха опустил глаза.

– Как пропала?! – я подскочил на стуле. – Вместе со мной? – у меня вдруг появились самые ужасные и дикие подозрения.

– Нет, что ты, полгода она тебя ждала, у меня была несколько раз, спрашивала о тебе, а потом… – Миха снова замялся.

– Ну, что потом? – нетерпеливо поторапливал я друга.

– Вообщем нашла она себе другого. Ну, а что ты хотел? Тебя нет и неизвестно где ты, официально вообще считали, что ты погиб, так что… – Миха развёл руками.

Во мне всё как-то упало окончательно, значит и Надя, значит, никого у меня больше нет…но он сказал, что она пропала?

– Ну, вообщем недавно, ко мне из милиции приходили, спрашивали, не видел ли я её, вообщем пропала она, совсем недавно.

– А что этот её, другой? – спросил я глядя на Миху исподлобья.

– Его тоже допрашивали, даже, по-моему, арестовывали, но ничего так и не нашли, вообщем исчезла девка, с концами.

– Я её найду, – сказал я уверено.

– Ну, не знаю, – в голосе Михи слышались сомнения.

– Найду, не сомневайся, – повторил я, сжимая кулак. – Только вот… – добавил я и замолчал.

– Что? – насторожился Миха.

– Да так… если я считаюсь мёртвым, то это, вроде бы, хорошо, никто искать не будет, тем более ты говорил, что из КГБ меня искали, но…

– Что тебе не нравится? – спросил Миха.

– Да стрёмно как-то, выходит я без жилья, без документов…

– А-а в этом смысле, – Миха понимающе кивнул, – ну документы сделаем, какие хочешь, а насчёт жилья… можешь у меня пока жить, там разберёмся.

В тот момент я почувствовал себя счастливым человеком, как же мне всё-таки повезло с Михой, выходит не зря, ой не зря, попал я тогда в милицейские застенки.

Я улыбнулся и огляделся. Квартира была явно старая, наверняка после какой-то бабушки: пожелтевшие обои с цветочками, потрескавшийся потолок, мебель как из шестидесятых годов вся обшарпанная и покосившаяся.

– Да ты на обстановку не смотри, – усмехнулся Миха, – я эту квартиру всего пару месяцев как купил, вот ремонт сделаю такой дворец будет, ахнешь!

– Не сомневаюсь, – пробормотал я. – Так что ты там про документы говорил?

– Слушай, сёдня у меня дела, а вечером нас с тобой ждёт моё мясо, давай завтра. Всё завтра.

Опять он про какое-то мясо.

– Знаешь, я не любитель всяких там шашлыков, мяса и прочего, – сказал я, надеясь, что Миха поймёт меня правильно.

Миха в ответ лишь рассмеялся.

– У меня такое мясо, что пальчики оближешь и не только пальчики, – он загадочно подмигнул. – Всё! Я побежал, вот тут видик есть, разберёшься… – Миха поспешно собирался.

– Что есть? – не понял я.

– Ай, некогда, разбирайся сам, – И друг ещё раз загадочно подмигнув, закрыл за собой входную дверь.

Я остался один в чужой квартире.

Некоторое время я беспомощно стоял, соображая, что теперь делать, потом прошёлся по квартире, перевернул пару газет, глянул несколько книг и, в конце концов, добрался до телевизора.

Телевизор у Михи стоял большой чёрный, килограмм, наверное, девяносто весом, с выпуклым экраном. К телевизору какими-то проводами оказался подключен непонятный серебристый ящик. Зачем нужен этот ящик, и как им пользоваться, я так и не смог сообразить, решив, что это, видимо, просто какая-то антенна или усилитель сигнала. Но мне всё-таки удалось включить сам телевизор, и тут я сделал ещё одно открытие, –телевизионных программ оказалось, аж целых семь штук. Кто бы мог подумать?

Поглядев несколько минут в телевизор, я обнаружил, что настолько отвык от всего цивилизованного, от удобной квартиры, от телевидения и прочего, что просто влип в экран и не мог оторваться, пока Миха не заявился с тремя девицами.

– Ну что, освоился? – спросил Миха, скидывая дублёнку, весь красный с мороза.

– Ага, – неопределённо протянул я, разглядывая трёх девиц пришедших с Михой.

– Знакомься! Анжела, Катя и моя любимая Лиза, – Миха прижал к себе ту, которую называл Лизой, при этом рука его лежала не на спине девицы, а на её ягодицах.

