Содержание
Повесть
Алексей Соколов, "Миротворцы карательного отряда"
Рассказы
Дмитрий Раскин, "Тюрибль"
Пауль Госсен, Виктория Дегтярёва, "Человек со Звезды"
Ольга Сажина, "В кремне огонь не виден"
Елена Ермакова, "Третий яд"
Евгений Добрушин, "Сила слова"
Ефим Гамаюнов, "Толька, шёлковое сердце"
Антон Олейников, "Голос волн"
Фёдор Фёдоров, "Дармоед"
Анна Самарина, "Весело, весело встретим Новый год"
Михаил Соловьёв, "Механофобия"
Ирис Сард, "Пантеон пансионата"
Миниатюры
Кирилл Берендеев, "Наука и религия"
Леонид Ашкинази, "Идея, пришедшая ночью"
Юрий Лойко "Артист"
Переводы
Фред Хойл, "Суд Афродиты"
Эссе
Дмитрий Аникин, "Марциал: энциклопедия римской жизни"
Ольга Бэйс, "Я помню"
Наталия Новаш, "Трижды "подмёныши""
Татьяна Максимова, "Удержится ли человечество на вершине цивилизационной пирамиды?"
Наука на просторах Интернета
Шимон Давиденко, "Кем был настоящий Мухаммед?"
Стихи
Уистен Хью Оден
1.0 — created by Mezinskiy
Россыпь звёзд, прекрасная и так ясно видимая, как это часто бывает за городом, миллиардом светлячков украсила весь тёмный небосвод. На освещаемой полной луной зелёной лужайке, около двухэтажного деревянного дома, лежали мальчик и девочка лет семи.
- Джерри?
- Что?
Скорчив смешную гримаску и дунув, чтобы отбросить светлые волосы со лба, девочка указала на звёзды.
- Думаешь это правда? То, о чём говорят по телевизору?
- Конечно! - не задумываясь, воскликнул мальчик. - Столько звёзд, столько галактик! Мы не одни во вселенной... я был уверен, что это не комета, ещё на подлёте!
- Тебе не страшно?
- Мне? Коне... - Джерри замолчал и посмотрел на свою подругу. - Нет... а тебе страшно? Ничего не бойся, все в порядке.
Но он лгал. Ему было не по себе, как и ей. И тревожно было, не только им двоим - из дома доносились нервные приглушённые разговоры, затем выкрики на высокой ноте, а следом, шиканье. Несмотря на безмятежную, умиротворяющую обстановку вокруг, стрёкот цикад, мерцающих поверх давно нестриженой травы светлячков - тревогой веяло отовсюду. Она, подобно ночному запаху цветов, простиралась везде, обволакивала, заползала в ноздри. Но в отличие от аромата клевера и роз, добиралась до сердца, сжимая ледяными щупальцами.
- Джерри?
Мальчик снова повернулся к ней.
- Да?
КАК ЕЁ ЗОВУТ КАК ЕЁ ЗОВУТ КАК ЕЁ...
- Что такое эвакуация?
- Я не...
Взрычавший за деревянным строением двигатель не дал Джерри договорить. Хлопнула дверь чёрного входа и мужской, слегка хриплый голос крикнул:
- Ребята!
Издалека донёсся гул, завладевая вниманием. Разговоры стихли. Дети посмотрели вперёд. В мареве ночи, за много километров, из неба ударил зелёный луч. Несмотря на дальность, он был ослепительным. Зелёный свет резал глаза.
Наступил непроглядный мрак. Какой-то частью сознания Джерри понял, что спит, остались буквально считанные секунды до бодрствования. Он отчаянно хочет проснуться... потому, как из кромешной темноты до него вскоре донесётся то, от чего пробивает озноб - грустный шёпот маленькой девочки. Не той, что была в начале видения, но почему-то также знакомой.
Она приходит и в этот раз, невидимая, но почти осязаемая.
Джерри открыл глаза. Весь в поту, тело бил озноб. Резкие гудки сигнала пробуждения и сопутствующая из громкоговорителей, лающая аудиозапись: "Подъём! Подъём! Подъём!" окончательно вырвали сознание в реальность.
Он тут же вскочил. Всё бы ничего, но это был единственный, постоянно прокручивающийся сон, а теперь ещё и внезапно появившаяся, повторяющаяся, перед тем как он просыпался, фраза девочки... особенно в последнее время. Решив, что разберётся с этим позже, тряся головой, чтобы отогнать остатки посланий Морфея, он бросился за оружием, следом за товарищами. Сила привычки.
Женский голос, грохочущий из настенных динамиков, сотрясал металлические стены:
"МЫ ДЕЙСТВУЕМ ДЛЯ ВСЕОБЩЕГО БЛАГА".
Шум напора воды. Холодная влага, набранная в ладони, ударила в лицо и взбодрила, как неожиданное рычание бешеной собаки за спиной. Он поднял взгляд - из зеркала взирал коротко-стриженный тип с покрасневшими глазами. Практически такой же, как и все остальные бойцы вокруг. Единообразие. Лицо наискосок пересекал длинный шрам, начинаясь от макушки и доходя до подбородка. Убедившись, что на нём нет следов заражения инфекцией, Джерри побежал дальше.
"ЗА МИР ВО ВСЁМ МИРЕ". - Гремящие механическими нотками постулаты рупоров, сопровождали солдат повсюду.
Минута на то, чтобы надеть экипировку.
"ЭТО НЕОСПОРИМО".
Клацающие крепления пирамиды, из которой одно за другим достаётся оружие. Получение боеприпасов.
"ЛЮБОЕ ДРУГОЕ УТВЕРЖДЕНИЕ - ЕРЕСЬ".
Стучащие о тарелки тысячи ложек. Ещё один чудесный день ради всеобщего блага, такой же, как и вчера. Если на то пошло, такой же, как и все предыдущие, кои он помнил. Джерри принюхался, различив запахи энергетиков, намешанных в кофе, каши и бикуса. Принялся быстро есть, перекидываясь фразами с товарищами.
- Слышали? - бесцеремонно перебил всех Девятый (единственный чернокожий в их взводе, прозванный почему-то Стрелком), как только присел за стол, грохнув подносом. - Намечается какая-то заваруха. Все... - Он слегка скривился, когда ИСТИНА, непрерывно льющаяся из динамиков, сбила его с мысли, а потом продолжил: - Все подняты на уши.
Джерри отложил ложку в сторону, наевшись. Немыслимо, но больше не хотелось.
- В самом деле? Но у нас ведь так почти всегда, - рассеяно проговорил он, всеми мыслями витая во сне.
Девятый покачал головой.
- Нет, сейчас что-то особенное. Пропал целый взвод. Бывает, знаю. Но! Никакого сигнала о помощи - ничего. Командование суетится, как никогда. Я слышал, Советники проявляют полную заинтересованность, - закончил он, акцентируя крайнее слово.
Третий, жуя, промычал что-то нечленораздельное и вопрошающе взглянул на тарелку Джерри. И хоть Третий, он же Толян, по его собственному утверждению - коренастый, не страдающий излишним весом, да и славный малый, Джерри понял, почему к Третьему прилипло прозвище Толстяк, и подвинул к нему свою недоеденную порцию.
Появившиеся совсем недавно мысли, приходившие на ум сразу, как Джерри просыпался, лишали аппетита. Что это за сон? Недавно, до того, как Девятнадцатый, снайпер из их взвода, окончательно сбрендил и был направлен к Офицеру Доверия, этот чокнутый тип часто рассуждал о сновидениях: - "Почему солдаты всё это видят, если у них нет прошлого?"
Джерри бы на этот счёт поспорил - ведь они помнили, что Цитадель с самого детства воспитала своих бойцов! И как это так - нет прошлого? Откуда-то же все они взялись! Версия того же снайпера, что все они клоны, отпадала. "Не совсем... - возражал в ответ Девятнадцатый, - ведь эти воспоминания обрывочные и тусклые". Что он хотел этим сказать? Сумасшедший он и в Африке сумасшедший. Джерри вздохнул - раньше было проще - есть приказ, выполняй. Но теперь появлялись нежелательные вопросы - что было до начала миссий? До ЗАДАНИЙ ДЛЯ ВСЕОБЩЕГО БЛАГА? И вообще, чёрт бы их всех побрал, неужели его одного это интересует? Джерри с радостью бы это с кем-нибудь обсудил, но что-то теперь подсказывало ему, что такие идеи попадают под категорию "нежелательные разговоры" у службы безопасности.
Через несколько минут, успев проверить экипировку и оружие, попутно слушая инструкции Офицера Доверия, доносящиеся из громкоговорителей, не выключаемые никогда, даже во время сна, Джерри и несколько отрядов стояли в зале, перед казарменными ангарами. Он являл собой огромное железное помещение, подобное многим остальным, что были в Цитадели.
Эхо догм, казалось, заставляло стены вибрировать. Рокочущие слова принадлежали несомненно женщине, но из-за искажающих помех, делающих их механическими, они не вызывали каких-то особенных эмоций. Кроме, конечно, осознания своего СВЯЩЕННОГО ДОЛГА.
Приятные ароматы столовой сменились на запахи машинного масла.
Перед бойцами, выглядевшими все как один - пятнистая, тёмно-зелёная униформа, шлем, тяжёлая бронезащита, рюкзак лежит у правой ноги, оружие закреплено сбоку - различаются лишь комплекция и лица, встал тощий мужчина - офицер, распределяющий личный состав.
Глядя на его исхудалое, осунувшееся лицо с покрасневшими глазами, Джерри подумал, а не след ли это слишком частого посещения кабинета Сестры - ещё одно, более часто используемое, негласное имя Офицера Доверия, появившееся из-за её неустанного желания выслушать проблемы каждого и непременно помочь. А затем, Джерри начал размышлять, не являются ли его собственные мысли ЕРЕСЬЮ, которая ЗАПРЕЩЕНА. Ему вспомнился сон, тревожный и непонятный. Это был непорядок, и прямое нарушение инструкции номер одиннадцать дробь двадцать два дробь шестьдесят три, напрямую гласящей: "НЕЗАМЕДЛИТЕЛЬНО ДОКЛАДЫВАТЬ КОМАНДОВАНИЮ ИЛИ ОФИЦЕРУ ДОВЕРИЯ О СНАХ, ВОСПОМИНАНИЯХ, ВИДЕНИЯХ, ДАБЫ ОСТАНОВИТЬ ПРОИСКИ ВРАГА". Немного странно, но инструкция есть инструкция.
После первого сновидения, довольно давно, Джерри сразу же отпросился и направился к Мозгоправу, ох уж эти синонимы Офицера Доверия, но его остановила тревога. Позднее он задумался, что якобы не возбранялось, но точно он не знал, смотря какие мысли, это уходило на усмотрение Сестры, и решил повременить. Потому что "А" - хоть и было не по себе, но интересно, особенно ему было любопытно выяснить имя своей подружки. Мало того, он жаждал его вспомнить, по сравнению с этим, все вопросы о видении отходили на второй план. Ещё его порядком напрягал обвиняющий голос второй девчонки. И, несомненно, её появление в целом. А "Б" - от сна веяло чем-то знакомым, своим. К тому же, сны - это лучше, чем воспоминания побоищ, перестрелок, сдерживания толпы... в общем, ликвидации всех этих угроз ДЛЯ ВСЕОБЩЕГО БЛАГА, от которых успел утомиться. Или же, если угодно, лучше, чем ничего. Уснул, темнота, редко какие-то голоса, и проснулся.
Тем более, он не очень-то и хотел идти к Сестре. Помнил, хоть и смутно, когда его как-то вызвали в кабинет к Офицеру Доверия после того, как он обмолвился, будто вспоминает, что его вроде бы зовут Джерри. Помнит своё имя. Или прозвище. После стандартного опроса на детекторе лжи, не утаивает ли он чего, нет ли у него видений, в общем, не нарушает ли он какие либо параграфы инструкции, Офицер (ещё одна странность, он совсем, ну, почти, забыл, как она выглядит и что происходило в кабинете... вроде темноволосая, взрослая, но симпатичная женщина, похожая на учителя или дикторшу... но где она была, за столом, ходила, или может это была голограмма, или она говорила через экран огромного монитора - он объяснить не мог), сказала расслабиться и откинуться в кресле. И ничего страшного в том, что он знает не только свой идентификационный номер, нет. Наоборот, это хорошо, а особенно то, что он проявил СОЗНАТЕЛЬНОСТЬ и пришёл к ней. Спросила про какие-то ассоциации с именем. Попросила смотреть в экран и... ничего. Только ослепительный свет. Зато голова раскалывалась всю неделю. А после, каждое воспоминание о кабинете представлялось по-новому. И Джерри начал задавать себе вопрос - а сколько раз он уже побывал в гостях у Сестры?
Из раздумий Джерри вырвал распределяющий офицер, заговорив об их роте:
- Взвод Альфа - присоединяетесь к ротам один и два, задача: подавление возможных беспорядков толпы, устранение зачинщиков, захват для допроса подозрительных лиц.
- Есть! - Одновременный вопль полсотни глоток, подтверждающих принятие команды.
