Серия «Классное чтение»

Текст печатается с сохранением авторской орфографии и пунктуации.

© Понизовский А.В.

© Бондаренко А.Л., художественное оформление.

© ООО “Издательство АСТ”.

Теперь Наде иногда кажется, что окружающее “шумит”, рассыпается на отдельные пиксели. Фразы делятся на слова, слова дробятся на слоги: Бе, Ри, Бу…

Нужно остановиться и пару секунд переждать.

Наде жаль, что с каждым днём это напоминание реже и реже. Надя подозревает, что очень скоро мир снова застынет в своей немой незыблемой форме, покроется коркой… и ей заранее грустно.

– Бери бумажку и ручку. Неважно, фломастер.

Надя встаёт у Ируна за спиной. Когда та пробует обернуться, Надя слегка придерживает её голову за виски. Ладони у Нади тёплые, а подушечки пальцев – прохладные.

Ирун – подруга с четвёртого класса. В институт они поступали вместе. Родили одна за другой. И живут до сих пор по соседству, на улице Удальцова. Сейчас им под тридцать, но обе чувствуют себя гораздо моложе. Наде – той вообще можно дать двадцать два – двадцать три. Только в последние дни она осунулась от волнений и недосыпа.

Когда Ирун и Надя вдвоём, иногда им не верится, что в соседней комнате взрослые дети – Надиной Анечке девять, Иркин Глеб на год старше. Смешно.

– Нарисуй меня… Нет, не подглядывай! в этом эксперимент…

Ирун пытается сопротивляться:

– Дурь полная…

– А ты условно. На память. Можно словами описывать – и набросок. Смелее. Какая форма лица у меня?

– Нормальная. Ничего не висит…

– Ну квадратное лицо, какое, круглое? Вспоминай. Треугольное?

– Нет, какое квадратное… Ох же ж ты… В детстве кругленькое было, да. Теперь… скорее овальное?..

– Вот отлично, рисуй. Напиши рядом: “О-вал”… Так. Глаза?

– Бесхитростные! Приходи кто хочешь, бери что хочешь…

– А форма, цвет?

– Серые… Серо-зеленоватые. Кругло… Не совсем, нет. Кругловатенькие…

– Умница-молодец. Так и пиши. И рисуй.

Кругловатенькие, это правда, увы. И ресницы короткие. Чтобы в детском саду играть новогоднего зайчика, маленькой Наде не требовался костюм. С годами эта комичная лупоглазость уменьшилась – но не исчезла. Надя всегда кажется чуть удивлённой, как будто говорит: “О!” Или: “Ой”. А уж когда она действительно удивляется или пугается, то всем смешно.

Надя с возрастом научилась использовать это свойство собственной внешности: иногда очень удобно быть беззащитной, забавной… Но в юности каждый взгляд в зеркало её бесил – или повергал во мрак.

Одно время, лет десять назад, она немножко играла на ханге. Это выпуклая штуковина из тонкой стали: круг, симметричные лунки, точь-в-точь летающая тарелка. На ней (на нём) играют медитативную музыку. Самозабвение – в частности, девичье – может выглядеть очень волнующе; Надино – даже когда она закрывала глаза – смотрелось комично. Вместо того, чтобы прокачивать чакры, слушатели перемигивались и хихикали. Надя бросила ханг.

Она искренне не считала себя особенной: ни красивой, ни очень умной или какой-то глубокой. Но не покидало Надю тихое ощущение, что в осязаемом мире чего-то недостаёт.

В детстве воображала, что обернёшься резко – а сзади ничего нет. Или все вокруг превратились в гусениц-многоножек. Или в геометрические фигуры. В шары?.. Что родители ненастоящие…

Опять же: с возрастом притупилось, но не прошло. Кругом (так получилось, что Надя работала в МФЦ) люди всё время думали и говорили про ерунду, невозможно было поверить, что они это всерьёз: казалось, что притворяются, а на самом деле…

А вот что на самом деле, Надя не знала. Было, пожалуй, одно воспоминание – тоже из юности, незадолго до хангов…

До девятнадцати лет Надя была прилежной домашней девочкой. Ни разу не ночевала вне дома без маминого разрешения. Но в середине второго курса, зимой, вырвалась (со скандалом) на дачу к одной знакомой из института.

На даче как таковой ничего криминального не случилось – но Надя там познакомилась с будущим отцом Ани, Хотько. То есть мама в итоге всё-таки оказалась права…

Пили водку (Надя – совсем чуть-чуть), хозяйка дачи уединилась в комнате с молодым человеком, а дача была небольшая и стены тонкие.

Надя и два других гостя, Хотько и ещё один, полузабытый, пошли гулять в холод и темноту. Бродили-бродили и обнаружили совершенно замёрзший пруд.

Юные идиоты вышли на лёд и дошли до середины пруда. Лёд выглядел прочным, но иногда попадались тёмные лунки, почти как в будущих хангах. Если встать недалеко от лунки и покачаться, то из-подо льда выплёскивалась вода, небольшой чёрный купол…

Никто, как ни странно, не провалился, все выжили. Родилась Анька.

С той поездки на дачу прошло десять лет.

Но в некоем смысле Надя так и продолжала блуждать по ледяному пруду, чувствуя, что внизу – во всяком случае, рядом – есть что-то другое: быть может, опасное, но другое…

Ирун тем временем нарисовала кружочки с палочками-ресничками и подписала: “кругленькие”.

Кое-как изобразила рот (“бантичком”), нос (“трамплинчиком”).

– Теперь главное! – говорит Надя торжественно. – Уши.

– Что уши?

– Какие у меня уши?

– Хрен знает… Уши.

– Тогда ответь мне: у Глебки уши какие?

– Мягкие… Были в детстве. Тёпленькие.

– А по форме?

Здесь нужно отметить, что обе, Ирун и Надя, – так называемые матери-одиночки. Надя родила в двадцать, Ирун на год раньше, и для обеих ребёнок – центр мира. Разница только в том, что Надя с Анькой подружки, а Ирун всё время пытается своего Глеба строить – и в то же время как будто немного боится.

– Да что пристала!.. – Ирун сама удивляется, что чего-то не знает про Глеба, и ей слегка неприятно.

– Сиди на месте. Вот я тебе говорю: За, Кол, До, Ва, Но.

Надя делает перед глазами ладонью туда-сюда.

– Что?

– Уши, уши. Мы видим их – но картинка не сохраняется.

Ирун смотрит на Надю с недоумением. Обычно Надя лишнего не говорит. Первую скрипку играет Ирун, Надя слушает и кивает. Что с ней произошло? Щёки розовые – и уши, кстати, тоже. Глаза кругленькие блестят:

– Ну вот тебе не странно самой? ты родного сына уши не помнишь. Ты видишь их каждый день!

– Что я не помню опять?

– Форму, форму. Вот нарисуй – вообще ухо.

– В смысле?

– Любое. Вообще. Человеческое.

– Ох, не знаю… кружочек…

– Так, это завиток.

– Дырочка…

– Слуховой проход. Чаша.

– …всё.

– Ха-ха, всё. Это, наверное, у медведей такие уши. А у людей…

Надя вытаскивает из рюкзачка допотопный лэптоп. Крышка при открывании громко скрипит.

– Отвалится, – предупреждает Ирун.

Включаясь, лэптоп угрожающе взжужживает и ещё полминуты жужжит и трясётся, потом стихает.

Надя листает уши. По большей части рисунки, но попадаются и фотографии, и гравюры – старинные, чёрно-белые, с надписями на латыни, – и схемы, где уши истыканы тонкими стрелочками, как иголками. Изображений сотни.

– Хрена себе. Это откуда такое?

– Из интернета, откуда же… Анечку уложу – и полночи…

Сколько Ирун помнит Надю, та в девять вечера начинает зевать. Какие ещё “полночи”? Очевидно, что Надя без памяти влюблена – и это как раз хорошо, давно пора (хотя могла бы, зараза, подробнее поделиться с лучшей подругой), – но при чём тут картинки из интернета? Бред. Ирун смотрит на Надю уже не с удивлением, а с испугом. Надя не замечает. Тасует картинки, не может остановиться: каждая хороша, и каждая не совершенна…

Кликает антикварную чёрно-белую схему: пунктирная гравировка, точки напоминают ей пиксели. Наде хочется прикоснуться к экрану – как в санатории “Соловей”, проскользить по узкому жёлобу, по ладьевидной ямке, scapha…

Каждый из этих, казалось бы, равнодушных латинских терминов вызывает у Нади сильные чувства. Scapha – радость и облегчение. Сrura antihelicis – наоборот, тревогу, особенно crura antihelicis inferior, у Нади прямо-таки сжимается в животе…

Ей приходится сделать усилие над собой, чтобы вернуться на Иркину кухню.

– Ну смотри, – со вздохом говорит Надя. – Это ты первое нарисовала. Самый краешек называется завиток. А внутри как бы такой пригорочек выпирает – противозавиток. Между ними канавка. Называется ладьевидная ямка. Или просто ладья, scapha… Ну, дольку ты знаешь…

– Что?

– Долька, мочка. У Глеба она, между прочим, горизонтальная. Высокий противозавиток – и сама concha, раковина, очень узкая, как замочная скважина…

– Ну и что это значит?

– Очень сильный характер. По “Люйши чуньцу”, такое ухо было у одного великого полководца…

– Чунь… чё?

– “Люйши чуньцу”. Это китайский трактат. Там про физиогномику…

– Ты читала китайский трактат?!

– Только эту главу. Просто мне интересно… Чего ты так напряглась?

Надя уже понимает, что на первый раз информации более чем достаточно, надо притормозить… но всё-таки не удерживается и выкладывает главный козырь, схему Ножье. Изображение перевёрнутого эмбриона, который точно вписывается в рамку уха. Голова – мочка. Скорченная рука уложена в ладьевидную ямку. Нога – в треугольную вмятину между ножками противозавитка. Сама ушная раковина – это грудь и живот: грудь внизу, живот наверху. Собственно слуховое отверстие – пуповина…

Когда Надя доходит до пуповины, у неё бьётся сердце и дрожит голос.

Ирун говорит очень плавно, не глядя в глаза, как будто имеет дело с душевнобольной:

– Очень информативно. Только… к чему это всё?

– А ты помнишь, как мы с Хотько гуляли по льду? Я рассказывала. В день знакомства… Точнее, в ночь, темно было…

Здесь Надя чувствует, что ей не под силу выразить связь между своими тонкими ощущениями и схемой Поля Ножье. Нужно взять что-то попроще.

– Нет, лучше другое. Вот ты сама говоришь, что все рыхлые, тухлые?

– У тебя мысли скачут как блохи. Да, тухленькие. Я вообще-то про мужиков говорила…

– Вот! Раньше – вроде “ковид”, “ковид”… Но ковид прошёл – а все еле ползают. Я же вижу. Не только мужики. Тётки. И даже дети стали какие-то вялые…

Ах как трудно. Вот на работе бюрократические формулировки так и соскальзывают с языка. А сейчас – надо выразить самое главное, самое судьбоносное, привезённое из санатория “Соловей”…

Надя не хочет себе признаться в том, что ей ужасно не хочется знакомить Ируна с Митей – даже заочно. Даже имя его не хочется называть. Ирун может помнить Митю по институту. Да помнит, скорее всего…

Ирун-то как раз – красотка, гораздо ярче, чем Надя.

И Митя очень красивый.

А она нет. Глаза кругленькие. Нос трамплинчиком… Надя внутренне мечется.

Но всё равно ведь когда-то придётся взять быка за рога. Так почему не сейчас? Надя делает вдох…

А мы нажимаем на паузу.

Сейчас она всё равно ничего не расскажет. Через секунду – если уж совсем точно, то через две с половиной секунды после того, как Надя сделала вдох, – блямкнет её телефон, старенький хуавей, который лежит рядом с сахарницей на скатёрке.

Надя схватит его как спасение, уже зная, что эсэмэска – от Мити…

Когда наконец оторвётся от телефона, взгляд будет нездешне-сияющим.

Ирун скажет:

“Ох, теряю подругу…”

Или просто:

“Беги, беги”.

Надя её расцелует, выскочит в комнату, крепко обнимет Анечку, потреплет Глебку, в прихожей опять поцелуется с Ируном, сил не будет ждать лифта, сбежит по лестнице – и из подъезда вскачь понесётся к метро…

Да. Но всё это – в гипотетическом будущем.

А мы с вами сейчас находимся в том мгновении, когда Надя не знает, с чего начать свой рассказ.

Всё путается, мельтешит: коридор санатория “Соловей”, козий мостик, сброшенные ботинки; как выгоняли с собрания; чёрные вертикальные ноздри; палочка, напоминавшая градусник, почиркивание по экрану со звёздным небом, боль в плече, в локте; Медуза Горгона с синими волосами; бедный лохматый Бах… Какофония перед началом концерта, каждый в свою дуду…

Но правда, с чего начать?

Если слишком издалека – будет нудно.

А если вклиниться в середину истории, Ирун запутается вконец, Наде придётся всё время скакать то туда, то сюда, объяснять… Кстати, Митя обычно делает именно так: пытается сказать сразу про всё, получается каша.

Наверное, всё-таки нужен разгон… но какой-нибудь небольшой. Например, можно начать с утра минувшей пятницы, последней пятницы сентября.

Прогноз погоды наврал: было и не тепло, и не солнечно, – но, видимо, все решили в последние выходные выбраться на свои дачи, и уже днём, с двух часов, внешняя сторона МКАДа встала в глухую пробку.

Кабы Надя была умелой рассказчицей, повеселила бы Ируна, описав (или даже изобразив) бурчание в животе: Бру, Бро, Впро…

В прошлую пятницу Надя проснулась ни свет ни заря, забросила Анечку к маме, сбежала от маминых деликатных вопросов и творога, попыталась успеть навести красоту – в общем, с утра было не до еды.

Теперь они ехали в тесной машине (точнее, стояли, дрыгались и вставали опять), а Надин живот выдавал пространные монологи.

Надя старалась напрягать пресс и украдкой сдавливать рёбра локтями. Хорошенькое начало для романтического путешествия…

Митя вроде бы не замечал. Он был занят: охал и чертыхался, вдавливая в пол педаль, когда наперерез внезапно сворачивала очередная громада – вот, например, тягач, вернее, только кабина огромного тягача, похожая на отрубленную великанскую голову. (Наде казалось, что эта кабина вот-вот перевесит и кувырнётся вперёд.) Одно колесо этого тягача было больше, чем весь Митин автомобильчик.

– Когда ты маленький… – пробормотал Митя.

За полтора месяца Надя выучила: если Митя не договаривает предложения, значит, подавлен, расстроен и не уверен в себе. Ни в коем случае не влезать с переспросами: Митя надуется и замолкнет. Надо догадываться самой – или просто терпеть неизвестность. И вообще вести себя незаметнее.

– Когда ты маленький, все тебя норовят…

Задавить. Потеснить, – закончила про себя Надя. Или как это называют водители… срезать?

Поблизости (непонятно, где именно) бухала музыка, и, хотя окна были закрыты, Надя чувствовала, как под ней вздрагивает сиденье. Митя отодвигал это сиденье на максимум, так что оно почти упиралось спинкой в задние кресла – и всё равно полностью вытянуть ноги не получалось. Хотя рост у Нади был вовсе не баскетбольный.

Она не разбиралась в породах машин (в отличие, кстати, от Ируна с её хорошеньким синеньким “мини-купером”). Собственно говоря, Надя редко ездила в автомобиле. Сама не умела водить, тратиться на такси обычно не было смысла (от подъезда пять минут до метро; рысью – три). А уж если оказывалась в машине, то полагалась на волю водителя, ей в голову не приходило задумываться про какой-нибудь двигатель или что там внутри.

Но Митина крохотная машинка так дребезжала, брюзжала и даже иногда выла, что Надя не могла отделаться от ощущения, что горячий, готовый, быть может, взорваться мотор – у неё под ногами, а от окружающих страшных цистерн, грузовиков и автобусов её отделяет тоненькая пластмасса.

Ещё тревожнее было за Митю. Его ранили встречи с материальным миром. Согласиться на эту поездку уже было для него подвигом. Наде очень хотелось его поддержать.

– Так вот же! – Ура, она первой увидела в навигаторе метку: “минус 44 минуты”. – Направо быстрее!

– Эт-то плат-тная, – процедил Митя сквозь зубы.

Надя постаралась слиться с обивкой сиденья, как хамелеон.

Но ведь когда-нибудь мы доедем, какая разница, на 44 минуты раньше, на 44 минуты позже, что такое 44 минуты? – сказала она себе самой тем же тоном, которым могла уговаривать Аньку. И то не теперешнюю девятилетнюю Аньку, а совсем маленькую. Вспомнив дочь, Надя почувствовала тепло – а ещё непривычную лёгкость и беззаконность: одна на целых три дня, очень странно. Почти никогда так надолго не расставались. (“Езжай, ма́мо, езжай”, – напутствовала её Анька суровым басом. Ещё чуть-чуть – и перекрестила бы на дорожку.)

Три дня и три ночи…

Или ночи две? Они с Митей не обсудили, когда вернутся: вечером послезавтра или в понедельник с утра… Но в любом случае – времени море.

Наде казалось, будто они едут в летний солнечный лес, как на фотографии, украшавшей рекламный проспект:

“Территория санатория «Соловей», окруженная уникальным лесным массивом, прекрасна в любое время года и наполнена великолепием живописных природных композиций. Для гостей санатория созданы все условия для здорового образа жизни, заложена атмосфера покоя и тишины. Пейзажный парк плавно перетекает в древний сосновый бор, где слышно пение птиц, шелест листьев и всплески воды озера, находящего также на территории санатория. Чистый, озонированный, богатый фитонцидами и ароматическими смолами воздух является основным природным лечебным фактором.

Санаторий «Соловей» – идеальное место для незабываемого семейного и корпоративного отдыха, отзывы о котором пестрят рассказами…”

Но пока что – не лето, а пробка, и время от времени дождь: капли на ветровом стекле напоминают созвездия. Дворники с неприятным скрипом стирают их с запотевших небес.

Между тем шум в машине гармонизируется и делается похож на монотонную музыку, которую заунывно тянут то ли валторны, то ли виолончели… Надя пригрелась и задремала.

Но, слава Богу, кончается всё – даже пробка на МКАДе. Всё кругом встрепенулось, поехало – и они тоже. Стало легче дышать.

Надя даже позволила себе стащить красивые лакированные ботиночки: очень жали. Сама виновата, нарушила правило: не надевать в путешествие новую обувь. Ботиночки ей всучила подруга вместе со свитером – полупрозрачным, зеленоватым, как раз под Надины глазки.

Митя мало-помалу разговорился.

– “Один щелчок спасает жизнь”! – прочитал с выражением. – Вон, на рекламном… Они имеют в виду пристяжные ремни.

Надя вежливо похихикала.

– Вялки! – Это было название населённого пункта. – Все вялые. Поэтому местных жителей называют вялки. И квёлки…

Во внешней реальности Митя воспринимал в первую очередь то, что уже было кем-то разжёвано и переварено – искусственные изображения, надписи:

– МУК КДЦ “Вялковский”! Маленький МУК?

Надю буквы не трогали: жизнь была интереснее.

Надя видела, как по деревенской обочине вдоль канавы едет на велосипеде дядька в пиджаке, рулит одной рукой, а под мышкой держит здоровый арбуз. И сам этот дядька, и даже канава выглядят не по-московски.

Видела, как в лужах бегут отражения деревьев, как вместо домов начинаются перелески, худые сосенки, словно кухонные ёршики. Потом сосны густеют, мелькают – похоже на перебирание струн.

А вот на фоне тёмно-оранжевых, иногда почти фиолетовых сосен – берёзки, как будто редкие седые волосы в Митиной шевелюре.

– Соло-вей, – смакуя каждую букву, говорит Митя, – соло уэй, одинокий путь.

До Нади доходит не сразу, ну и неважно: Митя оттаял, она этому рада.

Впереди какое-то время, подпрыгивая и гремя, несётся эвакуатор – большой, грязный, страшный, зелёный и ржавый; в кузове развеваются и бряцают какие-то цепи; на бампере еле угадывается полустёртая “За побе…”.

Надя почувствовала облегчение, когда этот эвакуатор свернул. Она пропустила начало Митиного рассказа – не отследила, откуда взялась тема Дельвига.

Может, сама по себе всплыла, ниоткуда. Такое случалось: Митя мог начать путано, ни с того ни с сего – и так же внезапно на полуслове увязнуть.

И пусть. Наде нравилось, что он говорит не о том, о чём все, – о красивом. Об отвлечённом. И главное, очень нравилось, как звучит Митин голос:

– Ронан, Тонан, Тоно… Барон Антон Антонович Дельвиг, друг Пушкина, был баснословно ленивым. Его папаша служил комендантом Кремля и пристраивал сына – то в министерство финансов, то, если мне память не изменяет, в канцелярию “горных и соляных дел”… Но Дельвиг не делал там ни-че-го: ни горных дел, ни соляных, ни финансовых, поэтому его терпели-терпели, а потом гнали в три шеи. Наконец…

Надя вспомнила, что у них в МФЦ был один такой дельвиг, Андрюша, и тоже все смотрели сквозь пальцы, покуда он не заснул прямо в окошке. Сладко так засопел… Улыбнулась.

– Что? – спросил Митя, не поворачивая головы от руля.

Вот, пожалуй, что её в нём восхищало: удивительное для мужчины чутьё – с полувздоха и полувзгляда, – которое, правда, могло сменяться обычной мужской толстокожестью…

– Нет, ничего. “В три шеи – и наконец…”?

– Наконец трудоустроили в императорскую библиотеку. С одной-единственной функцией: писать карточки. Название книги, год. Не тут-то было. Дельвиг брал с полки книгу – какая была ему в тот момент интересна – и день читал, два читал… В общем, попёрли Дельвига из императорской библиотеки. Приехал он в деревню к Пушкину… “Все наши барышни без ума от барона, а он лежит как колода и никого знать не хочет”. “Ко-ло-да”, – вкусно повторил Митя. – Отчего тогда, как ты думаешь, “барышни без ума”?

– М-м… ну… барон?

– Там все были бароны. Графы. Без ума – потому что оправдывал ожидания. Люди, – назидательно сказал Митя, – безумно любят, когда другой человек точно вписывается в ролевую модель. Когда можно повесить ярлык. Чем короче, тем лучше. Например: барон Дельвиг – “лентяй”. И уж если лентяй – так будь любезен, ленись всегда, ленись везде, на двести двадцать процентов. Все будут – без ума…

Надя подумала, что неспроста Митя выбрал именно эту “модель”. И примеряет её с подозрительным энтузиазмом.

– Пушкин любил его больше всех. “Никто на свете не был мне ближе Дельвига”… И как поэта ценил. Хотя Дельвиг писал очень мало. И коротко. “Мы не смерти боимся, а с телом расстаться нам жалко. Так с неохотой мы старый меняем халат…”

Навстречу промчался джип и сразу за ним – грузовик, маленькую машинку дважды качнуло ветром. Хотя встречные пронеслись по другой стороне дороги, Наде почудилось, что их чуть было не снесли. Она почувствовала уважение к Мите за то, что среди опасностей он крепко держит руль.

– Называется “Смерть”, – грудным голосом произнёс Митя. И повторил: – “Мы не смерти боимся, а с телом расстаться нам жалко. Так с неохотой мы старый меняем халат…”

У Мити был специальный цитатный голос. Этот регистр Наде нравился. Отдалённо напоминал ей звучание ханга. В древние времена, когда Надя играла, выбивала пальцами и запястьями гулкие звуки из выпуклостей и лунок, ханг иногда казался ей грудной клеткой…

– Всё? – после паузы спросила Надя.

– А что тут добавишь… Умер, кстати, в тридцать два года. Его вызвал начальник Третьего отделения, тогдашнего КГБ, ФСБ, граф Александр Христофорович Бенкендорф – и невежливо с ним обошёлся. С Дельвигом. Накричал на него. Тот вернулся домой, лёг и умер. Нежная впечатлительная натура…

А вот это, пожалуй, Надю сильнее всего царапало – оживление, чуть ли не вдохновение, с которым Митя упоминал о смерти.

– Тридцать два всего… Как мой отец.

Вот-вот. Особенно ранняя смерть или смерть неожиданная. “Человек смертен, но это ещё полбеды. Фокус в том, что он смертен внезапно!” – цитировал Митя, и его бархатные глаза становились влажными от удовольствия.

Наде, наоборот, эта тема была неприятна. Она вспоминала папу.

Вспоминала – хотя технически он был жив до сих пор.

Вообще-то Виталий Сергеевич был Надин отчим, но всегда, сколько Надя себя помнила, они жили вместе – и, в конце концов, никакого другого папы она не знала…

Отношения у них складывались непросто, но, надо отдать Виталию Сергеевичу должное, Надю он сразу же удочерил, отчество у неё было Витальевна.

Так вот, полтора года тому назад папу разбил инсульт. Сначала вся правая половина была парализована полностью. Потом понемногу восстановилась – но, по стойкому Надиному ощущению, Виталий Сергеевич и внутри похолодел, омертвел – и не наполовину, а весь. Лежал лицом к стенке и ничего не хотел.

Слово “смерть” было для Нади тяжёлым, холодным, как правая рука папы, когда его привезли из больницы. Кожа на этой руке была синеватой и жёсткой. Её невозможно было согреть, размять…

Митя отца не помнил: тот умер совсем молодым от сердечного приступа. Надя слышала, что когда у людей похожие судьбы, они, даже не зная об этом, чувствуют некое притяжение. Это могло быть ещё одним доказательством Митиной предназначенности, неслучайности именно для неё…

Поворот на лесную дорогу, пустую, в трещинах и заплатках. Здесь, наверное, был ураган – по обочинам валялись поломанные стволы и ветки. Одно дерево пришлось объехать: приподнятое на сучьях, оно было похоже на исполинскую многоножку, которая выползла на дорогу, наперерез.

Почти вровень с обочинами блестели болотца.

– Сигнал пропадает…

Надя вспомнила, что в утренней суете не позвонила в банк. Её карточку заблокировали вчера. Ни с того ни с сего. Но эта мысль промелькнула по краю, не слишком тревожно: “Доедем – и позвоню”.

Не попадалось ни одной встречной машины. Надя решилась забраться в кресло с ногами (в конце концов, ноги мытые, колготки сравнительно новые). Даже подумала было, не положить ли эти чистые ноги вперёд, на панель, не упереться ли пятками в лобовое стекло, по-курортному эдак, секси… но отказалась от этой идеи: вытянуть ноги места бы не хватило, а если задрать коленки и скорчиться в три погибели, вместо секси вышло бы чёрт-те что…

– Уже скоро, – вдруг проговорил Митя, ответив на её мысли. Наде будто поднесли к лицу тёплую лампу.

И действительно, замаячили слева: кирпичная водонапорная башня, пара пятиэтажек и магазин (Митя прочитал вывеску “Посёлок санатория «Соловей»”), – потом опять сосны, сетчатый и железный забор, ворота, а за воротами будка и снова лес, по виду довольно густой.

На левой створке ворот – вырезанные из жести буквы “ООО ЛПУ САН” и внизу “СОЛ”.

На правой створке – “АТОРИЙ”, “ОВЕЙ”.

– Соул овей. Душу мою овей, – сострил Митя в своей обычной манере.

Из будки не спеша вышел охранник.

– Мы отдыхающие, по путёвке, – юмористически крикнул Митя в окно. – Куда нам?..

Охранник наполовину раздвинул ворота и что-то буркнул.

– Как он сказал? По асвальту? – переспросил Митя вполголоса.

– Мне тоже так показалось.

За те минуты, которые они ехали по асвальту, Надя с Митей успели увидеть: отдельно стоящий барак, двухэтажный, с балконами, на которых висели хмурые одеяла и чёрное невразумительное тряпьё; статую Ленина (“Бат-тюшки, ты гляди-ка, не гипсовый, мраморный!”); клумбы в автомобильных шинах; стелу “Сотрудникам санатория, погибшим в Великой Отечественной войне 1941–1945”.

– Если погибли сотрудники – значит, уже функционировал санаторий. Какого он, интересно, года постройки?..

Главный корпус – на главность указывали два флага слева и справа от входа – был трёхэтажный, из старого кирпича.

На уровне второго этажа к нему была приделана застеклённая галерея, какие бывают в больницах. Галерейка держалась на хлипких опорах, натыканных вкривь и вкось. Почему-то Надя сразу же окрестила её “козий мостик”. Тот корпус, куда вела галерейка, был явно другого калибра, пожиже: не трёхэтажный, а двух-, и оштукатуренный, а не кирпичный.

– Оч-чень странное место.

Судя по интонации, это тоже была какая-нибудь цитата.

Надя особых странностей не уловила, но, конечно, живьём “Соловей” производил совсем не то впечатление, что в буклете…

Между усталыми флагами – двери, явно более позднего происхождения, чем сам корпус. Похоже было на вход в поликлинику. Напротив входа стоял высокий автобус.

Весь холл первого этажа был заполнен людьми – вероятно, приехавшими на автобусе. В основном средних лет, более или менее “интеллигентного” вида, у некоторых на груди красовались сине-зелёные карточки-бейджи. Толпа роптала.

– Так давайте мы сами починим вашу программу! – выкрикнул парень с хвостиком, моложе, чем большинство остальных.

– Я что вас, пущу рыться тут?.. – не поднимая глаз, отвечала тётка из застеклённого куба, тоже напоминавшего регистратуру в больнице, или в поликлинике, или “входную группу” в родном МФЦ. Тётка вглядывалась в компьютер и изредка тыкала в клавиши – похоже было, что наугад. У неё за спиной стояла вторая сотрудница, лет двадцати, довольно красивая, чернобровая, с неподвижным лицом. Наде почудилось, что девица из-за стекла внимательно посмотрела на Митю. А может, и не почудилось…

– У вас там секреты военные? – сыронизировал парень.