Лиза смущёно засмеялась и попыталась убрать Михину руку, впрочем, не слишком настойчиво.

– А это мой старинный друг и товарищ, Семён, – торжественно отрекомендовал меня Миха.

Мне оставалось лишь поклониться.

– Ну-с, давайте к столу, – сказал Миха, сгребая принесённые с собой пакеты.

Я только сейчас обратил внимание на то, что Миха пришёл не с пустыми руками, а с тремя пузатыми чёрными пакетами.

Бросившись помогать другу, я старался поменьше смотреть на девиц, поскольку во мне так и бурлило желание потрогать какую-нибудь из них, всё равно какую. Сколько я не видел женщин? Да больше года, наверное. Сейчас я бы с великим удовольствием завалил любую и…. Но надо держать себя в руках и поэтому я старался вообще на них не смотреть.

«– А было бы неплохо с ними спеться, – прорезался вдруг Ленин в моей голове».

На это я ничего не ответил, лишь крепче сжал зубы. Терпи…

В пакетах оказались продукты: розоватая, словно раскаленная, колбаска, банка с грибами, какая-то рыба и даже ананас. Конечно, не обошлось без спиртного, пара бутылок коньяка и несколько пузатых бутылок с шампанским.

– Ну вот, другое дело, – хлопнул в ладоши Миха, когда мы закончили сервировать стол.

Все расселись вокруг чуть покосившегося и довольно хлипкого стола. Миха рядом с Лизой, Анжела и Катя напротив Михи, а я чуть в стороне от всех.

– Первым делом давайте выпьем за Сёмку, за его чудесное возвращение, – Миха встал и поднял стакан.

– А, так ты путешественник? – спросила меня девица с именем Анжела.

– Ещё какой, – ответил я, опуская взгляд.

– Ну, вздрогнули! – Миха лихо опрокинул содержимое стакана в себя, я последовал его примеру.

Через некоторое время я уже чувствовал приятный алкогольный шум в голове, моя зажатость исчезала на глазах, и я подсел ближе к Кате.

– А что так тихо, Михаил Андреевич? – спросила Катя.

– Действительно, – Миха засуетился.

Он что то там поколдовал над загадочным серебристым ящиком, подключенным к телевизору, извлёк откуда-то огромную кассету, похожую на магнитофонную только огромных размеров. Миха вставил эту гигантскую кассету в отверстие серебристого ящика и тот, с хрустом и жужжанием проглотил её. Затем на экране телевизора возникла рябь, я услышал змеиное шипение, а потом появилось изображение и звук, – динамичный щедро сопровождаемый непонятной английской речью.

Поражённый я глядел на это чудо, по другому не скажешь, Миха только что на моих глазах запустил на телевизоре видео и не просто видео, а с музыкой! Иностранной музыкой! Позднее я узнал, что это был клип Майкла Джексона «Чёрное и белое». Тогда мне это казалось невероятным. Я поглядел на девиц, затем на Миху, все они воспринимали происходящее как должное, словно ничего сногсшибательного не произошло.

– Хочу танцевать! – взвизгнула Анжела и выбралась из-за стола на свободное пространство.

Анжела тут же завертела задом, и я уже не мог на неё не смотреть. Молча я стиснул зубы и кулаки, так и сидел, как прибитый, наблюдая за её диким возбуждающим танцем.

– Пойдём, – Катя, возле которой я сидел, поднялась и потащила меня к Анжеле, втроём мы задёргались в каких-то диких конвульсиях, но мне это нравилось.

Натанцевавшись, девчонки пошли за стол, а меня Миха потащил в подъезд, покурить.

– Ну, как тебе моё мясо? – спросил Миха, когда мы вышли в подъезд и закурили его слабенькие сигареты с фильтром, на пачке, кажется, было написано «Bond».

– В смысле мясо? – не понял я.

– Ну, девчонки. Это мои продавщицы, я их называю мясом, – Миха усмехнулся.

– Почему мясо? – спросил я.

– Да потому… сёдня одни, завтра другие, так на перекус. Я вообще сразу, когда беру в магазин новую продавщицу, предупреждаю, что придётся не только за прилавком работать, – Миха вновь улыбнулся на этот раз сладострастно. – Скольких я поимел…

– И что, идут? – удивился я.

– Ну, не все, а которые не согласны, так я ж не держу, пусть в другом месте работу себе ищут.

Мы помолчали.

– А если замужем? – вдруг спросил я.

