ХРОНИКА ПРАВЛЕНИЯ ТРАЯНА

NERVA AUGUSTUS IV. – TRAJANUS CÆSAR II. AN R. 849. DE J.-C. 98.

Траян получает в Кёльне известие о смерти Нервы и провозглашается Августом.

Он остаётся в Германии весь год.

A. CORNELIUS PALMA. – C. SOSIUS SENECIO. AN R. 850. DE J.-C. 99.

Траян входит в Рим пешком, без всякой пышности.

Он покоряет все сердца мягкостью, умеренностью и мудростью своего правления.

Он получает титул «Отца отечества». Ему предлагают имя «Optimus» (Наилучший), которое, однако, вошло в обычное употребление лишь несколько лет спустя.

Принимая третий консулат, он соблюдает весь церемониал, которого придерживались частные лица.

TRAJANUS AUGUSTUS III. – M. JULIUS FRONTO. AN R. 851. DE J.-C. 100.

Траян-консул клянётся соблюдать законы.

Он проявляет полное уважение к сенату, который выражает свою признательность самыми лестными приветствиями.

Дело Мария Приска.

Дело Классика.

Панегирик Траяну, произнесённый Плинием в сентябре.

Брак Адриана с Сабиной, внучатой племянницей Траяна.

TRAJANUS AUGUSTUS IV. – SEX. ARTICULEIUS PÆTUS. AN R. 852. DE J.-C. 101.

Адриан становится квестором императора.

Введение тайного голосования при выборах магистратов сенатом.

Война против даков. Их царь Децебал вынужден подчиниться очень тяжёлым условиям. Ему дарован мир, и Траян в этом или следующем году триумфально вступает в Рим.

Адриан сопровождал Траяна в этой войне. Лузий Квиет командовал важным отрядом и отличился в сражениях.

…. SURANUS. – L. LICINIUS SURA. AN R. 853. DE J.-C. 102.

Смерть Фронтина. Плиний наследует ему в звании авгура.

Отмена гимнастических игр в Вьенне.

Возобновление старых постановлений, запрещавших адвокатам брать деньги у сторон.

Указы Траяна против подкупа, предписывающие допускать к должностям только тех, кто имеет треть имущества в землях или домах в Италии.

TRAJANUS AUGUSTUS V. – L. MAXIMUS. AN R. 854. DE J.-C. 103.

Траян строит порт Центумцеллы (Чивитавеккья).

Различные судебные решения, вынесенные им с большой справедливостью.

Плиний отправляется управлять Понтом и Вифинией.

L. LICINIUS SURA II. – MARCELLUS. AN R. 855. DE J.-C. 104.

Пожар Золотого дворца.

Письмо Плиния к Траяну о христианах.

Вторая война против даков. Мост, построенный Траяном на Дунае.

TI. JUNIUS CANDIDUS II. – A. JULIUS QUADRATUS II. AN R. 856. DE J.-C. 105.

Землетрясения в Азии и Греции.

Адриан становится народным трибуном.

Децебал побеждён, в отчаянии кончает жизнь самоубийством. Дакия превращена в римскую провинцию. Основание колоний в Дакии и соседних странах. Второй триумф Траяна.

Завоевание Аравии Петрейской Корнелием Пальмой.

…. COMMODUS. – …. CEREALIS. AN R. 857. DE J.-C. 106.

Проложена и построена дорога через Понтинские болота.

Заговор Красса, наказанный лишь изгнанием. Траян начинает войну против парфян и отправляется на Восток.

L. LICINIUS SURA II. – C. SOSIUS SENECIO II. AN R. 858. DE J.-C. 107.

Претура Адриана.

Траян завоёвывает Армению. Он отказывает Партамасириду, явившемуся в его лагерь просить инвеституру на этот трон. Партамасирид убит в бою.

AP. ANNIUS TREBONIANUS GALLUS. – M. ATILIUS METELLUS BRADUA. AN R. 859. DE J.-C. 108.

Адриан командует в Нижней Паннонии.

По-видимому, в этом году Траян завоёвывает Месопотамию. Взятие городов Батны, Сингары, Нисибиса. Лузий Квиет захватил Сингару.

Заложники, данные Траяну парфянским царём Хосровом. Мир или перемирие между парфянами и римлянами. Аравия Петрейская превращена в римскую провинцию. Траян утверждает свою власть среди народов, живущих к северу от Армении, между Понтом Эвксинским и Каспийским морем.

Эти подвиги могли занять Траяна в течение одного или нескольких последующих лет, о которых у нас нет точных данных.

Предполагается также, что он вернулся в Рим и провёл там несколько из этих лет.

A. CORNELIUS PALMA II. – …. TULLUS. AN R. 860. DE J.-C. 109.

Адриан становится замещающим консулом.

PRISCIANUS, ИЛИ CRISPINUS. – …. ORFITUS. AN R. 861. DE J.-C. 110.

C. CALPURNIUS PISO. – M. VETTIUS BOLANUS. AN R. 862. DE J.-C. 111.

TRAJANUS AUGUSTUS IV. – T. SEXTIUS AFRICANUS. AN R. 863. DE J.-C. 112.

L. PUBLIUS CELSUS II. – C. CLODIUS CRISPINUS. AN R. 864. DE J.-C. 113.

Q. NINNIUS HASTA. – P. MANLIUS VOPISCUS. AN R. 865. DE J.-C. 114.

Траян, посвятив свою великолепную площадь в Риме, где была воздвигнута колонна его имени, возвращается на Восток, чтобы возобновить войну с парфянами.

L. VIPSTANUS MESSALA. – M. VERGILIANUS PEDO. AN R. 866. DE J.-C. 115.

Сильное землетрясение в Антиохии. Консул Педон погибает, а сам Траян едва спасается.

Он обращается к оракулу Гелиополиса. Завоёвывает Ассирию.

Возвращается к Вавилону, переправляется через Тигр и берёт города Ктесифон и Сузы.

Восстание иудеев в Киренаике, Египте и на острове Кипр.

L. ÆLIUS LAMIA. – ÆLIANUS VETER. AN R. 867. DE J.-C. 116.

Траян спускается по Тигру в Персидский залив и достигает великого моря.

Он захватывает порт на южном побережье Счастливой Аравии.

Провинции, завоёванные Траяном у парфян – Армения, Месопотамия и Ассирия, – пользуясь его отсутствием, восстают.

Он узнаёт об этом в Вавилоне, осматривая его руины и отдавая дань памяти Александра Великого.

Он вынужден возобновить войну, чтобы вновь подчинить мятежные провинции.

Он назначает Партамаспата царём парфян.

Осаждает Атму, но вынужден снять осаду. Иудеи усмирены Марцием Турбоном в Египте и Киренаике.

Траян поручает Лузию Квиету очистить Месопотамию от иудеев. Они побеждены, а их победитель назначен правителем Палестины.

Порт Анконы.

…. QUINTUS NIGER. – C. VISPTANUS APRONIANUS. AN R. 868. DE J.-C. 117.

Болезнь Траяна. Он находится в состоянии слабости.

Он отправляется обратно в Рим, оставив Адриана во главе армии в Сирии.

Все восточные завоевания Траяна потеряны для римлян.

Он умирает в Селинунте, в Киликии. Адриан наследует ему на престоле благодаря ложному усыновлению, организованному императрицей Плотиной.

Траян причислен к сонму богов. Его прах перенесён в Рим и помещён под его колонной.

Траян по праву считается величайшим и лучшим правителем, которого когда-либо имели римляне. Можно назвать императоров, равных ему по добродетели, и среди его предшественников или преемников найдётся немало достойных соперников в военном искусстве. Но его истинная слава – в сочетании талантов и добродетелей, в том, что он заслужил одновременно восхищение и любовь. Эти качества проявлялись во всех его поступках за почти двадцатилетнее правление и обеспечили бы ему первое место среди всех римских императоров, если бы он не был слишком героем, чтобы стать совершенным государем.

Дела в Германии, по-видимому, вынудили Траяна остаться вблизи Рейна и Дуная, так как ни усыновление, ни смерть Нервы не побудили его вернуться в Рим. Узнав, что его приёмный отец скончался и оставил ему империю, он прежде всего позаботился о выполнении долга благодарности и сыновней почтительности. Следуя святотатственному обычаю, дозволенному язычеством, он велел причислить Нерву к сонму богов и назначил в его честь храм, жреца и алтари. В то же время он собственноручно написал сенату письмо, подтверждая обязательство, данное Нервой: уважать жизнь сенаторов [1] и никогда не предавать их смерти.

Весь год своего второго консульства, который был первым годом его правления, Траян провёл в Германии. Однако мы не можем указать на какие-либо военные подвиги, которыми он отметил своё пребывание в этих землях. Он сделал нечто лучшее: сдержал варваров, которые даже во время ледостава на Дунае не осмелились воспользоваться удобным переходом для своих обычных набегов. Будучи столь же мудрым, сколь и храбрым, Траян умерил и пыл римских солдат, рвавшихся на вражескую территорию. Эта политика, равно далёкая и от слабости, и от безрассудства, увенчалась успехом. Германцы, научившиеся презирать римское оружие при Домициане, вновь стали его бояться: они запросили мира и дали заложников.

Ещё одной заботой, достойной великого государя, стало для Траяна в первые годы правления восстановление воинской дисциплины – не только в армии, которой он командовал лично, но и во всех войсках империи. Постоянные кровавые подозрительность Домициана вынуждали военачальников опасаться слишком выдающихся успехов. Они попустительствовали упадку, боясь, что слава обернётся для них преступлением. Траян, сам исполненный достоинств, не тревожился, обнаружив их у подчинённых. Напротив, своими приказами и личным примером он внушал им всю твёрдость и энергию, необходимые, чтобы солдаты повиновались командирам и наводили ужас на врагов. Чтобы его легаты пользовались уважением, он сам оказывал им почёт. Он не стремился затмевать их блеском императорского величия и требовал, чтобы в его присутствии и в его отсутствие они беспрепятственно осуществляли свои полномочия.

Траян оставался в Германии и в начале 850 года от основания Рима, когда консулами стали Пальма и Сенецион. Существовал обычай, по которому императоры принимали консульство сразу после восшествия на престол, и сенат не замедлил предложить Траяну последовать примеру предшественников. Однако скромность побудила его ответить, что, став консулом в год смерти Нервы и своего воцарения, он уже исполнил этот обычай. Он отказался от предложенного консульства и предоставил двум частным лицам честь открыть год.

Наконец, решив вернуться в Рим, куда его звали единодушные желания граждан, он отправился в путь с подобающей верховному правителю свитой, но в безупречном порядке. Земли, через которые он проезжал, не подверглись ни грабежам, ни притеснениям. Ещё свежа была память о разорении, учинённом на этом же пути Домицианом; и Траян, желая подчеркнуть выгодное для себя сравнение, приказал публично вывесить расчёт сумм, израсходованных на путешествие его предшественника и на его собственное. По этому поводу Плиний обращается к нему с похвалой, сопровождая её мудрым замечанием: «В этом поступке, – говорит он [2], – вы менее всего думали о своей славе, но о общей пользе. Хорошо, когда император привыкает отчитываться перед империей; когда в своих поездках он ставит себе это правилом и обнародует свои расходы: тогда он не позволит себе трат, которых стыдился бы объявить».

Между отъездом Траяна из Германии и прибытием в Рим Плиний в своей «Панегирической речи» помещает принятие им титула Отца отечества, который уже давно предлагался сенатом. Траян пожелал сперва заслужить это прекрасное звание и лишь тогда, когда счёл себя достойным его благодаря своим благодеяниям, согласился принять его – не столько как почётное имя, сколько как обязательство относиться к гражданам, как к детям.

Он доказал эти чувства в день своего вступления в Рим, которое походило менее на прибытие государя в столицу, чем на возвращение отца в семью. Он шёл пешком, впереди него шли ликторы, соблюдавшие скромное молчание, за ним следовали несколько отрядов солдат, столь же спокойных, как горожане. Вернувшись императором [3] туда, откуда ушёл простым гражданином, он не проявлял ни малейшей перемены в себе. Ставя себя наравне со всеми, он не выказывал иного превосходства, кроме превосходства добродетели. Он узнавал старых друзей и радовался, когда узнавали его. Он приветствовал сенаторов и первых из всадников с сердечной любезностью. Каждый мог свободно подойти к нему, и часто ему приходилось останавливаться из-за толпы, теснившейся вокруг.

Легко представить, сколь огромна была эта толпа. К обычному стечению народа по таким случаям присоединялось чувство нежной привязанности к государю, столь исполненному скромности и доброты. Все возрасты, оба пола спешили к нему; даже больные [4] тащились, чтобы насладиться зрелищем, которое, переполняя их радостью, казалось, возвращало им здоровье. Одни говорили, что теперь могут умереть спокойно, увидев Траяна во главе империи; другие находили в этом новую причину желать жизни. Женщины гордились своей плодовитостью и поздравляли детей, которым предстояло прожить жизнь под властью правителя, занятого единственно их благополучием.

Под звуки этих речей, столь лестных для благородной души, Траян поднялся на Капитолий, а затем направился в императорский дворец, куда вошёл с таким видом, словно возвращался в собственный дом. Его супруга Плотина подражала его скромности; стоя на ступенях дворца, она обернулась к толпе и произнесла памятные слова: «Какой я вхожу сюда, такой и выйду; судьба не изменит моего нрава».

В поведении Траяна, столь милом и столь популярном, не было ни притворства, ни искусственности; оно исходило из сердца, и результаты ему соответствовали. Он выплатил войскам лишь половину вознаграждения, которое императоры обычно давали им при вступлении на престол; а народу, которого, казалось, было менее важно удовлетворить, он полностью выдал предназначенные для бедных граждан пособия. Он сделал это щедро: вместо того чтобы, как было принято, учитывать только тех, кто присутствовал, он пожелал, чтобы те, кто был задержан делами, болезнью или любой другой причиной, получили, как только явятся, положенную им милость. Он включил в список даже малолетних детей, не дожидаясь просьб об этом, радуясь возможности предвосхитить желания отцов. Размышления Плиния по этому поводу столь прекрасны, что я не могу лишить их своего читателя. «Ты пожелал, – говорит он Траяну, – чтобы с первых лет детства твои граждане находили в тебе общего отца, которому они были бы обязаны своим воспитанием; чтобы они росли и крепли благодаря твоим дарам, ибо они росли для тебя; чтобы пища, которую ты предоставил им в нежном возрасте, вела их к тому, чтобы однажды стать твоими солдатами, и чтобы все были обязаны тебе одному столько же, сколько каждый должен тем, от кого получил жизнь».

Слова Плиния, кажется, указывают не на единовременную щедрость, но на постоянную помощь в течение всего времени воспитания; и, согласно Диону, Траян не ограничил столь похвальную щедрость одним Римом, а распространил ее на все города Италии [5].

Распространяя свои благодеяния, будучи бесконечно далек от того, чтобы одной рукой забирать то, что давал другой, он даже освободил народы и города от добровольных взносов, которые новые императоры обычно получали от них.

Он также счел своим долгом обеспечить изобилие в Риме и Италии, не истощая при этом провинции. Императоры всегда уделяли большое внимание снабжению столицы, но для этого они часто прибегали к конфискациям зерна, вымогательствам и притеснениям; Траян же добился этого мягкостью управления. Он предоставил полную свободу столь необходимой торговле. Жители провинций находили выгоду в доставке зерна в Италию; казна исправно платила им. Таким образом, в Риме царило изобилие, а нехватки не ощущалось нигде. Траян принял меры и создал учреждения, направленные на сохранение этого блага, столь желанного для народа и столь необходимого для спокойствия государства.

Город Рим был настолько хорошо обеспечен, что стал спасением для Египта, страдавшего от голода. Эта богатая и плодородная страна обычно в значительной степени кормила столицу мира; но разлив Нила не достиг нужного уровня, и Египет был поражен неурожаем. Он обратился за помощью к Риму, которому до сих пор так помогал; и Рим, благодаря мудрой предусмотрительности Траяна, оказался в состоянии оказать ему ту услугу, которую сам привык ежегодно получать.

Траян столь же внимательно относился ко всем бедствиям, происходившим в его правление. Рим пострадал от сильного наводнения Тибра и нескольких пожаров, в одном из которых сгорел Золотой дом Нерона. В разных провинциях случались землетрясения, неурожаи, эпидемии: доброта императора приносила каждой беде подходящее облегчение. Чтобы по возможности предотвратить обрушение домов при землетрясениях и сократить расходы на ремонт, он запретил строить здания высотой более шестидесяти футов.

Доносчики процветали при Домициане, а чрезмерная мягкость Нервы помешала ему покарать их с той строгостью, какую требовали их преступления. Траян восполнил упущенное своим предшественником и очистил Рим от этой вредоносной породы, посадив их на корабли и отправив в те же пустынные острова, куда столько невинных, преследуемых ими, были сосланы. Если верить словам Плиния [6], может показаться, что этот ненавистный флот был отдан на милость ветров и бурь. Вероятно, это риторический оборот, который в точном смысле означает, что не стали ждать благоприятного сезона, чтобы отправить в плавание столь ненавистных преступников, и были готовы, если они погибнут в пути, легко смириться с такой потерей.

К этому столь грозному примеру для будущих доносчиков Траян добавил суровый указ, превосходивший по строгости указы Тита и Нервы и устанавливавший более жесткие наказания для тех, кто был уличен в ложных обвинениях. Доносчики, как я отмечал в другом месте, были неизбежным злом, порожденным особенностью римских законов, согласно которым любой гражданин мог выступить обвинителем в уголовных делах. Института государственного обвинения в судах не существовало; поэтому приходилось предоставлять частным лицам свободу обвинять. Но Траян принял все возможные меры, чтобы предотвратить несправедливые и тиранические доносы.

Поводом для этого часто служили фискальные интересы. Доносчики старались выставлять их на первый план и расширять, чтобы под этим благовидным предлогом удовлетворить свою алчность. Траян [7], враг всякой лести, особенно остерегался той, что прикрывалась ложным рвением к его выгодам. Он, конечно, не отменил законных податей, но предотвратил возможность притеснения граждан под этим предлогом. Суды были открыты для всех, кто считал себя обиженным агентами и управляющими императора; и фиск, чье дело, по словам Плиния, никогда не бывает плохим при хорошем принце, часто проигрывал процессы.

Говорят, что его жена Плотина помогала ему сохранить свою славу незапятнанной в этом отношении. Плиний утверждает, что управляющие, выбранные Траяном, были настолько честны, что в делах, касающихся прав принцепса, частные лица часто не просили других судей. Но добрый правитель может быть обманут: отвлечение другими заботами правления, сама склонность к мягкости и снисходительности дают негодяям возможность получить, вопреки намерению государя, должности, предназначенные для добродетели, и злоупотреблять оказавшейся в их руках властью. Говорят, такое случилось при Траяне, и некоторые из его управляющих разоряли провинции отвратительными грабежами. Предупрежденный Плотиной, он наказал виновных и принял меры, чтобы подобное не повторилось. Он имел обыкновение говорить, что фиск в государстве – то же, что селезенка в человеческом теле [8]: она не может расти, не причиняя страданий другим членам и не приводя их к истощению.

Траян даже не побоялся уменьшить свои доходы, введя новые ограничения на право взимания двадцатины с боковых наследств, установленное Августом и уже смягченное Нервой. Более того, он пожелал, чтобы его указ имел обратную силу в отношении степеней родства, которые он освобождал от этого налога, и чтобы те, кто подпадал под новое исключение и еще не уплатил, не могли быть к нему принуждены.

Примечательно, что после всех этих разнообразных благодеяний, которые я только что перечислил, Траян оставался в достатке. Одна лишь бережливость, разумное управление и скромность принцепса, как отмечает Плиний, вполне возмещали сокращение его доходов и покрывали все расходы, которые требовались его стремлением облегчать участь народа и осыпать его благодеяниями.

Само собой разумеется, что при таком добром правителе обвинения в мнимых оскорблениях величества не принимались во внимание; люди даже перестали бояться подобных наветов. Мудрость больше не заключалась в том, чтобы позволить себя забыть [9] и погребать свои таланты во тьме: достоинство осмеливалось проявляться, и вместо того, чтобы навлекать опасности и немилость, оно вознаграждалось и почиталось. Траян ценил в гражданах твердость и благородство души. Вместо того чтобы унижать и подавлять сильные характеры, он считал своим долгом взращивать в них благородство и великодушие. Именно им он раздавал должности, жреческие саны и управление провинциями; именно для них он расточал знаки своего уважения и дружбы. Он справедливо полагал [10], что, подобно тому как деспотизм и власть императора – вещи совершенно разные, так и никто не был более склонен любить своего принцепса, чем те, кто с наибольшим нетерпением переносил рабство.

Поэтому он не поддавался подозрениям, страхам и мнительным опасениям; его добродетель служила ему порукой в верности тех, кто был обязан ему повиноваться. Траян доказал это своей благородной уверенностью, когда, вручая Сабурану должность префекта претория, сказал ему, передавая меч – символ его достоинства: «Я вручаю тебе этот меч, чтобы ты использовал его для моей защиты, если я правлю хорошо, или против меня, если я буду править дурно» [11]. Эти великодушные слова, кроме того, подтверждают наше представление о правлении Рима при императорах и показывают, что государственный строй в основе оставался республиканским, а императорское достоинство следует рассматривать как простую магистратуру, подотчетную республике.

Траян получил хороший урок во время тирании Домициана, и его умеренность отчасти была следствием и плодом этого. «Вы жили среди нас, – говорит его панегирист [12], – вы подвергались опасностям, испытывали тревоги: такова тогда была участь достоинства и добродетели. Вы знаете и испытали, насколько дурных правителей ненавидят даже те, кто делает их дурными; вы помните желания и жалобы, которые разделяли с нами тогда; и теперь, став императором, вы руководствуетесь теми же чувствами, которые испытывали, будучи частным человеком».

Плиний, говоря это, лишь повторял слова самого Траяна, который, когда его упрекали за то, что он недостаточно соблюдает мнимую важность в своем поведении и допускает излишнюю фамильярность, отвечал: «Каким я желал видеть императора по отношению к себе, будучи частным человеком, таким, став императором, я хочу быть по отношению к частным лицам» [13]. Действительно, следуя примеру Августа, он навещал своих друзей – и здоровых, и больных; если они справляли какое-либо семейное торжество, он приходил и садился среди гостей; он часто занимал место в их колесницах. Он чувствовал себя достаточно достойным, чтобы не нуждаться в том, чтобы подчеркивать это пышностью.

У него были друзья [14], потому что он и сам был другом в самом точном смысле этого слова, и он полностью доверял им. Некоторые пытались внушить ему подозрения против Лициния Суры, который был ему очень предан и, по-видимому, даже способствовал его усыновлению Нервой. Траян отправился ужинать к Суре. Войдя в дом, он отпустил всю свою стражу; он воспользовался услугами хирурга этого сенатора для ухода за своими глазами; он позволил его брадобрею побрить себя; и после бани и ужина на следующий день сказал тем, кто пытался посеять в его душе подозрения: «Если бы Сура хотел меня убить, он сделал бы это вчера».

Так Траян заслужил искреннюю любовь и привязанность. Он знал, что любовь нельзя приказать и что ее можно добиться только любовью. «Правитель, – говорит Плиний, – может быть ненавидим некоторыми, сам никого не ненавидя; но если он не любит, его тоже нельзя любить». Траян не только не боялся унизиться дружбой, но и считал, что для государя нет ничего низменнее ненависти. Любить было для него так же приятно, как быть любимым.

История называет среди его главных друзей Суру, о котором я уже говорил; Соссия Сенециона, которому Плутарх посвятил несколько своих нравственных трактатов; Корнелия Пальму и Цельса. Траян велел воздвигнуть всем им статуи, а память Суры, умершего раньше него, почтил великолепными похоронами и памятником, посвященным его имени. Он построил бани, которые назвал Суранскими.

Он любил своих друзей ради них самих, без личной выгоды, не требуя от них услуг и считая своим долгом оставлять им свободу – оставаться ли при его особе или удалиться от двора, если они предпочитали покой. Плиний приводит нам замечательный пример. Один префект претория, назначенный Траяном, хотя не стремился к этой должности, вскоре ею разочаровался и попросил разрешения оставить ее, чтобы провести остаток дней в своем поместье. Император охотно удержал бы его, но не хотел принуждать: он уступил его просьбам, не переставая любить. Он проводил его до самого берега моря, нежно обнял при расставании и, приглашая вернуться, позволил ему уехать.

Его доброта распространялась не только на друзей; она проявлялась в легкости его аудиенций, на которые он допускал всех без различия. Ни одна площадь, ни один храм не были более открыты и доступны, чем дворец Траяна. Нерва приказал поместить на фронтоне императорского дворца надпись: «ОБЩЕСТВЕННЫЙ ДВОРЕЦ». Траян полностью оправдывал это название; казалось, что жилище принцепса было жилищем всех граждан: там не было закрытых дверей, никто не встречал отказа или препятствий со стороны стражи; все там было скромно и спокойно, как в частном доме: Траян принимал всех, выслушивал каждого, кто к нему обращался. Человечный, приветливый, занятый делами, о которых ему говорили, как будто у него не было других, он даже вступал в непринужденные беседы с теми, кто не имел к нему никаких дел. Была полная свобода приходить выражать ему почтение и полная свобода отсутствовать. Живя так среди своих граждан, как отец среди детей, он находил в любви народов безопасность, которую усиленная стража, террор и жестокость не смогли обеспечить Домициану. «Да, – говорит Плиний, – мы знаем по опыту, что лучшая защита для принцепса – это его доброта и добродетель. Нет крепости, нет стены более неприступной, чем отсутствие нужды ни в крепости, ни в стене. Напрасно окружать себя грозной стражей тому, кто не защищен любовью своих; оружие раздражает и провоцирует оружие».

Траян умел ценить удовольствия общества, и они служили приправой его трапезам. За его столом всегда присутствовали некоторые из первых и самых добродетельных граждан. В его беседах царила свобода и даже веселость; он шутил, отвечал. Там не восхищались золотой и серебряной посудой, ни разнообразием блюд и изысканностью соусов. Приятная веселость, непринужденные разговоры, иногда затрагивающие литературные темы, делали трапезу Траяна истинным и приятным отдыхом как для императора, так и для его гостей.

В целом, манеры Траяна были просты, и его развлечения носили отпечаток этой простоты. Он любил охоту и занимался ею без роскоши и изнеженности, сам спугивал зверя и преследовал его через горы и долины. Если он совершал морскую прогулку, то наблюдал за маневрами, сам участвовал в них и брался за весло, когда нужно было побороть ярость ветра и волн.

Я не устаю цитировать самые прекрасные размышления Плиния. Вот как он рассуждает о характере развлечений Траяна:

«Есть удовольствия, – говорит он [15], – которые свидетельствуют о чистоте нравов и умеренности того, кто их испытывает. Кто из людей не имеет хотя бы видимости серьезности в своих занятиях? Досуг нас раскрывает. Охота, это военное упражнение, делает честь принцепсу, чьи развлечения – лишь смена труда [16]. – Не то, – добавляет Плиний [17], – чтобы забота о закалке тела и придании ему силы сама по себе заслуживала больших похвал, но если это крепкое тело управляется еще более крепким духом; если к внешней силе присоединяется мужество, не изнеженное и не ослабленное милостями судьбы и удовольствиями, окружающими трон, – вот тогда я восхваляю упражнение, в котором усталость приятна и где прирост сил покупается ценой трудных походов».

Пример добродетелей Траяна сначала повлиял на его семью. Его жена и сестра подражали его скромности; они жили в полном согласии и делали его столь же счастливым в частной жизни, сколь он был велик на публике: по крайней мере, так говорит Плиний, чьи похвалы, возможно, здесь несколько преувеличены; ведь постоянное покровительство, которое Плотина оказывала Адриану вопреки желанию Траяна, и интриги, которые она вела, чтобы возвести того же Адриана на трон, не дают хорошего представления о почтительности этой императрицы к воле своего супруга.

Но ничто не мешает нам верить свидетельству Плиния [18], когда он утверждает, что общественные нравы преобразовались по образцу принцепса, и что при столь добродетельном императоре люди стыдились любить порок. «Такова, – говорит он [19], – сила примера государя. Мы – мягкий воск в его руках; мы следуем за ним, куда бы он ни повел; ибо мы хотим заслужить его расположение и уважение, чего не могут добиться те, кто на него не похож. Добавьте мощный стимул наград. В самом деле, добродетель или порок [20], получающие воздаяние, формируют хороших или дурных людей. Немногие обладают душой достаточно возвышенной, чтобы любить добро ради него самого и не выбирать между добродетелью и ее противоположностью в зависимости от успеха. Подавляющее большинство – это те, кто, видя, что плоды труда достаются бездельникам, а безумие разврата уносит почести, причитающиеся мудрости и доброму поведению, стремится достичь успеха теми же путями, что и другие, и подражает почитаемым порокам. И наоборот, когда добродетель привлекает милость принцепса и награды, которые за ней следуют, ее естественный блеск, подкрепленный вознаграждением, вновь обретает власть над сердцами».

Даже толпа оказалась восприимчива к урокам добродетели, которые Траян ей преподавал. Известно, каким было увлечение народа пантомимой. Домициан изгнал актеров; Нерва был вынужден вернуть их: народ сам попросил Траяна отменить этот соблазнительный спектакль, соединявший все прелести порока. Таким образом, этот принцепс удостоился славы исправить пагубное злоупотребление по просьбе тех, кто всегда был его защитником; и вместо того, чтобы прибегать к страху [21] – ненадежному проводнику на пути долга, – он оставлял тем, кого направлял к добру, честь казаться избравшими его по собственному побуждению.

Благотворное влияние примера столицы распространилось на провинции. Первый магистрат Вьенны в Галлии, по имени Требоний Руфин, своим указом отменил гимнастические состязания, учрежденные завещанием одного гражданина. Дело вызвало спор и было передано на рассмотрение Траяну, который разбирал его в совете. Плиний присутствовал. После того как Требоний сам изложил свою позицию, перешли к голосованию, и Юний Маврик высказался за подтверждение отмены, постановленной магистратом Вьенны, добавив: «Да будет угодно богам, чтобы подобные зрелища были отменены и в Риме!» Его мнение возобладало, и гимнастические состязания в Вьенне были запрещены.

Траян, сам не будучи ученым, проявлял большое уважение к искусствам и тем, кто ими занимался. Его склонность к военному делу не позволила ему посвятить себя литературе, но, обладая возвышенным умом, он не мог не чувствовать ценности знаний, которые не имел возможности приобрести. Он любил их; ему нравилось слушать о них. Чтобы облегчить их распространение, он учредил библиотеки. Таким образом, он вернул к жизни все отрасли литературы, погибавшие от гонений, которым они подвергались при Домициане [22]. Он был прав, защищая изучение мудрости и все искусства, облагораживающие человечество, поскольку в своем поведении он исполнял обязанности, которые они предписывают. Их уроки были ему похвалой; и за честь, которую они ему оказывали, он был обязан им любовью и покровительством.

Плиний сообщает нам еще несколько других черт хорошего правления Траяна, и я изложу их в том порядке, в каком он их представляет: «Вы делаете нас, – говорит он [23], – участниками вашего имущества, вашего августейшего жилища, вашего стола: и в то же время вы желаете, чтобы мы пользовались собственностью того, что нам принадлежит. Вы не захватываете владения частных лиц, как поступали многие из ваших предшественников. Цезарь видит что-то, что ему не принадлежит: и в итоге государство оказывается больше, чем владения принцепса».

Траян пошел еще дальше. Обремененный множеством загородных домов, дворцов и великолепных садов, которые были захвачены жадностью первых цезарей, он приказал продать часть из них, а другую раздарил, считая, что ничем не владеет так прочно, как тем, что принадлежит его друзьям.

Если из скромности и щедрости он избавлялся от множества зданий, принадлежавших императору, легко понять, что он мало интересовался строительством новых для себя. Траян любил великолепие, но лишь в отношении общественных сооружений. Плиний [24] упоминает о портиках, храмах, возведенных или завершенных по его приказу, о значительном расширении Цирка, в котором он не пожелал иметь отдельной ложи, довольствуясь тем, чтобы сидеть на зрелищах, как простые граждане.

В дальнейшем своем правлении он осуществил еще более грандиозные проекты. Самый знаменитый – новая площадь, которую он построил в Риме и которая носила его имя. Чтобы подготовить место для нее, пришлось срезать холм высотой в сто двадцать восемь футов. Он окружил ее галереями и прекрасными домами, а в центре воздвиг знаменитую колонну, сохранившуюся до наших дней под его именем, предназначенную служить ему гробницей и чья высота, как гласит надпись [25], указывает на уровень, до которого прежде поднималась земля, теперь выровненная. Эта площадь и эта колонна – творения, которые вызвали наибольшее восхищение у императора Констанция, когда он посетил Рим. Он счел их неподражаемыми и отчаялся создать что-либо подобное.

Украшая Рим, Траян не пренебрегал и провинциями. Он основал там несколько колоний, проложил большую дорогу через всю длину империи с востока на запад, сквозь варварские народы, от Понта Эвксинского до Галлии. Он укрепил лагеря и замки на границах и во всех местах, где это было необходимо. В Испании, где он родился, мост через Тахо у Альматары – чудесное сооружение – и большие дороги, которые не смогли полностью разрушить даже века, остаются памятниками его великолепия. Я расскажу в другом месте о порте, который он построил в Чивита-Веккии, и о мосте, возведенном им на Дунае.

Князь, так счастливо правивший миром, был и его отрадой: и общественная благодарность выражалась ему способом столь же простым, сколь искренним. Ему не воздавали божественных почестей. Его статуи не заполняли город: их было немного, и они были из того же металла, что и статуи Брутов и Камиллов, чьи добродетели он так точно воплощал. Его похвалы не гремели в сенате к месту и не к месту. Сенаторы не считали себя обязанными, высказываясь по совершенно посторонним вопросам, неуместно подносить государю свои восторги. Они хвалили его, когда того требовал случай, от души, просто, без напыщенности, без преувеличений. Искренность их похвал избавляла их от пышности, которой лесть прикрывает свою ложь.

Таким поведением они следовали намерениям Траяна, чья скромность отвергала все титулы и почести, выходившие за рамки обычного. «Вы знаете, – говорит ему Плиний [26], – где заключается истинная слава монарха, слава бессмертная, над которой не властны ни пламя, ни течение веков, ни завистливая злоба преемников. Триумфальные арки, статуи, алтари и храмы подвержены разрушению от времени, забвению, небрежению потомков и даже их осуждению. Но душа, возвышающаяся над тщеславными амбициями и умеющая ограничивать гордыню безграничной власти, – вот что обеспечивает почести, которые время не может увязить, а, напротив, придает им новую свежесть и жизнь. Князя, руководствующегося этими принципами, хвалят охотнее именно потому, что в этом нет принуждения». Добавим, что государи по своему положению обречены на славу, которая может быть хорошей или дурной, но которая не может исчезнуть. Поэтому им следует желать не того, чтобы о них помнили вечно, а того, чтобы их память чтили. А этого они достигнут благодеяниями и добродетелью, а не изображениями и статуями.

Траян при жизни никогда не позволял воздвигать себе храмы. Что касается трофеев и триумфальных арок, он не противился такого рода памятникам, когда заслуживал их своими подвигами. Его даже упрекали в том, что он умножал их чрезмерно: и всем известна шутка, в которой его сравнивали с париетарией [27], потому что его имя, как и это растение, прилипало ко всем стенам. Возможно, опьянение высоким положением и военными успехами со временем несколько изменило благородную простоту его первоначальных чувств. Но в начале его правления я не вижу ничего, что мешало бы нам думать вместе с Плинием, что свидетельства общественного почтения, которые привлекала его доброта, были не только истинными, но и, по его вкусу, гораздо выше самых пышных памятников.

Народ дал ему прозвище OPTIMUS, «наилучший»: прозвище новое [28], и чью первую славу высокомерие прежних императоров оставило Траяну. Они стремились накапливать громкие титулы, но пренебрегли этим, который, по суждению беспристрастных ценителей, бесспорно, есть прекраснейший, каким может быть украшен смертный. Траян почувствовал всю его ценность и постоянством доброго правления в течение всего своего царствования показал себя столь достойным его, что сделал его как бы своим собственным. Это имя стало его особым атрибутом, отличительной чертой: и в позднейшие времена, когда новым князьям расточали самые лестные приветствия, им желали быть «счастливее Августа и лучше Траяна»: FELICIOR AUGUSTO, MELIOR TRAJANO.

Вероятно, употребление этого титула для Траяна установилось лишь с течением времени. Можно предположить, что это не было результатом формального решения, но что сначала его дал ему глас народа. Он постепенно укрепился и вошел в употребление в памятниках и документах. Лишь к концу правления этого императора его стали обычно помещать на его монетах.

Помимо этого прочного титула, который любовь народа и сената даровала Траяну, внезапные возгласы одобрения, которые следует считать порывистым выражением не сдерживаемой привязанности, часто наполняли этого доброго принца радостью и венчали его славой. В его присутствии часто восклицали: «Счастливые граждане! Счастливый император! Пусть он всегда проявляет ту же доброту! Пусть всегда слышит из наших уст те же пожелания!» И при таких трогательных словах Траян краснел и проливал слезы радости, ибо чувствовал, что они обращены к нему лично, а не к его высокому положению.

Особенно во время своего третьего консульства он заслужил эти восторженные возгласы, столь сладостные для доброго правителя. Обстоятельства, сопровождавшие принятие этой должности, ее исполнение и сложение полномочий, дали римлянам повод для восхищения и причину для преданности.

Прежде всего, соглашаясь в третий раз стать консулом, он подражал скромности Нервы и разделил эту честь с двумя частными лицами, которым также даровал третье консульство. Он сделал обоих своими коллегами, но продлил свой срок до четырех месяцев, тогда как для других он ограничивался половиной этого срока. Один из них – Фронтин или, что более вероятно, Фронтон, о котором мы уже говорили при Нерве. Другой нам совершенно неизвестен. Но мы знаем, что Траян выбрал их по рекомендации общественного мнения и особого уважения, которым они пользовались в сенате. Они были среди тех, кого сенат назначил комиссарами при Нерве для изыскания способов сокращения государственных расходов. Траян счел своим долгом почтить тех, кого чтил сенат, и в том же порядке, в каком их поставил сенат.

Плиний справедливо усматривает в этом повод для похвалы своему принцу и призывает его всегда следовать тому же принципу. «Судите о нас, – говорит он [29], – по нашей репутации: пусть только она привлекает ваши взоры и внимание. Не прислушивайтесь к тайным доносам и скрытым обвинениям, которые не столько опасны для тех, против кого направлены, сколько для тех, кто им внимает. Надежнее руководствоваться мнением всех, чем мнением одного. В этих тайных и загадочных сообщениях один может обманывать и быть обманутым. Но никто никогда не обманывал всех, и общее мнение никогда никого не обманывало».

Решив принять консульство, Траян не уклонился ни от одной части церемониала, принятого тогда для кандидатов. Народ еще имел некоторое участие в выборах магистратов, хотя бы формальное. Император отправился на Марсово поле и, спокойно стоя посреди собрания, как и другие претенденты, ожидал своего назначения.

К этому великому проявлению скромности Траян тут же добавил еще более примечательное. Как только он был избран, он явился к консулу, председательствовавшему в собрании, чтобы принести ту же присягу, что и частные лица в подобных случаях. Он стоял, а сидящий консул зачитывал формулу присяги, которую император повторял слово в слово. Верный своим принципам, он в тот же день или при вступлении в должность поднялся на ораторскую трибуну и поклялся соблюдать законы. Он поступил так же, сложив полномочия. Снова взойдя на трибуну, так долго презираемую его предшественниками, он поклялся, что не нарушил законов.

Не знаю, был ли хоть один император – до или после Траяна – который подчинился бы всему этому церемониалу. Но из его поведения явствует, как я уже отмечал ранее, что он считал республику все еще существующей, видел себя не господином, но главой и первым магистратом и был убежден, что полнота власти принадлежит не ему, а государству в целом.

Это же выражают и слова его речи, произнесенной в сенате 1 января. Он призвал собрание вернуться к пользованию свободой, заботиться об империи как об общем благе и блюсти общественную пользу. Такие слова были обычны в устах императоров, но от Траяна они сочлись искренними.

Совершенно необычной была формула, в которой он пожелал выразить пожелания, высказанные ему республикой 3 января согласно обычаю, установленному со времен Августа. Он сам добавил к пожеланиям своего здравия и процветания условие: «При условии, что он будет править хорошо и на благо всех дел республики» [30]. Это было крайне популярно и в то же время показывало его уверенность в себе: он желал продления своих дней лишь в зависимости от благополучия республики и не допускал, чтобы за него возносили пожелания, не связанные с пользой тех, кто их высказывал.

Затем настал день назначения магистратов, стоящих ниже консулов, – то есть преторов, эдилов, квесторов и т. д. Ибо так, я полагаю, следует понимать общие выражения Плиния, который, говоря о вещах, хорошо известных его слушателям, не счел нужным выражаться точно и определенно. Это назначение происходило по голосованию сената, и Траян председательствовал как консул. Легко понять, что выборы, проходившие под председательством императора, зависели главным образом и почти исключительно от него. Но Траян объявил кандидатам, что они могут надеяться получить от принца желаемые почести лишь в той мере, в какой они испросят их у сената и получат голоса этого августейшего собрания, к уважению к которому он их призвал.

Выбирая между кандидатами, он многое учитывал знатность их предков. Если оставались еще отпрыски древних родов, которые Цезари так долго стремились уничтожить, он поощрял их, с удовольствием возвышал и, проявляя похвальное бескорыстие, чтил в них преимущество, которого сам не имел. Он также принимал во внимание прежние заслуги: добросовестное исполнение низшей должности было лучшей рекомендацией для повышения. Он взвешивал свидетельства, данные кандидатам людьми чести и добродетели. Он не упускал ничего, что могло помочь ему распознать достоинства и возвысить их, – и все это без использования императорской власти, действуя почти как простой сенатор и подавая пример скорее своим поведением, чем авторитетом. Те, кто получал назначение столь почетным образом, были, конечно, весьма довольны, но Траян умел не оставлять недовольными даже тех, кто не получил должности. Первые удалялись, преисполненные радости [31], вторые – утешенные надеждой.

Но это еще не все. Как только каждый кандидат получал должность, которую испрашивал, Траян поздравлял его с дружеской простотой. Он сходил с курульного кресла, чтобы встретить его и обнять, так что император и кандидат оказывались на одном уровне. И сенат, некогда видевший презрительную надменность Домициана, который едва удостаивал поцелуя руки первых лиц государства, теперь с восхищением наблюдал, как исчезает неравенство между дарующим должность и получающим ее. Сенат не смог сдержать восторга [32]. Со всех сторон зала раздались возгласы: «Тем вы величественнее, тем более достойны нашего уважения!» И ничего не могло быть справедливее. – «Тот, кто достиг вершины величия, – говорит Плиний, – может расти лишь унижаясь добротой. И его достоинство ничуть не страдает. Нет для государя опасности менее страшной, чем опасность унижения».

Траян так мало боялся этой опасности, что в молитве, которой он, по обычаю, начал [33] собрание для выборов, без колебаний поставил себя на третье место: «Я молю богов, – сказал он, – чтобы выборы, которые сейчас состоятся, послужили к вашей пользе, пользе республики и моей». А в заключительных пожеланиях церемонии он добавил слова, столь же исполненные скромности, сколь и выражающие справедливую уверенность в своей добродетели: «Да услышат боги мои молитвы в той мере, в какой я буду продолжать заслуживать ваше уважение» [34].

Сенат ответил на эти восхитительные пожелания возгласами нежности. «Счастливый принц! – восклицали они [35], – не сомневайтесь, что вы навеки будете любимы нами. Верьте нашему свидетельству; верьте тому, что вам дарует ваша собственная добродетель. Как мы сами счастливы! Пусть боги любят нас! Пусть они любят нашего принца, как наш принц любит нас!»

Обычай подобных аккламаций существовал уже давно, как я отмечал в другом месте; но обычно это были пустые слова, не исходившие от сердца и вырванные необходимостью4 обстоятельств; потому и не заботились увековечить их память, и они умирали при рождении. Те, которые искренняя привязанность оказывала Траяну, не заслуживали такого пренебрежения. Сенат постановил, после долгих усилий получив согласие принца, выгравировать их на бронзе, чтобы они пробуждали соперничество у последующих императоров и учили их отличать выражения сердца от лести.

В остальных обязанностях консула Траян всегда оставался неизменным. Ни одну из них он не считал недостойной себя; исполнял все с той же усердностью и точностью, как если бы был лишь консулом. Он председательствовал на заседаниях сената; восходил на трибуну, чтобы вершить правосудие для всех обращавшихся. Он не умалял достоинства никакой магистратуры и оставлял каждой свободное осуществление её прав. Поскольку преторов всегда считали коллегами консулов, Траян-консул называл их своими коллегами, не обращая внимания на статус императора, который возносил его так высоко над ними.