Старшие начали шикать: мол, тихо-тихо, не надо их раздражать, постоим.

Женщины за стеклом коротко переговорили, и чернобровая очень решительно вышла с кипой каких-то тетрадей. Толпа расступилась, давая девице проход, и Митя с Надей оказались точнёхонько у неё на пути.

– Тоже на конференцию? – неожиданно обратилась к Мите девица.

– Нет…

– По коммерции?

– Что? – хором переспросили Митя и Надя.

– Приехали по коммерции? Или путёвка?

– По путёвке, – ответила Надя. – От МФЦ.

И подумала, что лицо у девицы красивое, но неподвижное. Не ботокс, конечно, но по ощущению – ботокс. Чернобровая, будто в ответ, смерила её взглядом.

– Эс-ка-ка есть? – обратилась она снова к Мите. – Ну, книжки, книжки? Тогда к Анне Фёдоровне, оформляем.

– Что? Какие? Куда?

– За мной проходим, – распорядилась девица.

Коридор тоже напоминал поликлинику или больницу, но деревенскую, где казённость причудливо сочеталась с уютом.

На одной из деревянных дверей было написано “Подводный душ-массаж”, на другой “Ванна «Кедровая бочка»” – и правда, пахло чем-то таким кедровым.

Взбежали по лестнице с древними кафельными площадками в шашечку, девица открыла пухлую дверь с вывеской “Бухгалтерия” – и они оказались в советском кино про какую-нибудь жилконтору. Столы, заваленные бумагами. Электроплитка. Настенные календари…

Нет, кое-что за полвека всё-таки изменилось. Имелись компьютеры. А на стенах, кроме календарей – иконки и патриотические стихи.

– Из МФЦ, по путёвке, – отрапортовала девица суровой даме: видимо, Анне Фёдоровне.

– В третий корпус, – отрезала Анна Фёдоровна. И, продолжая прерванный разговор, обратилась к немолодому дядьке, который, расставив длинные ноги, стоял посреди бухгалтерии. – Ваших тоже всех в первом не размещу.

– Вы же нас всегда вместе селили, – тускло возразил дядька. Голова у него была лысая, продолговатая, плечи узкие, а таз и ноги, наоборот, мощные: он стоял крепко, расставив ноги, отчего был похож на Эйфелеву башню. Лицо какое-то серое. В руках держал паспорта, толстенную пачку. Другая такая же пачка высилась на столе перед Анной Фёдоровной. – Мы же к вам в седьмой раз, и всегда…

– А беженцев я куда дену? Полкорпуса беженцы.

– Нас всего сорок пять человек…

– А у нас вообще санитарные дни! – Анна Фёдоровна изобразила разгневанность. – Я вообще не обязана в пересменок!

– Правильно, – примирительно сказал тусклый, – я понимаю, что санитарные дни, мы так и договорились…

– А понимаете, тогда что? Не морочьте мне голову, всё, я и так… Кто им даёт вообще эти путёвки на санитарные дни?! МФЦ, погуляйте пока, – обратилась она к Наде с Митей. – У меня этих тут пятьдесят человек… Галя, что ты стоишь? Возьми книжки…

– Видал, как на тебя эта девка смотрела? – спросила Надя, когда они вышли на улицу.

– Какая девка?

– Эх ты… красивая, между прочим.

– А ты на бейджики обратила внимание?! “МПМ”! Знаешь, что это?

Надя покрепче взяла его под руку и поглядела заманчиво снизу вверх. Абсолютно до фени ей было, что там у кого-то на бейджиках. Важно было одно: три вечера впереди. И два дня. И три ночи. Или хотя бы две. Всё случится. Всё сбудется.

В рекламном буклете упоминался “пейзажный парк”. Надино воображение рисовало геометрические деревья, под ярким солнцем – круглые и пирамидальные тени…

На самом деле – сырой мусорный лес, ближе к корпусу кое-как прореженный и расчищенный, а чем дальше, тем более непролазный. Дорожка вдоль сетчатого забора обросла мхом, Надя шла словно по ткани.

– “Эм” – “ментальное” что-то, – говорил Митя. – “Пэ” – не помню, “проекция”? Вроде проекция… Был грандиозный скандал с Минобороны, ты не читала? Большие статьи, целая серия, на “Медузе”^*, везде…

Вот ведь как удивительно, – думала Надя, вполуха слушая Митину болтовню. По сути, мало знакомый ей человек. Она даже не знает, он подрабатывает где-нибудь – или только сдаёт бабушкину квартиру. Всего полтора месяца они вместе… И даже не сказать “вместе”. То вместе, то нет. А вот на ощупь – даже сквозь её плащик и через эту его бекешу – как будто родное, будто полжизни прожили, и ещё много лет впереди, лишь бы не отрываться… И – не умом, а тоже на ощупь – странные, не испытанные раньше чувства: и непонятная жалость к нему и к себе, и что-то тянуло внутри, как тоска, и хотелось сердито встряхнуть его или стукнуть…

Митя что-то сказал, во что Надя не вникла, смысл от неё ускользнул, но внутри отозвалось эхом, причём неприятным.

– Неинтересно? – спросил Митя с некоторой обидой.

– Почему? – встрепенувшись, соврала Надя. – Я слушаю. – И механически повторила последние прозвучавшие перед этим слова: – Операции на душе… – Тут и смысл дошёл до сознания. – Ой-ё-ёй, как это “операции на душе”?!

– Да бред, конечно. Жулики. Как сайентологи, или эта была, “Диагностика кармы”, или воду ещё заряжали… Сейчас… – Он достал телефон и потыкал кнопки. – Не грузится. Я надеюсь, хотя бы внутри у них вайфай есть?.. В общем, насколько помню, эти жулики, “МПМ”, якобы обнаружили, что душа… Они называют другими словами, вот это “ментальное” что-то, “проекция”, кажется – но по сути, конечно, душа – испускает какие-то волны в определённом диапазоне, сколько-то герц, мегагерц – физически! И они якобы научились их вычислять. Там вся фишка именно в вычислениях. Как с биткоинами. Тоже масса компьютерной памяти, чтобы сделать анализ всех этих колебаний, построить картинки – условные картинки, схемы – и потом у них какие-то специальные волшебные палочки – нет, серьёзно! – типа стилосов специальных, они этими палочками по экрану водят, и что-то якобы происходит. Вплоть до того, что рак лечат… Ну бред?

Надя сморщила нос и головой помотала, изобразив недоверие. Она ничего толком не поняла, кроме того, что Митя относится к жуликам саркастически – и продемонстрировала солидарность.

– Конечно! – Митя обрадовался её поддержке, что и требовалось. – Но не просто бред, а высокотехнологичный. Энергоёмкий. Там, тоже как с биткоинами, нужна масса электроэнергии. Энергетические вампиры.

– А на вид такие приличные…

– Так жулики и должны выглядеть максимально прилично. Иначе кто им поверит. Но с чего весь скандал? Они как-то пролезли в госпиталь Минобороны. Там уже лекарств нет, ничего нет – что не под санкциями, всё попёрли. Бюджет, естественно, засекречен, но добрые люди взломали внутреннюю переписку – и обнаружили строчку в бюджете: вместо нормальных лекарств, обезболивающих и так далее, “МПМ”. То есть практически на шаманов. В бубен бить…

– На вампиров.

– Ну да!

– А мы от них спрячемся, – многообещающе шепнула Надя.

– Не знаю… я бы, наоборот, пролез послушать, как они там общаются между собой. Раз уж так повезло, попали… на бал вампиров…

Надя рада была, что он в приподнятом настроении (Митя нередко бывал, как он сам недавно сказал, “вялкой”, печальным и сонным, и тогда Надя чувствовала себя беспомощной).

Чуть-чуть было досадно, что Митя даже не попытался за них заступиться перед повелительницей бухгалтерии. Можно было бы возразить, например, что вампиров целая делегация, а мы вдвоём – оформите нас без очереди, отдельно? А он сразу сдался… Значит, может лапки поднять и в какой-то другой ситуации, более важной…

С другой стороны – не всё сразу. Ну да, не от мира сего. Зато на девок не обращает внимания. На чернобровых… Ишь как, прямо с ходу нацелилась…

Только здесь Надя вспомнила, что полтора месяца тому назад их с Митей роман начался в ситуации – даже не то что похожей, а идентичной, точь-в-точь. Разница заключалась лишь в том, что девица увидела Митю впервые, а Надя – после долгого перерыва.

Надя тоже стояла за стойкой в своём МФЦ. По статусу, квалификации, выслуге лет она могла отказаться от этой повинности. Однако время от времени, чтобы не закисать, вставала за эту первую стойку, в которую упирались входящие: на внутреннем языке называлось “входная группа” – или просто “стакан”. На людей посмотреть, как говорится, себя показать.

К вопросу о любви с первого взгляда.

Надя точно запомнила дату и даже время – 13 августа, 19:40, за двадцать минут до закрытия: Митя вошёл со своей странной тросточкой – и застыл.

Позже, в зависимости от Надиного настроения, эта его манера то умиляла её, то ужасно бесила: не доесть последний кусок, не договорить фразу, залипнуть на полуслове, на полушаге – и ни туда ни сюда. Прочие опоздавшие жители-заявители шмыгали мимо, а он стоял себе и созерцал – не её и не что-то конкретное, а вообще.

Этот кадр сохранился в Надиной памяти так: всё вокруг размыто в движении, а Митя в центре – один-единственный чёткий, во всех деталях.

Прежде всего – глазищи. Ресницы, длиннющие и густейшие, как у маленького ребёнка. Из-за этих ресниц Митины глазки тоже казались детскими, беззащитными… Что может быть опасней?

Ну и всё остальное – свободно, ярко: рубаха какая-то размахайка; шевелюра упруго-курчавая, как ореол, а на тёмно-каштановом фоне – несколько седых проблесков…

– Господин… если не ошибаюсь, Царевич? – сказала Надя со своего места в “стакане”.

Он вздрогнул, даже рот приоткрыл и уставился, не узнавая.

В этот момент Надя чуть усомнилась в выбранной тактике. Сейчас она была пусть незначительным, но представителем власти, а когда власть тебя окликает по имени, это мало кого вдохновляет и расслабляет. Однако идти на попятную было поздно.

– Дмитрий… – Надя сделала вид, что пытается вспомнить отчество, которого никогда и не знала. – Дмитрий…

– Алексан-нч, – промямлил Митя и почему-то протянул паспорт (без обложки, с замявшимися уголками страниц). Кольца на правой руке не имелось.

Наде вовсе не следовало проверять паспорта заявителей, её задача была: прояснить ситуацию и распечатать талончик – но раз уж вся информация оказалась буквально у Нади в руках, грех было не воспользоваться.

Александрович, правда.

Родился в Москве.

Старше неё на шесть лет… даже почти на семь (вскользь успела подумать: хорошая разница).

Прописка? Какая-то Селигерская, это, кажется, север. Не их район точно. Тогда понятно, почему за восемь лет, сколько Надя работает, ни разу не пересекались.

Женат всё-таки, эх… Но кольца-то ведь нет?

На всё про всё Наде потребовалось секунд семь-восемь, не больше. Листая паспорт, она прямо-таки лбом чувствовала, как он пытается разгадать, откуда ей известна его фамилия.

– Нет, но мы абсолютно точно где-то с вами встречались… – Он мучился, хорошо. – Знаю! Опалиха?

Надя понятия не имела, что за Опалиха. Горнолыжный курорт, вроде Яхромы?

– Как же так… Мы же определённо знакомы…

– С каким вопросом, Дмитрий Александрович? – Наде, кажется, удалось соблюсти баланс между игривостью и прохладой. Ей помогала корпоративная форма: бежевая жилетка была похожа на рыцарскую кирасу.

– Да вот как раз… разводиться пришёл.

“Как раз”, смотри какой деловой…

У любого другого это вышло бы грубо, с места в карьер. А у Мити – то ли благодаря ресницам? – доверчиво. Сразу хотелось его оградить от формального агрессивного мира.

– К сожалению, только по предварительной записи. Видите кьюар-код? Давайте я помогу…

Не было ничего необычного в том, что дежурная из-за стойки вышла к жильцу-заявителю, чтобы помочь сосканировать код (листочек с кодом был вставлен в прозрачный файл, этот пластик отсвечивал) – и бок о бок заполнить анкету. Тем более перед закрытием: очереди перед стойкой не было, никто не ждал.

Когда Надя дежурила, она делала так постоянно. За восемь лет в МФЦ изучила все хитрости-тонкости назубок, ей нравилось выручать, проявлять компетентность. Собственно, в этом и заключалась работа “на входной группе”.

Но в этот раз она ощущала на себе всю одежду, юбку, колготки и туфли на каблуках, и каждое место, где кожа соприкасалась с юбкой и белой жёсткой рубашкой. Митя вёл себя вежливо, старался опускать очи долу, но Надя чувствовала, что он смотрит на её юбку и туфли. Она надеялась, что не слишком краснеет…

Нет, конечно, “с первого взгляда” – неправда. И первый взгляд, и второй, и тридцатый – по крайней мере, с Надиной стороны – случились давным-давно, лет двенадцать назад.

Когда-то они учились в одном и том же техническом институте – на “Юго-Западной”, недалеко – Надя на первом курсе, а он на последнем. В течение года, покуривая на ступеньках (тогда все покуривали), Надя засматривалась на глазастого бородатого (тогда у него была круглая борода, и шевелюра была ещё буйнее и гуще). Назвать это влюблённостью было бы сильным преувеличением, но уже тогда ей казалось, что он в центре кадра, а остальной мир вокруг – не в фокусе.

Знакомы они, строго говоря, не были… Но почему он сказал “я вас знаю”? Просто заигрывал? Или действительно вспомнил? Может быть, всё-таки замечал краем глаза?..

И вот вопрос: от кого из сокурсниц Надя узнала его фамилию?

Не от Ируна ли?..

Фамилия – как одёжка, по ней встречают. Бывают фамилии, как мешковатые куртки; бывают приталенные пальто. Фамилия отчима, которую взяла мама – и которую, соответственно, Надя всю жизнь носила, – казалась ей дешёвенькой обдергайкой, вроде пуховичка или даже потрёпанной телогрейки.

Фамилию бородатого парня, курившего на ступеньках, дети наследовали бы как титул. А если повторить быстро, несколько раз, получалось что-то почти заграничное: “Надя Царевич”, “Надица Ревич”.

При случае хорошо было бы познакомиться… но за год случая не представилось. Митя закончил последний курс и исчез.

А на втором курсе, после прогулки по льду, Надя влюбилась в будущего отца Анечки, на третьем ушла в академ, родила… С Ируном, кстати, произошло то же самое годом раньше. Вот только Ирун в итоге восстановилась – перешла на вечернее, на заочное, и всё же вымучила диплом, – а Надя так и не собралась.

И, конечно, думать забыла про этого Митю Царевича. Ну, может быть, пару раз…

После службы Надя переоделась и вышла на улицу, Митя был тут как тут:

– Позвольте я подвезу вас?

Стоянка была, как обычно, забита машинами, Надя ещё не знала, какая Митина, скользнула взглядом по длинно-сизому обтекаемому крылу.

– Куда? – улыбнулась Надя. Она была на пороге работы (в прямом смысле слова), поэтому некоторая авторитетная снисходительность ещё реяла, овевала её, не рассеивалась вконец. Но внутри зрела паника.

Надя – в – форме и Надя – в – обычной – одежде, как у Довлатова Борька трезвый и Борька пьяный, не были даже знакомы между собой. Например, на работе Надя купалась в бюрократическом море, ныряла и кувыркалась в нём, как дельфин, – а в своей собственной жизни терпеть не могла бумажки, они на неё наводили тоску.

– Куда угодно. Домой?

– А я здесь живу. Вон мой подъезд.

Получилась заминка.

Надя хотела было добавить что-то вроде “только поэтому я в МФЦ” или “главное, что повлияло на выбор трудоустройства” (на самом деле, именно так и произошло), но получилось бы, что она стесняется своей работы, оправдывается… и ничего не сказала. Волшебство кончило действовать, словно вместе с рабочей формой она оставила в шкафчике семимильные сапоги. Или горшочек, который варил быстрые остроумные фразы.

– Хотя бы позволите до подъезда вас проводить?

– До подъезда…

И даже это слабое эхо прозвучало не так, как хотелось бы Наде, а холодней, равнодушней: мол, до подъезда куда ни шло, но не дальше.

– И всё же, откуда у вас?..

Ей показалось, что Митя тоже стесняется. Она же не знала, что он просто не даёт себе труд договорить: “…моя фамилия?”

– “Ухти-Тухти”.

Студентами они так называли свой непрестижный технический институт.

– Ах вот оно что!.. – Он вгляделся, пытаясь вспомнить… не вспомнил. – Но вы же не с моего курса?..

– Младше.

Всё, вот и дверь.

Сейчас уйдёт, подумала Надя, и её сердце упало.

– Слушайте! – вскричал Митя, словно его посетило внезапное вдохновение. – Ведь сегодня – тринадцатое августа? Сегодня пик Персеид! Это такой метеоритный поток…

– Я знаю про Персеиды. Ещё Дракониды, Лириды…

– О-го!..

– У нас был молодой физик. В школе. И астрономию вёл. Я до сих пор помню законы Ома. Для полной цепи. Для участка цепи. И все созвездия Северного полушария…

– Так давайте же понаблюдаем! За Персеидами. Только нужно, чтобы в глаза не светило… Я знаю! Здесь Тропарёвский лес в двух минутах. В этом году обещают сто метеоритов в час. Съездим!

– Когда, ночью? – пролепетала Надя и сразу же на себя разозлилась за тупость.

– Естественно. В астрономических сумерках. Лучше после полуночи.

– Мне на работу с утра.

– Ну хотя бы в одиннадцать, пол-одиннадцатого… Пока Луна не зайдёт, всё равно ничего не увидим… Когда у нас нынче заходит Луна? – Он достал телефончик, такой же дешёвенький, как у Нади, потыкал. – Двадцать два десять. Давайте заеду за вами в двадцать два двадцать… две? Тут рукой подать.

– Да я знаю…

Надя как-то внутренне ошалела. С одной стороны, это было безумие. Посмеяться, уйти. Но если уйти сейчас – он же потом не появится. Ты же этого и хотела? – спрашивала себя Надя. Когда ты окликнула его в холле, ты же хотела именно этого? Или чего?

– Договорились? Двадцать два двадцать две?

– Слушайте, ну как-то всё это… В лес с незнакомым мужчиной…

– Во-первых, это одно название – лес. Причём неправильное: Тропарёво вообще в другой стороне. На самом деле, конечно, парк. Какой тут на Ленинском может быть лес? Во-вторых, почему незнакомым? Мы вместе учились. Вам же всё про меня известно: имя, отчество, паспорт… Хотите, оставлю вам паспорт? Уверяю вас: я безопасный и безобидный, как… А я, между прочим, даже ваше имя не знаю…

– Надежда.

– Прекрасно. Это даёт мне надежду. В том смысле, что у меня есть надежда… Тьфу, тьфу! – Он довольно сильно шлёпнул себя по губам. – Простите! В общем, буду надеяться. Двадцать два двадцать две.

Надя собрала Анечку, покормила и отвела к Ируну.

Ирун жила через дом, в соседнем подъезде с Надиными родителями, да и вся Надина жизнь в основном умещалась между двумя станциями метро, “Юго-Западной” и “Проспектом Вернадского”.

Попили на кухне чай (Надя чай, Ирун кофе).

Они всегда выручали друг друга. Дружили почти уже двадцать лет, с тех пор, как Ирун с мамой сюда переехали и Ирун пошла в Надину школу. Всех предыдущих Надиных ухажёров Ирун знала наперечёт. Тем более что перечёт был недолог. Личная жизнь Ируна была намного насыщенней, Надя только диву давалась.

Но в этот раз Надя как-то ушла от уточняющего вопроса, сначала безмолвного, потом заданного напрямик. Ирун удивилась и даже слегка обиделась, но отступила.

Предугадать реакцию было нетрудно. “Старуха, ты охренела?” – сказала бы, при всей своей лихости и отвязности, Ирун. И была бы права: ночью в лес с мужиком, практически незнакомым?..

Ну вот не верилось Наде, что Митя, с его ресницами, с тросточкой, с Персеидами, способен на что-то плохое. Мягкий, интеллигентный, неприспособленный… Телефон не спросил.

И всё же…

Без двадцати одиннадцать она вышла. У подъезда стоял, мигая, крошечный драндулетик. Из него кое-как выбрался Митя, спросил, нет ли у Нади складного стула или раскладушки: смотреть-то надо будет на небо, вверх, и трудно будет стоять целый час или два с запрокинутой головой. А на голой земле, на траве – долго не просидишь.

– Хотя, в принципе, пенки достаточно…

Надя ещё больше насторожилась, услышав про раскладушку, ещё сильнее засомневалась в своём решении. Открыв перед Надей переднюю пассажирскую дверь, Митя нагнулся, подёргал и отодвинул сиденье, чтобы Наде было чуть попросторней.

Поехали. Те дома, в которых жили Надя, родители Нади, Ирун, стояли немного внизу, в овраге – и даже этот сравнительно плавный подъём из двора на улицу Удальцова машинка преодолела с натугой, вздрагивая и гудя. И у Нади внутри точно так же нехорошо вздрагивало и гудело.

Поездка действительно заняла не больше пяти минут. Митя пересёк улицу Лобачевского и свернул на заправку. Остановился – не у самих этих баков с бензином, а сбоку. Вышли.

Напротив, через дорогу, и дальше, за перекрёстком, светились дома и торговый центр “Рио”. Там всё было хорошо.

А с этой стороны, впереди, справа, внизу – темнел лес.

Всю жизнь прожив в этих краях, Надя почему-то всегда ходила и ездила мимо этого лесопарка, внутри никогда не была. А, собственно, что ей было там делать? С коляской она гуляла вокруг Удальцовских прудов, а если надоедало – то за метро, в парке 50-летия Октября…

Заправка выглядела как сторожевой пост на границе. А заправщик в пожёванном комбинезоне – как последний живой человек, последний свидетель.

Митя выволок из багажника объёмистый, но очень лёгкий рулон, перевязанный посередине бечёвкой, ту самую “пенку”. И так, и эдак попробовал перехватить; под мышку рулон не помещался, Митя его подцепил за бечёвку. Надя подумала, что хорошо, рулон ограничивает движения, этому Мите будет труднее… труднее что? Наброситься на неё? Догнать, если она побежит? Но рулон же можно отбросить…

Кстати, где его тросточка?! Три часа назад была тросточка.

– А ваша тросточка?.. – спросила Надя, дрожа. (“Почему у тебя такие большие зубы?”)

– Обойдусь.

Значит, тросточка была только для виду.

Митя двинулся вдоль проспекта, Надя – следом за ним, на заклание.

Заправщик проводил их взглядом. Наде хотелось броситься к этому неприветливому заправщику и… что?

Или выбежать на проезжую часть, чтобы остановилась машина… и тоже – что?

– Где тут вход-то?.. – бормотал Митя.

Их отделял от леса овражек.

Наконец обнаружилось что-то вроде тропинки вниз, переброшенные через грязь доски, и впереди – кусты и деревья, а за первым рядом стволов – темнота.

Направо, налево вдоль края леса светлели какие-то колеи, но Митя двинулся в самую страшную глубь.

В городской обстановке, в квартире – Наде в голову не приходило зажигать лишний свет на кухне или в коридоре. Да и на улице вечером она себя чувствовала спокойно. А здесь было нечто совсем другое. Она боялась не Мити, а леса.

Сзади светились окна, фонари, фары, и там, где был свет, – была жизнь. Тропинка вела туда, где света не было, – там жизнь кончалась. Надю обуял древний, животный, нечленораздельный ужас.

Город был совсем рядом, но здесь пахло совсем иначе: мокрыми листьями, горькой корой, мокрой лесной землёй, словно свежей могилой.

Под подошвами чавкнуло, Митя зажёг лампочку в телефоне. Стало лучше… и хуже: ближние листья бросали тени на дальние, и те казались ещё темнее, мрачнее, чудилось, что кто-то движется совсем рядом, что-то капает и шуршит – и вот-вот набросится из чёрной чащи…

Надя догнала Митю, вцепилась в его рукав – не в руку, а в ткань. Митя остановился и сказал что-то, чего Надя не поняла:

– Семы, Звес, Най, Акась, Ся, Пей, А, А, Нанам…

Через секунду слоги кое-как соединились в слова:

– Всем известная Кассиопея. Она нам пригодится. Надо смотреть левей и чуть ниже…

Он потушил телефонный фонарик и поднял руку, показывая в просвет между деревьями. Небо было светлее, чем эти чёрные кроны. До Нади не доходило, что он имеет в виду, зачем туда надо смотреть.

– Оттуда как раз и должны лететь Персеиды…

Ах да. Персеиды… Она сюда забралась Персеидами любоваться. Дура!.. Вся грудь, голова, руки, ноги, живот – всё было до отказа заполнено ужасом перед тьмой, обступавшей со всех сторон.

– Если вам интересна была астрономия, вы знаете, что большинство названий – арабские… Золотой век исламской науки… – До Надиного сознания докатывались обрывки. – Полтысячи лет, с восьмого по тринадцатый век… Багдадский Дом мудрости… Вон, например, справа наверху – звезда Каф. Знаете, как переводится “Каф”?.. Ладонь…

Митя положил свёрток на землю и, повернувшись к Наде лицом, нащупал её ладонь.

– Вам холодно? У вас руки совсем ледяные.

Надя не могла выдавить из себя ни звука. Как будто в мозгу замкнуло и наступила кромешная темнота. Пробки перегорели. Всё перегорело дотла. Догола. Она была не способна уразуметь, чего ждёт от него: нападения? Или защиты? От страха хотелось плакать, но даже заплакать она сейчас не могла.

– А справа внизу – Шеда́р. “Шедар” значит “грудь”.

Надя ждала, что номер с ладонью будет продолжен – но нет, до груди не дотронулся… Но от ожидания, что дотронется, вдруг внутри у неё что-то переключилось. И так же судорожно, как при входе в лес она схватила его за рукав, Надя крепко прижалась к нему всем телом.

Конечно, он её поцеловал. У Нади внутри всё было стиснуто, глаза крепко зажмурены. Какие-то губы, зубы, язык, снова губы.

– Ты чего дрожишь? – спросил Митя вполголоса, по-человечески. – Холодно?

– Страшно… – проблеяла Надя.

– Не будем на звёзды смотреть? – спросил Митя.

– Нет… – Надю трясло и немного тошнило, она почти плакала и по-прежнему не понимала, что чувствует.

– Поедем ко мне? – сказал Митя, как показалось Наде, слегка дрогнувшим голосом.

И Надя, не соображая по-прежнему ни бельмеса, брякнула:

– Нет, ко мне.

Вот так, собственно, всё у них и началось.

– А сам-то ты испугался? Тогда, в лесу?

Надя не уследила, в какой момент растворился забор, мимо которого они с Митей брели по мшистой тропинке. Сейчас они вышли к лесному пруду с пятнами ряски, похожими на скопления звёзд. Начинало смеркаться: поблизости было светло, но на той стороне пруда глубь леса словно затягивалась тусклой дымкой, густела и цепенела.

– Я когда в школу пошёл, – откликнулся Митя, – в первые дни узнал выражение: “Не больно – не интересно”. Ну, на переменке: руку, шею зажмут, вывернут: “Больно!” Тебе говорят: “Не больно – не интересно”… Не страшно – тоже не интересно…

Ряска медленно передвигалась, плыла: значит, это было не автономное озерцо, а заводь речки, откуда-то и куда-то текущей посреди леса. А может быть, в глубине били ключи.

Она наступила на скользкое, но взмахнула руками и не упала. На всякий случай сделала пару шагов назад, подальше от края воды. Вспомнила, как под подошвами булькало и пружинил лёд. Тогда, зимой, она тоже влюбилась.

А если, – подумала Надя, и эта мысль её удивила, – что, если это у меня связано: страх – и влюблённость? “Не страшно – не интересно”?

Нет, вряд ли… Наверное, в эти секунды – когда всё становится неустойчивым, словно бы расцепляется, образуются несостыковки, просветы… и то же самое происходит внутри. Обычно-то и внутри, и снаружи – как будто глухие рыцарские доспехи, латы с шипами, шлемы с прорезями для глаз…

Тем временем фон продолжал постепенно меняться.

Прошумел поезд.

Начали умолкать птицы – и только в этот момент их писк и стрёкот перестал быть сплошным неразборчивым шумом, распался на фразы, вроде таких: “чип-чивþ`, чип-чивþ`”, “ки́ги-ки́ги”, “ври-ври”, “чип-чере́п, чип-чере́п”…

– …ПТСР снимают, посттравматическое расстройство. Даже стирают воспоминания, как в том фильме… Нет, я понимаю, что мозговая активность… – стрекотал Митя, тоже как птичка. – Разные области мозга, нейроны, нейронные связи… Человек полностью парализован, язык не шевелится, вставляют чип – и расшифровывают, вынимают прямо из мозга то, что он хочет сказать. С точностью девяносто восемь процентов!.. О’кей: что-то там уловить, пассивно отслеживать – допускаю. Но как на это можно влиять? Электричеством? Воткнуть в мозг электроды, раздражать там какие-то области? Нет, понятно, что если электрошок, то не останется никаких ни мыслей, ни воспоминаний… А ещё эффективнее – электрический стул…

Вдруг Надя застыла на полушаге, ей под язык будто воткнули пробку. Она видела что-то ужасное, чего живьём раньше не видела никогда.