– Да они почти все замужем и что? – Миха рассмеялся. – Я, если хочешь знать, одолжение им делаю, работа у меня постоянная, зарплата хорошая, иди-ка, сейчас, найди такую работу. И потом, за каждый раз я им подарки делаю, цепочки там всякие, колечки золотые, шмотки…

– Ну, не знаю, – пожал я плечами.

– Не знаешь, так не говори, – огрызнулся Миха. – Другие вообще на недостачу их подсаживают и потом отрабатывать заставляют, а у меня всё честно. Тут многое изменилось брат, за какой-то год так изменилось… город не узнаешь. Скоро сам всё поймёшь. Я вобщем-то для тебя их привёл, выбирай любую, но!.. – Миха погрозил указательным пальцем, – только не Лизку, Лизка моя. А хочешь обоих?

– Хочу! – сказал я в хмельной отваге.

– Забирай, – махнул Миха рукой, и мы пошли обратно в квартиру.

Как только мы зашли в комнату Миха что-то шепнул на ухо Анжеле, та игриво отпихнула его, улыбаясь, а затем стала что-то нашёптывать на ухо Кате и обе подруги поглядели на меня с интересом.

Я чувствовал себя, как невеста на выданье, когда взгляды всех присутствующих устремлены только на тебя, и каждый хочет подметить в тебе какой-нибудь недостаток. Наверное, я даже покраснел, потому что дышать мне сделалось трудно, а щёки горели огнём.

Я присел и, налив себе полстакана коньяку, залпом выпил.

– Ну, мы пойдём, пошепчемся, – сказал Миха, потянув за руку свою молчаливую Лизку, – не скучайте тут.

Миха и Лиза ушил в соседнюю комнату, а я остался наедине с двумя девицами, не зная как дальше себя вести.

Но, как только Миха скрылся, девицы осмелели, особенно Анжела, и насели на меня, как пчёлы на мёд.

– А давайте выпьем, – предложила Анжела.

– Давайте, – кивнул я, потянувшись за стаканом, но когда я поднёс стакан к губам, Анжела меня остановила:

– Нет, нет, на брудершафт, – сверкнула она белыми зубками.

Наши руки сплелись, я почувствовал во рту горьковатый вкус коньяка, а затем клубничный вкус помады Анжелы. В следующую секунду её язычок проник в мой рот и заскользил маленьким шустрым зверьком. Мне ничего не оставалось, как лишь отвечать ей взаимностью. Только минут через пять мы, наконец, расцепили руки и губы.

– Я тоже хочу, – сказала Катя, капризно скривив губки и подавая мне уже наполненный стакан.

Я покорно выставил руку и слился в поцелуе уже с ней. Её поцелуй мне показался ещё более живым и страстным, а в следующую секунду я потерял над собой контроль. Видимо, сказалось долгое отсутствие женщин и большое количество выпитого алкоголя.

Моя рука потянулась вниз, пальцы змей скользнули между ног Кати и в следующую секунду я нащупал влажную ткань трусиков. Катя продолжала целоваться, а у меня перед глазами плавилась радуга. Пошарив в воздухе другой рукой, я наткнулся на голову Анжелы с её прямыми крашеными в чёрный цвет волосами. Недолго думая, я схватил её волосы и потянул её голову вниз, к себе на колени. К моему удивлению, Анжела почти не сопротивлялась, а через минуту мои штаны оказались расстегнутыми, и я почувствовал влажные горячие губы на своём члене. Это было волшебно, нет более чем волшебно! Не существует таких слов, чтобы описать мои ощущения и, естественно я тут же буквально за несколько секунд разрядился прямо в горячий влажный рот Анжелы. Но Анжела не отпрянула от меня, не вскочила, не понеслась в ванную, как бывало обычно с Надей, кажется, она проглотила! Проглотила!! От этого открытия я вновь возбудился.

Оторвавшись от губ Кати, я схватил её за золотистые волосы и потянул её голову вниз, на помощь Анжеле. Катя упёрлась, но я встретился с ней взглядом и, вероятно, в моём взгляде оказалось что-то такое, что сразу же заставило её подчиниться.

«– Вот так их! Вот это по-нашему! Ещё бы песню… – ликовал в моей голове Ленин».

Мне было не до него, я почти не слышал его мысленных криков и не разбирал слов, я хотел одного – обладать этими женщинами, обладать целиком и полностью.