Дело Мария Приска, рассмотренное в январе, позволило Траяну проявить внимание и терпение в исполнении консульских обязанностей. Приск, будучи проконсулом Африки, разграбил провинцию; и он настолько не скрывал этого, что добровольно соглашался на наказание, предусмотренное законом для вымогателей – возврат всего захваченного. Но это был не единственный его преступление: он стал жестоким из алчности и не постеснялся принять деньги от Паргента за осуждение и казнь невинных. Чудовищность этих злодеяний передала дело на рассмотрение сената. Плиний и Тацит выступили защитниками африканцев. Дело обсуждалось три дня подряд, и каждое заседание длилось до вечера. Траян присутствовал при всём, не утомляясь от долготы, не используя свою власть для стеснения – каким бы то ни было образом – свободы исследования и мнений. Его доброта проявилась в том, что когда Плиний, вынужденный говорить пять часов подряд с большим напряжением, рисковал повредить своему хрупкому здоровью, император несколько раз велел предупредить его о необходимости беречь силы. В итоге Приск был приговорён к изгнанию – высшей мере по римским законам; но часть несправедливо награбленного он сохранил [36] и увёз с собой в ссылку. Там, по выражению сатирика, он наслаждался самим небом, гневавшимся на него, пируя и расточая богатства, пока выигравшая процесс провинция оставалась в слезах и разорении.

Кажется, к тому же году следует отнести другое дело того же рода, в котором Плиний вновь выступил защитником провинции, угнетённой проконсулом [37]. Цецилий Классик, африканец по происхождению, обращался с Бетикой так же, как Марий Приск, уроженец Бетики, – с африканцами. Плиний, уже служивший справедливому гневу этой провинции против Бебия Массы, счёл невозможным отказать в помощи в новой нужде. Однако Классик избежал суда сената благодаря смерти – естественной или добровольной. Таким образом, обвинителю оставалось требовать лишь компенсации из его имущества в пользу жителей Бетики, что и было получено. Затем он обрушился на тех, кто стал орудием несправедливостей проконсула. Их было множество, и они оправдывались мнимой необходимостью для провинциалов повиноваться римскому магистрату. Их извинения справедливо сочли неубедительными, и они были приговорены к разным наказаниям в зависимости от степени вины. Провинция включила в обвинение жену и дочь Классика: на жену пали некоторые подозрения, но доказательств не нашлось, и её оправдали. Что до дочери, Плиний, считая её невинной, заявил, что не станет привлекать её и не послужит орудием несправедливого преследования.

Оба дела – против Приска и Классика – были поручены ему по решению сената; и те же приговоры, что осуждали виновных, изобиловали похвалами рвению, таланту и честности защитника.

Плиний стал консулом в том же году, когда выступил защитником в этих двух значительных процессах. Он занимал пост консула в течение сентября и октября, а его коллегой был Тертулл Корнут, о котором он часто упоминает в своих письмах – друг всей его жизни, спутник в опасностях во времена тирании Домициана, уже ранее разделявший с ним обязанности смотрителя государственной казны. Для обоих стало сладостным удовлетворением вновь объединиться в исполнении высшей магистратуры. Каждый чувствовал ответственность как за себя, так и за коллегу; Траян же довершил свое благодеяние похвалами, которыми удостоил их при назначении, а также свидетельством о их любви к добродетели и общественному благу, ставившей их вровень с древними консулами.

Именно во время своего консульства Плиний произнес знаменитую панегирическую речь, из которой я почерпнул почти все сказанное мной до сих пор о Траяне. Хотя это хвала, а не исторический памятник, я счел возможным использовать ее с доверием, ибо история, за малыми исключениями, говорит об этом императоре так же, как Плиний.

Порядок расположения его писем позволяет предположить, что примерно в это время произошла трагическая смерть бывшего претора, убитого своими рабами. Его звали Ларгий Македон, сын вольноотпущенника, жестокий и бесчеловечный господин, который, видя в своих рабах [38] отражение положения, в котором жил его отец, вместо того чтобы смягчиться и обращаться с ними мягче, напротив, ожесточался и тем сильнее предавался всяческим зверствам. Рабы отомстили: несколько из них сговорились, напали на него в бане, избили до смерти и оставили лежать на полу как мертвого. Однако в нем еще теплилась жизнь; другие, более верные рабы оказали помощь, он пришел в себя и прожил достаточно, чтобы увидеть казнь своих убийц. В данном случае, судя по всему, никто не помышлял о применении того ужасного закона, который предписывал казнить всех рабов, находившихся под одной крышей с убитым господином; и легко понять, сколь несправедливым было бы это здесь.

Год третьего консульства Траяна стал первой вехой возвышения Адриана, впоследствии унаследовавшего империю. В этом году он женился на Юлии Сабине, внучатой племяннице императора и его ближайшей наследнице.

Множество уз уже связывало его с Траяном. Он родился в Риме, но происходил из Италики – родины этого принцепса. Его дед Марцеллин был первым сенатором в их семье; отец, Элий Адриан Афер, не поднялся выше претуры; однако Афер был двоюродным братом Траяна и, умирая, назначил его опекуном своего десятилетнего сына вместе с Целием Татианом [39], римским всадником. Когда Траян был усыновлен Нервой, Адриан служил трибуном в армии Нижней Мезии и был послан войсками поздравить своего кузена и опекуна с усыновлением, сулившим тому высший ранг. Он прибыл, получил от нового Цезаря должность в армии Верхнего Рейна, а после смерти Нервы первым доставил эту весть Траяну в Нижнюю Германию и приветствовал его как императора. Чтобы стяжать эту заслугу перед ним, ему пришлось преодолеть препятствия, что он и сделал благодаря необычайной активности. Его шурин Сервиан, преследовавший ту же цель, мешал ему, задерживал, даже устроил поломку его повозки в пути: Адриан завершил путь пешком и все же опередил гонца шурина.

Этот рьяный порыв ясно показывает честолюбивые замыслы Адриана, имевшие под собой основания, ибо Траян был бездетен. Однако его расточительность и долги настроили Траяна против него, тем более что тот и без того не питал к нему склонности, вероятно, из-за замеченных в Адриане, наряду с великими достоинствами, зачатков пороков, способных стать опасными. Похвальные черты Адриана мало располагали к нему Траяна. Адриан, одаренный врожденной склонностью к наукам, охватил их все. Он совершенствовался в красноречии на греческом и латыни, изучал философию и право – но такого рода достоинства едва ли могли нравиться малообразованному Траяну. Любовь Адриана к наукам и искусствам влекла его к миру; его правление показывает, что честь расширения империи завоеваниями трогала его менее, чем честь мудрого управления. Траян же любил войну, и блеск трофеев и побед был его страстью. Но более всего легкомыслие, капризная непостоянность Адриана, его завистливый, подозрительный нрав, ревность к чужим заслугам – эти пороки должны были оттолкнуть от него великодушное сердце Траяна. Проницательный Адриан не мог не заметить неблагоприятного расположения императора и обратился к Плотине, супруге Траяна, имевшей на него большое влияние. Он снискал дружбу этой принцессы; ее постоянное покровительство породило у злоязычных подозрения, порочившие добродетель Плотины: ее обвиняли, что благодеяния Адриану внушены безумной и преступной страстью. Дион определенно утверждает это. Как бы то ни было, несомненно, что именно Плотина, вместе с Лицинием Сурой, убедила Траяна против его воли выдать за Адриана свою внучатую племянницу Сабину. Сабина была дочерью Матидии, которая, в свою очередь, происходила от Марцианы, сестры Траяна.

Сенат, восхищенный действиями Траяна в его третье консульство, упросил его принять четвертое. Принцепс уступил настояниям сенаторов и стал консулом в четвертый раз вместе с Аттикулеем Петом.

В том же году он назначил Адриана своим квестором. Поскольку одной из обязанностей императорского квестора было выступать от его имени и зачитывать в сенате речи принцепса, Адриан, исполняя эту должность, вызвал насмешки своим деревенским и провинциальным произношением. В пятнадцать лет он пожелал увидеть родину и семью, отправился в Испанию, где провел несколько лет, успев перенять местный акцент; к тому же до тех пор он уделял больше внимания греческой словесности, нежели латинской. Урок, преподанный упомянутым событием, заставил его исправиться: он осознал необходимость совершенствоваться в латинском красноречии, приложил все усилия и преуспел настолько, что стал лучшим оратором своего времени.

После квестуры он был поставлен во главе составления сенатских протоколов, но вскоре оставил этот пост, чтобы последовать за Траяном на войну против даков.

Известно, что этот народ и его царь Децебал заставили Домициана дрожать, и тот счел себя счастливым, купив мир данью, хотя, будучи столь же тщеславным, сколь и трусливым, притворялся победителем тех, кто диктовал ему условия. Даки, со своей стороны, возгордившись успехом, увеличивали войска и оскорбляли римлян; поэтому разрыв договора следует, вероятно, приписать обоюдной вине Траяна и Децебала. Первый не мог вынести унижения, позорившего величие империи, а второй слишком явно его демонстрировал.

Подробности подвигов Траяна в этой войне малоизвестны, так как кроме отрывочных записок историка Диона [40] иных источников нет. Известно лишь, что кампанию он начал с блистательной победы, уничтожив вражескую армию, но римляне заплатили за это кровью. Многие пали убитыми, еще больше было ранено, и Траян проявил к тем и другим милосердие истинного государя. Поскольку перевязочных средств не хватало для множества раненых, он отдал для этой цели собственную одежду. Погибших он почтил пышными похоронами и повелел ежегодно совершать в их память торжественные жертвоприношения.

Траян развил успех. Разделив армию на три корпуса, он лично командовал одним, а два других поручил мавританскому вельможе Лузию Квиету (о котором еще будет речь) и Максиму. Тесня Децебала от укрепления к укреплению, он захватил несколько замков на высоких горах и наконец достиг столицы Дакии – Сармизегетузы, некогда крупного города, чьи руины ныне видны в трансильванском селении Вархель.

Децебал встревожился уже при первых маневрах Траяна. Будучи искусным полководцем, он понял, что имеет дело не с Домицианом, а с римлянами, вновь обретшими былое превосходство под началом грозного императора, чьей мощи никто в мире не мог противостоять. Поражение в битве подтвердило его худшие опасения, и он запросил мира. Встреча с Траяном была ему отказана; вместо императора переговоры вели Лициний Сура и префект претория Клавдий Ливиан. Децебал, презрев переговоры с простыми чиновниками или не доверяя им, отправил своих придворных. Соглашения не достигли. Но когда даки лишились крепостей, а столица оказалась на грани осады, а сестра царя попала в плен к Максиму, Децебал сдался безоговорочно.

Он принял тяжкие условия: сдать оружие, осадные машины, инженеров, выдать перебежчиков и более не принимать их, разрушить крепости, отказаться от завоеваний, а также считать друзей и врагов Рима своими. После этого ему позволили предстать перед Траяном. Царь пал ниц, бросил оружие в знак поражения, поклялся выполнить условия и – что примечательно – отправить послов в сенат для окончательного утверждения мира. Послы прибыли в Рим лишь с Траяном, оставившим гарнизоны в Сармизегетузе и других ключевых пунктах Дакии перед возвращением в Италию.

Представ перед сенатом, послы повторили унизительный ритуал: бросили оружие, сложили руки в мольбе, ожидая судьбы от победителей, и получили прощение с ратификацией договора.

В честь победы Траян отпраздновал триумф и принял титул «Дакийский». Филострат приводит нелепую басню об этом триумфе, типичную для его безрассудных сочинений [40]. Он пишет, что в колеснице императора рядом был софист Дион Хризостом, к которому Траян, обернувшись, слащаво говорил: «Не понимаю ваших речей, но люблю вас, как себя». Уже сам факт упоминания этой чепухи опровергает ее.

Триумф сопровождался играми и зрелищами. Траян устроил бои гладиаторов, где воинственный принцепс видел отражение войны. Он также вернул пантомимов, без которых римская чернь не могла жить. Хотя под влиянием минутного порыва к чистоте нравов толпа требовала их изгнания, сердце влекло ее назад. Дион добавляет, что сам Траян любил пантомимов. Император, образец в управлении, в личной жизни был распущен: история упрекает его в противоестественных пороках. Именно связь с пантомимом Пиладом, по словам Диона, заставила Траяна восстановить зрелище, недавно им же запрещенное.

Согласно Тильмону, победа над даками относится к четвертому консульству Траяна, а триумф – к тому же или следующему году, когда консулами были Лициний Сур и малоизвестный Суран.

Мир с даками длился два года. Дион не сообщает о Траяне ничего, кроме усердия в управлении и личного разбора судебных споров. Однако письма Плиния [43] дают дополнительные сведения, из коих выберу наиболее любопытные.

В год консульства Суры или в конце предыдущего умер Фронтин – знаменитый сановник, чьи труды актуальны и ныне [41]. Я упоминал его претуру при Веспасиане. Консулом он стал при том же императоре, затем правил Британией, где, по словам Тацита [42], совершил подвиги. Нерва назначил его смотрителем акведуков Рима – пост для избранных. Фронтин обладал ясным умом, добросовестностью, сочетал опыт с ученостью. Этим мы обязаны его трудам, главные из которых – «Стратегемы» и «Записки о римских акведуках». Во вступлении к последнему он пишет: «Получив от императора Нервы должность смотрителя, я счел首要ным изучить предмет своей службы, ибо основа управления – точное знание необходимого. Стыдно и невыносимо, когда начальник руководствуется указаниями подчиненных. Их помощь нужна, но лишь как орудие в руках разума».

Плиний [43] хвалит честность Фронтина, ставя его среди достойнейших мужей Рима. Он унаследовал ему в звании авгура, испросив это у Траяна.

Жречество, такое как авгурат, было вершиной возвышения для первых лиц сената; и Плиний был поздравил друг, особенно подчеркивавший соответствие, которое этот новый пост устанавливал между ним и Цицероном, также бывшим авгуром. Плиний отвечает на этот комплимент с несомненно уместной скромностью, но от этого не менее приятной. «Да будет угодно богам, – говорит он [44], – чтобы, подобно тому как я стал его ровней в жреческом и консульском достоинствах, достигнув их даже в гораздо более молодом возрасте, чем он, я смог бы и в зрелые годы сравняться с возвышенностью его гения! Но знаки отличия, зависящие от воли людей, были дарованы и мне, и многим другим: божественный талант, которым он прославился, слишком трудно достичь; было бы даже самонадеянно надеяться на это – его нужно получить от небес».

Один частный случай, весьма похвальный для молодого человека, заслуживает упоминания здесь. Эгнаций Марцеллин, отправившись в провинцию (которую Плиний не называет) в качестве квестора, взял с собой писца, но тот умер до истечения срока его службы. Молодой квестор, получивший из государственной казны средства для выплаты жалования писцу, посчитал, что эти деньги не должны оставаться у него. Он обратился к императору с вопросом, как ими распорядиться, и был направлен в сенат. Там возник спор, который был рассмотрен и решён по правилам между наследниками писца и управляющими государственной казны. Сенат вынес решение в пользу последних. Но что более всего привлекло внимание в этом деле – это благородство поступка Эгнация, которое было единодушно одобрено.

Дела, которые часто вызывали бурные волнения во времена республики, теперь решались в полном спокойствии при единовластном правлении: примером тому служит вопрос о голосовании посредством баллов. Для сравнения с древними временами можно обратиться к «Истории» Роллена [45]. Вот как этот же вопрос был урегулирован при Плинии, который даёт нам весьма точное описание.

Выборы магистратов, с тех пор как они были предоставлены сенату, проводились устно, и поначалу всё происходило с большим достоинством и благопристойностью. Каждого кандидата вызывали по имени. Вызванный вставал и кратко излагал основания своих притязаний; он отчитывался о всей своей жизни; представлял свидетельства полководцев, под чьим началом служил, а если был квестором – то и высших магистратов; называл влиятельных лиц, которые его поддерживали. Эти лица выступали; серьёзным тоном, без напыщенности, без назойливых просьб, они отмечали добрые качества, которые знали за своим кандидатом, и причины, побуждавшие их поддерживать его рекомендацией. Если кандидат имел какие-либо претензии к сопернику относительно его происхождения или поведения, он излагал их скромно, без оскорблений. Сенат спокойно выслушивал всё, что каждый хотел сказать, и затем делал выбор обдуманно.

Ко временам Плиния этот прекрасный порядок изменился. Собрания сената для выборов подражали или даже превосходили своеволие народных собраний. Никто не умел ни дожидаться своей очереди говорить, ни молчать в нужный момент, ни даже оставаться на месте. Со всех сторон раздавались громкие крики: все просители выходили в центр зала со своими кандидатами, и там образовывались группы, поднимался шум, царила всеобщая неразбериха. Поражённые этими неудобствами, сенаторы единогласно потребовали – то ли в конце третьего консульства Траяна, то ли в начале следующего года – проводить выборы посредством баллов. Успех оправдал это нововведение: достойные лица были избраны, и все радовались столь удачно найденному решению.

Но, как и всё человеческое, это имело две стороны. Плиний сразу же опасался злоупотреблений тайным голосованием. «Я не ручаюсь, – писал он другу [46], – что под покровом молчания вскоре не проскользнёт бесстыдство; ибо где те, кто соблюдает законы честности в тайне так же, как на глазах у общества? Многие боятся мнения о себе, но мало кто заботится о свидетельстве своей совести». То, что он предвидел, случилось. На первых же выборах после этого обнаружилось несколько бюллетеней, заполненных шутками, насмешками и глупостями. «Такова, – говорит Плиний [47], – дерзость, которую внушает дурным умам мысль: „Кто узнает?“» Сенат выразил крайнее негодование по поводу столь непристойной и неуместной игры, но виновные остались неизвестны, и пришлось лишь сокрушаться, что зло сильнее лекарства.

Еще одним злоупотреблением была погоня за должностями. Кандидаты рассылали подарки, устраивали угощения, даже вручали денежные суммы третьим лицам, чтобы те распределили их после успеха среди тех, кто хорошо им послужил. На эти действия поступали жалобы в сенат, который поручил консулу обратиться к императору с просьбой пресечь эти беспорядки своей верховной властью. Тот так и сделал, и своим декретом о подкупах обязал кандидатов вести себя скромнее.

Тем же законом он постановил, что никто не может претендовать на должность, если по меньшей мере треть его имущества не вложена в земельные владения или дома, расположенные в Италии. Он справедливо полагал, что люди, стремящиеся занимать магистратские должности в Риме, не должны считать Италию перевалочным пунктом, где у них нет никакой оседлости.

Незадолго до этого были возобновлены старые постановления, запрещавшие адвокатам принимать от клиентов деньги или подарки. Таково было предписание закона Цинция, принятого в конце Второй Пунической войны. Этот закон был восстановлен в начале правления Нервы. Но алчность прорывала все преграды, и возродившееся злоупотребление побудило в описываемое мною время претора Лициния Непота, человека твердого и энергичного, проявить свое рвение. Плиний в трех своих письмах сообщает о действиях этого претора, но так, что для нас остаются некоторые неясности: впрочем, подробности этого дела сегодня не представляют особого интереса. Я ограничусь лишь замечанием, что в реформу, начатую Непотом, вмешались авторитет сената и принцепса: у Плиния [48] мы находим текст сенатусконсульта, который накладывал обязательства не на адвокатов, а (что кажется мне странным) на тяжущихся – необходимость принесения клятвы по этому вопросу. Тот, кто имел какое-либо дело, должен был поклясться перед допуском к суду, что ничего не дал и не обещал адвокату, которому поручал свою защиту.

Плиний, который не только всегда воздерживался от каких-либо соглашений, но и никогда не принимал от клиентов ни вознаграждений, ни даже простых дружеских подарков, был восхищен, когда его личное правило стало общим законом. Его со всех сторон поздравляли: одни в шутку говорили, что он был провидцем, другие – что новый указ положил конец его мздоимству и корыстным действиям. Таким образом, он наслаждался славой, к которой был чрезмерно чувствителен; что, однако, не умаляет достоинств его благородного поведения. Я уже отмечал, что разница во времени и обычаях смягчила среди нас в этом отношении строгость римских постановлений, но не поколебала принципы человеколюбия и великодушия, на которых они были основаны и которые столь подобают столь почтенной профессии.

В 854 году от основания Рима Траян принял пятое консульство вместе с Максимом, который сам был консулом во второй раз. Этот Максим, по-видимому, тот самый, который подавил мятеж Луция Антонина при Домициане, а затем с честью исполнял важное командование в войне Траяна против Децебала. Год пятого консульства Траяна снова был мирным, и принцепс продолжал завоевывать любовь к своему правлению проявлениями доброты и справедливости. Вот один из примеров, показывающих его рвение и проницательность в разоблачении клеветы и защите невинности, атакованной грязными интригами.

Лустрик Бруттиан, будучи наместником провинции, приблизил к себе некоего Монтана Аттициана как друга и поручал ему различные дела. Но ему пришлось в этом раскаяться. Тот, кому он доверял, оказался негодяем, повинным во всевозможных преступлениях, так что Бруттиан счел своим долгом написать об этом императору. Аттицин, взбешенный и испуганный, сам выступил обвинителем Бруттиана и, проявив чудовищное коварство, сумел тайно завладеть канцелярскими записями наместника, вырвал из них множество листов и предъявил на суде изувеченную книгу как доказательство злоупотреблений обвиняемого. Дело разбиралось перед Траяном, и Плиний был одним из судей. Стороны сами кратко изложили свои доводы по пунктам, и Бруттиан, уверенный в своей невиновности, не только отразил выдвинутые против него обвинения, но и раскрыл все преступления своего обвинителя, представив доказательства. Траян, стремившийся лишь к установлению истины, сразу ухватил суть дела. Он распорядился начать с вынесения приговора обвинителю, который был приговорен к изгнанию. Бруттиан же вышел из процесса с триумфом, с блистательным свидетельством своей честности и безупречного поведения.

Траян считал своим долгом лично вершить правосудие, и даже находясь в своих загородных резиденциях, не позволял себе пренебрегать этой важной государственной обязанностью. Плиний, проведший с ним три дня в Центумцеллах [49], описывает три дела, каждое из которых заняло свой день.

Первый [случай] касался самого знатного гражданина Эфеса, Клавдия Аристона, человека великолепных нравов, который снискал народную любовь без каких-либо преступных амбиций. Роскошь, в которой он жил, вызвала зависть, и один жалкий доносчик попытался его погубить. Аристон был оправдан и отомщен.

На следующий день разбиралось дело о прелюбодеянии. Галитта, жена военного трибуна, собиравшегося добиваться должностей, запятнала свою честь и честь мужа преступной связью с центурионом. Муж пожаловался командующему армией, в которой служил, и тот написал императору. Траян сначала разжаловал центуриона и даже сослал его. Затем предстояло судить жену, но муж, проявив недостойную слабость, не спешил преследовать её. Он даже оставил её у себя после этого скандала, словно удовлетворившись лишь устранением соперника. Его заставили довести начатое дело до конца. Галитта была осуждена, к великому сожалению её обвинителя, и подверглась наказанию по закону Августа против прелюбодеяний. Поскольку это дело само по себе не относилось к тем, которые должны рассматриваться императором, и лишь статус вовлечённых лиц побудил его заняться им, он, вынося приговор, особо отметил это обстоятельство, указав, что речь идёт о военных офицерах, дабы не создавать впечатления, будто он вмешивается в правосудие или присваивает себе все дела.

На третий день обсуждалось давнее дело, в котором был замешан вольноотпущенник императора Евритм. Суть процесса заключалась в подозрении на подложность одного кодекса, и наследники завещателя возбудили иск против Евритма и римского всадника по имени Семпроний Сенецион. Сначала все они выступили истцами, но затем некоторые, словно из уважения к вольноотпущеннику Цезаря, попросили снять обвинения. На это Траян произнёс замечательные слова: «Почему вы отказываетесь? Мой вольноотпущенник – не Поликлет, а я – не Нерон». Однако в день суда явились лишь двое наследников, и они потребовали либо обязать всех заинтересованных лиц присоединиться к их иску, либо позволить им самим отказаться от преследования. Адвокат Семпрония и Евритма возражал, заявляя, что его клиенты остаются под позорящим их подозрением. «Меня это не касается, – живо ответил Траян. – Я сам становлюсь подозрительным, будто покровительствую несправедливости». И, обратившись к судьям, добавил: «Решите, как нам поступить, ибо эти люди, кажется, жалуются, что им не дали свободы добиваться своего права». Было решено, что все наследники должны участвовать в процессе либо предъявить уважительные причины для отказа, чтобы суд мог оценить их обоснованность; в противном случае они подлежали наказанию за клевету. Такова была щепетильность Траяна в отношении своей репутации: он не желал допустить даже малейшего пятна в вопросах справедливости для всех граждан.

Так проходили дни в Центумцеллах. Вечером все собирались на ужин, куда принцепс приглашал знатных особ своего двора. Стол был накрыт скромно, без роскоши. Траян развлекал гостей музыкой и комедиями или же непринуждённая беседа приятно затягивала трапезу далеко за полночь. В последний день император раздал сопровождавшим его в этом небольшом путешествии гостинцы, согласно обычаю, принятому среди друзей.

В Центумцеллах он занимался тогда весьма полезным для общества делом: строил порт, названный его именем и известный ныне как порт Чивитавеккья, где папа держит свои галеры. Траян создал этот порт, возведя два мола, уходящих в море, а на их входе построил островоподобный волнолом, смягчавший силу волн и обеспечивавший спокойствие судов в гавани.

Позднее он также на свои средства построил порт в Анконе на Адриатическом море, желая сделать подходы к Италии удобными со всех сторон. В этом городе до сих пор стоит памятник, воздвигнутый в его честь сенатом и римским народом в знак признательности за это благодеяние. Надпись указывает девятнадцатый год правления Траяна, что соответствует 867 году от основания Рима.

Вскоре после пребывания Плиния в Центумцеллах, согласно Тильмону, он отправился в Понт и Вифинию. Траян назначил его управлять этими двумя провинциями в качестве своего легата с титулом пропретора, наделённого консульской властью. Вифиния была сенатской провинцией и потому обычно управлялась пропроконсулами, избираемыми по жребию. Но, как сам Траян пишет Плинию, там распространились злоупотребления, требовавшие исправления. Незадолго до этого вифинцы обвинили двух своих пропроконсулов, Юлия Басса и Руфа Варена, в вымогательстве. Можно предположить, что по этим причинам Траян решил временно взять провинцию под свой прямой контроль, выбрав Плиния как наиболее способного навести там порядок.

Плиний вступил в управление 17 сентября и оставался там около восемнадцати месяцев. До нас дошли письма, которые он писал за это время Траяну, и ответы императора. Из них видно, что Траян допускал, чтобы его называли «Господином» (Domine), тогда как Август всегда отвергал этот титул. Но обстоятельства изменились, и обычай возобладал.

В переписке между Плинием и Траяном следует обратить внимание, с одной стороны, на верность магистрата, который испрашивает указаний государя по всем сколько-нибудь сомнительным делам; а с другой – на достоинство, справедливость и здравый смысл, которыми проникнуты ответы Траяна, исполненные бесчисленных свидетельств доброты, которую он расточает Плинию как другу. Но ничто не интересует нас так сильно, как знаменитое Письмо Плиния относительно христиан. Хотя оно встречается повсюду, оно составляет слишком существенную часть такого сочинения, как настоящее, чтобы мне можно было его опустить. Я приведу его целиком вместе с ответом Траяна. Плиний пишет императору в следующих выражениях [50]:

«Я имею обыкновение, государь, обращаться к тебе во всех моих сомнениях. Ибо кто лучше тебя может разрешить мои затруднения или восполнить недостаток моих знаний? Мне никогда не приходилось присутствовать на следствии или суде по делам христиан, и потому я не знаю, что именно в этом случае заслуживает наказания и в каких пределах следует применять строгость кары или тщательность расследования. Поэтому я немало затруднялся в решении многих вопросов: следует ли делать различие между возрастами или же самых юных надлежит наказывать наравне со взрослыми; заслуживает ли прощения раскаяние или же тот, кто был христианином, ничего не выигрывает, перестав им быть; должно ли наказывать одно только имя, даже если за ним не стоит никакого преступления, или же преступления, связанные с этим именем. Вот как я поступал в отношении тех, кого мне доносили как христиан. Я спрашивал их, христиане ли они. Признавшихся я спрашивал во второй и третий раз, угрожая смертью. Если они упорствовали, я приказывал вести их на казнь. Ибо, не вникая в то, преступно ли их признание, я не сомневался, что по крайней мере их упрямство и непреклонное упорство заслуживают наказания. Среди тех, кто дошел в своем безумии до такой крайности, оказалось несколько римских граждан; я отделил их от прочих и отправил в Рим.

Внимание, уделяемое такого рода делам, умножило их число, как это обычно бывает, и представило мне новые случаи для решения. Мне подали анонимный донос с длинным списком имен. Но те, на кого в нем указывалось, отрицали, что они христиане или когда-либо были ими. Действительно, они вслед за мной повторили молитвы, которые мы возносим богам; воскурили фимиам и возлили вино перед твоим изображением, которое я велел принести вместе со статуями богов; наконец, они прокляли Христа, как они его называют. На этом основании я счел возможным освободить их от обвинения. Ибо говорят, что истинных христиан нельзя принудить ни к чему подобному.

Нашелись и другие, которые сначала признались, что они христиане, а затем отреклись; были и такие, которые признали, что были христианами в прошлом, но теперь, вот уже три года, давно, а некоторые даже двадцать лет, не являются ими. Все они поклонились твоему изображению и статуям богов и согласились проклясть Христа. Впрочем, они утверждали, что вся их вина или заблуждение состояли лишь в том, что они собирались в определенный день до восхода солнца, воспевали Христа как Бога и клятвенно обязывались не совершать никаких преступлений, а только не красть, не грабить, не прелюбодействовать, не нарушать данного слова и не удерживать вверенного им имущества. После этого они расходились, а затем снова собирались для вкушения безобидной пищи. Они добавляли, что прекратили эти собрания после твоего указа, которым, согласно твоему повелению, я запретил тайные сходки.

Чтобы удостовериться в истинности их показаний, я приказал подвергнуть пытке двух рабынь, но не обнаружил ничего, кроме суеверия, исполненного извращенности и безумия. По этим соображениям я приостановил следствие и решил обратиться к тебе за советом, тем более что число обвиняемых очень велико и среди них люди всякого возраста, пола и состояния. Ибо зараза этого суеверия распространилась не только по городам, но и по деревням и селам. Впрочем, зло это еще не безнадежно. Уже теперь видно, как храмы, почти опустевшие, вновь наполняются народом, а давно прекращенные торжественные жертвоприношения возобновляются. Раньше почти не находилось покупателей для жертвенных животных, теперь же их продается множество. Отсюда легко заключить, какое множество людей можно вернуть, если дать им возможность раскаяться».

Это письмо бесконечно ценно для нас как прекрасное свидетельство о чистоте нравов наших первых отцов; свидетельству этому нельзя не доверять, ибо оно исходит от того, кто осуждал их на смерть. Оно подтверждает необычайное умножение числа христиан спустя так мало времени после возникновения христианства. Оно дает нам повод сожалеть о слепоте человека столь просвещенного и разумного, как Плиний, который, не исследуя истинности или ложности учения, карает смертью всякого, кто остается ему верен. Траян, столь мудрый и добрый государь, не проявил большей справедливости, чем его наместник. Вот его ответ.

Вы поступили как должно, мой дорогой Плиний, при рассмотрении дел тех, кого обвиняли перед вами как христиан; ибо невозможно установить общее правило или единую процедуру, применимую ко всем случаям. Не следует предпринимать специальных розысков для их обнаружения. Если их приводят на ваш суд и изобличают, вы должны наказать их; с той оговоркой, однако, что если кто-то отрицает свою принадлежность к христианам и подтверждает это делами – то есть поклонением нашим богам, – то даже если в прошлом он был под подозрением, его раскаяние должно принести ему прощение. Что касается анонимных доносов, их не следует принимать во внимание ни в каком деле. Это слишком дурной пример, не соответствующий нашему времени.

Было вполне достойно Траяна запретить использование анонимных доносов: но в первой части его ответа какая непоследовательность – с одной стороны, запрещать разыскивать христиан, а с другой – приказывать наказывать их как преступников, если кто-то их обвинит!

Таково, впрочем, представление о гонениях, которые претерпевала Церковь при Траяне. Хотя этот император, движимый, возможно, суеверной ревностью к своей религии или, скорее, введенный в заблуждение ложной политикой, заставлявшей его считать любую новизну в вопросах культа опасной для государства, ненавидел христиан и санкционировал их казни, он не издал всеобщего эдикта против них. Народные волнения, произвол и жестокость провинциальных наместников, закон, который Траян установил для себя – казнить за упорство в христианстве, – вот причины, по которым в его правление появилось множество мучеников. Самые известные из этих доблестных воинов Христовых – святой Симеон Иерусалимский и святой Игнатий Антиохийский; но рассказ об их славной смерти принадлежит церковной истории: я ограничусь своим предметом.

Не похоже, чтобы Плиний прожил долго после возвращения из управления Понтом и Вифинией. История больше не упоминает о нем, а события, описанные в его письмах, не выходят далеко за эти пределы.

Невозможно читать этого автора, не полюбив его; и я бы счел своим долгом нарисовать здесь, на основании фактов, которые предоставляют его письма, картину его души и всех его прекрасных качеств, если бы это уже не было сделано рукой более ученой, чем моя. Роллен [51] с удовольствием изобразил характер, весьма схожий с его, разве что у Роллена религия возвышала и освящала добродетели, которые Плиний умалял любовью к суетной славе, бывшей его конечной целью.

Поскольку г-н Роллен не мог и не должен был сказать всего, он опустил один факт, который мне кажется весьма интересным во всех своих обстоятельствах и очень почетным для Плиния [52]. Я думаю, читателю будет приятно найти его здесь. Помпония Гратилла, которая, видимо, была вдовой Арулена Рустика и которую Домициан сослал одновременно с казнью ее мужа, имела от другого брака сына по имени Ассудий Куриан, чье поведение ее мало удовлетворяло. Она лишила его наследства в завещании, назначив наследниками Плиния вместе с Серторием Севером, бывшим претором, и несколькими римскими всадниками знатного имени и положения. Куриан, решив оспорить завещание, предложил Плинию уступить ему свою долю наследства, пообещав дать встречное письмо, которое аннулировало бы дарение. Цель Куриана состояла в том, чтобы создать предубеждение против действительности завещания, которое он хотел отменить. Плиний ответил ему, что не в его характере совершать публичный поступок, чтобы тайным актом его разрушить. «Кроме того, – добавил он, – вы богаты, у вас нет детей; дарение, которое я вам сделаю, будет выглядеть подозрительно. Наконец, в том виде, как вы просите, оно вам не принесет пользы; тогда как отказ от моего права в вашу пользу был бы вам полезен; и я готов его оформить, если буду убежден, что вас несправедливо лишили наследства». – «Хорошо, – ответил Куриан, – я беру вас самого в судьи». Плиний на мгновение заколебался, но, подумав, сказал: «Согласен; ибо почему я должен думать о себе хуже, чем вы? Но предупреждаю вас, и помните это: у меня хватит мужества, если ваше дело плохо, подтвердить решение вашей матери». – «Пусть будет по-вашему, – ответил Куриан, – ибо вы не пожелаете ничего, кроме справедливого». Плиний взял себе в советники двух самых уважаемых людей города – Корнелия и Фронтина – и в их присутствии устроил заседание в своих покоях. Куриан изложил свою позицию. Плиний ответил ему, поскольку никто другой не мог защитить честь завещательницы; затем он удалился с советниками в кабинет и, по их мнению, вынес решение в таких словах: «Куриан, у вашей матери были веские основания лишить вас наследства».

Такой приговор, в котором Плиний выступил и судьей, и адвокатом, и стороной, был уважен тем, против кого он был вынесен. Куриан вызвал других наследников по завещанию своей матери в суд центумвиров, но не привлек к делу Плиния. Уже приближался день суда, и сонаследники Плиния опасались исхода из-за неблагоприятных времен. Домициан еще был жив; и поскольку некоторые из них были друзьями Рустика и Гратиллы, они боялись, как бы гражданское дело не превратилось для них, как уже бывало, в уголовное. Они выразили Плинию свои опасения и желание договориться. Плиний взял на себя переговоры. Он предложил Куриану то, что юристы называют «фальцидиевой четвертью» – четверть наследства, гарантированную законом Фальцидия наследникам по крови, – и обязался внести свою долю. Куриан принял предложение; и что особенно показывает, какое уважение и почтение вызывает безупречная честность, – этот самый Куриан, умирая несколько лет спустя, оставил Плинию завещательный дар, который, хотя и был скромен по стоимости, в тех обстоятельствах доставил ему больше удовольствия, чем богатое наследство.

Плиний был тесно связан дружбой с Тацитом; основой этой связи стали общие чувства честности и ненависти к тирании, а также любовь к литературе и занятия красноречием, которые их объединяли [53]. Их охотно упоминали вместе как двух величайших ораторов своего времени, и Плиний с удовольствием рассказывает небольшой случай, подтверждающий это. Однажды на зрелище Тацит оказался рядом с незнакомцем, который после долгого разговора о литературных темах спросил, с кем беседует. «Вы меня знаете, – сказал Тацит, – даже через сочинения». – «Вы Тацит или Плиний?» – живо воскликнул незнакомец. Сама мысль о литературе и красноречии сразу же вызывала имена этих двух знаменитых друзей, бывших их главными представителями.

Между ними не было ни соперничества, ни зависти. Они обменивались своими трудами, чтобы получать советы друг от друга, и делали это с искренностью и прямотой. Плиний, будучи моложе Тацита, с юных лет стремился подражать ему и следовать за ним, хоть и на большом расстоянии, как он сам выражался. Он достиг желаемого, что стало для него источником радости. «Я счастлив, – пишет он Тациту [54], – что, говоря о красноречии, нас называют вместе; упоминая вас, мое имя следует за вашим. Есть ораторы, которых ставят выше нас обоих, но мне неважно, на каком месте мы связаны, ибо для меня высшая честь – быть вторым после вас. Вы, наверное, замечали, что в завещаниях, если только завещатель не близкий друг одного из нас, нас включают вместе и назначают одинаковые доли. Все это должно укреплять нашу взаимную привязанность, ведь литература, сходство нравов, слава и даже последняя воля усопших связывают нас столькими узами».

Похоже, Тацит пережил Плиния, так как последний, подробно описывая в письмах и восхваляя всех умерших друзей, ни словом не упоминает о смерти Тацита. Можно предположить, что Тацит, судя по масштабу его трудов, дожил до глубокой старости при Траяне. Действительно, он начал писать исторические сочинения именно при этом императоре. Его первая работа – «О происхождении и местоположении германцев» – датируется вторым консульством Траяна, совпавшим с первым годом его правления. Затем Тацит создал «Жизнеописание Агриколы». Успех этих шедевров вдохновил его на «Историю», охватившую 28 лет – от второго консульства Гальбы до смерти Домициана. Он упоминает [55], что планировал описать правления Нервы и Траяна, но, хотя и радовался возможности сохранить такой благодатный материал для старости и хвалил эпоху, где «можно думать, что хочешь, и говорить, что думаешь», его свободный дух, вероятно, не позволил писать историю живого правителя, пусть и достойного. Закончив «Историю», он обратился к более ранним временам и создал «Анналы» – от смерти Августа до Нерона. Он планировал также описать правление Августа, но смерть или болезни помешали этому. Из 30 книг его трудов сохранилось 17, причем четыре – в поврежденном виде.

Тацит, возможно, был сыном Корнелия Тацита, римского всадника и прокуратора Белгики, упомянутого у Плиния Старшего [56]. Карьеру начал при Веспасиане, стал претором при Домициане, консулом – при Нерве. Его исторические труды обессмертили имя. Я стремился включить их в свою работу, и через мое изложение читатели узнают его лучше, чем я смог бы описать.

Другой менее известный, но заметный литератор, Силий Италик, умер в первые годы правления Траяна [57]. Он запятнал репутацию при Нероне, но восстановил ее при Вителлии и как проконсул Азии. В старости, удалившись от дел, он писал поэму о Второй Пунической войне. Плиний отмечал, что в его стихах больше труда, чем таланта. Силий жил в почете, коллекционировал статуи великих, особенно почитая Вергилия. В 75 лет, страдая от неизлечимой болезни, он уморил себя голодом, став последним из консулов, назначенных Нероном.

Вскоре после него умер поэт Марциал [58], автор едких эпиграмм. Лишившись милостей Домициана, он покинул Рим и вернулся в испанский Бильбилис [59], получив перед отъездом подарок от Плиния. Умер около 851 года от основания Рима, прожив в изгнании три года.

Считают, что Ювенал написал большую часть своих сатир в правление Траяна. Они сильно отдают, как заметил г-н Депрео*, криками школы, в которой воспитывался автор. В них, без сомнения, встречаются великие и прекрасные максимы, благородство, энергия; но эта энергия часто доходит до циничной наглости; к тому же в целом в этих произведениях царит декламаторский тон, мало способный нравиться тем, кто сумел оценить изысканную веселость, легкую грацию и милую непринужденность сатир Горация. Я не побоюсь сказать, что Ювенал, как мне кажется, даже ниже Персия**, который, без сравнения, скромнее, содержательнее, и чей темный, но без напыленности стиль выдает писателя, убежденного в том, что он говорит.

К стольким именам, более или менее значимым в литературе, я полагаю нужным добавить одного их современника, который походил на них лишь в безобразии: плохой оратор, бесчестный человек, но знаменитый, влиятельный, пользующийся доверием и обогатившийся благодаря злоупотреблению искусством речи. Речь о Регуле, о котором я уже не раз упоминал и о котором Плиний*** сообщает несколько любопытных и интересных анекдотов.

Регул – пример того, на что способны дерзость и наглость без помощи таланта и почти вопреки природе. У него был слабый и невнятный голос [60], тяжелый язык, мало изобретательности, никакой памяти; и тем не менее он восполнял все свои недостатки неистовой горячностью, которая впечатляла толпу и заставляла тех, кто не разбирался в ораторском искусстве, считать его оратором. Это был пылкий характер, могущественный в интригах. Если ему предстояло вести дело, он требовал и получал право говорить столько, сколько считал нужным; он собирал толпу слушателей своими происками; короче, он умел использовать все средства, которые желание блистать и шуметь заменяют истинным достоинством.

К безумному честолюбию он добавлял страсть к богатству, и все пути были для него хороши, чтобы его стяжать. Мы видели, как он, еще молодой, наживался на крови невинных, которых обвинял. Он получил от Нерона семь миллионов сестерциев [61] за помощь в уничтожении дома Крассов. С не меньшим рвением он стремился попасть в завещания богачей, используя для этого одновременно хитрость и дерзость. Вот несколько примеров такого рода, собранных Плинием в одном письме.

Пизон Лициниан, брат Красса, чью гибель вызвал Регул, и сам сосланный, вероятно, по проискам этого опасного клеветника, – Пизон, позже усыновленный Гальбой и убитый вместе с ним, – оставил вдову по имени Верания, дожившую до правления Траяна. Когда эта дама тяжело заболела, Регул, зная, как он должен быть ей ненавистен, все же пришел навестить ее, сел у ее ложа и, притворяясь глубоко заинтересованным в ее здоровье, разыграл роль астролога. Он спросил, в какой день и час она родилась. Получив ответ, он принял серьезный и сосредоточенный вид, шевелил губами, считал на пальцах – все это, чтобы держать больную в напряжении и заставить ждать чего-то чудесного. «Вы в своем критическом году, – сказал он, – но вы выздоровеете. И чтобы вы в этом убедились, я посоветуюсь с гаруспиком, чьи знания не раз проверял». Он действительно принес жертву и сообщил Верании, что внутренности жертв согласуются с указаниями звезд. Охотно верят тому, чего желают: больная, обнадеженная мыслью о выздоровлении, потребовала завещание и добавила в него дар Регулу. Вскоре болезнь усилилась; она почувствовала, что умирает, и перед смертью горько жаловалась на обман. Но обманщик уже держал добычу и смеялся над этими запоздалыми и бессильными жалобами.

Менее удачной оказалась другая его афера против Веллея Блеза, богатого консулярия. Он долго за ним ухаживал, когда Блез тяжело заболел и выразил желание изменить завещание. Регул не сомневался, что получит в новом завещании значительную долю, и умолял врачей сделать все, чтобы продлить жизнь больного. Когда завещание было составлено и подписано, он переменил тон. «Доколе, – говорил он тем же врачам, – будете мучить бедного умирающего? Зачем отказываете ему в легкой смерти, если не можете дать жизнь?» Блез умер и, словно слыша все речи Регула, не оставил ему ни гроша.