Совсем рядом, в траве, словно струился тёмный ручей толщиной в два-три Надиных пальца, но у этого ручейка был конец и начало, хвост и голова, а на голове что-то светлое…

– Это, кажется, уж? – неуверенно сказал Митя. Он тоже остановился и прижал локтем Надину руку к себе. Ручеёк утекал от них между листьями. – Крупный. С пятнышками – это ведь не гадюка, а уж?..

Надя всё ещё не могла говорить. Она развернула Митю и потащила его назад, к санаторию. Только теперь всё время смотрела под ноги, не притаилось ли что-то под листьями, не маскируется ли под древесные корни.

– Где вы ходите, МФЦ! – крикнула Анна Фёдоровна, едва лишь Митя открыл дверь бухгалтерии.

– Фитонцидами ва…

– Что?!

– Дышали вашими фитонцидами, – примирительно пошутил Митя, цитируя, кстати, рекламный буклет.

– Я вообще не обязана тут сидеть дожидаться! – Наде всё-таки показалось, что гнев наигран, а Митино мягкое обаяние действует на Анну Фёдоровну как надо. – Рабочий день кончился… И, между прочим, у вас не доплачено две восемьсот.

Надя сказала:

– Я пробовала через сайт. Написали, что “не защищённый” или “не защищено”, я всё равно попробовала заплатить, а банк карточку заблокировал.

– И как будем решать? – Анна Фёдоровна, похоже, всё это слышала не впервые.

– Вы наличными принимаете?

– Кассу сдали уже… Ну что мне с вами делать…

Ритуально ворча, Анна Фёдоровна вытащила кошелёк – с точно такой же застёжкой, какая была на маминой сумке, которой Надя в детстве любила играть: круглые шарики, так называемый “фермуар”. Надя достала из сумочки свой, обычный, на кнопке, и отсчитала две голубые бумажки и две сиренево-розовые. В кошельке осталась тысяча с небольшим. Анна Фёдоровна вернула сдачу: две новые жёлтые сотки.

Митя весь ушёл в изучение патриотической лирики на стене.

– За квитанцией завтра зайдёте. Берите книжки… Всё занято на конференцию, только третий корпус остался, – буркнула Анна Фёдоровна. Надя подумала, что она маскирует неловкость. – Четырнадцатая палата. Ключи у Гали возьмёте.

– Галя – это которая на тебя глаз положила, – подковырнула Надя, когда они уже вышли из бухгалтерии.

Митя не понял – а может, сделал вид, что не понял.

– С бровями которая.

– Они номера называют “палаты”, – Митя перевёл тему. – Что-то такое у них с третьим корпусом? И тот высокий, помнишь, дядька, из МПМ, не хотел в третий корпус…

– Я думаю, всё более-менее одинаково.

Холл, в котором недавно толпились вампиры, был пуст. Оказалось, что на одной из стен рядом с регистратурой – выцветшие фотообои с пальмами, а перед пальмами – исполинская шахматная доска: фигуры высотой в Надин локоть, но некомплект – одни белые…

– Третий корпус, – железным голосом сообщила Галя-с-бровями, снимая с гвоздика ключ.

– Будет у нас теперь мем: “третий корпус”, – шепнул Митя на ухо.

Галя явно услышала, но промолчала, до обсуждения не снизошла. Надя снова подумала, что лицо у неё на удивление лишено мимики. Черты-то сами по себе красивые: глаза большие и тёмные, брови опять же… Первая на деревне красавица. Знает об этом. Мисс санатория “Соловей”. Но то ли в себе не уверена… Точно. Провинциальная девочка, боится что-то сказать или сделать не так. Приходится носить маску. Шлем. Надя даже почувствовала к ней симпатию.

– И где же ваш третий корпус? – спросил Митя с некоторой столичной иронией.

– Налево, ещё раз налево и там увидите.

Мисс Соловей разговаривала тем же тоном, что и начальница – снисходительно-властным. Так разговаривают с маленькими детьми или совсем беспомощными стариками. А ведь, наверное, так и есть, подумала Надя. Кто у них в санатории основной контингент? Старики.

– Или по переходу. Через второй этаж. График приёма пищи – в книжке. График маршруток…

– О! – прервал её Митя. – График приёма пищи нас очень интересует…

Надя отметила это “нас” и ей стало тепло. Митя перелистал санаторную книжку, которую ему выдала Анна Фёдоровна.

– Завтрак в восемь, о-ёй… Обед с тринадцати до тринадцати сорока. Ужин с восемнадцати… до скольких?

– Что? – переспросила девица.

– Обед написано: до тринадцати сорока. А ужин до которого часа? И завтрак?

– Вовремя все приходят.

– Хм-мхм… А вайфай у вас есть?

– Со, Ло, Ви.

– Это пароль такой?

– Я говорю, Солови. Только он всё равно в третьем корпусе не работает…

На первый взгляд, ничего сверхужасного в третьем корпусе не обнаружилось. Наоборот, Наде он показался уютнее первого.

Вход с улицы – как двойные дощатые сени, в сенях – грабли, мётлы и даже вилы. Скрипящая деревянная лестница. Коридор, тоже пружинящий и скрипучий.

В номере полумрак, потому что за окнами – сплошные ветви и листья. На полу не линолеум, а паркет, наполовину покрашенный краской съедобного цвета. Две кровати отдельно, две тумбочки и два стула, причём всё непарное, разномастное, разновысокое, и от этого почему-то тоже чувство уюта.

– О-го! – оживился Митя. – Баз, Ри.

Надя не поняла.

– Вот, панели на стенах. Буазери. По-французски “буа” – “дерево”. Или “лес”. В восемнадцатом веке так украшали дворцы… Буазери есть, а мыла нет. Оч-чень странное место…

Если бы Надя рассказывала Ируну про поездку, здесь ей пришлось бы остановиться и пояснить, отчего последняя Митина фраза, на первый взгляд безобидная, её слегка уязвила.

Всё, что их встретило в санатории, – пухлая дверь в советскую бухгалтерию; козий мостик; запущенные аллейки; ванная в номере, в которой не было мыла, да и ванны как таковой не было, и даже какого-нибудь поддона, просто дырка в полу – всё это было Надиным выбором и, следовательно, виной. Когда на работе им предложили путёвки, когда в рекламном проспекте Надя увидела фотографию леса, ей показалось, что это судьба. В первую ночь они так и не посмотрели на метеориты, зато потом Митя сводил их с Анечкой в планетарий. Теперь ещё лес – и программа будет закрыта.

Путёвки давали всего за двадцать процентов цены, меньше чем по полторы тысячи с человека. Восемьдесят процентов, по-видимому, приходились на некие взаимозачёты между департаментами-комитетами мэрии.

Надю слегка зацепило (как нитка цепляется за недоутопленный гвоздик или за щепку), что поначалу Митя, кажется, не обрадовался, спросил: “Зачем?” Надя ответила: “Просто провести время, развлечься”.

А про цену путёвок – нет, не спросил. Хотя цена была небольшая, но всё-таки…

Надя была уверена, что он не скуп. В первые дни сентября, когда пришли деньги от квартиросъёмщика, Митя сразу позвал её в остерию и заказал бутылку вина, потом сводил в планетарий их с Анечкой, там тоже было кафе… Вовсе не было ощущения, что ему жадно, даже наоборот.

Но теперь, в последние дни сентября, было похоже, что деньги у Мити вышли. Надя подозревала, что Митино домоседство, та неохота, с которой он выковыривался из своего логова на Селигерской, было связано именно с тем, что ему нравилось быть широким и щедрым, а денег в этом режиме хватало всего на несколько дней.

И всё же её чуть задело, когда он повторил: “Оч-чень странное место”, и потом ещё пробормотал: “Всё страньше и страньше”. Это тоже звучало, словно цитата откуда-то – Надя не знала откуда.

– Хм-мхм, а полдник где?

И здесь нашёл, во что уткнуться, подумала Надя со смешанным чувством нежности и раздражения. Когда вёл машину, читал названия деревень и плакаты. В бухгалтерии – развешанные на листочках стихи. А сейчас – санаторно-курортную книжку.

– Почему нету полдника? – топнул Митя. – Где мои вафли?! Такие, знаешь?.. с белой начинкой…

– Типа зубной пасты, ага.

– Запеканка где? Кефир с комками?..

Надя плюхнулась на кровать, навзничь, даже плащ не сняла и ботинки не расшнуровала, просто свесила наискосок через бортик. Закрыла глаза. Внутри немного жужжало: не то двигатель после трёх часов путешествия, не то остатки от пережитого страха.

Не открывая глаз, Надя почувствовала, что Митя замер, не зная, как истолковать это телодвижение: ей просто хочется полежать две минутки, устала с дороги? Или считать это приглашением?

Надя сама толком не понимала. И впрямь ехали долго, и встала рано – и, если по правде, ничего эротического она в этот момент не испытывала… Но ведь вдвоём наконец-то… От всех убежали, свободные… Дверь закрыта…

– Не знала, что так боюсь змей, – проговорила Надя как бы сквозь сон.

– Это ужик был. Это был у-уж-ж-жик… – Митины пальцы, не такие тёплые, как обычно, но и не холодные, подлезли под свитерок, поползли по Надиному животу. Надя порадовалась, что лежит на спине и не ела практически со вчерашнего вечера, поэтому живот впалый, как у модели.

Пожалуй, даже не из-за Митиных пальцев, а благодаря этой мысли, какая она сама сейчас красивая и худая, что-то начало просыпаться внутри у Нади, теплеть… И вдруг – наверное, тоже в ответ на разговоры про запеканку – в этом модельном Надином животе зарычало, да как!.. И тут уже не было никакого двигателя заглушить это рокко-барокко.

Митя, надо отдать ему должное, не отдёрнул ладонь, а, напротив, прижал поплотнее, намереваясь не то унять, не то исследовать Надин богатый внутренний мир.

– Не уж-жик, а – уж-жин! – нашёлся он. – Уже восемнадцать двадцать одна! Выпьют без нас весь кефир с комками!

– Бежим.

В столовой висел густой картофельный запах – и гулкий гвалт, как в бассейне: наверное, из-за кафеля на полу (стены понизу тоже были обложены кафелем). Вампиры, которых Надя и Митя видели в очереди, сидели за столиками, обсуждали свои вампирские планы.

Уборщица в синем халате, с железной каталкой, в которую она составляла тарелки, окликнула Надю с Митей:

– Чего опаздываете? С МФЦ? – Надя диву далась, как здесь распространяется информация. – Подойдите к Наталье Иванне вон.

Наталья Иванна, которая тоже знала и про МФЦ, и про третий корпус, в свою очередь отчитала Надю за опоздание и назвала номер столика.

Им навстречу поднялся большой грузный вампир с лохматой седой гривой и бородой, отвесил Наде полупоклон, а Мите протянул руку:

– Миша.

– Митя…

Голос у неожиданного соседа тоже был мощный, низкий. У Мити – растерянный.

Надю этот лохматый Миша насторожил. На её взгляд, он выглядел неопрятно: ещё не бомж, но почти.

И не понравилось, что представился не по имени-отчеству или хотя бы не полным именем: он в отцы им обоим годился, лет, наверное, под шестьдесят. Ну, может, пятьдесят семь…

– Надежда, – сказала Надя построже.

Тут Миша протянул ручищу и к ней – и, не успела Надя опомниться, взял её за руку, перегнулся через дрогнувший столик и ткнулся в Надину руку своей бородищей. От него пахло трубочным табаком.

Митя с Надей уселись, а Миша нет: отошёл на минуту, вернулся с тремя пустыми стаканами. Расставил, сел, огляделся по сторонам, извлёк откуда-то из живота довольно крупную флягу и потянулся к Митиному стакану. Митя как-то смутился, замялся, и, уже наливая, вампир сказал утвердительно:

– Общетерапевтические сто грамм. С дороги… Вам, Наденька?

– Нет, нет!

– Зря… За знакомство.

Вампир слегка чокнулся с Митей – и, будто в ответ на этот негромкий звук (стаканы были гранёные, пролетарские), через столик от них постучали по стеклу ножом или вилкой, поднялся тот высокий с блёклым лицом, которого они видели в бухгалтерии:

– Коллеги, напоминаю – открытие в девятнадцать тридцать в конференц-зале. Прошу не опаздывать. Кто в первый раз – конференц-зал налево от регистратуры. Через… пятьдесят минут – в девятнадцать тридцать. Спасибо.

Вампир Миша, как показалось Наде, с нетерпением выслушал эту короткую речь и, когда блёклый закончил, очень приветливо обратился к ним с Митей:

– Я вас никогда здесь не видел. Вы не из Лей, О?..

Надя чуть позже переспросила Митю: им обоим послышалось “вы не из Лейбово?” или “вы не из Лейвов?”

– Нет, мы просто… Провести время, развлечься.

Миша промычал нечто неопределённое вроде “мгрм”, и пару минут все сосредоточенно ковырялись в тарелках с оранжевой жижей, в которой время от времени попадались обмылки и, реже, волокна. Волокна были неопределённо-животного происхождения. В обмылках более или менее опознавалась картошка. Все ели.

Когда Миша опустил голову, Надя рассмотрела его нос – широкий, как-то особенно переходящий из лба через плоскую львиную переносицу, бугристый и разноцветный: были фрагменты сиреневые, были в красных прожилках…

Она поняла, в чём причина её тревоги. Косматый вампир и Митя были похожи. Ну, может, не как сын и отец, но как дядя и племянник – вполне. Миша словно бы представлял собой Митю в будущем – как вариант или, точнее, вектор: налево пойдёшь – сделаешься такой же, как я, разлапистый, одинокий… несчастный. И, ясное дело, такое будущее Наде очень не нравилось.

– У вас закрытая конференция? – спросил Митя.

Вместо ответа Миша вдруг пробасил, без усилия перекрывая звон вилок:

– Толь? Толя! У нас закрытая конференция?

Высокий блёклый выбрался из-за своего столика, подошёл – и переспросил Мишу вежливо, даже, как показалось Наде, нежно:

– Закрытая от кого?

– Вот ребята интересуются.

Высокий перевёл взгляд на Митю и Надю. Глаза были усталые. Наде почудилось, что он посмотрел на неё чуть-чуть слишком внимательно. Может, просто задумался о своём.

– Ну а ты сам как думаешь? – спросил блёклый, и снова Наде послышалась в его голосе нежность. И, поменяв тему (Наде вспомнилась её начальница в МФЦ, она тоже умела перевести разговор), так же мягко спросил: – На открытии выступишь?

– Толь, – поморщился Миша. – Я тебе объяснил уже.

Какие-то тут были давние отношения, непростые. Дружба? Да, видимо, дружба. Но если правда, что в любых отношениях один догоняет, другой убегает, один целует, другой подставляет щеку, то здесь догоняющим был, как ни странно, высокий начальник, а убегающим – их полубомжовый сосед. А у нас с Митей, подумала Надя, кто – кто?..

– Приходят новые люди, – сказал тусклый Толя. – Им важно. Ты как связующее звено. Можем завтра тебя поставить.

– Ну вот, – Миша будто поймал его на слове, – сам говоришь: нужны новые люди, пропагандировать, то да сё. Так чего ты ребят не хочешь пустить?

– Уже… допропагандировались. – Наде вновь показалось, что он смотрел на неё слишком долго, ей даже стало неловко. – Эксперта лучшего, чем Михаил Алексеевич, вы не найдёте. Уверен, что он ответит вам на любые интересующие вопросы. А заседания все закрытые. К сожалению, пока так.

Он кивнул Наде с Митей – и отошёл.

– Приходите, – упрямо сказал лохматый вампир. – Никто вас не выгонит. Если спросят, скажите, Бах пригласил.

Бах? – подумала Надя. Вот это фамилия.

Ей вспомнилась где-то виденная чёрно-белая фотография… или портрет?.. Но не Баха… Бетховена, вот кого! Наверно, всё же портрет: лоб широкий, насупленный, волосы разметались… Но Бетховен был, кажется, без бороды…

– Я вообще-то читал кое-что про вашу… организацию, – вкрадчиво начал Митя.

– Читали где?

– В “Википедии”, на “Медузе”^*…

– Мгрм.

– Удивительно интересно. Но я так до конца и не понял: вы лечите только психические болезни – депрессию, ПТСР – или… не помню, какие там упоминались… То есть, вы, грубо говоря, душу лечите – или тело?

– А вы можете разделить? – мрачно, не глядя на Митю, буркнул Бетховен-Бах. Вся его куртуазность куда-то делась.

– Ну, есть же болезни обычные. Не знаю, грипп… Грипп вы лечите?

– Повышаем общий иммунитет.

– Язву?

– Что язву?

– Лечите?

– Лечим язву.

– Рак? Спид? Порок сердца?

– Бывает. Но это не самое интересное.

– А что самое?

– Псориаз. Витилиго. Диабет второго типа. ХБП. Астма. Так называемые неизлечимые болезни. Слепые видят, глухие слышат. Парализованные встают.

– Однако! – Надя не поняла, Митя искренен или скрывает сарказм. – Про это в статьях не было…

– …Да там вообще, в этих статьях…

– Вот прямо вылечиваете порок сердца?

– Какой именно?

– Допустим, стеноз аорты.

– Бывает.

– Раз и навсегда?

– Рецидивы, конечно, случаются.

– Часто?

– Не знаю. Процентов семьдесят…

– Ну-у! В доказательной медицине гораздо…

– Что ну? – огрызнулся Бах. – И что это вообще за доказательная медицина? Чем она такая уж доказательная?

– Статистикой. Есть же…

– Статистика – это средняя температура в больнице. Включая морг, как известно. Когда вы больны, что́ вам эта статистика? Вы-то сами в какой раздел попадёте: в пятьдесят процентов, кто выжил, или в пятьдесят процентов, кто сдох? Вот что вам интересно. А не статистика. Доказательная медицина пропишет вам то же самое, что и тому, и этому. Тот поправился, а тому хуже стало. А почему – никакая статистика не объяснит… Надя, ваше здоровье!

Они с Митей чокнулись, выпили.

Митя её удивлял. Пожалуй, никогда раньше она не видела его таким настойчивым. Только в самую первую встречу, когда зазывал посмотреть на Персеиды.

Надя даже немного приревновала к этому Мише. Она не могла разобраться – Миша ей и не нравился неопрятностью, и в то же время чем-то был симпатичен: большой, львиный, лобастый, нелепый.

– А вы, – спросил Митя, – сами делали операции?

– Делал.

– И сейчас делаете?

– Сейчас нет.

Надя взглянула искоса на ручищу соседа, когда тот подносил стакан к бороде… вроде бы не тряслась. Но всё равно, хирург ведь не может быть алкоголиком? А этот Бах, похоже, всё-таки алкоголик…

Столовая почти совсем опустела. Уборщица собирала тарелки, с грохотом составляла в свою каталку.

– Вот, познакомьтесь! – Бах внезапно встал и шагнул уборщице наперерез. – Самый главный здесь человек, в “Соловьях”, тётя Шура.

Он обнял уборщицу поперёк живота.

– Мишк, отстань!

– Тёть-Шура? Договорились? Грецкоореховый. Литра, пожалуй, два…

– Не ори, – цыкнула тётя Шура.

– Нет, давай лучше два с половиной. Для ровного счёта…

– Подходи после смены. Пусти!..

– У тёть-Шуры, – заговорщицки сообщил Бах, садясь и опять доставая флягу, – родник на участке. Самогон получается – невероятный. На лимоне делает, на базилике, на тмине. Но самый лучший – на грецкоореховых перегородочках. Сказка…

– И как тебе этот Бах? – нерешительно спросил Митя.

Надя представила, как на её месте могла бы ответить Ирун. “Бомжеватенько”. Или “антисанитарненько”. Хотелось Митю отвадить и уберечь, чтоб он сам лет через двадцать не превратился в такого же Баха…

Но двадцать лет далеко, а сейчас было важнее, что Митя после застольного разговора был оживлённый, не тухлый – вот, не поплёлся в номер лежать на кровати, а сам, по собственной инициативе её потащил “на разведку”, обследовать коридоры первого корпуса. За полтора месяца Надя выучилась ценить моменты Митиной бодрости. И если тут присутствовала хоть небольшая заслуга Баха – не надо было его рубить на корню. Поэтому Надя дипломатично ответила:

– Интересный.

– Вот странно: он ведь не производит впечатление глупого человека? Наоборот. Как же он верит во всю эту… О! Смотри, смешно: “уши”…

При входе в полуподвальные катакомбы на стене было начертано “Ванны Души”, но первые буквы, когда-то (полвека назад?) неудачно высветленные или даже, может быть, посеребрённые, почти полностью стёрлись – и осталось “анны уши”.

Митя нырнул в пустые и полутёмные катакомбы и предался любимому развлечению – читать вывески: “Сухие ванны”, “Радоновое отделение”, “Кабинет кишечных орошений”. У Мити что-то было не так с камерой в телефоне (вообще, с техникой отношения были сложные), он попросил Надю сфотографировать пару дверей.

Если бы Надя описывала Ируну санаторий, она могла бы проиллюстрировать свой рассказ. На снимке дверь – не белая, как обычно бывают в лечебных учреждениях, а дощатая, с прорезью, как для почтового ящика, и на ней три листочка.

Почему-то эта “запись на души” привела Митю в полный восторг.

В одном из коридоров пахло знакомо, хвоей. Здесь они пробегали, ведомые Галей-с-бровями. Только теперь забрались сюда как-то иначе, с другой стороны.

Поворот – и закончился лабиринт, они вновь оказались в холле с пальмами, шахматами и ещё одной не замеченной ранее дверью с надписью “Киноконцертный зал”.

Тут было какое-то несоответствие: дверям концертного зала в Надином представлении полагалось быть высоченными и широкими, а эта дверка была обычная, реечная. На ней уместней смотрелось бы что-нибудь вроде “Электрощитовая” или “ОЭПП / ШТ 16-5Д”…

– О-го! – произнёс Митя, войдя.

И впрямь ого: внутри обнаружился настоящий кинотеатр – правда, тоже из прошлой эпохи. Сцена. Багровый занавес, сверху матерчатый, в круглую сборку, плюшевый по бокам и внутри. Внутри занавеса – экран, квадратный, довольно морщинистый. Пианино на сцене. Гигантские доисторические колонки. Стол с красной скатертью. Ваза с искусственными цветами. Дощатый пол. Запах сырости. Древние деревянные стулья с откидными сиденьями. На стенах – загадочные конструкции, напоминавшие жабры – наверное, для акустики… Или для вентиляции?

– Когда мы ехали из Москвы, – сказал Митя, – у тебя не было чувства, что мы не только в пространстве перемещаемся, но и во времени?

Надя не сразу заметила, что в этом кинотеатре они не одни. На сцене, в тени пианино, стоял кто-то на четвереньках. Надя узнала юношу с хвостиком, того, который крикнул Гале – мисс Соловей: “У вас что там, секреты военные?” Юноша колдовал над какими-то проводами.

Из-за кулис появились ещё двое таких же мальчиков заморённо-айтишного вида. Осторожно переступая, они несли здоровенную плазменную панель.

В кармане у Мити пискнуло, он вытащил телефон:

– А здесь ловит, смотри-ка! Похоже, где-то тут усилитель… Две палочки… Три!..

Они пробрались по одному из последних рядов, сели рядом.

– Вот, я хотел тебе показать в Википедии… “МПМ – псевдонаучное направление альтернативной медицины, которое декларирует получение терапевтического эффекта при так называемом резонансном взаимодействии…” Вот! “Не соответствует научным представлениям… С точки зрения доказательной медицины расценивается как мошенничество и шарлатанство”. Чёрным, как говорится, по белому…

Продолжая зачитывать, Митя, не глядя, приобнял Надю левой рукой. Была в этом жесте собственническая уверенность, которая вроде бы Наде нравилась – и в то же время тревожила: будто стоит не глядя протянуть руку – и под рукой окажутся чьи-нибудь плечи, Надины ли, или чьи-то ещё…

За полтора месяца Надя так и не сумела выяснить, насколько он избалован женским вниманием. Он красивый и должен об этом знать. Но ни словом ей не обмолвился о своих прежних романах (что правильно). В квартире у него была куча всякого хлама (Надя там несколько раз ночевала, Митя даже ей выдал ключи) – но ни одной фотографии: ни с женой (вообще, жена была какая-то виртуальная), ни с родными, ни с кем, ни с друзьями. Почему-то Митя терпеть не мог фотографироваться и сам никогда не использовал камеру. Может, он инопланетный шпион? – думала Надя, и представлять это было забавно.

Несмотря на Митину телесную нестеснительность, даже, пожалуй, некоторое бесстыдство – Надя не могла отделаться от ощущения, что он чистенький. Как ребёнок или какой-нибудь абориген.

Не было в нём ни следа скользкости, сальности, которую Надя так ненавидела. На работе бывало, что заявители – обычно немногим старше её, пивные, мордатые – заговаривали с эдакими улыбочками, с подтекстом. В эту секунду “входная группа” делалась ледяной крепостью, а Надя немедленно одевалась бронёй и превращалась в робота, в автоответчик.

Митя был… не то что непохож, а прямо-таки на противоположном полюсе от таких сальных-пивных. Антипод.

И в то же время он совершенно её не стеснялся… Это сбивало.

То ей казалось, что никого важнее Мити на свете нет… за исключением, разумеется, Анечки. А то казалось, что их отношения – лёгкая необязательная игра…

Погоди, останавливала себя Надя, ты же вроде бы так и хотела?

Наверно…

Наверное, да, но…

– Есть: “Бах Михаил Алексеевич, к. м. н.”. Всё-таки кандидат медицинских наук, гляди-ка…

Задумавшись, Надя не сразу заметила, что народу в зале прибавилось: шаркая и шушукаясь, скрипя и стуча сиденьями, вампиры рассаживались по первым рядам.

– Пошли, – она ущипнула Митин рукав. – Помнишь, он говорил: закрытое заседание.

– Ещё ведь не началось, – беспечно ответил Митя, не отрываясь от телефона.

“Айтишники” сгруппировались вокруг плазменного монитора. На мониторе мерцало овальное, голубоватое, издалека было не разобрать…

Вдруг что-то цокнуло – и наступила кромешная темнота. Только Митин экранчик светился рядом. И кое-где в передних рядах тоже бледнели экранчики.

– Всё, нет сигнала, – вздохнул Митя. Убрал телефон.

– Пойдём, – повторила Надя с тревогой.

– Наоборот! – шепнул ей на ухо Митя. – Никто ничего не увидит. Ты что? Приключение!

Он прикусил её ухо – и его руки стали очень бесстыдными в темноте.

– Бип. Бип-бип, – пропищал он ей на ухо роботическим голосом, нажимая в такт пальцем.

Надя внутренне сжалась. Её никогда не вдохновляли общественные пространства (в отличие, кстати, от Ируна). Когда Надя влюблялась, ей, наоборот, хотелось от всех убежать вдвоём и закрыться на все замки, спрятаться под одеялом… Но, чтобы не выглядеть старой ханжой, она не решилась его оттолкнуть, а, наоборот, втянула живот, чтобы дать рукам больше места.

– Я Митя. Я Ми-тя. При-ём.

У Нади перехватило горло.

– При-ём.

– Я Надежда, – прошептала она с трудом, и совсем не смешно.

– Вас по-нял. На-деж-да. Моя На-деж-да? У ме-ня есть На-деж-да?..

– Коллеги! – раздался голос со сцены. На складках экрана задвигалась, заколыхалась тень: продолговатая голова, непропорциональные плечи, и темнота вниз раструбом.

Перед начальником Толей на стол положили-поставили несколько телефонов-фонариков – и, как ни удивительно, блюдца с живыми свечами.

– Мы не первый раз в “Соловьях”, – Толя повёл рукой, тень распухла и растопырилась. – Раньше сеть выдерживала нагрузки, но вот, как видите… сегодня у нас романтика. Администрация санатория обещает, что через десять-пятнадцать минут электричество восстановят…

Митины руки выскользнули во внешний мир. Надя почувствовала облегчение (если свет вспыхнет внезапно, их не застигнут врасплох) – и в то же время ей стало немного обидно: неужто Толин нудёж интереснее, чем она со втянутым животом? Одёрнула свитерок.

– …практически юбилей, – продолжал Толя.

Тень шевелилась.

– В сентябре тысяча девятьсот восемьдесят девятого, ровно тридцать пять лет назад, ещё при Советском Союзе… некоторые из присутствующих ещё не родились…

– Мне был год, – шепнул Митя.

– …встретились первые энтузиасты тогдашнего МПМ. Не было никаких санаториев, не было института как такового – собрались просто на даче у Ильи Елизаровича Павлова, в Ватутинках. МПМ был известен только в Москве и Питере…

– А Воронеж? – раздался женский голос из первых рядов. – Бехбудов казанский… А Томск, Томск?!

– Ну всё, не буду вводить в заблуждение. Здесь присутствуют, можно сказать, корифеи: Вера Имровна и Михаил Алексеевич. Поприветствуем их!

Толя зааплодировал, кое-где тоже вяло похлопали.

– Но есть в этом зале и те, кто совсем недавно открыл для себя МПМ. Поэтому я не хотел бы сразу переходить к рутине. Завтра нам предстоит перевыборное собрание, перед этим я как и. о. директора представлю детальный отчёт… А сейчас – уверен, что нужные, вдохновляющие слова найдёт Вера Имровна Киш, которая лично знала и Илью Елизаровича Павлова, и Виктора Фёдоровича Ковалёва…

– Не просто “знала”, – возразил тот же капризный голос.

– Вера Имровна – теоретик с мировым именем, в этом году выступила на конференции в Монтевидео, провела там собственный семинар… И да, кандидат философских наук. Прошу!

Похлопали поживее.

Толя подошёл к краю сцены, протянул руку светловолосой даме, чтобы помочь ей подняться на сцену, но дама взошла по ступенькам самостоятельно.