Я смотрел, как мой член кочует изо рта одной девицы в рот другой, и моему восторгу не было предела. Разве может быть что-то ещё более приятное? Но оказывается, может!

В какой-то момент я увидел, как Анжела, сжав мой член своими тонкими пальчиками и чуть отставив его в сторону, прикоснулась губами к губам Кати. А уже в следующую секунду подруги слились в страстном поцелуе. Я всегда догадывался, что возбуждённые женщины способны на многое, но на такое?!! Больше я уже не мог терпеть.

Я вскочил, увлекая за собой обеих девиц, и начал снимать одежду с Кати. Анжела принялась раздеваться сама, а затем, они, полностью голые, раздели меня.

Прижимаясь и трогая друг друга, мы повалились на диван, пред моим взором замелькали женские ноги, груди, задницы, аккуратные мохнатые треугольники и влажные темноватые промежности. И всё это я мог видеть, трогать, целовать…

Проснулся я рано оттого, что Анжела, высвободившись из-под меня, звонко зашлёпала босыми ногами по полу, направляясь в ванную. Рядом со мной всё ещё лежала Катя, голая и почти не прикрытая, я невольно любовался округлостью её зада. Но Катя вдруг тоже зашевелилась, что-то простонала, и начала подниматься. Её объёмные подскакивающие как упругие мячики груди свободно покачивались. Она уже почти встала с дивана, когда я напрыгнул на неё, словно коршун, и подмял под себя, Катя слабо отбивалась. В следующую секунду я вошёл в неё и задвигался быстро и резко.

Катя стояла на четвереньках, но похоже не испытывала тех эмоций, что были у неё вчера, она просто терпеливо ждала, когда я закончу, и я закончил, закончил прямо в неё.

– Ты что, дурак! – взвизгнула Катя и молнией бросилась в ванную. – Идиот! – донёсся её голос уже из ванной.

Мне было на это плевать. Я лежал на диване расслабленный и счастливый.

«Вот это жизнь! Что ещё нужно человеку?.. Ничего!»

«– Э-э-э батенька, вы бы не увлекались, – вмешался в мои радужные мысли голос Ленина. – Нельзя думать только этим местом, нужно включать и голову».

– Отстань, – вяло махнул я рукой и улыбнулся.

Девицы ушли на работу, магазины Михи сами себя не откроют, а мы ещё несколько часов нежились в постели.

Наконец, мы тоже поднялись, кое-как перекусили и отправились, как сказал Миха, делать мне ксиву.

В первую минуту мне показалось, что мы оказались на барахолке, настолько внезапно всё изменилось. Та самая знаменитая барахолка, куда на поклон рано или поздно шёл каждый, словно бы вылилась на улицы города и заполнила собой всё свободное пространство.

Любая маломальски людная улица обязательно имела своих торговцев, а крупные центральные улицы и вовсе походили на один сплошной рынок. Люди стояли по обе стороны тротуара и предлагали какие-то тряпки, ножи, кассеты, перстни и ещё бог знает что. Больше всего, конечно, было одежды, женских колготок и нижнего белья. У меня буквально рябило в глазах от всего этого товарного разнообразия, а Миха плыл среди пёстрого людского моря как ледокол, рассекая встречных пешеходов одним видом своего малинового пиджака.

– Ножи, бритвы, заточка… – неслось с одной стороны.

– Носки, шапки, варежки… – доносилось с противоположной стороны.

– Формовку не желаете? – На меня глядело усталое и какое-то измученное лицо уже немолодой женщины, кажется, от неё пахло спиртным.

Чуть в сторонке стоял угрюмый мужик со складным столиком. На столике стояла картонная коробка с теми самыми огромными кассетами, которые я видел в доме у Михи. На кассетах от руки были нацарапаны надписи на английском, а в отдельной коробке стояли кассеты уже с русскими названиями: «Школьницы 3», «Домохозяйки за работой», «Давай сделаем это по быстрому» и ещё несколько кассет в таком же духе.

Я растеряно поглядел на Миху, друг улыбался.

– Привыкай браток, теперь, – Миха обвёл рукой улицу, – вся страна один большой рынок. – Но мои магазины лучше, – добавил он и засмеялся. – Кстати, большинство всех этих торговцев на самом деле всякие там бывшие настоящие специалисты, инженера, преподаватели вузов, есть даже учёные.

– Не может быть! – удивился я.

– Может, может, – кивнул Миха, – теперь все их знания тьфу и растереть. А что теперь важно? Теперь важен товар, вещи, имущество!.. – и Миха снова рассмеялся, а мне сделалось не по себе.