Наглость, как я уже говорил, была в нем не меньше, чем плутовство. Следующий случай это доказывает. Знатная дама по имени Аврелия, желая подписать завещание при семи свидетелях, как требовало римское право, попросила Регула быть одним из них. Для церемонии подписания она надела очень красивую одежду; Регул выразил желание, чтобы она завещала ему эти наряды. Аврелия сначала подумала, что он шутит; но он говорил совершенно серьезно. Он настойчиво просил, заставил ее вскрыть завещание и вписать требуемый дар, наблюдал, как она пишет, а затем проверил, все ли сделано правильно. Такими махинациями он, родившийся без состояния, так сказочно разбогател, что однажды сказал Плинию, будто хотел узнать по внутренностям жертв, когда его владения достигнут шестидесяти миллионов сестерциев [62], и предзнаменования обещали ему вдвое больше.

При таком богатстве у Регула был лишь один сын, которого он потерял почти ребенком. Плиний сомневается, что отец искренне горевал, и подозревает, что расчет в его душе преобладал над естественными чувствами: ведь он эмансипировал сына, чтобы тот мог распоряжаться своим материнским наследством, которое было значительным, а затем раболепно льстил ему, надеясь, что ребенок назначит его наследником. Таким образом, смерть сына была ему выгодна; но чем меньше было настоящей скорби, тем больше он выказывал ее напоказ – с таким шумом, что выдавал притворство. У мальчика были верховые и упряжные лошадки, собаки, соловьи, попугаи, дрозды; Регул приказал зарезать всех этих животных вокруг погребального костра. Он умножил всеми способами статуи и изображения того, кого хотел оплакивать: в бронзе, воске, на холсте, в серебре, слоновой кости, мраморе. Сам он написал книгу о жизни сына, умершего ребенком, и публично зачитал ее перед толпой. Более того, он разослал тысячу копий по всей Италии и провинциям и писал в сенаты городов, прося назначить члена с самым сильным и красивым голосом, чтобы прочесть книгу собравшемуся народу.

Я завершу этот, возможно, слишком длинный фрагмент о Регуле метким замечанием Плиния. «Какая живость! – говорит он [63]; какой огонь! Сколько добра мог бы совершить Регул, если бы направил эту силу на достойные цели!» – «Я ошибаюсь, – тут же добавляет Плиний, – добрые менее деятельны, чем злые; и подобно тому, как невежество рождает смелость, а знание, напротив, часто приводит к робости, так и добродетельные натуры ослабляются в своих действиях скромностью, которая их сдерживает, тогда как дерзость укрепляет порочных».

В другом месте я уже отмечал, как низким и угодливым стал Регул после смерти Домициана. Он прожил ещё несколько лет. Из письма Плиния можно заключить, что он умер до 853 года от основания Рима.

После упоминания мужей, прославившихся в литературе, не забудем и о знаменитом отроке – Валерии Пуденте, который в возрасте тринадцати лет одержал победу в поэтическом состязании на Капитолийских играх в 857 году.

Давно уже мы потеряли из виду Траяна. Необходимо вернуться к этому императору и рассказать то, что нам известно о второй войне, которую он предпринял против даков.

[1] Я отступаю от текста Диона или его сокращенного изложения, согласно которому Траян обещал не лишать ни жизни, ни чести ни одного добродетельного человека: обещание расплывчатое, которое мог дать как самый решительный тиран, так и лучший правитель. Я передал то, что мой автор должен был сказать, а не то, что он говорит.

Согласно хронологии г-на де Тилемона, начало второй войны Траяна против даков мы относим к 855 году от основания Рима. Причиной возобновления войны Дион [1] называет Децебала, который открыто нарушал все условия предыдущего мирного договора. Он принимал римских дезертиров, изготавливал оружие, восстанавливал крепости, призывал соседние народы к союзу с собой. Из некоторых писем Плиния к Траяну [1] можно даже заключить, что Децебал поддерживал тайные связи с парфянами. Он нападал и тревожил народы, выступившие против него в прошлой войне, и силой захватил область, принадлежавшую язигам.

С другой стороны, известно, что Траян жаждал завоеваний. Он считал, что не достиг ничего, лишь принудив Децебала к покорности: его целью было полностью лишить противника власти. Его обычной клятвой в важных делах были слова: «Да смогу я обратить Дакию в римскую провинцию!» По этим причинам легко поверить, что он радостно ухватился за повод, который дал ему Децебал, чтобы сенат объявил того врагом Рима.

Это решение, а также приготовления Траяна к личному руководству войной, как и в первый раз, произвели сильный эффект. Даки, устрашившись, массово покидали своего царя, переходя на сторону римлян. Децебал, встревоженный бегством подданных, запросил мира. Однако ему предложили лишь сдать оружие и лично предстать перед императором. Его гордость не позволила принять столь унизительные условия, и он выбрал войну. Собрав войска, укрепив союзы, он стал готовиться к встрече Траяна.

Если бы он ограничился этим, его мужество заслуживало бы похвалы. Однако, отчаявшись победить врага, он прибег к подлым методам. Децебал подослал убийц к Траяну, который, всегда доступный для подданных, особенно легко приближался к людям во время войны. Один из злодеев был заподозрен, арестован и под пытками выдал сообщников. Так гнусный замысел Децебала провалился.

Не сумев убить Траяна, он попытался захватить кого-то из близких императору. Ему удалось схватить Лонгина, храброго легата, командовавшего легионом. Притворно согласившись на переговоры, будто бы решив сдаться, Децебал вероломно захватил его, заковал в цепи и доставил в свой лагерь. Там он пытался выведать у пленника планы Траяна, но Лонгин отказался предать императора. Тем не менее, Децебал обращался с ним мягко, надеясь обменять его на выгодные условия.

Он отправил к Траяну посла, требуя вернуть земли до Дуная и возместить военные издержки в обмен на свободу Лонгина. Хотя Траян дорожил легатом, он не стал платить такую цену. Его уклончивый ответ оставил Децебала в неопределенности. Однако Лонгин сам решил исход. Достав яд через вольноотпущенника, он написал письмо Траяну, полное мольб, чтобы обмануть Децебала, отправил вольноотпущенника с посланием и принял яд ночью. Разъяренный Децебал потребовал выдачи вольноотпущенника, предлагая взамен тело Лонгина и десять пленных. Траян предпочел сохранить жизнь живому, оставив и вольноотпущенника, и центуриона, опасаясь мести царя.

План Траяна, как упомянуто, заключался в превращении Дакии в провинцию. Для этого он решил построить постоянный мост через Дунай. Этот мост, знаменитый в истории, описан Дионом [2]: двадцать каменных опор высотой 150 футов и толщиной 60, увенчанные 21 аркой. Длина моста составляла 4760 римских футов (около 721 туаза [3]). Каждый берег защищался укреплением.

Однако колонна Траяна [4] и наблюдения графа Марсильи [5] вносят коррективы: мост имел лишь две каменные арки, остальное – деревянная конструкция. Марсильи отмечал, что в выбранном месте (близ древнего Виминациума [2], ныне Цвернин в Венгрии) Дунай летом мелок, а материалы для строительства были в изобилии. Мост Святого Духа на Роне, по его мнению, куда внушительнее.

Траян, вторгшись в Дакию, действовал осмотрительно и настойчиво. Постепенно подчинив страну, он взял столицу Децебала. Царь, лишенный убежища и страшась плена, покончил с собой. Его голова была отослана в Рим.

Вот всё, что сократитель Диона счел нужным сообщить нам об этой войне, которая была весьма важной. Вместо того чтобы представить перед нашими глазами план кампании, задуманный и выполненный Траяном, ход и связь его замыслов, как один успех прокладывал путь другому, он описывает нам поступок одного солдата, который, будучи ранен в бою, сначала удалился в лагерь, а когда узнал, что рана его смертельна, вернулся на поле битвы, чтобы употребить для службы князю и отечеству остаток своей жизни. Этот поступок, без сомнения, прекрасен; но изложение всей системы войны было бы куда более любопытным и поучительным. Приходится довольствоваться тем, что нам дано.

Децебал придумал оригинальный способ сохранить свои сокровища. Отведя реку Саргетию [6], которая орошала его столицу, он вырыл яму посреди русла этой реки и построил там каменный vault, куда поместил свое золото, серебро, драгоценные камни и всё, что не боится сырости. Затем, замуровав вход в vault камнем, он засыпал всё землёй и вернул реке её обычное течение. Что касается ценной мебели, богатых тканей и тому подобного, он спрятал всё, чем владел в этом роде, в отдалённых и уединённых пещерах. Наконец, варварской предосторожностью, чтобы сохранить тайну, он приказал убить всех, кто помогал ему в этих операциях. После его смерти один дакийский вельможа по имени Бицилис, которому он доверился, был взят в плен римлянами и рассказал им всё, что я только что изложил. Траян воспользовался этим советом и возместил военные расходы за счёт сокровищ Децебала [7]. Так Дакия, согласно желанию, которое он так часто выражал, стала римской провинцией. Он позаботился украсить и укрепить своё завоевание, которое было обширным, поскольку, по словам Евтропия, занимало тысячу тысяч шагов или триста тридцать лье в окружности. Но эта великая страна была опустошена войнами; и Траян, чтобы заселить её, привёл жителей со всех концов римского мира. Среди колоний, которые он там основал, главной была Зармизегетуза, бывшая столица царства Децебала, которой Траян дал своё имя, назвав её Ульпия Траяна. Во Фракии и Мезии, провинциях, соседствующих с Дакией, также есть города, построенные или расширенные этим императором, которые можно рассматривать как памятники его внимания ко всему, что касалось его завоевания. История упоминает, среди прочего, Никополь, или город победы, Марцианополь, Плотинополь, названные так в честь Марцианы и Плотины, сестры и жены Траяна.

По возвращении в Рим он во второй раз отпраздновал триумф над даками и отметил его играми, которые давал народу в течение ста двадцати трёх дней. Похоже, что эти игры состояли главным образом из боёв с дикими зверями и между гладиаторами. Дион насчитывает одиннадцать тысяч диких зверей, убитых там, и десять тысяч гладиаторов, сражавшихся.

Победы Траяна над даками произвели такой резонанс, что к нему прибыли посольства от самых отдалённых и варварских народов, в частности от индийцев, которые поздравили его. До сих пор сохранился знаменитый памятник этих побед: колонна Траяна, которая, согласно объяснениям Чаккони и Фабретти, представляет в своих барельефах главные подвиги Траяна в его двух войнах против даков. Победитель сам написал её историю, если верить цитате Присциана [8]. Но он так мало упражнялся в изучении литературы, что нам трудно поверить, будто он хотел стать автором. Скорее можно предположить, что кто-то одолжил ему своё перо и приписал ему труд, материал для которого император мог предоставить, но не его композицию.

Пока он расширял границы империи за Дунаем, Пальма, один из его легатов, командовавший легионами в Сирии, покорил Аравию Петрейскую, превратив её в римскую провинцию. Это было как бы предвестием и залогом побед, которые Траян вскоре одержал сам на Востоке.

Его пребывание в Риме между окончанием войны с даками и началом войны против парфян было недолгим, однако он ознаменовал его заботами и трудами, достойными великого князя. Именно в этот период Дион помещает строительство великолепной дороги, которая пересекала Понтийские болота от начала до конца; труд огромный, но бесплодный. Несмотря на упорные попытки римлян осушить эти болота или сделать их проходимыми, природа, сильнее всякого искусства и усилий людей, всегда возвращала всё в первоначальное состояние, в котором они пребывают и поныне.

Траян также перечеканил всю монету, которая износилась и потеряла вес от времени.

В то же время началось строительство великолепной площади, носящей его имя.

Заговор, составленный против него, послужил лишь к прославлению его милосердия. Красс, который был его главой и которого, несомненно, следует отличать от Кальпурния Красса, автора заговора против Нервы, был передан князем на суд сената и приговорён просто к изгнанию. Он провёл там спокойные дни в течение всего правления того, кому хотел отнять трон и жизнь. Он был ещё жив, когда Адриан пришёл к власти.

Заботы о мире не удовлетворяли активности Траяна. Он любил войну до страсти и, не имея более случая вести её на Западе, искал повода на Востоке, у парфян. Армения дала ему желаемый предлог.

Мы не можем сказать, что происходило в этой стране с тех пор, как Тиридат получил корону из рук Нерона. Во время, о котором я говорю, Экседар владел армянским царством и получил инвеституру от Хосрова, тогдашнего царя парфян. Траян утверждал, что этим нарушаются права римской империи, и решил потребовать отчёта, или, вернее, воспользоваться случаем для расширения своих владений: ибо он не собирался, как его предшественники, давать корону Армении князю, который держал бы её от него, а хотел завоевать её и присоединить к своим владениям. Для выполнения этого замысла нужно было воевать с парфянами, и эта мысль льстила ему, суля победы над народом, который до сих пор сохранял своего рода равенство с римлянами. Он тем менее сомневался в успехе, что парфяне были тогда ослаблены внутренними раздорами, которые не могли не дать больших преимуществ тому, кто нападёт на них в таком положении.

Мы не знаем ни происхождения, ни обстоятельств этих разделений. У нас даже нет достоверного списка парфянских царей от Вологеза до Хосрова. При Тите упоминается некий Артабан, правивший этим народом. В начале правления Траяна им управлял Пакор. Хосров и Партамасир, о которых нам вскоре предстоит говорить, были сыновьями Пакора [9]. Вот все, что наши источники сообщают нам о состоянии дел на Востоке, когда Траян покинул Рим, чтобы начать там войну. Г-н де Тиллемон датирует этот отъезд октябрем года, который мы считаем 857-м от основания Рима.

Кажется, Траян, прежде чем применить силу, попытался решить дело переговорами. Какой бы страстной ни была его любовь к оружию, он ценил добрые поступки и не желал казаться ни жестоким, ни несправедливым. Поэтому он выразил Хосрову недовольство тем, что тот посягнул на права римского народа в вопросе о короне Армении. Но он получил гордый ответ, который развязал ему руки и дал полную свободу действовать по своему усмотрению. Вследствие этого он начал готовиться к столь важной войне и лично отправился в путь.

Едва он прибыл в Афины, как к нему явилось посольство от Хосрова, которого приближение опасности заставило переменить свои намерения. Парфянский царь прислал ему дары, просил его дружбы и сообщал, что, не найдя Экседара подходящим ни для римлян, ни для парфян, он лишил его власти. Наконец, он умолял Траяна даровать Партамасиру, его брату, инвеституру на армянское царство, как Нерон некогда даровал ее Тиридату.

Быть может, Траяну было бы трудно отвергнуть эти предложения, если бы они были сделаны ему сразу; но теперь они запоздали. Он уже предпринял шаги и считал себя вправе не отступать. Поэтому он ответил послам Хосрова, что дружба доказывается делами, а не словами; что он скоро будет в Сирии и там, рассмотрев все вблизи, примет наиболее подходящее решение.

Решение, которое ему подходило, было – война, и успех превзошел его ожидания. Все склонилось перед ним. Города открывали ему ворота; мелкие цари и сатрапы этих земель выходили ему навстречу с дарами, заявляя, что подчиняются его приказам и признают его арбитром своей судьбы. Вскоре вся Армения была завоевана, и Партамасир, который сначала пытался обороняться, вернулся к системе покорности, уже ранее предложенной римскому императору, в надежде на последний шанс.

Он написал ему письмо, употребляя титул царя, но не получил ответа. Тогда он понял, от какого титула следует отказаться, и опустил его во втором письме, в котором просил Траяна о встрече с М. Юнием, наместником Каппадокии. Траян отправил к нему сына Юния, а сам продолжал продвигаться вперед, расширяя свои завоевания. Сокращенный вариант Диона не сообщает нам, что произошло между Партамасиром и римским посланцем. Мы знаем только, что парфянский царевич принял решение, которое поставило его в опасное положение и обернулось для него крайне неудачно.

Он явился в римский лагерь близ Элегии, города в Армении, без охранной грамоты, без иных гарантий, кроме собственного представления о великодушии Траяна, которое он простирал так же далеко, как и свои надежды. Он застал императора сидящим на трибунале, поклонился ему, снял с головы диадему, положил ее к ногам императора и стоял в молчании, ожидая, что диадема будет ему возврана. Римское войско, сбежавшееся на это зрелище, подняло радостные крики и провозгласило Траяна императором, считая, что обращение Арсакида, сына и брата парфянских царей, в положение пленника – победа тем более почетная, что она не стоила ни капли крови. Партамасир испугался этих криков; он воспринял их как оскорбление и угрозу и обернулся, ища способа бежать. Но, видя себя окруженным со всех сторон, он попросил у Траяна частной аудиенции. Она была ему дана. Траян вошел с ним в свою палатку, выслушал его, но ничего не обещал. Партамасир, отчаявшийся и униженный, вышел из палатки и даже из лагеря.

Казалось бы, Траян, не намеревавшийся ни удерживать его, ни что-либо ему предоставлять, мог позволить ему удалиться свободно. Но он этого не сделал. Он хотел, чтобы все войско стало свидетелем его ответа парфянскому царевичу. Поэтому он приказал догнать его и вернуть; затем он снова взошел на трибунал и предложил ему объясниться перед всем собранием.

Партамасир был возмущен обращением, которому подвергался; он не знал, чем это кончится. Поэтому, преисполнившись негодования, он не стеснялся в жалобах и упреках и протестовал против насилия, чинимого над ним. «Я не был ни побежден вами, ни взят в плен, – сказал он. – Я пришел сюда добровольно, надеясь, что со мной будут обращаться соответственно моему положению, и что вы даруете мне корону Армении, как Нерон дал ее Тиридату». Траян ответил ему, что он не уступит Армению никому; что она принадлежит римлянам и будет управляться римским магистратом; что, впрочем, Партамасир напрасно тревожится о своей свободе, и что ему позволено уйти, куда он сочтет нужным. Парфянский царевич удалился вместе со своими соплеменниками, сопровождавшими его. Что касается армян, Траян оставил их как подданных империи.

Партамасир хотел, по крайней мере, погибнуть как царь, раз уж не мог сохранить свое царство. Он попытался прибегнуть к последним средствам: сражался, хотя и с крайне неравными силами, и, погибнув, оставил римлян мирными обладателями Армении.

Если бы Траян стремился лишь отомстить за обиду, нанесенную римской империи парфянами, он мог бы теперь быть доволен; но его обуревала страсть к войне и завоеваниям. Покоренная Армения стала для него лишь ступенью к более масштабному предприятию, которое до сих пор так хорошо ему удавалось. Он решил атаковать собственные владения парфян и, оставив гарнизоны во всех важных пунктах только что завоеванной страны, вступил в Месопотамию и приблизился к Эдессе.

Царь Эдессы, Абгар, до этого момента, подобно своим предшественникам с тем же именем, вел себя нерешительно, колеблясь между римлянами и парфянами. Склоняясь к последним, но будучи слишком слабым, чтобы противостоять первым, он отправил Траяну дары, однако не явился лично. Когда же он увидел римскую армию в своей стране, ему пришлось сделать выбор, и он счел себя счастливым, получив прощение за прежние колебания. У него была мощная рекомендация, но весьма постыдная для Траяна – молодость и красота его сына Арбанда. Получив благодаря этому недостойному способу благосклонный прием и обещание, что с ним будут обращаться как с другом, он вышел навстречу императору, принял его в своем дворце и устроил пир, во время которого Арбанд исполнил танец в восточном варварском стиле.

Траян завоевал Месопотамию. В частности, среди покоренных его оружием городов упоминаются Батна, Сингара и Нисибис. Это все, что нам достоверно известно о подвигах римлян в этом краю. Кажется, провидение намеренно скрыло деяния Траяна, соразмерно его неуемному желанию прославиться. Ни один римский император не был столь великим полководцем; никто не расширил империю столь значительными завоеваниями. Его историю писали множество авторов, но почти все их труды утрачены, за исключением бессвязных фрагментов Диона и кратких изложений Евтропия и Аврелия Виктора. Последний сообщает, что Хосров был вынужден дать Траяну заложников, что, по-видимому, предполагает договор, завершивший или по крайней мере приостановивший войну. Победитель получил от сената титул Парфянский.

К этому же времени можно отнести окончательное превращение Аравии Петрейской в римскую провинцию. Она была завоевана Корнелием Пальмой, как я уже упоминал. Однако повторные восстания вынудили Траяна лично возглавить военные действия. В конце концов он сломил непокорность этих беспокойных народов и заставил их принять римского наместника и подчиняться ему.

Во всех описанных мною войнах Траян строго поддерживал дисциплину – не только своей бдительностью, но и личным примером. Он шел пешком во главе войска, переходил реки вброд, как простой солдат, обходил ряды, чтобы повсюду поддерживать порядок и возвращать тех, кто пытался отстать. Дион добавляет одну практику, которая, если осмелиться высказать суждение, кажется мне во многих случаях опасной. Траян иногда намеренно распространял ложные тревоги, чтобы держать войска в напряжении и не давать им погрузиться в беспечность.

Главным, или, точнее, единственным из полководцев Траяна, упомянутым в этой блистательной экспедиции, был Лузий Квиет, уже отличившийся в войне против даков. По происхождению мавр, он начал службу простым всадником, но благодаря своим заслугам поднялся до командующего всеми вспомогательными войсками своей нации, служившими в римских армиях. Уличенный в некоторых злоупотреблениях, он был позорно уволен. Однако когда Траян начал войну против даков, Лузий предложил ему свои услуги и был принят. Он отличился в нескольких сражениях, полностью искупив прежние проступки, и заслужил полное доверие императора. Он сопровождал Траяна на Восток и взял город Сингару. Траян продолжал использовать его до конца своей жизни и правления: сделал претором, затем консулом, и есть мнение, что он даже рассматривал его как возможного преемника.

Можно предположить, что именно мир или перемирие с парфянами позволили Траяну обратить свои амбиции на варварские народы, жившие к северу от Армении, между Понтом Эвксинским (Черным морем) и Каспийским морем. Он посадил царя у албанцев, заставил царей Иберии, Колхиды и других соседних земель подчиниться его власти. Лузий под его командованием победил мардов. В итоге, кажется, все восточное побережье Понта до Себастополиса (или Диоскуриады) признало его власть; по крайней мере, Арриан свидетельствует, что при Адриане, преемнике Траяна, не совершавшем новых завоеваний, весь этот край подчинялся либо римлянам, либо зависимым от Рима царям.

Мы не можем точно определить, сколько лет эти масштабные операции удерживали Траяна на Востоке. Весьма вероятно, что, завершив их, он вернулся в Рим. Трудно поверить, что он провел почти двенадцать лет (с момента отъезда в 857 году до смерти в 868) без посещения столицы. Однако ни один автор не упоминает о его возвращении, и непонятно, почему, вернувшись, он не отпраздновал триумф над парфянами после столь славных побед. Но, несмотря на эти затруднения, сомнения в факте возвращения развеиваются некоторыми монетами, и мы считаем возможным поместить пребывание Траяна в Риме между его первыми подвигами против парфян и теми, которые нам еще предстоит рассказать. Мы не знаем, чем он занимался в этот период, равно как и что вновь привело его на Восток, но можем с уверенностью утверждать вслед за г-ном де Тиллемоном, что он отбыл из Рима около 865 года. Он прибыл в Антиохию достаточно рано, чтобы оказаться там во время сильнейшего землетрясения в январе 866 года и едва избежать гибели.

Азия, Греция, Галатия уже были поражены в разные годы правления Траяна подобным бедствием [имеются в виду землетрясения]. Но катастрофа, о которой я говорю, оказалась куда более губительной, ибо пребывание императора в Антиохии собрало там войска, послов с их свитами, множество частных лиц, имевших дела при дворе, купцов и любопытных, так что несчастье одного города стало бедствием всей Римской империи. Подземные толчки, сопровождавшиеся громом в воздухе, свирепыми ветрами и подземным огнем, были столь сильны, что все здания казались готовыми сорваться с фундаментов, а большинство и вовсе рухнуло. Траян с трудом спасся через окно комнаты, где его застал этот ужасный катаклизм, отделавшись легкими ушибами. Дион [Кассий], всегда любивший чудесное, утверждает, что некто, превосходивший человека ростом и силой, вывел этого «любимца небес» из опасности. Достоверно то, что он спасся, а остаток времени, пока длились толчки, провел на ипподроме, вдали от зданий. Бедствие ощущалось на обширной территории, но эпицентром была Антиохия, пострадавшая ужаснее всего. Историк, не указывая точное число погибших, дает понять, что оно было огромным. Он упоминает по имени лишь консула Педония. Когда стихия утихла, стали разбирать завалы в поисках выживших. Нашли лишь двух живых детей: одного – с матерью, которая кормила его и себя собственным молоком; другого – сосущего грудь уже мертвой матери.

Перед началом кампании друзья уговаривали Траяна обратиться к оракулу Гелиополиса в Финикии, славившемуся в тех краях, дабы узнать исход войны. Траян не был суеверен и решил испытать бога, прежде чем довериться. Он отправил запечатанный пустой свиток, требуя ответа на «содержащийся» в нем вопрос. Жрецы, обслуживавшие оракул, умели ловко вскрывать и запечатывать свитки. Потому ответом на «вопрос», вернее, на насмешку императора, стал аналогичный пустой свиток. Траян, не заподозрив обмана, уверовал в божественность оракула и отправил новый, уже серьезный запрос: суждено ли ему вернуться в Рим победителем парфян? Мнимый бог, не зная ответа, отделался загадочным символом – виноградной лозой, разломанной на части. После смерти Траяна толкователи объявили, что лоза предвещала кремацию императора и возвращение его праха в Рим.

Траян, окрыленный прежними успехами, начал кампанию весной, двинувшись в Адиабену (часть Ассирии). Для перехода через Тигр требовалось построить мост [10]. Но местность, лишенная строевого леса, затрудняла задачу. Траян нашел решение: в лесах близ Нисибиса построили множество разборных лодок. Их части доставили к Тигру напротив Кордуены, где собрали заново. Сооружению моста мешали варвары, атаковавшие рабочих. Однако первые готовые лодки, заполненные легионерами и лучниками, отбили атаки. Остальные суда спускали выше и ниже по течению, продолжая сборку. Варвары, пораженные «выраставшим» из земли флотом в безлесной местности, бежали. Траян беспрепятственно достроил мост и переправился.

В древнем источнике [11] описан метод римлян по строительству понтонных мостов: широкие лодки закрепляли выше по течению. По сигналу одну спускали вниз, и, достигнув нужной точки, бросали корзину с камнями вместо якоря. Лодку привязывали к берегу канатами, а промежутки заполняли досками. Затем настилали прочный настил. Процесс повторяли, соединяя лодки, пока мост не достигал противоположного берега. Последняя лодка, обращенная к врагу, имела ворота, башни и катапульты.

Перейдя Тигр по такому мосту, Траян подчинил Адиабену и Ассирию. Его радовало, что он шел по стопам Александра, захватывая Арбелу и Гавгамелы – города, прославленные в истории македонского завоевателя. Покорив Ассирию, Траян вернулся, вновь перешел Тигр и двинулся к Вавилону, не встретив сопротивления. Парфянское царство, раздираемое междоусобицами, не могло противостоять ему. Траян скорее путешествовал, чем воевал, посетив даже источник битума, использовавшегося при строительстве вавилонских стен. Дион описывает его как колодец, испускавший смертоносные испарения, которые, расширься они, сделали бы страну необитаемой.

Траян, видя слабость парфян, решил двинуться к их столице – городу Ктесифону. Согласно этому плану, ему предстояло вновь перейти Тигр. Чтобы удобнее перевозить материалы для строительства моста, он решил воспользоваться Наармалхой – древним каналом, прорытым еще царями Вавилона для отвода части вод Евфрата, – и соединить его новым каналом с тем местом на Тигре, где он намеревался возвести мост. Однако ему указали, что уровень Евфрата в месте начала работ значительно превышает уровень Тигра, и он опасался, что русло первой реки настолько обмелеет, что судоходство по ней станет невозможным. Поэтому он прекратил уже начатые работы и приказал перевозить лес для моста по суше на повозках.

Показаться перед Ктесифоном и захватить его для Траяна было одним и тем же. Он также овладел Сусами, некогда центром Персидской империи, и, вероятно, в одном из этих двух городов взял в плен дочь Хосрова и завладел золотым троном, на котором парфянские цари принимали поклонение своих подданных. Это завоевание утвердило за ним титул Парфянского, а сенат удостоил его не одного, а нескольких триумфов – или, если верить выражению Диона, «скольких он сам пожелает». Если это правда, то подобная лесть была низкой и жалкой, а если она соответствовала вкусу Траяна, то свидетельствовала о его неумеренной любви к славе и тщеславии, недостойном столь великого принца.

Надо признать, что замыслы, которые он задумал и осуществил после взятия Ктесифона, лишь усиливают это подозрение. Кажется, что успехи вскружили ему голову и вызвали своего рода опьянение даже в этом сильном и твердом уме. Он стяжал достаточно славы, чтобы удовлетворить честолюбие – если бы честолюбие умело довольствоваться. Парфяне, до него часто побеждавшие и чью державу римляне так и не смогли поколебать завоеваниями, были его оружием приведены к невероятному ослаблению. Он отнял у них три великие провинции: Армению, Месопотамию и Ассирию. Благоразумие, несомненно, требовало, чтобы он занялся важной задачей – упрочить завоевания, которые легче сделать, чем удержать, и приучить к римскому владычеству народы, никогда его не знавшие и по своим странно отличавшимся от новых господ нравам готовые к мятежу при первом удобном случае. Вместо этого разумного и осмотрительного плана Траян поддался искушению куда более тщеславной, чем блистательной, идее – дойти до Великого моря.

Он спустился по Тигру и без труда подчинил остров Месену, образованный двумя рукавами реки при впадении в море. Однако сразу же буря, стремительное течение и морской прилив поставили его в крайнюю опасность. Но этого урока оказалось недостаточно, чтобы остановить его: он пересек весь Персидский залив, миновал остров Ормуз и достиг Великого Океана. Там, увидев корабль, отправлявшийся в Индию, он сказал: «Будь я моложе, я непременно перенес бы войну к индийцам». Вместо этого он ограничился Счастливой Аравией, чьи берега были опустошены его флотом, захватившим город, известный в древности под именем Арабия (ныне знаменитый Аден, расположенный к востоку от Баб-эль-Мандебского пролива [12]). Вероятно, именно эту экспедицию имел в виду Евтропий, говоря о флоте, посланном Траяном разорять берега Индии. Этот малоосведомленный сократитель, видимо, спутал индийцев и арабов.

Траян не обманывался. Он завидовал удаче и славе Александра, дошедшего до Индии, но, утешаясь своими подвигами в Счастливой Аравии – куда Александр так и не проник, – гордился, что превзошел пределы столь прославленного завоевателя. В таком тоне он писал сенату, перечисляя в своих письмах множество покоренных им варварских и дотоле неизвестных народов. Сенаторы, оглушенные этими странными и незнакомыми именами, которые они едва могли выговорить, не знали, что делать, кроме как бесконечно умножать приветствия, почетные титулы, триумфальные арки и готовить великолепную встречу победителю по возвращении в Рим. Но провидение распорядилось иначе.

Удовлетворив тщеславие путешествием к Океану, Траян вернулся к устью Тигра и поднялся вверх по реке. Затем он перешел на Евфрат, чтобы посетить знаменитый город Вавилон – некогда царицу Востока. Он нашел его в состоянии запустения, предсказанном пророками еще в дни его величайшей славы. Перед ним были лишь руины и печальные следы былого величия. Его благоговение перед Александром побудило его почтить память героя жертвоприношениями в самом доме, где тот умер. Но пока он предавался этим суетным заботам, до него дошла весть о пагубных последствиях его неосмотрительного отсутствия и путешествия, продиктованного тщеславием.

Все его завоевания пошатнулись и сбросили ярмо. Войска, оставленные для их охраны, были либо изгнаны, либо перебиты, и Траяну пришлось начинать войну заново. Он отправил против мятежников Лузия с одной стороны и Максима – с другой. Последний, тот самый, что оказал Траяну большие услуги в войне с даками, здесь не добился успеха: он был разбит и убит в сражении. Лузию повезло больше, или он оказался искуснее: он отбил Нисибис, взял штурмом Эдессу, которую разрушил и сжег. Селевкия была возвращена к покорности Эруцием Кларом и Юлием Александром.

Эти успехи восстановили римское господство в недавно покоренных странах. Однако Траян, предупрежденный опасностью потерять все свои завоевания, счел необходимым ограничить масштабные планы, которые строил. Похоже, его изначальным намерением было уничтожить Парфянскую империю и подчинить ее народы непосредственно своим законам. От этой идеи он отказался, решив удовлетвориться назначением им царя по своему выбору.

Адриан, провозглашенный императором в Сирии, пишет сенату с просьбой утвердить решения, принятые армией.

ХРОНИКА ПРАВЛЕНИЯ АДРИАНА

…КВИНТИЙ НИГЕР. – Г. ВИПСТАН АПРОНИАН. От основания Рима 868. От Р. Х. 117.

Адриан получает в Антиохии 11 августа известие о смерти Траяна и провозглашается императором сирийскими легионами.

Затем он пишет сенату, требуя утверждения действий, предпринятых войсками. Сенат присваивает ему все титулы императорской власти.

Он отправляется в Селевкию, чтобы отдать последние почести праху Траяна, и возвращается в Сирию.

Назначает префектом претория Татиана, бывшего своего наставника.

Беспорядки в разных частях империи.

Марций Турбон, сменивший Лузия Квиета на посту правителя Палестины, завершает усмирение этой области.

Адриан отказывается от завоеваний Траяна в Парфии и соглашается, чтобы Евфрат вновь стал границей между двумя империями.

Он отправляется обратно в Рим.

ИМП. АДРИАН АВГУСТ II. – … ФУСК САЛИНАТОР. От основания Рима 869. От Р. Х. 118.

Адриан проходит через Иллирию и прибывает в Рим.

Сначала он отказывается от титула «Отец Отечества», но принимает его до конца года.

Щедрости Адриана.

ИМП. АДРИАН АВГУСТ III. – … РУСТИК. От основания Рима 870. От Р. Х. 119.

Адриан возвращается в Иллирию, одерживает несколько побед над сарматами и роксоланами, совершавшими набеги на Мезию, и заключает с ними мир, согласившись выплачивать им ежегодную дань.

Назначает Марция Турбона префектом Паннонии и Дакии.

Заговор против него четырёх консуляров, которых сенат приговаривает к смерти. Одним из них был Лузий Квиет. Адриан делает вид, что не участвовал в этой суровой каре. Он возвращается в Рим.

Прощает все долги перед фиском или государственной казной. Сумма прощения составила 900 миллионов сестерциев.

Адриан оказывает сенату всевозможные знаки уважения.

Лишает Татиана должности префекта претория и назначает вместо него Марция Турбона.

Отставка Симилиса, также префекта претория. На его место поставлен Септиций Клар.

Адриан разрешает философу Эвфрату покончить с собой.

Л. КАТИЛИЙ СЕВЕР II. – Т. АВРЕЛИЙ ФУЛЬВ. От основания Рима 871. От Р. Х. 120.

Полагают, что второй из двух консулов этого года – будущий император Тит Антонин.

Адриан начинает свои путешествия, отправляясь в Галлию и Германию.

Твёрдо, но без жестокости поддерживает воинскую дисциплину.

Города Никея и Никомедия, разрушенные землетрясением, восстанавливаются благодаря щедротам Адриана.

М. АННИЙ ВЕР II. – … АВГУР. От основания Рима 872. От Р. Х. 121.

Консул Анний Вер – дед Марка Аврелия по отцовской линии.

Адриан отправляется в Британию. Там он строит стену, чтобы остановить набеги варваров с севера острова.

Опала Светония и Септиция Клара.

Мятеж в Александрии из-за быка Аписа. Адриан возвращается в Галлию и проводит зиму в Испании.

…АЦИЛИЙ АВИОЛА. – … КОРЕЛЛИЙ ПАНСА. От основания Рима 873. От Р. Х. 122.

Адриан восстанавливает храм Августа в Таррагоне.

Переправляется из Испании в Мавританию, где усмиряет волнения, за что ему присуждают почести благодарственных молебствий.

В течение следующих четырёх лет (консулы которых мы просто перечислим) Адриан посетил Грецию, Сирию и Восток, всю Малую Азию и, вернувшись через Грецию, прибыл на Сицилию, откуда отправился в Рим.

Во всех городах и провинциях империи, где он побывал, он оставил следы своей щедрости, строя или восстанавливая общественные сооружения, и заботился о поддержании порядка и законов. Что касается варварских народов и царей на границах, его целью было сохранить мир, и он в этом преуспел.

К. АРРИЙ ПЕТ. – Г. ВЕНТИДИЙ АПРОНИАН. От основания Рима 874. От Р. Х. 123.

МАМ. АЦИЛИЙ ГЛАБРИОН. – Г. БЕЛЛИЦИЙ ТОРКВАТ. От основания Рима 875. От Р. Х. 124.

П. КОРНЕЛИЙ СЦИПИОН. – АЗИАТИК II. … ВЕТТИЙ АКВИЛИН. От основания Рима 876. От Р. Х. 125.

М. АННИЙ ВЕР III. – Л. ВАРИЙ АМБИБУЛ. От основания Рима 877. От Р. Х. 126.

Адриан возвращается в Рим.

Апологии христианства, представленные императору св. Квадратом и св. Аристидом. Рескрипт Адриана в пользу христиан.

…ТИТИАН (или, возможно, ТАТИАН). – … ГАЛЛИКАН. От основания Рима 878. От Р. Х. 127.

Есть основания полагать, что первый из двух консулов этого года – Татиан, бывший префект претория, который вскоре после получения консульства был осуждён.

…ТОРКВАТ АСПРЕН. – … АННИЙ ЛИБОН. От основания Рима 879. От Р. Х. 128.

Второй из двух консулов этого года был дядей Марка Аврелия по отцовской линии.

П. ЮВЕНЦИЙ ЦЕЛЬС II. – К. ЮЛИЙ БАЛБ. От основания Рима 880. От Р. Х. 129.

Ювенций Цельс, консул этого года, – знаменитый юрист, которого Адриан часто приглашал в совет.

Землетрясение в Вифинии.

Адриан возобновляет путешествия, отправившись в Африку, но в том же году возвращается в Рим.

Смерть Плотины, вдовы Траяна.

К. ФАБИЙ КАТУЛЛИН. – М. ФЛАВИЙ АСПЕР. От основания Рима 881. От Р. Х. 130.

Освящение храма, построенного Адрианом в честь города Рима и Венеры.

Низкая зависть Адриана к архитектору Аполлодору, которого он казнит.

Адриан снова покидает Рим, пересекает [Малую] Азию, прибывает в Сирию и в этом и последующих годах посещает Аравию, Палестину, Египет.

Находясь на Востоке, он возвращает Хосрою, царю Парфии, его дочь, захваченную Траяном.

СЕР. ОКТАВИЙ ЛЕН ПОНТИАН. – М. АНТОНИЙ РУФИН. От основания Рима 882. От Р. Х. 131.

Издание «Вечного эдикта» Адрианом.

…АВГУРИН. – … СЕРГИАН. От основания Рима 883. От Р. Х. 132.

Адриан в Египте.

Восстановление гробницы Помпея.

Смерть Антиноя, которого Адриан, не смущаясь, объявляет богом.

…ГИБЕР. – … СИЗЕННА. От основания Рима 884. От Р. Х. 133.

Г. ЮЛИЙ СЕРВИАН III. – Г. ВИБИЙ ВАР. От основания Рима 885. От Р. Х. 134.

Адриан проводит зиму в Афинах, к которым питал особую привязанность и щедро одаривал.

Остановлены набеги аланов.

Восстание иудеев. Бар-Кохба становится их предводителем. Тинний Руф, тогдашний наместник страны, противостоит их первым нападениям. Юлий Север вызывается из Британии для их усмирения.

…ПОНТИАН. – … АТИЛИАН. От основания Рима 886. От Р. Х. 135.

Адриан возвращается в Рим.

Впав в болезненное состояние, он усыновляет Луция Цейония Коммода, человека порочного и слабого здоровьем. Назначает его претором и отправляет командовать в Паннонию.

Взятие Беттера – последний эпизод войны против иудеев; Бар-Кохба погибает.

Л. ЦЕЙОНИЙ КОММОД [1]. – СЕКСТ ВЕТУЛЕН ЦИВИКА ПОМПЕИАН. От основания Рима 887. От Р. Х. 136.

Болезнь ожесточает нрав Адриана. Он казнит своего шурина Сервиана, внучатого племянника Фуска и многих других.

Окончание войны с иудеями.

Л. ЭЛИЙ ВЕР ЦЕЗАРЬ II. – П. КОЭЛИЙ БАЛБИН. От основания Рима 888. От Р. Х. 137.

Юлий Север, завершив войну с иудеями, отправляется управлять Вифинией и проявляет себя как великий правитель не менее, чем как полководец.

Элия Капитолина отстроена на месте Иерусалима.

Иудеям запрещено входить в город, кроме дня годовщины разрушения их столицы.

…КАМЕРИН. – … НИГР. От основания Рима 889. От Р. Х. 138.

Вер Цезарь умирает в ночь перед 1 января.

25 февраля Адриан усыновляет Тита Антонина и заставляет его усыновить Марка Анния Вера (будущего Марка Аврелия) и сына Вера Цезаря.

Смерть Сабины, жены Адриана.

Адриан в отчаянии. Он требует меч или яд, чтобы покончить с собой, но Антонин запрещает исполнять его приказ.

Антонин спасает нескольких сенаторов от гнева Адриана.

Смерть Адриана в Байях (Кампания) 10 июля.

Сенат хотел осудить его память и отменить его указы. Антонин предотвращает это бесчестье и даже с большим трудом добивается для него апофеоза.

Адриан, призванный к империи по более чем сомнительному праву, поспешил воспользоваться им, прежде чем могла обнаружиться и стать явной его ложность. Едва получив в Антиохии, где он находился, известие о смерти Траяна, он добился признания и провозглашения себя императором со стороны армии, которой командовал. Завладев таким образом верховной властью, оставалось лишь соблюсти формальность, но формальность важную для завершения дела. Поэтому он потребовал от сената подтверждения того, что было совершено войсками. В письме, которое он написал по этому поводу, он извинялся за то, что не дождался решения собрания, прежде чем принять титул императора, и возлагал вину на рвение легионов, которые не пожелали допустить, чтобы республика осталась без главы. В то же время, демонстрируя показную скромность, которая ему мало что стоила, он объявлял себя врагом лести и запрещал, чтобы ни в настоящем случае, ни когда-либо в будущем ему присваивали какие-либо почетные титулы без его предварительного согласия. Он также делал самые великолепные обещания, заверяя, что во всем будет руководствоваться общественным благом, и клятвенно обязуясь никогда не приговаривать к смерти ни одного сенатора. Наконец, он исполнял долг сыновней почтительности, прося причислить к богам своего предшественника и приемного отца.

Будь то потому, что подлог с усыновлением Адриана в то время остался неизвестным, или потому, что те, кто мог иметь на этот счет подозрения, не осмеливались поднимать столь деликатный вопрос, несомненно то, что сенат никоим образом не оспорил законность титула, который был основанием возвышения нового императора. Ему было даровано все, что он просил, и даже больше. Ибо имя «отца отечества» было предложено ему как неотъемлемая принадлежность верховного звания. Но Адриан отказался от него, находя его слишком обременительным для своей скромности, и отложил принятие, следуя примеру Августа, который принял этот титул лишь спустя много лет. Тем не менее, кажется, сопротивление Адриана не было продолжительным, и уже на следующий год, во второй год его правления, он согласился именоваться отцом отечества. Ему также хотели присудить триумф, который Траян заслужил своими восточными походами. Хотя эта лесть имела некоторое основание, поскольку Адриан занимал важный пост в войне против парфян, он категорически отказался присвоить себе чужую честь и полностью сохранил ее для праха истинного победителя. Он приказал, чтобы погребальная урна Траяна была внесена в Рим на триумфальной колеснице, сопровождаемая не траурной процессией, а всей пышностью самого великолепного триумфа. Что касается знаков уважения и любви, которые он предложил воздать памяти Траяна, сенат проявил в этом рвение более искреннее и живое, чем сам принцепс, который их требовал. Послушание не требовалось там, где сердце действовало по собственному побуждению.

Адриан был задержан на некоторое время на Востоке необходимостью обстоятельств. Не имея возможности лично сопровождать прах предшественника в Рим, он тем не менее не уклонился от обязанности воздать ему почести: исполнив этот долг в Селинунте, он поручил перевозку останков в Италию Плотине, вдове Траяна, его племяннице Матидии и Татиану, а сам вернулся в Антиохию.

Я уже говорил, что Адриан не любил войну и что лишь необходимость угождать Траяну заставила его заниматься военными упражнениями и сопровождать этого воинственного принцепса в большинстве его походов. Едва став властителем, он ясно проявил свою решительную склонность к миру.