При свечах и фонариках возраст трудно было определить: ей могло быть и сорок, и семьдесят. Волосы дамы были уложены замысловато и высоко; тень, которую эта причёска отбрасывала на экран, просвечивала по краям и даже как будто слегка шевелилась.

– Медуза Горгона, – сказал Митя вполголоса.

– Тьма… – звучным голосом начала Горгона.

– Пришедшая со Средиземного моря? – прошептал Митя.

– Тьма, в которую нас завело мудрое руководство, – трудно подобрать образ более красноречивый… Но что поделаешь. В какие условия нас поставили, в таких и работаем, да?..

В темноте Надю начало клонить в сон, она не слишком вникала в речь Медузы Горгоны, но понимала, что та жалит своими змеями руководителя Толю. Проведя восемь лет в трудовом коллективе, Надя мгновенно считывала такие вещи.

А ведь Толя-то вроде пытался задобрить эту Горгону, руку ей подавал… Хорошо, – зевая, подумала Надя, – что всё это не имеет ко мне ни малейшего отношения…

– Я хочу обратиться в первую очередь к тем молодым людям, которые присоединились к нашему муравейнику в эти трудные времена. Престиж МПМ никогда не был так низок. Особенно после известной серии публикаций… Призна́юсь честно, я регулярно спрашиваю себя: что я здесь делаю? Ко мне обращаются с куда более привлекательными предложениями – и с точки зрения материальной, тут даже сравнивать глупо, и с точки зрения авторитета в научном сообществе. Не пора ли откланяться?..

В первых рядах послышалось шевеление.

– Кажется, в этом я не одинока. Но стоило так подумать, как перед моим внутренним взором вставала картина… “Картина” – не живопись, не Айвазовский, а живая картина, которую я увидела, когда Илья Элиэзерович оперировал, а я впервые была у него… – с гордостью подчеркнула Медуза: —…была у него ассистентом! Миша Бах должен помнить этот момент. Я говорю о явлении, которое Илья Элиэзерович с присущей ему аккуратностью назвал “эффузия”: “излияние”, “изливание” по-латыни. Ах, это незабываемо… Незабываемо. Ещё трижды мне посчастливилось быть свидетелем… Искренне пожелаю, особенно молодёжи, чтобы и вам выпало это счастье. – Медуза выдержала театральную паузу. – Но ведь и простая ротация, вращение пикселей против часовой стрелки, которое мы наблюдаем, включив ресивер… Мы забываем, что это отнюдь не физическое явление. Не дыхание. Не кровоток. Это проекция, созданная двумя гениями. Конечно, проекцию можно построить иначе, и было много попыток… Почему же именно этой версией пользуются хирурги от Сан-Франциско до Сиднея, от Кейптауна до Казани? Отвечу! Если бы я могла продемонстрировать видео, это было бы куда нагляднее… но что поделать. Итак. Образ ротации, созданный Павловым и Ковалёвым, явно восходит к тому священному образу, с которого, можно сказать, начинается человеческая история. Процитирую…

Нацепив очки в форме бабочки, дама провозгласила:

– “Генезис”! По-русски – “Книга Бытия”. Глава первая. “И создал Господь Бог человека из праха земного, и вдунул в лицо его дыхание жизни, и стал человек душою живою. И насадил Господь Бог рай… И поместил там человека, которого создал…” Всегда обращайте внимание на последовательность изложения. Ни в Новом Завете, ни в Ветхом никогда не бывает такого, чтобы два события оказались рядом случайно. Всегда – взаимная связь. Только что мы прочли про создание человека, да? И через две строчки видим, что… “из Едема выходила река для орошения рая; и потом разделялась на четыре реки. Имя одной Фисон: она обтекает всю землю Хавила… Имя второй реки Гихон: она обтекает всю землю Куш. Имя третьей реки…”

С этого места Надя уже не слушала. Мысли сами откуда-то приплывали, покачивались, поворачивались, как мыльные пузыри, то одним, то другим боком, и таяли.

Почему, думалось Наде, вместо того, чтобы сбежать и нырнуть вместе под одеяло, они сидят в сырой темноте и слушают про фисоны и фигесоны? На месте Мити любой давно бы слинял… А скорей, вообще не полез бы в промозглый актовый зал…

Но поехал бы с нею “любой” в эту тьмутаракань?

Да и существует ли этот “любой” на свете? А Митя – вот он. К нему можно прижаться – пускай не очень удобно, через подлокотник…

Слишком длинным выдался этот день. Слишком мало удалось Наде поспать: пока в ванной отпарила и отскоблила пятки, чтобы были розовые и мягкие, пока покрасила ногти… Теперь в темноте мысленные пузыри заплетались, кружились…

– “…всю землю Куш…”, – камлала Медуза Горгона. – “Имя третьей реки Хиддекель…”

“Куш”, “Хиддекель” напоминали названия звёзд: “Каф” – по-арабски ладонь, “Шедар” – грудь. Или наоборот?.. Арабские, тарарабские…

Наде вспомнился их поход в планетарий – с Митей и с Анечкой – три недели назад. В дрёме путались планетарий и санаторий: полуподвал “Ванны-Души”, по которому они с Митей недавно бродили – и в планетарии тоже были свои катакомбы, иллюминаторы, лестницы…

По лестницам с визгом и топотом носились дети. Сначала Наде вообще почудилось, что в планетарии сплошные дети, они в каждом углу: галдят, чихают, раскручивают двухметровые глобусы – Земли, Луны, Венеры.

Анечка на фоне этого обезьянника была безупречно сдержанна и строга. Даже не стала крутить глобус Марса, только потрогала пальчиком кратеры, усмехнулась чуть-чуть и сказала:

“Облез”.

Ребёнок гений, подумала Надя. Поверхность Марса, в маленьких круглых дырочках, очень напоминала Аньку, когда она обгорела на солнце и вся шелушилась.

Надя вообще нередко ей поражалась – но тут дочь сама себя превзошла. Казалось, это она самая взрослая из троих, а Надя с Митей – подростки. Кстати, ни до, ни после Анечка ни одного вопроса не задала про Надины отношения с Митей… Как это у детей хватает выдержки? Как они всё понимают?..

Посмотрели на копию первого спутника – и Митя, как он умел иногда, в красках рассказал Аньке про то, как пытались запустить спутник в Америке. Из этой истории в Надином с Митей шифрованном языке и появилось “бип-бип”.

“Наш спутник, как видишь, солидный, – показывал Митя, – под сто килограммов, а тот был меньше полутора. Американский. Вот, с чайное блюдечко…”

“Такой маленький?”

“В нём не было никакой начинки. Единственное, что требовалось – пищать. Бип-бип. Сигналы из космоса… У нас-то всё было засекречено, как всегда, поэтому неизвестно, сколько запусков провалилось. Сообщали постфактум, только про те, которые удались. А в Америке на первом же запуске, через два месяца после советского – зрители толпами, репортёры, прямая трансляция… короче, праздник. На мысе Канаверал. Три, два, один, пуск: ракета со спутником поднимается от земли на метр – и взрывается. Прямо через секунду. А спутник сам – катится к журналистской ложе. Не прекращая при этом пищать: «Бип-бип». Правда, я, если честно, не думаю, что живьём можно слышать сигнал… А может, там на площадке были динамики установлены… В общем, легенда такая, что он подкатился, лежал и пищал так жалобно, что одна журналистка воскликнула: «Ну добейте же его кто-нибудь наконец!»”

Аньке очень понравилась эта фраза. Она ещё долго потом по любому поводу приговаривала: “Добейте же его кто-нибудь”. Кровожадно: “Даб-бейте её кто-нибудь уже наконец!”…

Между тем обнаружилось, что, помимо детей, в планетарии полно парочек; многие – очень определённого типа. Ботаники (преимущественно бородатые и в очках) – и с ними девки, наряженные как в урюпинский клуб. Одна – в золотой обтягивающей водолазке, другая – в юбке с разрезом до пояса, третья – с голой спиной (и ни следа бретелек – загорала, значит, без лифчика?). Наде эти наряды казались такими натужными… Она думала: мы же выглядим абсолютно не так? Мы – порядочная семья. Мама, папа и дочь.

И, чтобы закрепить образ, пыталась просвещать Аньку про метеориты.

“Лужа и лужа”, – небрежно бросила Анька. И правда, самый большой из выставленных метеоритов был точь-в-точь как обычная грязная лужа – только зачем-то вылитая в металле. Музей современной скульптуры.

Надя подумала: как это происходит? Анька, конечно, физически самая низенькая из них троих – как у неё получается говорить свысока? Бывают такие боссы-коротконожки, к которым все окружающие склоняются, и маленький рост превращается в преимущество…

Вдруг Надя ахнула: ей показалось, что совсем рядом, на подиуме, среди музейных приборов сидит живой (точнее, полуживой) человек. Она так же вздрагивала в торговых центрах, когда почти натыкалась на манекен – не в витрине, а прямо в торговом зале, вровень с прохожими покупателями. Почему-то Надю ужасно пугал этот скачок, когда деталь фона внезапно опознавалась как неподвижное человеческое существо. Может быть, оттого, что неподвижное – значит, мёртвое?..

Плюс был в том, что Митя с Анечкой объединились и посмеялись над ней. Гипсовая фигура изображала старинного астронома в халате с облезлыми меховыми лацканами.

“Лет в шесть или семь, – сказал Митя, – у меня была любимая книга – детская энциклопедия…”

Ну конечно, подумала Надя с нежностью. Какая ещё у тебя могла быть любимая книга.

“Одна из первых статей называлась «Алхимик». Картинка была похожая. Только там ещё был крокодил…”

“Крокоди-ил?”

“Чучело крокодила. Связки висели какие-то…. Чан с цветным дымом. Череп… Между прочим, тоже арабское слово: аль-кимия…”

Теперь, когда всё это вспоминалось Наде сквозь темноту и дремоту, музейная кукла (халат со складками, медные астрономические приборы, свеча, чернильница) сливалась с рассказом Мити про энциклопедию, а свечной огонёк на столе перед куклой был не восковым, а живым, как у свечек перед Медузой Горгоной, которая продолжала про свои райские реки (“Четвёртая река – Евфрат…”). Наде казалось, что она и сама когда-то видела и крокодила, и череп, и чан, и дым, и лицо у аль-химика было знакомое, с бугристым носом и львиным широким лбом…

Надя одновременно сидела в кинотеатре (или правильней, киноконцертном зале? актовом зале? конференц-зале?) сейчас, в санатории “Соловей”, – и в планетарии, где экран, тоже белый, но разграфлённый на манер глобуса, располагался не спереди, а наверху, в виде купола. Кресла были полулежачие, с кожаными подголовниками. Наде было немного неловко укладываться на глазах у чужих людей – но окружающие, по всей видимости, не испытывали затруднений, и она тоже устроилась кое-как. Свет погас, там и сям светились экранчики телефонов.

Откуда-то из-под пола выдвинулась, поднялась, развернулась огромная башня – собственно “планетарий” (для Нади было открытием, что планетарием прежде всего называется сам прибор, который пускает лучики-звёзды, и только потом – помещение, где прибор установлен).

Она удивилась, насколько реалистично выглядит звёздное небо.

“Звёздное небо над нами, моральный закон внутри нас”, – сказал Митя ей на ухо. Надя не поняла, что он имеет в виду. Судя по тембру, тоже какая-нибудь цитата. “Смотри, Ань, Большой треугольник. Вега – Альтаир – Денеб. «Альтаир» значит «парящий орёл». Денеб – «хвост». У тебя созвездия есть любимые?”

Анечка показала, какие помнила – Большую Медведицу, Кассиопею. У Нади был повод ещё погордиться ей – и собой, что хорошая мать, развивает ребёнка.

“А у тебя?” – спросила Анечка Митю.

“Плеяды. Они же Стожары. По-японски «Субару». Вон справа, яркие… Дай палец… Вон. Видишь?”

“Вижу”.

“Их можно запоминать, как стихи:

В полусне Надина голова запрокинулась – то ли тогда, в планетарии, то ли теперь, в санатории “Соловей”, в тёмном зале, – Надя как-то неловко сглотнула, закашлялась: не в то горло попало.

Митя шепнул:

– Постучать?

Надя даже ответить ему не смогла, башкой помотала и постаралась сдержаться – отчего раскашлялась ещё сильней.

Впереди начали оборачиваться. Надя порадовалась, что в темноте их нельзя разглядеть.

– Что же это за реки такие?.. – риторически спрашивала Медуза.

Надю всегда поражало, как по-разному идёт время внутри и снаружи: она успела уже и поспать, и проснуться, и посмотреть целую ленту видений про планетарий – а здесь всё то же самое.

– Представьте себе Волгу. Днепр. Енисей. У обычной реки есть два берега – левый и правый, да? Река может петлять, изгибаться, но всё же она течёт в некотором направлении: Обь – на север, Волга – на юг. Правильно? От верховий к устью. А эти реки что делают? Река Фисон об-текает всю землю Хавила, река Гихон об-те-ка-ет всю землю Куш. Волей-неволей мы представляем себе, что эти реки текут… по кругу! Какие странные реки, не правда ли?..

Наде очень не нравилось, что Медуза Горгона всё время вставляет эти вопросы: “Не правда ли?”, “Да?”. Говорила-то она одна, и не было никакой возможности с ней согласиться или поспорить: мол, да, правда – или наоборот, нет, неправда. Чувство было такое, как будто на её, Надину, шею надели ошейник и дёргают за поводок.

– И здесь же, – Медуза гнула своё, – в Книге Генезиса, Бытия, ещё одно важное место про круговое движение… Только что мы прочитали, с чего начинается тема рая: “И насадил Господь Бог”, “поместил человека”, да? Теперь посмотрим, чем эта тема кончается. Самый последний стих: Бог изгнал Адама и поставил у сада эдемского херувима… “и пламенный меч обращающийся, чтобы охранять путь к дереву жизни”. Пламенный меч обраща-ю-щий-ся. На церковнославянском: “пламенное оружие обраща-е-мо-е”. Давайте представим этого ангела, который вращает мечом. Если он просто помахивает мечом, то, наверное, можно как-нибудь проскочить, правда? А чтобы преграда стала действительно неприступной, меч должен вращаться быстро. Может, пять оборотов в секунду, а может, пятьсот, а может, и пятьсот тысяч, да? И вот уже этот меч, этот клинок сливается в некий сверкающий круг!.. Мы почти это видим, не правда ли?..

Тут Горгона, как раньше, сделала драматичную паузу – и в этой паузе, как бы в ответ, Надя вновь разразилась надрывным кашлем.

Медуза слегка поморщилась и продолжила:

– Или не совсем круг, в какую-то более сложную траекторию… Вам это ничего не напоминает, коллеги?..

На слове “коллеги” под потолком вспыхнули люминесцентные лампы, а впереди, слева и справа от сцены, зажглись плафоны с красной надписью “Выход”. Тень Горгоны на белом экране исчезла. Все зашушукались и задвигались.

При свете выяснилось, что Медуза выкрашена не просто в блонду, а в светло-голубой цвет. И стало видно, что ей уж никак не сорок: скорее ближе к шестидесяти, как Баху.

Кашель не отпускал Надю ни на минуту, она пыталась сдержаться и так и эдак, и сглатывать, и дышать носом – всё было бесполезно: “бух!”…

Посередине первого ряда поднялась лысая продолговатая голова.

– И стал свет, – произнёс серый Толя своим невыразительным голосом. – Как раз в тему…

– Бух! Бух!

– Минуточку. Почему посторонние в зале?

Откуда-то спереди прогудело:

– Они со мной.

– Михаил Алексеевич, я же предупредил про закрытое заседание. Покиньте, пожалуйста… – Толя ещё и сделал рукой: выметайтесь, мол.

Надя встала и, чувствуя на себе взгляды, начала пробираться по ряду. Сиденья многих стульев были опущены, поэтому приходилось двигаться приставным шагом – и, в довершение позора, через каждые несколько приставных шагов Надя кашляла.

– Что закрытого-то, не пойму? – Бах явно не собирался принять поражение. – Райские реки? Говорю, это я пригласил, мои гости. Тогда я тоже уйду.

– Ох, Михал Алексеич, – сказал серый, морщась, – не надо устраивать…

Ох, и правда, заткнулись бы вы все, подумала Надя. Ей было и неприятно – и в то же время смешно продвигаться приставным шагом, как в школе на физкультуре, – и ещё она не могла отделаться от ощущения, что будь она здесь одна, тусклый Толя её не прогнал бы. И даже будь они с Митей тут по отдельности, тоже бы не прогнал. А выгоняет он их, потому что она при Мите. Из ревности. А не потому что “закрытое заседание”…

Ряд закончился. Не поднимая глаз, Надя быстро прошла вперёд, к выходу. Прежде чем открыть дверь, на секунду взглянула вправо, на сцену. На мониторе мерцало что-то овальное, голубое, зелёное – не сплошное, а точки и веточки, как охапка какого-то хвороста или птичье гнездо. Толя смотрел именно на неё, на Надю, со странным, как ей показалось, болезненным выражением. Надя дёрнула дверь – и наконец очутилась снаружи, на воле. Митя вышел следом за ней.

Уф. Противно было, что все смотрели, как она кашляет. Будут теперь узнавать в коридорах и на обеде: та, которую выгоняли…

Хотя какое ей дело?

Какое им с Митей обоим дело? Кто им эти уроды с их тарарабскими фигесонами? Наоборот, лишний повод покрепче друг за друга схватиться, скорее сбежать от всех, сдвинуть кровати, забаррикадироваться от вампиров…

Митя, наверное, переживает, что их выставили на посмешище, он чувствительный… Она взяла его за руку: мол, пошли?..

И тут из двери с табличкой “Киноконцертный зал” вывалился гневный Бах.

Зачем? – подумала Надя с досадой. Зачем он вздумал за них заступаться? Они всё равно не остались бы. У вас свои дрязги с этой дурацкой Горгоной, и с этим вашим начальником, ну и варитесь сами в своём бульоне, а мы с Митей к себе, всё, пока, до свидания. Она двинулась к выходу.

– Вы в третий корпус? – окликнул их Бах.

– А вы откуда знаете?

– Сюда ближе. Чтобы не обходить…

Вслед за Бахом они завернули в неведомый коридор, поднялись по боковой лестнице.

– Дальше по галерее – и всё, вы дома. А я здесь живу, – Бах остановился у двери в номер, выудил из кармана ключ.

Надя хотела сказать ему “Спокойной ночи”, но успела произнести только:

– Спо…

– А пойдёмте к нам! – перебил её Митя.

Надя споткнулась на полуслове. Ошеломлённо закончила:

– …сибо…

– А ну их, – махнул Бах рукой. Решил, наверно, что Надя его благодарит за заступничество. Отпер ключом дверь. – Стаканы имеются?

Митя взглядом переадресовал вопрос Наде.

– Кажется, был один в ванной… Для зубных щёток…

– Я ещё принесу. Какая у вас палата?

Надя подумала, что хорошо бы номер назвать неправильный, чтобы эта внезапная пьянка не состоялась. Пробормотала:

– Четырнадцать…

– И у меня тоже – двести четырнадцать! Это здесь, на втором этаже? Тогда тем более, зачем круги нарезать? Вон вперёд – и вы дома. Соседи, практически…

Надя с Митей прошли галерею. За окнами было темно. Хотя на часах ещё не было и девяти – ощущение, будто глухая ночь. Снаружи качались тёмные ветки, на стёкла налегал ветер и брызгали мелкие капли.

Их коридор действительно оказался сразу за галереей: странно, что не заметили раньше.

– Что-то не так? – спросил Митя, когда они в молчании подошли к своей двери.

– Всё нормально, – ответила Надя.

Отперла дверь и, войдя, сразу, не раздеваясь, легла, отвернулась к стене (к “буазери”), закуталась в покрывало.

Митя ткнулся сзади носом в шею, как пёс. Надя хотела сказать ему что-нибудь вроде “Ну ты даёшь…”, – но подумала: а что изменится? Вечер уже потерян.

Тюк в дверь. Шаги (тяжёлые), рокотание двух голосов, сзади, на Митиной тумбочке, что-то стеклянно стукнуло, булькнуло (надо думать, бутыль с этой их гадостью и стаканы).

Соседняя кровать, скрип.

– Наденька! Не хотите ли с нами?..

Вот тоже, “Наденька”… Ещё скажи “Надюшка”.

– Я с вами. Я только молчать буду. Но всё буду слушать… – Зевнула в подушку: – Внима-ательно…

– Вот идеальная барышня, – сказал Бах. – Молчать и внимательно слушать.

У Нади с Митей всегда было это несовпадение: она жаворонок, он сова-пресова. А сейчас вдобавок усталость длинного дня и досада: едва лишь Надя легла, будто бы что-то мягкое навалилось на спину и на затылок.

Сквозь мягкое Надя слышала, как из бутылки забулькало, Бах сказал:

– За присутствующих… осеняющих молчаливым вниманием.

Чокнулись, проглотили. Бах спросил с гордостью:

– Эликсир?

Митя признал:

– Эликси-ир… Ну понюхай хоть! – сказал Митя за спиной, рядом.

Повернулась, но глаз не открыла, и подниматься не стала, только чуть-чуть потянулась щекой по подушке. Ну да, пахло спиртом. И чем-то слегка сладковатым.

– Угу, – буркнула и закопалась обратно под покрывало.

Подумала, что в положении нежены тоже есть свои плюсы: можно не имитировать гостеприимство, не высиживать, не вымучивать, а спокойно валяться…

Чтобы ей не мешать, верхний свет погасили, оставили только настенную лампу. Бурчали вполголоса.

Что-то мешало ей отключиться. Что-то похожее на изжогу, между желудком и диафрагмой.

Обида? Наверное, да, обида… Но чувство было скорее приятное, грело.

Бубнили уютно:

– Ым, Грим, Ром… – гудел Бах. – Мы говорим не про физические объекты, а про проекции, конфигурации. И даже конфигурации – не объектов, не материальных тел…

– А чего же?

– Сигналов. Представьте себе телефон. Вы говорите по телефону, мембрана колеблется. Мы эти волны можем графически изобразить. Амплитуду растянем – и будет громче. Можем вмешиваться в содержание. Например, переставить куски местами. Или стереть какой-то фрагмент. Для этого не надо знать, о чём идёт разговор: просто видеть картинку достаточно. И мы не знаем, где находится говорящий. Физически. Просто фиксируем волны в определённом диапазоне. И всё. Точно так же – сознание… И не только сознание, ещё много всего – тоже можно условно изобразить. Тоже своего рода волны…

Надя покачивалась на волнах. Чтобы совсем не заснуть, разлепляла ресницы, и свет размазывался разноцветными перепонками.

Волны, волны, слышала Надя и погружалась… пока что неглубоко. Ещё можно было дотронуться, дотянуться до Мити, вот он, тоже что-то бубнит. Тембр приятный:

– Че, Мжэ, Э, То, То… Чем же это тогда отличается от мозговой активности? Эм, Эр, Тэ. Вставить в мозг электроды…

– Ну представь себе: на дороге машины. Много разных машин…

– Представляю легко. Мы сюда в такую пробку попали на МКАДе…

– Вот! В этот МКАД, прямо в эту дорогу, в асфальт, вставили электроды. По колебаниям можно определить, сколько машинок проехало, какой вес у каждой машинки, какая примерно длина. Это что, по-твоему?

– Мозговая активность?

– Точно. Колебания зафиксированы, но машинок не видно. Это о чём ты говоришь: сканирование, МРТ, всё такое. А на нашей проекции видны сами машинки. Пускай не явно, не чётко…

– Ну хорошо. А “машинки” тогда – это что? Чувства, мысли?

– Импульсы, скажем так. Импульсы. Мы не знаем, какая именно это мысль, содержание. Или чувство – какое. Пока не можем точно расшифровать. Иногда можем догадываться. Например, страх определяем с высокой степенью вероятности. Идентифицируем боль. Почти без ошибок. Ты сам увидишь: такая как шестерёнка… или снежинка… Но в целом – пока очень смутно. Машинку видим, а кто там внутри едет, не видим. Стёкла затемнены.

– Хорошо. Вы эти импульсы получили. Я понял. Вы как-то их изобразили. А дальше?..

– Работаем.

– С чем?

– С полученным изображением.

– Здесь уже не понимаю. Если я делаю операцию на сердце – я же на сердце делаю операцию, а не на кардиограмме, так?

– Правильно. Разница в том, что сердце у тебя есть, физически. А физической мысли или физического ощущения – нет.

– И как тогда?

– Вот-т!

И после довольного “Вот!” – звук наливаемого самогона.

Даже сквозь сон-полусон Надя была слегка озадачена тем, что Митя так увлечён, так настойчив. В обычной жизни наоборот, его приходилось всё время поддерживать и подталкивать. Было немного обидно, что с ней он почти всегда ленивый и вяловатый, а случайного встречного так теребит… Почему ему всё это так интересно?

И было что-то ещё неприятное… Табачный запах. Они что, прямо здесь, в номере, курят?! При ней? – но возмущение было бессильное, его не хватало даже на то, чтобы открыть глаза…

Потом Надя сообразила, что нет, не курят – просто Бах весь пропитан трубочным запахом: волосы, борода, одежда. Он просидел у них в номере полчаса, а Наде уже казалось, будто прокурена наволочка, в которую она уткнулась… Надя перевернула подушку.

– Давай мы выйдем пока? – спросил Митя близко, над ней. – А ты ляжешь нормально.

– Не… Хотя ладно, давай.

Вышли. Надя стащила штаны и свитер, сомнамбулически натянула футболку, влезла под одеяло, плоское, почти армейское… Но всё равно – хорошо!

Почувствовала себя маленькой, съёжилась под одеялом и задремала, не слышала, как эти двое вернулись.

Бубнили вполголоса, но бурчание не давало уснуть окончательно-бесповоротно. Надя то поднималась к поверхности, то погружалась… Вдруг встрепенулась, услышав “Надежда”:

– Надежда только на человека, – говорил Бах. – Человека лечит не скальпель, не шприц, а другой человек. Его знания, его опыт…

– А таблетка? – судя по тону, иронизировал Митя. – Таблетка тоже не лечит?

– Сама по себе – нет, конечно! Таблетку кто-то придумал. И кто-то её прописал. Кто-то учился в мединституте, старался, ночи не спал. Таблетка – не более чем инструмент…

– И не менее.

– И не менее. И не более. Таблетка сама по себе не лечит. Человек лечит…

– Но если разным людям одни и те же таблетки?..

– Так вот я и говорю: одному помогает, другому нет. На таблетку саму по себе нет надежды. На человека надежда. Но это…

– Я всё-таки…

– Погоди. Это только полправды. Потому что…

– Я…

– Послушай. Ты верующий?

– Ох, не знаю. Всё сложно…

– Всё просто. Человек – тоже не более чем инструмент…

Потом провал, и опять выплывает:

– …Ты говоришь, под наркозом?

Надя думает: вот уже они и на “ты”. Или раньше тоже были на “ты”?

– Только анестезия, ты что!.. Или как минимум медикан… медимекаментозный сон. Эта катушка так крутится, что невозможно…

– Не знаю. Честно скажу тебе, пока не знаю. Пока не очень верится, если честно.

– Тогда наливай.

Звук льющейся жидкости. Стук, глотки, хруст чего-то съедобного.

В полусон проникает тревожное: “операция”, “анестезия”… Голоса Баха и Мити, как бы размытые алкоголем, кажутся очень похожими, будто это один и тот же голос в двух вариантах: у Баха поглуше, у Мити повыше и посвежее, но иногда непонятно, кто говорит.

А вдруг они заодно? – сквозь сон мерещится Наде. Заманили её… Вампиры. Дождутся, пока заснёт, как набросятся…

Тьфу! Забыла карточку разблокировать! – вдруг вспоминает она: неизвестно, что её натолкнуло, какая подспудная ниточка ассоциаций. Ей показалось, что вздрогнула, вскинулась, чуть не вскочила в тревоге… На самом деле, лежит по-прежнему неподвижно, Митя с Бахом не обратили внимания:

– Янипо… Я не понял всё-таки…

– Да успокойся, мы сами не понимаем. Завтра будут занятия, сам увидишь. Своими глазами. Если Авдонин пустит. У него завтра выборы-перевыборы…

– А ты будешь?

– Что?

– Оперировать будешь?

– Какой оперировать. Я с тобой водку пью. Я давно Сёнапен… Я давно всё, на пенсии. Янапен…

– Янипон…

Надя всё же заснула – не слышала, как Бах ушёл.

Её разбудили толчки и скрежет: Митя убирал тумбочку между кроватями, придвинул свою кровать к Надиной, стукнул.

Лёг. Тоже табачный запах: не старый и не застойный, как запах Баха, но всё равно резковатый. Курил, дурак, за компанию. Спьяну…

Снова руки. Но не такие решительные, как в тёмном зале: скорее, смущённые, виноватые.

Нет… Ну нет. Предпочёл пьянку с Бахом? А теперь думаешь, что получишь всё сразу? Нетушки. И вообще, сплю я.

Надя – якобы сквозь неодолимый сон – мыкнула и отодвинулась к буазери. Руки не стали настаивать, уползли восвояси.

Наконец тихо. Только за окном птица, с большими паузами: “Крюи́п… Крюи́п”.

