Небольшая зарисовка жизни и мечтаний из доперестроечной жизни ребенка.
Свежий морской ветер толкает в грудь, пузырит на спине рубаху, ерошит волосы, наполняет ноздри терпким йодным запахом. Я стою, широко расставив ноги посреди палубы, заложив руки за спину. Ветер пытается столкнуть меня, опрокинуть, восторжествовать надо мной, но я стою крепко, гордо запрокинув голову.
Солнце печет лицо и рассыпается тысячами ослепительных бликов по гребням волн. Палуба, будто дикий зверь, пытается выпрыгнуть у меня из-под ног, но я стою твердо, как скала, как Магеллан, как Колумб.
И в тот миг, когда я уже почти вижу заветную полоску тумана, когда остается всего пара мгновений до того момента, когда вахтенный крикнет, не жалея матросского горла: «Земля! Впереди земля!!» и заскрипит штурвал, и захлопают убираемые паруса,… я вдруг слышу знакомый голос:
– Серый, ты здесь?
Этот голос, приходящий откуда-то сбоку и сверху, заставляет вздрогнуть. Разом исчезает голубое небо, растворяются миражи морской дали и высоких опутанных канатами мачт. Палуба замирает, превратившись в обычный сарайный настил из грубых досок.
Я стою на втором этаже старого сарая, под самой крышей. Дикое весеннее солнце вламывается внутрь и разбивается о доски на узкие лучи, в которых кружится мелкая сарайная пыль. Пахнет сеном, навозом и гниющим деревом. Справа и сверху из дыры в крыше на меня смотрит перевернутая голова Семки, моего закадычного друга.
– Так и знал, что ты здесь, – голова исчезает, и вместо нее появляются сначала ноги в стоптанных и порванных сандалиях, один ремешок оторван, а затем и сам Семка в школьной потертой форме и с коричневым ранцем без ручки.
Суровая действительность этого мира обдает меня ледяным холодом реальности. Перед мысленным взором выстраиваются в похоронную процессию: школа, строгая Октябрина Ивановна, дневник с жирной красной двойкой на самом видном месте и… отец. Загорелая волосатая ручища сжимает широкий солдатский ремень, губы на суровом небритом лице шевелятся, и я будто слышу его низкий хрипловатый голос:
«Пороть тебя надо. Меня пороли, и отца моего пороли, и деда пороли, и погляди… – все людьми стали. Ну, я уж тебе задам…»
– Принес?! – спрашиваю я у Семки, невольно потирая ладонью пятую точку.
– А то! – Семка щелкает блестящим замком, раскрывает глубокую пасть портфеля и, немного порывшись в глубине, извлекает маленькую квадратную бумажку, мою единственную надежду. Он уже хочет протянуть бумажку мне, но вдруг удерживает руку.
– Только, Серый, давай аккуратно, мне ее еще вернуть надо.
– Не боись, я легонько, ты ж меня знаешь!
– Ладно, – Семка вздыхает и протягивает бумажку мне.
Я осторожно разворачиваю промасленную бумагу, и на ладони у меня оказывается бритвенное лезвие с крупной надписью: «Спутник». Дальше дело техники. Отыскиваю среди клочков старого сена свой портфель, извлекаю из него злосчастный дневник и открываю на нужной странице.
Семка молча наблюдает за мной, но когда я открываю дневник и уже подношу руку с бритвой к двойке, вдруг говорит:
– Может по старому, вырвем, да и все?
Я на мгновение останавливаюсь.
Да, вырвать страницу гораздо проще, потом нужно лишь переписать все начисто, благо страницы не пронумерованы, но… Я уже столько раз это проделывал, что мой дневник стал походить на тонюсенькую тетрадку и отец еще прошлый раз заметил, что дневник тонковат, уж не вырываю ли я из него листы? Спросил он меня, и я содрогнулся от мысли, что сейчас он пересчитает страницы. К счастью ему было лень.
– Нет, не пойдет, – вздыхаю я и начинаю потихоньку еле заметными прикосновениями соскребать красный хвостик двойки.
Я действую осторожно, чтобы не прорезать лист насквозь. Семка наблюдает и нервно покусывает губы.
– Вот тут… там еще, и здесь… – то и дело подсказывает он мне и вдруг, – дай, дай мне, дай я...
– Нет, погоди, – от напряжения у меня на лице выступила испарина, пальцы дрожат, а в горле пересохло, но я почти закончил. – Ты исправишь, у тебя почерк хороший.
Это, кажется, успокаивает моего друга, но он продолжает с напряжением следить за моей рукой, нервно теребя пальцы и нетерпеливо подрагивая.
Наконец, вместо двойки остается лишь красная загогулина, которую легко, как мне кажется, переправить в тройку, ну а уж за тройку пороть нельзя, тройка оценка положительная.
– У тебя красная ручка есть? – спрашиваю я Семку.
– Не знаю, – друг пожимает плечами и начинает озадаченно рыться в портфеле.
У меня, я это знаю наверное, красной ручки точно нет, потому что позавчера она сломалась при стычке с Костяном и об этом, конечно же, я родителям не сказал.
– Вот, – Семка извлекает пухлую трехцветную ручку, в которой среди прочих есть и красный стержень.
– Уф, – с облегчением вытираю лоб.
– Повезло, – улыбается Семка.
– Ну, давай, только крупно, как Октябрина, – и я отдаю свой многострадальный дневник другу.