Честно говоря, несмотря на все свои эксперименты в экономической области и попытки заработать, я, всё-таки, не хотел бы жить в мире, где одни торговцы, менялы и хапуги. Одно дело, когда ты один такой, исключительный, уникум, и совсем другое, когда все вокруг врут, крадут и перепродают. Этак ведь и поговорить по душам не с кем будет. Нет, что ни говорите, а жить на барахолке я бы не хотел.

– Вот здесь, давай за мной, – Миха свернул в тёмную арку, я последовал за ним.

Человек, который мог решить мой вопрос с документами, жил в доме старом, ещё, наверное, купеческом, с колоннами и различными архитектурными изысками.

Этот человек показался мне очень толстым, просто до неприличия, с тремя подбородками, с постоянной испариной на шее и лбу, отчего он постоянно утирался белым с жёлтыми от пота пятнами платком. Звали этого человека Жорж, во всяком случай Миха так его мне представил.

– Интересно, интересно, – прошлёпал пухлыми губами Жорж, внимательно рассматривая меня.

Глаза его казались умными, взгляд цепкий и проницательный.

– Прямо какой-то граф Монте-Кристо, – сказал Жорж и мне показалось, что каждое слово даётся ему с трудом.

– Эт точно, – кивнул Миха. – Ну, так как, сделаешь?

Несколько минут Жорж рассматривал меня, словно просвечивал рентгеном, потом кивнул:

– Штука.

– Ого! – Миха даже подпрыгнул. – А не круто братан, всегда пятьсот было.

– Нормально, не нравится, ищите другого, – лицо Жоржа скривилось.

– Ладно, ладно, штука так штука, – согласился Миха. – Что от нас нужно?

– Аванс, – пожал Жорж плечами, – ну, там, конечно, имя, отчество. Фотку сейчас сделаем…

– Ты какое имя хочешь? – Миха посмотрел на меня, но я не сразу сообразил, что обращается он именно ко мне.

– Имя?.. – эхом повторил я.

– Да, имя, какое тебе? Выбирай любое, что нравится.

Я на секунду задумался и вдруг неожиданно для себя выпалил:

– Владимир.

– Отлично! – Жорж записал в блокнотик. – А отчество?

– Да, точно, отчество же ещё надо, – спохватился Миха. – Какое тебе отчество своё оставишь?

Я попытался вспомнить своё отчество, но не мог. На ум ничего не приходило, а вертелось лишь – Владимир, Владимир, Владимир…

– Владимир, – снова повторил я.

– Хмм, – протянул Жорж, – Владимир Владимирович, как-то это не очень звучит.

Но я лишь пожал плечами. Я был ошарашен всей обстановкой, натиском Жоржа и Михи, необходимостью что-то придумывать и, похоже, просто ни на что больше не был способен.

– Владимир, – повторил я в третий раз.

– Ну, Владимир, так Владимир, – кивнул Жорж. – Владимир Владимирович, кстати, в этом, может быть, даже что-то есть. Ну, а фамилию я тебе сам придумаю, самую путёвую, не волнуйся, – и Жорж сильно хлопнул меня по спине. – Сможешь даже кооператив создать, ко-о-оп…

Дальше я уже не мог разобрать слов. Жорж, вдруг, стал удаляться от меня, свет вокруг будто приглушили, и мне показалось, что я лечу. Только было непонятно, вверх я лечу или всё-таки вниз. Но было чёткое ощущение полёта или, возможно, падения, они всегда похожи.

– …Пятьдесят человек, как крова языком слизала, только двое и спаслись.

– Так может ещё найдут?

– Где там, это ж на какой высоте, а снегу? Снегу там, говорят, сошло… нет, не найдут уже…

Голоса раздавались совсем рядом, буквально надо мной, и я осторожно разлепил веки.

Первое что бросилось в глаза – белая медицинская шапочка, под шапочкой я заметил довольно милое личико девушки в профиль, видимо, медсестры, потому что на плечах её красовался белый халат. Она что-то делала и разговаривала с другой медсестрой.

Я хотел повернуться на бок, в тот момент я лежал на спине, но не тут-то было. Оказалось, что мои ноги и руки довольно туго привязаны к койке. Я попытался вырваться из этого плена, но у меня не получалось.

– Вот тебе и пик Ленина, – вздохнула девушка, – и зачем только туда лез…

Слова оборвались, вероятно, она заметила мои усилия освободиться от пут.