Проступают под веками очертания: то ли рентгеновский снимок или УЗИ, то ли охапка хвороста, мельком увиденная на экране, когда её – их выгоняли с собрания. Янипо́н, Янапе́н, Эмпиý´м, Чэмэто́, Эмэртý´, отрывки-обрывки… Крюип, крюип. Гнездо на экране – зеленоватое и голубое, а у Нади под веками капли и звёздочки – бледно-оранжевые, бледно-жёлтые…

Вспоми́нается почему-то, как над Москвой-рекой устраивали фестиваль фейерверков (давно, не то позапрошлым летом, не то даже позапоза-), они ходили все вместе: Ирка с Глебом и Надя с Анечкой. Было много салютов – и бурных, и медленно расцветавших, помпезных, шутейных, любых, – но Анечке больше всего понравилось и запомнилось не то, что рушилось в небе, а то, что можно было почти потрогать и отбежать с визгом: тут, рядом, на набережной, на парапете крутилось горячее колесо с четырьмя лопастями огня. Анька прыгала и кричала: “Гляди, борода, борода!..”

Надя сквозь сон невидимо улыбается и беззвучно смеётся: Борода, Бороро́, Бо́ро, Вы́боро-Перевы́боро, Перебо́ровы, Крюи́п, Крюи́п, Грецкооре́хово Хо́воро, Во́ро, Вто, Ро, Второе имя Гихо́н, Каф, Шеда́р, Куш, Тайге́те, Ма́йя, Плейо́на, Плей Он, Хид Де Кель, Сон, Фи Сон, Он Сон Сон, Сон, Сон-н, Сон-н-н…

В субботу Надя проснулась ни свет ни заря. Митя посапывал рядом, до Нади докатывалось тепло от его загривка.

Обидно было: в кои-то веки честное каникулярное утро, свободное от всего и от всех… чего в такую рань встрепенулась? И как назло, именно от обиды заснуть обратно было ещё труднее. Вот Ирун – та запросто могла валяться хоть до часу дня, хоть до двух, хоть до вечера, лишь бы никто не трогал – а Надю словно какая-то сила выталкивала из постели.

И наволочка под щекой была непривычно шершавая, как картон. Неизвестно откуда – может быть, из перьевых подушечных недр – выплыло слово “бязь”…

Надя помаялась, повертелась, поёрзала, но в конце концов всё же скрутила себя, кое-как задремала…

Спустя какое-то время проснулась опять – и показалось, что в номере слабый солнечный свет. Когда пришла в себя, поняла, что на улице пасмурно, а иллюзия – из-за розовой занавески.

Хорошо, что окно всю ночь оставалось открытым: было свежо, запах вчерашней попойки почти исчез. Надя вспомнила: когда Бах ушёл, были с Митиной стороны определённые поползновения… но она сделала вид, будто спит. Точнее, что спит крепко и бесповоротно. Нужно же было наказать Митю за то, что вечер провёл не с ней, а с чужим мужиком.

Паркет был холодный, но Надя предусмотрительно захватила толстые вязаные носки. Гордясь своею воздушностью и бесшумностью, быстренько прибралась. Сполоснула стаканы, потом сама залезла под душ.

Со вчера оставалась пачка печенья “Курабье Ромашка”. Стараясь не шуршать пластиковой обёрткой, выудила одно печенье, сжевала. Следом ещё одно.

Написала Анечке эсэмэску: “Куку, Королевишна!” Подумала: Анечка Королевишна, а Митина будет Царевишна. Если девочка. Или тоже Царевич.

Как Анька примет сводного брата или сестру, станет ли ревновать? Нужно будет особенное к ней внимание, чтобы не чувствовала себя брошенной… Надя её в обиду не даст. Хорошо, что Анечка уже сознательная, большая. А то и наоборот, поможет возиться с младенцами…

Надя мысленно щёлкнула себя по носу: притормози. Далеко ещё до младенцев. Он, между прочим, официально не разведён. И чего-то с того первого дня никакой активности на эту тему…

Ответа на эсэмэску не было. Может, связь виновата? Вайфай не работал (как и предупреждали), а из четырёх палок горела только одна.

Да нет, просто Анька, как всегда, бросила где-нибудь телефон. С ней было два варианта: либо немедленно отвечала – либо не отвечала вообще.

Маме не стала писать: та, в отличие от девятилетней Анечки, переписываться не умела (или делала вид, что не умеет) и норовила перезвонить. Разговаривать с мамой Наде сейчас совсем не хотелось. Тем более, Митя спал…

Совершенно нечего было делать. Надя выглянула из-за розовой занавески на улицу.

На качелях, скрипя, качались какие-то дети. Вчера их не было. Может, дети сотрудников санатория? Или тех беженцев, на которых ссылалась тётка из бухгалтерии?..

Далеко за деревьями протараторила утренняя электричка. Немного чирикали птицы. Вдруг Надя услышала треск, который сразу не поняла, но звук был приятный, природный: тррррр. Трррррр.

Это дятел! – сообразила Надя и почему-то обрадовалась, и удивилась: разве в конце сентября дятлы бывают? Не улетают на юг?..

Хорошо сейчас было бы посидеть в кресле, но кресла в номере не было. Надя села на стул с морщинистым потрескавшимся сиденьем из кожзаменителя. Стала тупить в телефон.

Митя выдохнул и всхрапнул, до смешного похоже на дятла…

Ну сколько уже можно спать! Весь свой праздник проспим, все каникулы.

Надя сделала так. Разделась. Оставила только вязаные носки. В зябком воздухе кожа сразу покрылась мурашками, и залезть под одеяло, нагретое Митей, было ещё уютнее.

Всеми неровностями прижалась к Митиной тёплой спине и ногам.

“Хороший!” – почему-то это было первое слово, которое приходило ей в голову. Настолько он был хороший, что Надя не знала, что с этим делать. С ума можно было сойти, какой хороший.

Полминуты назад, когда она раздевалась и забиралась под одеяло, ей было весело, она придумала утренний подарок Мите (между прочим, никоим образом не заслуженный им). Но едва она своей гладкой прохладной кожей прижалась к его тёплой коже – её вдруг так проняло, что стало трудно дышать.

Сначала руками, а потом, когда трудно стало дотягиваться, ногой в носке – стащила с Мити единственный предмет одежды – и прижалась снова, теперь уже целиком, без досадных помех.

Митя делал вид, что не просыпается – но Надя слышала, что сопеть перестал.

Надя забросила на него сверху ногу, ещё увеличив площадь соприкосновения, и, подсунув руку под тёплый тяжёлый бок, обняла большое, тёплое и любимое…

Прямо-таки любимое? Точно?

Ну да, получалось, что так.

Он повернулся к ней на узкой кровати, под этим полуказарменным одеялом, которого на них двоих еле-еле хватало. Глаза по-прежнему не открывал. Надя полюбовалась его лицом, которое ей всегда казалось очень красивым, и потом тоже закрыла глаза.

Поразительно было, насколько с Митей всё происходило иначе, чем со всеми другими. Других, правда, было – по пальцам пересчитать, но Надя была уверена в том, что Митя неповторим.

До недавнего времени (собственно, ещё полтора месяца тому назад) Надя считала, что цель известного более или менее механического процесса – в том, чтобы оба участника так или иначе (в идеале – одновременно) пришли к надлежащему (равно как подлежащему) результату. Кто-то из этих других, предыдущих, включая Анечкиного отца, двигался к результату получше, кто-то похуже. И даже с Надиным скромным опытом было ясно, что с точки зрения, так сказать, олимпийской (больше – дольше – сильнее) Митя был, если выразиться тактично, от пьедестала далёк.

Но с ним всё становилось другим – другим в принципе, будто бы с предыдущими было и впрямь – борьба, или бег с препятствиями; а с Митей – сливочное мороженое.

Или музыка.

Или выход из лабиринта.

Иногда глаза у них были открыты, и Наде было одновременно и страшно, и стыдно, как будто она снова стала подростком, хотелось спрятаться – и в то же время бесстыдно, бесстрашно и дико весело, словно два этих тела – игрушки, с которыми можно делать всё что угодно: голубить-лелеять – или ломать.

Можно было рассматривать; пробовать, что ещё можно сделать с этим странным, смешным, непохоже устроенным – даже не для какого-то там наслаждения, а для прикола. Но заодно получалось и наслаждение – всегда сильнее, больнее, чем раньше – как бонус.

Иногда глаза были открыты, но чаще он вёл её (или они друг друга вели) в лабиринте на ощупь. Наде казалось, будто бы вся она – не три-четыре участка на её теле, к которым считаные предыдущие прилагали свои усилия, а действительно целиком – превращается в инструмент, одновременно и клавишно-язычковый, и духовой, и ударный – наподобие именно ханга или глюкофона, за каждым прикосновением следует неожиданный звук; эхо этого звука ещё продолжается, когда к нему прибавляется новый звук, и ещё…

Даже так: они – две половины ханга. Она – нижняя, гу. А он – верхняя, динг. А временами наоборот: она динг, а он гу, и между ними мучительно острая кромка…

Вместо штор на окнах были полупрозрачные розовые занавески, поэтому и под закрытыми веками темноты не было – вспыхивали созвездия, поворачивались по слогам: Каф – Ла, Донь, Ше, Дар – грудь, Де, Неб – хвост, Э, Лект, Ра, Май, Я, Тай, Ге, Те…

Тот результат, к которому все предыдущие так стремились, здесь был досадной необходимостью – окончанием музыки. Поэтому Надя каждый раз – и теперь – упиралась и мучилась, чтобы не соскользнуть, удержаться на краешке, на острой, режущей кромке между нею самой – и её второй половиной, между гу – и дингом, между дингом и гу, цеплялась пальцами и когтями, – и всё-таки не смогла вытерпеть, сверглась в горячую магму, толчками, ударами, и его утащила туда за собой.

Ещё несколько раз встряхнуло: сначала остро и коротко, потом длиннее, словно бы прокатилось эхом (однажды в такую минуту Митя промычал: “Мы эхо… Мы эхо… Мы долгое эхо друг друга”, они хохотали: кто бы мог в этой, казалось, строгой советской песне заподозрить такой нескромный подтекст…).

Надя прижалась щекой и губами к его щеке – и вдруг почувствовала на шершавовато-колючем и тёплом что-то другое, прохладное. Она открыла глаза.

Митя смотрел на неё, как показалось Наде, с выражением не то страдания, не то сильного удивления.

Зрачки были большие, от этого глаза казались ещё темнее. Ресницы блестели, Надя увидела мокрое в углах глаз и на правой щеке, в пробивающейся щетине – дорожку от слёз.

– Ты чего? – испуганно спросила Надя. – Что-то не так?

Ребром ладони и тыльной частью руки вытерла слёзы с его щеки и из угла глаза, вспомнив при этом (не умом, а рукой вспомнив) Анечку.

– Наоборот.

Она показала движением головы и бровями, что не поняла.

– Брось меня, комиссар, – сказал Митя.

– С чего это?

– Я тебя не заслуживаю.

– Ой ладно, – ответила Надя и слегка стукнула его в лоб – даже не стукнула, а толкнула кулаком: мол, выкинь из головы.

Но на самом деле встревожилась. Что-то было тут нехорошее. Словно он заранее готовил себе ходы к отступлению.

Продолжал на неё смотреть этим взглядом, неприятно многозначительным и печальным. Но не пытался при этом ни отодвинуться, ни отвернуться.

Надя вцепилась в него покрепче, как бы показывая, что на глупости не обращает внимания и никуда не отпустит. Приникла, пригрелась… и они снова начали вязнуть в дремоте.

Чуть погодя Надя перевалилась на другой бок, а Митя приткнулся сзади к плечу колючеватым подбородком и губами. И ещё как-то голову запрокинул так, что его ухо (левое) оказалось над Надиным (правым). Смешно потёрся ухом об ухо и полупрошептал-полупроговорил грудным голосом:

– Сплетенье рук, сплетенье ног, ушей сплетенье.

Ленивая ряска порой словно бы раздвигалась, светлела, очертания комнаты проступали сквозь край ресниц; где-то, тоже по краю, валандалась, телепалась, как рваный пакет под дуновением ветерка, мысль, что пора бы и встать… но Митя не двигался, и она задрёмывала обратно.

Завтрак они пропустили, конечно.

Наде вроде бы полагалась нега и благодушие после такого результативного начала дня: не зря от всех убежали, всё как положено, – но вместо неги во всём теле была тревога и муть.

Муть – понятно: Надя обычно вскакивала легко, не умела валяться, и теперь с досадой чувствовала, что переспала (в смысле, слишком долго спала)… А тревога откуда?

Надя решила, что беспокоится из-за дочки. Набрала её номер. “Абонент выключен или находится…”

Митя тоже выудил свой телефон. Мыкнул, спросил:

– У тебя есть зарядка?

У них с Митей были почти одинаковые модели.

– Есть зарядка, – ответила Надя сварливо: мол, свою надо иметь, но так и быть, поделюсь.

Набрала маме. Гудки – и опять механический голос: “Абонент не может ответить на ваш звонок. Пожалуйста…”

Гуляют в парке, подумала Надя, не слышат. Или без телефонов пошли. У них это запросто.

Всё равно душа была не на месте.

Кажется, назревал дождь, но Надя всё-таки потащила Митю на воздух, озонированный, богатый смолами и фитонцидами.

– Только дойдём сперва до посёлка? – смущённо предложил Митя.

Вообще он был сегодня какой-то робкий. А Надя – наоборот.

– До какого посёлка?

– Так и называется: посёлок санатория “Соловей”.

– Зачем?

– Ну, в ларёк…

– Это прям обязательно? – спросила Надя.

Митя пожал плечами:

– Да нет…

После встречи с ужом (а может, и не ужом) Надя старалась не приближаться к условной границе между пейзажным парком и древним сосновым бором.

У них с Анькой был ритуал: они делали домики. Вот и здесь – Надя села на корточки и из тонких веточек стала строить шалашик, высотой с палец, чуть выше, стараясь уложить веточки поровнее. Удобно, что на дорожке был мох: веточки можно было втыкать: конструкция получалась устойчивей.

Особенно толстым мох был с краю аллейки. Посередине дорожки он был несколько вытоптан, а по обочинам зеленел, как бордюр, что придавало аллее сходство с ковровой дорожкой или с орденской лентой.

– Бах меня работать позвал, – сообщил Митя сверху. – В компьютерный этот их…

“Департамент”, – закончила про себя Надя.

– С жуликами работать?

– Да вот не знаю… Может, и не совсем они жулики…

– Жулики-жулики.

Надя достроила свой шалашик, они пошли по аллее.

– Только он переоценивает мои компьютерные…

“Таланты”.

– Они в основном на Питоне… А я Питон очень слабо. И деньги смешные совсем… Там, правда, какие-то танцы с вояками…

– Танцы жуликов с вояками.

– Миша считает, если этот директор их, Толя, с вояками договорится, то деньги будут. А с другой стороны, с деньгами-то они найдут гораздо лучше…

“Меня”.

– Ты же сам говорил: бред, чего-то там “диагностика”…

– “Диагностика кармы”.

– Вот-вот!

Наде хотелось к нему придираться, цепляться. А Митя сегодня был, наоборот, безответный, безропотный, словно из поролона. Его можно было хватать, сжимать, комкать, он не сопротивлялся. Но стоило отпустить, как возвращался в исходное состояние.

– Не знаю… – повторил он. – Якобы эти их корифеи, Павлов и Ковалёв, обнаружили, что есть какой-то особый частотный диапазон, сколько-то мегагерц… причём это было ещё в дремучих восьмидесятых… и психика человека в этом диапазоне что-то там излучает…

Наде почудилось, что она это уже слышала. Причём в этом же месте дорожки.

– С одной стороны, вроде бы ничего необычного: мозг, электрическая активность… В любой поликлинике: ЭКГ, ЭЭГ… Но здесь, насколько я понимаю, другое. Во-первых, речь вообще не про мозг. Они ставят такую штуку, “ресивер”, типа приёмника – и направляют на человека… но не на голову. Мол, неизвестно, откуда именно этот сигнал поступает. Не только из мозга… Потом обрабатывают информацию. Как они сами говорят, “майнят”. Не понимаю, как они это делали в восьмидесятых годах, если им даже сейчас мощностей не хватает… Нет, мне тяжело…

Надя всем весом повисла на его рукаве – просто так, из бесцельного хулиганства. А Митя поморщился почему-то, остановился, какое-то время стоял, переводя дух. И даже сделал движение, словно стряхивал её руку: отстань, мол. Это ей не понравилось. Ей хотелось, чтоб он был надёжной опорой, чтоб можно было его теребить, а если надо, повиснуть как следует и повисеть. А он сейчас был какой-то бескостный. Всё норовил сбавить шаг, порассуждать про вампиров, которые, если честно, ей уже до смерти надоели:

– …И дальше ещё ряд неясных моментов. Они из этих сигналов выстроили картинку. Допустим. Выбрали набор значений… Точнее, много таких наборов. Каждому определили место в системе координат, форму, цвет, что угодно. Пожалуйста. Назвали всё это “проекция”. Ладно. Но дальше – что меня больше всего напрягает – якобы, двигая эту проекцию, или как-то её исправляя, или отщипывая от неё кусочки, или как-то ещё – они могут воздействовать на человека. На тело, на психику… А вот это уже, по-моему, пахнет самым махровым… – Митя в своей манере замер на полуслове.

– Махровым чем?

– Ну, как, знаешь, лечение по фотографии… – пробубнил Митя и снова замолк.

– Ты сам-то во всё это веришь? – спросила Надя нетерпеливо. Ей хотелось перевести разговор, но она не могла придумать, куда.

– Он, в принципе, дядька неглупый…

– Но жулик.

– Вроде бы не похож… Я вообще был уверен, что всё это типа плацебо… Но он утверждает, что эти их операции делают только во сне. Под наркозом. Потому что, пока человек бодрствует, вся эта картинка, которую они вымайнивают…

– Выманивают?

– Ну да, выманивают… Картинка крутится с такой скоростью, что они в эту катушку не успевают внедриться. Им надо сначала замедлить, и тогда уже они могут что-то менять, исправлять…

– О! Смотри-ка…

Навстречу им по аллейке неторопливо шла Медуза Горгона. Она была на каблуках (небольших), в бирюзовом пальто чуть-чуть ниже колена, в косыночке, в притемнённых очках, с голубой лаковой сумочкой Michael Kors; на шее было намотано что-то пышное – полушаль-полушарф. Импозантно и в то же время тепло. На руках – перчатки без пальцев (Надя забыла, как они называются), так что видны были длинные когти, выкрашенные в перламутрово-голубой. Косыночка при ходьбе едва заметно покачивалась, как хохолок у венценосного журавля. Когда Медуза подошла ближе, до Нади долетел запах… Из детства, полузабытый… Мамин лак для волос!

– Здравствуйте, молодые люди.

Горгона не проплыла мимо, как ожидала Надя, а встала лицом к лицу, так что им с Митей пришлось тоже остановиться.

– Я считаю, вчера, – заявила Горгона без предисловий, – на собрании сцена была безобразная и позорная! Позорная, разумеется, для господина Авдонина, а не для вас.

Медуза изобразила сочувствие, гнев и скорбь: брови сдвинула, губы поджала (хотя и то и другое не слишком сильно, чтобы не возникало морщин). При этом светлые глазки ощупали Надю (мельком) и Митю (гораздо подробнее).

– С какой стати он вас заставил покинуть зал?! Наоборот, я считаю, нужно приветствовать… Вы ведь Мишины гости?

– Мхм… – промямлил Митя, – ну, он нас, вообще-то, позвал…

– Так тем более! Где Миша Бах – и где это ничтожество, правда? Я это называю “синдром вахтёра”. Стоит дать этим людям малейшую власть – и они сразу же норовят… Я вам не помешала?

– Нет, нет, – хором ответили Митя и Надя.

От удивления, от смущения или от неожиданности – но протест вышел более пылким, чем требовала простая вежливость. Горгона перевела взгляд на Надю и снова на Митю, слегка улыбнулась: сами, мол, напросились.

– Вот отчего всегда так, объясните мне. Вылезет самая серая, самая заунывная моль – чуть осмотрится, чуть этими своими… жвалами поведёт – и пожалте: держать, не пущать… Вы позволите?

Как само собой разумеется, по-хозяйски, Медуза взяла Митю под руку, развернула его, и они возобновили движение по дорожке – но не в том направлении, в котором до этого шли Надя с Митей, а в обратном, в котором двигалась сама Медуза. Вышло так, что Горгона присвоила Митю, а Надя оказалась не пришей хвост. Надя оторопела от такой наглости – а что было делать? Не отрывать же от неё Митю силком…

– Сегодня как раз перевыборы, – продолжала Горгона, вцепившись в Митю как клещ. – Ах, если б вы знали, как мне претят все эти бюрократические процедуры… Но куда денешься, правда? Думаю, мы сегодня избавимся наконец от этого наказания Божия… Я уверена. А вы имеете какое-то отношение к солджен кейс?

– К чему?

– К лейбам, – с некоторым недоумением пояснила Медуза. – К эмпи.

– Нет. Мы просто… развлечься…

– По приглашению Миши, я правильно поняла?

– Ну… – начал Митя, она его прервала:

– Обязательно приходите на операции. Вы до завтра останетесь?

– Да.

– Вас зовут?..

– Митя.

– А вас? – спросила Горгона почти не глядя, вполоборота.

– Надежда.

Наверное, что-то звякнуло в Надином голосе, так что Горгона соблаговолила остановиться и протянуть Наде митенку (вот как называлась эта обрезанная перчатка: митенка!) с когтями небесного цвета.

– Очень приятно, Надежда. Митенька, очень приятно. Меня зовут Вера Им-рев-на. Мой дедушка был большой государственный деятель в Венгрии до пятьдесят шестого года… Так что, Митенька, и вам, Надежда, настоятельно советую посмотреть операции. Ни фотографии, ни даже видео передать не способно… Помимо прочего, вы получите незабываемое эстетическое впечатление. Приходите.

Вот и отличный момент избавиться от неё! Надя уже открыла рот попрощаться, но Митя опять всё испортил.

– Вера Имревна? – осторожно произнёс он. – Вы, насколько я понял, здесь один из… одна из… главных специалистов?..

– Из старой гвардии мы остались вдвоём: я и Бахус.

– Тогда, наверно, вы сможете мне объяснить…

Ну вот! – с досадой подумала Надя. Теперь она ещё полчаса будет… перья свои синие распускать…

– Да-да? Что вас интересует? – Горгона щедро продемонстрировала белейший, ровнейший зубной частокол: явно коронки или виниры.

Надя примерно себе представляла сумму, в которую обошлось такое великолепие. (У самой Нади зубки были неидеальные, так что она была с этой темой немного знакома.) Вообще, на фоне прочих вампиров ухоженность и нарядность Медузы бросалась в глаза. Муж богатый?

Нет, судя по всему, мужа нет… Может, был, но сбежал? А она у него отсудила полцарства?..

Задумавшись, Надя прослушала Митин вопрос.

– Вы глубокий человек, Митя…

Горгона аж остановилась, залюбовалась: мол, прямо здесь бы и съела своими винирами. Ну даёт бабка, подумала Надя даже с некоторым восхищением. Правильно, чего стесняться. Стесняться поздно.

– Вопрос, конечно, прекрасный. Но подумайте, Митя: разве в обычной жизни как-то иначе? Когда беседуют два человека – мы с вами, например, – разве это общение может быть непосредственным? Оглядитесь кругом – вы увидите только проекции. Ничего кроме проекций. Люди знают друг друга десятки лет, живут вместе, и вдруг обнаруживают, что другой человек – даже муж или жена – совершенно им неизвестен и непонятен. Все эти годы они общались с проекцией, которую сами же и создавали… Да? Правда? Но есть и светлая сторона, которая не устаёт меня поражать. Люди – такие несовершенные и, казалось, несимпатичные существа – способны настолько точно настраиваться друг на друга… Собственно, это и есть основа эмпи-хирургии. У солджена…

– У кого?

– У солджена. Вы не знаете это слово, как? Где вас всё это время держали? Soul – душа, surgeon – хирург. Получается soulgeon. По-русски нет такого красивого слова. У солджена есть один-единственный инструмент. Какой, как вы думаете?

– Я читал, вроде палочки…

Надя отметила (с раздражением), что Митя вдруг сделался очень бережным.

Ты бы лучше, подумала Надя, со мной так общался. Эту-то не поцарапаешь и не свернёшь, она из диоксида циркония, как виниры её. Только сверху шёлковая косынка…

– Ха-ха, сами вы вроде палочки. Вы знаете, Митя, что означает слово психотерапия?

– Ну… психо – душа. Терапия – лечение…

– Пси-хе. И? Что это означает, всё вместе?

– Лечение души.

– А гирудотерапия – лечение пиявок? Ха-ха, нет, мой милый. Гирудотерапия – лечение пиявка-ми, а психотерапия – лечение ду-шой. Единственный инструмент солджена – это он сам. Сейчас введена хоть какая-то гигиена, никто не оперирует без ассистентов… А первопроходцы – сгорали, просто сгорали! Илья Элиэзерович умер в шестьдесят два – это возраст, скажите мне? Вы видели его поздние фотографии? Совершенно прозрачный, газету можно было читать сквозь него. А он был – богатырь! Посмотрите…

Остановилась, достала из сумочки телефон (на этот раз не голубой, а розово-перламутровый).

– Взгляните, Наденька, – милостиво позвала.

Чёрно-белая фотография.

Солнце, листья.

Два хохочущих дядьки, по виду лет тридцать пять – тридцать восемь, оба в светлых рубашках с короткими рукавами, качают гамак.

В гамаке – девица лет двадцати с небольшим, в коротеньком сарафанчике, пухлая: тоже вроде смеётся, но не самозабвенно, как эти, а что-то держит в своей маленькой голове.

– Какие зайчики, правда? Павлов. Ковалёв. Я. Нас называли “Киш и два портфеля”. Это моя фамилия – Киш.

А ножки-то коротконожки, подумала Надя мстительно. Небось только к этому и вела: все эти рассуждения – чтобы похвастаться своими ляжками в двадцать лет.

И что оба-два отца-основателя-корифея вокруг неё прыгали. Вокруг ляжек. Четыреста лет назад…

– Я много раз была ассистентом у Ильи Элиэзеровича, – Медуза снова со странной гордостью выделила “ассистентом”.

Налюбовавшись, перелистнула другую старую фотографию.

– Узнаёте?

Лохматый, глазастый, чем-то похожий на Митю.

– Красавец, да? Вы ведь родственники?

Митя осторожно переспросил:

– С кем?

– Как с кем? Это Бахус!

– Нет, мы только вчера познакомились…

– Вы же сами сказали, он вас пригласил!..

– Нас к нему подсадили… В столовой. Он нас позвал на собрание. Нет, мы вообще отношения не имеем…

– А я думала, вы Мишин родственник!.. Я была совершенно уверена.

Почему-то при этом Горгона взглянула на Надю так, будто Надя нарочно её ввела в заблуждение. И Митю тоже втравила. Сверкнула глазами, потом перевела взгляд на Митю, смягчилась:

– Вы очень похожи.

Явно ей было трудно расстаться с тем, что она себе вообразила.

– Кстати, вы знаете, что Миша прямой потомок Баха? Правнук, если не ошибаюсь. Не композитора, разумеется, а учёного. Есть институт имени Баха… Миша был абсолютно блестящий хирург, легендарный…

Почему “был”? – подумала Надя.

Медуза выудила из сумочки Michael Kors тонкие сигареты и зажигалку, которую Митя по-рыцарски отобрал, поднёс, щёлкнул.

Давно ли плакал и говорил “брось меня, комиссар”, горько думала Надя. А если бы эта синяя птица была помоложе?.. Личико с кулачок…

– И всё же мне непонятно, – промолвил Митя. – У вас такие невероятные достижения…

И глазки маленькие. Малипуськи. Просто умеет их красить. Ну да, научилась – за столько-то лет…

– Вы говорите, что можете лечить рак, порок сердца…

Но холодненькие при этом глазки-то. Неприятны-йи-и…

– Почему же вы проводите конференции в санатории “Соловей”?

– А вы муж и жена? – спросила Медуза внезапно.

И тут случилось ужасное.

Надя – то ли от накопившегося раздражения, чтобы хоть как-нибудь оттолкнуть Медузу от Мити, то ли из чувства противоречия, из озорства, или просто так, наобум – немедленно громко ответила (что называется, выпалила):

– Да!

А Митя одновременно с ней сказал:

– Нет.

Горгона сделала паузу.

Насладилась моментом.

Злорадно их оглядела своими едкими глазками и, на этот раз адресуясь к Наде, с притворным сочувствием сообщила:

– Бывает. Ну, всё впереди.

Сейчас добавит: “милочка”, подумала Надя. Она утвердилась в версии про богатого мужа, который бежал от Медузы как от огня, только пятки сверкали. А иначе откуда был этот спич про то, что люди вместе живут десять лет, а потом оказывается, что друг другу они непонятны и неизвестны?

С поправочкой, что десять лет – это для красоты. Тебя дольше десяти дней никто не вытерпит! Королева синих попугаев… “Моя фамилия”… “Папа был государственный деятель в Венгрии”…

Но, конечно, всё это было – махание после драки…

– Митенька. Если я правильно поняла ваш вопрос: “Если вы такие умные, почему вы такие бедные?” Да? Вы это имели в виду?.. Ну, во-первых, я только что прилетела из Монтевидео, и там был вовсе не пансионат “Соловей”, уверяю вас… Но вы знаете, именно в шератонах, интерконтиненталях, кемпинских – острее чувствуется, в каком гетто нас держат. Здесь – это убогое гетто. Там – комфортабельное. Суть от этого не меняется. Мы способны завтра же перевернуть всю медицину, всё представление о человеке, весь мир… Но кому это нужно?..

– Простите, пожалуйста, – встряла Надя, нарочно детским глупеньким голоском, – мы обед не пропустим?

Горгона остановилась, засуетилась, стала смотреть на часы – всё никак не могла сфокусироваться, наконец разглядела, заойкала, закудахтала:

– В самом деле! Пора…

Вся надменность, вся светскость, весь пафос – всё разом слетело, осталась маленькая одинокая старушонка, испуганная, что пропустит обед.