Он оказался в положении, полном трудностей и опасностей. Римская империя тогда достигла величайшего предела своего могущества, но была потрясена многими смутами. Народы, недавно покоренные Траяном, воспользовались его болезнью, как я уже говорил, чтобы сбросить иго. Мавры на краю Африки, гордые племена Британии, сарматы на Тиссе и Дунае – все они либо уже восстали, либо готовы были это сделать. Египет, Ливия, Палестина еще не оправились от жестоких потрясений, вызванных восстанием иудеев. Наконец, Адриан мог опасаться внутри империи интриг, заговоров, козней тех, кто был недоволен его возвышением. Ему, возможно, было бы очень трудно справиться со всем этим в начале правления, еще не утвердившегося прочно. Он решил сначала уменьшить свои затруднения, обеспечив мир на Востоке, отказавшись от завоеваний, сделанных там Траяном. Он утверждал, что в этом следует примеру древнего Катона, который, как он говорил, предлагал в сенате даровать македонцам свободу, поскольку удержать их в подчинении было невозможно. Не знаю, откуда Адриан взял этот анекдот, который трудно согласовать с наиболее достоверными историческими фактами [2]. Но он хотел прикрыть авторитетом знаменитого имени стыд от сокращения пределов империи и опровержения предсказания оракула [3], который обещал, что бог Термин никогда не отступит. Адриан признал Хосрова, вывел все остававшиеся еще римские войска из Армении, Ассирии и Месопотамии и согласился, чтобы Евфрат вновь стал, как и до Траяна, границей Римской империи. Армяне избрали себе царя, а Партамаспат, которого Траян поставил царем парфян, получил от Адриана небольшое владение, не указанное точнее.

Среди мотивов, побудивших Адриана отказаться от этих трех провинций, называют зависть к славе его предшественника, завоевавшего их. Это подозрение не лишено оснований. Адриан слишком мало походил на Траяна, чтобы когда-либо любить его, и, будучи по характеру завистливым, он, естественно, не мог без раздражения видеть трофеи, блеска которых не мог достичь. Евтропий утверждает, что он также намеревался отказаться от Дакии и был удержан от этого лишь представлениями друзей о множестве римских граждан, которых Траян переселил и поселил в этой стране и которые оказались бы отданными на ярость и жестокость варваров, если бы осуществился план отступления за Дунай. Он уступил этому доводу, но уничтожил прекраснейший памятник славы Траяна в тех краях. Он разрушил арки моста через Дунай, оставив только опоры. Его намерением, как он говорил, было предотвратить набеги варваров, которые, прорывая охрану моста, безнаказанно вторгались в Мезию. Странно, что римский император боялся народов, которых ему так легко было заставить бояться себя. Он доказывал свою робость, стараясь оправдаться от обвинения в неблагодарности. Нам не сообщают, какой предлог он выдвинул для разрушения театра, построенного Траяном в Риме на Марсовом поле. Но государь, которого столько причин, хотя бы приличия, обязывали сохранять памятники своего предшественника, не мог разрушать их, не навлекая на себя обвинений в злобности и зависти.

Тем более неблагородно с его стороны было выставлять себя таким образом врагом памяти Траяна, ведь если он делал что-то, что, по его мнению, должно было ему не понравиться, он не преминул подвергнуть это уважаемое имя общественному порицанию. По его словам, он во всем действовал в соответствии с приказами, оставленными ему Траяном, – уловка, возобновленная по примеру Антония и Тиберия, которые пользовались подобным образом, один – именем Цезаря, другой – Августа. В жизни Адриана мы найдем и другие черты, которые не свидетельствуют о его прекрасной душе или благодарном сердце.

Я сказал, что, помимо волнений на Востоке, которые Адриан прекратил, пожертвовав славой своего предшественника и империи, беспорядки происходили и в нескольких других провинциях. Писатели, служащие мне проводниками, столь скудны, столь сжаты, столь невнимательны к исполнению обязанностей историка, что мы часто находим пробелы в фактах, урезанные повествования. Таким образом, я не могу удовлетворить любопытство моих читателей относительно мер, которые Адриан принял для восстановления мира во всех частях империи. Вот что предоставляют сохранившиеся памятники.

Лузий Квиет был использован Траяном против иудеев Месопотамии и ко времени смерти этого принца являлся правителем Палестины. Адриан не доверял ему. Он лишил его управления, разоружил, отняв у него командование мавританскими вспомогательными войсками, его соотечественниками, которые всегда были к нему привязаны, или даже распустил их [4]. А вместо него поручил заботу об усмирении иудеев и приведении их к полной и безоговорочной покорности Марцию Турбону, римскому всаднику, не уступавшему Лузию в талантах и на которого Адриан полагался как на старого друга. Турбон успешно выполнил возложенное на него поручение, а затем был отправлен в Мавританию, где также усмирил беспорядки, возможно, вызванные опалой Лузия.

Адриан лично посетил Дакию, обеспокоенную набегами сарматов, и, без сомнения, с целью умиротворения этой провинции, когда он покинул Восток, чтобы вернуться в Италию в год, последовавший за смертью Траяна, он направился через Иллирию. Мы не знаем подробностей его действий там в то время, но на следующий год он был вынужден вернуться, чтобы противостоять сарматам и роксоланам, которые, жалуясь на предполагаемое уменьшение пенсии, согласованной для выплаты им, взялись за оружие. По-видимому, произошло несколько стычек, успешных для римлян, и, вероятно, по этому случаю случилось то, о чем сообщает Дион, касательно батавов, служивших вспомогательными войсками в армии Адриана. Они переплыли Дунай в полном вооружении, и их дерзость так напугала врагов, что те согласились на мир. Адриан способствовал заключению договора, удовлетворив их жалобы.

Эта экспедиция – единственная, которую этот император провел лично. Более того, в течение всего его правления не было других войн, кроме той, что была вызвана восстанием иудеев, о котором мы поговорим в другом месте. Адриан любил мир так же сильно, как Траян любил войну, и в только что рассказанных событиях его поведения по отношению к сарматам и роксоланам мы видим черту политики, благодаря которой он сохранял спокойствие.

Действительно, из нашего повествования, основанного на древних авторах, следует, что цари этих варварских народов уже тогда получали от римских императоров дань под благородным названием пенсии. Домициан первым подал этот позорный и пагубный пример, купив мир у Децебала. Мне трудно поверить, что Траян, будучи гордым воином, согласился бы для сарматов и роксоланов на то, что в отношении даков считал позором, за который отомстил уничтожением народа. Мне кажется более вероятным, что Адриан, прибыв с Востока в земли близ Дуная, пообещал выплачивать этим варварским народам определенные суммы, чтобы они сохраняли мир, и, не выполнив своих обязательств, дал им повод возобновить войну. Во время второго путешествия он уже не скупился на деньги и таким образом уладил конфликт. Таков был его постоянный метод в отношении всех варваров, соседствующих с империей. Подарками и пенсиями он сдерживал их пыл и сохранял спокойствие. И он гордился такой мудрой политикой, хвастаясь, что достиг большего покоем, чем другие – оружием. Но эта мнимая мудрость была настоящей трусостью, которая, будучи перенятой его преемниками, стала одной из главных причин гибели империи.

Адриан не настолько доверял обещаниям сарматов и роксоланов, чтобы не счесть необходимым для обеспечения спокойствия Дакии поручить управление ею человеку сильному и умному. Поэтому он обратил внимание на того же Марция Турбона, о котором я только что упомянул, и назначил его префектом Паннонии и Дакии со всеми почестями и привилегиями, которые, по установлению Августа, принадлежали префекту Египта.

Начало правления Адриана, как я уже отмечал, было омрачено интригами и заговорами, зревшими внутри государства: и в этом отношении он придерживался двух совершенно разных линий поведения. Сначала он демонстрировал совершенную снисходительность. Пока он ещё находился на Востоке, префект претория Татиан написал ему, что следует устранить Бебия Макра, который был неблагонадежен по отношению к его правлению; Лаберия Максима, подозреваемого в честолюбивых замыслах и уже сосланного за это на остров; а также Красса Фруги, который conspирировал против Траяна. Адриан отказался последовать этим кровавым советам. Если Красс вскоре лишился жизни, то лишь по собственной вине, поскольку нарушил условия ссылки, покинув назначенный ему остров: более того, управляющий, убивший его, не дождался приказа императора, так что эту смерть никак нельзя вменить в вину Адриану.

Два года спустя, почувствовав себя более уверенно, он перестал быть столь осторожным. Во время его путешествия в Иллирию против него был составлен заговор, во главе которого стояли четверо консуляров: Домиций Нигрин, Лузий Квиет, Пальма и Цельс. Трое последних пользовались большим расположением Траяна, и вполне вероятно, что, узнав о махинациях Плотины в пользу Адриана, они сочли себя вправе не позволить ему воспользоваться плодами подложного усыновления. Они договорились убить его – либо на охоте, либо во время жертвоприношения (наши источники расходятся в этом вопросе). Адриан избежал их ловушки, которая была раскрыта, хотя мы не можем сказать, каким именно образом. В результате четверо заговорщиков были казнены по приказу сената: Пальма – в Террачине, Цельс – в Байях, Нигрин – в Фаэнце, а Лузий – в месте, которое не указано.

Я говорю о заговоре как о достоверном факте, поскольку Спартиан именно так его и описывает. Однако Дион оставляет некоторые сомнения в его истинности; но маловероятно, чтобы в правление императора, не заявлявшего себя тираном, жизнь четверых столь влиятельных консуляров была принесена в жертву голым подозрениям.

Их казнь вызвала всеобщую ненависть к Адриану. В то время кровь сенаторов считалась чрезвычайно ценной. Тит, Нерва и Траян не казнили ни одного из них, и сам Адриан при восшествии на престол поклялся следовать этому прекрасному примеру. Поэтому он утверждал, что не имел никакого отношения к смерти этих четырёх знатных мужей, и в своих мемуарах уверял, что они были наказаны против его воли. Нетрудно понять, сколь мало стоят подобные заявления: к тому же сам Адриан не всегда их придерживался, поскольку позже ему довелось возложить вину за эти гнусные казни на советы Татиана.

Чтобы рассеять неблагоприятные впечатления о себе, он избрал более действенный способ – благодеяния. Ещё при восшествии на престол он постарался сделать своё правление приятным для народа, простив ему значительные долги. Италия и провинции по обычаю обязаны были выплачивать победившим императорам подать под названием «короны», предназначенные для украшения их триумфа. Адриан полностью освободил от неё Италию и уменьшил бремя для провинций.

В описываемый момент он щедро расточал доказательства своей народной щедрости. Перед возвращением в Рим он велел раздать каждому гражданину по три золотых [5], а по прибытии добавил двойную раздачу [6] – вина, мяса и хлеба или денег вместо них. Он также увеличил фонды, учреждённые Траяном для содержания и воспитания детей обоего пола.

Эти раздачи ограничивались Римом и Италией. Но Адриан распространил свою щедрость на всю империю, полностью и безвозвратно простив [7] все долги городов и частных лиц – как перед императорской казной, так и перед государственной. Чтобы гарантировать нерушимость этого благодеяния, он публично сжёг на площади Траяна книги и реестры, которые могли бы быть использованы для возобновления взыскания этих долгов. Сумма, которую Адриан подарил, была огромной: она составляла девятьсот миллионов сестерциев, что, по нашим подсчётам, равняется ста двенадцати миллионам пятистам тысячам ливров. Неудивительно, что эта щедрость была увековечена памятником в честь Адриана и надписью [8], восхвалявшей его за беспрецедентную доброту к своим подданным.

Не меньшие знаки внимания он оказал сенату, благосклонность которого ему особенно нужно было вернуть, поскольку именно это собрание было наиболее затронуто и встревожено суровыми мерами против четырёх своих виднейших членов. Он никогда не решал важных дел без участия сената; что же касается менее значительных и срочных вопросов, он обсуждал их с privy советом, который, по примеру Августа, составил из лучших сенаторов. Он не пропускал ни одного заседания сената, находясь в городе или его окрестностях. Он поддерживал престиж сенаторского звания, тщательно отбирая кандидатов, и подчёркивал своё уважение к нему настолько, что, когда он даровал это звание Татиану, бывшему префектом претория, заявил, что ничего больше не может сделать для его возвышения. При прежних императорах нередко случалось, что сопровождавшие их римские всадники судили вместе с ними личные дела сенаторов. Адриан отменил этот обычай и постановил, чтобы сенаторы могли быть судимы только равными себе, то есть своими собратьями. Он взял на государственную казну [9] расходы на путешествия и экипажи, которые магистраты до этого были вынуждены оплачивать сами, отправляясь в управляемые ими провинции. Наконец, он проявил такое уважение и почтительность к сенату, что не побоялся предать проклятию тех императоров, которые пренебрегали или когда-либо пренебрегут этой важнейшей обязанностью.

Помимо этих знаков внимания к обществу в целом, многие из частных лиц, его составлявших, были осыпаны его благодеяниями, которые он расточал без разбора как друзьям, так и тем, с кем у него не было личных связей. Он поддерживал своей щедростью сенаторов, впавших в бедность не по своей вине, соразмеряя свои дары с числом их детей. Другим он помогал нести расходы по должности. Совершенно не жаждавший пышных отличий, он принял титул императора лишь дважды за все свое правление: был консулом только три раза и предоставил третье консульство довольно многим сенаторам. Что же касается чести быть дважды консулом, можно сказать, что он расточал ее.

Адриан обладал великими пороками – неудержимым стремлением первенствовать во всем, а вследствие этого злобной завистью к чужим достоинствам, беспокойным нравом, постоянными прихотями, душой, мало чувствительной к признательности; его даже обвиняли в природной склонности к жестокости. Но, будучи государем большого ума, он понимал, насколько эти пороки, если дать им волю, могли повредить ему; и сама тщеславность, крайне в нем развитая, побуждала его прикрываться хотя бы видимостью добродетели – из страха перед бесчестием и любви к похвалам. Из этого смешения получилось двусмысленное поведение, в котором, однако, добро, кажется, преобладало, особенно в делах блестящих; и в целом Римская империя была счастлива под его управлением. Я изложу его облик и план правления, включая самое важное, что следует сказать об этом государе. Ибо фактов нам не хватает, и те немногие, что есть, нелегко даже распределить в хронологическом порядке.

Нет ничего более популярного и способного принести ему честь, чем изречение, которое он охотно повторял и часто произносил – будь то в народном собрании, будь то перед сенатом: «Я намерен, – говорил он, – управлять республикой так, чтобы казалось, будто я помню, что она мне не принадлежит как собственность, и что я лишь управляю ею от имени народа».

Этот язык льстил республиканским идеям, все еще жившим в сердцах римлян, и заключал в себе вкратце все обязанности императора. Я не скажу, что Адриан исполнил их в полной мере; но его любовь к простоте, отвращение к пышности, забота об общественном благе, тщательность в отправлении правосудия, мудрость многих его указов, множество примеров милосердия, сияющих в его поведении, – все это доказывает, что для него это не было пустой речью и что он осуществлял это хотя бы отчасти на деле.

Я сказал, что он не искал суетных почестей. Так, например, он отказался дать согласие на указ, предписывающий праздновать его имя и его благодеяния цирковыми играми сверх тех, которыми отмечался день его рождения.

Он ни от кого не требовал постоянного присутствия при дворе; напротив, чтобы избавить знатных от этого стеснения, он намеренно запирался во дворце в дни, когда не требовалось его представительства, и давал аудиенцию только тем, у кого было какое-то дело к нему. По той же причине он почти всегда разъезжал по городу в носилках, чтобы никто не был обязан сопровождать его; и в то время как он освобождал других от этих обязанностей по отношению к себе, сам исполнял их в отношении преторов и консулов, которых сопровождал, как будто был простым частным лицом, при вступлении их в должность и во всех торжественных случаях.

Он жил запросто со своими друзьями. Не только у него за столом постоянно сидели первые лица сената, но он и сам ел у них, садился в их экипажи, присутствовал на их домашних празднествах, навещал их в загородных домах. Он принимал от них подарки и посылал им свои, любя делать сюрпризы, чтобы усилить удовольствие. Если они заболевали, он навещал их два-три раза в день; в несчастьях поддерживал утешениями, в затруднениях – советами: и оказывал эти услуги не только лицам высокого положения, но иногда и всадникам, и вольноотпущенникам. Он почитал за правило уважать своих друзей; и многим из них, как умершим, так и при жизни, воздвигал статуи на публичной площади. Дион добавляет, что никто из тех, кому Адриан даровал свою дружбу, не злоупотребил ею, чтобы стать наглым, и не продавал своего влияния; что было бы великой похвалой и для государя, и для его приближенных: но в таком случае сам этот государь был весьма несправедлив, ибо, согласно Спартиану, нет никого из тех, кого он любил больше всего, кого бы он в конце концов не стал обращать как с врагом.

Его поведение по отношению к народу сочеталось из снисходительности и твердости. Он старался казаться крайне популярным, вплоть до посещения общественных бань вместе с толпой. В связи с этим о нем рассказывают пример доброты. Заметив в бане, что один ветеран-солдат, которого он знал по войне, трется спиной о мрамор, которым была облицована стена, он спросил его, почему тот не пользуется услугами слуг. «Потому что у меня нет слуги», – ответил солдат. Адриан дал ему рабов вместе с денежным подарком; но, облегчая подлинную нужду, он не хотел становиться жертвой обмана; и когда несколько дней спустя некоторые старики в его присутствии проделывали то же упражнение, которое так хорошо сработало для солдата, он сказал им с улыбкой: «Вы – несколько человек, помогите друг другу».

В стремлении, которому он неуклонно следовал, – завоевать любовь народа, – он использовал мощную приманку игр и зрелищ. В первый раз по своем восшествии на престол, когда он приехал в Рим, он устроил бои гладиаторов в течение шести дней подряд, а также травлю зверей, где тысяча диких животных, среди которых сто львов и сто львиц, были убиты для удовольствия толпы. Адриан продолжал на протяжении всего своего правления развлекать народ всевозможными зрелищами: гонками колесниц в цирке, театральными представлениями, в которых для увеселения публики играли придворные актеры; военными танцами, называемыми древними «пиррихами»; и все эти игры исполнялись с удивительной пышностью. Бальзам и шафранная пудра покрывали ступени театра. К этому добавлялись раздачи – не только вина и мяса, но и драгоценных благовоний. Распространялись те самые бюллетени, которые я в другом месте сравнил с хорошими лотерейными билетами. Таковы были заботы и щедрость Адриана, чтобы удовлетворить вкусы народа.

Однако он не льстил ему и избегал излишней мягкости. Дион рассказывает, что во время одного из гладиаторских представлений толпа настойчиво требовала от него чего-то, что он считал неправильным, и он приказал глашатаю крикнуть: «Замолчите!» Полиция была так хорошо организована, а приказы императора так уважаемы, что при первом же знаке руки, сделанном глашатаем, все замолчали. «Вот чего хотел от вас император», – сказал он. И Адриан был ему благодарен за то, что тот не употребил повелительного выражения, которое ему предписал.

В другом случае народ горячо заступался за одного возничего цирка и настойчиво просил освободить его. Адриан отказался согласиться на это и распорядился огласить в собрании свой письменный ответ: «Вам не подобает просить меня освободить чужого раба. Это решает его господин, и вы не вправе принуждать его».

Его система доброты и народной щедрости не ограничивалась одними римлянами: во всех крупных городах, которые он посетил во время своих путешествий, он устраивал игры и не гнушался принимать на себя муниципальные должности, как если бы он был одним из их граждан. Он особенно любил Афины и дважды был там архонтом: первый раз – при правлении Траяна, второй – уже став императором. Он исполнял обязанности этой должности, носил соответствующую одежду и как архонт председательствовал на играх, проводившихся в Афинах в честь Бахуса. Он занимал должность претора в Этрурии; был диктатором и эдилом в нескольких городах Лация; принял высшую магистратуру в Неаполе, в Адрии в Пицене, откуда, как он утверждал, происходила его семья; в Италике в Испании, которую он считал своей родиной.

Обходительный с частными лицами, он запросто общался с самыми малыми и выказывал отвращение к гордости князей [10], которые под предлогом соблюдения своего ранга лишали себя удовольствий и приятностей общества; и он сопровождал свои любезные манеры реальной щедростью, которая приобретала еще большую ценность, потому что он избавлял от необходимости просить, и известная нужда заменяла у него просьбу.

В его правление произошло несколько общественных бедствий: голод, эпидемии, землетрясения. Адриан прилагал все зависящие от него усилия для устранения этих бедствий и помогал посредством льгот и подарков городам и странам, пострадавшим от значительного ущерба. В частности, упоминают города Никею и Никомедию, восстановленные его щедротами после страшных землетрясений, которые их опустошили.

Было бы слабым представлением о его милосердии ограничиться лишь тем, что он не слушал обвинений в оскорблении величества, уже отмененных Нервой и Траяном, и что знатные и богатые не испытывали с его стороны несправедливых осуждений и конфискаций, столь частых при Домициане. Адриан умел даже прощать обиды: те, кто проявлял себя его врагами в его частной жизни, не имели причин бояться его как императора. Он не давал им почувствовать свою месть, если они не заслуживали ее вновь, как Пальма и Цельс – своими покушениями на его особу. Он забывал старые обиды; и когда достиг верховной власти, сказал одному из тех, от кого получил наибольшие доказательства ненависти: «Теперь ты спасен».

Государь не всегда может прощать и иногда обязан выказывать свое негодование виновным. Адриан чаще всего не шел дальше простого выговора; а в случаях, когда оскорбление было такого рода, что требовало непременно наказания, он смягчал его в зависимости от числа их детей. Он даровал полное и безоговорочное прощение рабу, который, когда он гулял в саду в Таррагоне, бросился на него с обнаженным мечом, чтобы пронзить. Этот несчастный был помешанным и не понимал, что делал. Адриан, хотя и подвергся очень большой опасности, от которой его избавила лишь поспешная помощь его офицеров, тем не менее, узнав о состоянии этого раба, не счел нужным наказывать безумца и приказал отдать его врачам для излечения, если это возможно.

Ни один принц, кажется, не превзошел Адриана в множестве и великолепии общественных сооружений. Он посетил все части империи, и почти нет ни одного города, где бы он не оставил видимых доказательств своего внимания к удобствам и выгодам жителей. Он восстанавливал старые здания, возводил новые – бани, акведуки, гавани. Особенно следует быть ему благодарным за его усердие в почитании памяти великих людей древности и в восстановлении или украшении их памятников. Над гробницей Эпаминонда в Мантинее он воздвиг колонну, на которой велел выгравировать составленную им самим надпись в честь этого героя; а я уже рассказывал в другом месте, как в Египте он разыскал и обнаружил место, где, как говорили, покоился прах Помпея [11], и восстановил там почести.

Он особенно любил Грецию как мать и источник всякого учения; и, как видно из Павсания [12], он наполнил ее прекрасными зданиями, дарами и приношениями во всех знаменитых храмах. Не перечисляя здесь разные города этой страны, я ограничусь Афинами, где он построил храм Юноны, храм Юпитера Панэллинского, или покровителя всей греческой нации, и храм, посвященный всем богам. Там же он завершил строительство храма Юпитера Олимпийского, начатое Антиохом Епифаном по великолепному плану [13] и являвшееся, по мнению Тита Ливия, единственным в мире, достойным величия царя богов. Это величественное сооружение осталось незавершенным при Антиохе и даже пришло в упадок от времени и людского небрежения. Адриан поднял его из руин и довел до конца; он торжественно освятил его и посвятил Юпитеру статую из слоновой кости и золота, работа над которой соответствовала богатству материала. Честь литературы не позволяет забыть, в перечне главных зданий, возведенных Адрианом в Афинах, библиотеку, названную удивительным творением.

Если этот принц был щедр к грекам, то они, в свою очередь, явили ему свою признательность. Каждый народ Греции воздвиг ему статую в храме Юпитера Олимпийского, а афиняне отличились, сделав свою статую колоссальной. Они дошли до святотатственной лести, удостоив его божественных почестей, которые он принимал с жадностью или, вернее, которые сам себе присваивал; ибо он воздвиг себе алтарь в Афинах и храмы в городах Азии. Из нескольких древних памятников явствует, что он позволял сравнивать себя с Юпитером, давая себе прозвище Олимпийского.

В Риме он был скромнее: не только не позволял почитать себя как бога, что осмелились делать лишь Калигула и Домициан, безусловно, дурные примеры, но даже в делах человеческой славы пренебрегал тем, что могло бы по праву ему принадлежать.

Он восстановил или отстроил заново великие здания, поврежденные или разрушенные либо пожарами при Нероне и Тите, либо ударами молний: Пантеон, Парки Юлия, несколько храмов, площадь Августа, бани Агриппы; и ни в чем не присваивал себе чести этих трудов, которым так много был обязан: он оставил имена первоначальных строителей, не упоминая себя. В этом роде он присваивал себе лишь то, что бесспорно ему принадлежало, как, например, храм, который он воздвиг Траяну, мост через Тибр, названный Элиевым по имени его семьи, и гробницу, которую он себе построил, – величественное сооружение, более похожее на крепость, чем на усыпальницу. Таково же и назначение, для которого оно служит вот уже много веков. Гробница Адриана, благодаря добавленным укреплениям, превратилась в цитадель Рима под именем замка Святого Ангела. Элиев мост, ведущий к ней, получил то же название и также именуется мостом Святого Ангела. Адриан построил в Риме еще и школу изящных искусств под названием Атеней.

Спартиан [14] сообщает нам, что он осушил Фуцинское озеро; что, без сомнения, означает, что он прочистил канал и восстановил сооружения, сделанные для этой цели Клавдием и заброшенные Нероном из ненависти к своему предшественнику. Я уже замечал в другом месте, что если целью всех этих огромных затрат было осушение Фуцинского озера, то они были напрасны и пропали даром, ибо озеро не изменило ни состояния, ни формы, а только имя. Теперь его называют озеро Челано.

Говоря о трудах Адриана, мы не должны упустить базилику, которую он велел построить в честь Плотины в Ниме, в наших Галлиях.

Скромность этого принца и его кажущееся равнодушие к увековечиванию своего имени проявлялись лишь в Риме; во всей остальной империи он вел себя иначе. Он дал свое имя бесчисленным акведукам. Ученые насчитывают девять городов в разных странах, названных Адрианами или Адрианополями. Он основал один в Мизии под именем Адрианополь, что означает «охота Адриана», потому что в этой области он удачно поохотился и убил медведя. Его родовое имя было Элий, и известны три города с именем Элис, а именно два в Испании и Иерусалим после того, как Адриан отстроил его заново: но его тщеславие было наказано событием. Почти все эти города носили данные им имена лишь очень недолгое время, и вот уже много веков лишь один Адрианополь хранит их следы.

Я завершу описание построек Адриана его загородной виллой в Тибуре. Это было восхитительное творение. Фундаменты до сих пор не утратили прочности, несмотря на века и всевозможные потрясения. Подземные своды сохраняют такую же твердость, будто их возвели вчера. Покои были распланированы и украшены со вкусом, сочетавшим элегантность и ученость. Адриан, любивший науку и много путешествовавший, пожелал, чтобы его загородная резиденция напоминала о знаменитейших местах вселенной. Здесь можно было увидеть Ликей [15], Академию, Пританей, прославленные афинские Портики под названием Пекиль, египетский Каноп, фессалийскую Темпейскую долину и даже обитель мертвых согласно мифам и поэтам. Не стоит сомневаться, что эти покои повторяли план знаменитых мест, чьи имена они носили. Каноп был украшен множеством египетских диковин, обнаруженных в последние времена и помещенных папой Бенедиктом XIV в римский Капитолий. От этого великолепного дворца Адриана ныне остались лишь руины в местности, называемой жителями Тиволи веккьо – Старый Тиволи.

Одной из главных заслуг Адриана, достойных уважения, стало управление правосудием и мудрость установлений, направленных на поддержание порядка и мира между гражданами. Он считал важнейшей обязанностью государя разрешение споров справедливыми суждениями и лично исполнял эту функцию. В городе и во время путешествий он вершил правосудие для всех обращавшихся, привлекая в качестве советников искуснейших юристов своего времени. История сохранила имена Юлия Цельса [16], Сальвия Юлиана и Нерация Приска. Иногда он даже выступал в роли советника консулов, участвуя в их судебных заседаниях. Он не отказывал в аудиенции никому, даже приняв суровый урок от бедной женщины, которую сначала отверг, заявив, что «не имеет времени её выслушать». «Тогда не будь нашим правителем!» – с возмущением ответила она. Адриан усвоил этот жесткий упрек и даровал женщине аудиенцию. В этом он подражал Филиппу, отцу Александра, с которым связана совершенно схожая история [17].

Стремясь к милосердию и справедливости, Адриан лично назначал опекунов сиротам, не упомянутым в завещаниях отцов, и взял на себя обязанности, которые по закону возлагались на претора.

Его рвение к порядку и правосудию побуждало строго надзирать за управляющими провинций. Он внимательно изучал их действия, умея распознавать истину за любыми уловками.

Италия до и после Августа, как я отмечал ранее, находилась под прямым управлением консулов и римского сената. Местные магистраты решали текущие дела, а сложные вопросы передавались консулам, которые докладывали сенату. Адриан изменил эту систему: он разделил Италию между четырьмя консулярами [18], каждый из которых в своей области обладал властью, схожей с проконсульской в провинциях народа.

Адриан провел важную реформу в области судопроизводства в Риме. В «Истории Республики» [19] уже упоминалось о преторском эдикте, который представлял собой интерпретацию законов, смягчал их, дополнял и адаптировал древнюю строгость к требованиям обстоятельств. Мы отмечали, что трибун по имени Г. Корнелий устранил серьезное злоупотребление в этой сфере, добившись через народное постановление, чтобы преторы были обязаны в течение всего срока своей магистратуры судить в соответствии с эдиктом, опубликованным при вступлении в должность. Однако это оставалось своего рода ежегодным законом, чья сила истекала вместе с полномочиями магистрата, его издавшего, и следующий претор мог вносить в него любые изменения. Тем не менее, некоторые положения, продиктованные естественной справедливостью и отвечавшие общественной пользе, получали всеобщее одобрение и переносились из года в год в новые эдикты. Адриан придал этим нормам незыблемую стабильность, поручив выдающемуся юристу Сальвию Юлиану отобрать из старых преторских эдиктов лучшие и мудрейшие установления и составить из них постоянный эдикт, который стал бы неизменным законом, отступать от которого более не дозволялось.

Этому правителю приписывают несколько постановлений, свидетельствующих о его мудрости. Так, он значительно облегчил положение самых несчастных представителей человечества, смягчив во многих отношениях суровость рабства. Он ограничил жестокий закон, осуждавший на казнь всех рабов убитого господина, постановив, что henceforth смертная казнь будет применяться лишь к тем, кто, находясь при особе господина по своим обязанностям, мог предвидеть опасность и оказать помощь. Он пошел дальше: лишил господ произвольной власти над жизнью и смертью рабов, предписав, чтобы в случаях, когда те сочтут раба заслуживающим смерти, они обращались к магистрату, единственно имевшему право выносить такой приговор. Он также запретил продавать рабов для использования – в зависимости от пола – либо в качестве жертв проституции, либо гладиаторов, без санкции судьи. Наконец, он отменил практику частных тюрем, где господа держали в цепях рабов, приговоренных к тяжелейшим работам, и которые служили прикрытием для похищения свободных лиц, нередко заключаемых туда обманом или насилием. Впрочем, сомнительно, соблюдался ли этот мудрый закон строго, ибо в более поздние времена упоминания о подобных частных темницах еще встречаются.

Заботясь о публичном приличии и нравах, Адриан запретил общие бани для мужчин и женщин. Однако злоупотребление, которое одна естественная стыдливость должна была предотвратить, устояло даже перед властью принцепса. Марку Аврелию пришлось повторить тот же запрет, который, однако, соблюдался не больше, чем при Адриане.

Спартиан, если следовать толкованию Сомэза, свидетельствует, что Адриан восстановил древние законы против роскоши, а именно те, что были введены Августом. Это позволяет предположить, что роскошь пиршеств, сдержанная, как я отмечал вслед за Тацитом, примером Веспасиана и не возрождавшаяся в начале правления Траяна, наконец восстала против слишком долгого ограничения и стремилась вырваться на свободу. Адриану, самому отличавшемуся умеренностью в трапезах и расходах, подобало противостоять этому.

Не то можно сказать о его запрете отвратительной практики человеческих жертвоприношений. То, что нам предстоит сказать о смерти Антиноя [20], докажет, что в столь важном для человечества вопросе действия Адриана противоречили его законам. Потому ему и не удалось искоренить эти ужасные святотатства. Честь их отмены, как я уже отмечал в другом месте [20], была сохранена христианству.

Адриан сурово карал мошеннических банкротов. Вместо того чтобы позволять им торжествовать, как часто бывает благодаря припрятанным средствам, он подвергал их бичеванию.

Он издал весьма мудрый закон относительно кладов, найденных в земле. Тот, кто обнаружил клад на своем участке, получал его целиком; если участок принадлежал другому – делил с владельцем; если же место было публичным – с императорской казной. Этот закон упоминается в Институциях Юстиниана.

Адриан уделял внимание даже полицейским мелочам, связанным с нравами куда теснее, чем полагают поверхностные наблюдатели. Ревностный, подобно Августу, защитник тоги, он требовал от сенаторов и всадников никогда не появляться на публике без этого исконно римского одеяния – и подавал пример, неизменно надевая тогу в Италии. Он даже часто носил ее за столом, хотя повсеместно вошло в обычай использовать для трапез другой наряд.

Он запретил открывать общественные бани до восьмого часа дня (то есть до двух часов пополудни), сделав исключение лишь для больных.

Даже простые меры для общественного удобства не казались Адриану недостойными его внимания. Рассказывают, что он запретил ездить верхом в городах и ввозить в Рим повозки с тяжелыми грузами.

Он был великим реформатором, но действовал с умом; и изменения, которые он ввел – будь то в общей администрации империи, в устройстве императорского двора, в воинской дисциплине или управлении войсками, – были узаконены обычаем и сохранялись вплоть до правления Константина. Последний установил новые правила во всех этих сферах, но не отменил учреждений Адриана, ограничившись добавлением того, что считал подходящим.

Адриан упорядочил свой дом с той же тщательностью, что и империю. Мы видели в предыдущие царствования, как вольноотпущенники императоров становились вершителями всех дел, заставляя дрожать под своей непомерной властью первых лиц государства. Вольноотпущенники Адриана были ограничены рамками домашней службы: он не позволял им выходить за пределы своей сферы или вмешиваться в государственные дела. Если кто-то из них осмеливался хвастаться своим влиянием на него, он строго наказывал провинившегося. Он следил за тем, чтобы все, чьим уделом было служить ему, оставались на подобающем месте. Однажды, заметив своего раба, прогуливавшегося между двумя сенаторами, он приказал дать ему пощечину и сказать: «Научись не занимать почётное место среди тех, чьим рабом ты ещё можешь стать». До Адриана императоры использовали вольноотпущенников в качестве секретарей и поручали им принимать прошения частных лиц. Этот государь справедливо счёл, что такие обязанности слишком важны для вольноотпущенников, и первым начал назначать на эти должности римских всадников.

Хотя Адриан не любил войну и никогда её не вёл, он тщательно поддерживал дисциплину в армиях; отчасти благодаря этой мудрой предосторожности он наслаждался миром на протяжении всего своего правления, поскольку пограничные варвары боялись войск, которые он содержал в идеальной готовности к действию по первому сигналу. Во время своих путешествий он скрупулёзно осматривал всё – крепости, цитадели, лагеря; лично проверял оружие солдат, осадные машины, рвы, валы, парапеты – ничто не ускользало от его внимания. Он заботился о состоянии складов, пополняя недостающие припасы, поддерживал достаток, но избегал излишних трат. Он не желал приобретать ничего бесполезного [21], не содержал тех, от кого не получал службы. Он требовал отчётов о поведении солдат и офицеров и, обладая превосходной памятью, запоминал всё, так что знал свои армии, как рачительный отец знает свой дом. Его нельзя было обмануть, выдав неполные части за укомплектованные. Численность, имена – всё было у него перед глазами. Он строго следил, чтобы знамёна не редели из-за неоправданных отпусков, и требовал от офицеров, чтобы те завоевывали любовь солдат не попустительством, вредящим дисциплине, но справедливым отношением и честностью поступков. Сам он не руководствовался личными предпочтениями при назначении офицеров. Чтобы достичь чина центуриона или трибуна, требовалось соответствовать возрасту и доказать заслуги. Он умело распределял похвалы и выговоры, награды и наказания. Военные учения он оживлял своими приказами, присутствием, а часто и личным участием.

С непреклонной строгостью он искоренял всё, что могло порождать или поддерживать изнеженность в лагерях. Эти лагеря, как я не раз отмечал, были постоянными поселениями, где войска размещались регулярно, за исключением зимних месяцев, проводимых в городах. Там солдаты обустраивали себе удобства – подземные портики для укрытия от зноя, аллеи и беседки из деревьев. Адриан беспощадно уничтожал все эти проявления роскоши и комфорта. Он хотел, чтобы его воины привыкли терпеть холод и жару, как терпел их он сам, всегда ходивший с непокрытой головой – будь то в снегах Альп или под палящим солнцем Египта.

Во всём он подавал пример солдату, зная, что самый мощный закон для подчиняющихся – это пример командира. Он жил в полной военной простоте и, гордясь подражанием великим полководцам древней республики и своему предшественнику Траяну, часто обедал публично, употребляя солонину, сыр и запивая смесью воды с уксусом. Его одежда не отличалась пышностью: ни золота на поясе, ни драгоценных застёжек, едва ли даже рукоять меча была из слоновой кости. Он шёл пешком в тяжёлых доспехах во главе войска, преодолевая дневной переход римского солдата – не менее двадцати миль, или семи лье. Иногда, впрочем, он ездил верхом, но никогда не пользовался повозкой.

Это был верный способ заслужить любовь солдат – так тесно сливаться с ними. К этому он добавлял проявления доброты: навещал их во время болезни, заботился о том, чтобы они не оставались на службе слишком долго, препятствовал тому, чтобы офицеры утомляли их поборами, которые давно вошли в обычай и снова расцвели после него. Он также был очень щедр к ним и дал им залог этого, удвоив при восшествии на престол денежные подарки, которые императоры обычно делали солдатам. Этими разными способами, не ослабляя строгости командования, он сумел заставить себя любить: великое доказательство того, что мягкая снисходительность, которая нарушает правила ради завоевания сердец, – удел мелких умов; а возвышенные гении умеют твёрдым, но не жёстким и не капризным поведением соединять в подчинённых чувства уважения и любви к себе.

Судя по свидетельствам Диона и молодого Виктора, Адриан издал несколько уставов, касающихся римской армии. Но они оставили нас в неведении относительно подробностей, столь же поучительных, сколь и любопытных. Один из них сообщает лишь, что этот государь организовал в полки сапёров, плотников и других рабочих и мастеров, необходимых для строительства машин и укрепления мест. Каждый легион уже давно имел при себе некоторое количество таких людей. Нововведение Адриана, касающееся их, по-видимому, состояло в том, чтобы сформировать из них отдельный корпус со своим уставом и собственными офицерами, подобно нашим инженерам и артиллеристам.

До сих пор мы рассматривали Адриана как государя и нашли много поводов для похвалы. Как человек, он был далеко не так достоин уважения. Конечно, не потому, что ему недоставало ума: он обладал умом очень проницательным и обширным, а также поразительной памятью, помня всё, что видел и читал, не забывая ни имён людей, ни сути дел, проходивших через его руки, ни расположения мест, где бывал. Прочитав книгу, он тут же мог повторить её от начала до конца. Если ему зачитывали список имён, перепутанных в беспорядке, он воспроизводил их без ошибок. Ум его был настолько гибок и быстр, что в одно и то же время он мог писать, диктовать секретарю, давать аудиенции и беседовать с друзьями.

Ещё одним доказательством лёгкости его ума можно считать талант приятно шутить. Ко времени Спартиана сохранилось несколько таких примеров, хотя он приводит лишь один. Один седовласый мужчина попросил у Адриана милости и получил отказ. Спустя некоторое время тот же человек явился с той же просьбой, но выкрасил волосы в чёрный цвет. Адриан, притворившись, что не вполне узнаёт его, упрекнул его за хитрость таким ответом: «Я уже отказал вашему отцу в том, о чём вы меня просите».

Упомянутые мною достоинства этого государя, без сомнения, велики, если бы он не извратил их безудержным и ненасытным любопытством, а также чрезмерным тщеславием, заставлявшим его стремиться превосходить всех во всём и с завистью смотреть на чужую славу.

Будучи любознательным без меры и границ, он не удовлетворился тем, чтобы направить деятельность своего ума на изучение науки управления и всех её отраслей, которые в такой обширной империи, как его, становились бесконечными. Ему было недостаточно усвоить лучшее в литературе и искусствах, овладеть тем, что полезно государю, и приобрести общие познания обо всём остальном, чтобы иметь возможность судить об этом. Он стремился объять всё, всё досконально изучить. Красноречие, история, даже поэзия – ему этого было мало. Он хотел изучать и практиковать музыку и танцы, геометрию, медицину, живопись, скульптуру: говорят, он преуспел в этом; но какая в этом слава для государя!

Его безрассудное любопытство не могло не привести к попыткам проникнуть за непроницаемую завесу будущего. Он тратил время на столь же пустые, сколь и преступные занятия астрологией и магией. Нам уверяют, что он стал в них весьма искусен; и Спартиан [22] серьёзно утверждает, что Адриан в вечер первого дня января записывал всё, что должно было случиться с ним в течение года. Легковерие Спартиана не должно удивлять; но можно было бы удивиться безумию Адриана, если бы не было известно, как сильно всякая сильная страсть затмевает свет разума.

Его склонность к предсказаниям была усилена различными предзнаменованиями, которые, как ему казалось, предвещали его возвышение до императорской власти. Самое известное – это оракул, полученный через воды Кастальского источника в предместье Дафны близ Антиохии, который прямо обещал ему верховную власть. Ревнивый к этой исключительной милости и опасаясь, что другие могут искать и получить подобное предсказание, которое они смогут использовать против него самого, он, как говорят, приказал завалить этот источник большими камнями.

Что касается религии, которая у язычников сводилась лишь к обрядам и внешним церемониям, заботы Адриана о её изучении не доходили до излишеств, которые могли бы стать поводом для порицания. Как верховный понтифик, он стоял во главе всей римской религии и исполнял обязанности, связанные с этой должностью, тогда как его предшественники обычно ограничивались лишь титулом. Он любил греческий культ; посвятил себя во все мистерии, совершавшиеся в различных городах Греции, особенно в Элевсинские мистерии Цереры, славу которых – или по крайней мере их подражание – он перенёс даже в Рим. Религии народов, которых римляне и греки считали варварами, мало занимали его и казались ему достойными лишь презрения. Именно поэтому мне кажется трудным поверить, на основании свидетельства Лампридия [23], что он намеревался освятить в честь Иисуса Христа множество храмов, начатых, но не завершённых им в различных городах Азии и Египта, которые остались без посвящения и без изображений божества. Гораздо правдоподобнее, что он предназначал их для себя и своего собственного культа.

Если предположить, что презрение Адриана к чужим религиям было презрением чистой безразличности, без ненависти или горечи ревности, то можно понять, почему он не преследовал христианство. Возможно также, что его тронули превосходные апологии, опубликованные при его правлении святым Квадратом и святым Аристидом.

Достоверно известно, что Адриан проявлял уважение к христианам. Неистовые крики толпы создали нескольких мучеников, но император не поддерживал эти гонения своей властью. Евсевий даже сохранил для нас рескрипт Адриана, осуждающий эти народные исступления и запрещающий обращать на них внимание; в нём предписывалось судить христиан по закону, осуждать их, если они виновны в нарушении законов, и, напротив, наказывать их обвинителей, если обвинения не доказаны. Этот рескрипт считается благоприятным – и таковым он и был. Нельзя было ожидать, чтобы языческий император прямо разрешил христианство; но требовать доказательств нарушений закона со стороны христиан и не объявлять само исповедание христианства преступлением – значило допускать их оправдание, если им не в чем было упрекнуть, кроме их религии.

Возвращаюсь к любознательности Адриана, которая была у него настоящей болезнью. Он хотел знать всё – не только в области учёности, но и в плане новостей, мельчайших подробностей о вещах, которые его вовсе не касались. У него были соглядатаи, которые проникали в дома его друзей, чтобы наблюдать за всем происходящим и докладывать ему. Спартиан приводит на этот счёт любопытный случай. Один муж, получив письмо от жены, жаловавшейся, что удовольствия и развлечения Рима удерживают его вдали от неё, попросил у императора отпуск. Каково же было его удивление, когда Адриан стал упрекать его за те удовольствия, которыми он предавался в Риме. «Как! – воскликнул он. – Неужели моя жена послала вам копию письма, которое написала мне?»