– Ой, гляди! Наш больной очнулся! – послышался голос второй медсестры, потому что первая, я это точно видел, не шевелила губами, а лишь смотрела на меня, то ли удивлённо, то ли испуганно.

– Помогите, – испугано прошептал я.

– Ну, не надо, не надо, – первая медсестра, она была помоложе, подошла ко мне и положила тёплую маленькую ладошку на мой лоб. – Это для вашей же пользы, скоро придёт доктор, и тогда мы вас освободим, лежите спокойно.

Это меня немного успокоило.

– Где я? – спросил я, разглядывая склонившуюся надо мной девушку.

– Вы в больнице, всё хорошо, – пропела она тягучим почти детским голоском.

– В больнице? – переспросил я окончательно сбитый с толку.

– Да, успокойтесь, – кивнула девушка.

Я ничего не понимал. Только что Жорж говорил что-то о новой фамилии, каком-то кооперативе и вдруг я лежу на койке, связанный, да ещё мне предлагают успокоиться. Успокоишься тут!

– Что со мной? – спросил я и почувствовал, что сил у меня не так уж и много, а губы пересохли и, видимо, потрескались.

– Приступ, – медсестра пожала плечами.

– Этот, как его…делирий, – вмешалась вторая медсестра, подходя ко мне.

Теперь я смог её разглядеть. Это ещё молодая женщина, но уже видно, что именно женщина. Она значительно старше первой, локоны её черных, как смоль, волос выбивались из под белой медицинской шапочки, а на носу блестели очки. Её взгляд казался мне немного рассеянным или, может быть, скорее насмешливым.

– Это ещё неточно, Ира! – зашипела на неё первая медсестра. – Иван Андреевич сказал…

– Да ладно тебе, Маринка, пусть мальчик сразу узнает, – отмахнулась та, которую звали Ирина.

– Узнаю что? – спросил я и моё сердце замерло.

– Ну всё, хватит, скоро придёт доктор, вот с ним и говорите, – молодая кажется рассердилась, схватила какие-то простыни или тряпки и вышла из палаты, следом за ней вышла вторая.

Я остался один привязанный к койке с тысячью вопросов в голове.

Впрочем, это я только так подумал, что остался один. Но как только медсёстры вышли и закрыли за собой дверь, что-то зашуршало слева от меня, а затем там же скрипнули кроватные пружины.

Через минуту надо мной склонилось мужское лицо с хитрыми глазками. Щеки мужчины поросли буйной щетиной, нос большой с горбинкой, а на голове большая залысина.

Мужчина молча рассматривал меня, затем вернулся на свою койку, я смог, повернув голову, проследить за ним взглядом. Там мужчина сел и, зажав большие пальцы рук подмышками, важно выпятил грудь.

– У нас же один только лозунг, один девиз: всякий, кто трудится, тот имеет право пользоваться благами жизни. Тунеядцы, паразиты, высасывающие кровь из трудящегося народа, должны быть лишены этих благ. И мы провозглашаем: всё – рабочим, всё – трудящимся! – выпалил скороговоркой мужчина, голос его показался мне знакомым. – Никто не повинен в том, если он родился рабом; но раб, который не только чуждается стремления к своей свободе, но оправдывает и приукрашивает своё рабство, такой раб есть вызывающий законное чувство негодования, презрения и омерзения, – холуй и хам! – при этом мужчина, почему-то, смотрел на меня. Словно обвинял в чём-то.

– Развяжите меня, – произнёс я и сам удивился слабости своего голоса.

Мужчина продолжал разглядывать меня, склонив голову набок, отчего походил на сороку, которая готовится стащить очередную блестяшку прямо из под носа сторожевого пса.

– Что вам трудно? – мужчина осторожно спустил одну ногу на пол и огляделся, будто боялся, что его тут же схватят. Затем спустил вторую ногу и поднялся.

Но в этот момент распахнулась дверь палаты, мужчина как ужаленный юркнул обратно на постель, а в дверях появился, видимо, доктор. Высокий сухощавый мужчина в белом халате с фонендоскопом на плечах.

– Равенство по закону не есть ещё равенство в жизни! – крикнул мой сосед по палате и закрылся от вошедшего простынёй.

– Хорошо, хорошо, Владимир Ильич, мы это обязательно учтём, – спокойно проговорил доктор примирительным тоном.

Затем вошедший поглядел на меня и, вероятно, заметил мой удивлённый взгляд.