- Бета - подержание мира в западной части города. Проверить дома, отмеченные на картах. Прочесать район, осмотреть подозрительные жилища. Найденные данные - захватить. Тайники с оружием - уничтожить. Допросить граждан. В случае сопротивления - устранить. Причастных или подозревающихся в сговоре с ВРАГОМ - доставить на допрос. Двадцать человек достаточно. В случае большего количества подозреваемых - лицензия на устранение. И помните - любой на вашем пути, потенциальный враг.
- Есть!
- Омега.
Джерри выпрямился.
Офицер заглянул в электронный планшет, затем заговорил снова:
- Проверка квадрата "С". Расследование пропажи взвода Гамма. Сбор информации, а также всего, что кажется подозрительным. В случае успеха, доставка амуниции и техники пропавшего взвода на базу. Всех свидетелей, причастных и подозреваемых - на допрос.
Джерри набрал воздух в лёгкие и гаркнул со своим взводом:
- Есть!
Отправка в нужный квадрат задержалась из-за ЧП.
- Прикиньте, - рассказывал товарищам боец из Омеги. - Смотрю, нет Четвёртого. Неслыханное дело! Я сразу же доложил...
Солдата перебил оклик Первого, их командира - он подозвал к себе двоих:
- Седьмой, Пятый!
Джерри и Пятый получили вполне ожидаемый приказ - проверить казарменное помещение.
Они прошли через коридор. Стены содрогнулись от сцепляющихся где-то рядом вагонов монорельсового поезда, перевозящего нечто громоздкое. Джерри ясно представил виденную когда-то ранее картину - в титанических, поражающих своими размерами недрах Цитадели, с громким ударом стыкуются погрузочные платформы, висящие на большой высоте, рассеивая полумрак габаритными огнями.
Через минуту, он и Пятый стояли возле сидящего на единственной не застланной кровати, пропавшего бойца. Солдат не проявил никакого беспокойства, казалось, он ушёл в себя, дёргая головой и что-то бормоча.
- Тебя приказано сопроводить к Сестре, - сообщил ему Джерри. Не дождавшись ответа, он ткнул нарушителя порядка автоматом и повторил свою фразу.
Несколько секунд казалось, что слова не возымели никакого эффекта - Четвёртый молчал. Пятый, настоящий гигант, сделал шаг вперёд и вскинул оружие, намереваясь нанести один из своих знаменитых ударов прикладом, названных товарищами "головоломками", активно применяемых им при разгоне толпы или захвате подозреваемых. Но за долю секунды до сокрушительного удара, Четвёртый медленно поднял голову.
- Вы что, не понимаете?
- Что именно? - спросил Четвёртого Джерри, жестом остановив Пятого.
- Не знаю, но что-то не так. - На этих словах Четвёртый замолчал, и принялся бормотать дальше.
Переглянувшись, Джерри и Пятый подняли нарушителя дисциплины и поволокли к выходу из казармы, на случай сопротивления направив оружие ему в ноги - всё-таки приказ был доставить живым. А от простреленных ног ещё никто не умирал. Во всяком случае, сразу.
Передав Четвёртого подоспевшему патрулю, бойцы трусцой побежали на посадочную палубу. Позади, слышались нервные стенания и вопли.
От железных стен, вырываясь из громкоговорителей, эхом,
- "БУДЬТЕ БДИТЕЛЬНЫ! В СВЯЗИ С УЧАСТИВШИМИСЯ СЛУЧАЯМИ НАРУШЕНИЯ МОЗГОВОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ СОЛДАТ, СЛЕДИТЕ ЗА ВСЕМ ПОДОЗРИТЕЛЬНЫМ. ДОКЛАДЫВАЙТЕ О ВСЕХ СЛУЧАЯХ НАРУШЕНИЙ. ПРОИСКИ ВРАГА ОТВРАТИТЕЛЬНО РАЗЛАГАЮТ УСТАНОВЛЕННЫЙ ПОРЯДОК И МИР - ЭТО НЕ ДОПУСТИМО! МИР, ДЛЯ ВСЕОБЩЕГО БЛАГА, ДОЛЖЕН БЫТЬ СОХРАНЁН ЛЮБОЙ ЦЕНОЙ!" - Далее запись повторялась.
Через несколько кругов аудиодорожки указаний Офицера Доверия, двое бойцов добежали до палубы, окинув восхищённым взглядом огромный летательный аппарат "Ястреб", именуемый солдатами "Хантер" - гигантскую машину, перевозящую в своём нутре несколько единиц тяжёлой боевой техники. Его турбины, похожие на широкие серебристые цистерны, уже прогревались, выпуская снопы сине-оранжевого пламени, что придавало судну ещё более футуристический вид.
Бойцы забежали в небесный лайнер.
Откинувшись в кресле, Джерри снял шлем и любовно погладил. Пальцы прошлись по царапинам и сколам.
Из динамиков, установленных в непомерном салоне, слышались непререкаемые постулаты Сестры:
- "МЫ ДЕЙСТВУЕМ ДЛЯ ВСЕОБЩЕГО БЛАГА".
"Хантер", завибрировав, оторвался от палубы.
- "ЗА МИР ВО ВСЁМ МИРЕ".
Машина ринулась вперёд, набирая с места крейсерскую скорость.
- "ЭТО НЕОСПОРИМО".
В бронированный иллюминатор Джерри видел удаляющуюся Цитадель, исполинской сине-серой металлической башней возвышающейся над городом на Неве, испещрённым иссыхающей паутиной каналов.
С множества палуб Цитадели разлетались судна различного назначения. Он всегда задавался вопросом, сколько всего ярусов в Цитадели, что находится на верхних уровнях, но информация была засекречена. Джерри закрыл глаза и продолжил прокручивать в голове свой сон.
- "ЛЮБОЕ ДРУГОЕ УТВЕРЖДЕНИЕ - ЕРЕСЬ".
Прошло три часа после вылета с базы. Их взвод, Омега, был высажен, разделён на три отряда и заброшен с целью взять в тиски квадрат, где пропал взвод Гамма, дабы окружить и захватить возможного ВРАГА.
Омега-Один осторожно продвигалась вперёд, дорогу спереди прочёсывали роботы-сапёры, несколько воздушных дронов без устали патрулировали периметр.
Джерри, идущий по истресканному асфальту в составе первого отряда, чтобы отвлечься от палящего летнего солнца, размышлял о том, вернут ли Четвёртого. Можно, конечно, было обойтись и без него, но всё же интересно, что ему скажет Сестра? Джерри всегда эта тема была любопытна, ведь такие случаи хоть и редко, но случались. А были и похлеще. К примеру, в соседнем батальоне боец обезумел и перегрыз горло своему командиру. Жаль, не было возможности никого расспросить - хотя всех солдат с нарушениями мозговой деятельности излечивали у Офицера Доверия, но их переводили, а куда - информация была засекречена. Да и задавать лишние вопросы - это тоже не есть хорошо, прямое отхождение от нормы. Наверное. Джерри отбросил эти мысли и переключился на девочек из сна:
Миновал час. Он шёл в ядре боевой колонны, слушая тихие разговоры товарищей. Солнце нещадно палило, лёгкий ветерок особо не спасал - колыша кроны деревьев, он возносил поднятую машинами и пешими силами пыль.
- Слышал? Говорят, ВРАГ что-то придумал. Думаю, взвод Гамма пропал неспроста, - сказал, повернувшись чуть влево, Девятый. - Это как-то связано, я не сомневаюсь.
- А? - Джерри отвлёкся от своих раздумий, и глянул на напарника. - Да ну, обычное дело, бывает.
Девятый покачал головой, с надетым на неё, ещё больше потрёпанным жизнью, чем у Джерри, шлемом.
- Нет. Это неспроста, - повторил он. - Слышал, какую суету и беспокойство развело командование? Другой взвод бы уже давно бросили. И не отправили бы такие силы на разгребание всего этого дерьма. Говорю тебе, ВРАГ что-то затеял, и ему это удалось.
Джерри пожал плечами и опять погрузился в думу.
Взвод проходил мимо жилого района. Вполне себе приличный трущобный район, по мнению Джерри. Справа от колонны, за бордюром, среди нагромождений гор всевозможного хлама, выстроилось поглазеть сборище потенциальных врагов, боязливо поглядывая и шушукаясь. С виду - обычные люди, но расслабляться не стоит - ВРАГ не дремлет. Несколько граждан высовывались из окон обшарпанных серых зданий, одно из них, он был почти уверен, когда-то было бежевым.
От толпы отделился потенциальный враг, подняв руки вверх и показывая этим, что он безоружен.
- Послушайте... - Человек, седой макушкой он едва доставал до плеча идущего мимо великана, не договорил, так как Пятый оттолкнул его автоматом. Неловко упав, мужчина, на вид ему было лет семьдесят, начал подниматься. - Ублюдки! Горите в аду! Вы что, не видите?! Вам промыли мозги! Из-за вас нас всех сожрут!
Приклад Пятого описал дугу и сшиб с ног потенциального врага, прекратив эту отвратительную ЕРЕСЬ.
По мнению Джерри, это был один из лучших коронных ударов Пятого - что-то чавкающее хрустнуло, сделав полу-сальто за мотнувшейся головой, исхудалое тело рухнуло в придорожную пыль. Джерри, уже без особого интереса, смотрел, как приклад всё поднимается, раз за разом, а затем, подобно клюву грифона, пикирует со страшной силой на старика.
В редеющей ораве заскулили. Раздались всхлипы. Джерри задался вопросом, что в большей степени не даёт людям разойтись; приказ быть на виду, страх, любопытство, или?.. Так и не найдя ответа, он вновь посмотрел вперёд. Пятый, оставив избитого старика валяться, отошёл обратно к колонне.
Пройдя мимо лежавшего в пыли потенциального врага, вокруг продавленного, проломленного черепа которого растекалась багровая лужа, Джерри констатировал:
И тут же, глядя на месиво, напоминающее расколотый арбуз вместо головы, он почему-то вспомнил сегодняшние слова спятившего Четвёртого: - "Что-то не так. - Нарушитель порядка повторял и бубнил это снова и снова. - Что-то не так. Это не правильно". Джерри поёжился, и, мотнув головой, сосредоточился на зданиях. Вроде бы всё было спокойно, никто не пытался саботировать операцию, но расслабляться не стоило - незамеченный снайпер или метатель коктейля Молотова мог привести к лишним потерям.
У кого-то в комнате играло радио, выдавая приятную, лёгкую мелодию. По мнению Джерри, звук доносился из окна, вокруг коего обвалилась штукатурка и была видна кладка из красного кирпича, открывая наблюдателю, что часть стены была сломана и достраивалась жителями. Под окном располагалось граффити, изображающее солдата миротворческого отряда, спасающего ребёнка, прижимая его к груди и закрывая собой от ВРАГА - не чего-то конкретного, а смеси огня и дыма, каких-то пиктограмм и знаков, вызывающих негативные эмоции. Щупальца из пламени жгут бойца, но он стойко защищает дитя. Глядя на этот шедевр, Джерри преисполнился гордостью.
Но через секунду, разглядев подробнее - злобой. Кто-то посмел осквернить светлую правду - пририсовав солдату щупальца и клыки, в крови, рвущие ребёнка. На шлеме красовались рога, а поверх настенного рисунка шла оскорбительная надпись, называющая установленный счастливый МИР - злом.
От негодования Джерри поперхнулся, а расслышав в наушнике скрип зубов одного из товарищей, понял, что не один он сморит на эту, как назвала бы это непотребство Сестра: "ОТВРАТИТЕЛЬНУЮ ЕРЕСЬ". Прочитав криво выведенные слова дальше, он заполыхал от праведного гнева - некто, а скорее всего, это была марионетка ВРАГА, называл солдат грёбаными... далее чёртова писанина прерывалась, краска на слоге "су" мазком уходила вниз и обрывалась. Как выходило из логического умозаключения, уже последнее слово нарушителя заляпывали буро-серые пятна, то, что Джерри сначала принял за акриловые кляксы - мозги вандала. Часть смыло дождём, но кое-что осталось, видно, подонка застрелили совсем недавно. Судя по тому, что никто не облагородил это осквернённое шедевральное граффити, Джерри решил, что народ боится и близко подходить.
Удовлетворённо вздохнув, он мысленно отсалютовал безымянному стрелку, совершившему правосудие на месте. У него мелькнула идея, что этот человек вполне мог быть одним из бойцов пропавшего взвода Гамма.
- Джерри переключил внимание с испоганенного изображения на толпу потенциальных врагов, попутно слушая радио в окне. Музыка сменилась голосом офицера доверия:
- "МЫ ДЕЙСТВУЕМ ДЛЯ ВСЕОБЩЕГО БЛАГА. ЗА МИР ВО ВСЁМ МИРЕ. ЭТО НЕОСПОРИМО. ЛЮБОЕ ДРУГОЕ УТВЕРЖДЕНИЕ - ЕРЕСЬ".