Общение с государем такого нрава было тягостным и затруднительным, тем более что если Адриан впадал в крайность любопытства, то не меньше был склонен к подозрительности и ревности.

Вследствие своей страсти к литературе и искусствам он приблизил к себе всех учёных, всех философов, всех знаменитых художников. Он беседовал с ними о науке и вкусе. Будучи в Александрии, он предложил вопросы членам тамошней академии [24] и сам же их разрешил [25], – без сомнения, потому, что эти академики были слишком хорошими царедворцами, чтобы желать казаться учёнее императора. Он любил Эпиктета, философа Эфрата, о котором я уже говорил; Фаворина, уроженца Арля в Галлии, который, однако, как сам хвалился, был больше греком, чем галлом, и благодаря изучению изящных знаний стал одним из первых философов и ораторов своего времени.

Но большинство тех, кто понравился ему умом и учёностью, после того как испытали его благодеяния, рано или поздно становились для него предметами ревности и ненависти. Его завистливый гений проявлялся в том, что он оказывал милости посредственностям, а напротив, находил удовольствие в том, чтобы унижать и оскорблять тех, кто блистал. Спартиан свидетельствует, что если какие-нибудь преподаватели оказывались недостаточно способными для исполнения своей должности, они легко получали от него пенсию и удалялись. Люди достойные находили в нём соперника, который удостаивал их своей ненависти и считал их унижение своим торжеством. Дионисий Милетский и Фаворин служат тому доказательством.

Первый был сначала возведён им в звание римского всадника, назначен управляющим провинции и принят в Александрийскую академию. Впоследствии блеск его славы оскорбил Адриана, который, чтобы унизить его, возвысил его соперника Гелиодора и приблизил его к себе в качестве секретаря. Философия Дионисия не выдержала этого удара. «Император, – сказал он Гелиодору, – может дать вам должности и деньги, но не может сделать вас оратором». Адриан сильно обиделся на эти слова: он полностью отстранил Дионисия от себя; и если не довёл свою месть дальше, то лишь потому, что тот тщательно избегал давать ему к тому повод.

Фаворин подвергался ещё большим опасностям. Дело дошло до открытой вражды: так что он считал одной из особенностей своей судьбы то, что он, находясь в состоянии войны с императором, оставался в живых. Не знаю, было ли причиной размолвки его презрение к судебной астрологии, которой был увлечён Адриан. У Авла Геллия мы находим выдержку из речи этого философа [26], где безумие этой опасной химеры выявлено и опровергнуто вескими доводами. Как бы то ни было, Фаворин ощутил бы печальные последствия гнева принцепса, если бы не проявил благоразумной осмотрительности. Однажды, когда Адриан поправил его в каком-то слове, которое, впрочем, было верным и подкреплялось авторитетными источниками, Фаворин уступил и признал свою ошибку. И когда некоторые из его друзей после этого разговора упрекнули его за то, что он сдался не к месту и не воспользовался своими преимуществами, он сказал им: «Вы что, с ума сошли? Вы хотите, чтобы человек, у которого тридцать легионов в распоряжении, оказался неправым?»

Ему подстроили дело, в котором был замешан император. Его родной город Арелат избрал его жрецом, но он хотел уклониться от этой должности, утверждая, что его статус философа освобождает его от неё. Этот спор перерос в формальный процесс, и Фаворин знал, что исход будет для него неудачным и что ему следует ожидать сурового обращения. Он предупредил приговор и, явившись на заседание, сказал: «Господа, этой ночью мне во сне явился мой учитель Дион Хризостом и приказал мне, как доброму гражданину, послужить своей родине. Я подчиняюсь и следую своему призванию».

Он не расстроился и из-за оскорбления, нанесённого ему афинянами, которые, узнав, что он в немилости у императора, обрадовались возможности безнаказанно выместить на нём свою злобу и снесли бронзовую статую, воздвигнутую в его честь в их городе. Фаворин, не волнуясь, холодно заметил по этому поводу: «Сократ был бы счастлив отделаться так дёшево». Таким образом, этот ловкий софист, стараясь не привлекать внимания и не давать поводов против себя, избежал бури и обеспечил себе спокойствие.

Архитектор Аполлодор оказался в худшем положении, потому что не последовал такой же тактике. Он превосходно владел своим искусством и доказал это. Площадь Траяна в Риме и мост через Дунай были творениями этого великого мастера. Выдающиеся таланты естественно внушают доверие, и Аполлодор говорил прямо и надменно. Однажды, когда Траян обсуждал с ним план какого-то здания, Адриан вмешался в разговор и захотел высказать своё мнение по этому поводу. Аполлодор резко оборвал его, сказав, что не следует судить о том, чего он не понимает. «Идите лучше рисуйте свои тыквы», – добавил он. Дело в том, что Адриан недавно написал пейзаж, которым очень гордился. Подобный случай произошёл с Александром у Апеллеса [27], и этот завоеватель проявил достаточно справедливости и мягкости, чтобы не обижаться. Но Адриан не был столь великодушен: считая себя успешным во всех искусствах, он воспринял замечание Аполлодора как удар по своей славе и затаил глубокую обиду. Тем не менее, в начале своего правления он ещё пользовался его услугами. Но вскоре он нашёл предлог, чтобы погубить его, и отправил в изгнание.

Но и это ещё не всё. Адриан, построив храм в честь Венеры и города Рима [28] – мнимой богини, культ которой был уже давно установлен, – отправил план этого храма Аполлодору в изгнание, чтобы унизить его и доказать, что можно создать что-то прекрасное и без него. Желая вырвать у него признание, он спросил его мнение об этом сооружении. Здание было великолепным и стало одним из объектов восхищения Констанция, когда тот посетил Рим, но у него были существенные недостатки. Аполлодор, которого изгнание не научило притворяться, ответил Адриану, что следовало бы сделать храм более просторным и высоким, чтобы он лучше смотрелся на Священной дороге. Он добавил, что статуи богинь, изображённые сидящими, не соответствуют масштабам здания и что, если бы они захотели встать, то разбили бы головы о свод. Адриан был тем более оскорблён этими замечаниями, что они были справедливыми и указывали на неустранимые недостатки. И в качестве низкой и недостойной мести он приказал убить слишком честного архитектора.

Этот принцепс не умел соблюдать должную умеренность. Если он любил кого-то, то становился настолько фамильярным, что забывал о своём величии. Он состязался в прозе и стихах с ораторами и поэтами, которых удостаивал своей благосклонности. Когда же он начинал их ненавидеть, то впадал в другую крайность: если не проливал кровь, то разрывал репутацию. Того самого Гелиодора, которого он возвысил, чтобы досадить Дионисию Милетскому, он потом опозорил жестокими сатирами.

И всегда причиной его размолвок с теми, кого он прежде любил, была зависть. Эта страсть действовала в нём так сильно, что он даже набрасывался на древних героев литературы, которых всеобщее уважение сделало неприкосновенными. Их слава задевала его, и он старался её затмить. Он ставил выше Гомера малоизвестного ныне поэта Антимаха Колофонского, о котором Квинтилиан отзывается посредственно. Он предпочитал красноречию Цицерона [29] красноречие Катона Старшего, а Саллюстию – некоего Целия Антипатра, с которого у римлян начала проясняться история. Он не задумывался о том, что эти нелепые суждения, не умаляя репутации тех, на кого он нападал, вредили его собственной славе и выставляли напоказ его злобность и дурной вкус.

Он даже осмелился посягнуть на репутацию самого любимого из своих предшественников и попытался представить Тита отцеубийцей, отравившим Веспасиана, чтобы ускорить своё восшествие на престол. Однако гнусность подобного подозрения обернулась против самого клеветника.

Таково следствие чрезмерной жажды славы. Твёрдые умы, великие люди заняты лишь мыслью о добрых деяниях, предоставляя славе следовать за заслугами. Адриан же стремился к ней как к главной цели – и не достиг. Он был до того одержим этой жаждой, что взял на себя труд самовосхваления: составил мемуары о своей жизни и опубликовал их под именем своего вольноотпущенника Флегонта.

Подозрительный нрав Адриана причинял страдания не только учёным. Он стал ещё губительнее для тех его друзей, которые, занимая высокие должности, казалось, имели всё, чтобы внушать опасения. Спартиан [30] называет нескольких, для кого дружба этого принцепса оказалась лишь предвестником и поводом к жестоким немилостям. Я ограничусь здесь упоминанием Татиена и Марция Турбона.

Адриан был бесконечно обязан Татиену, бывшему его наставником и вместе с Плотиной возведшим его на трон. Поначалу он выказывал ему признательность: назначил префектом претория, даровал большое влияние. Но со временем могущество того, кого он возвысил, стало ему подозрительным, и он задумал избавиться от него, приказав заколоть. Если он не претворил это решение в жизнь, то лишь потому, что, зная, насколько ненавистным сделало его убийство четырёх консуляров в начале правления, боялся окончательно возбудить всеобщее презрение, проявив столь жестокую неблагодарность к человеку, которому был всем обязан.

Впрочем, нельзя сказать, что поведение Татиена было безупречным. Его коварные интриги вокруг мнимого усыновления Адриана, кровавые советы, которые он ему давал (о чём я упоминал в другом месте), не позволяют составить о нём лестного мнения. Однако не эти причины разожгли против него гнев Адриана, а обвинение в том, что он замышлял честолюбивые планы и даже помышлял о троне, – что, впрочем, не подтверждается историей. Адриан устал от него и, решив погубить, начал с лишения должности префекта претория, делавшей его слишком могущественным. Он оказывал Татиену столько пренебрежения, что тот в конце концов подал в отставку и испросил позволения удалиться. Император прикрыл опалу министра блеском сенаторского достоинства, которым его облёк, и даже сделал консулом [31], словно подражая коварному поведению Тиберия. Но вся эта видимость почёта без реальной власти завершилась обвинением, под которым Татиен пал и был осуждён на изгнание.

Преемником ему Адриан назначил Марция Турбона, человека выдающихся заслуг, уже отличившегося в войне против иудеев и затем поставленного префектом Дакии с особыми почестями. Турбо, став префектом претория, не изменил своим принципам: та же строгость нравов, та же скромность. Он исполнял обязанности своей должности с неутомимой усердием и бдительностью, проводил весь день рядом с императором, а нередко возвращался на пост ещё до полуночи. Даже недомогания и упадок сил не могли заставить его оставаться дома для отдыха. Когда Адrian советовал ему поберечь себя, он отвечал: «Префект претория должен умереть стоя» – слова, повторяющие изречение Веспасиана.

Неизвестно, что внушило Адриану отвращение или недоверие к столь достойному подданному, и причина опалы Турбона кроется, видимо, лишь в прихотях принцепса, которому он служил.

Его коллега Симилис последовал его примеру. Это был превосходный офицер, рано отличившийся на службе и привлёкший внимание Траяна, будучи ещё простым центурионом. Принцепс столь высоко его ценил, что однажды впустил в свой кабинет раньше даже префектов претория. Но Симилис, вместо того чтобы гордиться таким лестным знаком доверия, воспринял это как удар по своей скромности. «Не подобает, – сказал он императору, – чтобы вы совещались с центурионом, пока префекты претория ждут у дверей». Впоследствии Адrian возвёл его в эту должность, чей ранг и превосходство он так умел чтить. Однако он пробыл в ней недолго: желая опередить непостоянство принцепса, он попросил отставки, пока ещё находился в милости. Получив её не без труда, он удалился в своё поместье, где провёл последние семь лет жизни в приятном досуге. Умирая, он велел выбить на своей могиле эпитафию: «Здесь лежит Симилис, проживший на земле семьдесят шесть лет, но живший лишь семь».

На его место Адrian назначил префектом претория Септиция Клара, известного по «Письмам» Плиния. Но и он продержался в должности не дольше предшественников, равно как и Светоний, бывший секретарём принцепса. Вот как это произошло.

Андриан [Адриан] жил очень несчастливо со своей женой Сабиной. Они ненавидели друг друга, и оба были по-своему правы. Андриан обвинял Сабину в скверном и неуживчивом характере. Сабина жаловалась на жестокость Андриана, доходившую до крайностей. Этот столь неудачный брак не распался лишь благодаря политическим соображениям: Андриан открыто заявлял, что развелся бы с Сабиной, будь он частным лицом. Но, зная, насколько шатки его права на престол, он охотно укреплял их родством с правнучатой племянницей Траяна. Поэтому он оставил ее при себе, но обращался с ней оскорбительно, пока наконец постоянными огорчениями не довел ее до добровольной смерти, если вообще не отравил.

Императрица, презираемая и ненавидимая мужем при жизни, не пользовалась уважением и при дворе: Андриан дошел до такой низости, что приказал придворным стараться причинять ей огорчения и выказывать самое оскорбительное презрение. Однако он не допускал, чтобы его приказы превышались или чтобы его жене оказывали неуважение без его прямого указания. Именно это ввело в заблуждение Септиция, Светония и некоторых других. Они старались угодить страстям принцепса и, полагая, что действуют согласно его желаниям, не стали дожидаться приказа, чтобы обращаться с императрицей пренебрежительно. Их подлая и жестокая лесть была наказана тем, от кого они ожидали награды. Андриан сместил их всех и назначил преемников.

Из всех людей, с кем этот принцепс поддерживал тесные связи, я нахожу лишь Плотину, которой он неизменно выказывал признательность. Он почитал ее при жизни, а когда она умерла, девять дней носил по ней траур: воздвиг в ее честь храм и сочинил хвалебные гимны.

Что касается чувственных наслаждений, нет такого разврата, которому бы Андриан не предавался. История упрекает его в распутстве и прелюбодеяниях, в которых он не щадил даже чести своих друзей. Развращенность его нравов на этом не остановилась. Хотя он и не стремился брать пример с Траяна, но слишком хорошо подражал ему в пороках, противных самой природе. Антиной навеки запечатлел позор Андриана.

Этот юноша сопровождал императора в его путешествиях и погиб в Египте из-за варварского суеверия того, чьим преступным утешением он был. Андриан, преданный всякого рода гаданиям, не исключая и колдовства, убедил себя, что ему необходима добровольная жертва, которая бы добровольно отдала свою жизнь – либо для продления дней принцепса, либо по какому-то другому суеверно-нечестивому побуждению. Антиной предложил себя и был принят. Так Андриан принес в жертву собственного кумира, и – чтобы в его характере не было недостатка ни в какой причуде и противоречии – он оплакивал, как женщина (по выражению историка), того, кого сам же и погубил. Таковой в действительности была смерть Антиноя, хотя Андриан, чтобы скрыть свою отвратительную жестокость, распространил и даже закрепил в письменных источниках иную версию, стараясь убедить всех, что Антиной утонул в Ниле.

В интересах и для славы этого государя было бы предать забвению столь постыдное воспоминание. Но страсти не рассуждают, разве только когда это способствует их удовлетворению. Адриан приложил все усилия, чтобы увековечить всеми возможными памятниками имя, которое покрывало его позором. Антиной умер в Бесе, городе Фиваиды на Ниле, некогда посвященном богу с тем же именем. Адриан превратил его в совершенно новый город, добавив к нему множество построек, и назвал Антинополем. Он воздвиг там храм в честь Антиноя, с жрецами и пророками. Ибо он желал, чтобы этот созданный им бог давал прорицания: и действительно, было распространено несколько оракулов, сочиненных самим Адрианом. Он наполнил мир статуями Антиноя, выставленными для поклонения народа. Наконец, когда астрономы объявили об открытии на небе новой звезды, Адриан притворился, будто верит, что это душа Антиноя, принятая в обитель богов, и звезда получила его имя. Даже язычники смеялись над этим жалким безумием. Христиане же извлекли из него серьезный и важный вывод; и они справедливо утверждали, что по этому новому богу, чью историю знал весь мир, можно судить и о древних [богах].

Все, что Адриан любил, он любил страстно. Он воздвигал памятники охотничьим собакам, лошадям: и до нас дошла эпитафия, которую он сочинил для коня по имени Борисфен, которого часто использовал на охоте.

Это занятие доставляло ему большое удовольствие: и подобно тому, как Плиний восхвалял за эту склонность Траяна, можно было бы похвалить и Адриана, если бы он соблюдал в ней меру. Но он предавался ей с неистовством, подвергаясь весьма досадным происшествиям. На одной охоте он сломал ключицу, на другой – ранил ногу, так что едва не остался хромым. Впрочем, Дион отмечает, что это развлечение не отвлекало его от важных государственных забот и не вредило делам.

Из всех черт, которыми я пытался изобразить характер Адриана, складывается картина необычайно разнообразная и даже противоречивая. Этот государь соединял в себе самые противоположные качества: веселый и суровый, надменный и приветливый, порывистый и осмотрительный, бережливый до скупости и щедрый, жестокий и милосердный. Очень трудно составить целое из столь несхожих частей. Однако мне кажется, что не ошибется тот, кто решит, что пороки его были подлинными, а добродетели – притворными. Политический расчет и тщеславие были основой всего хорошего, что он совершил: и эти мотивы, подкрепленные возвышенным, обширным умом, украшенным прекраснейшими познаниями, оказались достаточными, чтобы сделать из него государя, правление которого в целом было благотворным для народов, тогда как его личное поведение превращало его в бич для всех, кто находился рядом.

События его правления, по крайней мере из того, что нам известно, сводятся к весьма немногому. Его путешествия, несколько военных действий, не имевших серьезных последствий – если не считать восстания иудеев – вот все, что нам осталось рассказать.

Примечания:

[1] Коммод – это тот самый, чье усыновление Адрианом было упомянуто под предыдущим годом. Следовательно, в своем первом консульстве он должен был именоваться Элием Цезарем, как и во втором, которое последует далее. Если для разрешения этого противоречия предположить, что он был усыновлен лишь в конце этого года, то придется прямо противоречить Спартиану, который относит его усыновление к периоду до его претуры и консульства. Можно предположить, что Адриан решил усыновить Коммода уже в предыдущем году и объявил об этом решении, готовя его к этой роли через должности претора и консула, но само торжественное усыновление состоялось лишь в год его первого консульства.

[2] В томе VII, стр. 15 «Истории Республики» можно увидеть мотивы, побудившие сенат даровать свободу македонянам после поражения и пленения Персея. Страх перед невозможностью удержать контроль над этим народом не имел к этому никакого отношения.

[3] См. «Историю Республики», т. I, стр. 316. Св. Августин в IV книге «О граде Божием» (гл. 29) делает против язычников то же замечание, которое мы повторяем здесь: о необходимости, в которой оказался этот так называемый бог Терм, отступить по приказу Адриана после того, как сопротивлялся Юпитеру. Можно добавить, что он отступал не впервые и что договор римлян с Порсенной уже опроверг предсказание, о котором идет речь, если оно вообще когда-либо было сделано. См. тот же том «Римской истории», стр. 372.

[4] Я вынужден использовать эту альтернативу, поскольку оригинальное выражение (sublatis) неясно. Авторы «Истории Августов» пишут настолько плохо, а их язык так отличается от языка писателей классической эпохи, что часто трудно угадать их мысль. В их тексте даже встречаются ошибки. Так, в рассматриваемом мной отрывке «sablatis gentibus Mauris quos regebat» я полагаю, что вместо gentibus следует читать gentilibus – «его соплеменники».

[5] Три золотые монеты равнялись тремстам сестерциям, или тридцати семи ливрам и десяти су в нашей валюте.

[6] Конгиарий (это слово я перевожу здесь как «щедрость») изначально раздавался натурой; позже он часто выдавался деньгами.

[7] Существуют некоторые разногласия относительно даты и обстоятельств этой отмены. Я избегаю этих сложностей. Можно обратиться к примечаниям 2 и 3 г-на Тиллемона об Адриане.

[8] См. эту надпись в примечаниях Скалигера к «Хронике» Евсевия.

[9] Оригинальное выражение здесь неясно. Я следую толкованию Казабона.

[10] Это та же мысль, которую г-н Боссюэт так выразительно изложил в «Надгробном слове г-ну принцу». «Великие, – говорит этот замечательный оратор, – чей удел не доброта, по справедливому наказанию за их надменную бесчувственность, навсегда останутся лишенными величайшего блага человеческой жизни – сладости общения».

[11] «Римская история», т. XI, стр. 204.

[12] Павсаний, I.

[13] Тит Ливий, XLI, 20.

[14] Спартиан, 22.

[15] См. «Древнюю историю» Роллена, т. XI, стр. 383.

[16] Ученые полагают, что в имени этого юриста есть ошибка, и здесь следует исправить его на Ювенция Цельса, о котором говорилось в правление Домициана.

[17] «Древняя история», т. V, стр. 474.

[18] Спартиан, 22; Капитолин, «Тит Антонин», 2.

[19] Том II, предисловие, стр. 297, и том IX, стр. 150.

[20] «Римская история», т. X, стр. 100.

[21] Спартиан, 11.

[22] Спартиан, 16.

[23] Лампридий, «Александр Север», 41.

[24] Эта академия называлась «Мусейон». Об этом учреждении можно прочесть в «Древней истории» Роллена, т. VII, стр. 87 и далее.

[25] Текст может означать, что александрийские академики, в свою очередь, предложили Адриану вопросы, и он их разрешил. Это толкование принял г-н де Тиллемон.

[26] Авл Геллий, XIV, 1.

[27] «Древняя история», т. X, стр. 119.

[28] Книга XLIII, 41, и «Римская история», кн. LII, стр. 524.

[29] Цицерон, «Об ораторе», II, 54.

[30] Спартиан, 15.

[31] В консульских фастах при Адриане упоминается консул Тициан, чье имя, по-видимому, искажено в Тациана. Я также вслед за Казабоном предполагаю, что в главе 15 Спартиана следует читать Tatianum, а не Titianum: «ut conscium tyrannidis, et argui passus est et proscribi».

Адриан путешествовал по склонности, из любопытства, с трудом удерживая свой беспокойный ум на одном месте и желая своими глазами увидеть всё, о чём он читал в книгах, касательно знаменитых мест вселенной. Примечательно, что, побывав во всех провинциях империи, он не посетил города Италики, откуда был родом. Возможно, он опасался найти там родственников, чьё скромное или даже незначительное положение могло бросить тень на императорскую порфиру, в которую он был облачён. Однако он не был неблагодарным к своей родине и даровал ей несколько важных привилегий.

Он начал свои путешествия на третий или четвёртый год своего правления [1] и сначала отправился в Галлию, где проявил великую щедрость. Оттуда естественным было его перемещение в Германию, где римляне держали на Рейне крупнейшую армию империи. Там Адриан реформировал и поддерживал дисциплину с тем превосходством таланта и энергии, которое я уже отмечал в другом месте.

С берегов Рейна он отправился в Британию – не для завоеваний: он более стремился сохранить, чем приобрести. Он даже не ставил целью вернуть всё в то состояние, в котором оставил эти земли Агрикола, покидая остров. Тот полководец продвинулся почти до самого северного края, но после его ухода варвары, по-видимому, вновь завладели значительной частью утраченных территорий. Адриан же задумал лишь укрепить свою власть над южной частью острова, и чтобы защитить римскую провинцию от набегов варваров, он возвёл стену [2] или вал с рвом и парапетами на протяжении восьмидесяти миль – от устья Тайна близ Ньюкасла до залива Солуэй. Эта стена, перекрывавшая всю ширину острова, стала границей между римской Британией и варварской.

Подобные меры предосторожности Адриан применял и в других странах, где, при отсутствии естественных преград, отделявших римские земли от варварских, проводил линии, укреплённые валом с вкопанными в него толстыми ветвями деревьев, переплетавшимися между собой.

По возвращении в Галлию Адриан получил известие о беспорядках в Египте, связанных с быком Аписом. Этот мнимый бог, позор человеческого разума, всё никак не являлся на зов своих почитателей. Он должен был иметь особые приметы [3], и часто после смерти Аписа проходило немало времени, прежде чем находили ему преемника. Наконец, в описываемое время, спустя несколько лет, такой был обнаружен, и города Египта яростно спорили за право приютить у себя эту нелепую святыню. Однако волнения не переросли в серьёзные столкновения, и можно предположить, что они быстро утихли, поскольку не прервали путешествий Адриана, который отправился зимовать в испанскую Таррагону.

Там он созвал общее собрание депутатов всей провинции и своей мудростью и искусством разрешил трудности, возникшие из-за набора войск – обременительной повинности, к которой народ относился с крайней неохотой.

Отмечают также, что он на свои средства восстановил в Таррагоне храм, воздвигнутый при Тиберии в честь Августа [4] и пришедший к тому времени в упадок.

Можно предположить, что из Испании он отправился в Мавританию, где, как сообщает Спартиан, усмирил некоторые военные волнения, за что сенат постановил совершить благодарственные молебствия богам от его имени. Эта честь и титул императора – единственные воинские отличия, которыми был удостоен этот государь.

Проследить шаг за шагом дальнейшие путешествия Адриана и точно датировать их год за годом непросто. Ограничимся тем, что скажем: он возобновлял их дважды; покинув Мавританию (предположительно в 873 году от основания Рима), он направился к восточным рубежам империи; возвращался через Азию, пройдя все её провинции; морем добрался до Греции и провёл зиму в Афинах; затем посетил Сицилию, где из любопытства поднялся на вершину Этны, чтобы, как говорят, увидеть с этой горы восход солнца в радужных красках; наконец, вернулся в Рим в 877 году, спустя семь лет после своего отъезда.

После столь долгого отсутствия его пребывание в столице, однако, было недолгим. Он пробыл там немногим более двух лет, после чего вновь отправился в путь.

В 880 году от основания Рима он сначала посетил Африку, оказав народу множество благодеяний. Одно случайное обстоятельство ещё более усилило их привязанность к нему. Пять лет в той стране не было дождя, земля высохла и стала бесплодной. С его приездом полил обильный дождь – милость небес, которую толпа приписала императору.

Он вернулся в том же году в Рим и сразу же отправился обратно на Восток. Вновь пересек Азию, прибыл в Сирию, «посетил Аравию и Палестину, откуда перебрался в Египет в 883 году от основания Рима. Именно во время его пребывания в этой стране произошла смерть Антиноя, о которой мы упоминали ранее. Он был недоволен нравами и характером египтян, особенно жителей Александрии, которые действительно имели дурную славу во всей греко-римской древности. Писатель Вописк сохранил для нас письмо Адриана к его шурину Сервиану [5], где пороки этого народа изображены живо и выразительно. Христиане также подвергаются здесь жестоким нападкам: но обвинения, которые Адриан возводит на них, настолько опровергаются нашими летописями, что не могут произвести никакого религиозного впечатления: и поскольку, кроме того, это письмо содержит любопытные подробности, я приведу его здесь целиком.

Адриан император – Сервиану консулу, привет.

Вы восхваляли мне Египет, мой дорогой Сервиан. Я изучил его; знаю наизусть: и не нашел в нем ничего, кроме легкомыслия, непостоянства, ветреного каприза, всегда готового измениться при первом дуновении ветра. Почитатели Сераписа – христиане, а те, кто называют себя епископами Христа, поклоняются Серапису. Нет ни одного главы иудейской синагоги, ни самаритянина, ни христианского священника, который не был бы в то же время астрологом, гадателем и шарлатаном от медицины. Даже патриарх иудеев, когда приезжает в Египет, вынужден одними подносить ладан Христу, а другими – Серапису. Это народ крайне мятежный, безрассудный, оскорбительный. Город Александрия богат, могуществен, ведет обширную торговлю, что приносит изобилие: никто здесь не живет в праздности. Одни выдувают стекло, другие делают бумагу; лен и изготовление тканей занимают многих: у всех есть какое-то ремесло. Даже подагрики, будь то ног или рук, даже слепые – всем находят работу, соответствующую их состоянию. Все, будь то христиане или иудеи, признают лишь одного бога – свою выгоду. Я бы очень хотел, чтобы этот город, достойный по своему величию и богатству занимать первое место среди всех городов Египта, имел жителей с лучшим нравом. Ничто не сравнится с их неблагодарностью: я дал им все, чего они могли желать; восстановил их старые привилегии; добавил новые: и в ответ они оказывали мне почтение, пока я был среди них. Но едва я уехал, как они нагло напали на моего сына Вера; и, думаю, вы знаете, что они говорили против Антонина. В качестве возмездия я желаю им лишь одного – питаться их же цыплятами, которых они выводят [6] способом, который мне стыдно описать. Посылаю вам разноцветные стеклянные сосуды, которые жрец одного из их храмов дал мне для вас и моей сестры. Пользуйтесь ими в праздники; только советую вам следить, чтобы наш друг Африкан не соблазнился их красотой и не использовал их слишком часто.

Адриан не ограничился знакомством с Нижним Египтом: он посетил Фиваиду, где умер Антиной, а также пожелал увидеть Ливийскую Киренаику. Затем он вернулся в Сирию, откуда, взяв курс на Запад, вновь проехал через Афины и прибыл в Рим в 886 году, потратив на второе путешествие почти семь лет, как и на первое.

Мне кажется удивительным, что монарх столь великой державы мог без страха удаляться на столь долгие сроки от центра своей империи, проводя целые годы то на берегах Океана, то вблизи Нила или Евфрата. Это, несомненно, свидетельствует о мудрости и искусстве Адриана в управлении, ведь столь долгие отсутствия не вызвали ни внутренних смут, ни мятежей в армиях.

В ходе своих путешествий Адриан совершил множество примечательных дел как внутри империи, так и за ее пределами. Вот немногое, что сохранилось до нас.

Он осыпал афинян милостями – денежными дарами, ежегодными поставками зерна, украшениями, добавленными к их городу, который стал как бы новым; так что древняя надпись, приведенная Скалигером, гласила, что Афины больше не город Тесея, а город Адриана; и действительно, один из кварталов Афин получил имя этого императора. Он также подарил афинянам весь остров Кефалония, и на его пожертвования афиняне построили на острове Делос маленькую колонию, назвав ее «Новые Афины Адриана». Так они отплатили за его благодеяния, прославляя его имя, и учредили новое племя Адрианидов по примеру того, что некогда создали в честь Аттала [7], царя Пергама. Они попросили его реформировать их законы, и он составил для них новый свод, выбрав лучшие законы Драконта, Солона, их древних законодателей, и других мудрецов античности. Согласно одному из пунктов этого уложения, сенаторам Афин запрещалось брать в аренду, ни лично, ни через посредников, никакую часть общественных доходов.

Я уже говорил, что, посещая провинции, он отмечал свою щедрость помощью всякого рода и строительством полезных общественных сооружений. Но не менее он проявлял строгость своей справедливости к управителям, злоупотреблявшим властью. Он требовал от них точного отчета в их действиях, как я уже отмечал; и если находил их виновными, наказывал без милосердия. Некоторые даже подозревали, что он сам подстрекал против них обвинителей; практика, недостойная справедливости доброго правителя, но, возможно, не чуждая характеру Адриана.

Его поведение по отношению к царям и миролюбивым народам всегда имело целью поддерживать с ними мир, избегать войн или, если их нельзя было предотвратить, завершать их как можно скорее.

Хосров, царь парфян, помнивший, что претерпел от римлян, захотел отомстить и начал готовиться к войне; но Адриан, уже отказавшийся от всех завоеваний Траяна, окончательно успокоил его, вернув его дочь, оставшуюся пленницей у римлян. Он также пообещал вернуть золотой трон, отнятый Траяном у парфян; и хотя это обещание не было исполнено, мир между двумя империями сохранился.

Аланы, народ скифский, опустошив Мидию и Армению, вторглись в Каппадокию. Они застали Арриана, правителя этой провинции, готовым дать им отпор. Их устрашили сила, порядок и мужество римской армии, стоявшей перед ними; и, не осмелившись дать сражение, они отступили, и их угрозы рассеялись как дым.

Другие варварские народы и царства, граничившие с империей со стороны Евфрата, Понта Эвксинского (Черного моря) и Каспийского моря, всегда поддерживали добрые отношения с Адрианом. Он делал им подарки и получал дары от них. Некоторые из этих царей зависели от Римской империи, и история упоминает нескольких, поставленных у власти самим Адрианом на побережье Понта Эвксинского. Другие, более могущественные, такие как цари Иберии и Албании, стремились сохранить дружбу с императором. Фарасман Иберийский, поначалу державшийся высокомерно, изменил свое поведение и прибыл в Рим, чтобы выразить Адриану свое почтение. Вологе́з, который, по-видимому, был царем Армении, избрал его арбитром в своих спорах с Фарасманом; цари Бактрии прислали к нему послов. Со стороны Дуная сарматы-языги просили укрепить союз с римлянами. Таким образом, хотя внешняя политика Адриана была слабой, величие Рима само по себе поддерживало авторитет империи, заставляя уважать себя даже при правителе, мало способном отстаивать ее права и достоинство.

Между прочим, замечу – касательно посольств Вологезa и языгов – что здесь явственно виден след республиканской формы правления, еще сохранявшейся тогда в римском государстве. Эти посольства были представлены Адрианом в сенат, и по решению собрания на него было возложено дать им надлежащие ответы.

Адриан вернулся в Италию к моменту окончания Иудейской войны. Он больше не покидал её. Болезнь, перешедшая в изнурение и в конце концов приведшая его в могилу, положила конец его беспокойным странствиям и вынудила к покою. Всю жизнь он страдал от частых носовых кровотечений. Сильное кровоизлияние, вскоре осложнившееся водянкой, сделало его больным, и он сам с основанием увидел в этом смертный приговор. Близкая опасность потерять жизнь, с одной стороны, ожесточила его нрав, сделала жестоким или же раскрыла в нём склонность к жестокости; с другой – побудила его срочно искать себе преемника.

Детей у него никогда не было, а его жена Сабина, ненавидевшая его, открыто заявляла, что избегала материнства из страха, чтобы порождение Адриана не стало бичом для вселенной. Вынужденный поэтому избрать преемника по своему усмотрению, он обратил внимание на нескольких кандидатов. Он думал о своём зяте Сервиане, которому, впрочем, было уже девяносто лет; о Фуске, внуке Сервиана; а также о некоторых других. После долгих раздумий он остановился на странном выборе, неприятном для всех и самом неудачном из возможных: он усыновил Луция Цейония Коммода, зятя Нигрина, который некогда участвовал в заговоре против него. В результате усыновления Коммод добавил к своим именам титул Элий Цезарь. Его называют также, и даже чаще, Вером, хотя мы не можем сказать, откуда взялось это имя, которое мы, тем не менее, будем использовать как более известное.

Со стороны происхождения Вере нельзя было сделать никаких упрёков. Хотя первое упоминание имени Цейониев в истории встречается лишь в последние годы правления Августа [1] и связано с катастрофой Вара в Германии, семья нового Цезаря, древняя в Этрурии, прославилась в Риме. Его дед, прадед и многие предки по материнской линии были консулами. Его отец был претором и не достиг консульства лишь из-за преждевременной смерти. Таким образом, знатность Вера превосходила даже знатность самого Адриана и Траяна. Но его нравы были совершенно недостойны высшего положения, а здоровье делало его неспособным к нему.

Красивый лицом, статный, он был более изнежен и женоподобен, чем сами женщины. Он придумал кровать с четырьмя изголовьями, окружённую занавесями из тончайшего льна, усыпанную розами, у которых велел удалять белые части как слишком жёсткие; сам он покрывался одеянием, сотканным из лилий, и умащал всё тело драгоценнейшими благовониями. Его стол, его ложки для яств были также скрыты под грудами лилий и роз. Его поведение соответствовало этой сладострастной изнеженности. У него было множество наложниц; и когда его жена жаловалась на это, он осмелился ответить ей, что титул супруги – это лишь почётное звание, а удовольствий он ищет в другом месте. Его обычным чтением были самые непристойные стихи Овидия, экземпляр которых он всегда держал у своей постели; а Марциал, бесстыдный поэт, был его Вергилием. Несомненно, именно такая жизнь в роскоши породила слухи – правдивые или ложные, – что причиной его усыновления были красота и преступная угодливость по отношению к Адриану.

Он щеголял изысканной роскошью и тем, что называют хорошим вкусом, но что чаще всего служит лишь доказательством и питательной почвой для разврата. Он наряжал своих юных рабов амурами, приделывал крылья своим скороходам и давал им имена ветров, называя одного Бореем, другого Зефиром; и, как обычно бывает, соединяя жестокость с тщеславием, безжалостно изнурял их бесконечными пробегами.

Вер также очень любил наслаждения за столом, и ему приписывают сомнительную честь изобретения или усовершенствования одного весьма хвалимого в то время блюда, состоявшего из свиного брюха, мяса фазана, павлина и кабана, запечённых в тесте.

Единственное достойное похвалы качество Вера – это любовь к литературе, изящество ума, умение хорошо писать как прозой, так и стихами: слабое утешение при таком множестве дурных качеств, которые, окажись Вер у власти, привели бы к ещё большим излишествам.

Порочность души сочеталась у него с плачевным здоровьем. Его мучила кровавая рвота – самый тревожный симптом, указывающий на слабость в настоящем и близкую смерть, а образ его жизни не способствовал ни устранению, ни отсрочке столь опасного недуга.

Выбор, сделанный Адрианом в пользу такого преемника, не мог не вызвать ропота и давал обильную пищу для жалоб и порицаний, особенно со стороны тех, кто сам стремился к чести, доставшейся Веру в ущерб им. Сервиан и Фуск не смогли скрыть своего негодования, и это стоило им жизни. Им стали приписывать преступления: Фуска обвинили в том, что он придавал значение мнимым предзнаменованиям, сулившим ему императорскую власть; Сервиана – в честолюбивых замыслах, выразившихся в том, что он делал подарки дворцовым рабам, садился на императорское кресло у его ложа, нарочито показывался солдатам, демонстрируя, что, несмотря на преклонный возраст, ещё способен действовать. И на основании столь нелепых обвинений дед и внук, один – зять, другой – внучатый племянник императора, один – девяностолетний старец, другой – восемнадцатилетний юноша, были приговорены к смерти. Сервиан, прежде чем принять жестокий приговор, велел принести огонь, на котором сжёг благовония, и, возведя глаза к небу, воскликнул: «О боги! Вы знаете, что я невиновен. Моя месть Адриану – это чтобы он, желая смерти, не мог её достигнуть». Если это проклятие не было выдумано задним числом, то оно стало своего рода пророчеством, которое, как мы увидим, сбылось.

Сервиен и Фуск не были единственными жертвами жестокости Адриана: он принес в жертву своим подозрениям еще многих других – то открыто, то тайными путями. Даже собственные его взгляды бросали тень на окружающих, и достаточно было, чтобы навлечь его ненависть, быть замеченным им как достойный заменить его на престоле. Примерно в то же время императрица Сабина завершила свою всегда несчастливую жизнь трагической смертью, будучи либо отравленной, как я уже говорил, либо вынужденной покончить с собой. Ее муж, ставший причиной ее гибели, тем не менее объявил ее богиней.

Приняв Вера в сыновья, Адриан раздал народу и солдатам четыреста миллионов сестерциев [2]. Он поспешил назначить своего приемного сына претором [3], а затем сделал его консулом сначала в первый, а потом и во второй раз. Сразу после претуры он отправил его командовать в Паннонию, где новый Цезарь снискал некоторую славу и показал, по крайней мере, посредственное понимание военного дела. Наряду с блеском должностей и командования Вер пользовался расположением императорского совета, и ему не отказывали ни в чем, о чем он просил даже письменно.

Но среди всех этих успехов его здоровье день ото дня ухудшалось и грозило полным крахом. Адриан понял, что ошибся, возлагая на него надежды, и высказался об этом. «Мы потеряли, – сказал он [4], – четыреста миллионов сестерциев, потраченных на Вера. Мы оперлись на стену, которая рушится и которая, далеко не будучи способной поддержать республику, не может даже удержать нас самих». А в другом случае, намекая на обычный для Цезарей апофеоз после смерти, он добавил: «Я не приобрел себе сына [5], – я добавил нового бога на Олимп».

Говорят, он даже намеревался отменить усыновление Вера и сделать другой выбор, и это мне кажется вполне вероятным. Хотя Адриан любил Вера и, казалось, скорбел о его смерти, он был настолько переменчив и так легко переходил от одной мысли к совершенно противоположной, что мне не кажется удивительным, если он искренне сожалел о том, кого, возможно, лишил бы титула, не помешай этому смерть. Вер же встревожился. Огорчение, вызванное словами Адриана, ухудшило его состояние, а опала префекта претория, смещенного за то, что передал ему услышанное, лишь подтвердила правдивость этого слишком верного донесения.

Эта печаль, усугубленная болезнью, свела его в могилу. Он подготовил или заучил речь, чтобы поблагодарить Адриана в сенате 1 января. В ночь перед этим, приняв лекарство, которое, как он думал, облегчит его страдания, он внезапно умер от кровавой рвоты, возможно, спровоцированной этим средством. Адриан, хотя и был тронут его смертью, запретил публичный траур из-за совпадения с обновлением обетов, которые приносились в те же дни за процветание императора и империи. Это была радостная церемония, которую не следовало омрачать знаками общественной скорби. Впрочем, Адриан распорядился воздать памяти Вера все почести, полагающиеся императорам. Он причислил его к богам, приказал воздвигнуть колоссальные статуи во всех частях империи и храмы в нескольких городах.

Вер не наслаждался своим положением и трех полных лет, ибо не мог быть усыновлен ранее 886 года от основания Рима, а умер 1 января 889 года. Он оставил сына, которого мы увидим царствующим вместе с Марком Аврелием.

Смерть Вера стала великим благом для республики. Она не только избавила ее от принцепса, который сделал бы ее несчастной, но и стала поводом обрести мудрейшего и совершеннейшего из императоров. И можно сказать, что Адриан, достойный похвал во многих отношениях, но запятнанный тяжкими пороками, искупил все свои прегрешения перед государством, усыновив Тита Антонина.

Антонин, следуя тогдашнему обычаю, носил множество имен. Его звали Тит Аврелий Фульвий Бойоний Антонин. Имя Цезаря он получил через усыновление, имя Августа – через восшествие на престол, а прозвище Пий, означающее доброе сердце, благородную душу, чуткую к дружбе и признательности, особенно к семье и отечеству, он заслужил благодаря превосходным качествам своего характера.

Наша Галлия имела честь дать Риму в лице Антонина лучшего из его принцепсов, ибо по отцовской линии он происходил из города Немауса (Ним).

Оба его деда были консулами; его отец также достиг этой высшей должности; через родственные связи он был связан со всем, что было тогда наиболее знаменитого в Риме. Но главное и самое прочное величие его семьи заключалось в том, что добродетель в ней была наследственной. Его отец, по словам Спартиана, прославился чистотой и непорочностью нравов; а его дед по матери, Аррий Антонин, по свидетельству Плиния Младшего, сочетал в себе нежнейшую любезность с блеском добродетелей и высоких званий.

«Вы были консулом дважды, – пишет Плиний в одном из своих писем к Аррию [6], – и консулом, подобным тем, что были в древней республике. Вы управляли Азией в звании проконсула с такой славой, что, не желая оскорбить вашу скромность, я не скажу, будто никто не мог достичь её; но если найдётся два или три человека среди ваших предшественников и преемников, которые сравнялись с вами, это уже много. Вы занимаете место среди первых граждан города благодаря безупречной жизни и уважению, которое внушают ваши заслуги и возраст. Вот уже немало причин для нашего почтения: но я восхищаюсь вами ещё более в ваших занятиях для отдыха: ибо смягчать строгость нравов, столь в вас заметную, столь же великой мягкостью и соединять изящество с совершенной твёрдостью ума и характера – это крайне редко и трудно; это даётся только людям превосходным».

Эта похвала справедлива. Все помнят достоинство и мудрость приветствия, с которым Аррий обратился к своему другу Нерве, когда тот был возведён на престол; а его развлечения свидетельствовали о вкусе и изяществе. Он проводил досуг, сочиняя небольшие стихотворения на греческом, в которых блистали такая элегантность и тонкость, что, если верить Плинию, даже Афины не были столь аттическими. Тот же Плиний [7], переведя несколько из них на латинский, признавал, что его перевод значительно уступает красоте оригинала.

Тит Антонин, происходивший из столь благородного рода, полностью оправдал его честь. Оставшись без отца в раннем возрасте, а после того, как его мать вновь вышла замуж, он сначала воспитывался под надзором своего деда по отцу; а после его смерти Аррий, дед по матери, взял его в свой дом и завершил его образование. С детства Антонин проявлял счастливый нрав – мягкий, приятный, исполненный должного почтения ко всем родным. Тем самым он снискал их любовь, и они доказали это на деле. Его отчим (то есть второй муж его матери), а также многие кузены и родственники сделали его своим наследником.

По мере того как раскрывался его характер, он заслуживал всё большего уважения, и, достигнув зрелого возраста, соединил в себе все преимущества тела и духа, которые могли склонить в его пользу общественное мнение: приятное и в то же время величественное лицо, украшенный ум, умение говорить с достоинством и изяществом, кротость нравов, совершенную умеренность. Бескорыстный, справедливый, враг несправедливости, щедрый и благодетельный, возрождая вкус древних римлян к невинным занятиям земледелием, он не впадал ни в какие излишества, не знал никакой аффектации: он был от природы таким, каким и должен был быть, и тщеславие не играло никакой роли в его поступках.