Тут Наде бы насладиться реваншем – но у неё в кармане заёрзал и заиграл телефон.

Надя услышала первый звук в трубке – и не успела ещё ни слова понять, как в животе, в горле стиснулось, похолодело:

– Мама, не кричи. Мама!..

У Мити сделалось испуганное лицо.

Но тут – где-то на заднем фоне – как мокрые камушки, Анькино щебетание. И сразу: ффуф, отлегло…

– Мама, я ничего не понимаю, когда ты кричишь.

Митя показал пальцем на трубку, спросил глазами: мол, что? Надя прижала трубку плечом и отмахнулась от него (как потом вспомнила, неоправданно резко):

– Иди без меня. Я приду.

– Тебе что-нибудь взять?

– Нет.

Отвернулась, пошла, слушая, по дорожке.

Поводом для трагедии оказались Анькины демисезонные боты.

Вчера Надя, полупроснувшись, вся в предстоящей поездке, пихала вещи в пакет и сунула эти боты, забыв, что ещё весной на подошве (на правой, кажется) была замечена трещина.

“А я понять не могу! – Мама прямо-таки захлёбывалась: – Идём – вроде не грязно, а у неё чавкает! И молчит! Почему ты молчала до сих пор, а?!”

– Мам, не кричи на неё, что теперь уже…

“Сняли – по щиколку, чуть не по колено – хоть выжимай!..”

– Мама, что я могу сейчас сделать отсюда?

“Она мокрая абсолютно!”

– Ну мокрая, ну и…

“Как ничего?! Простудится! Полтора часа мокрая…”

– Ну значит, простудится…

“Что значит «ну»?!.”

Ситуация осложнялась тем, что бабушка с внучкой поехали на другой конец города. Надя знала, что это сугубо мамина прихоть: когда-то, ещё до рождения Нади, родители жили на улице Вильгельма Пика, мама привыкла ходить в Ботанический сад, и теперь утверждала, что познавательно для ребёнка, – хотя рядом с домом два парка, пожалуйста: маленький Удальцовский и 50-летия Октября, а уж Аньке-то совершенно по барабану было, где шлёпать по лужам…

– Вызовите такси.

“Я не знаю, как теперь вызывают!” (С вызовом.)

– Я сама закажу, – Надя полезла было за телефоном, но плюнула и зашипела, вспомнив, что карточка заблокирована. – Дай мне Аньку.

“…Погоди, как «такси»? Ты представляешь, какие деньги через весь город?!”

– Вернусь и отдам.

“Ты что теперь, миллионер?”

– Мам, дай Аньку, пожалуйста… Привет, Кукусь. Что ж ты бабушке не сказала?

Тьфу, не удержалась, сама начала с упрёков, подумала Надя. И чем я тогда лучше мамы?

“Ме…”

– Ну что “ме”?.. Посмотри-ка, у бабушки есть “Яндекс-гоу”?.. Такое жёлтое – с чёрненьким – с беленьким?.. А скачать сможешь?..

Наде сделалось грустно. Но не от трещины на подошве. И не от заблокированной карточки. От чего-то другого…

Вот отчего: когда она пообещала вернуть деньги, мама сразу же сбавила тон.

Надя с недоумением замечала – не раз и не два – что родители и вообще люди их поколения придавали деньгам какую-то непомерную важность. Хотя вроде выросли при Советском Союзе, тогда ведь не было ни рекламы по телевизору… да и зарплаты у всех были более-менее одинаковые. Казалось, Наде легче было бы пропитаться новой идеологией, в которой всё измерялось баблом. А вышло наоборот – Надя, её подружки, Ирун например, были к этой стороне жизни более-менее равнодушны: есть деньги – ура; нет – как-нибудь перебьёмся. А вот старшее поколение оказалось нестойким…

Взять, например, отношение мамы к Хотько, Анечкиному отцу. Когда в свои девятнадцать Надя от него, что называется, залетела, он был нищ и гол: музыкант-самоучка, часами игравший однообразно-меланхоличную музыку на глюкофонах (ханги были не по карману). Весь длинный, тощий, с дредами, в живописных обносках, с голубыми глазами, очень светлыми, очень прозрачными от постоянного употребления ганджубаса, с замедленной от того же самого речью, казавшейся Наде невероятно глубокомысленной… в общем, полный набор. Всё, что он изрекал, о чём гудел и позванивал глюкофоном, было такое бездонно глубокое, невыносимо красивое…

Надя считала и называла его своим мужем, хотя из сияния вечной астральной любви Хотько, разумеется, не опустился до штампа в паспорте.

У мамы он вызывал брезгливость.

За неделю до рождения Аньки (она родилась в конце мая, это существенно для истории) Хотько исчез. Надя, наверное, горевала бы – но Анечка в первые месяцы плохо спала, плохо ела, денег на памперсы не было, Надя, как при царе Горохе, стирала в ванной пелёнки, всё это происходило в квартире родителей… в общем, сил на горевания не было. Месяца через два после исчезновения муж позвонил из какого-то города с длинным немецким названием и обычными своими туманными обиняками поведал, что здесь движуха и вайб, и клубы, и фестивали, и лучшие в мире изготовители хангов, с которыми намечаются отношения и т. п.

Надя вряд ли что поняла: звонок ночью, шёпотом, мама за стенкой, Анька дышала, готовая снова заплакать, и полузабылось наутро, как мутный сон.

Но когда в сентябре блудный муж и отец вернулся из путешествия по европам, то, ко всеобщему изумлению, оказалось, что изготовители хангов действительно так высоко оценили Хотько, его духовные и музыкальные достижения, что дали ему эксклюзив на продажу этого дела в России и на территории бывшего СНГ. Хотько не без Надиного участия замутил интернет-магазин (такой, что дизайнеры и маркетологи только за голову схватились – а для “целевой аудитории” оказалось именно то, что нужно) – и эти летающие тарелки, ханги и даже совсем уже экзотические губалы, начали разлетаться десятками, и впрямь от лучшей мировой фирмы, по тысяче долларов, по полторы, по две…

Через пару лет ажиотаж схлынул так же внезапно, как и возник, Хотько тоже канул, уже безвозвратно, – но за это время была куплена и более-менее отремонтирована однокомнатная квартира, здесь же, на Удальцова. Даже и до сих пор в коридоре в шкафу была сложена стопка коробок – и раз в два-три месяца вдруг забредал кто-нибудь в интернет-магазин и покупал раритетный аутентичный ханг, всякий раз это было для Нади подарком небес…

Ну так вот. Когда Надя съехала в собственную однушку, мама внезапно стала дарить музыканту носки (длинные, он таких не носил, даже зимой ходил с сиреневыми лодыжками) и перчатки (отродясь тоже не надевал). И когда Надя и музыкант окончательно разбежались, мамины воспоминания о неслучившемся зяте были овеяны ностальгией. Прямо не говорилось – но обиняками давалось понять, что это Надя не окружила мужчину заботой, не привязала к дому, к дочери и к бестолковой себе. Надя была совершенно ошеломлена, когда до неё дошло, насколько важную роль в маминых умозаключениях (или не умо-, а, наоборот, каких-то утробных перестроениях) играли деньги. А что́ за деньги, откуда они брались – почти не имело значения…

Теперь Надя старалась помалкивать про свою личную жизнь. И вот что её изумило: за полтора месяца Анька слова не проронила про Митю. А ведь был поход в планетарий, сильные впечатления… Хотя Надя её не просила молчать, а у Аньки с бабушкой отношения были гораздо теплее, чем у самой Нади. Какими дети могут оказываться дипломатами…

Внезапно Надя снова увидела под ногами змею! Не вскрикнула, а только судорожно схватила воздух… и поняла, что это была просто ветка.

“Ма-ам?” – спросила Анька.

Чуткая, подумала Надя с гордостью.

– Ничего, просто споткнулась. Давай, Кукусь, вернётесь – и сразу ноги в горячую воду на десять минут. Потом носки шерстяные, бабушка даст. А я завтра приеду. Но поздно. Ты уже будешь спать. В понедельник тебя заберу.

“В понедельник мне в школу”.

– С утра принесу тебе переодеться. Давайте там, не ругайтесь. Скучаю.

Сказала – и правда почувствовала, что соскучилась, и захотелось домой.

Вроде бы пустяки – ребёнок промочил ноги, подумаешь – а так много всего всколыхнулось внутри.

Когда мама кричала, вот как сегодня по телефону, Надя с ней разговаривала убедительно и спокойно, но потом её ещё долго потряхивало.

Хорошо бы сейчас ещё погулять в одиночестве по дорожкам, подумала Надя. Но придётся бежать на обед. А то вообще с голодухи загнёшься. Дурацкое расписание…

В столовой было уже почти пусто. Столики разорены, на клеёнках тарелки с объедками. Пахло рыбой. На каждом столике – по большой железной кастрюле с половником.

Митя с Бахом были увлечены разговором.

– Тогда объясни мне… – допытывался Митя.

– Ну?

– Ты говоришь, “проекция”… Она же условная?

– И?..

На колу мочало, начинай сначала, с тоской подумала Надя.

– Если ты просто водишь палочкой по картинке – как это может влиять на настоящего человека? Ну, если она виртуальная?..

В пустой столовой казалось, что он говорит слишком громко. Надя поймала себя на том, что хочет на него шикнуть: мол, тише.

И – подозрительные стаканы. Перед Митей и перед Бахом. Пустые.

– Есть у меня друг один, – говорил Мите Бах, – тридцать лет делает самолёты. Я, говорит, всё тебе распишу: аэродинамику, во всех деталях, как что… Только одно, говорит, не могу объяснить. Почему эта железная хрень не падает? Так, говорит, за тридцать лет и не понял… О, Наденька!

Бах увидел её, обрадовался, привстал в своей старорежимной манере – и при этом, как показалось Наде, смутился.

И Митя тоже как-то отвёл глаза.

Ясно, подумала Надя. Бах снова со своей фляжкой – и понеслась душа в рай…

Точно так же, как по телефону она с первых слов упрекнула дочь, – сейчас, дёрнул чёрт, само вырвалось:

– Не помешала?

С сарказмом.

Митя погас. Только что они спорили в полном самозабвении, им было интересно друг с другом, и она была совершенно им не нужна.

Кабы кто-то из них двоих, вежливых, вдруг решился быть честным, ответил бы: да! Помешала!

Но для этого они выпили недостаточно.

Вслед за первой фразой – видимо, тот же изящный чёрт подбросил Наде вторую, такую же ироничную:

– Вы поели уже, не ждите.

Бах с Митей переглянулись – и Надя заметила в Митином взгляде радость.

– Ну… мы тогда с Михал Алексеичем на полчасика… А ты как раз поешь пока…

Поднялись – и, оба не очень устойчиво, с некоторой запинкой – вышли.

Надя половником налила себе суп.

Ну вот, подумала она мрачно. Уже сбегает, как от обрыдлой жены.

А чего ты ведёшь себя, как жена? – огрызнулась на себя Надя. Ещё сказала бы “дыхни”…

Суп был совершенно холодный. И рыбный. Вернусь в номер – надо будет зубы почистить, подумала Надя.

Тут ей в горло попала рыбная косточка. Надя закашлялась так, что брызнули слёзы. Косточка выскочила.

А если бы нет? – подумала Надя, в слезах. – Так бы и подавилась. Одна…

И главное, – продолжались Надины размышления, когда она вернулась в пасмурный номер, – ни полслова меня не спросил про звонок. “Что дома?” “Что с дочкой?”

Видел ведь, что-то случилось. Даже сам испугался в первый момент…

Не спросил, потому что забыл.

А забыл, потому что моё важное – ему не важно. Вот про жуликов, про эту вампирскую хрень – интересно. А про меня – нет.

Это что значит?..

Вывод напрашивался такой печальный, что Надя не стала додумывать эту мысль до конца.

Улеглась на кровать с телефоном, открыла игру – дурацкую, детскую, “Кэнди Краш”, они с Анечкой называли её “конфетки”. Надо было выстраивать в ряд радостные разноцветные карамельки, всё весело и безопасно взрывалось и лопалось, вылетали хвалебные надписи “Браво!”, “Ты выиграла!” и т. п., и сыпались кубки, подарки, монетки и золотые медали.

Что-то маячило на краю зрения, словно попала соринка или волосок… Митина тросточка у стены.

Утром без тросточки выходил. И сейчас. Прекрасно обходится. Тогда зачем ему тросточка?

Притворяется старичком, “интересничает”, как сказала бы мама. Медленно ходит, вздыхает, якобы голова закружилась.

Хочет, чтобы его считали… каким? Раненным? Уязвимым?

“Брось меня, комиссар”, вспомнила Надя, и снова дохнуло тревожным и неприятным. Что это должно значить, “брось меня”?

Что сам хочет бросить её? Но ещё так устроить, чтобы это была как будто её идея… А он ни при чём.

Но ведь они так подходят друг другу; утром всё было так хорошо… Или хорошо было только ей?

И эти дурацкие разговоры о смерти…

Было что-то в этом характере ненадёжное, неустойчивое, недоступное Надиному пониманию. Иногда он внезапно мрачнел, замолкал. Надя не могла выпытать почему.

Бывало, что не отвечал на звонки.

А самое вопиющее – о чём Надя даже старалась не вспоминать, потому что тогда нужно было бы приходить к каким-то решениям, которые Надя, наоборот, хотела бы отодвинуть за горизонт, – самое ошеломительное происшествие имело место две недели назад, и за это время они ни разу про этот случай не заикнулись – как будто ничего не было.

Прошёл месяц – чуть меньше – после той ночи, которая началась в Тропарёвском лесу. Надя уверилась, что у них с Митей всё так серьёзно, как никогда и ни с кем, и пора познакомить Митю с родителями. Митя вроде не возражал.

Не в выходные, а просто в среду после работы. Без помпы. Решили, что Анька из школы отправится к бабушке, будет ждать её там.

Хорошо хоть, Наде хватило ума не вдаваться в подробности. Сказала: “Может, приду не одна”. Мама сделала стойку – но не стала выспрашивать.

С Митей договорились, что он зайдёт к Наде (благо отчий дом – через дом), и потом они вместе выкатятся к родителям. На часок, просто чаю попить. Надя испекла кексы.

Пришла с работы, переоделась красиво и ждёт. Мити нет. Двадцать минут. Полчаса. Позвонила. Гудки. “Абонент не отвечает или временно недоступен”. Ещё пять минут. То же самое. Ещё десять. “Абонент выключен или находится…”

Надя расстроилась, разозлилась, потом испугалась. Маме сказала, что подхватила грипп. Пометалась, потыкалась по квартире – и не выдержала, рванула к Мите на Селигерскую (благо были ключи).

Чем ближе к месту, тем становилось страшнее. От метро со всех ног, подъезд, лифт, этаж, дверь. Позвонила. Внутри тишина.

Страшно так, что тошнит. Открыла: в прихожей, на кухне темно, из комнаты, из-под двери полоска света, неяркая, то есть не верхний свет, а торшер. Почему-то старалась вести себя тише. На дрожащих ногах подошла, отворила, и видит – Митя лежит на диване, одетый, в штанах, в рубашке и в кофте, к стенке лицом. Подошла ближе: дышит. Глаза открыты.

В памяти не сохранились слова.

Кажется, она спросила: “Ты себя плохо чувствуешь?” – “Да”. Или он сам сказал, не поворачиваясь от стены, что плохо себя почувствовал.

Она спросила, вызвать ли скорую, он сказал: “Нет”.

Принести воды? “Нет”.

Она не знала, что делать. Потрогала ему лоб.

Через какое-то время стало понятно, что ни инфаркта, ни почечной колики, ни чумы и вообще ничего определённого не случилось.

Надя была совершенно оглушена. Будь она на Митином месте – если бы он позвал её познакомиться с его мамой – да попади она под самосвал, хоть из реанимации попыталась бы как-нибудь сообщить… а он лёг лицом к стенке и выключил телефон.

Это было для Нади так странно, так дико, что в тот момент она даже думать об этом не стала. Голова была ватная, ноги ватные и подташнивало от недавнего ужаса.

Будут силы – подумаю, – решила Надя, – потом.

А через пару дней – пошли на итальянский фильм “Два плюс два”, смеялись, и он смеялся как ни в чём не бывало.

Про встречу с родителями Надя больше не заикалась.

Подумать тоже всё как-то не выходило: одно, другое… Только что-то мешало, как камушек в обуви или сбившийся шов…

Кабы эти вампиры и правда могли заглядывать в душу – может, разок Надя не отказалась бы…

Она составила целую башню из полосатых конфеток, башня низверглась в клубах весёлого белого дыма, обрушился водопад призов, Надя была возведена на двести какой-то уровень и взглянула на время… С того момента, как они с Митей расстались в столовой, прошло не “полчасика”, а часа полтора. Даже больше.

Сама не буду звонить, – подумала Надя твёрдо. – Ни в коем случае. Нет.

И в следующую секунду тыкнула в кнопку с зелёной трубкой. Эх, всё неправильно… Надо было хоть повод какой-то придумать…

“Абонент выключен или находится…”

Сразу же, через мгновение, телефон запиликал и замигал. Три восьмёрки в конце. Обычно Надя не брала трубку, когда приходил звонок с незнакомого номера, всё равно сплошной спам, но в этот раз изменила себе: номер вроде красивый – может, из банка про карточку?..

Митин голос. Нетрезвый, довольный:

“Я с Мишиного телефона, мой сел. Ты прости, мы тут это… Слушай, у тебя зарядка с собой? У тебя же этот, хуавей тоже?..”

– Ты уже спрашивал.

“Я тогда забегу?”

Пауза.

“Или, хочешь, сама приходи?”

Достаточно длинная пауза.

“Забегу сейчас”. И отбой.

А если бы я ему не позвонила, – подумала Надя, – так и не вспомнил бы про меня? Ещё часа два? Или три?..

Стоп. Он же не мог знать, что я позвонила. Если телефон сел. Как же он перезвонил буквально в следующую секунду?.. Значит, всё-таки есть астральная связь?

Наде стало тепло. Она подумала, как, вернувшись, расскажет наконец лучшей подруге про Митю – и приведёт доказательство.

“Ох, да просто ему понадобилась зарядка”, – ответит циничный Ирун.

И, пожалуй что, будет права… Не сказал, что соскучился. Не извинился. Возьмёт зарядку и всё…

Когда Митя вошёл, осторожно… а может, просто нетвёрдо – она вгляделась в него, ища признаки… неизвестно чего. Окончательного разрыва? Астральной связи? Вины?..

С кровати не встала. И постаралась, чтобы голос звучал нейтрально, чтоб никуда его не подталкивать, чистый эксперимент:

– Зарядник – вон.

– Там, в общем, целая драма… – заговорил Митя довольно-таки оживлённо, но при этом не глядя в Надину сторону. – Этот Толя, Авдонин… Ну, помнишь, который нас выгнал? Они дружили больше тридцати лет. Миша его, по сути, за руку привёл… Сейчас всё очень плохо. Техника старая. Все разбегаются. Молодёжь не идёт. Минздрав их терпеть не может. Ещё, до кучи, вояки… А уже даже выбора нет: если они с потрохами не лягут под Минобороны, разгонят вообще… Сейчас идёт голосование. Прямо в эти минуты. Толю не перевыберут, уже понятно. А Миша ни на какие выборы никогда не ходил. И сейчас не пошёл. Чтобы не создавать иллюзию легитимности. Говорит, пускай сами играют… Получается, что сейчас его друга топят, а он не участвует… Миша переживает…

Надя в красках представила, как описывает эту сцену Ирке. Это станет у них с Ируном мемом, присказкой: “Миша переживает”.

Миша переживает, а я?!

– Ми-ить, – окликнула Надя таким же нейтральным, обманчиво-слабеньким тоном, – а Мить?.. Ты зачем приехал-то сюда?

Митя в первый раз посмотрел в её сторону, да и то неохотно.

– Ну… ты сама говорила… провести время. Отвлечься…

Надя привстала на локте.

– И как? Получается?

Митя набычился.

– Слушай, – сказал он, и Наде стало не по себе. – Ты как будто что-то требуешь от меня… чего у меня просто нет.

Надя подождала. Продолжения не было. Она сказала:

– Понятно.

– Что понятно?

– Что нет.

Снова пауза.

Митя сказал неожиданно дружелюбно:

– А то, хочешь, пошли? Миша договорился, ему мальчики принесут прямо в номер всю эту… приблуду. Покажет, как это работает…

– Не, я тут полежу, – ответила Надя и взяла телефон.

Он, однако, топтался и не уходил. Сказал:

– Всё хорошо?

Ты смотри, дрянь какая! – Надя мысленно обратилась к кому-то. Может, опять к Ируну. Хочет ещё от меня получить разрешение.

– Всё отлично. – Собственный голос ей показался похожим на мамин. Она сказала, не отрываясь от телефона: – Иди-иди. Тебя ждут.

Через пару секунд дверь открылась… захлопнулась.

Надя бросила телефон и легла щекой на подушку. Внутри тянуло. Хорошо бы, подумала Надя, сейчас поплакать…

Подумала: вот и всё.

Не было никаких сил – ни думать, ни шевелиться.

Наволакивалась дремота, в которой Надя скользила, кружила по серенькому то ли не льду, то ли льду. Немного напоминало хождение по замёрзшему озеру – но опасности Надя не ощущала, лёд был очень толстый. Да и хождением это трудно было назвать: скорее вождение, словно Надя должна была провести какую-то замкнутую траекторию. Замкнуть круг. Ей мешали неровности: выпуклые не то сугробы, не то наросты, наплывы. Из-за ледяных этих выпуклостей Надя никак не могла удержать точное направление, рука сваливалась, соскальзывала то влево, то вправо…

И ещё что-то тревожило и белело на краю зрения. Причём эта помеха – да и вся сцена в целом, попытка провести круг – была связана с Митей. Во сне обиды на Митю не было: наоборот, Надя старалась ему помочь, а выпуклости мешали…

Неизвестно, прошло ли так пятьдесят минут или пять: когда сон стал рассеиваться, оказалось, рука неловко лежит на подушке, сваливается то вправо, то влево, а белое на краю зрения – это зарядник в розетке.

Надя ещё не проснулась как следует и не вспомнила, что должна гневаться и обижаться. Вместо этого она подумала: вот дурак бестолковый, зарядник-то и забыл…

Стало грустно, что его нет, захотелось прижаться. Он близко, припоминала Надя по мере того, как действительность прояснялась; в первый корпус можно пройти через улицу или по галерейке…

И дальше? – подумала Надя, проснувшись. Сидеть с ними – высиживать, слушать пьяные разговоры? Ну нет.

И вообще он женат!

Почему-то этот, казалось, существенный довод прозвучал бледно.

Кабы хотел развестись, то давно бы развёлся…

Он слабый.

И, главное, позволяет себе быть слабым. Удобно же!..

Так и пришлось бы всю жизнь тащить его на себе…

Надя представила, что она – Митина тросточка, гибкая, тоненькая, он опирается всем своим весом, она гнётся, гнётся… кряк!..

В очередной раз проснувшись, Надя увидела на потолке два маленьких красных глазка, которые неравномерно мигали. Сначала казалось, что левый мигает первым, затем они принимались недолго мигать в унисон, и правый опережал.

Наверно, подумала Надя, сигнализация.

Потом:

Что такое, снова темно…

И:

Ужин?!

Нашарила телефон, посмотрела: почти полвосьмого. Ужин давно прошёл.

Что ж за дура такая… – подумала Надя, ей стало жалко себя.

Включила настенную лампу, встала. На Митиной тумбочке всё ещё валялась обёртка от курабье, не видно было, есть там что-то внутри или нет. Надя подняла пачку: пустая, лёгкая. Крошки рассыпались по полу и по кровати.

Надо ехать домой.

Вдруг Наде так захотелось к Анечке и вообще прочь отсюда, так стало невыносимо от мысли, что придётся здесь провести ещё вечер и ночь, что она спешно оделась и даже хотела уложить сумку – но всё же решила сначала сбегать в регистратуру.

Можно было пройти по козьему мостику, но Надя помнила, что за мостиком слева первая дверь, а там Митя, идти мимо ей было бы неприятно.

Спустилась по лестнице, вышла и обошла корпус снаружи. Было ещё темней, чем вчера. Немного пахло костром. В первом корпусе горели несколько окон: из-за розовых, розовато-оранжевых занавесок ощущение было внезапно уютным. Лес рядом был чёрный, сплошной, кишел змеями. Надя поторопилась войти.

В аквариуме томилась мисс Соловей.

– Добрый вечер, – вежливо поздоровалась Надя. – Вы говорили про расписание маршруток… Сегодня будет ещё?

– Да вы что? – фыркнула мисс Соловей. – Последняя маршырутка в шестнадцать.

Наде почудилось, что девица знает про их с Митей разрыв и злорадствует.

– А если срочно надо в Москву?

– Электричка.

– А как до станции?..

– Через лес.

– А идти сколько? – зачем-то спросила Надя, прекрасно зная, что даже под страхом смерти в лес она не пойдёт.

– Километра полтора.

– А такси вызвать можно?

Девица буркнула что-то вроде “из Анкудиново”. И вдруг сжалилась:

– Может, вас записать на маршырутку ближайшую? После завтрака.

Надя подумала, что не останется ни за что. Не пять же тысяч будет стоить такси, даже “из Анкудиново”.

Вернувшись, Надя не сразу вставила в замок ключ, а сначала нажала на ручку – и почему-то её огорчило, что дверь заперта. А войдя в тёмный номер, расстроилась ещё больше.

Значит, надеялась, что за время её похода в регистратуру Митя вернулся…

Допустим, вернулся – и что?

В Яндексе Надя нашла ближайшую станцию. С каким интервалом должны ходить электрички? Пятнадцать минут, тридцать, сорок?.. Представила себя на тёмной пустой платформе.

На карте между санаторием и железной дорогой лежала сплошная зелёная зона – лес. Петляла какая-то ниточка – Надя подумала, это тропинка, но присмотрелась: ниточка оказалась синей. Речка. Или ручей. Надя была не сильна в картографии. Поискала вокруг Анкудиново, или что-то с похожим названием – не нашла.

Яндекс лучше знает, подумала Надя.

Она всю жизнь прожила в пяти минутах ходьбы от метро и крайне редко пользовалась такси. Но помнила, что в те считаные разы, когда открывала жёлто-бело-чёрное приложение, внизу выстраивался длинный список тарифов: “Вместе”, “Комфорт”, “Комфорт плюс”, “Бизнес”…

В этот раз выпал один-единственный “Эконом”. Ну и правильно, “Эконом”.

Прошла минута, другая.

Не работает Яндекс? Не может быть. Надо просто чуть-чуть подождать.

Надя собрала сумку и села.

Ещё минут через десять увидела на экранчике надпись: “Только безналичная оплата. Водитель едет издалека”.

Стеная, Надя принялась тыкать туда и сюда, в конце концов отыскала страницу “Способ оплаты”, где у неё стояло “Наличные”. “Добавить карту”. Чтобы вбить номер карты, Надя вытащила кошелёк, отстегнула внутри кнопочку… и тут у неё внутри тоже словно бы отстегнулась маленькая упрямая кнопка – и наконец-то потекли слёзы.

Карточка-то того.

Была бы Надя пластмассовой, как эта карточка, или стеклянной, как телефон, или из диоксида циркония, как Медуза Горгона, снова отправила бы себя в первый корпус, на поклон к чернобровой, выпросила, чтобы та заказала машину – или, может, был какой-нибудь местный знакомый таксист…

Но силы кончились.

Батарейки хватило только на то, чтобы, слизывая солёные вкусные слёзы, раздвинуть кровати обратно и между ними поставить разноразмерные тумбочки, выключить свет и одетой забиться под одеяло. Натянуть на голову сбившийся пододеяльник, чтобы воздух враждебного внешнего мира почти не проникал в маленькую пещерку, немного сырую от всхлипов. Внутри пещерки воздуха оставалось немного, но это было, наоборот, хорошо: всё скучилось вокруг бедной Надиной головы, защитило её, обняло. Оставалось скорее заснуть.

Надя справилась с честью – и сон, который она натянула себе на макушку, на лоб и глаза, как угол пододеяльника, – сон был не беспредметный, как тот про выпукло-ледяное, во сне был сюжет.

Возможно, это был день несостоявшегося знакомства Мити с Надиными родителями. Во всяком случае, Надя была в квартире у Мити. Он, кажется, тоже присутствовал, только вне поля зрения. Может, лежал на диване – лицом в буазери (у Мити в квартире не было никакого буазери, просочилось отсюда).

Надя рыскала по квартире, перебирала Митино барахло в поисках фотографий. Ни одной не было ни на стене, ни на полках, но Надя знала, что где-то они быть должны. Рылась в ящиках. Надя знала, что на фотографиях увидит Митю – и Ируна.

Она ужасно боялась – и в то же время стремилась найти эти совместные фотографии.

Задача оказывалась сложнее, поскольку квартира только прикидывалась однокомнатной. Обнаруживался проход – не то маленький боковой коридорчик, не то козий мостик – и что-то вроде пристройки, терраски.

Ярче всего почему-то запомнился пол этой летней террасы: неровные почерневшие полупрогнившие доски, по углам банки с какой-то олифой в засохших брызгах, мешки с луком или с грязной картошкой – и пахло сыростью, как в нетопленом деревенском доме, и – от мешков этих? – пахло мокрой землёй…

Надя не сразу очнулась, когда зазвонило под локтем. Приподнялась, ещё чувствуя земляной запах, нашарила рядом гладкий холодный экран, на экране высветились незнакомые цифры: спам. Хотела сбросить звонок, но увидела три восьмёрки в конце.

С этого номера звонил Митя.