– Вот, знакомьтесь молодой человек, это сам Владимир Ильич Ульянов, Ленин, живой и настоящий, так сказать. Во всяком случае, он сам в этом абсолютно уверен, – добавил доктор и подмигнул.

– Я что, в психушке? – спросил я и во мне всё похолодело.

– Ну, что за слово, – доктор скривился, – вы в клинике, в очень хорошей клинике.

– Вы, батенька, больны. Но это ничего, это поправимо, – произнёс мой сосед зыркая на меня из-под простыни, и тогда я вспомнил, где слышал этот голос.

Точно!! Это же Ленин в моей голове! Но от этой догадки мне стало ещё страшнее. Мой мозг лихорадочно соображал, я искал объяснений и не находил.

– Абстрактной истины нет, истина всегда конкретна! – крикнул Ленин и снова спрятался под простыней.

– Успокойтесь, Владимир Ильич, а то я вынужден буду принять меры, – спокойно сказал доктор.

От этих слов Ленин задрожал, как осиновый лист и затих, где-то там, под своей простынёй.

– Ну-с, давайте поглядим, – доктор взялся за меня: пощупал пульс, заглянул в глаза, даже приподнял большими пальцами веки. Затем послушал сердце и лёгкие, из-за его спины осторожно выглядывала уже знакомая медсестра Марина.

– Ну-с…так…хорошо… – бормотал доктор, осматривая меня. – Ну, что же, я думаю Марина Николаевна, что…

Все это время, пока доктор обследовал меня, мне не давал покоя один важный вопрос, вопрос, от которого, пожалуй, зависело всё. Я долго крепился, но всё-таки не смог утерпеть и задал его доктору.

– Скажите доктор, а какое сегодня число?

– Двадцатое июля, конечно, – ответил доктор улыбаясь.

– А год, год какой? – выпалил я торопливо.

Доктор и медсестра переглянулись, на лицо доктора набежала тень.

– Хм, – протянул доктор, – кажется, я поторопился с положительной динамикой. А знаете что, мой дорогой? Давайте не будем торопиться, – и, оглянувшись на медсестру, добавил: – пусть до утра полежит, там посмотрим.

Доктор, больше не обращая внимания на меня, вышел из палаты и я, видя, что медсестра уходит вслед за ним в отчаянии крикнул:

– Скажите, какой год?!

– Девяностый конечно, – медсестра Маринка обернулась и печально улыбнулась.

– Тысяча девятьсот? – спросил я.

– А какой, по-вашему, две тысячи что ли? – пожала она плечами и рассмеялась, но потом, вдруг, престала смеяться и снова поглядела на меня с печалью, а может быть даже с жалостью. – Вы главное не волнуйтесь, и всё у вас будет хорошо, вы поправитесь.

Она ушла, тихо притворив за собой дверь, а я остался лежать привязанный к койке.

«Тысяча девятьсот девяностый… – мысленно повторял я про себя, – тысяча девятьсот девяностый…. Это выходит, прошла всего неделя с моего свидания со Светкой? Значит, не было ареста, не было трупа в канаве, не было смерти мамы, и Паши-кабана и даже Ленина в голове!»

– Товарищ! Товарищ! – услышал я шёпот соседа слева. – Мы должны работать, чтобы внедрить в сознание, в привычку, в повседневный обиход масс правило: «все за одного и один за всех», правило: «каждый по своим способностям, каждому по его потребностям», чтобы вводить постепенно, но неуклонно коммунистическую дисциплину и коммунистический труд. Вы готовы работать?

– Ох, да отстань ты! – поморщился я, но всё же повернул голову, чтобы лучше разглядеть его.

Это был мужчина, как говорят, в годах, с огромной залысиной в пол головы и чем-то действительно похожий на Ленина. То ли своими маленькими глазками с хитрым прищуром, то ли повадками, например, он любил закладывать большие пальцы подмышки или, иногда, пытаясь меня расслышать, большим опять же пальцем оттопыривал одно ухо. Да и смотрел он на окружающих с каким-то высокомерием, будто бы сверху вниз. Наверно, настоящий Ленин именно так и смотрел бы на всех нас, простых смертных.

– Напрасно вы, батенька, недооцениваете меня, – мужчина слез с койки вытянулся во весь свой рост и зажал большие пальцы под мышками, отчего стал похож на Ленина ещё больше. Именно того Ленина, которого видел я на плакатах и на картинах. – Книга огромная сила! – зачем-то сказал он и, почему-то, поглядел на меня с укоризной.