Из людской массы, боязливо наблюдающей за отрядом, что-то выскочило. Косматое, похожее на крысу. Щенок. Джерри молниеносно вскинул автомат. Пёс отчаянно лаял-тявкал. Вслед за ним выпрыгнула маленькая, тоненькая фигурка. Судорожно перебирая босыми ножками, она пробежала несколько метров и остановилась, подхватив щенка на руки.
В толпе кто-то охнул.
Джерри направил оружие на потенциального врага. Палец автоматически лёг на курок. Но... он не смог выстрелить. Что-то зашевелилось внутри, какое-то чувство, не давая выпустить очередь. Понятное дело, она не имела никакого отношения к сну, но всё же его напомнила. Джерри убрал палец с курка.
Он подошёл ближе, встав в лужу, в которой стояла девочка. Настолько близко, что мог рассмотреть веснушки на чумазом, милом личике. Мотнул головой.
- Убирайся.
Но потенциальный враг не уходил. Возрастом и внешностью она немного, но живо походила на девчонку из сна. Её миниатюрное зелёное платьице колыхалось на ветру, а большие голубые глаза, казалось, смотрели прямо в душу. Сердце Джерри кольнуло - наверное, потому что кроха была похожа на его кузину, хоть он и не понимал толком значение слова: "кузина". Или, скорее, не помнил. Джерри поднял автомат на уровень её головы, но, видимо, она вся была какая-то заторможенная от испуга - девчушка не уходила.
Вместо того, что он должен был сделать ещё несколько секунд назад, а именно - пристрелить, согласно директиве безопасности, схватил её за талию свободной рукой, - какая-то женщина в толпе вскрикнула, и отнёс к обочине. Потенциальный враг был совсем невесомый, будто игрушечный. Сердце ещё раз кольнуло. Быстро взглянув в широко распахнутые глаза малышки, Джерри поспешил занять своё место в колонне, рядом с Томом, на секунду обернувшись. Как будто от того что он встал рядом с машиной, ворох неожиданных мыслей вскружил голову. Откуда-то из глубин памяти до него долетел детский смеющийся голос:
-
- Пошла ты! - Джерри встряхнул головой.
Идущий спереди боец оглянулся. Джерри выматерился, на этот раз про себя.
Чтобы успокоиться, Джерри положил руку на Тома. Зелёные бока БТРа мирно вибрировали, а множество больших колёс уверенно несли машину по дороге, покрытой прорастающим через трещины сорняком. Идти рядом с бронетранспортёром было всегда спокойнее. Он посмотрел на истёртый временем серийный номер и старый рисунок над ним - огненный череп, под коим была надпись: "PAIN". Многие удивлялись, с чего это Джерри назвал БТР Томом, а не, к примеру: - Корсаром, Призраком, или, что удивляло самого Джерри, Кейджем. Но больше всего его самого поразило то, что только ему пришло на ум дать имя машине.
В одном из окон обветшалого здания что-то мелькнуло - Том среагировал мгновенно, тут же изрыгнув пламя. Жуткий грохот, вырвавшийся из автоматической пушки, ударил по барабанным перепонкам. Несколько окон осветила вспышка, из них вырвалась туча бетонной пыли, смешанная с огнём. Всякое барахло, возможно, бывшее чьей-то мебелью, теперь уже бесполезными, горящими обломками вылетело на улицу. Толпа бросилась врассыпную. Джерри мельком глянул на обугленное кресло, отлетевшее под БТР. Кусок горящего предмета интерьера расплющило колесо, и он отвернулся.
Через несколько минут появилась информация о том, что разведывательный беспилотник что-то засёк.
Какое-то время бойцы шли, сосредоточенно всматриваясь в любой подозрительный объект, практически молча, изредка перебрасываясь несколькими фразами. Антенны БТРов крутились в разные стороны, выискивая угрозу.
Отряд миновал дома, оставив их позади. Стало попадаться больше пустырей, и лишь редкие заброшенные объекты; старый железнодорожный состав, с проржавевшими цистернами и сгнившими деревянными вагонами, наполовину разбомбленный завод, почти иссохшее водохранилище. Далее дорога забирала влево, уходя в лес, и колонна повернула.
Приминающий пучки сорной травы, которой обросла вся просека, Девятый неожиданно повернулся к Джерри.
- Ты слышишь?
Джерри удивлённо посмотрел на собеседника, и, хотел было, переспросить, но тут же понял, о чём говорил товарищ. Какой-то неприятный посторонний звук, на него он обратил внимание только сейчас. Как будто тысячи маленьких крылышек рассекают воздух. Жужжание.
Жужжание мух.
В полной мере отряд услышал это ещё издалека, едва пройдя чуть вперёд, точно голодный рокот, издаваемый приветствующим их Цербером. Гул, витавших в воздухе нескольких сотен плотоядных насекомых, слетевшихся на запах гниющей плоти.
- Твою-то мать, - сказал Третий. - Твою-то мать. - Он повторил эту фразу раз десять за минуту, с того момента, как через несколько часов после высадки отряд нашёл взвод Гамма. А точнее, то, что от него осталось.
И Джерри не мог, не согласится с Толстяком. На заданиях они много раз, не глядя, перешагивали через тела самолично застреленных приспешников врага, будь то старики или дети. ВРАГ есть ВРАГ. Но бойцы Гаммы являлись солдатами МИРА. Гипертрофированная ярость, раскаченная препаратами, призванная НЕНАВИДЕТЬ ВРАГА на заданиях, сейчас, не находя выхода, взвинчивала эмоции до предела.
Найденный взвод являл собой кровавое месиво. Изуродованные огнём, пулями и осколками трупы, оторванные конечности, внутренности, лежали на земле, пропитанной кровью. Смрад разложения выворачивал наизнанку.
-
Разведывательные беспилотные дроны, один из которых и вывел отряд к пропавшему взводу, описали круг над поляной. И с шумом, издаваемым их маленькими турбинами, разлетелись в разных направлениях, выискивать ВРАГА. С крон деревьев вспорхнули всполошённые стайки птиц.
Бросив короткий взгляд на офицера, до сих пор говорящего с кем-то по рации, Джерри поспешил за Томом, резко повернувшим налево. Бегущий рядом Третий вытащил из рюкзака собаковидного робота, нажал несколько кнопок и бросил на землю. Робот-сапёр (железная коробка с переплетением проводов, на четырёх ножках и с установленными наверху клешнями с инструментами), приземлился на лапы, коротко пискнув и мигнув диодами, быстро засеменил к трупам.
БТР промял передними правыми колёсами широкий ржавый остов легкового автомобиля, на коем ещё частично сохранилась белая краска, и замер на развилке одной из земляных дорог, расходящихся от поляны. Дорога поросла кустами - по ней явно давно никто не ездил. Мельком оглянувшись назад, Джерри направил оружие в редкий лесок. Третий пробежал дальше, засев вместе с Девятым чуть поодаль, за трухлявым бревном, лежащим рядом с дорожным указателем. Деревянные доски с надписями и стрелочками были разбиты и превращены пулями в решето. Заняв наиболее выгодную позицию за Томом, Джерри принялся ждать подкрепления.
Через час взвод Омега в полном составе исследовал место "инцидента номер двадцать три" - как назвал эту резню офицер. Неподалёку, на пустыре рядом с заброшенной железнодорожной станцией блестел хромированными боками вызванный "Хантер". Несколько бойцов упаковывали роботов-сапёров обратно в рюкзаки.
- Господи, это же настоящая бойня, - прошептал Девятый, с интересом оглядывая трупы. - Как
Джерри крепко, от пылающей внутри злости, сжал оружие. Присел рядом с располовиненным крупнокалиберной очередью телом. Затуманенные дымкой забвения глаза, с расколотой головы невидяще уставились в небо.
Он бы и не посмотрел на простых павших - обычные потери биоматериала, названные расточительством лишь из-за невозможности больше их использовать в целях пополнения генофонда, рабочей силы, либо запаса органов для военных, счастливчиков в санаториях или Совета, но... но это были что ни на есть свои. Родные люди. Братья по оружию.
Лютая злоба вскружила голову.
Джерри выпрямился.
- Боеприпасы и пушки на месте, бронетехника тоже. ВРАГ ничего не забрал... всё практически целое, словно берегли, и стреляли лишь по живой силе. Тогда почему не угнали? Боялись оставить следы? А зачем тогда беречь... как странно. - Он перевёл взгляд на труп, лежащий рядом. Солдат как будто пытался сорвать с себя амуницию. Голова была отстрелена. Ошмётки и куски мозга с осколками черепа заляпали бронетранспортёр пропавшего взвода Гамма. Из него доносился грохот, производимый копошащимся внутри Пятым. - Согласен.
- Это не единственная непонятная хрень, - влез, понизив голос, Девятый. - Я проходил мимо командного пункта и слышал рацию. Они считают, что это рубилово устроила сама Гамма. - Видя, что его слова не доходят, боец пояснил: - В смысле, солдаты Гаммы сами атаковали себя.
- Чушь! - зарычал успевший вылезти из люка Пятый, спрыгнув с опалённого БТРа, нутро которого только что осматривал. - Зачем им это делать? - Он поднял руку, останавливая открывшего было рот Девятого. - Пятый вызывает Первого. Внутри бэтэра два изорванных покойника. Приборы разбиты - там походу был вихрь из рикошетов.
Наушник рации зашипел: -
- Есть. - Приняв команду, он кивнул, как будто командир стоял перед ним, и повернулся к Девятому. - Так что ты там сказал, идиот?
- Ты сам-то себя слышал? - не полез в карман за словом товарищ. - Рикошетом убило, рикошетом нахрен! Зачем им стрелять по стенам? А эти? - Девятый обвёл рукой несколько тел. - Не похоже, что они занимали оборону - как будто получили подачу свинца в упор. И ещё, чтоб ты много не вякал - техники раздобыли записи переговоров перед гибелью взвода. И я цитирую офицера, когда он связывался с Цитаделью: "Солдаты как будто обезумели. Похоже на то, что они сами стреляли в себя. Не могу представить, что могло их заставить совершить такое безумство, но нет сомнения, что это происки ВРАГА", - гордо фыркнув, Девятый показал оппоненту средний палец. - Ну и кто теперь идиот, а, кретин?
Пятый выругался.
- Психотропное оружие? Чёрт! Теперь я понимаю участившееся странное поведение потенциального врага, агрессию, нападения, предательство МИРА, распространения этой сраной еретичной пропаганды, взять хоть это осквернённое граффити, что мы видели - им капают на мозги. Боже мой! - Он сокрушённо оглядывался вокруг. - А теперь ещё и это... ну и побоище! Поверить не могу. Мы в жопе!!!
Рации затрещали, передавая приказ офицера: -
- Есть! - хор голосов разошёлся эхом.
Солдаты были вне себя от праведного гнева, свирепея с каждой секундой, преисполненные решимости выполнить СВЯЩЕННЫЙ долг. Их решимость не поколебало бы даже знание того, что Смерть уже записала бойцов в свой список и через несколько часов взводу Омега наступит конец.
Отряд Один и Два возвращались обратно. Прочёсывание леса не дало результатов, кроме одного - был найден засечённый дроном живой объект.
Проходя мимо места "инцидента" Джерри увидел, что вся бронетехника павшего взвода, видимо, со сложенным в неё оружием, грузится в летательный аппарат. Остались только изодранные останки бывшей живой силы.
Пятый продолжал изрыгать ругательства.
- Как же так? Кроме этого полудохлого сбрендившего уродца - никого. Ни следа.
- Радуйся, что хоть его нашли. Может он прояснит ситуацию, - проговорил, жуя питательную пасту через патрубок противогаза, Джерри. Но сам порадоваться не мог. Глянув на полного сомнений, косившегося на него Пятого, понял, что и он тоже. Что-то было не так - который раз ему вспомнились эти слова, только сейчас они были наиболее вескими. С того момента, как они с Пятым нашли в овраге полуживого, израненного Двадцатого, последнего выжившего из взвода Гамма, засечённого дроном, тревога не покидала их. Джерри подозревал, что и весь остальной взвод - тоже. Напряжённость висела в воздухе, как невидимое тяжёлое покрывало, так сильно, что ему вспомнился сон. Короткий ёжик волос под резиной химзащиты встал дыбом.
Пятый отвернулся и обратился к Девятому:
- Что слышно?
Не оборачиваясь, тот ответил:
- А ни хрена. Кроме того, что он сам сказал... прошептал, когда мы его на носилках к Первому тащили. То ли ни черта не помнит, то ли сейчас ничего не скажет. Или всё вместе - слова у него мешались, я толком не понял. Вроде как ему нужно к Сестре, какая-то, мол, у него есть информация. Но какая - не открывает. Для всеобщего блага, говорит, и плачет. Инфа слишком важная, на неё уже наложили гриф секретности, и доставить её нужно в Цитадель срочно. Для анализа штаба. Никто ничего не знает, но думаю, они потом разберутся.