Теперь на красный кружок рука не поднималась, но и зелёный кружок чем-то был нехорош, спросонья трудно было припомнить, чем именно. В темноте звонки колошматили по ушам… и Надя всё же нажала зелёное.

Короткая фраза из трубки.

Первое, что достигло Надиного сознания: это не Митя, а кто-то чужой.

Второе: косматый… Бах, Бах.

И только третьей волной до неё докатился смысл слов:

“…Онси, Час, Уми, Райт. Э… – Бах на секунду запнулся; наверное, имя её забыл, вспомнил: – Надя! Сию секунду сюда. Номер двести четырнадцать. У нас минуты четыре, не больше. Вы уже вышли из номера? Выходите!”

Здесь я предлагаю снова нажать на паузу и вернуться в исходную точку повествования, на кухню Надиной лучшей подруги.

Надя никак не могла сдвинуться с места, начать рассказ про поездку, про Митю, потому что заранее знала: не хватит слов описать, например, ужас, когда увидела рядом, в траве, извилистый ручеёк.

Или утро, когда они с Митей… что? “трахались”? “занимались сексом”?

“Любили друг друга”? (ещё отвратительней). Даже назвать нельзя было – не говоря уж о том, чтоб вдаваться в детали.

Но наиболее невозможными для описания (если так можно выразиться) были эти минуты после того, как Надя услышала быстрое и деловитое “он сейчас умирает”.

Только что Надя постановила с Митей порвать – что называется, окончательно-бесповоротно.

Да, можно было нафантазировать, что через сколько-то дней он явился бы с розами, предложил бы ей руку и сердце, они жили бы долго и счастливо, по усам текло и т. д.

Но гораздо правдоподобней другой вариант. Он позвонил бы однажды – через пару месяцев, через месяц – пьяненький, были бы малосвязные разговоры, и всё-таки они бы встретились, и ещё встретились… и уж только потом разошлись.

Мало что в жизни случается бесповоротно. Обычно – такая вот, по выражению Надиной мамы, маловысокохудожественная тягомотина. Недаром после того как Надя уже собралась уезжать и бегала в регистратуру спрашивать про расписание маршруток, – она огорчилась, что дверь заперта: то есть внешне как бы решив прекратить отношения, в глубине души всё же надеялась…

Когда воедино сцепились слоги “Час”, “Ми”, “Ра”, “Ит” и смысл фразы дошёл до Надиного сознания, то, как ни странно, она мгновенно поверила: никаких этих “Неправда!”, “Не может быть!” – словно, не отдавая себе отчёта, была готова. Сразу же вынырнули и слились в одно целое Митины замедления, вздохи, и “голова закружилась”, и “мне тяжело”, и в день знакомства с родителями лицом к стене под торшером, и умерший в тридцать два года отец…

Удивления не было. А потрясение – было, примерно как если бы Надю ударили прямо в лицо большой бетонной плитой.

Нет, снова неточно. Был бы разбитый лоб, губы, зубы, боль, которая отвлекла бы. Кроме того, лицо пострадало бы, а что-то другое – живот? – остался бы невредим.

В то время как этот удар пришёлся одновременно всюду, везде – в лоб, и в грудь, и под ложечку, – и результатом удара была не боль, а мгновенное онемение: губы, щёки – всё окаменело.

При этом со стороны продолжало казаться, что Надя более или менее рационально функционирует.

Ботиночки, которыми её снабдила подруга, были ей тесноваты. Натягивать их было долго, поэтому Надя заковыляла на цыпочках, не опускаясь на пятки. Ботиночки были твёрдые, лаковые: если смять задники, они треснули бы. Ботинки были чужие, портить их было нехорошо.

Ещё на полсекунды замешкалась в коридоре: запереть дверь? Ключи?.. Бах словно почувствовал, или услышал, как звякнуло:

“Скорее! У нас три минуты! Куда идти, помните?”

Потрюхала по коридору, в полунадетых ботиночках не получалось бежать.

Козий мостик. Большой силуэт впереди – тёмный в проёме открытой двери, машет рукой, другая рука у уха:

“Быстрей!”

Правый ботиночек слетел легко, левый она стащила рукой – и босиком, по линолеуму в одних колготках, промчалась эти последние метры. Бах не стал её дожидаться, вошёл, она нырнула за ним.

Первое, что увидела, были ноздри.

Митя лежал на спине, на кровати, глаза закрыты, руки вдоль туловища, рубаха выбилась из штанов, лицо абсолютно белого цвета – и нос как-то вверх. Большие чёрные ноздри.

И неестественно смотрелись волосы надо лбом. Волосы выглядели живыми, как будто кудрявую Митину шевелюру приклеили к белой коже.

Надя ринулась было – но Бах её перехватил, отодвинул от изголовья, буркнув:

– Ресивер собьёшь. – И показал на какую-то чёрную стойку. – Встань здесь. У тебя с ним секс был?

Подобно тому, как смысл первой фразы, сказанной Бахом по телефону, пришёл к Наде с длинной-предлинной задержкой, – так же и этот отрывисто-деловитый вопрос она поняла только секунды через полторы. Или две.

Беда была в том, что как раз к этому времени начала отпускать первая оглушённость… и это было очень нехорошо.

Надя начала чувствовать, что Митю от неё отрывают: словно они уже понемногу друг с другом срослись – сперва кожей, потом постепенно внутренностями, кишками – и теперь всё это из неё начинают вытаскивать, выдирать… Почему?! Что здесь произошло? Вампиры его убили?!.

Но опять же: со стороны эти степени горя и ужаса были не слишком заметны. Дрожало лицо.

И вот ещё удивительно: ужас, гнев, оглушённость – и в то же время сознание добросовестно воспринимало самую разнообразную информацию.

В номере пахло кисло, нехорошо: застоявшимся табаком, дрожжами и мужским потом.

На полу, под столом, валялся стакан. Две тарелки с объедками стояли там же. Похоже, посуду в спешке составили со стола, чтобы освободить место для двух мониторов.

Бах, явно нетрезвый, перевтыкал какие-то штекеры – и между делом задал этот невероятный вопрос про то, был ли у них с Митей “секс”.

Надя разинула рот и пронзительно-истерически начала:

– Что?!.

– Тихо! – оборвал Бах. – Две минуты осталось. Дальше начнут отмирать клетки мозга. Иди сюда. Вы не расписаны…

– Что вы сделали с ним?!.

– …но секс был. Да? Отлично. Сюда. Палец ставь… Любой! Хочешь, два пальца ставь. Прижми крепче…

Схватил Надину руку своей медвежьей ручищей и прижал её указательный палец к экрану.

Мониторы были на модных эргономичных подставках с кронштейнами, а клавиатура только одна – перед Бахом. На двух экранах – одна и та же картинка: неровный овал, копошащиеся внутри точки, жёлтые, изредка зеленоватые, всё это медленно проворачивалось против часовой стрелки. Напоминало космический снимок циклона. Ну или гнездо.

– Что вы здесь?..

Не отвечая, Бах повёл Надиным пальцем против часовой стрелки, по кругу – точней, по неровной вытянутой траектории, повторяя внутригнездовые изгибы.

– Вот так… – Бах царапнул стекло её ногтем. – Лучше подушечкой, да… Главное, остаёмся внутри. За границы нельзя. И в центр нет – раковину не трогаем… Ясно? – Он отпустил её руку и тут же снова схватил: – Куда?! Я говорю, за границы не вылезать!.. Да, так… Побыстрее… Да… Не так быстро… Примерно так, да. Весь круг – четыре секунды. Плюс-минус… Отлично. И без остановок. Смотри сюда.

Показал толстым пальцем: в нижнем углу экрана мигало жёлтым “53”.

– Эту цифру стараемся удержать.

– Как?

У Нади в горле дрожало, всё это был сплошной ужас, Бах был пьян и совершенно явно безумен – но в безумии была какая-то логика, деловитость, которая её… ну не то чтобы успокаивала, но пригашивала, не давала скатиться в истерику.

– Как, как? Как удержать?!

– Спокойней, во-первых, спокойней. Можно чуть-чуть помедленнее… нет, быстрее… Вот так, да.

На ощупь экран был не такой стеклянный, как у телефона, а потеплее – и неожиданное ощущение, будто сгустки мерцающих точек действительно тянутся за её пальцем, словно она размазывает по экрану (верней, под экраном) гуашь, и за пальцем полоска становится зеленее… А те точки, которые она не успела подмять, наоборот, растекаются в стороны и желтеют.

Рука тоже дрожала, поэтому Надя старалась прижимать палец сильнее, и дрожь унималась.

И вот ещё странность – Наде казалось, что это скольжение по экрану требует внутреннего усилия, точки сопротивляются, будто их нужно упрашивать: побыстрей, поживей!..

– “Что вы сделали”… – Бах ткнул в экран. – Вон у него недостаточность, очевидно врождённая… Ты не знала?

Жёлтое “53” мигнуло и превратилось в “52”. Надя вскинулась:

– Ой, смотрите! Там!..

– Вижу, – Бах что-то набрал на клавиатуре. – Ворочай. И с тридцати пяти поднимали… даже с тридцати трёх… Держи его на плаву…

– Что с ним?! Он жив?

– Только это, без паники… Строго говоря, сейчас – нет. Пульса нет…

– Так ведь надо!..

– Что?

– “Скорую”?!. Массаж сердца?!

– “Скорая” ещё когда доедет… Зафиксируют смерть, и всё. Тут есть врачи. Номинально. Но я б не рассчитывал… Ты ворочай, – Бах крутанул пальцем, повторяя движение Надиной правой руки. – Это и есть массаж сердца. Считай, всего: сердца, мозга… всё сразу. Клетки мозга не отмирают… практически. Ты его держишь…

– Я не понимаю!

Почему-то только сейчас у Нади полились слёзы.

– Он жив или нет?! Что случилось?..

Бах поморщился:

– Не тормози, ради Бога, ворочай. И это… старайся спокойней воспринимать, сохраняй концентрацию, это важно. Настройся. Случилась внезапная остановка сердца. “Жив”, не “жив”… В промежуточном состоянии. Ниже шестидесяти никто не жив. Даже ниже семидесяти, в общем…

– Чего семидесяти? Что это – пятьдесят два, это что?!

– Одэпэ, общий трафик. Как тебе объяснить… Помнишь, как при ковиде мерили? Сатурация? Вот примерно. Но там насыщение кислородом, а тут – как бы сразу всё…

– А сколько надо, чтоб?..

– Сто. В идеале-то… Ну хотя бы там девяносто шесть…

– Но ведь падает! Было пятьдесят три!..

– Ну естественно, падает. Видишь, тут всё забито, – Бах показал в центр гнезда белой палочкой вроде стилоса (Надя не уловила, в какой момент эта палочка появилась у Баха в руке). – Смотри. Тут сейчас как бы пробка. Я вот настрою, и…

– Слушайте! – взмолилась или даже скорее взъярилась Надя (при этом не прекращая рыдать и елозить пальцем по кругу). – Я не понимаю вообще ничего! Что это всё такое?! Что это вот?!

– “Это”? – Бах показал белым стилосом на экран. – “Это” Митя твой. Вот физическое его тело, – он ткнул мимо Нади: кровать, на которой лежал белый Митя, стояла справа, в углу, примерно в полутора метрах от Нади. Надя с Бахом стояли у стола рядом, Бах слева от Нади, то есть Надя была к Мите ближе. – А вот, – Бах показал на гнездо, – проекция. Не знаю, как тебе будет понятней… Душа, что ли… Внутренний мир…

– Что, вот это жёлтое?! Это бред!..

– О, о! – испугался Бах.

– Бред какой-то!

– Не говори так, нельзя!..

– Это вы виноваты! Вы пили с ним… Вы же пьяный вообще!.. вы же врач!.. Что за бред? Вы боитесь? Боитесь скорую вызвать?! Я в этот бред ваш – не верю!..

Надя плакала, всё-таки не решаясь оторвать палец от монитора, – и продолжала кружить… Но странное дело: почудилось, будто жёлтые точки больше не зеленеют, не тянутся за её пальцем. Теперь она просто без толку, механически вычерчивала круги по стеклянной поверхности монитора, а там, внутри, без всякой связи с этим её кружением, жёлтое марево двигалось медленней, точки гасли…

– Смотрите! – Бах внезапно перескочил на вы.

Надя, видимо, пропустила момент, когда “52” превратилось в “51”, – но теперь на глазах жёлтое “50” мигнуло и стало оранжевым “49”.

– Вы правы. А я виноват. Вы хотите быть правой? Или хотите, чтоб мы его вытащили?

Перемигнуло оранжевое: “48”.

– До тридцати двух опустится – мы не вытянем. Он умрёт. Окончательно.

Надя плакала.

Точки не слушались, всё замедлялось теперь само по себе, останавливалось, умирало…

– Ну что? Будешь мне помогать?

“47”.

– Да! – сквозь слёзы закашляла и забулькала Надя. – Буду!

– Тогда повторяй за мной: “Верю…”

– Верю!

– “Я верю: мы вместе, мы… на одной волне, я…”

– Мы вместе… Мы на одной волне!

– Не кричи. “Я тебе помогу”.

– Я тебе помогу…

И – то ли самовнушение, то ли правда – снова стала размазываться гуашь, только будто бы вязче, труднее.

Надя с ужасом ждала новых оранжевых цифр – но нет, пока нет, стояло оранжевое “47”.

– В Бога веришь? – вдруг сказал Бах тем же тоном, каким спрашивал “был ли секс”.

– …Нет. Не знаю…

– Мгрм. Ну хоть во что-нибудь?.. Есть что-то сильнее и больше, чем ты? Вообще на свете?.. Не знаю, что там у вас… “Природа”?

– Ну… есть больше, чем я, да.

– Что-то, тебе не известное до конца?

– Да. Наверное.

– Как говорится, на том спасибо. Тогда обратись к этому неизвестному, но большому, и повторяй – можно не вслух – “Пожалуйста…”

Надя произнесла про себя “пожалуйста” – и посмотрела на Баха: что дальше?

– Да не знаю я, как с вами быть. Давай просто: “пожалуйста, побыстрее”, “быстрее, пожалуйста”, как-то так…

Надя стала послушно двигать губами, упрашивать… И опять же, самовнушение или на самом деле, во сне или наяву (Надя вряд ли рискнула бы утверждать, что её восприятие оставалось кристально ясным), – но жёлтые сгустки задвигались, закрутились, кажется, поживее…

И главное, показалось, что изображение на экране стало ярче, трёхмернее, – и напоминало теперь уже не гнездо, а…

– Ага, – сказал Бах, щёлкнув клавишей.

На соседнем экране вместо второго гнезда выпал текст с пунктами и заголовком посередине, как на документах, – Надя потом не могла вспомнить точно, как было написано: “Заявление”? “Разрешение”?

– Можно всё не читать. Смысл простой: вы доверяете энкао эмпээм в лице Баха Михал Алексеича осуществить операционное вмешательство в эмпэпэ, то есть в эмпэ-проекцию Дмитрия… как его, кстати, полностью? Дмитрий?..

– Александрович. Царевич.

– Царевич? Ишь ты…

Бах напечатал, заполнив пустые строчки:

– Алек-сан-дрови-ча… А ты полностью?

– Теплякова. Витальевна.

– …таль-евна… И как всегда, подтверждаете, что все последствия… Энкао эмпээм ни за что ответственность не несёт. Как везде. Стандартный больничный текст.

– А на что разрешение?

– На операцию.

– Я?!. Почему я?

– Без разрешения не работает. Если сам без сознания, то кровный родственник, или…

– Я же ему никто. Не жена…

– Как никто? Ты же видишь – они тебе подчиняются. Пиксели, пиксели я имею в виду: ты ворочаешь, и они едут быстрее. Чувствуешь?

– Да… не знаю…

– Я тебе говорю. Если б ты не ворочала, уже упало бы знаешь как? Пунктов на двадцать. И всё, и кирдык. Я же не просто так тебя спрашивал: был секс? Слышала выражение? “едина плоть”… Ты уже считаешься родственник… – промычал Бах, печатая на экране текст. Повторил вслух, проверяя: —…В связи с экстренной необходимостью реа-ни-ма-ци-онных… вызванных остановкой сердца… не-вы-яснен-ной этио-ло-о-оги-и…

Он был явно доволен тем, как всё правильно написал. Надя вгляделась в его оплывшую физиономию – и слегка ужаснулась (на то, чтобы ужасаться сильнее, сил не было):

– Постойте, вы что, сейчас будете… операцию? Вы?

– А кому ещё…

– Но вы… пьяный!

– Ну пьяный, да. Что теперь… Подпиши, – Бах раздвинул продолговатое окошко на своём левом экране. – Просто пальцем.

У Нади всё скомкалось в голове. Ей было страшно, что этот чужой человек, нетрезвый и неопрятный, будет проделывать с Митей какие-то дикие манипуляции.

Но в то же время её так пугало мигающее “47” – и, главное, только что был такой ужас, когда она устроила Баху истерику, и эти цифры начали на глазах падать…

Бах посмотрел на неё внимательно и сказал:

– Надежда. Чтоб ты поняла. Графические цвета – жёлтый этот, зелёный, – они, конечно, условные. Это скорость волны. Динамический показатель. Представь себе кровоток: обегает весь организм, всё питает… Тут то же самое в тысячу раз быстрее. На экране всё, что ты видишь, замедлено в тысячи раз. Видишь дрыжки?.. не видишь? Неважно… Вот эти точечки, пиксели – у них цикл очень короткий. Они замедляются: желтеют, видишь, желтеют? Динамика падает, они как бы теряют инерцию, их относит туда, к завитку, они становятся такие серые – и улетают…

– Куда?

– Хороший вопрос. В ноосферу, наверное. Я не знаю куда. Тебе сейчас это не важно. А важно, что ты когда вертишь, гоняешь их, ты им искусственно продлеваешь срок жизни. Это понятно в целом?.. Хоть что-то понятно?

– Понятно, что… плохо, когда они улетают…

– Это как раз хорошо. Нормально. Одни улетают, другие, наоборот, поступают отсюда вот… – Бах показал в центр гнезда. – Другое плохо. Плохо, когда они не улетают, а скапливаются вот здесь. Ну, как в сосуде, в сердечной артерии бляшки – приходится ставить стенты, шунты… А здесь – видишь? Вообще наглухо перекрыто. Я буду это всё ковырять…

– Как?

– В смысле? Стилосом.

Только тут Надя сообразила, что “операция” в безумной логике, в которой они сейчас находились, – это не скальпелем по живому, а палочкой по экрану.

Она по-прежнему не понимала почти ничего, Бах был пьяный, но всё же большой и старший, звучал уверенно… Вот пусть он и отвечает за всё, внутренне пискнула Надя, оторвала от экрана палец – и, презирая своё малодушие, этим же пальцем коряво поставила подпись в окошке на левом экране.

– Вот и умница, – сказал Бах. – Ворочай.

Он снова переключил изображение на соседнем экране, вернул гнездо – и раздвинул картинку, так что сверху и справа края гнезда вовсе исчезли.

– Ой! Сорок шесть, сорок шесть! – вскрикнула Надя.

– Вижу я. Не паникуй. Будет падать… пока приток не появится. Ты ворочай. И не забывай мо… мол, пожалуйста, мол, побыстрее… А я пока здесь вот расковыряю, и, Бог даст, будет кое-какой прито-ок…

Приговаривая, Бах своим белым стилосом будто бы подцепил что-то, оттащил влево и вниз – и стряхнул за границу гнезда

– Никогда не играла в бирюльки? – спросил он.

– Нет.

– Ну да, это совсем уж такая… бабушкина игра…

Когда-то давным-давно, в прошлой жизни, Надя дремала и ей мерещилось: под рукой скользкое и неровное, она пытается сохранить равновесие, удержаться на льду…

Или только теперь, задним числом казалось, что был такой сон?..

Тогда она тоже теряла счёт времени: непонятно было, кружит ли пятьдесят минут или пять… Сейчас – опять неведомо сколько, но точно уже не пять и не двадцать. Рука устала. Но прерываться было нельзя. Надя пыталась расслабить кисть и то выгибала, то выпрямляла запястье. Меняла палец: водила то средним, то указательным, то двумя сразу. Пыталась добавить к ним безымянный, чтобы вовлечь в хоровод больше точек, но тремя пальцами двигать было заметно труднее, как будто она ехала на велосипеде в гору: одним пальцем подъём был пологий, тремя – слишком крутой. Причём эта трудность чувствовалась не физически: скорее, как говорят “трудная ситуация”, “трудный выбор”… Хотя нет, и физически тоже.

Как велел Бах, повторяла: “Пожалуйста, побыстрее… Пожалуйста, побыстрее…” Через несколько сотен повторов Надя заметила, что ей удобней “пожалуйста” мысленно произносить на вдохе, а “побыстрее” – на выдохе.

Оба – Бах и она – стояли над мониторами, не садились, хотя в комнате было два стула.

Теперь она поняла, что стойки с кронштейнами, на которых крепились их мониторы, – не только для красоты. Если бы пришлось держать руку поднятой, на весу, она долго не протянула бы. Бах опустил Надин экран так, чтоб он был расположен не перед лицом, а чуть выше пояса – буквально, что называется, под рукой.

Себе установил монитор повыше и повертикальнее.

Всё внутри рвалось вправо, где на кровати лежало Митино тело (“физическое”, как сказал Бах), но Надя себе запретила даже смотреть туда, даже вскользь. Пару раз стукнула себя в солнечное сплетение, напрягла пресс, и рыдания мало-помалу затихли. Постаралась полностью сосредоточиться на движении, на зелёных и жёлтых крупинках, вся ушла в кончик пальца.

Пиксели в большинстве своём повиновались, вращались в рабочей толпе, но попадались изменники и отщепенцы, которые уворачивались, ускользали: или за край “гнезда”, где они просто таяли, пропадали, – или опускались внутрь, в глубокую впадину (форма этой запруды что-то Наде напоминала). В центральной заводи пиксели бестолково толклись, ворошились – одни по инерции завивались против часовой стрелки, другие по часовой; наталкивались друг на друга, смешивались, замедлялись, серели, гасли – и оседали на дно.

Каждый такой обездвиженный пиксель в отдельности выглядел невесомым, почти прозрачным, как высохший лепесток. Но сотни (даже, наверное, тысячи) этих чешуек, одна на другой, слежавшись и спрессовавшись, образовали в центральной впадине выпуклый холм, цветом и монолитностью напоминавший бетон.

Наде чудилось, что она раз за разом описывает кольцо вокруг бетонного корпуса по замшелым аллейкам. Жёлтые пиксели – это листья. Зелёные – мох. Или ряска в пруду. Надя старалась выдерживать ровный темп – казалось, что сложного? Води себе и води. Но, как ни странно, сопротивление пикселей было неодинаковым: за много кругов Надя выучила совершенно определённо, где именно, в какой части экрана это сопротивление возрастает, а где спадает.

Экран как таковой, конечно, был гладким и однородным (хотя, кстати, не совсем гладким: скорее, на ощупь он походил на приятную ткань, вроде самого тонкого шёлка или какого-нибудь батиста), – но внутри, под стеклом, присутствовал явный рельеф.

Надя двигалась против часовой стрелки. В нижней части окружности – точнее, неровного эллипса – движение ускорялось, как будто Надя сбегала по лестнице первого корпуса и по инерции взлетала вправо и вверх. Здесь бдительность можно было ослабить: всё вертелось само, как если бы палец вела глубокая колея. Обогнув третий корпус и оказавшись в лесу, в короткой верхней части этого эллипса, Надя чувствовала, что инерция гаснет. Теперь, чтобы двигаться дальше, требовалось усилие. Наверху слева явно были препятствия, два барьера, словно дорожку пересекали древесные корни: очень рельефные, вздутые, причём второй выше первого – нужно было преодолеть их, перескочить. Начинался самый трудный этап: приходилось удерживать равновесие, чтобы не соскользнуть в чёрный пруд. Внизу становилось легче – и с углублением колеи можно было вздохнуть и набраться решимости перед новым витком… Даже можно было взглянуть, что слева делает Бах.

На соседнем экране мерцала та же картинка, что и у Нади, но укрупнённая. Белым стилосом Бах постукивал и царапал бетонный холм в центре, откалывал от него крупинки, похожие на цементную крошку, тем же стилосом ловко эти осколки подхватывал, стряхивал за границу экрана.

Ловко, да, но слишком уж мелкие были пылинки – и не было видно, чтобы холм уменьшался. Одни крапинки Бах удалял, а другие садились то здесь, то там, прирастали к бетону.

Наде было тревожно: успеет ли Бах раздербанить этот бетонный горб? Оранжевое число уже съехало до сорока одного – и мигало.

Бах, однако, признаков паники не проявлял. Даже время от времени развлекал её байками:

– …Сделали операцию. Мужичку лет пятьдесят. Я бляшки почистил, он приходит в себя, всё прекрасно. К нему в бокс… там отдельные боксы – приходит жена, баночки выгружает, щебечет, он смотрит приветливо, слушает, а потом говорит: “Спасибо, всё очень мило, только вы кто?” Ох, надо было видеть физиономию… “Как я кто?! Я тебе троих детей родила!..”

Вот-вот, подумала Надя. Проснётся и спросит меня: ты кто?

– Я пока не всё ещё понимаю… – слабо сказала Надя, – какая тут связь?..

– Чего с чем?

– Ну, вы “почистили бляшки”. А он жену не узнал. Это как-то?..

– Связано, разумеется. Я удаляю – я же, по сути, не знаю, что́ там. Как тебе объяснить… Каждый пиксель – это волна. Ты же не думаешь, что на самом деле их пальцем крутишь?

Надя кивнула, хотя до сих пор именно так и думала.

– Ну конечно. Палец – просто чтобы лучше настроиться. Раньше были такие настройки, колёсико… Как будто ловишь радиопередачу. На неизвестном тебе языке. Но ловишь. Можешь усилить громкость… А я – наоборот, как глушилка. На той же самой волне. Только ни ты, ни я – не знаем, что́ там передают… Это ясно?

– Каждый… пиксель – радиопередача? – тупо переспросила Надя.

– Нет! Я говорю, пиксели – это волны. Носители. Ну как ещё объяснить… Как машины. Много машин. МКАД. А мы – гаишники. Я могу махнуть палкой – любую машину остановить. Исключить её из потока. А ты наоборот: ты командуешь в матюгальник, чтобы быстрее ехали. Но ни ты, ни я – мы не видим, кто там внутри…

С Надей сделалось дежавю – ей показалось, что всё это уже было: она уже слушала про машины, про МКАД…

В то же время ей вспомнилось, как в незапамятные времена они с Митей стояли в пробке на МКАДе…

Боже мой, неужели вчера? Невозможно было поверить: казалось, что месяц тому назад. Или два…

И ещё пришла мысль: в какой из этих машинок, из этих точечек – я? В зелёной? В жёлтой? Я сейчас оживаю, я ускоряюсь? Или вылетела неизвестно куда?

Надя спросила:

– А это может быть человек?

– Кто?

– В машинке.

– Так вот я тебе рассказал про жену. Конечно, не сам человек. Его образ. Воспоминание может быть. Чувство, понятие… Фокус в том, что заранее не спрогнозируешь. Как-то раз пациент – простой мужичонка, военный – забыл, как матом ругаться. А до операции – через слово…

Наде живо представилось, что она – в той чешуйке, которая опустилась, слилась с бетонным холмом, и Бах её сейчас выкинет своим стилосом.

Рука стала тяжёлой. Теперь на каждом витке, когда приходилось преодолевать два препятствия слева вверху, болезненно отдавалось в плече.

Вообще, с Надей творилось что-то тревожное, как в начале ковида или плохого гриппа. Ей казалось, что голос Баха меняет тембр: становится низким, хрипатым… Или будто бы отдаляется и слабеет…

Картинка словно бы надвигалась, делалась ярче и чётче, как если бы бесконечным вращением Надя её наводила на резкость – или навинчивала резьбу, поднимала к себе монитор.

И даже когда она отводила глаза от экрана, то в первую долю секунду борода Баха тоже кишела пикселями, “шумела”… Надя попробовала встряхнуться. Спросила:

– А бляшки?

– Что бляшки?

– Они отчего?

– Ну ты же видишь: эти нормально, против часовой стрелки, а эти навстречу… и всё. Попробуй одновременно давить газ и тормоз. Сжигаешь сцепление.

– Да, но что это значит? По часовой, против часовой?

– А-а, ты вот что… Можно сказать, внутренние противоречия. Человек видит одно, ему говорят другое, делает третье… Или ничего не делает, ещё хуже… У младенца эмпэ чистенькая, любо-дорого: всё голубенькое, всё летит… А потом начинается… Мальчику говорят: будь героем. В кино, везде – всё про героев. А мама говорит: с гаражей не прыгай, шею сломаешь, я не переживу. Получается: газ и тормоз…

Бах, как показалось Наде, говорил с некоторым трудом, сипловато.

– Я когда начинал, одэпэ нормально считалось – девяносто семь. Даже девяносто восемь. Девяносто пять – уже как пограничное состояние… Вспоминаем – не верится… Сейчас вообще… – Бах махнул рукой (левой). – Они думают, можно людям голову заморочить, другим словом назвать – и никто не поймёт… Заморочить-то можно, да. Только законы физики не отменишь. Мы-то видим наглядно: моральный закон – вот он, против часовой стрелки. А дальше всё просто: туда… или сюда…

Бах говорил всё медленней, в паузах было слышно скрипение стилоса.

– То есть “газ” – это моральный закон?

– Да, я думаю, да… “Звёздное небо над нами, моральный закон внутри нас”…

Опять дежавю, как будто отдалось эхом: совсем недавно она слышала точно такое же сочетание звуков.

– А “тормоз”?