Он был бы ещё счастливее, если бы свет христианства, сиявший тогда с величайшей яркостью, научил его освящать столь многие нравственные добродетели более высокими и возвышенными принципами, восходящими к самому Богу.

Его хвалят за то, что он довольствовался при займах самыми умеренными процентами, какие только были в обычае. Законы Рима дозволяли ростовщичество, и те, кто считались самыми порядочными людьми, часто практиковали его с суровостью. Поэтому следует быть благодарным Антонину за то, что он, по крайней мере в том, что касалось его самого, положил предел злоупотреблению, несправедливости которого, однако, не осознавал.

Его происхождение предопределяло ему высокие должности, и он исполнял их достойно. После консульства, завершив карьеру почестей, он охотно проводил большую часть года в своих поместьях. Но, хотя он и не стремился выставлять себя напоказ, его достоинства не позволяли о нём забыть. Адриан избрал его одним из четырёх консуляров, которым поручил управление Италией, и позаботился назначить ему именно тот округ, где находились его владения, чтобы этот уважаемый человек мог исполнять свои обязанности без особых хлопот, соединяя удобство с блеском.

Затем он стал, как и его дед, проконсулом Азии и вёл себя там так, что превзошёл даже славу, которую Аррий приобрёл в этой провинции. По возвращении из Азии он продолжал пользоваться величайшим уважением Адриана, который часто призывал его в свой совет; историк замечает, что во всех обсуждениях Антонин всегда склонялся к наиболее мягкому решению.

Столь достойный человек был не слишком счастлив в семейной жизни. Он женился на Аннии Фаустине, женщине знатного происхождения, но чьё поведение не соответствовало ни её собственному достоинству, ни добродетели и мудрости её мужа. Он избегал скандалов и считал нужным заглушать своё горе молчанием. Тем не менее, он не переставал оказывать любовь и уважение своему тестю, Аннию Веру, поддерживая его в старости и даже подставляя руку, чтобы помочь ему дойти до сената. Говорят, что это проявление сыновней почтительности доставило ему прозвище «Пий» (Благочестивый) и усыновление Адрианом; но он заслужил и то, и другое по многим причинам.

От его брака у него было четверо детей: два сына и две дочери. Сыновья умерли в очень юном возрасте. Из двух дочерей старшая, выданная за Лансия Силана, также скончалась, когда он отправлялся в проконсульство Азии. Вторая – печально известная Фаустина, которая, выйдя замуж за Марка Аврелия, повторила и даже превзошла дурной пример своей матери.

После смерти Элия Вера Адриан, вынужденный искать опору как для себя, так и для республики, обратил взор на Антонина. Возможно, он задумывался об этом ещё при жизни Вера, чьё здоровье не внушало ему доверия. Личные качества Антонина, несомненно, стали главными причинами, повлиявшими на решение Адриана. Однако можно предположить, что соображения родства также сыграли свою роль, если верно (как пытаются доказать некоторые медали), что Матидия, внучатая племянница Траяна и сестра императрицы Сабины, была тёткой Антонина.

Адриан, приняв решение, запросил согласие Антонина, и этому мудрому сенатору потребовалось время, чтобы обдумать, примет ли он право наследования первого места во вселенной. Когда всё было улажено, император, чьи недуги редко позволяли ему покидать дворец, собрал большой совет, призвав ведущих сенаторов, и обратился к ним со следующими словами:

«Природа отказала мне в утешении иметь наследников по крови; вы восполнили это, даровав мне сына по закону. И, возможно, свободный выбор усыновления стоит не меньше, чем случай рождения. Элий Вер был для меня сыном, каким я только мог желать. Смерть отняла его у меня, и я нашёл ему достойного преемника, который сможет править вами после меня – человека, рекомендованного своим происхождением, исполненного мягкости, с нежным сердцем, ясным умом, ныне в расцвете лет, от которого вам не придётся опасаться ни юношеской вспыльчивости, ни старческой медлительности. С детства он научился уважать законы, а на различных должностях, которые занимал, вёл себя мудро и приобрёл большой опыт. Таким образом, он сведущ во всём, что касается управления государственными делами, и готов применить свои знания. Эти качества вполне указывают на Аврелия Антонина, здесь присутствующего, сколь скромнейшего из людей, для которого ничто не было дальше от мыслей, чем то возвышение, к которому я его предназначаю. Но, несмотря на его любовь к покою, я надеюсь, что он не откажет ни моим нуждам, ни нуждам государства и, преодолев нежелание, примет бремя, которое я на него возлагаю».

Так Антонин был усыновлён 25 февраля, вскоре после смерти Вера, и Адриан немедленно сделал его своим соправителем в проконсульской и трибунской власти.

Поскольку у Антонина не было сыновей, Адриан, следуя примеру Августа и желая обеспечить республике несколько опор, потребовал, чтобы тот усыновил сына Вера Цезаря, которому тогда было чуть более семи лет, и Марка Анния, которому было около семнадцати и который впоследствии стал императором Марком Аврелием.

Легко понять, какие причины побудили Адриана пожелать, чтобы сын того, кого он первоначально усыновил, сам был усыновлён Антонином. Он выразился об этом так:

«Я рад [8], что у республики останется хотя бы потомок Вера».

Марк Анний был родственником Адриана: племянником жены Антонина и женихом дочери Вера Цезаря. Но главные его достоинства проистекали из его собственного характера – обаятельного и подававшего самые счастливые надежды в мудрости и добродетели.

Мы не можем точно указать, откуда происходило его родство с Адрианом. Отметим лишь, что он был испанского происхождения; его прадед по отцу, первый в семье, поселившийся в Россе, был родом из Укубиса или Суккубиса, города в Бетике, недалеко от Италики – родины Адриана; и легко предположить, что две семьи из одной местности могли породниться. Это родство, каково бы ни было его происхождение, несомненно, стало причиной благосклонного внимания, которое Адриан оказывал Аннию с ранних лет. Он даровал ему звание и титул римского всадника в шесть лет, а в восемь лет удостоил важного жреческого сана, включив в коллегию салиев. Таким образом, усыновление, введшее его в императорский дом, стало лишь продолжением особой привязанности, которую Адриан всегда к нему питал.

Знатность семьи Анния могла быть древней, и ей приписывают весьма знатное, но, без сомнения, легендарное происхождение – от Нумы. Однако её достоверная известность не восходит далее четвёртого поколения. Анний Вер, прадед нашего героя, перебравшись, как уже сказано, из Укубиса в Рим, достиг претуры. Его дед, носивший то же имя, вознёс славу своего дома на высшую ступень, став патрицием, трижды консулом и префектом города. Его отец умер в молодом возрасте, будучи претором. Он был женат на Домиции Кальвилле Луцилле, дочери Кальвизия Тулла, дважды консула.

Их сын, о котором здесь идет речь, родился 26 апреля 872 года от основания Рима, во второе консульство своего деда. Он был последовательно усыновлен своим прадедом по материнской линии Катилием Севером и дедом по отцу Аннием Вером, так что некоторое время носил имя Катилия, а затем вернулся к родовому имени. Замечено, что имя Вер очень подходило его искренности и любви к истине, проявившимся с детства. Адриан даже счел это имя недостаточным и велел называть его Верриссимусом, то есть «Истиннейшим».

Забота о его воспитании лежала на деде по отцу, которому он в своих философских записках, оставленных нам о самом себе, признается обязанным благородством и мягкостью чувств. Однако, с другой стороны, он причисляет к милостям богов то, что недолго оставался на попечении наложницы, которую содержал этот строгий сенатор и которая могла бы развратить его нравственную чистоту.

Его обучали всем искусствам, способным развить ум и тело. У него были учителя греческой и латинской грамматики, красноречия, философии, юриспруденции, математики, рисования, танцев, музыки; его даже тренировали в борьбе, беге и кулачном бою. Он довольно любил физические упражнения и преуспевал в них. Красноречие и поэзия мало привлекали его, и он благодарит [9] богов за то, что не достиг в них больших успехов, ибо они могли бы привязать его к занятиям, которые он ценил куда меньше философии.

Именно философия заслужила все его уважение и любовь. Он избрал ее твердую, нравоучительную сторону. Будучи от природы серьезным, он не тратил время на отвлеченные и часто пустые вопросы, годные лишь для забавы или удовлетворения любопытства. Он сосредоточился на том, что могло его усовершенствовать: укрепить сердце, обуздать страсти, внушить любовь к долгу, сделать его мягче, благодарнее, дальше от запретных удовольствий и более склонным помогать всем, кто нуждался в его поддержке. Его рвение к этой прекрасной философии было столь велико, что в двенадцать лет он облачился в плащ философа. Он даже хотел вести суровую жизнь аскета: начал спать на голых досках, и лишь с большим трудом мать уговорила его позволить подстилать тюфяк [10]. Неутомимое прилежание в учебе, непрерывный труд и строгий образ жизни подорвали его здоровье – и это единственный упрек, который можно сделать его детству. Он сам рассказывает, что в юности у него шла горлом кровь. Но болезни, вызванные подобными излишествами, не самые трудноизлечимые. Он восстановил силы и, несмотря на постоянную трудовую жизнь, прожил почти до шестидесяти лет.

Видно, что мудрые максимы философии не просто наполняли его память, но и влияли на его поведение. Он оставался верен им: нравы его были безупречны, и если он признает, что в пылу юности любовь имела над ним некоторую власть, то тут же заявляет, что быстро сбросил ее иго.

Он перенял серьезность философа, но без высокомерия. Его прием был предупредительным и любезным не только с друзьями, но и с малознакомыми людьми. Он умел быть добродетельным без гордости, скромным без робости, степенным без сухости.

Все его учителя находили в нем самого благодарного ученика. Правда, они этого заслуживали. Из его собственных записей о том, чему он научился у каждого из них, видно, что их уроки не ограничивались искусством или наукой, которой они формально обучали, но они еще более заботились о воспитании его души и привитии ему всех нравственных и гражданских добродетелей. Поэтому он любил их с нежностью, какой мало примеров. Одной из милостей, за которые он благодарит богов, было то, что они дали ему возможность отблагодарить воспитателей своего детства, воздав каждому по заслугам и не заставляя их долго ждать того, на что они вправе были рассчитывать. Он чтил их при жизни и после смерти. Их изображения в золоте хранились в его домашнем святилище рядом с ларами, а на их могилы он возлагал венки и приносил жертвы.

Самыми знаменитыми из этих учителей были Герод Аттик, греческий оратор, Корнелий Фронтон, латинский оратор, и особенно Юний Рустик, который, помимо знатного происхождения, унаследовал приверженность стоической философии: он, по-видимому, был внуком того, кого казнил Домициан. Аттик и Фронтон стали консулами при Антонине. Рустик же был другом и доверенным лицом принца-ученика, который советовался с ним как в государственных, так и в личных делах, приветствовал его поцелуем раньше, чем первых сановников двора, дважды назначал его консулом и после его смерти убедил сенат воздвигнуть ему статуи. Мне трудно понять, как столь мудрый государь, исполненный уважения и дружбы к Рустику, признается, что не раз гневался на него, но радуется, что не позволил себе ничего такого, о чем пришлось бы жалеть. Возможно, Рустик, наряду со своими достоинствами, обладал суровостью, испытывавшей терпение императора.

Юный Анний также посещал публичные школы риторов и завязал там со многими своими соучениками дружеские связи, которые сохранял верно. Когда он стал императором, то осыпал их благодеяниями, а тех, чье положение не позволяло возвести их в почетные должности, обогатил своими щедротами.

На пятнадцатом году он облачился в мужскую тогу, и тогда же Адриан устроил его брак с дочерью Цезаря Вера. Но из-за слишком юного возраста обеих сторон исполнение этого плана было отложено, а впоследствии он и вовсе расстроился по другим обстоятельствам.

Вскоре после этого Анний был назначен префектом города на время Латинских празднеств. Это была лишь почетная должность, тень магистратуры без реальных полномочий, как я уже отмечал в другом месте. Но все же нужно было играть свою роль, и Анний исполнил ее с возможной скромностью и достоинством.

Примерно в то же время он доказал свое бескорыстие и великодушие по отношению к своей единственной сестре Аннии Корнифиции, уступив ей, по-видимому, в связи с ее замужеством, все отцовское имущество. Его мать осудила эту щедрость и хотела воспрепятствовать ей. На ее увещевания он ответил, что имущества его деда по отцу, чьим приемным сыном и единственным наследником он являлся, ему вполне достаточно: «И я призываю даже вас, – добавил он, – отдать все, чем вы владеете, моей сестре, чтобы ее состояние ни в чем не уступало состоянию ее мужа».

Благодаря столь превосходным качествам, благодаря поведению, во всех отношениях безупречному, Анний сумел так расположить к себе Адриана, что, будь он в более зрелом возрасте ко времени смерти Цезаря Вера, судя по словам Капитолина, император, вероятно, избрал бы его своим преемником. По крайней мере, усыновляя Тита Антонина, он потребовал от него, как я уже говорил, чтобы тот, в свою очередь, усыновил Марка Анния вместе с сыном Элия Вера. И хотя последний уже принадлежал к его семье, будучи сыном его приемного сына, он все же отдал предпочтение и право старшинства Марку Аннию, которого мы впредь будем называть Марком Аврелием, поскольку по усыновлению он принял родовое имя Тита Антонина – Аврелий.

Возвышение не только не вскружило ему голову от гордости и даже не обрадовало его, но опечалило и обеспокоило. Получив приказ переселиться в дом, где Адриан жил до того, как стал императором, он с сожалением покинул сады своей матери, где жил в то время. И когда его слуги, мыслившие совсем иначе, удивились его печали в такой, казалось бы, радостный момент, он объяснил им затруднения, неудобства и опасности императорской власти.

Его новое положение ничего не изменило в его поведении. Он не только проявлял покорность и почтение к своим приемным отцу и деду, но и ко всем своим близким относился с тем же уважением и вниманием, как и прежде. По натуре он любил простоту и скромность и оставался верен им неизменно. Никакой роскоши ни в его доме, ни в экипажах, ни в его одежде: он ничем не отличался от частных лиц. Он продолжал начатые занятия и, несмотря на предназначение к империи, по-прежнему посещал публичные лекции учителей красноречия и философии [11]. Будучи разумно бережливым, он вовсе не считал безумные траты необходимостью своего положения; он сохранял свое наследство, чтобы покрывать истинные нужды и иметь возможность помогать достойным людям хорошо направленными щедротами.

Сразу после усыновления, хотя ему еще не исполнилось семнадцати лет, он был назначен квестором, поскольку Адриан выхлопотал для него у сената освобождение от возрастного ценза.

Распоряжения Адриана относительно своего преемника были весьма мудры и, без сомнения, встретили одобрение всех беспристрастных судей. Но честолюбие несправедливо, и те, кто питал притязания и надежды, не смогли без боли перенести свою неудачу и выказали свое недовольство. История называет, в частности, Катилия Севера, чье имя, кажется, указывает на близкое родство с Марком Аврелием. Это был влиятельный человек, занимавший тогда должность префекта города. Его низкая зависть стоила ему места.

Болезнь Адриана усиливалась и не оставляла ему надежды на отсрочки, которые не могли быть слишком долгими [примечание: буквально «не могли болезненно давать себя очень длинными» – витиеватая форма, характерная для стиля эпохи]. Некоторые средства, которые он использовал и которые Дион – писатель легковерный и малоспособный к суждению – пытался выдать за тайны магии, приносили ему временное облегчение, заставляя избавляться от большого количества воды [прим.: вероятно, речь о мочегонном эффекте]; но вскоре отеки возвращались. Устав от такой печальной жизни и не в силах терпеть состояние, в котором он умирал каждый день, но не мог окончательно умереть, он решил положить конец своим страданиям с помощью меча или яда. Он требовал меч, чтобы пронзить себя, требовал отравленного напитка – но никто не давал ему этого. Антонин запретил исполнять его отчаянные приказы, заявив, что сочтет себя виновным в отцеубийстве, если позволит лишить жизни того, кого обязан любить как отца. Он обращался к самому Адриану с увещеваниями и мольбами и, собрав вокруг него видных придворных и сановников, убеждал и умолял его смягчать страдания терпением, а не усугублять их безрассудным отчаянием. Успеха это не принесло: Адриан предпринял новую попытку покончить с жизнью. Он обратился к некоему Мастору, язигу [прим.: сарматское племя] по происхождению, который, будучи некогда захвачен в плен в одном из сражений, показался ему из-за своей телесной силы и храбрости подходящим для службы на охоте. Адриан призвал этого Мастора и, сочетая ласки с угрозами, заставил его пообещать убить себя. Он даже отметил кистью на своем теле место под грудью – как указал ему его врач Гермоген, – наиболее подходящее для того, чтобы удар меча принес быструю и легкую смерть. Однако, поразмыслив, Мастор отказался и бежал, чтобы не быть вынужденным участвовать в столь опасном деянии. Так Адриан остался в бесплодных сетованиях на то, что, будучи властен над жизнями других, не властен над собственной.

Изобретательная нежность Антонина подсказала ему средство успокоить дух больного – хитрость, не вполне согласную с искренностью, но весьма способную произвести желаемый эффект. К императору явилась женщина, заявившая, что ей во сне было велено отговорить его от самоубийства, ибо он выздоровеет; что, пренебрегши этим божественным повелением, она ослепла; что затем получила второе такое же предупреждение с обещанием возвращения зрения, если она повинуется. Исполнив мнимую миссию, она омыла глаза водой из священного источника и предстала перед Адрианом с ясным взором и здоровыми органами зрения. Чтобы усилить впечатление, та же комедия была разыграна неким мужчиной, специально прибывшим из глубины Паннонии. Неизвестно, стал ли Адриан жертвой этих уловок, но здоровье не вернулось к нему. Он даже впал в приступы безумия: говорят, именно тогда он дал свое имя городу Оресте во Фракии, переименовав его в Адрианополь (нынешний Эдирне), – ибо ему внушили, что для исцеления он должен изгнать безумца [прим.: имеется в виду Орест, чье имя носил город] и занять его место, что он и вообразил совершить, заменив свое имя именем Ореста.

Бешенство Адриана обрушилось на нескольких сенаторов, которых он приговорил к смерти без всякой законной причины. Но их спасла доброта Антонина, который, хотя и был всецело предан воле приемного отца, не счел возможным принести человечность и справедливость в жертву послушанию. Он спрятал тех, чья смерть была предписана, и укрывал их до своего восшествия на престол.

Адриан, несмотря на все страдания, долгое время продолжал привычную работу и занимался государственными делами. Однако, чувствуя, как его изнуренное состояние вредит делам, он часто говорил, что государю следует умирать без болезни [12]. В конце концов он вынужден был сдаться и удалился в Байи, оставив Антонина в Риме во главе управления республикой.

В своем уединении он освободился от всякого режима, ел и пил, что ему нравилось, и этим способом вскоре приблизил смерть, которую так долго желал. Когда он увидел ее приближение, то послал за Антонином и скончался в его объятиях 10 июля 889 года от основания Рима, повторяя громкими криками народную поговорку: «Множество врачей погубило императора». Незадолго до того, как смерть положила конец его дням, он захотел в некотором роде подшутить над ней и сочинил на эту печальную тему легкомысленные стишки, изящество которых можно было бы похвалить, если бы не справедливее было поразиться плачевному ослеплению, которое они выражают. Знаменитый писатель наших дней очень удачно перевел их следующим образом:

Моя душа, моя малютка,

Ты уходишь, дитя мое! И Бог весть, куда.

Ты идешь одинокая и дрожащая. Увы!

Что станет с твоей шаловливой нравом?

Что станется с столькими милыми забавами? [13]

Адриан родился 24 января 807 года от основания Рима и, таким образом, прожил шестьдесят два года, пять месяцев и семнадцать дней. Он царствовал двадцать лет и почти одиннадцать месяцев.

Антонин приказал сжечь его тело в Путеолах, на загородной вилле, некогда принадлежавшей Цицерону, а затем перенес его прах в Рим, чтобы совершить императорские похороны и ходатайствовать о его обожествлении. Сенат вовсе не был расположен удостоить его этой чести. Знатная кровь, пролитая Адрианом в начале и в конце его правления, заставляла ненавидеть его память, и речь шла ни о чем ином, как об отмене его указов как тиранических. Этот шаг мог быть столь же опасным, сколь и жестоким, ведь солдаты любили Адриана. Антонин, со слезами на глазах, умолял сенаторов смягчиться и решительно остановил их план аннулировать все акты Адриана, сказав им: «Один из этих актов – мое усыновление… Вы отмените его, и я не буду вашим императором». Они все еще сопротивлялись обожествлению, но Антонин окончательно склонил их, представив живыми тех их собратьев, которых они считали умершими по приказу Адриана. Он даже не стал приписывать себе эту доброту, заявив, что лишь исполнял волю своего отца, который, будь он жив, отменил бы приговоры, вынесенные слишком поспешно.

Факт было трудно поверить, но, не вдаваясь в подробности, сенат уступил и даровал ненавистному отцу почести, которых для его памяти добивался сын, столь достойный любви.

Сыновняя почтительность, проявленная Антонином в этом важном случае, упоминается как одна из причин, заслуживших ему прозвище Пий (Благочестивый), и это было вполне справедливо.

Таким образом, Адриан был причислен к сонму богов. Его похороны были отпразднованы в Риме со всей пышностью, которую я описал ранее, говоря о похоронах Августа, а его прах был помещен в гробницу, которую он построил для себя сам, потому что, как говорят, мавзолей Августа был уже заполнен. Антонин воздвиг ему храм в Путеолах, где было сожжено его тело, учредил там жрецов, коллегию, игры, которые должны были проводиться каждые пять лет – словом, все почести, которые языческое суеверие воздавало тем, кого считало богами. Жалкая комедия, бесполезная для мертвого и оскорбительная для единого истинного Бога.

Адриан не заслуживал ни божественных почестей, ни, возможно, той ненависти, которую сенат питал к его памяти. Он обладал возвышенным умом, великим пониманием государственного управления, упорством в делах. Он сумел заслужить уважение и любовь войск, среди которых поддерживал дисциплину твердо, но без жестокости. Казнь четырех консуляров в начале его правления и жестокости, которые он совершил или приказал совершить в конце жизни, сильно повредили его славе. Но весьма вероятно, что эти четверо консуляров, от которых он избавился вначале, действительно составляли против него заговор; а его последние жестокости, хотя, несомненно, неоправданные, отчасти следует отнести на счет мучившей его болезни. В целом государство процветало во время его правления: не было мятежей, мало войн, и те не нарушали внутреннего мира. Правление Адриана хвалили бы, если бы он наследовал Домициану; но ему не повезло иметь предшественниками Нерву и Траяна, а преемниками – Антонина и Марка Аврелия.

Он был весьма образованным государем: покровительствовал всем искусствам, но в его время хороший вкус уже был утрачен. Не только исчезло то прекрасное естество, та очаровательная простота, которые отличают великих писателей века Августа, но даже не сохранились и второстепенные красоты, пришедшие на смену прежним в последующие времена: я имею в виду богатство и разнообразие мыслей, а также мужественную силу стиля.

При Адрине мы можем назвать лишь двух латинских авторов – Светония и Флора: первый сух, часто мелочен, лишен возвышенности, остается ниже своей темы и трактует ее в уменьшенном виде; второй обладает благородством, но впадает в напыщенность. В кратком изложении, которое должно быть предельно простым, Флор берет тон декламатора, как будто хочет пышностью формы и внешним блеском возместить оскудение содержания, сведенного к скелету. Похоже, именно он положил начало кратким изложениям, столь удобным для ленивых и столь способствующим появлению полузнаек.

Греки времен Адриана обогатили литературу больше, чем римляне. Но, кроме Плутарха – писателя высочайших достоинств – и, возможно, Арриана, чей стиль сравнивали с Ксенофонтом, остальные заслужили лишь весьма умеренное уважение. Некоторые занимались тонкими и запутанными рассуждениями или составляли сборники разрозненных заметок. Те, кто хотел прослыть ораторами, были по большей части лишь софистами, которые, безрассудно смешивая красноречие и философию, строго говоря, не являлись ни ораторами, ни философами. Изучение философии тогда было модным занятием, и оно породило труды, полезные для нравов. Но я не побоюсь сказать, что именно философия стала одной из причин упадка вкуса к красноречию. Философия, употребляемая в меру, может значительно способствовать совершенствованию других искусств; но она не должна господствовать над ними, подчинять их себе, лишать их присущей им формы, чтобы навязать свою.

Здесь я не буду говорить о Плутархе, который достаточно известен, и о котором можно справиться у Роллена.

Арриан был философом и занимался важными государственными делами. Усердный и почтительный ученик Эпиктета, он собрал в восьми книгах (из которых сохранились четыре) основные максимы своего учителя, изложенные подробнее, чем в самом «Энхиридионе» Эпиктета. Хотя он родился в Никомедии в Вифинии и, вероятно, был греком по происхождению, это не помешало ему достичь консульства в Риме, который всё больше становился общим отечеством для всех народов империи. Едва ли можно сомневаться, что это тот самый Флавий Арриан, наместник Каппадокии, который, как я уже упоминал со слов Диона, отразил или остановил вторжение аланов. Среди сочинений Арриана сохранилось описание боевого порядка римской армии против этих народов. Он написал множество трудов, большая часть которых утрачена. Самое известное из сохранившихся – его история Александра, составленная по воспоминаниям Птолемея и Аристобула. Мне уже приходилось ссылаться на его «Перипл Понта Эвксинского» [14], написанный в форме письма императору Адриану. Под его именем также сохранился «Перипл Эритрейского моря», который многие авторитетные ученые считают произведением более древнего автора. Не осмеливаясь оспаривать авторитет Сомэза, за которым следуют Фоссий и г-н де Тиллемон, я всё же отнес один фрагмент этого «Перипла» ко времени Траяна; и мне кажется вполне естественным предположить, что Адриан, большой любитель путешествий, не имея возможности лично объехать Понт Эвксинский и Эритрейское море, был рад, что берега этих малоизвестных в его время морей исследовал добросовестный и точный наблюдатель.

Арриана, о котором я говорю, следует отличать от того, кому Плиний Младший адресовал несколько своих писем и который жил в деревне, будучи уже в преклонных годах, в то время как Плиний делал карьеру.

Я уже упоминал Флегона, вольноотпущенника Адриана, который позволил использовать свое имя для публикации сочинения, в котором сам император описал свою жизнь. Это был плодовитый автор, и ему приписывают множество книг, полных ученых изысканий. Особый интерес для нас представляет его свидетельство о чудесном затмении, случившемся в день страданий нашего Спасителя. Вот его слова, приведенные Евсевием: «В четвертый год двести второй Олимпиады произошло самое памятное из всех солнечных затмений. В полдень день превратился в столь темную ночь, что на небе стали видны звезды». Ученые считают, что год, указанный Флегоном в этом отрывке, соответствует году смерти Иисуса Христа.

Чтобы ничего не упустить из того, что разумно ожидать найти здесь о людях, прославившихся в литературе во времена Адриана, скажу, что Эпиктет еще жил при этом принце и появлялся при его дворе; а философ Эвфрат, о котором я упоминал в связи с его распрей с Аполлонием Тианским, получил от Адриана в первые годы его правления разрешение покончить с собой, так как не мог выносить болезнь вместе с тяготами старости.

Мы мало знаем о жизни Светония, который был незнатного происхождения и по своей неосмотрительности, как я уже говорил, разрушил надежды на карьеру. Он сам сообщает, что его отец, Светоний Лев, служил военным трибуном в армии Отона против Вителлия. В молодости он занимался адвокатской практикой, о чем свидетельствует письмо Плиния, выражающего к нему в этом и некоторых других письмах особую привязанность. Помимо «Жизни двенадцати цезарей», он написал и другие сочинения, все в духе любопытных изысканий; из них до нас дошли книга о знаменитых грамматиках и другая – о выдающихся риторах. Также сохранились приписываемые ему жизнеописания некоторых латинских поэтов.

Примечания:

[1] ВЕЛЛЕЙ ПАТЕРКУЛ, II, 119.

[2] Пятьдесят миллионов ливров турских.

[3] Я ссылаюсь на Спартиана. Впрочем, возможно, Вер ещё не был усыновлён, когда впервые стал претором и консулом. См. примечание к фастам правления Адриана.

[4] СПАРТИАН, «Адриан», 23, и «Элий Вер», 4.

[5] СПАРТИАН, «Элий Вер», 4.

[6] ПЛИНИЙ МЛАДШИЙ, «Письма», IV, 3.

[7] ПЛИНИЙ МЛАДШИЙ, «Письма», IV, 18, и V, 10.

[8] СПАРТИАН, «Элий Вер», 7.

[9] Рвение к изящной словесности побудило г-на Белле, члена Монтобанской академии, попытаться смягчить впечатление, которое могло бы сложиться не в их пользу из-за пренебрежения Марка Аврелия к красноречию и поэзии (см. «Смесь поэзии, литературы и истории» Академии Монтобана, 1751). Замысел этого академика достоин похвалы, его толкования остроумны. Однако выражения Марка Аврелия кажутся мне слишком ясными и точными, чтобы допускать иное объяснение. Проще признать факт и отвергнуть вывод. Марк Аврелий был великим императором, но мы вправе полагать, что он зашёл слишком далеко в философском ригоризме.

[10] В оригинале – «шкуры».

[11] Отсюда видно, что Марк Аврелий не объявлял красноречию абсолютной войны, которое, впрочем, было ему необходимо на высшем посту, согласно установившимся среди римлян представлениям. Но он культивировал его лишь подчинённо философии и довольствовался в этом отношении тем, чтобы избежать порицания, не стремясь заслужить похвалу.

[12] СПАРТИАН, «Элий Вер», 6.

[13] СПАРТИАН, «Адриан», 25.

[14] «Перипл» – греческое слово, означающее морское плавание вдоль берегов. Таким образом, «Перипл Понта Эвксинского» – это описание плавания вокруг Чёрного моря следованием вдоль побережья.

ХРОНИКА ПРАВЛЕНИЯ МАРКА АВРЕЛИЯ

М. AURELIUS CÆSAR III. – L. AURELIUS COMMODUS II. Год Рима 912. От Р. Х. 161.

Марк Аврелий признан и провозглашен императором.

Он приобщает к власти своего приемного брата Л. Коммода, дает ему имя Вер и обещает ему в жены свою дочь Луциллу.

Консульство двух Августов.

Рождение Коммода, сына Марка Аврелия, 31 августа.

Различные военные действия. Вологе́з, царь парфян, одновременно нападает на Армению и Сирию. Оракул лжепророка Александра уже прославился.

Q. JUNIUS RUSTICUS. – C. VETTIUS AQUILINUS. Год Рима 913. От Р. Х. 162.

Разлив Тибра.

Л. Вер отправляется на войну против парфян.

Трое римских полководцев особенно отличились в этой войне: Авидий Кассий, Марций Вер и Стаций Приск.

Война длилась четыре года. Римляне одержали в ней несколько крупных побед, точные даты которых установить невозможно.

В ходе этой войны состоялся брак Л. Вера с Луциллой.

…LÆLIANUS. – … PASTOR. Год Рима 914. От Р. Х. 163.

M. NONIUS MACRINUS. – … CELSUS. Год Рима 915. От Р. Х. 164.

M. GAVIUS ORFITUS. – L. ARRIUS PUDENS. Год Рима 916. От Р. Х. 165.

Заключение мира с парфянами.

Великая чума, распространившаяся с Востока по всей империи и продолжавшаяся несколько лет. Смерть Перегрина.

…SERVILIUS PUDENS. – L. FUFIDIUS POLLIO. Год Рима 917. От Р. Х. 166.

Триумф Марка Аврелия и Л. Вера.

Оба получают имя Отца отечества. Сыновья Марка Аврелия (у него их было двое) именуются Цезарями.

Начало войны против маркоманов и других германских народов. Оба императора проводят зиму в Аквилее, чтобы быть готовыми к раннему началу кампании в следующем году.

Мученичество святого Поликарпа.

L. AURELIUS VERUS AUGUSTUS. – … QUADRATUS. Год Рима 918. От Р. Х. 167.

Военные действия и переговоры с варварами в этом и следующем году. Мученичество святого Иустина.

…APRONIANUS II. – … PAULUS II. Год Рима 919. От Р. Х. 168.

Q. SOSIUS PRISCUS. – P. CŒLIUS APOLLINARIS. Год Рима 920. От Р. Х. 169.

Л. Вер умирает от апоплексического удара по возвращении из Аквилеи в Рим. Он причислен к сонму богов.

M. CORNELIUS CETHEGUS. – C. ÉRUCIUS CLARUS. Год Рима 921. От Р. Х. 170.

Марк Аврелий покидает Рим, чтобы вернуться в Паннонию, и ведет активную войну против маркоманов.

Перед отъездом он вновь выдает свою дочь Луциллу замуж за Помпеяна, сына простого римского всадника, но человека достойного.

Руф Басе́й, Помпеян и Пертинакс отличились в войне против маркоманов.

L. SEPTIMIUS SEVERUS II. – L. ALFIDIUS HERENNIANUS. Год Рима 922. От Р. Х. 171.

Торжества по случаю десятой годовщины правления Марка Аврелия.

…MAXIMUS. – … ORFITUS. Год Рима 923. От Р. Х. 172.

Маркоманская война, к описанию которой я теперь приступаю, названа так не потому, что одни только маркоманы начали и вели её против римлян, но потому, что они были наиболее известны среди народов, в ней участвовавших. В отрывочных и фрагментарных сообщениях, дошедших до нас, упоминаются язиги [1], квады и несколько других германских племён, названия которых можно найти у Капитолина и Диона. Эти племена, то заключая союзы между собой, то враждую, часто объединяли силы против римлян, а в других случаях вели друг против друга ожесточённые войны. Такое переплетение событий и интересов превращается в хаос из-за неясности и краткости сохранившихся свидетельств. Поэтому я не берусь представить последовательное и связное повествование, а лишь дам общее представление, упомянув о некоторых наиболее важных обстоятельствах.

Эта война занимала Марка Аврелия почти всё его правление, оставляя ему лишь довольно короткие периоды отдыха, потому что варвары, с которыми он сражался, по своему характеру были беспокойны и неспособны ни к стойкости в несчастьях, ни к спокойствию, если только необходимость не принуждала их к этому. Они всегда были готовы просить мира, когда чувствовали давление, и всегда готовы снова взяться за оружие, как только опасность исчезала.

Я выделяю в Маркоманской войне три периода: первый продолжается до смерти Луция Вера; второй – до мятежа Кассия в Сирии; а третий завершается со смертью и правлением Марка Аврелия.

Война с хаттами, о которой я уже упоминал, была как бы прелюдией к Маркоманской войне. Хатты вторглись в Рецию и угрожали Италии опустошительным набегом; они были отброшены и разбиты. Дидий Юлиан, впоследствии ставший императором, завершил их покорение, и с тех пор хатты почти не упоминаются в истории. Их имя растворилось среди франков, в союз которых они вошли.

Движения маркоманов начались вскоре после войны с хаттами, в то время, когда основные силы римлян были заняты войной с парфянами на Востоке. Маркоманы, могущественные сами по себе, были поддержаны виктоалами, а также, как я уже говорил, и другими племенами, которые, изгнанные со своих земель более северными народами, стали бродячими и искали пристанища на территории империи. Их усилия были направлены в сторону Дуная и Паннонии. Марк Аврелий справедливо полагал, что следует избежать одновременного ведения двух крупных войн. Он усыпил бдительность маркоманов и, действуя осмотрительно, сдерживал их активность до заключения мира с парфянами. Однако, с другой стороны, эта отсрочка дала варварам время нарастить силы, и когда после победы над парфянами Марк Аврелий получил возможность действовать против германцев, война приобрела огромные масштабы и стала угрожать судьбе империи, тем более что совпала с опустошениями чумы, унёсшей бесчисленное множество граждан и солдат.

Пришлось прибегнуть к чрезвычайным мерам. В войне, которая казалась столь же серьёзной, как некогда война с Ганнибалом, повторили то, что делали после битвы при Каннах. Добровольцев набирали среди рабов, и поскольку они записывались в войска по собственному желанию, их назвали добровольцами, в отличие от свободных граждан, которые по закону государства обязаны были служить. Было решено использовать гладиаторов, которых в Риме и Италии было множество, для военной службы. Формировались отряды лёгкой пехоты. В Далмации и Дардании собирали разбойников, привычных к набегам и внезапным нападениям, и включали их в состав войск. Наконец, нанимали вспомогательные отряды из германцев для борьбы с германскими же племенами.

К этим мерам человеческой предусмотрительности Марк Аврелий добавил заботу о благосклонности богов, совершая все обряды, которые допускала его религия. Он созывал жрецов и совершителей жертвоприношений со всех концов; принёс несчётное количество жертв; очистил Рим всевозможными обрядами и омовениями. Он даже наполнил город чужеземными ритуалами, вопреки древним принципам римской политики. Его философия, более сдержанная, чем у Адриана, уберегла его от магии и действий, связанных с призыванием демонов, но в остальном он оставался погружённым во все суеверия идолопоклоннического культа.

Когда все приготовления были завершены, он объявил в сенате, что оба императора лично должны возглавить войска. Он был недоволен поведением Вера во время войны с парфянами и потому не хотел отправлять его одного против маркоманов, но ещё менее был склонен оставлять его в Риме, пока сам находился вдали. Он опасался не только того, что Вер в его отсутствие предастся безудержным удовольствиям и разврату, но и того, что тот станет интриговать против него. Он не доверял Веру, и, возможно, не без оснований, хотя старался скрыть свои подозрения и сохранять видимость полного согласия с братом.

Оба императора покинули Рим в том же году, когда они триумфовали над парфянами, то есть в 166 году от Р.Х., и отправились зимовать в Аквилею, чтобы рано начать кампанию в следующем году. Кажется, они действительно прибыли в Паннонию в 167 году от Р.Х.; но мы не можем привести никаких подробностей об их действиях там, настолько наши источники фрагментарны, неполны, бессистемны, лишены дат, наполнены темнотами и хронологическими смещениями. Все, что мы можем с уверенностью утверждать, это то, что в период с 166 по 169 год произошло множество сражений, в одном из которых префект претория Фурий Викторин был разбит и убит, но большинство из них завершились успехом римлян; что переговоров было еще больше, поскольку варвары, устрашенные своими неудачами, стремились лишь заключить договор, но делали это недобросовестно и с обманными намерениями; что Марк Аврелий, тем не менее, склонялся к их предложениям, возможно, утомленный неприятностями, которые доставлял ему Луций Вер, сопровождавший его без всякого желания и с явной неохотой, сильно скучавший по войне, постоянно тосковавший по удовольствиям Рима и находивший любой предлог для возвращения. Главным положительным итогом этих экспедиций Марка Аврелия стало то, что границы Италии и Иллирии были укреплены лучше, чем прежде, и защищены от набегов варваров.

В таком положении дел Луций Вер твердо вознамерился вернуться из Аквилеи в Рим, и его брату пришлось согласиться. Но вскоре внезапная смерть избавила Марка Аврелия от коллеги, который был для него столь тягостен. Во время их совместного путешествия в одной колеснице Вер был поражен сильнейшим апоплексическим ударом: его немедленно пустили кровь и доставили в недалекую Альтину. Он прожил лишь три дня и скончался, так и не обретя дар речи, в возрасте тридцати девяти лет, из которых почти девять он правил вместе с Марком Аврелием.

Клевета не щадит даже самых добродетельных государей, поэтому нашлись люди, осмелившиеся обвинить Марка Аврелия в смерти брата – будь то через отравление или неуместное кровопускание после случившегося с ним приступа. Другие приписывали эту смерть Фаустине, которая, будучи повинна в преступных связях со своим зятем и узнав, что он раскрыл этот ужасный секрет, отомстила ему ядом. Согласно третьей версии, у Фаустины был иной мотив. Говорили, что Вер состоял в слишком близких отношениях со своей сестрой Фабией, и они вместе замыслили убить Марка Аврелия. Этот гнусный заговор стал известен Фаустине, и она предотвратила его, опередив Вера.

Одно лишь противоречие этих слухов лишает их всякого доверия. Кроме того, известна людская склонность считать, что государи не могут умереть естественной смертью, как простые смертные. Но главное – нужно быть крайне несправедливым и даже безумным, чтобы приписывать такое преступление Марку Аврелию; и, по выражению его историка, это было бы святотатством [2] – порочить его добродетель подобным подозрением.

Он, несомненно, не любил Вера и не мог любить. Помимо полной противоположности их характеров и нравов, Капитолин сообщает один частный факт, который должен был сильно огорчить Марка Аврелия. Его родственник Анний Либон, служивший в Сирии легатом при Вере, проявил к этому принцепсу недостаточное почтение: вместо того чтобы принимать его приказы, он заявлял, что в случае сомнений будет писать в Рим. Он внезапно умер, и на его теле обнаружились следы яда, так что все были убеждены, что Вер – виновник этой смерти. Марк Аврелий, если верить Капитолину, не считал брата виновным; и действительно, он не выказал ему никакого недовольства. Он даже позволил Веру выдать вдову Либона замуж за своего вольноотпущенника Агаклита и проявил столь большую уступчивость, что присутствовал на этой свадьбе. Но из этого можно заключить лишь о крайнем терпении Марка Аврелия, а вовсе не о его вере в невиновность Вера. Если добавить к этому подозрения и опасения насчет злых умыслов против него самого, легко поверить, что Марк Аврелий не слишком скорбел о смерти брата; но самая злобная клевета никогда не сможет убедить кого-либо в его причастности к ней.

Единственное, в чем его можно упрекнуть, – это чрезмерность почестей, которые он воздал памяти принцепса, столь недостойного быть чтимым Марком Аврелием. Я не говорю о великолепных похоронах, которые он ему устроил, и о пышности, с которой его тело было перенесено в мавзолей Адриана. Но он причислил к богам того, кто, если не считать жестокости, был, как я уже говорил, вторым Нероном. Он учредил в его честь культ, жертвоприношения, назначил жреца и коллегию почитателей, посвященных его имени: нечестие, столь же комичное и смешное в глазах людей, сколь и оскорбительное для величия единого истинного Бога.

Марк Аврелий проявил ту же неестественность в своем сочинении, дошедшем до нас. Обращаясь к потомкам, он не постеснялся поблагодарить богов за то, что они даровали ему брата, который, хотя и был для него из-за своего нрава источником постоянной бдительности и самоконтроля, но также дал ему сладостное утешение – видеть себя почитаемым и любимым.

В сенате он выразился откровеннее. Благодарив это собрание за причисление Вера к богам, он заявил, что с этого дня, можно сказать, началось его единоличное правление, поскольку у него больше не было коллеги, чья беспечность вредила делам. Он даже дал понять, что успех войны против парфян был заслугой его советов, а не усилий Вера. Одним словом, смысл всей его речи и впечатление, которое она произвела на сенаторов, сводились к тому, что смерть Вера избавила его от бремени, которое было для него крайне тяжело и мучительно нести.

Все это поведение не отличается прямотой; и Вер, хотя в остальном едва ли может сравниться с Марком Аврелием, превосходил его искренностью, ибо этот принцепс, при всех своих пороках, обладал по крайней мере простым нравом, чуждым притворства и лицемерия.

С неохотой, лишь по обязанности следовать законам истории, я отмечаю эти пятна в жизни Марка Аврелия, и гораздо охотнее упоминаю о его добром отношении к сестрам и теткам своего брата. Он обеспечил их почестями, подобающими их рангу, и назначил им содержание, чтобы поддержать их благосостояние. Он также заслуживает похвалы за то, как поступил с вольноотпущенниками Вера, которые приобрели слишком большое влияние на этого принцепса и злоупотребляли им. Марк Аврелий удалил их всех, оставив во дворце лишь одного Эклекта, который ничем не был лучше остальных, но которого провидение предназначило избавить мир от безумия Коммода.

Не похоже, чтобы у Вера были дети от его жены Луциллы, дочери Марка Аврелия. Ее отец вторично выдал ее замуж за Помпеяна, человека достойного, но чей возраст мало соответствовал возрасту жены, которую ему давали; кроме того, будучи сыном простого римского всадника из Антиохии, он не казался рожденным для того, чтобы стать мужем дочери императора. Этот брак не пришелся по вкусу ни принцессе, ни ее матери; но Марк Аврелий все подчинял добродетели.

Пока он был занят этими разными заботами в Риме, он не упускал из виду войну против маркоманов, которые со своей стороны тоже не давали о себе забыть; ибо, вероятно, к этому времени следует отнести великую победу, которую они одержали над Виндексом, префектом претория, и которая, по-видимому, та самая, в которой, как говорит Лукиан, они убили двадцать тысяч римлян. Победители, воспользовавшись своим преимуществом, двинулись к Италии, дошли до Аквилеи, и чуть было не взяли этот город. Опасность была настолько велика, что могла вызвать тревогу; и, возможно, именно по этому случаю Марк Аврелий предпринял те великие и необычные приготовления, которые я отнес к началу войны. Все эти факты не датированы в источниках: достоверно лишь то, что Марк Аврелий тогда вел войну с энергией и упорством, совершенно отличными от тех, что он мог проявлять при жизни Вера.