Джерри и Пятый согласно кивнули. Штаб разберётся, в этом нет никакого сомнения. Идти против этого - всё равно, что не верить самой ИСТИНЕ. Что-что, а преступниками солдаты МИРА не были. Джерри даже стало немного подташнивать от одной только мысли о возможности столь отвратительного помысла как
- Кто знает, может он не сдохнет по пути - расскажет, всё что выведал, будем в курсе, как этих сук прижать! Очень на это надеюсь... - процедил сквозь зубы Девятый, оглядываясь назад. - Жесть. Сраный фарш. Стрёмно так погибать... одно дело - в бою ради МИРА, а другое - самим себя покрошить. С Первым едет... хоть бы откачали. Там говорят, аж три медика латают его. - Девятый проводил глазами офицерский БТР, чьи колёса неспешно перекатывались через рельсы. - Важный свидетель как-никак.
Оставшийся путь до "Ястреба" они шли молча, окутанные клубами пыли, поднятыми боевой колонной.
В поисках моральной поддержки, Джерри вперил взгляд в мягко подпрыгивающего на рессорах Тома, преодолевающего железнодорожные пути. Но спокойнее не стало. Наоборот. Огненный череп, нарисованный над серийным номером, казалось, теперь ожил и обрёл сознание. Злое сознание - он лукаво таращился, словно говоря, будто знает, что всем им скоро придётся лечь в братскую могилу, а злобный оскал обещал встречу в огненном аду.
Джерри поёжился и резко обернулся. Пятый и ещё несколько бойцов молниеносно продублировали действие, готовые отразить атаку с тыла. Но угрозы не было.
Первый БТР начал заезжать на борт лайнера. Командир вышел на связь:
Всю дорогу до "Хантера", напоминавшего величественного серебристого дракона, Джерри ожидал получить пулю в спину, даже несмотря на прикрывающих посадку бойцов Третьего отряда. Встав под сверхбольшой громадой летательного аппарата, он оглянулся ещё раз. Снял противогаз. Ничего. Но что-то было. Через секунду он был уже уверен - это что-то - угроза, невидимая, но ощутимая, как окружающие их маслянистые запахи машин, смешанные с ароматом цветов и травы, гнилых досок заброшенной станции и запахом навоза диких зверей. Или, скажем, как гудение пчёл и стрекоз среди полусухой травы. И эта невидимая опасность, осязаемая предельно чётко - внутри "Ястреба". Сжав зубы, Джерри развернулся и побежал за въезжающим на трап Томом.
Джерри пристегнулся ремнями к креслу, одному из многих, тянущихся вереницей по обеим стенам. Зажужжали пневмоусилители - трап с глухим стуком герметично захлопнулся. Теперь внутри "Ястреба" царил полумрак, разгоняемый светом, просачивающимся через иллюминаторы. Красные блики от сигнальных ламп, вмонтированных в потолок, расходились по алюминиевой обшивке салона. Снаружи доносился звук сгорающего топлива, вырывавшегося из огромных сопл, плавно переходя в свист - воздушный крейсер взлетал. Том, как и остальные БТРы, один за другим, был надёжно закреплён посередине отсека. Товарищи на местах. Вроде бы, всё хорошо. Но это чёртово свербящее чувство...
Джерри уставился чуть влево, наискосок, на причину своего беспокойства. Но и тут ничего подозрительного, на первый взгляд, не было. Единственный выживший из взвода Гамма, Двадцатый, опутанный проводами капельницы, был пристёгнут, откинувшись в кресле медицинской капсулы. Никаких явных проявлений нарушения мозговой деятельности. Голова с коротким, слегка обожжённым ёжиком светлых волос безвольно висит. Руки покоятся на коленях.
- Он наполовину седой, - прокомментировал Джерри. - Ему от силы года двадцать два. В нашем рационе - энергетики, антибиотики, стимуляторы иммунитета и шут его знает чего ещё, и, я так полагаю, то, что укрепляет наши нервишки. Что он такого увидел?
Пятый повернулся направо и заговорил в полный голос. Джерри отдал ему должное - что бы ни происходило, Пятый всегда был прямолинеен и ничего не стеснялся.
- А как ты думаешь? А? - прорычал Пятый, направив на собеседника указательный палец, дёрнул большим. Даже изобразил отдачу. - Пуф! Весь его взвод перебили!
- Но... - Джерри откашлялся, а затем отбросил приличия. Да и зачем, если благодаря этому дураку, всем понятно, о чём они говорят. - У всех у нас на глазах убивали товарищей. Это неизбежная жертва для всеобщего блага!
- Чёрт, логично! Но не каждый же день в тебя стреляют свои!
- Согласен. - Джерри отвернулся и уставился, как и многие, на найденного Двадцатого, который не проявил никакой заинтересованности к разговору о своей персоне. Джерри решил, что он либо не слышал, либо ему наплевать. Восседавший рядом со свидетелем командир что-то тихо говорил, но Двадцатый либо еле качал головой, или, что было чаще, вообще не проявлял признаков жизни.
Джерри осмотрелся. Некоторые товарищи спали, кто-то тихо разговаривал. На лицах бойцов играл зелёный свет ламп, сменивших цвет сразу после того как "Хантер" набрал высоту. Всё спокойно... но почему его не отпускает дурное предчувствие? Тревожный колокольчик внутреннего голоса бьётся в неистовстве. Как будто доставив товарища на борт, они сами приставили пистолет к своей голове. Пустили в свой дом чуму. Выписали приглашение вирусу, кой теперь, хоть и пока скрытно, уже пожирает их изнутри.
Словно прочитав его мысли, Пятый пихнул Джерри в бок.
- Медики проверили его несколько раз. В нём нет инфекции. Расслабься, сейчас всем не по себе. Ты вообще давно был у психиатра?
Джерри, охнув от весьма ощутимого толчка, рассмеялся.
- Не помню. Да, надо бы схо...
Он осёкся, так как увидел, что седой блондин медленно поднял голову. Глаза мокрые и красные, как будто Двадцатый плакал всё это время. Но улыбка... скорее оскал, немного грустный, полный злости и полнейшего, беспредельного, счастья. Лико безумца.
Несколько секунд Двадцатый не моргая смотрел на Джерри, будто безошибочно угадал, что тот думает. Затем повернулся к офицеру и что-то ему сообщил. Первый кивнул, вытащил из-под своего кресла переносную станцию связи, выглядевшую как зелёный ящик размером с микроволновку, с кучей кнопок, мигающих диодов, и поставил перед бойцом.
Двадцатый, с неменяющимся выражением сумасшествия на лице, полез в карманы, достал какой-то металлолом, и соединил его в некое причудливое приспособление.
- Я спасу нас! - неожиданно выкрикнул он.
Послышались одобрительные выкрики:
- Так держать, дружище!
- Отлично, парень! Предупреди Цитадель, и мы зададим этим скотам!
Командир схватил Двадцатого за руку. Тот, развернувшись вполоборота, начал спокойно что-то объяснять офицеру.
Джерри попытался читать по губам, но разобрал лишь слово "контратака". Решил, что седой блондин доказывает важность своей информации, нужной, чтобы предупредить возможные нападения ВРАГА. Видимо, так и было, потому что офицер отпустил Двадцатого, который тут же развернулся к устройству и начал вызывать штаб.
- Кто знает, если у него в рукавах есть пара козырей, и это сработает, то мы прижмём этих уродов. Или хоть не будем уязвимы, как щенки, - шепнул Пятый, вновь пихнув Джерри в бок. - Мы ведь до сих пор не знаем, как они умудрились...
- Николай! - неожиданно выкрикнул Двадцатый, вставляя приспособление в станцию. При этом он в упор смотрел в глаза Джерри.
- Что? - спросил Джерри, осипнув, прекрасно понимая, что его не слышно из-за гула двигателей и турбин.
- Коля. Меня зовут Коля! - Двадцатый повернул тумблер.
В тоже мгновение чудовищный, необычайной резкости и силы ультразвук резанул слух. Изображение перед глазами раздвоилось. Кто-то что-то кричал, это было видно по лицам, плавающим в зеленоватом мареве ламп, но разобрать слова было невозможно - давящий писк вытеснил все остальные звуки. Джерри рванулся вперёд, но ремнями его отбросило обратно. Глядя на то, как офицер вступил в борьбу с поднабравшимся сил Двадцатым, он в неистовстве принялся дёргать за пряжку, удерживающую путы. Но через секунду ему, как и всем, стало не до этого.
Синий луч ударил в летательный аппарат, превращая иллюминаторы в прожекторы. Джерри показалось, что яркий свет продирается даже сквозь микрощели в корпусе, находя путь как вода, заполняя собой всё пространство. Синева резанула глаза, а затем мозг, причиняя невыносимую боль.
"Хантер" завибрировал. Звуки прорезались сквозь писк в ушах, смешиваясь в адскую какофонию. Солдаты открыли огонь - пули цвикали и рикошетили внутри салона лайнера, устроив мясорубку. Воздух заволокло пороховой гарью. Как будто некто вращал тумблер громкости - от полной, не пробиваемой вакуумной тишины - до грохота, стрельбы и воплей. Вычерчивающие золотой пунктир, летящие со всех сторон пули, образовали паутину. Внутренняя обшивка искрилась от попаданий.
- ВРА-А-АГ!!! - заорал офицер.
Треск очередей, грохот автоматических дробовиков.
- Где мои дети?!
Откуда-то справа обезумевший солдат принялся горланить песню.
- Они их съели! Съели! - Следом за этими словами, истерический смех, похожий на хихиканье гиены, его перекрыл взрыв влетевшей в стену подствольной гранаты.
В секунду огненный цветок вырос из стены, всего за несколько кресел от Джерри. Осколки чиркнули по шлему. Ударная волна сотрясла корпус лайнера. Красная клякса, с остатками кусочков черепа и волос, шмякнулась о лицо стреляющего в потолок Пятого.
Часть содержимого из чьей-то разнесённой черепной коробки, посланного в слепом броске взрывом, попала и на Джерри.
Он вскинул левую руку, чтобы схватить товарища.
- Остановись, мать твою! Мы стреляем по своим! Сто... - Джерри замолчал. Несколько пуль выбило над ним фонтаны алюминиевой стружки. Мизинец и безымянный пальцы были оторваны по основную фалангу. - Ёб...
Синий свет резал глаза. Звуки пропали. Пространство исказилось, словно унося сознание в другое место. В прошлое.
"Он в окружении дружественных военных сил, не знакомых. Джерри не помнит этого, но и одновременно осознаёт, что это было. Когда-то.
Перед собой Джерри видит город. Звуков нет, он как будто смотрит немое кино. Мегаполис вполне узнаваем, хоть и с трудом - это окрестности Цитадели. Город давно заброшен, ведь...
Разруха ещё не посетила его в полной мере - хоть на машинах, столбах, дорожных знаках и прочих металлических предметах поселилась всеядная ржавчина. Мох, плесень и плющ уже облюбовали улицы, а на дорогах и стенах уже давно появились трещины - дома всё равно выглядят новее, чем сейчас. Как будто ещё не оставляют бесплодных попыток выиграть схватку со временем.
Джерри трясётся в открытом кузове большого грузовика, таком же, как и остальные пятьдесят. Кругом военные и всевозможная боевая техника. Он не узнаёт людей рядом, но уверен, что это его сослуживцы. Мимо, поднимая клубы пыли, проносятся несколько грузовиков, крытых тентами. Они везут аппаратуру, и несколько бронемашин. Вокруг города в цепочку выстроились танки, направив пушки на Цитадель, достроенную лишь наполовину. Всё это напоминает масштабные шествия на парадах. Позади, он знает это, хоть и не видит - в бронеавтомобилях сидят учёные, а ещё дальше - автобус с журналистами. За ними движется батальон обеспечения, подвозя запасы боеприпасов, топлива и провизии. На случай если... что-то пойдёт не так.
- мысленный анализ продолжает работать, несмотря на шок. Генерал стоит возле танка и что-то кричит в рацию, указывая в сторону, где в нескольких километрах виднеется Цитадель".
На мгновение Джерри вернулся в реальность, но услышал лишь ор и звук пальбы. Вновь увидел хаос, устроенный бойцами внутри "Хантера". Синий свет вгрызался в мозг с упорством озверевшего ягуара, прожигая страшной мукой.
Новая вспышка. Воспоминания хлещут бурным потоком, разбрасывая кусочки сумасшедшей мозаики. Треск выстрелов пропал.
Джерри опять увидел свой сон, только теперь он не заканчивается. Всё происходит обрывками, и на этот раз, звук в видениях включается.
Ему семь, как и его подружке. -
- Как ты, приятель? - говорит отец, взъерошивая ему волосы. На лице маска мистера "всё будет хорошо".
Джерри поднимает кулак с поднятым вверх большим пальцем и смотрит на девчонку, а затем оглядывается налево. Автобусы, в одном из которых они едут, рассекающие ночь разношёрстной колонной - от военных до гражданских, обгоняют гружёные чемоданами и коробками машины. Он вновь поворачивается вправо, смотрит на дочь с матерью. А потом - в окно позади них. За стеклом проносится их пригород, с мечущимися жителями. В нескольких домах свет потушен, видимо хозяева успели уехать. Периодически мелькают зелёные джипы, стоящие на тротуаре. Военные, выводящие людей на улицу.