– Попробую, – Семка со щелчком выдвигает красный стержень.
– Не подведи, – я скрещиваю пальцы и задерживаю дыхание.
Семка не отвечает. Он заносит руку над красной завитушкой, выжидает несколько секунд, словно примеряясь, а затем резко и решительно превращает загогулину в крупную жирную тройку. У него это получается так ловко, что, кажется, будто это сама Октябрина влепила мне ее.
– Четко, – говорю я, забирая дневник и рассматривая новую оценку со всех сторон и под разными углами.
Страница смотрится отлично, единственно, если просмотреть ее на свет, видно, что место, где вписана тройка более тонкое и просвечивающее, но на свет отец точно проверять не станет. И значит сегодня все в порядке, можно смело идти домой.
Мы вылезаем через дыру на крышу, скатываемся по ржавым железным листам к самому краю и спрыгиваем на траву.
– Я быром, домой заскочу, чемодан брошу и все, – говорю я, отряхивая школьный пиджак.
– Тогда к городу подтягивайся, седня все там, – кивает Семка, и мы с ним расходимся в разные стороны.
Солнце печет совсем по летнему, я бегу к серой родной пятиэтажке перепрыгивая через частые лужи. Вот уже подъезд, бессменная баба Рита на лавочке:
– Здравствуй, Сережа!
– Здрасьте!
Хлопает за спиной подъездная дверь, мелькают под ногами бетонные ступени.
«Быстрей! Быстрей! Кинуть портфель, скинуть школьную форму, перехватить бутерброд, – трико, футболка, свитер и в «город»…»
Городом мы называем площадку для игры в городки и сегодня, там соберутся все наши. Нужно скорее попасть туда, потому что сегодня, вся жизнь там.
В квартире густые табачные облака, пахнет чем-то кислым, забродившим, а еще колбасой и носками. Значит отец дома. Я пытаюсь проскользнуть в свою комнату, но сильные толстые пальцы хватают меня за ухо.
– А-а-а!.. – кричу я не столько от боли, сколько от неожиданности.
– Ты где шлялся? – язык у отца заплетается, правой рукой он держит мое ухо, а левой сжимает пузатую кружку с желтой мутной жидкостью и обильной пеной над верхом.
– Не шлялся, не шлялся, – кричу я, – в школе был, вот дневник…
Выдергиваю ухо из чуть ослабших отцовских пальцев, от этого движения отец отклоняется, его рука с кружкой поворачивается, и желтая жижа вместе с пеной плещется на цветную пластмассовую плитку, которой выложен пол.
– Ах ты…! – отец, вытаращив глаза, смотрит на пол, где тают на цветных плитках последние остатки пены.
Я торопливо роюсь в портфеле, нахожу дневник, отбрасываю портфель в сторону и победоносно раскрываю дневник на странице с ярко-красной тройкой.
– Вот! – выдыхаю я.
Отец вздрагивает, смотрит на меня выпученными мутными глазами и затем, не глядя на дневник, вдруг хватает за шиворот и тащит в комнату. Проходя мимо стола, он оставляет на нем пустую пузатую кружку.
– Я тебя научу, как надо… я тебе покажу…, – с каким-то остервенением приговаривает он.
Дневник выпадает из моих рук и остается лежать на полу вверх обложкой, как будто чей-то домик.
Отец подтаскивает меня к шкафу, достает ремень, и я понимаю, что порки не избежать, что от судьбы не уйдешь, что детство это не только игры и школа, что это еще и боль наказаний. Ремень со свистом опускается на мою пятую точку, от боли перед глазами вспыхивают искры, я кусаю губы, чтобы не закричать. Ремень снова и снова выбивает из меня радужные всполохи, но я не кричу, мужчины не кричат и не плачут.
За окном солнце купается в грязных лужах, бегут куда-то незнакомые дети. Я наказан. Наблюдаю жизнь из окна. Впрочем, из моего окна виден «наш» сарай. Пологая крытая ржавыми неровными листами крыша, дыра похожая на черную кляксу. Мне вновь кажется, что это вовсе не сарай, а военный бриг, завалившийся на бок, дыра в крыше – пробоина от пушечного ядра, край крыши – старый потрепанный киль.… Хочется починить его, спустить на воду, поднять паруса и отправиться в бесконечную даль, но мне нельзя, я ребенок, у меня детство.
Когда-нибудь детство закончится, я стану наконец-то взрослым. И тогда я не стану сидеть на диване, распивать мутную жижу из трехлитровой банки и рассказывать, как меня пороли и отца пороли, и деда пороли, и что все мы стали людьми. Нет! Мне будет некогда! Меня будет ждать неизвестность, приключения, может быть даже подвиги и еще много такого, что есть у взрослых, но чем они совершенно не умеют пользоваться. Меня будет ждать свобода!
И тут я понимаю, что до этого счастливого момента бесконечная пропасть времени. Мне становится обидно, обидно до слез, от того, что время тянется так медленно. Как же тяжело быть ребенком, и как же долго ждать, когда повзрослеешь. Я стискиваю зубы, сжимаю кулаки, мне потребуется все мое мужество, чтобы пережить самый трудный и скучный период человеческой жизни – детство. А там, в дали, словно таинственный никем неоткрытый материк лежит настоящая жизнь, взрослая, но до нее еще целая вечность.