Он покинул Рим и отправился в Паннонию в том [3] же году, что последовал за смертью его соправителя, и в течение пяти лет подряд оставался на месте, перенося невероятные тяготы с мужеством, которое восполняло слабость его тела и здоровья, и своим примером внушая другим необходимость суровой и тяжкой жизни, что часто вызывало ропот против строгости философских принципов. Он одержал великие победы, но понес и некоторые потери; однако победы вдохновляли его, а потери лишь укрепляли его решимость их возместить. Он не внял увещеваниям друзей, которые уговаривали его оставить войну, столь полную трудов и опасностей. Его план состоял в том, чтобы не возвращаться в Рим, пока он не заставит варваров полностью покориться.

Здесь нам следовало бы рассказать о многих военных подвигах; но я нашел лишь два, описанных с некоторыми подробностями.

Первый – это битва с язигами на замерзшем Дунае. Эти народы, будучи разбиты недалеко от реки, обратились в бегство и сочли себя в безопасности, оказавшись на льду. Однако, преследуемые римлянами, они остановились и приготовились к бою, рассчитывая иметь большое преимущество на таком поле битвы; ибо их лошади были привычны скакать по льду, как по земле, тогда как римляне скользили и с трудом удерживались на ногах. События показали язигам, что они ошибались, и что доблесть и присутствие духа в хорошо дисциплинированных войсках преодолевают все препятствия. Римляне, атакованные с фронта и с флангов, построились так, чтобы встретить врага со всех сторон. Чтобы укрепить свою позицию, они бросили щиты на лед и встали на них. В таком положении они приняли врага и сражались с ним врукопашную, как в своего рода борьбе. Они опрокидывали и людей, и лошадей, и если варвар успевал подняться, римлянин хватал его, и оба противника, скользя, едва ли могли избежать падения. Но как бы они ни падали, римлянин неизменно брал верх: даже когда он оказывался на спине, а враг – на нем, сильным ударом ноги он отбрасывал его в сторону; затем, поднимаясь с ловкостью и силой, он набрасывался на варвара и одолевал его. Язиги, не знакомые с таким способом боя и чья сила, как уже отмечалось, заключалась в умении управлять лошадьми, были полностью деморализованы, потеряли мужество и позволили убивать себя почти без сопротивления; так что из весьма многочисленного отряда спаслось лишь очень немногие.

Следствием этой победы римлян, а также нескольких других, одержанных над маркоманами и язигами, стало то, что эти народы покорились; и Марк Аврелий-победитель принял имя Германика.

Второе событие, о котором я упомянул, произошло в земле квадов; и оно гораздо более важно как само по себе, так и в связи со славой нашей религии. Это – чудесный дождь, испрошенный молитвами христиан, который спас императора и его армию от великой опасности. Вот как Дион рассказывает об этом событии:

Марк Аврелий одержал над квадами победу, удивительную по своим обстоятельствам, или, вернее, она была дарована ему Богом; ибо римляне оказались в крайней опасности, и божество избавило их чудесным образом. Квады окружили их в месте, где имели все преимущества. Тем не менее римляне, сомкнув щиты в «черепаху», приготовились к обороне; но варвары хотели победить, не обнажая меча, надеясь погубить все вражеское войско зноем и жаждой: и, значительно превосходя числом, они так плотно окружили римлян, что лишили их всякой возможности добыть воду. Римляне оказались в таком бедственном положении после боя; усталость, раны, которые многие получили, палящее солнце, жажда – все это вместе угнетало их; у них даже не оставалось возможности умереть с мечом в руках, как подобает храбрецам, потому что варвары, заняв неприступные позиции, оставались на месте и отказывались вступать в бой. Внезапно собираются тучи, сгущаются, и из них, не без особого покровительства Божия, проливается обильный дождь: это небесное благодеяние вернуло жизнь римлянам. Сначала они поднимают головы и лица вверх, стараясь поймать воду ртом; затем снимают шлемы и подставляют их под дождь, и, наполнив, жадно пьют и поят своих лошадей. Варвары сочли этот момент удобным для атаки, и, видя, что враги заняты утолением долгой жажды, приготовились на них обрушиться. Но небо, вооружившись против врагов римлян, обрушило на квадов град и громы, которые рассеяли их и жгли, в то время как войска Марка Аврелия орошались мягким и живительным дождем. Это двойное чудо сделало римлян победителями. Варвары побросали оружие и искали спасения среди своих врагов, чтобы укрыться от молний, которые их поражали. Марк Аврелий согласился, пощадил жизнь квадам и был провозглашен своими солдатами императором, или победоносным полководцем, в седьмой раз.

Языческий поэт засвидетельствовал это же чудо. Клавдиан, говоря о победе Марка Аврелия над квадами, утверждает: честь за неё не следует приписывать полководцам; ибо, добавляет он, огненный дождь обрушился на врага. Конь, объятый пламенем, сбрасывает дрожащего всадника; воин чувствовал, как плавится его шлем; он видел, как железо его копья и меча превращается в потоки жидкого металла. В этой битве действовало лишь небо, и оружие смертных не сыграло никакой роли.

Антонинова колонна – современный памятник, сохранившийся доныне в Риме, – также подтверждает описываемое нами чудо. Оно изображено в барельефе среди других подвигов Марка Аврелия против германцев.

Следовательно, факт следует считать достоверным: остаётся лишь определить его причину. Дион прибегает к магическому объяснению: он рассказывает, что некий Арнуфий, египтянин, сведущий в магии, призвал воздушного Меркурия и получил от него желанный дождь. Эта вздорная и нелепая идея не нуждается в опровержении: сам Марк Аврелий свидетельствует, что не верил в магию. Капитолин и Клавдиан приписывают чудо добродетели императора, заслужившего эту небесную милость. Очевидно, что религия и истина не позволяют нам принять такое объяснение: лишь христиане указали причину, которую мы ищем.

Из Евсевия мы узнаём, что в римской армии находился Мелетинский легион, солдаты которого были христианами; что эти благочестивые воины, в столь тяжёлый час, преклонив колени, вознесли молитвы к истинному Богу, Который и ниспослал чудесную бурю, спасительную для римлян и губительную для их врагов. Святой Аполлинарий Иерапольский, современник событий, засвидетельствовал этот факт. Тертуллиан ссылается на письмо императора, в котором тот, сообщая сенату о чуде, признавал, что обязан им молитвам христианских солдат. Жаль, что это письмо не сохранилось до наших дней; но даже утраченное, оно не делает событие менее достоверным – ибо единодушно признанное чудом, оно могло быть совершено лишь Богом, внявшим мольбам Своих верных служителей. Дату этого чуда [4], столь славного для христиан, г-н де Тиллемон относит к 174 году от Рождества Христова.

Не знаю, был ли тогда взят в плен римлянами Ариогез, царь квадов; но нельзя не упомянуть, что этот варварский князь стал ярким примером милосердия Марка Аврелия. Квады избрали его царём без согласия и даже вопреки воле императора, который, разгневавшись, назначил награду за его голову: пятьсот золотых за убийство и тысячу – за пленение живым. Ариогез был схвачен, но Марк Аврелий ограничился его ссылкой в Александрию.

Победы Марка Аврелия вынудили различные германские племена, с которыми он воевал, просить мира – не все сразу, но поочерёдно, в зависимости от обстоятельств. Бесполезно, а может быть, и утомительно приводить здесь отрывочные и путаные сведения Диона на этот счёт. Отмечу лишь самое важное.

Во-первых, римляне в этих германских войнах, видимо, понесли огромные потери, поскольку по мирным договорам им было возвращено более ста тысяч пленных.

Во-вторых, что важно для дальнейшего, Марк Аврелий довольно охотно разрешал побеждённым варварам селиться на землях империи, предоставляя им – по крайней мере отчасти – то, из-за чего шла война. Он разместил колонии в Дакии, Паннонии, обеих Германиях, на Рейне и даже в Италии и Равенне. Но те, кого он поселил в последнем городе, замыслили захватить его, и император осознал опасность излишнего доверия к этим буйным и воинственным пришельцам. Он изгнал их из Италии и более не допускал туда варварские племена.

Среди полководцев, отличившихся под началом Марка Аврелия в Маркоманской войне, историки называют Руфа Басея, поднявшегося из низов армии до должности префекта претория. Он был бедным крестьянином и навсегда сохранил грубость своего происхождения, говоря так невнятно, что его едва понимали. Тем не менее он стал превосходным офицером, доказав, что сильная и крепкая натура способна сама по себе, без помощи воспитания, формировать достойных людей.

Зять императора Помпеян также стяжал славу в важных командных должностях во время этой войны. Но больше, чем его подвиги (о которых мы, впрочем, мало знаем), ему чести делает защита угнетённого достоинства в лице Пертинакса и забота о его продвижении и назначении.

Пертинакс, ставший императором после Коммода, вовсе не был рожден для столь высокого жребия. Сын вольноотпущенника, занимавшегося ремеслом в маленьком городке Альба [5] Помпея в Лигурии, он получил от отца в наследство лишь добротное воспитание. Сначала он содержал школу и преподавал грамматику. Но столь ограниченное занятие не удовлетворяло его честолюбия, и он избрал военную стезю. Благодаря покровительству Лоллиана Авита, консуляра и патрона его отца, он получил командование когортой. Он служил в Сирии при Тите Антонине, участвовал в войне против парфян под началом Луция Вера и снискал репутацию храброго и умелого офицера. Так, шаг за шагом, неизменно превосходя ожидания на каждой должности, он достиг поста управляющего Дакией, пока дворцовые интриги не ополчились против него. Марк Аврелий, при всей своей мудрости, позволил себя убедить наветам, продиктованным завистью и злобой, и отстранил Пертинакса. Помпейян осмелился вступиться за человека, впавшего в немилость у императора, своего тестя, и дал Пертинаксу должность в войсках под своим командованием. Тот проявил обычные энергию и расторопность, преуспел и отличился. Тогда клевета против него была тщательно расследована и полностью разоблачена. Марк Аврелий не постеснялся признать, что поступил несправедливо с достойным человеком, и, желая загладить вину, осыпал Пертинакса милостями: даровал ему место в сенате, включил в число бывших преторов и доверил командование легионом. Он не имел повода раскаиваться: Пертинакс оказал ему великие услуги в Германской войне и был вознагражден консульством. Это новое возвышение вновь разожгло зависть. Многие считали, что слава консульского звания была унижена и запятнана низким происхождением того, кто его достиг. Марк Аврелий открыто встал на защиту своего выбора. В речи, которую приводит и которую видел Капитолин, император превознес Пертинакса, рассказал обо всех подвигах и тяготах, вынесенных этим славным воином, и в других случаях не скупился на похвалы – будь то перед солдатами или в сенате, сожалея, что из-за сенаторского достоинства не может назначить его префектом претория. Ибо эта должность, чья власть была тогда весьма значительна и которая стала важнейшей в государстве, по обычаю могла принадлежать лишь римскому всаднику.

Марк Аврелий, любивший воздавать почести добродетели, ибо сам был ею преисполнен, воздвиг статуи на площади Траяна всем выдающимся мужам, павшим в Маркоманской войне.

Плодами этой войны и одержанных в ней побед стало освобождение Паннонии, захваченной варварами, и безопасность пограничных провинций. Он желал бы покорить Маркоманию и Сарматию, то есть земли, населенные сарматами-языгами. Но мятеж Авидия Кассия помешал ему осуществить замысел и вынудил оставить варваров в покое – по крайней мере, на время.

Я уже упоминал Авидия Кассия, сыгравшего большую роль, чем любой другой римский полководец, в успехе войны против парфян. Теперь настало время познакомиться с ним поближе.

Мы не можем с уверенностью сказать что-либо о его происхождении. Дион называет его сирийцем, уроженцем города Кир, сыном ритора Гелиодора, который, без сомнения, тот самый, о котором я говорил в связи с правлением Адриана и который, снискав большое влияние при этом императоре, стал префектом Египта. Вулкаций Галликан, чей текст весьма запутан и, возможно, искажен, называет его отцом Авидия Севера, дослужившегося от центуриона до высших должностей, – человека достойного, как говорят, и пользовавшегося огромным уважением Марка Аврелия. Достоверно лишь то, что имя Кассий, которое носил наш герой, не должно вводить в заблуждение и заставлять видеть в нем потомка тех древних Кассиев, знаменитых во времена Республики, и в частности – злополучного убийцы Цезаря. Однако в нем была вся их гордыня, дерзость и ненависть к монархической власти. Эти качества делались еще опаснее оттого, что подкреплялись воинским искусством и умением внушать солдатам страх и повиновение.

Строгий блюститель дисциплины, он возрождал в подчиненных ему войсках древнюю суровость. Он беспощадно искоренял все, что отдавало роскошью и изнеженностью, и не позволял солдатам иметь в походе иных припасов, кроме сала, сухарей и уксуса, который, разбавленный водой, служил питьем. Марк Аврелий, знавший его характер, поручил ему преобразовать сирийские легионы и так объяснял это в письме к интенданту той армии: «Я вверил Авидию Кассию сирийские легионы, погрязшие в роскоши, ежедневно принимающие горячие ванны, – словом, живущие по антиохийской моде, а не по правилам римской дисциплины. Ты одобришь мой выбор, если знаешь Кассия, возрождающего в наши дни суровость тех, чье имя он носит, ибо войска можно удержать в повиновении лишь древней дисциплиной. Ты помнишь стих Энния, у всех на устах: „Римская республика держится древними нравами и мужами, хранящими их дух“. Тебе же заботься лишь о том, чтобы снабжать легионы провиантом в изобилии; Авидий, если я верно его понял, даст нам в этом хороший отчет». Вулкаций сохранил для нас ответ интенданта, не содержащий ничего примечательного о Кассии, но завершающийся метким замечанием: «Все необходимое для снабжения армии с моей стороны готово; и это нетрудно при хорошем полководце, ибо тогда и нужды, и расходы гораздо меньше» [6].

Авидий оправдал ожидания Марка Аврелия. Немедленно он вернул под знамена всех отставших и издал приказ, гласивший, что любой офицер или солдат, обнаруженный в Дафне [7], будет бесчестно разжалован. Он очистил лагерь от всего, что могло расслабить дух воинов, и объявил собравшимся легионам, что заставит их зимовать под открытым небом, если они не исправятся. Это была не пустая угроза; войска знали это и предупредили ее исполнение, исправив свое поведение. Он заботился о поддержании их боевого духа. Каждую седьмицу он устраивал учения и лично проверял их оружие, одежду и обувь. Эта армия, так подготовленная, одолела парфян и совершила в Армении и Аравии великие подвиги, доставившие римлянам славный мир.

Строгость Авидия была бы вполне достойна похвалы, если бы он не довел ее до жестокости; но нельзя не содрогнуться, читая о суровых мерах, которые он применял к несчастным солдатам. Всякий, кто грабил крестьян, был распят на том самом месте, где совершил преступление. Число виновных не смягчало неумолимой жесткости Авидия; и часто он приказывал бросить в реку или море сразу десятерых, предварительно сковав их общей цепью. Он даже изобрел новый, невиданный вид казни. Устанавливался невероятно высокий столб, и по всей его длине привязывали осужденных на смерть. У подножия столба разводили большой огонь, который сжигал ближайших, душил остальных дымом или убивал их страхом. Этот же полководец наказывал дезертиров, отрубая им либо руки, либо подколенные сухожилия. И он оставлял им жизнь не из чувства жалости, а потому что считал, что смерть уничтожает пример, тогда как в живущем в мучениях преступнике он остается.

Как видно, он не знал никакой меры, никакого из тех смягчений, которые необходимы, чтобы доброе по сути не становилось дурным от избытка. Марк Аврелий назначил его командовать в войне против сарматов-языгов: и пока он возглавлял там римскую армию, один из вспомогательных отрядов под началом своих центурионов, не дожидаясь приказа главнокомандующего, атаковал близ Дуная три тысячи неприятелей, застигнутых врасплох, и, изрубив их в куски, вернулся в лагерь с богатой добычей. Центурионы надеялись быть щедро вознагражденными за успешную и решительную операцию, в которой они восполнили нерадение своих начальников, упускавших прекрасную возможность. Кассий рассудил иначе. Он счел их безрассудными, рисковавшими попасть в засаду, примеров чего было немало; нарушителями дисциплины, действовавшими самовольно вопреки всем военным законам: и потому ему показалось недостаточным просто приговорить их к смерти, если не добавить к ней крайнее бесчестие и рабское наказание – распятие. Такая суровость, невиданная и неслыханная прежде, возбудила негодование во всем войске. Поднялись крики; начался мятеж. Авидий, в тот момент занимавшийся одним из обычных у римлян упражнений, явился почти обнаженным и, смело глядя на бунтовщиков, сказал: «Бейте, убейте меня, если осмелитесь; к нарушению дисциплины прибавьте убийство вашего полководца» [8]. Солдаты убоялись его, потому что он сумел не убояться их, и все успокоилось. Историк добавляет, что этот беспрецедентный акт строгости довел дисциплину в римском лагере до высочайшего уровня и, более того, устрашил варваров, которые запросили у императора мира. Результат хорош: но причина, его породившая, едва ли заслуживает, думаю, одобрения ни одного справедливого и умеренного судьи. Авидий стремился подражать Марию, одним из достойных похвалы качеств которого была строгость в поддержании дисциплины; но он превзошел свой образец.

Особенно примечательно, что этот самый человек, жесткий до жестокости в одних случаях, в других проявлял чрезмерную снисходительность. В целом это был изменчивый, непостоянный характер, лишенный твердых принципов. То он казался набожным, то – кощунственным и презрительным к святыням: часто он предавался вину и яствам, а в иных случаях кичился тем, что переносил голод и жажду: сегодня – любитель целомудрия, завтра – погруженный в отвратительнейшие разврат. Эти столь противоречивые черты, собранные в нем, словно воскрешали Катилину, сочетавшего в себе все видимости добродетелей и все пороки. Авидий вполне оправдал это сравнение преступным замыслом отнять империю и жизнь у Марка Аврелия. Он не побоялся заявить, что станет истинным Катилиной лишь тогда, когда убьет сочинителя философских «Диалогов». Он сравнивал, если не ошибаюсь, Марка Аврелия с Цицероном, а свои замыслы против философа-императора – с теми, что строил Катилина против того, кто был отцом философии и красноречия у римлян.

Покушение на Марка Аврелия не было для Авидия внезапным решением, но следствием образа мыслей, который он давно лелеял в сердце. Антипатия, которую он, как я сказал, выказывал к монархии, была в нем лишь честолюбивым желанием самому стать монархом. Его республиканское рвение было фальшивым, а истинные чувства стремились к владычеству. Рассказывают, что еще в юности он дерзко и безрассудно замыслил свергнуть Тита Антонина, и что его мудрый отец остановил этот замысел и скрыл его следы. Но необузданное честолюбие Авидия не исцелилось: он продолжал вести себя, по крайней мере, подозрительно, и вот какие слова Луций Вер, командовавший на Востоке, писал об этом полководце в письме к Марку Аврелию:

«Авидий Кассий жаждет империи. Я полагаю, у меня есть тому доказательства, и он уже подавал справедливые подозрения при Антонине, моем и вашем отце. Советую вам следить за его действиями. Все, что мы делаем, ему не по нраву. Он укрепляет свое влияние и могущество; насмехается над нашей любовью к прекрасным знаниям; вас называет блажной женщиной, преданной философским химерам, а меня – юным ветреником, причудливо смешивающим ученость и разврат. Подумайте, какие меры следует принять. Я не питаю ненависти к Авидию; но сомневаюсь, что вашей безопасности и безопасности ваших детей соответствует постановка во главе армий человека, подобного ему, способного заставить солдат слушать себя и любить себя».

Ответ Марка Аврелия весьма своеобразен. Наряду с мыслями и чувствами, достойными великого государя, в нем перемешаны рассуждения ложной философии и выражения мягкости и великодушия, переходящие границы, отчего их искренность становится сомнительной. «Я получил, – пишет он, – ваше письмо, исполненное подозрительности сверх того, что подобает нашему положению и нашему правлению. Если боги судили империю тому, против кого вы призываете меня остерегаться, мы не могли бы от него избавиться, даже если бы захотели; ибо вам известно слово нашего деда Адриана: „Никто никогда не убивал своего преемника“. Если же Авидий восстает против предначертаний судьбы, он сам найдет свою погибель, без того чтобы наша жестокость навлекла на себя упреки. Добавьте, что мы не можем предать суду человека, которого никто не обвиняет и который, как вы сами отмечаете, любим солдатами. Более того, такова природа государственных преступлений, что даже тех, кого удается в них уличить, всегда считают жертвами угнетения. Я приведу вам еще слова императора, нашего деда, который говорил, что участь государей достойна сожаления, ибо заговоры против них никогда не верят в народе, если они не гибнут. Домициан говорил то же до него; но я предпочел сослаться на Адриана, ибо даже истинные максимы теряют авторитет, исходя из уст тиранов. Оставим же поведение Авидия и его замыслы такими, как они есть, тем более что он – доблестный и искусный полководец, необходимый республике. Ибо что до ваших слов, будто следует его смертью обезопасить жизнь моих детей, – пусть погибнут мои дети, если Авидий более достоин любви, чем они, и если благо республики требует, чтобы жил он, а не дети Марка Аврелия!»

Вот что я назвал чрезмерным героизмом, переходящим границы [примечание: букв. «перелетающим цель»]. Впрочем, Марк Аврелий вел себя по отношению к Авидию так, будто не питал к нему никакого недоверия. Он продолжал использовать его в войне на Востоке, в Сарматии и против египетских мятежников, которых в истории называют буколами или пастухами и которых усмирила деятельность этого искусного полководца. Авидий победил их силой лишь после того, как посеял между ними раздор хитростью; так он разгромил фракцию, которая была достаточно могущественна, чтобы поставить под угрозу сам город Александрию.

Лишь после всех этих подвигов, на пятнадцатом году правления Марка Аврелия, Авидий наконец осуществил замысел, который вынашивал всю жизнь, и провозгласил себя императором.

Говорят, что к мятежу его подтолкнула Фаустина, которая, видя шаткое здоровье Марка Аврелия, юность их сына Коммода и его характер, не суливший ничего хорошего, опасалась, что, потеряв мужа, погибнет сама вместе со всей семьей; по этой причине она разжигала честолюбие Авидия, который обещал жениться на ней. Это гнусное подозрение вполне согласуется с нравами и известной злобностью Фаустины, но, возможно, его трудно примирить с её письмами, где она настоятельно умоляет императора-супруга беспощадно покарать детей Авидия и всех сообщников его мятежа – разве что предположить, что она так поступала, чтобы скрыть свою причастность.

Как бы то ни было, похоже, Авидий воспользовался болезнью Марка Аврелия, чтобы распустить слух о его смерти, ибо без этого обмана не надеялся отвратить ни солдат, ни народ от любви к столь доброму принцепсу. Даже пустили молву – несомненно, по его наущению – будто паннонская армия, в рядах которой, как предполагалось, умер Марк Аврелий, провозгласила вместо него Авидия. Сирийские легионы под его командованием, ослепленные этими ложными представлениями, объявили его императором, и один из высших офицеров возложил на него знаки верховной власти, за что получил от него должность префекта претория. Авидий, тщательно играя свою роль, демонстрировал великое почтение к Марку Аврелию и, считая его умершим, причислил к богам. Весь Восток признал нового императора: Антиохия яростно поддержала его; Египет и Александрия, управляемые тогда Флавием Кальвисием, подчинились его власти, и он отправил туда своего сына Мециана, чтобы закрепить повиновение этой важной провинции.

Хотя Авидий и выражал глубокое уважение к личным добродетелям Марка Аврелия, он, по обыкновению всех мятежников, не упускал случая порицать правление принцепса, против которого восстал, и обещал исправить злоупотребления. О его речах можно судить по письму к зятю, где он, сбросив маску и уже не поддерживая ложный слух о смерти Марка Аврелия, пишет следующее: «Как несчастна республика, вынужденная терпеть стервятников, пожирающих её, которых ничто не может насытить! Марк Аврелий, конечно, человек добрый, но, желая прослыть милосердным, оставляет в живых тех, кого сам считает достойными смерти. Где древний Кассий, чье имя я до сих пор ношу напрасно? Где строгость Катона Цензора? Куда девалась дисциплина наших предков? Давно уже она утрачена. Теперь о ней даже не жалеют. Император играет роль философа: рассуждает о справедливом и несправедливом, о природе души, о милосердии, а об интересах республики и не думает. Видите ли, потребуется множество примеров суровости, множество отрубленных голов, чтобы восстановить прежнее величие правления. Чего не заслуживают эти недостойные правители провинций? Разве могу я считать проконсулами или пропреторами тех, кто полагает, что поставлен во главе провинций – сенатом или императором – лишь для того, чтобы предаваться наслаждениям и обогащаться? Вы знаете префекта претория нашего философа. За три дня до назначения у него не было куска хлеба, и вот он внезапно стал обладателем миллионов. Каким путем, спрашиваю я вас, как не ценой крови республики и разорения провинций? Пусть богатеют, я не против; пусть купаются в роскоши – их конфискованное имущество пополнит истощенную казну. Лишь бы боги были благосклонны к доброму делу! Я поступлю как истинный Кассий и верну республике её прежнюю власть».

Эти последние слова письма Кассия, несомненно, были далеки от его истинных чувств. Но угрозы пролить реки крови соответствовали его характеру, и он, вероятно, осуществил бы их, если бы его замыслы увенчались успехом.

Марк Аврелий получил известие о мятеже Авидия, находясь в Паннонии. Он узнал об этом от Марция Вера, тогдашнего наместника Каппадокии, человека редких достоинств, отличившегося в войне с парфянами. Репутация Авидия была велика, и мысль о войне с ним сначала устрашила войска Марка Аврелия. В Риме страх был так силен, что люди воображали, будто вот-вот увидят его у ворот города.

Марк Аврелий, видя смятение, распространяющееся среди своих солдат, собрал их и произнес речь, которую я приведу здесь по Диону, как весьма характерную для того, чтобы еще лучше познакомиться с личностью этого философа-императора, и как редкий, если не единственный, пример умеренности в подобных обстоятельствах.

«Храбрые товарищи, – сказал он им, – я пришел сюда не для того, чтобы предаваться чувству негодования. Разве позволено смертному гневаться на волю судьбы, которая распоряжается всем с высшей властью? Но мое положение оправдывает жалобу. Разве не жестока необходимость не иметь ни минуты покоя и непрерывно переходить от одной войны к другой? Разве гражданская война – не несчастье, которого я никак не мог ожидать? Но есть нечто еще более жестокое для меня: видеть, что среди людей нет верности, быть атакованным другом, осыпанным моими благодеяниями, и, не совершив никакой несправедливости, вынужденным сражаться за свое место и за свою жизнь. После того, что я претерпеваю, какая добродетель может быть в безопасности? На какую дружбу можно будет положиться? Если бы я один был в опасности, я легко бы смирился, зная, что не рожден бессмертным. Но здесь общая угроза, которая касается всей империи и всех граждан: война никого не щадит.

Есть очень простой способ положить конец распре, и я охотно бы им воспользовался, если бы это было возможно. Я готов предложить Кассию объяснение и оправдаться перед ним – либо перед вами, либо перед сенатом. И я уступил бы ему империю, не обнажая меча, если бы сочли, что этого требует благо государства. Ведь ради службы государству я переношу столько трудов, подвергаюсь стольким опасностям, в уже ослабленном возрасте, при слабом здоровье, остаюсь здесь, вдали от Италии, столько лет, не зная ни спокойного сна, ни трапезы, которую не нарушили бы тревоги.

Но я не должен надеяться, что Кассий согласится на примирение. Как он может доверять мне, после того как сам проявил такую неверность? Придется взяться за оружие, и успех меня не тревожит. Разве можете вы, дорогие товарищи, сомневаться в победе? Киликийцы, сирийцы, иудеи, египтяне никогда не сопротивлялись вам и никогда не смогут, даже если превзойдут числом, в котором сейчас уступают. С такими солдатами самый великий полководец не сможет победить, как орел не сможет вести стаю соек, а лев – толпу робких оленей.

Я знаю, Кассий – воин, и он стяжал славу в войне с парфянами. Но свои победы, прославившие его имя, он одержал с вами. Теперь у него нет такой поддержки. Кроме того, Марций Вер, оставшийся нам верным, – полководец, вполне способный ему противостоять. Возможно, Кассий уже раскаивается в своем безрассудном поступке, узнав, что я жив, ведь он осмелился восстать лишь по слухам о моей смерти. Но даже если он упорствует, несомненно, что при нашем приближении страх перед вашей доблестью и стыд за нанесенную мне обиду посеют смятение в его душе и заставят его оставить безумные замыслы.

Вот чего я боюсь – скажу вам с полной откровенностью, – так это того, что отчаяние не толкнет его на самоубийство или что кто-нибудь, желая мне услужить, не поспешит убить его и лишит меня самого великого и сладкого плода победы. Да, высшее мое желание – простить того, кто меня оскорбил, сохранить верность тому, кто был неверен, остаться другом тому, кто нарушил законы дружбы. Может быть, такой образ мыслей покажется вам невероятным, но вы не должны сомневаться в его искренности. Человечество не совсем испорчено, и в нас еще остались следы добродетелей древних времен. А если кто-то упорно отказывается верить мне, это станет для меня новым стимулом доказать, что невозможное возможно. Ибо единственная выгода, которую я надеюсь извлечь из нынешних бедствий, – это положить им конец так, чтобы возвеличить добродетель, и показать пример, доказывающий миру, что даже гражданские войны могут иметь счастливый исход».

Такова была великодушная кротость Марка Аврелия. Так он говорил со своими солдатами; в том же духе писал он и сенату. Никаких обвинений, никаких упреков в адрес Авидия, кроме того, что он часто называл его неблагодарным. Авидий, со своей стороны, всегда уважал Марка Аврелия и не позволял себе оскорбительных слов в его адрес, по крайней мере публично, ибо, как мы видели, в частных беседах он его не щадил.

Марк Аврелий, вынужденный прервать свои победоносные походы в Германии, приготовился выступить против Авидия. Но произошло то, чего он опасался: дело разрешилось без него, благодаря усердию нескольких офицеров, которые устроили заговор против узурпатора. Во время марша центурион Антоний бросился на него с мечом и ранил в шею. Он не смог нанести второй удар, так как его унесла вперед скачущая лошадь, и Авидий едва не спасся. Но децирион [9], состоявший в заговоре, довершил начатое. Мятежник был убит на месте, и оба офицера, отрубив ему голову, принесли ее императору.

Так погиб Авидий после трех месяцев и шести дней правления, справедливо сравненный Дионом с миражем. Нигде не сказано, чтобы кто-то защитил его от убийц. Его префект претория был убит вместе с ним; его сын Максиан разделил ту же участь в Александрии. Мятежник оказался всеми покинут. Видно, что солдаты и народы, признавшие его, после минутного ослепления и чаров единодушно вернулись к прежней преданности Марку Аврелию. Лишь ложная весть о смерти императора ввела их в заблуждение. Как только они узнали, что он жив, чары рассеялись, и все радовались гибели его соперника, кроме жителей Антиохии, которых особые, не названные причины привязывали к Авидию.

Марк Аврелий, после того как опасность миновала, сохранил верность обязательствам милосердия, которые он принял в начале волнений. Когда ему принесли голову его врага, он не проявил радости и приказал похоронить её с почестями. Без его приказа, но лишь по горячности солдат, были убиты сын и префект претория Авидия, а также несколько наиболее виновных центурионов. Больше не было пролито ни капли крови, и все усилия императора были направлены на смягчение заслуженных наказаний. Сенат объявил Авидия врагом государства и конфисковал всё его имущество; Марк Аврелий вернул его детям половину конфискованного и даже не пожелал, чтобы вторая половина поступила в императорскую казну – она была передана в государственную казну. Он также исключил из конфискации золотые, серебряные и драгоценные украшения и подарил их дочерям мятежника. Александра, одна из них, и её муж Друенциан получили свободу передвижения. Все дети Авидия, за исключением Гелиодора, который, по-видимому, был виновнее остальных и потому был сослан на остров, жили в полной безопасности – не как потомки врага государства, а со всем блеском своего прежнего состояния. Марк Аврелий проявил такую доброту, что даже взял их под защиту мужа своей тётки и запретил когда-либо упрекать их за несчастье их семьи; некоторые были осуждены за оскорбление в их адрес. Сообщники мятежа испытали то же милосердие со стороны императора, которого они оскорбили. Он просил сенат не подвергать их строгим наказаниям. Самым суровым наказанием для них стала ссылка, и вскоре они были возвращены. История особо упоминает Флавия Кальвисия, префекта Египта, который поднял свою провинцию на мятеж, но не лишился ни имущества, ни жизни, а был просто сослан на остров; более того, император приказал сжечь все доносы на него, чтобы не осталось и следа прощённого преступления.

Не без сопротивления Марк Аврелий проводил эту политику. Многие считали его снисходительность чрезмерной, и ему даже делали упрёки. «Если бы Авидий победил, – говорили ему, – разве он поступил бы так же с вами?» Ответ Марка Аврелия примечателен: «При том образе жизни, который мы ведём [10], и исповедуя почитание богов, нам нечего было бояться поражения». Таким образом, он верил, что добродетель защищает от несчастий – мнение, часто опровергаемое тысячами противоположных примеров. Тем не менее, для него это была продуманная система, и он подкреплял её примерами. Он утверждал, что ни один римский император не погиб насильственной смертью, если не заслужил её своими пороками, и в доказательство приводил Калигулу, Нерона, Отона, Вителлия и Домициана. Гальба ставил его в тупик, но Марк Аврелий относил и его к числу прочих, исходя из принципа (истинность которого легко оспорить), что скупость – величайший порок, способный запятнать жизнь государя. Напротив, он отмечал, что ни один из его четырёх последних предшественников, ни даже Август, основатель монархического правления, не пали жертвой ни заговоров, ни мятежей, а попытки против добрых правителей всегда проваливались и оборачивались гибелью их зачинщиков. Но если эти рассуждения и могут создать моральную вероятность, они далеки от уверенности, и, к стыду человечества, исключения не так уж редки.

Марк Аврелий, следуя плану милосердия по отношению к мятежникам, должен был, как я уже отмечал, противостоять настояниям Фаустины. Она писала ему на этот счёт [11], приводя в качестве довода необходимость обеспечить безопасность своей семьи примерами строгости. Вот ответ Марка Аврелия: «Дорогая Фаустина, требуя наказания сообщников Авидия, ты проявляешь заботу о муже и детях; но мною руководят высшие принципы, и я решил простить семью и соучастников мятежника. Я даже напишу сенату, прося его смягчить рвение в наказании виновных. Я знаю, что ничто так не способствует любви народа к римскому императору, как милосердие. Эта добродетель возвела в ранг богов Цезаря и Августа; она же стяжала твоему отцу прозвище „Благочестивого“. Одним словом, если бы война закончилась по моему желанию, сам Авидий не понёс бы смерти. Будь спокойна; я могу с тем же правом, как и поэт Гораций, сказать: „Боги хранят меня, моё благочестие угодно богам“ [12].»

Марк Аврелий, как и обещал Фаустине, написал сенату в защиту своих врагов. «Умоляю вас, сенаторы, – говорилось в его письме, – не стремитесь проявить свою справедливость, но сохраните честь моего милосердия или, вернее, вашего; пусть не скажут, что сенат в этом деле осудил кого-либо на смерть. Прошу вас: пусть ни один сенатор не будет наказан, пусть не прольётся кровь ни одного знатного человека; пусть сосланные вернутся, а лишённые имущества получат его обратно. Если бы боги позволили мне воскресить мёртвых! Ибо никогда не одобряют в императоре мести за перенесённые обиды [13]. Если даже признают её справедливой, её всё равно назовут жестокостью. Итак, вы простите детей Авидия, его зятя и жену; что я говорю – „простите“? Они не виновны. Пусть живут спокойно, зная, что находятся под властью Марка Аврелия; пусть владеют хотя бы частью наследства и самыми ценными украшениями; пусть будут богаты и свободны от страха; пусть идут, куда пожелают, и несут всем народам свидетельства моей и вашей снисходительности. В конце концов, не так уж велико милосердие – избавить от казни жену и детей главаря заговора. Прошу вас проявить такую же снисходительность к его сообщникам из сенаторского или всаднического сословия, избавив их от смерти, конфискации, страха, позора, бесчестья и любого наказания. Я заслуживаю, чтобы вы доставили моему правлению эту единственную в своём роде славу – чтобы в деле мятежа никто не погиб, кроме как в смятении и с оружием в руках.»

Когда это письмо Марка Аврелия было зачитано в сенате, оно вызвало самые восторженные аплодисменты. Вулкаций сохранил для нас приветственные возгласы, прозвучавшие по этому случаю. Наиболее примечательное в них, с точки зрения последующей истории, – это просьба сената даровать Коммоду трибунскую власть. Также отмечу, что среди титулов, которые рвение и привязанность щедро расточали императору, столь достойному любви, встречается и титул «философ», которым Марк Аврелий, на вершине величия, искренне гордился.

Его милосердие к семье своего врага не подвергалось никакому сомнению. Он простил с такой искренностью тех, кто принадлежал к окружению Кассия, что даже допустил их к почестям и должностям. Однако одно его заявление, переданное Дионом, несколько омрачает славу столь благородного поведения. У этого историка Марк Аврелий, убеждая сенат простить виновных, заявляет, что если он не добьётся своего, то найдёт способ ускорить собственную смерть: это преувеличенное выражение могло бы заставить усомниться в искренности его чувств, если бы последующие события не исправили впечатление.

Мятеж Кассия, сирийца по происхождению и наместника Сирии, дал повод заметить, что против здравой политики – доверять власть в стране человеку, который уже мог быть там влиятельным благодаря родственным и прочим связям. Чтобы предотвратить подобную опасность, был издан указ, запрещающий назначать во главе провинции того, кто в ней родился.

Я не должен упустить здесь одно обстоятельство восточных волнений, которое весьма прославляет нашу религию: ни один христианин не поддержал преступных замыслов Кассия. Никто не был более верен императорам, чем те, кого никакие пытки не могли заставить воздавать им почести, подобающие лишь Богу.

Примечания:

[1] Маркоманы жили в Богемии. Язиги, о которых здесь идет речь, занимали берега Тиссы. Земля квадов – это Моравия.

[2] КАПИТОЛИН, «Вер», 11.

[3] 921 год от основания Рима.

[4] Остаются некоторые незначительные затруднения касательно менее важных обстоятельств. Можно обратиться к труду г-на де Тиллемона, заметкам Скалигера на «Хронику» Евсевия и примечаниям г-на Валуа к «Церковной истории» того же автора.

[5] Альба в Монферрате.

[6] ВУЛЬКАЦИЙ, «Авидий», 5.

[7] Приют наслаждений и разврата близ Антиохии.

[8] ВУЛЬКАЦИЙ, «Авидий», 5.

[9] Это слово означает младшего кавалерийского офицера.

[10] ВУЛЬКАЦИЙ, «Авидий», 8.

[11] Г-н де Тиллемон подозревает подложность писем Фаустины и ответа Марка Аврелия, поскольку в них встречаются некоторые обстоятельства, трудно согласуемые с историей. Однако эти письма выглядят весьма естественно и совсем не похожи на вымысел. Кроме того, мы так мало осведомлены об исторических подробностях и точных датах касающихся их событий, что мне кажется слишком строгим отвергать древние документы лишь на том основании, что возникающие затруднения могут проистекать просто из-за недостатка наших знаний.

Примечания:

[12] ГОРАЦИЙ, «Оды», I, 17.

[13] ВУЛЬКАЦИЙ, «Авидий», 12.

Хотя восстание Кассия было подавлено почти в зародыше, Марк Аврелий справедливо рассудил, что столь сильное волнение должно было оставить в восточных провинциях некоторый след потрясения, которое следовало успокоить его личным присутствием. Поэтому он отправился туда, и, заботясь о восстановлении уважения к своей власти, повсюду оставлял свидетельства своего милосердия.

Ему представили все бумаги, найденные у Кассия после его смерти: письма, мемуары, содержавшие доказательства его связей в разных частях империи. Марк Аврелий сжег их, не читая, сказав, что не желает ставить себя в положение, когда будет вынужден ненавидеть. Некоторые приписывают этот поступок Марцию Веру, которому император поручил вести войну с мятежником. Они утверждают, что этот генерал, завладев бумагами Кассия, сжег их, не сомневаясь, что Марк Аврелий одобрит его поступок, или, во всяком случае, готовый рискнуть вызвать его негодование, ибо предпочел погибнуть одному, чем стать причиной гибели многих других. Будь то сам Марк Аврелий уничтожил эти ненавистные документы или же одобрил, что его генерал избавил его от их чтения, его мягкость заслуживает одинаковых похвал.

Он простил города и народы, поддержавшие Кассия. Лишь один город Антиохия, проявивший в мятеже больше упорства и пыла, чем другие, сперва ощутил на себе последствия его справедливого гнева. Император отказал ему в чести своего посещения, прибыв в Сирию, и направил туда строгий указ, лишавший жителей Антиохии того, что они любили больше всего: зрелищ и публичных увеселений, а также любых собраний, совместных обсуждений и даже отправления того, что мы назвали бы муниципальными обязанностями. Однако негодование этого доброго князя было недолгим: он не устоял перед знаками раскаяния, которые ему явили антиохийцы. Он вернул им их привилегии и посетил их город перед отъездом из провинции.

Пока он находился в Сирии, восточные цари поспешили явиться к нему с изъявлением покорности, и там же он принял посольство от парфянского царя. Его прибытие в эти края, без сомнения, встревожило правителей, которые лучше знали могущество римского императора, чем его умеренность. Всегда мудрый и чуждый честолюбия, Марк Аврелий сохранил мир, возобновил договоры, снискал любовь князей и народов и повсюду оставил памятники философии, заключавшейся не в красивых речах, а в действиях, поистине полезных для человеческого общества.

Он взял с собой свою жену Фаустину и потерял ее во время этого путешествия: она умерла в каппадокийском селении у подножия Тавра, называемом Галала, где ее внезапно поразила болезнь, унесшая ее мгновенно. Те, кто обвинял ее в соучастии или даже в подстрекательстве к мятежу Кассия, не считали ее смерть естественной и предполагали, что она сама ее ускорила, опасаясь разоблачения своих тайных интриг. Но мы уже отмечали, что ее связь с мятежником не доказана, а потому не ищем в ее смерти никакой тайны: причиной стала подагра, поднявшаяся к сердцу.

Относительно ее образа жизни мнения единодушны: все авторы сходятся в том, что она была второй Мессалиной, и даже вдаются в подробности, которые приличие заставляет нас опустить. Достаточно сказать, что она дала повод усомниться в законности рождения своего сына Коммода, чьи низкие и кровожадные наклонности делали его скорее сыном какого-нибудь гладиатора, чем Марка Аврелия.

Беспорядки Фаустины не остались тайной для ее супруга, который, проявляя, без сомнения, чрезмерное терпение, не выразил ни малейшего волнения и с непростительным хладнокровием сносил то, что ему было стыдно не пресечь. Когда ему советовали развестись с женой, позорившей его, он ответил: «Значит, придется вернуть ей приданое». Бурр когда-то сказал то же самое Нерону об Октавии, но ситуация была совсем иной. Марк Аврелий пошел дальше: он изобрел для Фаустины небывалый почетный титул, назвав ее Матерью лагерей и армий, и, словно желая довести до крайности столь непристойный стоицизм, даже жаловал почести и должности тем, кто поддерживал с ней преступную связь. История сохранила несколько имен: они были известны публике, а беспечное равнодушие императора стало предметом театральных насмешек в его присутствии.

Он продолжал ту же линию притворства даже после того, как смерть избавила его от недостойной супруги. Он просил сенат удостоить ее божественных почестей и воздвигнуть храм. Сенат согласился и постановил, кроме того, поместить в храме Венеры в Риме серебряные статуи Марка Аврелия и Фаустины, перед которыми все новобрачные должны были приносить жертвы; что золотое изображение Фаустины должно было сопровождать императора в театре, занимая место, которое она занимала при жизни, в окружении знатных матрон, словно составлявших ей свиту. К фаустинским девам, учрежденным Титом Антонином, Марк Аврелий добавил новых в честь своей жены. Неужели он хотел, чтобы все женщины и девушки Рима последовали примеру Фаустины?