Разговоров нет, пассажиры автобуса слушают радио, передающее новости вперемешку со статическими помехами.
- "
Треск статических помех стал невыносимым, и водитель переключился на другую волну. Голоса журналистов и доктора НИИ из-за помех были практически одинаковыми.
В ответ слова старца, полные искренне извиняющихся ноток:
Автобус тряхнуло на выбоине. Соседский пёс, жмущийся к ногам молодой четы, завыл. Настолько жалобно и безнадёжно, что Джерри пробил озноб до костей, а мурашки покрыли всё тело. За окнами появилась лесополоса - колонна покинула пригород.
Помехи разрывали радио. Водитель прыгал с частоты на частоту в поисках хоть каких-то новостей.
Из-за скорости автобус кренится даже на лёгком изгибе дороги. С оглушающим рёвом слева вспыхнул ураган, состоящий из света фар и габаритных огней. Пёс залаял. Джерри перебрался с колен матери к отцу и прислонил ладони, сложенные лодочкой, к окну - грузовики, целое множество, мчались в обратную сторону. Из-за крена его придавливает к стеклу.
- Прыгай-ка обратно, приятель. - Мужчина переносит сына обратно к жене. - Это может быть небезопасно.
Спустя несколько секунд, колонна военных исчезает из виду. Вниманием беженцев вновь овладевает радио.
Треск, через который угадывается уже знакомый голос дикторши:
Видения делают скачок во времени, унося Джерри из автобуса.
"Мир и покой. Затишье. Ему около двадцати, и он женат на самой прекрасной девушке на свете. Джерри понимает, что это та самая девчонка из сна, только теперь она выросла и превратилась в мечту. Они одни, в поле на пикнике, если не считать пасущихся то тут, то там, лошадей. Он убирает её светлые волосы со щеки, смотрит в огромные голубые глаза и говорит, что любит. Она смеётся и шепчет, что любит его в миллиард раз больше. Джерри укладывает свою нагую, прекрасную красавицу на траву и целует в эти сладкие губы".
Очередной прыжок хронологии событий, бывших когда-то.
"Он с родителями смотрит телевизор в зале. Новости.
Диктор - седой мужчина с длинным лицом и в больших старых очках в роговой оправе, разговаривает с таким же седым, но полным и без очков, военным.
Военный чешет ёжик из пепельных волос и деланно улыбается.
Отец Джерри фыркает.
- Трепачи! Они и сами-то ни черта не знают! Засекретили!
Диктор тем временем продолжает задавать вопросы:
- "Верно. И не только - всевозможные помехи, выводящие из строя нашу электронику, когда мы подходим достаточно близко... ну... и так далее. Сигналы, которыми они с нами общаются, наши учёные расшифровали, как просьбу переждать. Припарковаться, так сказать. Так что... - Человек в форме поворачивается к экрану и снова растягивает ухмылку. -
- Пустослов! - вворачивает отец.
Военный пьет воду, ставит стакан и молчит какое-то время.
Отец переключает канал, отшвыривает пульт.
- Задолбала их пустая болтовня! Никто ничего не знает! - Он оглядывается, и, убедившись, что смеявшаяся над ним жена вышла на кухню, поворачивается к Джерри. - Вот что я тебе скажу, приятель. Мой друг, Родион, помнишь его?
- Да, па... он...
Отец делает знак рукой, призывая заткнуться и слушать.
- Заткнись и слушай, Джерри. Никто не знает, есть ли там эти инопланетяне, или нет, а если и видел, то заперт где-нибудь в лаборатории. Потому как близко туда не подойти, не отрастив себе пары щупалец от радиации, думаю так. Парни из команды Родиона наблюдали, как периодически что-то громоздкое то приземляется с носителей, а иногда и взлетает. Он думает, что там кто-то есть. Возможно... они... приспосабливаются. К экологии или гравитации, я не знаю. Говорят, там кто-то уже пропал, да не пара человек, а целыми батальонами. Об этом умалчивают, а ведь первые случаи были ещё в день Икс..."
Перемотка.
"Джерри в парке, с целой толпой друзей. Он держит за руку Алису, а на плече у него сидит его маленькая кузина.
Девочка ест мороженное и веселится не переставая.
- А где Том, Джерри? Джерри, где твой Том? - Она заливисто хохочет от своей шутки. - Убежал прятать твой сыр?"
В воспоминании, Джерри смеялся. Но сейчас, видя происходящее, словно фильм от первого лица, ему не до смеха. Он понял, почему дал имя своему БТРу, и когда вновь посмотрел на юную родственницу, сердце защемило от тоски и...
В "Хантере", в свинцовом торнадо, устроенным бойцами, пристёгнутое ремнями тело Джерри изгибалось в конвульсиях.
В реальности прошло всего несколько секунд. В замкнутом салоне летательного аппарата по-прежнему оглушительно трещали очереди, раздавались звонкие удары свинца по обшивке и технике. Чавкали попадания в плоть. Лязгали затворы, выплёвывая ворох гильз, с перезвоном рассыпающихся по всему полу. По сравнению с тем, что было, хаос немного поутих - резкое численное сокращение живой силы безумных стрелков. Взорвалось несколько ручных гранат, разбрасывая осколки, кресла и куски мяса, завёрнутые в горелую экипировку, но Джерри не слышал этого. Как и не ощущал пригоршню пуль, саданувших в бронежилет. Лишь бубня, повторял еле слышно слово, кое было не разобрать в этом самоубийственном аду:
- Нет... нет... нет...
Синее свечение окутало всё вокруг, продолжая давить на психику. Попав ему на зрачки наполовину закатившихся глаз, оно с новой силой устремилось через хрусталики яблок, по нервам, в мозг, выуживая скрытое в тёмном мраке омута памяти.
Нырок в прошлое.
Джерри явился следующий момент его жизни. Которого он доселе и не помнил. И вспоминать - не желает... потому что, уже осознал - что-то случилось, и он всему виной.
"- Час пробил! - завопил, почти радостно от адреналина, вбежавший в летний палаточный городок солдат. - Какая-то заваруха
По машинам!!! Полная боевая готовность!!!
Словно в подтверждение его слов, завыла сирена.
Джерри без удивления понимает, что он в армии. Какое-то время назад. Перед глазами второй раз прокручивается подход к недостроенной Цитадели. После агитационной речи генерала, войска входят в город. Невский проспект. С ясного, почти безоблачного неба, за стратосферой которого видны исполинские очертания Носителя, ударяет ярчайший зелёный свет, сбивая с ног. Оглушительный, дребезжащий гул разрывает барабанные перепонки.
Джерри открывает глаза, лёжа на земле. У него из носа льёт кровь. Вокруг зелёное марево, в нём летают частицы мелкого мусора и пыли, выбиваемые с земли пульсирующими ударами гула. Пред ним появляется фигура - выцветший, истёртый временем камуфляж, ровно такого же состояния бронежилет и противогаз. Как будто некто провалялся лет сто в пирамиде. Джерри кажется, что видит за его головой какие-то трубки или провода, торчащие из затылка. Фигура резко наклоняется, в стёклах её противогаза Джерри успевает заметить своё размытое отражение. Кажется, что умудряется расслышать глухие хрипы существа. Он пытается встать - но тело не слушается, координация движений нарушена. Резким движением,
Следующее, что он видит... и видел, открыв глаза - огромнейший зал, поражающий своими масштабами. Изображение плывёт, словно Джерри одурманен. Он накрепко пристёгнут к огромному креслу и подключён к капельнице. Вокруг сотни, а может и тысячи таких же пленников. Спереди, в стене крепится огромный вентилятор, диаметром около пяти метров. За лопастями источник света, и когда они мерно разрезают воздух, тени расходятся по всему помещению. Над пленниками на приспособлениях, подобно сушилкам в парикмахерских, нависают шлемы. Дальние ряды, насколько хватает обзора, уже бьются в конвульсиях с надетыми на голову чёрными сферами, абсолютно гладкими, имеющими на корпусе лишь несколько лампочек и отходящих от затылочной части пучков патрубков и проводов.
Механический скрежет. Джерри оглядывается и видит, что на солдат, находящихся в одном ряду с ним, надеваются эти непонятные, но явно опасные устройства. Он пытается вырваться, но тщетно, крепления смогли бы удержать даже самого сильного буйного помешанного. Шлем на нём и начинает сдавливать череп. Мысли путаются от действия неизвестных препаратов, начавших поступать в кровь.
Поначалу он видит слепящий белый свет, а затем в мозг врываются прожигающие сознание миллиарды картинок и голос... голос Сестры".
В настоящем времени "Хантер" затрясся и ушёл в пике. Кусок повреждённой обшивки оторвало ветром. В образовавшуюся, растущую брешь, из-за разгерметизации салона, вихрем вышвырнуло целую секцию кресел с людьми.
Резкие, отрывочные воспоминания сменяли друг друга, на секунду прервавшись взрывом гранаты.
Очередной мысленный скачок в прошлое.
"Война с применением самого масштабного нового оружия.
Бывшие пленники теперь - преданные, практически лишённые эмоций солдаты агрессора. Земляне не находят сил для достойного ответного удара. Атака ведётся в основном по силам "военной машины", выводится из строя любая техника, способная нести угрозу - люди ещё нужны. Джерри, но уже не совсем он - Седьмой, взвода Омега, роты номер сорок семь дробь тридцать девять, проводит набор... захват рекрутов настоящим врагом. Промывка мозгов - и новые воины становятся в строй армии завоевателя.
Батальон Джерри нападает на силы сопротивления. Колоссальных размеров инопланетные циклопические импульсные орудия приведены в действие - живая сила землян повержена. Электроника ракетных частей выведена из строя, исключая дистанционное управление. Агрессорам лишь остаётся захватить нужный материал - техника будет перепрограммирована, а выжившие - завербованы.
Слова Сестры, несущие НЕПРЕЛОЖНУЮ ИСТИНУ, звучат в голове, сопровождая каждое действие в воспоминаниях и раздирая мозг:
- МЫ ДЕЙСТВУЕМ ДЛЯ ВСЕОБЩЕГО БЛАГА.
Стрельба по беженцам.
Перемотка.
Джерри идёт по трупам, прикрывая самоходные пушки, высотой в пятиэтажный дом. Залп импульсных орудий, и пилоты теряют управление над вырубленной техникой - самолёты падают с небес.
Перемотка.
Джерри целится в подстреленную молодую женщину, лежащую на траве. Она - верный землянам до конца, оператор-наводчик устаревшей механической пушки, сумевшая поразить несколько импульсных орудий. Её замаскированное гнездо, вместе с автоматической гаубицей, не поддающейся электромагнитным импульсам - оплавлено, закиданное гранатами. Женщина-повстанец отползает, оставляя красный след, пытаясь выдернуть чеку - живой её не взять. Джерри открывает огонь - очередь вспарывает ей грудь. Глядя, как на пятнистой униформе расползаются бардовые кляксы, Джерри сожалеет - но лишь о том, что аналитикам теперь не удастся выпытать расположение огневых позиций её союзников.
Перемотка.
За много километров видны необъятные, грибовидные огненные столбы, поднимающие в воздух тонны земли, сжигающие капитулирующие силы землян. Ударные волны сносят города, срывают дёрн с холмов, словно ураган уносит бутафорский газон. Прижимают колосья пшеницы, обнажая лежащие на пропитанной кровью земле тела солдат.
- ЗА МИР ВО ВСЁМ МИРЕ. - Теперь уже мерзкий голос Сестры, совсем недавно бывший для Джерри, в реальности, родным, сопровождает бойцов во всех их кошмарных деяниях.
Уничтожение повстанцев. Непрерывный стрёкот выстрелов. Трассера тяжёлых очередей разрезают ночь, сбивая вертолёты контратакующего с тыла противника. В тот момент Джерри задаётся вопросом о том, как вертушки "ВРАГА" смогли подобраться так близко - то ли импульс, бьющий из пушек, работает лишь в спектре направленного действия, то ли "ВРАГ" нашёл способ, как от него защититься - и выпускает ракету в прорвавшийся слишком близко летательный аппарат. Огненный, с оранжевыми отростками шар раздувается в воздухе, и Джерри отворачивается. До него долетает грохот взрыва. Взглянув на соседний взвод, погружающий в грузовики тех, кто может нести службу для ВСЕОБЩЕГО БЛАГА, он перезаряжает автомат и приступает к своей задаче - добиванию непригодных.
- ЭТО НЕОСПОРИМО.
Захват женщин и детей в специальные заповедники, звучащие в промытом мозгу как санатории для счастливчиков... поближе к столовой Советников. Так как люди - деликатес, главный источник калорий. О них заботятся... ведь еда Советников должна быть в безопасности, очищена от земных бактерий, а кровь насыщена питательными веществами".
- ЛЮБОЕ ДРУГОЕ УТВЕРЖДЕНИЕ - ЕРЕСЬ.
"Хантер" ударился со страшной силой о землю.
Джерри открыл глаза. Действие психотропного оружия, или лекарства, он был уверен, Девятый на счёт этого бы поспорил... если остался жив, закончилось. Но этого хватило - все, ну или, основная часть воспоминаний были восстановлены. Жесточайшим образом выдернуты из мрака забытья.