– Не сомневаюсь, – пробормотал я, снова погружаясь в свои мысли.

«Значит, не было! Не было, ни моих страданий на свалке, ни проклятого холода, ни исчезновения отчима…. Постой! Так ведь это выходит, что не было и Михи с Костяном, и Нади!.. Это что же?.. Я всё ещё девственник?!! – эта последняя мысль особенно меня огорчила».

Я даже чуть не заплакал, но вовремя вспомнил о соседе слева и сдержался. Лишь сглотнул слюну и закрыл глаза.

«Стоп, стоп! Так не бывает! Почём знаешь, что не бывает? Ты же в психушке, а тут всё бывает! Вон, погляди на этого чудика, который заучил ленинские фразы и теперь думает, что повторяя их, сойдёт за Ленина, смешно. А разве мало вокруг людей, которые повторяя чужие слова, пытаются выдать себя за умных и прогрессивных? Блин причём тут вообще это, куда меня несёт?! …Не было Нади…. Но тогда, значит, она не пропала и мама не умерла, и всё на месте, всё как было…. Проезд по три копейки…»

Почему-то мысль о проезде показалась самой радостной и важной, впрочем, через минуту мои мысли уже бежали дальше, оставив позади меркантильные интересы.

«Выходит, мне всё это привиделось? Галлюцинация? Бред?? Нет никаких скачков цен, безработицы, малиновых пиджаков, нет, и никогда не было Паши-кабана, и ни кто никогда не будет относиться к людям как к «мясу». И всякий труд почётен, и все блага в руках людей труда, наших людей! И женщины никогда не будут носить мужскую одежду, ругаться матом, курить, напиваться как матросы! Женщины останутся женщинами, а мужчины мужчинами. Советская власть жила, живёт, и ещё долго будет жить, выступая, пусть даже и с некоторыми перекосами, оплотом человеколюбия и всех объединяющей идеи. Идеи равенства и братства между людьми!..»

– Хорошо! – вырвалось у меня.

Ленин на соседней койке зашевелился и через минуту я услышал, как он затянул боевую революционную песню:

Вставай, проклятьем заклеймённый,

Весь мир голодных и рабов!

Кипит наш разум возмущённый

И в смертный бой вести готов.

Весь мир насилья мы разрушим

До основанья, а затем

Мы наш, мы новый мир построим,

Кто был никем — тот станет всем!

Это есть наш последний

И решительный бой;

С Интернационалом

Воспрянет род людской!

И я, как-то само собой получилось, вдруг подхватил следующий куплет и запел во все горло вместе с Лениным:

Никто не даст нам избавленья:

Ни Бог, ни царь и не герой —

Добьёмся мы освобожденья

Своею собственной рукой.

Чтоб свергнуть гнёт рукой умелой,

Отвоевать своё добро, —

Вздувайте горн и куйте смело,

Пока железо горячо!

Это есть наш последний

И решительный бой;

С Интернационалом

Воспрянет род людской!

Где-то по коридору слышался топот ног, видимо, к нам торопились санитары или другие служители больницы, но это меня не останавливало. Наоборот, я ещё сильнее, ещё громче, уже не пел, а буквально кричал:

Довольно кровь сосать, вампиры,

Тюрьмой, налогом, нищетой!

У вас — вся власть, все блага мира,

А наше право — звук пустой!

Мы жизнь построим по-иному —

И вот наш лозунг боевой:

Вся власть народу трудовому!

А дармоедов всех долой!

Это есть наш последний

И решительный бой;

С Интернационалом

Воспрянет род людской!

Я кричал, потому что мне казалось, что от этого зависит всё: моя жизнь, судьба страны, будущее мира. Мне казалось, что через этот крик, через эту песню, я вливаю свою внутреннюю силу куда-то далеко-далеко в величайшего титана. И Ленин тоже вливает в него силу и все те, кто поёт, пел или ещё только будет петь наши песни, тоже вливают в этого титана силу.

Каждый вносит свой вклад, и, в конце концов, мы, все вместе, даём жизнь величайшему Богу, Богу свободы! Рано или поздно этот Бог обязательно проснётся, и тогда люди прозреют, и на Земле всё станет по-другому. Гораздо лучше, справедливее, чище.

Но это случится, наверное, не скоро, где-то там, в далёком и светлом будущем до которого мне ещё предстоит дожить…