Он стремился увековечить имя женщины, которую лучше всего было бы забыть, всеми возможными памятниками. До сих пор в Капитолийском музее хранится фрагмент триумфальной арки Марка Аврелия, изображающий апофеоз Фаустины. Он основал колонию в селении, где она умерла, и превратил его в город, названный Фаустинополем. Наконец, что превосходит всякую меру, в своем сочинении, где не было необходимости упоминать Фаустину, он превозносит ее, благодарит богов за то, что они дали ему кроткую жену, нежно привязанную к мужу, простую и скромную в обращении. Это уже избыток доброты; это забвение того, что все добродетели заключены в золотой середине, за пределами которой они превращаются в пороки.

Еще одна странная черта: этот государь, которому было уже за пятьдесят четыре года и который всегда страдал от болезней, после смерти жены взял себе наложницу. Фабия (или Фадия), сестра Луция Вера, страстно желала выйти за него замуж, чтобы стать императрицей. Марк Аврелий справедливо рассудил, что не должен давать своим детям мачеху, но не смог обойтись без наложницы и выбрал дочь управляющего домом своей покойной жены.

Возвращаюсь к путешествиям Марка Аврелия после мятежа и смерти Кассия. Оттуда он отправился в Египет и прибыл в Александрию, жители которой проявили немало сочувствия мятежнику. Однако, поскольку александрийцы не зашли так далеко, как антиохийцы, он без труда их простил. Более того, он сблизился с ними и жил в их городе как гражданин, как философ, а не как император.

После того как он восстановил порядок и спокойствие во всей восточной части империи и готовился вернуться в Италию, он проехал через Афины. Там он посвятил себя в таинства Элевсинской Цереры [Деметры]. Он одарил афинян различными почетными и полезными привилегиями; и поскольку этот город с древнейших времен был матерью искусств и наук, привлекая бесчисленное множество иностранцев, приезжавших сюда за знаниями, он считал, что основание профессорских кафедр в Афинах – это благо для всего человечества, и учредил их с хорошим жалованьем для всех областей изящных наук.

Возвращаясь в Италию, он попал в бурю, но тем не менее благополучно добрался до Бриндизи и тут же надел тогу, или мирную одежду, как и вся его свита. Он никогда не позволял солдатам появляться в военном облачении ни в Риме, ни в Италии. Возвращение Марка Аврелия с триумфом стало великой радостью для столицы. Он вернулся победителем маркоманов и квадов, умиротворителем всего Востока. В честь столь счастливых успехов императорский дом был удостоен новых почестей и титулов. Во время своего путешествия император назначил своего зятя Помпеяна консулом и осыпал своего сына Коммода множеством титулов, приближавших его к верховной власти, на которую он вскоре его и возвел. Народ радовался, видя, как юный принц растет в славе и блеске, как и в годах, но совершенно напрасно; и надо признать, что в поведении Марка Аврелия по отношению к сыну виден скорее снисходительный отец, чем сильная душа, наделенная здравым рассудком.

Коммод с самых ранних лет показал себя таким, каким остался впоследствии: без возвышенных чувств, без мужества, податливый ко всем дурным влияниям, сопротивляющийся всему доброму, что пытались в нем воспитать, с явной склонностью к удовольствиям и яростным отвращением к труду. Если у него и был какой-то талант, то совершенно не подходящий его положению. Он умел точить, танцевать, петь; был актером, гладиатором; но учителя, которыми отец окружил его, чтобы воспитать ум и сердце, и сами уроки мудрости и добродетели, которые он ему давал, не встретили в этом юном принце ни открытости, ни доброй воли. Такова сила характера, говорит историк, или же влияние придворных советников. Страсти проявились в нем рано, и его детство уже омрачилось развратом. В двенадцать лет он показал свою жестокость, приказав бросить в раскаленную печь того, кто недостаточно нагрел ему баню; и его наставнику пришлось сжечь в печи овечью шкуру, запах которой убедил юного принца, что его приказ исполнен.

Нелегко решить, как должен был поступить Марк Аврелий с таким сыном. Юлиан разрешает эту трудность, смело утверждая, что, имея зятя в зрелом возрасте, человека выдающихся достоинств, способного управлять империей, и в чьих руках Коммод был бы в тысячу раз лучше, чем в своих собственных, Марк Аврелий должен был сделать Помпеяна своим преемником. Я не решаюсь полностью принять столь смелое суждение: замечу лишь, что у римлян престолонаследие отнюдь не было закреплено, как у нас, неизменным законом; что при возведении императора всегда сохранялась хотя бы видимость выбора; и что Марк Аврелий не поступил бы против государственного устройства, если бы усыновлением обеспечил себе преемника в ущерб недостойному сыну. Но он был далек от таких мыслей. Он приложил все усилия, чтобы укрепить трон за Коммодом, и сделал для него то, что до тех пор не имело прецедента.

Назначив его Цезарем еще в детстве, введя его, как только ему исполнилось четырнадцать, во все коллегии жрецов и даровав ему в том же году тогу зрелости, он провозгласил его князем молодежи. Эта церемония состоялась 7 июля 926 года от основания Рима, в Паннонской армии, куда Марк Аврелий вызвал сына при первых известиях о мятеже Кассия, желая, без сомнения, показать недоброжелателям преемника, вышедшего из детского возраста и уже способного быть ему опорой. До этого Марк Аврелий лишь следовал примеру Августа и других императоров, и Коммод был еще так молод, что отчаиваться в нем не приходилось.

Отправляясь в Сирию и на Восток, Марк Аврелий взял сына с собой и тогда же или во время путешествия даровал ему трибунскую власть, согласно желанию, выраженному сенатом в приветствиях. Таким образом, Коммод получил этот титул, означавший верховную власть, не достигнув еще пятнадцати лет. Это было новшеством: ни один принц не возвышался так рано.

Марк Аврелий пошел еще дальше. Он приказал провозгласить сына императором вместе с собой по случаю какой-то победы, о которой у нас нет точных сведений; допустил его к триумфу, который отпраздновал, как мы скоро расскажем, 23 декабря 927 года от основания Рима; назначил его консулом на следующий год, получив для него от сената снижение возрастного ценза; и, наконец, чтобы не оставалось различия в титулах между ним и сыном, велел провозгласить его Августом. Это было совершенно беспрецедентно и не поддается оправданию.

Вскоре ему пришлось в этом раскаяться, ибо юный принц, видя себя столь возвеличенным, возомнил себя полным хозяином своих поступков. Он больше не желал терпеть строгих и добродетельных наставников, которых отец приставил к нему, и окружил себя людьми безнравственными, потакавшими его дурным склонностям. Марк Аврелий попытался удалить их; он выдворил их из дворца; но горе Коммода из-за этого было так велико, что он заболел, и слабый отец уступил, вернув к сыну советников разврата и распутства. Юный принц предался тогда всем возможным излишествам: вино, женщины, азартные игры стали его единственными занятиями. Не довольствуясь тем, что наполнял город своими бесчинствами, он превратил сам дворец в место позора. Он играл, по крайней мере тайно, недостойные роли возницы и гладиатора; унижался до самых низких и постыдных занятий; так что казалось, будто он рожден для бесчестья, а не для высокого жребия, уготованного ему судьбой. И Марк Аврелий счел себя вынужденным терпеть то, что сам лишил себя возможности предотвратить.

Чтобы не прерывать изложения поведения этого принца по отношению к сыну, я несколько нарушил хронологический порядок. Теперь мне следует рассказать о том, что сделал Марк Аврелий по возвращении в Рим.

Он триумфовал вместе с Коммодом, как я уже говорил, над маркоманами и другими германскими племенами, которых победил. Это был его второй триумф, и он сопровождался играми, зрелищами и щедротами, превзошедшими все, что делали его предшественники в подобных случаях. Дион свидетельствует, что император, отчитываясь, согласно древнему обычаю, перед собравшимся народом о своих военных подвигах, заметил, что его отсутствие длилось несколько лет. «Восемь!» – воскликнула толпа; и в тот же момент все присутствующие, показывая это число пальцами, дали понять, что требуют столько золотых монет на человека, сколько лет длилось отсутствие императора. «Хорошо, восемь», – ответил Марк Аврелий; и действительно, по его приказу каждому гражданину было выдано по двести денариев, что равнялось восьми золотым монетам. Ни один император прежде не проявлял такой щедрости к народу. К этому же времени Дион относит и прощение всех долгов подданных империи, как я уже упоминал ранее, за период в сорок шесть лет, а также щедрую помощь городу Смирне, сильно пострадавшему от землетрясения.

Кажется, Марк Аврелий, вернувшись с Востока, провел в Риме около двух лет; и это время затишья он употребил на исправление различных злоупотреблений в управлении делами и на дальнейшее укрепление доброго порядка в государстве: но эти заботы были прерваны необходимостью вернуться на Дунай и возобновить войну против маркоманов.

Не знаю, была ли война действительно закончена, когда Марк Аврелий покинул Германию, чтобы отправиться на Восток; вероятнее, что от нее оставались некоторые слабые следы: она имела столько ответвлений, в ней участвовало такое множество народов, что это была настоящая гидра, которая, будучи сокрушена с одной стороны, оживала с другой. Возможно также, что возобновление войны следует приписать честолюбию римлян, которые оставляли германские племена в покое лишь тогда, когда были заняты в других местах, и возвращались к ним, как только у них не оставалось других дел. Нельзя сомневаться в том, что Марк Аврелий намеревался превратить Маркоманию в римскую провинцию.

Какова бы ни была причина, результат несомненен. Пертинакс, сопровождавший Марк Аврелия в Сирию, был затем отправлен на Дунай, чтобы остановить набеги германцев; а два Квинтилия, братья, знаменитые неразрывной дружбой, связывавшей их, и достойные уважения также за свое военное искусство, опыт и храбрость, будучи поставлены вместо Пертинакса или вместе с ним для усмирения этих гордых врагов, не смогли добиться успеха и принудить варваров к покорности. Тогда Марк Аврелий счел свое присутствие необходимым и решил вновь отправиться к Дунаю, взяв с собой сына Коммода, которого в то же время женил на Криспине, дочери консулярия Брутия Презента. Дион отмечает, что он совершил древний обряд объявления войны, метнув в сторону вражеской страны копье, хранившееся для этого в храме Беллоны.

Рассказывают о весьма странном обстоятельстве его отъезда: философы его двора, видя, что он ввязывается в войну, из которой может не вернуться, опасались, что вместе с ним погибнут и глубочайшие тайны философии, которые он знал лучше всех, и потому умоляли его открыть их без утайки; и он, говорят, любезно посвятил три дня ученым наставлениям. Не знаю, как относиться к этому рассказу двух писателей, не слишком заслуживающих доверия; но в сочинении самого Марка Аврелия я нахожу образ мыслей, более подобающий князю. Он хвалит Юния Рустика за то, что тот научил его не увлекаться софистами, не сочинять философских трактатов и не произносить нравоучительных речей. Князь, без сомнения, должен знать правила нравственности и показывать их живой пример в своем поведении; но преподавание их он предоставляет другим.

Марк Аврелий выступил в поход 5 августа 929 года [176 г. н.э.]. Мы мало осведомлены о подробностях его подвигов; знаем только, что дела шли согласно его желаниям. Патерн одержал над варварами великую победу, за которую Марк Аврелий был провозглашен императором в десятый раз. Пертинакс отличился также в Мезии и Дакии. Марк Аврелий уже надеялся вскоре завершить покорение дотоле непобедимых врагов, когда смерть настигла его через два года после отъезда из Рима.

Он заболел в Виндобоне [1] в Паннонии; но болезнь, если верить Диону, не была причиной его смерти, которую следует приписать преступлению его врачей, подкупленных Коммодом. Другие писали, что он умер добровольно и по собственному выбору, не в силах вынести боль и стыд, причиняемые ему бесчинствами и ужасными пороками сына, готового стать вторым Нероном. Я оставляю эти слухи, которые, возможно, не имеют иного основания, кроме сожалений, оставленных после себя Марком Аврелием, и ненависти, заслуженной тиранией Коммода. Похоже, что в армии началась чума, и император пал жертвой этой болезни.

На шестой день болезни, чувствуя слабость и менее скорбя о близкой смерти, чем о бедствиях, которые, как он предвидел, последуют за ней, он сделал последнее усилие, чтобы попытаться направить сына на путь мудрого поведения и добродетельного правления. Он призвал его к своему ложу вместе с друзьями и вернейшими советниками и, приподнявшись на локте, сказал следующее:

«Друзья мои, я нимало не удивляюсь, что вы тронуты видом моего состояния. Люди по природе сострадают страданиям себе подобных, особенно когда они видят их перед глазами. Я могу ожидать от ваших чувств даже большего; и мои чувства к вам дают мне ручательство в вашей ответной дружбе. Для меня настало время пожать плоды благодеяний, которыми я осыпал вас столько лет, а для вас – показать мне свою благодарность. Мой сын нуждается в вас: это вы воспитали его до сих пор. Но вы видите, каким опасностям подвергается его юность и как необходим ему в возрасте, который можно сравнить с волнением моря и бурей, помощь искусных кормчих, которые мудро управляли бы им и удерживали бы неопытность от тысячи рифов и от соблазнов порока. Будьте его наставниками; направляйте его своими советами и дайте ему найти в вас многих отцов вместо одного, которого отнимает у него смерть. Ибо, сын мой, ты должен знать, что никакие богатства не могут наполнить ненасытную пропасть тирании; никакая стража, как бы ни была она многочисленна, не может обеспечить жизнь князя, если он не заботится о любви своих подданных. Лишь те имеют право на долгое и счастливое обладание верховной властью, кто стремится не устрашать жестокостью, но покорять сердца любовью, которую их доброта внушает всем, кто им повинуется. Не на рабов, покоренных необходимостью, можно положиться: а на граждан, привязанных добротой, ведомых долгом, а не лестью, чья верность неколебима, как принципы, на которых она основана. Такие умы никогда не помышляют свергнуть ярмо, если только насилие и гордость князя не внушают им этой мысли. Берегись этого, сын мой; ибо трудно положить предел своим желаниям, когда имеешь безграничную власть для их удовлетворения. Вот, друзья мои, советы, которые вы должны давать этому юному князю. Часто напоминайте ему все, что я сейчас ему изложил. Так вы сделаете его источником вашего счастья и счастья человеческого рода; и вы исполните свой долг перед Марком Аврелием так, что он будет вам должен больше, чем вы ему».

Таковы были советы, столь же мудрые, сколь и бесполезные, данные умирающим Марком Аврелием своему сыну. Он прожил еще только день и ночь и скончался 17 марта 931 года от основания Рима [180 г. н.э.], на пятьдесят девятом году жизни, процарствовав со смерти Тита Антонина девятнадцать лет и несколько дней. Дион рассказывает, что в последний день своей жизни, когда трибун по обычаю пришел спросить у него пароль, он ответил: «Обратитесь к восходящему солнцу: я же отхожу ко сну». Этот ответ, в котором можно усмотреть упрек Коммоду в нетерпении царствовать, согласуется с предполагаемым отравлением, о котором, по словам историка, знал даже умирающий князь. У Капитолина я нахожу и другие слова, приписываемые ему в последние мгновения, но не привожу их здесь, ибо не нахожу в них ничего достойного Марка Аврелия.

От Фаустины, своей супруги, он имел трёх сыновей и нескольких дочерей. Антонин Гемин, близнец Коммода, умер в возрасте четырёх лет, послужив тем самым доказательством тщетности искусства астрологов, предсказавших обоим новорождённым принцам одинаковую продолжительность жизни [2]. Третий сын Марка Аврелия дожил до семи лет и получил титул Цезаря вместе с Коммодом. Опухоль, появившаяся у него возле уха и потребовавшая операции, стала причиной его смерти. Его отец перенёс это горе с твёрдостью и, позволив себе пять дней естественной скорби, вновь вернулся к государственным делам, утешая даже врачей и хирургов, которых неудачный исход операции поверг в глубокую печаль. Таким образом, умирая, Марк Аврелий не имел другого сына, кроме Коммода, – и был бы счастливее, если бы не оставил ни одного.

Среди его дочерей нам хорошо известна лишь Луцилла, сначала выданная замуж за императора Вера, а затем – за Помпеяна. О других мы можем лишь сказать, что их отец, выбирая им мужей, обращал гораздо больше внимания на благородство души, нежели на знатность происхождения, и предпочитал зятьёв не тех, кто мог похвастаться длинной родословной или богатством, но тех, кто выделялся личными достоинствами и добродетелью.

Смерть Марка Аврелия вызвала искренний и всеобщий траур во всей империи. Хотя он строго поддерживал воинскую дисциплину и нисколько не потакал солдатам, они любили его. Сенат, народ, провинции – все его подданные горько оплакивали его; и если сам он был достоин сожаления, то его сын заставлял ещё острее чувствовать утрату, понесённую империей.

Как только весть о его смерти достигла Рима, сенат собрался в траурных одеждах. Сначала лились обильные слёзы, но вскоре восхищение его добродетелью пробудило иные чувства, и все воскликнули, что Марк Аврелий, данный небом земле, теперь возвращён на небо. В день его торжественных похорон, когда тело было доставлено в Рим, вместо плача площадь и Марсово поле огласились хвалебными речами. Сенат и народ, без обычных формальностей декретов, единогласно провозгласили его богом, приветствуя его как божество – не из лести, а по убеждению, которое, хоть и основывалось на заблуждениях идолопоклонства, было не менее искренним. Затем ему были возданы все человеческие и божественные почести: триумфальная арка, золотая статуя в сенате, храм, алтарь, жрецы. Многие его предшественники получали такие же внешние знаки почтения, но Марка Аврелия отличало то, что сердца людей согласовывались со словами, а частная жизнь – с публичными решениями. Капитолин говорит, что того, кто не имел бы в своём доме среди пенатов изображения Марка Аврелия, сочли бы нечестивцем. И этот культ сохранялся: даже спустя более ста лет он был в полной силе, и Диоклетиан гордился тем, что чтил Марка Аврелия как одного из своих главных божеств.

Не то чтобы этот государь был лишён недостатков и не совершал ошибок. Я позаботился отметить их; но его неизменная и непоколебимая доброта в глазах современников и потомков затмила те пятна, которые могли бы умалить уважение к нему. Его имя стало почти синонимом добродетели, и ни один из хороших правителей среди его преемников не избежал стремления брать с него пример. Менее воинственный, чем Траян, менее твёрдый и откровенный, чем Тит Антонин, он превзошёл их в славе – явное доказательство того, что доброта есть вернейший путь, открытый государям для вечного прославления.

Действительно, один Марк Аврелий составил счастье своего времени, которое в остальном было крайне несчастливым. Чума и голод опустошали Италию и провинции. Войны шли непрерывно: сначала с парфянами, затем с маркоманами; восстание Авидия Кассия на Востоке; другие мятежные движения, о которых я упомянул лишь вскользь или не упомянул вовсе, поскольку нам неизвестны их подробности, – в Египте, в земле секванов, в Лузитании и по всей Испании. Среди стольких бед мудрость и доброта императора поддерживали общественное благополучие и были, по замечанию даже язычников, смягчением, ниспосланным провидением против бедствий, угнетавших человеческий род.

Христиане были единственными, кто не испытал мягкости правления Марка Аврелия.

В наших хрониках он числится виновником четвёртого гонения, которое принесло множество мучеников по всей империи. Наиболее известные из них – святой Поликарп в Смирне, святой Иустин в Риме, святой Пофин, святая Бландина и их сподвижники в Лионе.

Если кто-то удивляется, каким образом император, столь доброжелательный по характеру и принципам, мог обращаться с такою бесчеловечной строгостью к самым верным и добродетельным из своих подданных, мы ответим вместе с г-ном де Тиллемоном: во-первых, Марк Аврелий был привержен – до суеверия – идолопоклонству, которое христианство разрушало; во-вторых, философы, имевшие большое влияние на этого государя, были открытыми врагами христиан, которые своим примером, а часто и речами, разоблачали мнимые добродетели этих мнимых последователей мудрости; наконец, Марк Аврелий глубоко уважал законы. А законы империи запрещали христианскую религию, открыто нападавшую на государственную религию.

Тем не менее, верно, что Марк Аврелий не издавал специального эдикта против христиан. Он даже запретил, после чуда, избавившего его от гибели в земле квадов, обвинять их за их веру; но не освободил от смерти, если их привлекали к суду: он оставил в силе эдикты своих предшественников. Кроме того, фанатичное рвение магистратов и неистовство толпы не ждали императорских приказов, чтобы совершать жестокости над людьми, чья святость была им в тягость и укоряла их пороки и нечестие.

Правление Марка Аврелия было правлением философии. Я говорю о нравственной философии, единственной, которую ценили римляне, как я уже не раз отмечал. Явное пристрастие государя к этой науке не могло не найти подражателей среди его подданных: потому его век и породил множество философов, во главе которых должен быть поставлен он сам, он сам – не только как воплотивший в своем поведении совершеннейший образец практической философии, но и как автор превосходного сочинения, которое я уже не раз цитировал и которое, будучи лишено изящества стиля, но соткано из превосходных максим, устанавливает чистейшую мораль, какую только может постичь человеческий разум. Это сочинение написано по-гречески, естественном языке философии.

Среди частных лиц, прославившихся в то же время под именем философов, я в первую очередь отмечаю двух известных врагов христианства: Киника Кресцента, вступившего в спор со святым Иустином и способствовавшего его мученическому венцу; и Эпикурейца Цельса, чьи писания против христианской религии впоследствии были опровергнуты Оригеном.

Секст, прозванный Эмпириком, оставил нам книги пирронического толка, в которых, доводя тонкость рассуждений до крайности, он доказывает, что разум, чрезмерно анализируя свои идеи, заставляет их испаряться; что, не слушая голоса природы и ища принципы того, что само есть принцип, он разрушает основания достоверности; и что, нагромождая трудности на трудности, в конце концов попадает в свои же собственные сети.

О Демонаксе мы знаем лишь благодаря жизнеописанию, составленному Лукианом. Среди множества примечательных изречений, которые автор его биографии ему приписывает, есть одно знаменитое и достойное памяти. Афиняне, среди которых он провел большую часть жизни (хотя родился на острове Кипр), пожелав ввести в своем городе обычай гладиаторских боев, услышали от Демонакса: «Начните тогда с разрушения алтаря, который вы воздвигли Милосердию».

Апулей должен быть причислен к тем философам, которые стремились соединить магию с философией: он был в своем роде малым Аполлонием Тианским. Ему приписывали чудеса и сверхъестественное общение с богами или демонами. В сущности, все это было чистым шарлатанством, с помощью которого он стремился возвеличить свою мудрость и стать предметом восхищения. Он был африканцем, родившимся в Мадавре, в Нумидии, и утверждал, что по матери происходит от Плутарха. Его вычурный стиль явно отдает климатом, под которым он родился.

Не следует причислять к философам, но к их врагам – любезного и остроумного Лукиана, бесспорно лучшего писателя времен, о которых мы говорим, и сравнимого с древними по чистоте языка, ясности стиля, изяществу и прелести легкого пера, рассыпающего грации во всем, к чему прикасается, и умеющего снять с разума его суровый облик, придав ему привлекательную форму, смешивая занимательность с основательностью. Он был бы вполне достоин похвалы, если бы употреблял свой изысканный талант и тонкость ума лишь на разоблачение пороков ложных философов и на высмеивание нелепостей, которые они вещали с важным видом. Но для него не было ничего святого – ни нравов, ни религии. Он наполнил свои сочинения непристойностями, хулил христианство и даже нападал на принципы естественной религии. Будучи закоренелым насмешником, он довольствовался тем, чтобы смеющиеся были на его стороне; умея подмечать смешное, но неспособный установить что-либо серьезное, он был равнодушен к истинному и ложному, честному и постыдному. Его Диалоги мертвых и некоторые другие сочинения могут быть с пользой прочитаны молодежью. В целом, чтение этого автора требует зрелых и уже утвердившихся в добре умов. Он был бичом обманщиков своего времени. По его свидетельству я привел рассказ о жизни и смерти Перегрина. Точно так же я сообщу читателю то, что он рассказывает о плутнях лжепророка Александра, после того как вкратце представлю тех, кто прославился своим умом в правление Марка Аврелия.

Философия не была единственной наукой, процветавшей в это правление: оно породило также писателей других жанров, среди которых самым знаменитым и, без сравнения, достойнейшим был Гален – второй отец медицины, удостоившийся доверия Марка Аврелия и переживший его. Именно он готовил териак, которым император регулярно пользовался и которому приписывал сохранение своего здоровья.

Павсаний оставил нам Описание Эллады, в котором излагает, что в каждой стране и каждом городе есть наиболее примечательного в общественных зданиях, храмах, театрах, стадионах, статуях и картинах. Это драгоценное сокровище для любителей древности.

Авл Геллий – грамматик, от которого нам досталось собрание разнообразных наблюдений, вовсе не заслуживающих пренебрежения. Но это всего лишь грамматик с малым вкусом, без возвышенности, идолопоклонник древних морщин, который, переполненный цитатами из Энния, Катона Цензора и Клавдия Квадригария, ни разу не называет Горация, Тита Ливия или Тацита.

Полиэн Македонский посвятил императорам Марку Аврелию и Луцию Веру, во время их войны с парфянами, сборник военных хитростей.

Ритор Гермоген известен прежде всего печальной катастрофой своего ума. В пятнадцать лет – учитель красноречия, достойный своими речами и уроками привлечь внимание Марка Аврелия, он к двадцати четырем годам все забыл и долго влачил жизнь в безвестности: взрослый муж в детстве, седой ребенок [3].

Мне остаётся, чтобы завершить всё, что относится к царствованию Марка Аврелия, лишь изложить перед читателем, как я и обещал, комедию, которую разыграл знаменитый обманщик Александр. Это был поистине необыкновенный человек в своём роде; и полезно увидеть на известном и хорошо описанном примере, до каких пределов могут доходить, с одной стороны, плутовство, а с другой – легковерие.

Александр родился в Абонотихе, маленьком городке Пафлагонии; и своей проницательностью, самой изощрённой из возможных, он странным образом опровергал климат, давший ему жизнь, – ведь тот обычно порождал лишь грубые, тупые умы, созданные для того, чтобы быть обманутыми. Александр же, напротив, получил от природы все таланты, формирующие великих мошенников, рождённых, чтобы обращать простодушие толпы в свою пользу. В высшей степени он обладал способностью быстро придумывать, смелостью браться за дело, народным красноречием, способным ослепить, и, наконец, утончённым лицемерием, умевшим скрывать порок под самыми обольстительными внешними чертами – так что не было человека, который, впервые увидев его, не ушёл бы от него с убеждением, что имел дело с честнейшим человеком на свете. Добавьте к этому внешние преимущества: высокий рост, благородную осанку, чарующий вид, огненные глаза, звучный голос и всё, что может внушать почтение.

Родившись без состояния, он начал с разврата, или, вернее, с позорного ремесла – служить разврату других. Среди тех, от кого он получал грязные деньги, он встретил земляка, ученика Аполлония Тианского, врача по профессии, но прикрывавшегося этим почётным званием, чтобы заниматься недостойным ремеслом шарлатана и колдуна, знатока тайных знаний, умевшего доставлять своим клиентам успех в любви, мщение врагам, наследства и открытия кладов. Александр жадно впитывал уроки мастера, столь искусного в ремесле, соответствовавшем его склонностям; а учитель, со своей стороны, с удовольствием обучал ученика, в котором видел самые счастливые задатки для того, чтобы стать совершенным плутом.

Когда этот врач умер, Александр, унаследовав его знания, начал применять полученные от него уроки; и, объединившись с достойным товарищем по имени Коккон, они вместе путешествовали по провинции, живя за счёт глупцов и простаков, щедро плативших за их наглую ложь. Среди прочего они завоевали богатую македонянку, уже в летах, но всё ещё желавшую нравиться. Они так её околдовали, что она взяла на себя их содержание, и они последовали за ней из Вифинии, где её встретили, в Македонию и в Пеллу, древнюю столицу македонских царей.

Там они сделали превосходное открытие, соответствовавшее их замыслам. Окрестности Пеллы полны змей невероятных размеров и удивительной кротости; они привыкают к людям, их держат в домах, они спят рядом с детьми; если на них наступят, они терпят; если их сожмут, не сердятся; они ласкаются к женщинам, которые им это позволяют. Несомненно, змея этого вида, найденная в постели Олимпиады, дала повод к легенде о чудесном рождении завоевателя Азии и Индии. Наши два плута купили за несколько монет самую красивую из этих змей, какую смогли выбрать, и на этом приобретении построили систему обмана высшего разряда. Они решили учредить оракул, который мог бы привлекать толпы тех, кого страх и надежда – эти два тирана человеческой жизни – делают жадными до знания будущего и податливыми к обольщению.

Между ними встал лишь вопрос о месте, где разыграть эту комедию. Коккон склонялся к Халкидону, городу с большим наплывом людей, откуда их слава могла распространиться, с одной стороны, во Фракию, а с другой – в Вифинию, Галатию и соседние области. Но Александр справедливо полагал, что для задуманного предприятия им нужна страна, жители которой, будучи грубыми, легко попали бы в ловушку. А он знал, что таковы его земляки-пафлагонцы, народ простодушный и деревенский, который, если бы увидел среди себя даже деревенского шарлатана с скрипачом, слушал бы его в восторге, как божество. Впрочем, он считал, что можно извлечь пользу и из Халкидона, но лишь для того, чтобы дать делу первый толчок; и, отправившись туда с Кокконом, они вместе зарыли в древнем храме Аполлона медные таблички, на которых было написано, что вскоре Эскулап с отцом своим Аполлоном переселятся в Понт и изберут своим местопребыванием Абонотих. Эти таблички были «случайно» найдены людьми, состоявшими в заговоре; и обман возымел такое действие, что абонотихиты немедленно начали закладывать фундамент храма для Эскулапа, который удостоил их своим присутствием. Коккон остался в Халкидоне и вскоре умер.

Что касается Александра, то, видя, что плутовство процветает, он развил своё дело и велел объявить через подложный оракул, что он – потомок героя Персея и сын Подалирия; и его недалёкие сограждане, знавшие его отца и мать – людей тёмных и низкого происхождения, – верили этой великолепной генеалогии. Чтобы явиться в облике, подобающем его высокому достоинству, Александр облачился в пышные одежды: тунику, наполовину белую, наполовину пурпурную, белый плащ и, держа в руке кривой меч – символ своего происхождения от Персея, – с распущенными вьющимися волосами, в таком виде вошёл в Абонотих.

Он не спешил разом разыграть спектакль, ради которого приехал, но подготовлял умы, держа их в восхищении и ожидании, время от времени притворяясь, что впадает в пророческое исступление, во время которого у него изо рта шла пена благодаря траве, которую он заранее жевал и которая обладала свойством производить этот эффект [4]. Между тем он тщательно скрывал своего змея в доме и намеревался приделать ему голову, сделанную из ткани, с человеческим лицом. На передней части этой головы были нарисованы все черты лица в натуральных цветах, и у неё был рот, который открывался, и язык, похожий на змеиный, высовывавшийся наружу с помощью конского волоса, который нужно было лишь ловко дёргать. Когда всё было готово, оставалось только явить Эскулапа, и вот какую хитрость применил обманщик.

Он отправился ночью и спрятал в воде, скопившейся вокруг фундамента строящегося храма, гусиное яйцо, которое заранее опустошил и поместил в него только что вылупившегося змеёныша. Вода, размягчив землю, образовала грязь, которая могла служить яйцу надёжным укрытием. На следующий день после этой операции Александр, обнажённый, лишь с золотой тканью вокруг бёдер, с кривым мечом в руке, с развевающимися на ветру волосами, бросился на площадь, взошёл на алтарь и оттуда, обращаясь к толпе, поздравил город Абонотик [Abonotique] с тем счастьем, которое ему предстояло испытать, – лично и зримо принять бога в своих стенах. Почти все жители Абонотика собрались на площади – женщины, дети, старики – и, казалось, пребывали в восхищённом экстазе; они возносили молитвы, заранее поклоняясь богу, которому предстояло явиться. Мошенник, дабы усилить их восхищение, обратился к ним на незнакомом языке, лишь вкрапляя в свою еврейскую или финикийскую речь имена Аполлона и Эскулапа. Затем он стремительно бросился бежать, и весь народ последовал за ним к фундаменту храма; там, получив кубок, он погрузил его в грязь на том месте, где спрятал яйцо. Вынув его таким образом, он положил на руку, показал толпе и воскликнул, что держит бога. Он разбил яйцо, и все были крайне удивлены, увидев выпавшего оттуда змеиного зародыша, который обвился вокруг пальцев прорицателя. Известно, что Эскулапа почитали в таком облике; никто не слыхал разве историю эпидаврского змея? И народ Абонотика остался убеждён, что теперь у них есть живой и настоящий Эскулап. Возгласы ликования удвоились; каждый просил у него здоровья, богатства, процветания. Александр, всё ещё в экстазе, вновь пустился бежать и унёс нового бога к себе домой.

Он позволил пройти нескольким дням, чтобы молва успела разнести по всей округе весть о только что случившемся чуде. Ему нужно было больше зрителей для последнего акта спектакля. И действительно, в Абонотик хлынули пафлагонцы – стадо овец, как говорит Лукиан [Lucien], в человеческом облике, пустые маски без мозгов. Именно перед этой толпой, столь подходящей для замыслов обманщика, Александр и разыграл завершающую часть своей комедии. Возлежа на ложе в полуосвещённой комнате, одетый как служитель богов, он предстал перед всеми с большим и прекрасным змеем, привезённым из Македонии, который обвился вокруг его шеи, свесив вниз длинный хвост. Голова змея была скрыта под мышкой шарлатана, а вместо неё он показывал сделанное из ткани подобие человеческой головы.

Легко представить, каково было изумление зрителей при виде этого нагромождения чудес. Как можно было поверить, что маленький зародыш за несколько дней превратился в огромного и великолепного змея с человеческой головой, да ещё и столь ручного, что позволял трогать себя всем желающим – ибо Александр предоставлял им такую возможность. Разумеется, пафлагонцы не могли не попасться в столь искусно расставленную ловушку; даже философы едва ли сумели бы избежать этого. И соблазн стал всеобщим, распространившись на все соседние области. Из Галатии, Вифинии, Фракии люди стекались в Абонотик, чтобы своими глазами увидеть столь поразительное чудо. Все эти земли наполнились изображениями и фигурками нового бога, которому прорицатель дал имя Гликон [Glycon]. До сих пор сохранились памятники этого языческого легковерия.

После столь удачных приготовлений не составило труда учредить оракул – конечную цель всей этой затеи, верный способ притягивать деньги. Когда строительство храма было завершено, Александр назначил день, с которого бог начнёт давать ответы вопрошающим; и вот как происходило гадание. Проситель передавал прорицателю запечатанную записку, тот уносил её в святилище, брал время, чтобы «испросить ответ» у бога, а затем возвращал записку в том же запечатанном виде, сопровождая её письменным ответом. У плута были разные способы вскрывать записки незаметно; и доверчивые просители, поражённые тем, что получили ответ, соответствующий их вопросу, приписывали божественному провидению то, что было делом хитрости. Впрочем, эти мнимые прорицания составлялись весьма искусно: двусмысленные фразы, допускавшие разные толкования, если вопрос был сложным; условные обещания, дававшие надежду на успех лишь в том случае, если прорицатель вымолит у бога желаемую милость; рецепты лекарств, которые он узнал от своего первого учителя-врача. Но главным его ресурсом было наглое отрицание, если события опровергали его предсказания. Так, Севериан [Sévérien], римский военачальник, в начале войны с парфянами вопросил новый оракул и, как я уже говорил, был разбит и убит, к великому соблазну, ибо Эскулап обещал ему победу. Тогда Александр вычеркнул из своих записей данный ему ответ и подменил его совершенно противоположным. По случаю войны с маркоманами он велел бросить в Дунай двух львов, уверяя, что за этим последует победа. Приказ был исполнен, но римляне потеряли двадцать тысяч человек, и Аквилея оказалась под угрозой захвата варварами. Обманщик выпутался из ситуации, как некогда дельфийский оракул в случае с Крёзом: он заявил, что бог действительно обещал победу, но не уточнил, кому она достанется – римлянам или маркоманам. И подобные выходки, столь явно разоблачавшие мошенничество, ничуть не вредили плуту. Суеверная доверчивость ослепляла умы.

Чтобы усилить чары, добавив чудесности, он додумался до того, чтобы его бог давал «устные прорицания» – так он их называл. В ту самую тряпичную голову, о которой я говорил, он вставил трубку, ведущую ко рту. Человек, спрятанный сзади, передавал ответ через эту трубку, и он исходил из уст бога. Подобные оракулы были особой милостью, которую оказывали лишь богатым и влиятельным людям.

Успех этих разнообразных уловок был поразительным. Каждый ответ оракула стоил всего одну драхму и треть; а доход за один только месяц составлял семь-восемь сотен тысяч драхм. Так что прорицатель находил в этом незамысловатом промысле средства и на пышное содержание своего храма, и на оплату толкователей, писцов, глашатаев и всех прочих служителей, необходимых для его игры; при этом львиная доля оставалась ему самому.

Он тратил эти деньги так же грязно, как их добывал. Вёл роскошную жизнь, предавался самым постыдным развратам, и часто отцы и мужья были так зачарованы, что даже гордились тем, что их жёны и дети служили утехам прорицателя.

Его слава долетела до Рима; и Рутилиан, один из первых сенаторов, человек впрочем почтенный, но крайне суеверный, попавшись в ловушку, увлек за собой своим авторитетом множество других. Александр получил из Рима бесчисленные запросы, с которыми он ловко и удачно справлялся; и жители столицы оказались такими же простаками, как и пафлагонцы.

Я опускаю многие подробности ради краткости: но Лукиан приводит одну хитрость мошенника, заслуживающую упоминания. Среди запросов, пришедших из Рима, некоторые касались деликатных тем. Любопытные и алчные люди, полагая, что пишут лишь для себя и для бога, давали волю своим желаниям и надеждам. Прорицатель, вскрывавший все письма, когда находил что-то подобное, сохранял их, чтобы держать в своей власти, под страхом разоблачения, того, кто осмелился задать нескромный и опасный вопрос.

В отношении Рутилиана ему не потребовалось подобных предосторожностей, ибо тот сам способствовал обману и стремился быть обманутым. Этот важный сенатор – яркий пример, до какого ослепления может дойти человек в подобных делах.

Как только он услышал об оракуле из Абонотика, будучи преданным всякому суеверию, он едва не оставил пост, который тогда занимал, чтобы умчаться в Пафлагонию. Впрочем, он ограничился тем, что посылал одного гонца за другим, приказывая им доставлять ему точные донесения обо всем. Но он плохо выбирал наблюдателей: это были невежественные и грубые рабы, способные видеть плохо и приукрасить то, что видели. Рутилиан ни на мгновение не усомнился в их словах и, обольщенный ими, в свою очередь обольстил, как я уже сказал, многих других, привлекая к шарлатану толпы почитателей.

Он был настолько ослеплен, что то, что должно было бы раскрыть ему глаза, лишь погружало его во тьму еще глубже. У него был сын, достигший возраста изучения наук, и он спросил Эскулапа, какого наставника ему выбрать. «Гомера и Пифагора», – ответил бог. Вскоре ребенок умер, и Александр не знал, как выпутаться из затруднения, в которое поставило его это печальное событие. Но Рутилиан сам пришел ему на помощь, заявив, что именно таков и был смысл оракула: раз бог не указал в наставники его сыну никого из живых, но назвал Гомера и Пифагора, умерших столетия назад, он ясно дал понять, что ребенок отправится на Елисейские поля, чтобы учиться у них.

Эта глупая слабость ума придала прорицателю смелости, и он понял, что с такой жертвой можно рискнуть всем. Так, когда Рутилиан, веривший в метемпсихоз, пожелал узнать, в каком облике он жил в прежние века и чья душа перешла в его тело, Александр без колебаний ответил: «Сперва ты был сыном Пелея, затем поэтом Менандром, в-третьих – тем, кто ты есть теперь; а после того, как проживешь на земле сто восемьдесят лет, станешь одним из лучей солнца».

Комедия не была бы полной, если бы не завершилась свадьбой. У Александра была дочь, которую он выдавал за ребенка, рожденного от Луны, влюбившейся в него, как некогда в Эндимиона, пока он спал. Рутилиан, которому было шестьдесят лет, задумав жениться вновь, обратился к оракулу, чтобы решить, на ком остановить выбор. Ему было сказано: «Женись на дочери Александра и Луны». Рутилиан повиновался с полной покорностью: он сочетался браком с дочерью Александра и, став зятем Луны, приносил гекатомбы богине-теще, уже считая себя причастным к сонму богов.

Но среди всех этих успехов Александр испытывал и некоторые огорчения. У него было два рода врагов, совершенно различных между собой, но объединившихся, чтобы разоблачить обманщика. Это были христиане и эпикурейцы: одни просвещенные светом откровения, другие наученные своим дерзким учителем отвергать всякую религию, – они в равной мере были страшны мошеннику, чье влияние основывалось на самой нелепой суеверности.

Если они мешали ему и вредили своими речами, он платил им той же монетой. В подражание Элевсинским мистериям он учредил некие мнимые таинства, в начале которых провозглашал: «Христиан – вон!» – а хор отвечал: «Эпикурейцев – вон!» Он часто повторял, что Понт переполнен атеистами и христианами и что этих врагов богов следует побивать камнями. И не раз он сам пытался привести этот совет в исполнение. Если он подозревал, что кто-то пришел в его храм с целью устроить ему ловушку, его ответ был: «На виселицу!» – и тот, против кого был вынесен этот приговор, считал себя счастливцем, если мог избежать ярости присутствующих, бросавшихся на него, как бешеные. Лукиан, попытавшийся сыграть в эту опасную игру, мог сильно в том раскаяться.

Он не раз уличал прорицателя в ошибках и торжествовал, заставляя его попадать впросак. Более того, он тщетно пытался образумить Рутилиана и отговорить его от недостойного союза с дочерью шарлатана. После столь тяжких оскорблений он, однако, осмелился приехать в Абонотик, откуда должен был отплыть в Италию. Правда, его сопровождали два солдата, данных ему в провожатые каппадокийским наместником до самого моря.

Когда Александр узнал, что Лукиан прибыл в город, где он властвовал, он задумал погубить его, но хитростью. Он вежливо пригласил его, и Лукиан, явившись с двумя своими солдатами, застал его окружённым многочисленной свитой. Пророк, по своему обыкновению, подал ему руку для поцелуя, но наш эпикуреец, в порыве дерзости, более подобающей юному школяру, нежели серьёзному мужу, укусил его руку с чрезвычайной силой. Вся свита пришла в ярость, и речь шла уже о том, чтобы задушить нечестивца, оскорбившего пророка. Однако Александр владел собой: он даже успокоил гнев своих приверженцев и сказал им, что они сейчас увидят могущество Гликона, способного превращать в друзей даже тех, кто объявил ему непримиримую войну. Затем он велел всем выйти и, оставшись наедине с Лукианом, сказал ему:

– Я знаю, какие советы ты давал Рутилиану против меня. Зачем ты так поступаешь, когда я могу быть полезен тебе через этого сенатора и улучшить твоё положение его влиянием?

Лукиан понял, как опасно отвергать такие предложения. Поэтому он выразил готовность принять их с радостью, и беседа закончилась взаимными уверениями в дружбе. В знак примирения Александр послал ему дары, а когда узнал, что тот собирается уезжать, предложил ему корабль и гребцов. Лукиан забыл правило, гласящее, что следует остерегаться примирившегося врага. Он принял предложение обманщика и взошёл на корабль.

Когда они вышли в море, он заметил, что кормчий плачет и тихо спорит с матросами. Им овладело беспокойство, но ненадолго. Кормчий подошёл к нему со слезами на глазах и сказал, что, прожив шестьдесят лет без преступления, он не может решиться опозорить свою старость и навлечь гнев богов на себя и свою семью убийством. Затем он объяснился и признался, что получил от Александра приказ бросить Лукиана в море.

– Но я не исполню этого жестокого приказа, – добавил он, – а высажу тебя на берег.

Такова была подлость этого обманщика. Лукиан, счастливый, что избежал смертельной опасности, так и не смог добиться справедливости против врага, слишком хорошо защищённого покровительством Рутилиана.

Божественное правосудие не оставило без наказания даже в этой жизни преступления лжепророка. Он умер, изъеденный червями, от ужасной болезни, которая превратила его ногу, голень и бедро в гниющую плоть.

Обман длился более двадцати лет, поскольку Александр уже давал прорицания в начале правления Марка Аврелия и пережил этого императора. Он закончился вместе со смертью создателя этой лжи, а те, кого он обучил или совратил, но кто не обладал его талантом, тщетно пытались продолжать эту слишком сложную комедию.

Примечания:

[1] Вена в Австрии.

[2] Я не учитываю двух юных принцев, которые, по-видимому, родились у него до того, как он стал императором, и умерли вскоре после рождения. См. г-на де Тиллемона.

[3] ФИЛИСТОР, Соф., II, 17.

[4] Это растение по-латыни называется struthium или radicula. У нас оно известно как валяльная трава.