Звуки пробивались как через вату, вперемешку со звоном от контузии, а череп раскалывался от боли, будто был набит постоянно циркулирующим в нём ворохом битого стекла. Джерри повернул голову, фокусируясь. Он лежал на земле, среди горящих обломков. Сквозь писк в ушах глухо ухнули несколько взрывов. Лихорадочно зашарив руками, нашёл своё оружие, по-прежнему соединённое с ним ремнём, неотъемлемо, как мать и ребёнка соединяет пуповина. Немного успокоившись, нащупал в кармане под бронежилетом аптечку, открыл её дрожащими пальцами, просыпав на себя содержимое. Наконец, после нескольких безрезультатных попыток, отыскал шприц с инъекцией и вколол в шею препарат. Сердце бешено забилось, получив дозу адреналина. Дезориентация прошла, расплывчатый мир перед глазами обрёл чёткость - неясные жёлтые блики превратились в звёзды, расцветающие на покрывале сумерек. Словно пробив заслон, в уши ворвался шум пожара.
Перевернувшись на живот, Джерри медленно встал посреди громадной колеи, взрытой в земле рухнувшим летательным аппаратом. Повсюду валялись куски железа, вперемешку с трупами и останками бойцов его взвода. Справа, покорёженный Том лежал на груде металлолома, колёсами вверх. Чуть далее, разорвав остов автобуса, в почву наполовину вкопался догорающий каркас турбины, с кое-где сохранившимися, некогда серебристыми листами обшивки, которые теперь обуглились. В полукилометре, уткнувшись в большой мост, полыхала груда металла, недавно бывшая "Хантером". Джерри оглянулся - позади, возвышались целые горы сваленной друг на друга утилизированной техники. Посередине образованных из металлолома башен, тянущихся к небу, словно выбитый зуб хоккеиста, зияла пустота.
Ему ясно представилась картина падения - на свалку, подобно метеориту, обрушился горящий "Хантер". Снеся несколько верхушек, сшиб крайнюю среднюю башню из нагромождений проржавевших машин, сплющив, разорвав их на части. Удар настолько чудовищен, что башня металлолома как будто взрывается, и куски железа полетели в разные стороны. От столкновения с твердью планеты каркас и крепления судна не выдержали и деформировались. Подпрыгнув несколько раз, "Хантер" нёсся на днище по захламлённой пустоши, выбивая стену земляной завесы, разваливаясь на ходу, расшвыривая своё содержимое. И, в конце концов, ударился о железобетонную, громоздкую конструкцию переправы. Баки с горючим, а следом, боезапасы орудий - детонировали.
Джерри встряхнул головой, его воспалённый мозг, казалось не вываливался только благодаря лишь шлему, и осмотрелся. Множество мыслей ворвались в его перегруженный ум - беспокойство за соратников, гнев, желание добить всех, если кто выжил, осознание того, что они также не ведали, что творили, ужас от воспоминаний. Он хотел бы поверить, что всё, что он увидел - ложь. Происки "ВРАГА", как их предупреждали несущие "ИСТИНУ" громкоговорители Цитадели. Но нет - видения были слишком реальны. Теперь он всё помнил, как свой сон, даже ярче.
- Парни! Отряд Омега! - Он переходил от одного обугленного трупа к другому. - Эй, народ... бойцы!
Ответом ему был лишь взвывший среди обломков ветер, закруживший пыль и мелкий мусор.
Одного из своего взвода он нашёл почти сразу, едва успев обработать ранения. И хоть это был не напарник, несказанно обрадовался. Но ненадолго.
Девятый высовывался из-под куска крыла, с лицом, на коем застыла безмятежная, умиротворяющая улыбка. Потянув его за руки, Джерри сразу понял, что всё не так хорошо - тащить тело было слишком легко. Тут же он увидел, почему, выдернув из-под обломка половину Девятого. Ниже пояса ничего не было - лишь клок мяса и кишки, волочащиеся из разрубленного туловища. Выругавшись, Джерри отпустил труп. Всхлипывая, присел рядом, забирая себе оставшиеся в разгрузке патроны и гранаты.
Прошла минута - он взобрался на вбитый в землю трактор, видимо, упавший со снесённой горы рухляди после того, как летательный аппарат вскопал колею. Но обзор окрестностей ничего не дал. Спрыгнув, неловко приземлившись, грохнувшись, он вновь поднялся и бесцельно побрёл к горящим останкам "Хантера", то и дело, выкрикивая позывные товарищей. Так, спотыкаясь и падая, подобно закодированному, сорвавшемуся в вечер пятницы в баре, он шёл, вглядываясь в лица. При условии, что от них что-то осталось.
Его внимание привлекли щелчки. Разобравшись, откуда идёт звук, Джерри заковылял в том направлении и, поравнявшись с дотлевающей турбиной, замер. "Щёлк!" Впереди лежали два человека. Личность первого, с оторванной левой рукой, установить было проблематично - голова была размозжена до состояния фарша. Вторым, валяющимся на спине, являлся несомненно Пятый - и хоть его лицо покрывала запёкшаяся корка крови, этого громилу Джерри бы ни с кем не спутал. Из груди, проломив бронежилет, торчал кусок оплавившегося серебристого металла. Пятый прижимал к своему уху пистолет, измазанный, как и рука, свежими мозгами. Видимо, добитого им недавно, и теперь покоящегося рядом товарища. "Щёлк! Щёлк! Щёлк!" Пятый бездумно смотрел в никуда, нажимая на курок. Через секунду его взгляд осмыслился, и пистолет был тут же направлен на Джерри.
Джерри молниеносно прицелился в Пятого.
- Замри! Даже не ду...
"Щёлк!"
- ...Май!
В ответ лишь глухое клацанье осечек. Джерри бросился к Пятому, не сводя с него дула оружия, до конца не понимая, зачем он это делает. С бедра, левой, выхватил укороченную штурмовую винтовку с усыпляющими дротиками... так редко используемую при захвате подозреваемых. И вовремя - отбросив пистолет, Пятый принялся тащить из наполовину пустой боеприпасной ленты крепящейся на боку, гранату. Ещё секунда, и они были бы разорваны в клочья огнём и осколками. Но Джерри успел подскочить до того, как чека была выдернута. Он с размаху ударил напарника ногой в разбитую голову. Затылок уткнулся в землю, рядом с сорванным с себя Пятым, измятым шлемом. Присев на колено, Джерри отогнул воротник бронежилета напарника, а может и недруга, и выстрелил в шею дротиком. Наполовину закатившиеся глаза раненного метались из стороны в сторону, а руки не оставляли беспорядочных попыток нащупать какое-либо оружие.
Коротким ударом в челюсть Джерри отправил Пятого в нокаут.
- Вот же... больной ублюдок!
Выдернув из почвы вдавленный в неё капот, он уложил на него Пятого и связал, после вколол ему инъекцию из своей аптечки. На импровизированных носилках он протащил его метров пятьдесят, в надежде найти выпавший переносной медицинский модуль, или, быть может, радиостанцию, чтобы вызвать...
Внезапно он замолчал. Что-то привлекло его внимание. Выпустив из рук изогнутый край капота, с гулким стуком брякнувшегося в пыль (Пятый что-то промычал в отрубе), на негнущихся конечностях поковылял к чему-то круглому. Пластмассовые часы, прикатанные ветром со свалки. Споткнувшись и упав, он практически подполз к ним и схватил. Стряхнул засохшую грязь. Исходящие от комичной летающей тарелки обломки стрелок, застыли на четырнадцати часах восьми минутах. На старом, изогнутом сиреневом циферблате, был нарисован забавный зелёный инопланетянин с дредами - продукт маркетологов того времени. "Весёлый инопланетяшка", как называла его кузина. Джерри заскулил. Такие часы висели у них дома... в убежище.
Воспоминания прошлого, потревоженные синим светом излучателя, выплывали, сходно чудовищам, разбуженным в морской пучине:
"Приказ о наборе ресурсов - еды для Советников. На широкой дороге ожидают десять открытых "Хантеров", повсюду снуют машины.
Громогласный голос Сестры сотрясает воздух, вырываясь из громкоговорителей и перекрывая затихающий редкий треск выстрелов:
- "ВСЁ БУДЕТ ХОРОШО. НЕ СОПРОТИВЛЯЙТЕСЬ. ВСЁ ЭТО - ДЛЯ ВСЕОБЩЕГО БЛАГА".
Джерри перешагивает через труп мужчины, на белой майке коего расплываются красные пятна.
ПАПА! Входит в дом за следующими пленными, спускается в подвал. Людей в возрасте, среди которых мелькает лицо матери, солдаты оттеснили к стене, и не трогают - мясо должно быть нежным и свежим. Он хватает девушку и цепляющуюся за неё девочку. Алиса плачет. Тогда он не узнаёт ни маленькую родственницу, ни её. Как и Алиса - для неё они все одинаковые посланники преисподней.
А вот у кузины распахиваются глаза, она таращится в стекло его противогаза и начинает вопить:
- Джерри! - Алиса удивлённо оглядывается. Девочка бьётся в её руках, сбивая со стены фиолетовые часы. - Джерри! Джерри, это же я! Джерри-и-и! Ты что, меня больше не любишь?
Но он молчит и волочит их на улицу".
Джерри пытался возразить, но выходил лишь лепет.
- Я их не... не...
В довесок к его убийственным словам воспоминания вспыхивают с новой силой:
- "Не беспокойтесь, вас отправляют в санаторий. Для вашего же блага, - бросает Джерри дежурную фразу жене и кузине, заталкивая в грузовик. В вольерах уже нет мест - план выполнен, и он закрывает сетчатую дверцу.
- Дже-е-ерри! - Девочка начинает всхлипывать. Алиса прижимает её к груди, не веря, всматривается в него. Позади испуганно жмутся люди, преимущественно молодые женщины и дети.
Он стучит по корпусу кузова и кричит высунувшемуся водителю:
- Полный.
Взрычавший мотор не заглушает слов кузины, полных ноток отчаяния и безысходности:
- Ты только что убил нас, Джерри...
В облаке сизого дыма, выпущенного выхлопной трубой, он подбадривающе улыбается ей, хоть этого и не видно под противогазом.
- Всё будет хорошо, девочка, - успокаивает он и разворачивается.
- Джерри! Постой!! ДЖЕРРИ!!
Грузовик отъезжает, крики кузины удаляются и затихают, а он идёт в дома, за следующими.
Выполняет проклятый приказ.
Пропуская вереницу стонущих пленных, плетущихся под дулами оружий до очередного грузовика, Джерри оборачивается. Машина со странной девочкой, спутавшей его с кем-то, как он тогда подумал, уже въезжала на трап "Хантера". Пожав плечами, он продолжает путь".
Он вспомнил всё.
- Слова маленькой кузины, приходившей всегда в конце сна, эхом продолжали прокручиваться в голове.
Раз за разом.
Отбросив часы, Джерри поднял лицо к звёздному небу и завыл. Завыл по-волчьи.
- Получилось? - прошептал кто-то.
Джерри резко развернулся.
Повстанцы, совсем недавно считавшиеся "ВРАГОМ". Неясными тенями, справа на холме, они образовали ряд. В воздухе повисла ненависть.
- Этот вроде нормальный. - В хрипловатых словах женщины слышалась надежда.
Ею загорелся и Джерри.
Видеть сон он начал после этого задания - пополнение биоматериалом заповедники. Сколько времени прошло? Он запутался, голова шла кругом, но по подсчётам, не так много. После того, как людей, он старался не думать о слове "еда", помещали поближе к Цитадели...
Медленно Джерри встал на ноги, скрипя зубами от ярости, глядя в сторону, где вдалеке еле-еле виднелось марево огней города, окружающего Цитадель. Посмотрев на Пятого, вновь упёр взгляд в ночь. Крепко сжал автомат, от злобы передёрнув затвор. В мозгу созрел план. Он уже знал, что делать.
- Кто-то же всё это устроил! - перебил Джерри сам себя. - Думаю...
Внезапно он замолчал. Что-то привлекло его внимание. Выпустив из рук изогнутый край капота, с гулким стуком брякнувшегося в пыль (Пятый что-то промычал в отрубе), на негнущихся конечностях поковылял к чему-то круглому. Пластмассовые часы, прикатанные ветром со свалки. Споткнувшись и упав, он практически подполз к ним и схватил. Стряхнул засохшую грязь. Исходящие от комичной летающей тарелки обломки стрелок, застыли на четырнадцати часах восьми минутах. На старом, изогнутом сиреневом циферблате, был нарисован забавный зелёный инопланетянин с дредами - продукт маркетологов того времени. "Весёлый инопланетяшка", как называла его кузина. Джерри заскулил. Такие часы висели у них дома... в убежище.
2
Воспоминания прошлого, потревоженные синим светом излучателя, выплывали, сходно чудовищам, разбуженным в морской пучине:
"Приказ о наборе ресурсов - еды для Советников. На широкой дороге ожидают десять открытых "Хантеров", повсюду снуют машины.