– Страх… В девяностых – страх нищеты. А теперь – просто страх…

Надя вспомнила! “Звёздное небо над нами, моральный закон внутри нас” – это Митя шептал ей на ухо… в постели?.. в лесу?..

В планетарии, вот где!

И словно что-то в глазах, в голове передвинулось, переключилось – Надя увидела, что картинка на мониторе похожа вовсе не на гнездо, а на звёздное небо, на космос! Желтоватые россыпи, смазанные хвосты туманностей и галактик…

Когда тысячу лет назад Митя всех пригласил в планетарий, выяснилось, что не только Анечка, но и Надя там никогда не была. Она думала, это своего рода обсерватория, а оказалось – в сущности, кинотеатр. Показывали документальный фильм, где всё тоже было про волны. Шкала: посередине – оптический спектр, от красного до фиолетового, и этот видимый диапазон – совсем узенький. Справа ультрафиолетовый, потом рентгеновские лучи, потом ещё что-то, а слева – сперва инфракрасный, потом радиоволны… Для разных волн разные телескопы: радиотелескопы-тарелки, ультрафиолетовые, инфракрасные телескопы на самолётах, рентгеновские телескопы на космических станциях… Надя думала: телескоп же должен стоять на месте. Самолёт летит быстро, картинка смажется…

Закадровый (точней, подкупольный) голос рассказывал: думаете, вы неподвижно лежите в креслах? Отнюдь. Вы несётесь в пространстве с немыслимой скоростью. Земля вертится вокруг Солнца со скоростью сто тысяч километров в час, в пятьдесят раз быстрее, чем пистолетная пуля. А Солнце и вся Солнечная система вращается вокруг центра галактики ещё быстрей: миллион километров в час! Надя вжималась в кресло. Единственное, что кружилось, – Надина голова.

Интереснее фильма про волны и скорости было собственно звёздное небо, действительно очень правдоподобное. В чистом виде его показывали недолго, всё норовили что-то поверху обозначить, подрисовать. Когда купол раскрылся и звёзды на нём зажглись, Митя сначала ей процитировал про моральный закон, а потом они пошептались, кто какие созвездия любит. У Мити были Плеяды: “Меро́па, Плейо́на, Тайге́те…”

Стоило ей подумать про Митю, как боль в животе, которая всё это время текла неосознанно, словно бы за границами видимого диапазона, боль инфракрасная, ультрафиолетовая боль, – схватила кусачками, отдалась в правом локте, в плече, в шее, в ухе. Тянуло посмотреть вправо… нельзя! Сжала зубы и продолжала “ворочать”.

Чтобы стало хотя бы немного полегче, ей захотелось пожаловаться, поделиться… но как-нибудь косвенно. Надя проговорила:

– Плеяды.

И правда, ей показалось, что стайка пикселей слева внизу образует похожее сочетание, ярко пуль-сирует вместе с болью, мерцает хором: Тайгете, Атлас, Электра…

Бах неожиданно просипел:

– Взошли… мои алмазные Плеяды… А я одна в постели, я одна, одна в постели…

Надя пришла в сильное изумление, но потом догадалась по тону, что Бах, вероятно, что-то цитирует, вспоминает.

– Ла-ла-ла… Ниже и левей… в горячем персиковом блеске встали… как жертва у престола, золотые… рога Тельца…

– Что это? – спросила Надя.

– Стихи… Как Ветхого Завета ещё одна скрижаль… Проходит время…

Надя подумала: странные стихи, не в рифму.

– Родился в Херсонской губернии, между прочим, – ни с того ни с сего сказал Бах.

– Кто? – не поняла Надя.

– Автор.

– Рука болит! – пожаловалась Надя.

– Терпи… Что ж поделаешь. Ты трафик ему разгоняешь… а у тебя трафик падает. Ты как донор, по факту… И я тоже типа того… Ворочай.

Ей показалось, что Бах не сочувствует, а понукает, ей стало обидно. Через минуту он проговорил другим голосом:

– Проходит время… Но – что мне время? Я терпелив, я подождать могу, пока взойдет за жертвенным Тельцом немыслимое чудо Ориона… Как бабочка безумная, с купельюв своих скрипучих проволочных лапках…

Рифма так и не появилась, но был отчётливый ритм, ложбины и гребни, и узкое русло, по которому Надя гнала волны звёзд.

Колея начиналась справа внизу, на юго-юго-востоке, между Орлом и Дельфином; она поднималась по плавной дуге между двумя самыми яркими брызгами, Вегой и Денебом (хвостом Лебедя), углублялась; на севере всё катилось легко и уверенно, как по маслу – но нужно было нажать, ускориться, съехать по правой ветке Кассиопеи (бета и альфа, Каф и Шедар, Каф – ладонь, Шедар – грудь), потому что на западе колея внезапно мелела, а нужно было сделать двойной прыжок, через локоть Персея – Мирфак, и Алголь – глаз Медузы Горгоны.

Бах надолго замолк. И стилос, кажется, не постукивал больше. Но Наде некогда было смотреть в ту сторону: стоило чуть отвлечься, замедлиться, уклониться восточнее, как весь гонимый Надей поток провалился бы в так называемый Большой квадрат, растёкся по крупу Пегаса… Ещё опаснее было сорваться влево, за горизонт; нет, нужно было по узкой кромке Персея с разбегу пронзить Плеяды (“Атлас, Электра, Майя…”), вскочить на выпуклого Кита и перевести дыхание во владениях Водолея: всё пройдено, всё безопасно… и вдруг раскалённая проволока пронзила палец, всю руку – по нерву – до локтя и до плеча! Надя вскрикнула, схватилась левой рукой за правый локоть – и повернулась к Баху за помощью.

То, что она увидела, смыло боль в локте, от ужаса Надя вообще забыла про себя напрочь.

Глаза Баховы были зажмурены, рот приоткрыт: нижняя губа отвисла, видны были жёлтые нижние зубы. Что-то блестело на лбу. Лицо было синюшное, омертвелое. Как у папы после инсульта.

– Сты, – на выдохе, не своим голосом прохрипел Бах.

Согнувшись, он опирался о край стола. Под его весом стол скрипнул.

– Дый… сты.

До Нади дошло наконец, что Бах просит дать ему стул. Она метнулась, схватила стул, пододвинула под колени: Бах медленно, как старик, придерживаясь руками за край, не открывая глаз, опустился. Просипел:

– Дый… выды.

На полу, рядом с грязной тарелкой, стоял стакан, тоже грязный. Надя бросилась в ванную, и никак не могла наполнить стакан: струя была слишком сильная, всё выхлёстывало, проливалось; прибежала, расплёскивая, Бах взял стакан и, не открывая глаз, с трудом начал глотать.

На экране тем временем замигало уже не оранжевое, а красное “37”, и Надя в страхе опять упёрлась мокрым пальцем в экран и принялась вращать пиксели. Но Баха не упускала из виду: когда он допил, взяла у него стакан.

Выпив воду, Бах, кажется, немного ожил. Вытер лицо. Проговорил тихо, сипло, но внятно:

– Сейчас…

Опустил пониже свой монитор. Подвигал туда-сюда, чтобы было удобней. Взял стилос. Попробовал опереться левой рукой. Подержал стилос перед экраном, не прикасаясь. Ещё подержал… опустил.

– Бобик сдох, – сказал Бах. Кивнул на телефон, который лежал тут же рядом. – Открой контакты… “Авдонин”. В начале… Нашла?

– Нашла!

– Пусть придёт. Скажи, срочно. Номер двесчн… двесче… тырнадцать…

Надя держала трубку левой рукой, не отрывая правой от монитора. Гудки. Она взглянула на Баха и чуть успокоилась: выглядел он уже не так кошмарно, как две минуты назад.

“Да, Миша”, – сказал недовольный заспанный голос в трубке.

– Здравствуйте… – начала было Надя.

“Кто это?” – перебил голос.

– Михаил… – Надя вспомнила отчество: – Михаил Алексеевич просит как можно скорее… в двести четырнадцатый номер. Он себя плохо чувствует.

– Дай…

Бах протянул руку, Надя была только рада избавиться от телефона.

– Толь… Мгрм… Ну, так, да…

Надя отметила, что Бах, говоря в трубку, бодрился.

– У тебя есть согласие? Распечатка?.. На операцию. Да, да… Двести четырнадцать, да.

Плечо ужасно ломило, Надя держалась за него левой рукой. На экране мигала страшная красная цифра.

– Тридцать семь уже!

– Мгрм, – откликнулся Бах. Голова его была опущена, патлы висели.

За спиной открылась входная дверь – и захлопнулась.

– Это ваши, наверно? – спросили сзади и сверху, и в поле зрения появились чёрные лаковые ботинки.

– Прям Золушка… – с усилием сострил Бах. – Сказка “Золушка”…

– Бо-оже мой, – как-то даже по-женски ахнул их посетитель, увидев, в каком состоянии его друг. – Ты пьяный, что ли?!. ко всему прочему… Что вообще здесь?..

“Происходит” он не договорил. Оглянулся на Митю, всмотрелся в картинку на мониторах – и почему-то обратил гнев на Надю:

– Что же вы?!.

– Да она-то при чём? Авдонин? Она вон… два часа его держит. С сорока восьми пунктов…

Авдонин простонал:

– Пьяный… Господи! Без супервизора…

– Зато ты будешь… по правилам. С супервизором…

– Будешь что?

– Что… То самое. У тебя стилос есть?

– Нет, откуда?

– Вот. Новый, японский… Смотри. Режим скальпеля… А вот так вот – режим пинцета… Видал? Раздвигаются лапки… сдвигаются. Тебе сетку включить?

– Погоди, разрешение?..

– Она подпишет тебе. Ручка там. Прости, – обратился Бах к Наде, – забыл: Надежда…

– Витальевна. Теплякова.

Надя кое-как расписалась, стараясь быстрее вернуться к пикселям. Бах тем временем диктовал:

– Острая сердечно-сосудистая недостаточность… ВПС…

Заполнив форму, Авдонин потыкал клавиатуру, и на соседнем экране зажглась зелёная сетка. Авдонин взял стилос и принялся всматриваться в экран.

– Я бы начал с эф восемь, – осторожно предложил Бах.

– Вижу, – сказал Авдонин сквозь зубы.

Теперь Надя старалась смотреть только перед собой, на стада звёздочек, которые она механически продолжала размешивать.

Взглянуть вправо было нельзя: сразу подкатывало под горло. Но теперь Надя старалась и влево лишний раз не коситься, чтобы не помешать.

Было очень тревожно: даже почти не глядя туда, она чувствовала, насколько Авдонин всё делает хуже… во всяком случае, по-другому, чем Бах.

Когда Бах поклёвывал бетонный горб, до той самой минуты, когда ему стало плохо, ощущение было, что эти клевки не требуют ни малейших усилий. Он, казалось, с ленцой тыкал палочкой то туда, то сюда, как придётся – небрежно отчиркивал очередную серую крапинку в угол экрана и стряхивал вниз. Словно и впрямь играл в наскучившую игру, “в бирюльки”.

Авдонин же, стиснув зубы, наморщив лоб (Наде, кстати, внезапно понравились его морщины, похожие на макароны), сначала долго нацеливался (хотя перед ним, опять же в отличие от Баха, горела ярко-зелёная координатная сетка), подводил стилос, бормотал какие-то вычисления, потом, наконец, решался ткнуть – и при этом делал движение шеей, затылком, будто бы подковыривал этот несчастный пиксель, насаживал на крючок – и с трудом выволакивал наружу, “за борт”.

Иногда, видимо, что-то срывалось, Авдонин вполголоса вскрикивал:

– Ах-х-х!..

Тогда Бах подсказывал:

– Ка-одиннадцать… Эм-сорок восемь… От противокозелка без пятнадцати… без двенадцати даже…

Надя догадывалась, что когда буквы вместе с цифрами – это деления зелёной сетки, как шахматная доска, только мельче. Ещё она поняла, что минутами обозначается направление. “Полдень” (или “ровно”, “ноль-ноль”) значило – прямо вверх. “Четверть” (“пятнадцать минут”, “восток”) – точно вправо. “Без четверти”, “запад” – влево. И все промежуточные ступеньки: например, “без пяти” или “норд-норд-вест” значило – между “влево” и “вверх”, ближе к “вверх”. И так далее.

Странно другое. Надя никогда в жизни не слышала про “козелок”, “противокозелок”, про все эти “вырезки”, “челноки”, “ямки”, “дарвиновы бугорки”. Ни Бах, ни Авдонин ни разу не произнесли то слово, которое промелькнуло в её мозгу – но Надю вдруг осенило, она прямо ахнула.

– Что? – повернулись к ней оба.

– Это же ухо, – воскликнула Надя, – ухо!

Нельзя было поверить: как, проведя перед монитором неведомо сколько времени (три, четыре часа? пять, шесть, целую ночь?) она не увидела такого явного, безусловного сходства.

Бах сказал:

– Ты заметила только?

Авдонин, одновременно с ним:

– Вы впервые заметили? Интересно…

Забавно было, что в один голос, синхронно. Настолько разные – и при этом друзья…

Он сказал “интересно”, и Наде это польстило: ему было интересно, что она не заметила, а что заметила – то есть она была интересна ему. Надя сделала спину прямее.

Жалко было, что он такой понурый и старый. Авдонин был в тапочках на босу ногу (спешил, бежал к другу по первому зову) – щиколотки у него были в синих и фиолетовых венах.

– Вы ведь знаете, Надя, – проговорил он, прицеливаясь, – конечно, знаете: ухо как перевёрнутый эмбрион. Голова – мочка… Самый центр – пуповина… Вы ведь слышали имя Ножье? Поль Ножье?..

Надя не отреагировала.

– Чему только их в школе учат, – проворчал Бах.

– Ладно, ладно, – вступился Авдонин. – Как будто ты в школе учил “Люйши чуньцу”…

– Тогда интернета не было… – И перебил себя: – Лучше эм-двадцать пять.

Тут они замолчали, и было слышно только почиркивание по экрану.

А Надя, захваченная своим новым открытием, попыталась проверить: то ухо, которое она видела в мониторе, округло-ровное – совпадало ли с Митиным ухом? По форме? Или это было условное ухо, ухо вообще?

Митя лежал в полутьме, и ухо было повёрнуто совершенно не так, как изображение на экране. Разглядывать времени не было: Надя могла отрываться от монитора всего лишь секунды на полторы, пока в безопасности разгонялась внутри колеи…

Уже потом, вернувшись из санатория “Соловей” и посидев в интернете, Надя узнала, что самая кромка уха, от мочки и вверх, полукруглый рулончик, который словно хотел было заворотиться внутрь, но остановился на полдороге, недосвернулся, – этот край называется “завиток”. Внутри уха, вдоль завитка – как бы длинное узкое возвышение, гребень – “противозавиток”. А желобок между ними, фарватер для отдыха, по которому разгоняются пиксели – “ладьевидная ямка”.

Правое ухо Авдонина и ухо Баха были гораздо ближе и на свету… И какие же они были разные!

Ухо Авдонина было узким и строгим. Поперечные хрящики, перепонки – “ножки противозавитка” – выпирали и были натянуты остро, как струны: кабы такие были на Надином мониторе, она бы замучилась через них перепрыгивать.

У Баха – наоборот, ухо было мясистое, с отвисшей мочкой. При том что верх уха не виден был из-под волос, даже оставшаяся половина казалась огромной, разлапистой, словно ухо, как дерево, разрослось во все стороны.

Разностороннее ухо, подумала Надя.

Потом Бах повернулся и обнаружилось, что уши у него вообще разные: левое было меньше и аккуратнее – и расположено явно выше, чем правое. Удивительно…

– А что́ раньше вам напоминало? – любезно спросил Авдонин.

Надя сказала:

– Гнездо. Птичье. Потом – звёздное небо.

– Да, – закивал Авдонин, – да, звёздное небо, конечно…

– Романтики, – проворчал Бах. И, обращаясь к Авдонину: – Видишь, всё получается…

Наде тоже почудилось, что напряжение спало, стилос постукивает живее, а Бах реже встревает с советами.

– Серьёзно: за два часа – и всего десять пунктов? – с недоверием переспросил Авдонин.

Надя уже понимала, что он имеет в виду. Главной обязанностью ассистента было – замедлить падение трафика. Соответственно, чем меньше пунктов терялось, тем лучше она справлялась с задачей. Судя по тону Авдонина, десять пунктов – это был выдающийся результат. Но откуда же десять? – подумала Надя. Когда они начинали, было больше пятидесяти… Пятьдесят два, кажется? А сейчас тридцать шесть…

– За два с половиной, – похвастался Бах, – больше. Начали с сорока семи.

Надя снова подумала, что неправда, до сорока семи упало уже потом, когда она закричала “не верю” и всё такое, “бред”… То есть, в общем, упало-то из-за неё. Но не стала перечить.

– Любовь творит чудеса, – вздохнул Авдонин.

– Надежда творит чудеса, – поправил Бах (тоже очень по-Митиному).

– Надежда, – сказал Авдонин бюрократическим голосом, по-прежнему не сводя глаз с экрана. – Вы не хотели бы к нам пойти поработать? Работа, правда, не очень прибыльная…

– Зато вредная, – сострил Бах.

Ожил, ох, слава Богу, подумала Надя про Баха.

И тут же, бросив взгляд вправо, на неподвижное тёмное тело, оборвала себя, больно себя ударила, укусила: о чём я?! Какое мне дело до Баха, до них обоих?..

Вообще, её чувства всё это время функционировали очень странно. Внизу, как ночная река подо льдом, безостановочно текла боль. Течение было довольно ровным, лишь иногда подо льдом чернели промоины, боль поднималась к поверхности, всплёскивала и булькала, клокотала под горлом, и нужно было изо всех сил себя сжать, чтобы она не изверглась наружу фонтаном и не обрушила то неустойчивое равновесие, которое Надя пыталась удерживать, водя рукой по экрану…

Это было внутри.

А поверхностно – Надя была способна много чего постороннего подмечать, ощущать, причём эти мелкие чувства могли быть разными.

Например, она была польщена предложением, которое сделал Авдонин. Не в том смысле, конечно, чтобы согласиться, – невозможно было представить менее подходящий момент для деловых обсуждений, – и всё же ей было приятно, что у неё хорошо получается (пускай Бах и приврал). И да, было чувство надёжности и спокойствия с этими двумя дядьками, чувство, что они трое – команда. Было тепло оттого, что у Баха с Авдониным настоящая дружба: вон как тот подорвался и без носков прибежал, а этот ему старается подсказать – и не чтобы покрасоваться, продемонстрировать, что знает лучше, – а правда чтобы помочь… И тепло, и в то же время чуть зябко, потому что дружба – всё же чужая…

Надя чувствовала, что они ей любуются. Что они пожилые, а она молодая. Хотелось держать спину прямо…

Однако едва Авдонин сказал про любовь (“любовь творит чудеса”), подлёдный поток одним махом поднялся, выбулькнул чёрным куполом. Какое он имел право решать за неё: любовь, не любовь…

Вдруг она поняла, что уже минуту-другую кружение почему-то даётся ей без труда.

До сих пор Надя будто размешивала густое тесто, пиксели сопротивлялись, она просила: “пожалуйста, поскорее, пожалуйста…” – и вдруг всё стало легче. Словно она, выбиваясь из сил, тащилась в гору – допустим, на велосипеде, с усилием выдавливала педаль справа, потом педаль слева… но одолела невидимый перевал – и дорога пошла под уклон.

Ещё немного – и Наде стало казаться, что не она понукает, торопит строптивые пиксели, а наоборот, они сами начали ускоряться, да так, что ей приходится догонять. Показалось, что пиксели, до сих пор грязно-жёлтые и угрюмые, тусклые, неожиданно просветлели, начали зеленеть…

– Погоди… – пробормотал Бах, вглядываясь в экран.

Теперь было ясно, что хоровод ускоряется. Жёлтые крапинки начали наливаться зелёным. Пиксели по краям, у самого завитка, полетели так быстро, что превратились из точек в штрихи.

– Не трогай больше, – хрипло сказал Наде Бах, не отрывая взгляд от экрана. – Вон чиркают…

Мигнула красная цифра – но не уменьшилась, а увеличилась:

“38”…

И сразу же рыжее: “40”!..

– Так… – проговорил Авдонин, и вдруг тоже осип. – Кажется…

Круговорот разгонялся – и на глазах зеленел.

Но самое главное совершалось посередине. Цементная корка, которую по крупинкам, с таким напряжением расковыривал Бах, а вслед за Бахом Авдонин, – вдруг сдвинулась, вспухла – и треснула сразу во многих местах!

Надя живьём не видела ледоход (может, когда-нибудь в интернете) – но это явно было похоже, с той разницей, что вместо чёрной воды из-под взломавшейся корки брызнули голубые лучи. Ещё секунда – трещины сделались шире, осколки начали таять, тонуть: ослепительное сияние растворяло их на глазах.

Дальше был даже не ледоход, а замедленный взрыв, вулканическое извержение – только лава была пронзительно-голубой. Она вспухала толчками, вздымалась, затапливала экран.

Смотреть в самый центр было больно, потому что из клубов синей лавы как будто вывинтился ствол ярчайшего света.

Потоки, синие, голубые, во всех оттенках, от самой что ни на есть глубины июльского неба до раскалённого белого, смели, начисто смыли цементную крошку, наполнили и переполнили раковину и хлестали наружу.

Надя больше не прикасалась к экрану, как будто боялась обжечься: только смотрела как заворожённая, не отворачивалась, хотя свет ослеплял.

Цифры внизу экрана были уже не оранжевые и не жёлтые, а зелёные:

“90”…

“97”…

“100”!

Ни одной мысли законченной не было, лишь ошмётки. Словесная скорлупа, серая по сравнению с синим и белоснежным потоком, как та цементная корка, так же не выдержала и лопнула, взорвалась.

Но если бы можно было собрать по скорлупке, то вышло бы так: По, Ра, Же…

Поражение красотой.

Словно все предыдущие годы прошли в ожидании, в спотыкающемся кружении… Только, может быть, роды – сам момент, когда Анька выскользнула из неё, и потом ещё пара минут… Пожалуй, да, только это.

А теперь оказалось, что красота всегда была здесь, в своей полной, непререкаемой силе.

Нет, и раньше мерещились иногда отсветы – например, когда на набережной в темноте крутилось колесо в искрах, и Анька прыгала и кричала: “смотри, борода, борода!..” Слышались слабые отголоски в звучании слов – когда Митя цитировал горловым голосом, или совсем недавно: “как жертва у престола, золотые… Немыслимое чудо Ориона, как бабочка безумная с купелью…”

Как капельки, как недовысохшая роса поблёскивала в завитушках, но тут вулкан, лава, тысяча градусов – и в мгновение ока роса превратилась в пар.

Или так: долгие годы выискивала по веточке, складывала аккуратно шалашиком – а тут вулкан, ураган и цунами, и всё без следа.

Вместо уклончивых отзвуков, капелек, веточек, которые всё норовили рассыпаться, перед Надей теперь был ответ – очевидный и полный, даже избыточно полный, переполняющий… только не вспомнить, в чём заключался вопрос.

Позже Надя никак не могла поверить Толе Авдонину, что “вулканическое извержение” длилось меньше минуты.

Сияние побледнело, часть лавы выплеснулась наружу, а часть опустилась обратно в жерло. Будто во время отлива, снова стали видны: гребень противозавитка… Козелок – как утёс, нависающий над пучиной… Перепонка – нижняя ножка противозавитка, которую Наде с таким трудом, тысячи раз приходилось преодолевать…

Там, где прежде еле-еле ползли полуживые пиксели – от мочки и вверх по дуге, против часовой стрелки нёсся, бурля и ликуя, поток, захлёстывая ладьевидное русло.

Пиксели переливались оттенками голубого и синеватого, зеленоватого, белого.

В животе, где только что путались, и надрывались, и гнили от боли кишки, теперь всё было наполнено голубым и прохладным, как чистой водой.

Галька в солнечном ручейке… Что-то было недавно хорошее… Мокрые камешки… Не могла вспомнить.

Журчание, перезвон, музыка без мелодии, словно лёгкие прикосновения к хангу, перебегающие от секунды к секунде: Фи – сон, Аль – Ци – Он, Альциона, Плей – Она, Плей, Гу, Майя, Динг, Майя, Нуш, То, Вы…

– Что вы, Надя, – с жалостью сказал Авдонин. – Не плачьте.

– А что? – возразил Бах. – Я бы тоже поплакал. – (Басом.)

Толя подсунул ей пачку бумажных платков. Надя вытерла нос. Сказала, оправдываясь:

– Так красиво…

– И это ведь только проекция, – подхватил Толя. Надя не поняла. – Изображение. Образ. У экрана-то есть предел… технические ограничения. Может, и слава Богу… Вы представляете, как это в реальности может выглядеть?

Надя сейчас очень плохо соображала.

Где-то за стеной кашляли. За окном брезжило серое небо.

– Вы слышали, – проговорил Толя значительно, – знаете фразу “из чрева потекут реки воды живой”? Мне всегда было непонятно… и неприятно даже: как это, реки “из чрева”? Какие реки? Пока не увидел своими глазами. Если, опять же, вы сопоставите с эмбрионом: именно там, где слуховое отверстие – пуповина. Человек изначально всё получает отсюда: питание, собственно жизнь… Но и после рождения связь никуда не девается. Так что всё совершенно точно: из чрева…

У Нади в “чреве” была блаженная пустота. Усталость прошла вместе с болью. В Толины речи она не вникала, но ей казалось (жаль, продолжалось это всего лишь пару минут), что в голубом ярком свете, который её наполнял, она видела и себя, и других насквозь.

Например, Толя чувствовал, что сейчас лучше бы помолчать, слова только затмят и испортят… Но привычка быть вежливым и суетливость брали своё.

– Я вижу третий раз в жизни, – сказал Толя Баху. – А ты?

Это Надя не поняла: если имелось в виду “вулканическое извержение”, как же – всего третий раз? Он ведь много лет всем этим руководил? Она спросила:

– Разве так не всегда?

– Что, эффузия?! Нет, нет, – засмеялись и Бах, и Толя.

– Обычно просто приток восстанавливается – и всё…

– Видишь, какой сразу тебе джекпот.

Бах несильно ткнул Толю кулаком в рёбра и пояснил Наде с гордостью:

– Это у него первая операция.

Тот поморщился, отмахнулся:

– Ты сам всё сделал.

– Не всё.

– Миш, – сказал Толя, – почему ты позвал меня?

С ударением на “меня”. Бах зевнул:

– Ты первый по алфавиту…

– То есть как, погодите, – до Нади сейчас всё доходило с большим опозданием. – Первая операция?

– Но откачали ведь? – Бах старался звучать беззаботно, хотя Надя видела, что говорит он с усилием. – Ты не переживай. Я был рядом… как супервайзер. Подправил бы… Он хотел быть хирургом. А всю дорогу – начальником… Теперь из начальников выперли… Выперли? Будет теперь зарабатывать… честным трудом…

Язык у Баха ворочался хуже и хуже.

– Тебя самого откачивать, – сказал Толя с тревогой. Бах усмехнулся:

– Вошёл во вкус… Отлежусь.

– “Отлежусь”…

Вдруг справа раздался слабый, но внятный звук, похожий на тарахтение дятла: “Хрррр…”

Надя увидела, что правая рука Мити, которая раньше лежала вдоль туловища, теперь свисает с кровати, почти касается пола.

Она мгновенно забыла про Баха, про всё: рванулась к кровати, бросилась на колени, на пол, вцепилась в Митину руку – со страхом, что она будет такой же, как папина после инсульта…

Но нет: рука была пусть не тёплая, но человеческая, живая. И казалось, с каждой секундой теплеет, мягчеет. Прижалась к руке губами. Подняла голову: Митина голова на подушке была повёрнута к ней, глаза открыты. Зрачки были очень большие, огромные. Ей показалось, что он её не узнаёт.

У Нади что-то сильно вздрагивало под горлом, она готова была то ли плакать, то ли кричать – непонятно, от радости, от чего. Остатки голубых сполохов пробегали внутри.

И вот – то ли от этих искр, сполохов – вдруг, как газ на конфорке, вспыхнуло и кругом обежало – какое-то новое, колкое чувство. Глядя прямо в глаза со зрачками и слипшимися ресницами, не отпуская прохладную руку, произнесла очень отчётливо, по слогам:

– На…

Не узнаёшь меня? Ничего. Я буду – первое, что ты увидишь, услышишь в своей новой жизни. Запомни.

– Деж…

Ей показалось, что он шевельнул губами.

– Да.

И повторила – настойчиво, в такт сжимая в своей руке его пальцы:

– Я, Тво, Я, На, Деж, Да.

Мои друзья, вдохновители, помощники и соавторы, без которых эта повесть была бы другой.

Самый главный редактор – Михаил Владимирович Бутов.

Глубокоуважаемые редакторы: Татьяна Борисовна Вахнюк, Максим Чертанов, Анна Валерьевна Голубева и Алла Сергеевна Шлыкова.

Первые слушатели, читатели и критики: Алиса Валерьевна Понизовская, Александр Иванович Шмурнов, Филипп Григорьевич Лось, Нина Александровна Бойраз, Анна Владимировна Тихомирова, Ирина Александровна Полонская-Буслаева, Оксана Аркадьевна Сидо, Ирина Владимировна Шмурнова и Ирина Владимировна Бархатова.

Просветители-путеводители – Мария Владимировна Тихомирова и Нина Владиславовна Гинзбург.

Лучший художник книги – Андрей Леонидович Бондаренко.

Единственный и неповторимый издатель – Елена Данииловна Шубина.

Наставники и благодетели – протоиерей Николай Александрович Артёмов и протоиерей Валентин Валентинович Асмус.

Небесные покровители – архистратиг Михаил и святитель Антоний, патриарх Константинопольский.

Слава Богу за всё!