Громогласный голос Сестры сотрясает воздух, вырываясь из громкоговорителей и перекрывая затихающий редкий треск выстрелов:
- "ВСЁ БУДЕТ ХОРОШО. НЕ СОПРОТИВЛЯЙТЕСЬ. ВСЁ ЭТО - ДЛЯ ВСЕОБЩЕГО БЛАГА".
Джерри перешагивает через труп мужчины, на белой майке коего расплываются красные пятна. Отец? Чёрт! Папа?! ПАПА! Входит в дом за следующими пленными, спускается в подвал. Людей в возрасте, среди которых мелькает лицо матери, солдаты оттеснили к стене, и не трогают - мясо должно быть нежным и свежим. Он хватает девушку и цепляющуюся за неё девочку. Алиса плачет. Тогда он не узнаёт ни маленькую родственницу, ни её. Как и Алиса - для неё они все одинаковые посланники преисподней.
А вот у кузины распахиваются глаза, она таращится в стекло его противогаза и начинает вопить:
- Джерри! - Алиса удивлённо оглядывается. Девочка бьётся в её руках, сбивая со стены фиолетовые часы. - Джерри! Джерри, это же я! Джерри-и-и! Ты что, меня больше не любишь?
Но он молчит и волочит их на улицу".
3
Своими собственными руками, приятель... - подчёркивающе констатировал внутренний голос, интонациями злого, демонического психолога. Обладающего одной лишь целью - пациент должен приставить к своей голове револьвер. - Своими собственными руками...
- Но я не... - Осипнув, попытался возразить Джерри, понимая, что сходит с ума окончательно.
Ты ужасный человек, приятель. Девчонка и девушка - возможно, они последние, кто у тебя остался.
Джерри, ты не ведал что творил, успокойся, - влез второй внутренний голос.
Но натворил многое... ты ужасен!!!
Не слушай его...
Джерри пытался возразить, но выходил лишь лепет.
- Я их не... не...
Что, малыш? Что ты хочешь сказать? Может, что ты не отдал их лично в руки смерти? - пропел голос самопожирания, переходя на шёпот. - А ты уверен?
В довесок к его убийственным словам воспоминания вспыхивают с новой силой:
- "Не беспокойтесь, вас отправляют в санаторий. Для вашего же блага, - бросает Джерри дежурную фразу жене и кузине, заталкивая в грузовик. В вольерах уже нет мест - план выполнен, и он закрывает сетчатую дверцу.
- Дже-е-ерри! - Девочка начинает всхлипывать. Алиса прижимает её к груди, не веря, всматривается в него. Позади испуганно жмутся люди, преимущественно молодые женщины и дети.
Он стучит по корпусу кузова и кричит высунувшемуся водителю:
- Полный.
Взрычавший мотор не заглушает слов кузины, полных ноток отчаяния и безысходности:
- Ты только что убил нас, Джерри...
В облаке сизого дыма, выпущенного выхлопной трубой, он подбадривающе улыбается ей, хоть этого и не видно под противогазом.
- Всё будет хорошо, девочка, - успокаивает он и разворачивается.
- Джерри! Постой!! ДЖЕРРИ!!
Грузовик отъезжает, крики кузины удаляются и затихают, а он идёт в дома, за следующими.
Выполняет проклятый приказ.
Пропуская вереницу стонущих пленных, плетущихся под дулами оружий до очередного грузовика, Джерри оборачивается. Машина со странной девочкой, спутавшей его с кем-то, как он тогда подумал, уже въезжала на трап "Хантера". Пожав плечами, он продолжает путь".
Он вспомнил всё.
4
Ты только что убил нас, Джерри... - Слова маленькой кузины, приходившей всегда в конце сна, эхом продолжали прокручиваться в голове.
Раз за разом.
Отбросив часы, Джерри поднял лицо к звёздному небу и завыл. Завыл по-волчьи.
- Получилось? - прошептал кто-то.
Джерри резко развернулся.
Повстанцы, совсем недавно считавшиеся "ВРАГОМ". Неясными тенями, справа на холме, они образовали ряд. В воздухе повисла ненависть.
Да, приятель. - Баритон отца, заставляющий сердце сжаться. - Им есть, за что тебя ненавидеть.
- Этот вроде нормальный. - В хрипловатых словах женщины слышалась надежда.
Ею загорелся и Джерри.
Видеть сон он начал после этого задания - пополнение биоматериалом заповедники. Сколько времени прошло? Он запутался, голова шла кругом, но по подсчётам, не так много. После того, как людей, он старался не думать о слове "еда", помещали поближе к Цитадели... В санаторий значит, да? Для их же блага? Грёбаный ты сукин сын! - их должны были откормить, стерилизовать от вирусов, сделать абсолютно пригодными в пищу. Вполне может быть, что очередь родных не подошла. А значит, у него есть шанс. Шанс, что они не сожраны тварями по его вине.
Медленно Джерри встал на ноги, скрипя зубами от ярости, глядя в сторону, где вдалеке еле-еле виднелось марево огней города, окружающего Цитадель. Посмотрев на Пятого, вновь упёр взгляд в ночь. Крепко сжал автомат, от злобы передёрнув затвор. В мозгу созрел план. Он уже знал, что делать.
Мне остался месяц до пенсии. Так что это, скорее всего, мое последнее дежурство. А
ведь когда-то воображал, что внесу свой вклад, сделаю открытие, совершу прорыв в медицине и всё такое прочее. И вот же, всю жизнь тянул лямку в самой что ни на есть заштатной больнице провинциального городка. Уже полночь, начало первого, точнее, а к нам не поступило ни одного экстренного пациента. Ну и слава богу, конечно. А все мои мечты и надежды последнего времени были лишь предвкушением незамысловатых пенсионерских радостей.
- Доктор, Хейни! - открыла дверь медсестра Дороти, - Тут привезли одного. Автокатастрофа.
Что же, Джон Джонсон, сорок восемь лет, белый, не вписался в поворот на трассе, еще бы, такая глухая, непролазно туманная ночь, перелом обеих голеней, без сознания, множественные ушибы. Переломы без смещения, уже неплохо, рентген подтвердил, да и так было ясно. Сейчас наложим гипс. Грудная клетка? Деформирована. Только не в результате удара. То есть она у него что, такая сама по себе, от рождения? Видимо, да. Да и аномалия не настолько уж ярко выраженная. Но почему он, несмотря на все мои усилия, не приходит в сознание? Ладно, делаем МРТ, сейчас всё станет ясно. Так, смотрим, так, кости черепа чуть тоньше, чем у среднестатистического человека. Вот и ответ. Не рекомендовал бы этому парню заниматься боксом. А это что? Мозг деформирован?! Вот так, несмотря на то, что череп не пострадал?
И вот тут мне сделалось плохо - мозг не поврежден, в целости и сохранности мозг - это просто другой мозг! Быть не может, не могу оторваться от этих его снимков, этого просто не может быть. Три, три (!) полушария. И это не спишешь ни на погрешность аппаратуры, ни на свое больное воображение.
- Доктор Хейни, гляньте, - вошла Дороти, - странный какой-то анализ крови.
- Да, действительно, - я вцепился в бланк анализа, - Ладно, я разберусь.
Я не понял, почему не сказал ей. Не сказал ничего вообще, сделал вид, что самый обычный случай и отдал ей полагающиеся здесь самые обычные распоряжения.
УЗИ брюшной полости показало, что у Джона Джонсона есть пара неизвестных науке органов.
Как только он очнулся, я зашел в его палату.
- Ну и как же мы себя чувствуем? - я заговорил каким-то фальшивым тоном доктора из старой, к тому же, переводной пьесы. Кажется, я даже сказал: "Ну и как же, голубчик, мы себя чувствуем?"
- Получается, вы, доктор, знаете всё, - не спросил, сказал этот мой пациент.
- Получается, знаю. - Я сел на табурет возле его кровати. - Но насчет того, что именно "всё", вы поторопились. Надеюсь, что вы объясните мне хоть что-нибудь.
- Мой акцент меня выдал, да? - попытался улыбнуться Джонсон.
У него действительно немного странное произношение.
- Мне тяжело сейчас говорить, язык заплетается, - продолжил Джонсон. - Вашей квалификации хватило, чтобы не принять то, что вы увидели, за патологию и уродство, вас не проведешь... Боюсь, единственное рациональное объяснение, которое вы, доктор, можете дать - перед вами другой вид хомо сапиенса.
- Действительно, это единственное, что пришло мне в голову. Ну, а что же ...э... на самом деле?
- Именно это на самом деле и есть.
- Но это же невозможно!
- Не спорю, - начал было Джонсон, но отключился, впал в забытье.
Я осмотрел его кожные покровы, произвел замеры его пропорций, но понимал, конечно, это все так, чтобы хоть чем-то занять себя, пока он не очнется. Ожидание было невыносимо.
- Доктор. - Он открыл глаза через пятнадцать минут. - Представляю, каково вам сейчас.
Голос его перестал быть слабым, лицо порозовело. Видимо, у них восстановительные процессы происходят довольно быстро. Но у кого это "у них"?
- Дайте бумагу и ручку, - у него получилось даже властно.
Руку его еще была слаба, дрожала, он писал преодолевая себя.
Я догадывался, что он изобразил, но, конечно же, ничего не понял.
- Координаты моей экзопланеты, - пояснил он. - Любой астрофизик вам пояснит, подтвердит, в смысле. Вообще-то вы, по моим расчетам, должны ее открыть где-то в середине вашего двадцать первого века, но сейчас, если вы отдадите, - от кивнул на листок в моих руках, - в распоряжение НАСА... Но я не советую. Очень даже не советую.
- Это почему же? То есть ничего другого я от вас и не ожидал.
- Да, конечно, - спохватился он. - В вашей голове сейчас роятся слова "вторжение", "колонизация", "экспансия", "захват".
Еще как роятся. Им там тесно, слипаются в неподъемный ком. Я попытался силой втиснуть туда "диалог" и "сотрудничество", но у меня не получилось. Ему же я сказал:
- Кажется, вы обладаете телепатией. Это что, ваше третье полушарие?
- Да, оно самое. Но, чтобы представить ход вашей мысли вполне достаточно и двух. Третье же мы в основном используем для размышлений о том, что вы называете "смыслом жизни", "целью и предназначением", "сущностью, тайной бытия". Я не издеваюсь, просто довольно неуклюже пытаюсь перевести на ваш язык...
- Если это не вторжение, то что же? Мне сейчас не до смысла жизни.
- Бегство. - И тут же заговорил быстро, сбивчиво. - Понимаете, наша великая цивилизация... по пути прогресса... ...мы привыкли быть всесильными, умилялись своему гуманизму, привыкли к торжеству добра... - Вдруг он замолчал. Сказал после долгой паузы, заставил себя прервать паузу. - Нас сгубили не технологии, не искусственный интеллект и не генная инженерия. - Он замолчал.
- Так что же? - говорю, требую я.
- Открытия Зла в себе самих. Того самого, казалось бы. давным-давно преодоленного. Изумление от открытия. Радость открытия. Вам, доктор Хейни, - он прочел фамилию на моем бейджике, - наверное, трудно себе представить, что Зло может победить полностью, стать безраздельным на целой планете и, похоже, навсегда. И никакой метафизики Зла, плоское, пошлое зло, чтобы оно само о себе ни воображало.
- Боюсь, для многих на Земле это будет соблазном. - Я вдруг понял, что не понесу листок с координатами его мира ни в НАСА, ни еще куда.
- Мы научились использовать энергию звезд, поставили себе на службу темную материю, неимоверно увеличили продолжительность нашей жизни, но нет у нас ни жалости, ни милосердия, ни личностной глубины, ни свободы. Мы начали удалять это наше третье полушарие. Оставили только то от него, что отвечает за телепатию. При нашем уровне медицины это просто. Примерно, как у вас вырезать гланды или удалить зуб. Без него легче, проще и оптимистичнее, и всеобщее счастье непробиваемое и самодовольное, понимаете? - Он взял меня за руку, за запястье. Мне это не понравилось, но я не подал вида. - И делали это не по принуждению, из конформизма, подчиняясь тому, что у вас называется модой. - Сжал мою руку. - Доктор Хейни, оказалось, я не способен бороться, но я не хотел, не мог соучаствовать, жить в этом, и не сумел жить параллельно этому. Я бежал. Выбрал именно Землю.
- То есть как? - поразился я. - У вас были еще варианты?
- Не потому, что Земля лучший из миров. - Он отпустил мою руку. - Просто здесь мне было довольно легко стать незаметным, слиться с антропоморфным пейзажем. И в вашем мире процветание и прогресс все-таки невозможны без умножения свободы и достоинства личности. Пусть здесь продолжительность моей жизни сократится почти вдвое. И моя профессия здесь невостребована. Я астроинженер. Я у вас уже полвека и, если бы не сегодняшняя случайность... Такой туман, и я понадеялся на свой, - он показал на лоб, - эхолокатор. Вот и вылетел в кювет, подобно тому, как дельфин или кит выбрасывается в бурю на берег.
- Эхолот? - поразился я. И тут же: - Какие полвека! Вам, Джон Джонсон, всего сорок восемь.
- Это земные сорок восемь. И земные документы, понятно? Полвека назад, когда я появился у вас, мне так и было сорок восемь. И еще лет двадцать мне будет сорок восемь.
Он снова взял меня за руку.
И тут у меня мелькнуло: если бы у нацистских преступников была возможность убежать, улететь на другую планету, неужели б не воспользовались? И, оказавшись в такой вот ситуации этого Джона Джонсона, говорили бы примерно то же самое. То есть, почему я должен верить ему на слово, что он несправедливо гонимый, что он есть Добро?! И как-то уж очень общо и расплывчато у него - победа Зла, победа Зла. А что, если объявленное им торжество зла и мрака на наш земной, человеческий взгляд таковым не является? Может, с нашей точки зрения это, наоборот, Добро? Только неоткуда взяться этой самой "нашей точке зрения". Но он же увязывает все это со свободой. Да, да, это не просто так, это уже доказательство. Только что понимает он под свободой?
- Мне неприятен ход ваших мыслей. Доктор Хейни, я готов рассказать, объяснить все в подробностях, но... - Этот телепат вдруг запнулся. - Я же действительно ничем не могу доказать, что говорю правду. Только если, воспользовавшись, - он показал на листок с координатами его планеты в моих руках, - человечество установит контакт... Но оно еще долго не сможет отличить тамошнее Добро от тамошнего Зла.
- Значит, у вас там не все одномерно, и не все очевидно. - Я хотел освободиться от его руки вежливо, сдержанно, но получилось резко и нервно. - Значит, есть полутона, есть сложность. А вы сбежали. И как мне теперь верить вам вслепую, на слово?!
- В рамках вашей земной человеческой логики вы, может, и правы...
- Здесь у вас, Джонсон, или как вас там по-настоящему, предполагается некое "но". Только мне все равно придется принимать решение, исходя именно из этой логики. Нет, конечно, я попытаюсь понять вашу инопланетную логику, попытаюсь вывернуть наизнанку земную свою, человеческую ограниченность, но...
- Видите, теперь уже и у вас появилось свое "но", - усмехнулся он. - А то, что вы называете "решением", это насчет того, выдавать меня властям и общественности или нет? Только дело здесь вот в чем: всей вашей цивилизации, потребуется где-то примерно четверть века, чтобы только обнаружить в космосе нашу планету Тюбирль, а я, человек (наше самоназвание шугэрт) средних способностей и ограниченный не только интеллектуально, но и в ресурсах, смог довольно легко осуществить перелет на Землю и жить, не вызывая ни малейших подозрений.
- Вы это всё к чему?
- К тому, что возможности и силы наших цивилизаций несоизмеримы. Так что поосторожнее с контактом. Не будите лихо.
- Интересное дело, вы взываете к моим земным, человеческим фобиям.
- А что еще остается? Но, насколько я понимаю вас, людей, если вы узнаете о существовании планеты Тюбирль, контакт неизбежен. Жажда познания, любопытство сильнее инстинкта самосохранения? Так что лучше отдайте листок. У вас сейчас есть реальный шанс спасти человечество.
- Так зачем вы мне его вообще дали?
- Чтоб вы мне поверили. Не хотел, чтобы меня изучали как мутанта, а все мои слова о планете Тюбирль понимали, как паранойю, неизбежную при такой мутации головного мозга. А так любой специалист вам сразу же скажет: это действительно координаты какой-то звезды с планетной системой.
- А я не специалист и поверил бы, даже если вы изобразили на бумажке не реальное месторасположение вашей Тюбирли, а полную хрень, - сказал и осекся. - Так вы хрень и изобразили! И как мне теперь вам верить? Вы тут так убедительно, так страстно морализировали, а сами преспокойно врете. Или это ничуть не противоречит вашему инопланетному Добру?
- Теперь уже морализируете вы, - вздохнул он.
- Единственное что хорошо, человечество может спать спокойно. Пока само не откроет вашу планету Тюбирль. То есть у нас есть четверть века до конца света?
- Это зависит от того, как вы проведете, на что потратите эти двадцать пять лет.
- Вряд ли человечество сумеет сравняться по силе с вашей цивилизацией. Может быть, победившее на вашей планете Зло успеет за это время разрушить само себя, подорвет, погубит саму цивилизацию, но, судя по тому, что вы переселились на Землю, в это вы не верите.
- Есть небольшая надежда, что за оставшееся вам время человечество сумеет дотянуться до новой глубины своего понимания, осмысления свободы, до какого-то нового уровня переживания Добра и Зла, и избежит соблазнов планеты Тюбирль. Вы же сразу поняли, что это именно соблазн! Только даже не представляете себе какой: получить знание и технологии от нашей сверхцивилизации и разом перепрыгнуть через века предстоящего вам научного и исторического опыта, достичь вершин могущества и прогресса, да еще на путях Зла, наслаждаясь Злом и обойдясь без свободы. Зло это, как у вас водится, будет объявлено Благом, уж не знаю каким, высшим или просто реальным, "единственным реальным", а все, что кроме, все, что не зло, станет абстракцией. В общем, найдете аргументы и доказательства, здесь я спокоен за человечество.
- Так что нас ждет, Джонсон, вторжение, захват или же "передача знания и опыта"?
- Не знаю. Может, и то, и другое. И тогда это будет самый худший вариант. Побежденный слишком много приобретет, и это будет растление, а за ним последует уже безнадежность - цивилизационная, моральная, метафизическая, какая угодно. Я пытаюсь предупредить, поэтому и говорю сейчас с вами.
- Вот как? А что же вы полвека молчали? И продолжали бы молчать, если б не эта ваша автокатастрофа.
- Да, с какого-то времени я понял, что не надо молчать, - начал жестикулировать он, - но если б я заговорил, то оказался бы запертым навсегда в вашей пятьдесят первой зоне в Неваде, и всё.
- Вы, мистер, действительно неплохо адаптировались к земным реалиям, раз прониклись нашими фобиями. Нет никакой пятьдесят первой зоны. Неужели не понимаете?
- Она появится сразу, как только кто-то увидит МРТ моего головного мозга, - перебивает он. - Доктор Хейни увидел, и я уже на пути в эту зону, как я сразу не понял? Как вы сами не поняли? Меня просканируют, может быть, расшифруют мой геном, а все мои предостережения насчет... Я ничего не добьюсь. Да вы и сами, Хейни, это знаете, пусть и не хотите в этом себе признаться.
- Но ведь это в любом случае будет контакт, и начнется какой-то новый отсчет. Да и вам, Джонсон, станет лучше, чем в полувековом подполье, на которое вы обрекли самого себя. - сказал и стыдно стало сразу же. Теперь уже другим тоном:
- Мы в своем Добре и Зле не слишком-то разобрались, то и дело скатываемся или упрощаем, а вы, пришелец, хотите, чтобы мы еще что-то поняли в вашем.
- Да! Они у нас разные, но их сердцевина, сущность-суть общая. Прожив у вас полвека, я в этом убедился.
- Это легко провозгласить, - перебил его я. - Но когда надо делать выбор: идти ли на контакт, блокировать ли контакт, защищать ли свободу, любовь, милосердие или надеяться на получение технологий, способных превратить нас в сверхцивилизацию, дать нам чуть ли не счастье, отказаться от ваших даров или радоваться, что нам сейчас преподнесут на блюде решение целой кучи судьбоносных для нас научных задач, неразрешимых на сегодняшний день или вообще для нас нерешаемых. А что, если самым разумным здесь будет просто и без затей устроить войну миров, дабы спасти нашу Землю от порабощения вашими соплеменниками, пока не поздно? Или уже поздно?! А из исходных данных только эти, - я показал на папку с его снимками и анализами, - да ваши заведомо непроверяемые словеса.
- За то, чтобы вы, доктор Хейни, и вам подобные избежали таких интеллектуальных мук, уже заплачено. Моя жена болела и умирала, а я не мог отвезти ее в больницу. Только не надо вашего дежурного "мне очень жаль".
- Кроме вас и вашей жены, есть еще кто-нибудь? Сколько вас здесь?! Только честно.
- Пятьсот, примерно. Кто-то за это время, подобно моей дорогой Кали, умер без медицинской помощи, кто-то полетел дальше в космос. Полтысячи шугэртов уже пятьдесят лет живут на Земле. Видите, Хейни, всё неплохо вписывается в схему "чужие среди нас". А мне, доктор, оказывается, все-таки было немного нужно это, так и не сказанное вами "очень жаль". Однако продолжим. Одни из нас живут прошлым, другие надеются вернуться, когда на Тюбирли "все изменится". Есть те, кто влюбляются, женятся и выходят замуж за местных. Есть даже дети от этих браков. Да, да, с помощью кое-каких генетических манипуляций это стало возможно. Один из наших стал сенатором от штата... впрочем, воздержусь от подробностей. И, видите, ни малейшего ущерба для безопасности Соединенных Штатов. Никакого зла земной цивилизации все это не принесло.
- Это невозможно проверить! - выкрикнул я. - Где доказательства, что вы не причинили нам вреда, пусть даже и неосознанно? Откуда нам знать, что у вас в отношении Земли нет каких-то своих, не совпадающих с нашими, целей? Это в точности так же недоказуемо, непроверяемо, как и все, что вы здесь наговорили об этой вашей Тюбирли с ее торжеством тьмы и мрака и забвением свободы.
- Это так, - он кивнул. - И не сделаешь ничего.
Мы замолчали.
- Только знайте, - вновь начал он, - когда человечество одержит победу над альцгеймером и раком, в этом будет и заслуга одного моего друга детства, не могу вам назвать его земного, человеческого имени.
- Очень хотел бы поверить вам, Джонсон. Много чего отдал бы, чтобы поверить каждому слову, сказанному вами за эту ночь. Но уже рассвет.
Джонсон смотрит на меня с пониманием.
- И я не знаю, как мне быть. - Я подписываю заготовленный для него рецепт на общеукрепляющее средство. - Не смогу, да и не собираюсь притворяться, будто ничего не было, но что мне делать, и надо ли что-нибудь делать вообще?
Он смотрит на меня с сочувствием.
Нет более тихого и неприметного королевства, чем Ризеланд. Его даже указывают не на всех картах. Да и что там указывать - остров, на котором расположилось королевство, такой крохотный, что многие соседи давно забыли о его существовании. Здесь никогда не было войн, народных волнений и денежных реформ. Самые важные темы, что выносятся на первые страницы газет, касаются перемен погоды и видов на урожай. Жители острова - в основном крестьяне и рыбаки - немногословны и сторонятся чужеземцев, изредка навещающих столицу королевства. Кстати, это единственный город Ризеланда. И живет в нем две тысячи человек - ровно треть от общего населения. Чужеземцы, вернувшись в родные края, любят сочинять анекдоты; в них жители Ризеланда предстают сонями и лентяями, которым в тягость открыть рот, когда с ними заговаривает иностранец. Среди этих анекдотов встречаются очень забавные, но мы не будем их пересказывать. Наша история о другом.
А началась она ярким солнечным утром, в конце апреля. Три молодых рыбака - Хельмут, Расмус и Джесс - причалили к берегу в большой лодке, полной рыбы. Они быстро загрузили улов на телегу и повезли на рынок.
- У нас шесть полных бочонков, - сказал Хельмут, погоняя лошадь. - Старик Хансен выложит девять крон. Это по три кроны на брата.
- По три кроны, - кивнул Расмус. - Хорошо заработали! Соберемся сегодня вечером в кабачке "Два индюка"? На такие деньги можно гудеть всю ночь.
- Давай, - согласился Хельмут.
- А я не могу... - В голосе третьего рыбака Джесса слышался легкий акцент. В отличие от своих приятелей он был смуглым, а из-под шапки выбивались смоляные волосы. - У меня сегодня... дела.
- Дела ночью?! - не то удивился, не то восхитился Расмус. - С Корой Андерсен? - и он заржал, но тут же прикусил язык и боязливо оглянулся на море - громко смеяться, да и просто шуметь на острове было не принято.
- Так я тебе и сказал, - огрызнулся Джесс.
- Да ладно, приятель, - Расмус хлопнул Джесса по плечу. - Все же видят, что девчонка по тебе сохнет.
Юноша покраснел и отвернулся. А когда телега въехала в ворота столицы, спрыгнул на тротуар, крикнул друзьям: "Не пропейте мои кроны!" и скрылся в лабиринте переулков.
Джесс появился на острове пару лет назад - его нашли на берегу королевские стражники. На юноше была форма юнги, и по-ризеландски он не понимал ни слова. К счастью, Джесс оказался способен к языкам и уже на второй день, страшно коверкая слова и яростно жестикулируя, рассказал, что его смыло волной за борт испанского фрегата, он почти сутки провел в воде, уцепившись за какой-то бочонок, а когда сил почти не осталось, заметил вдали берег. Местные жители выслушали эту историю со свойственным им спокойствием, но приняли юношу гостеприимно - и он поселился в заброшенном доме, прилегающем к крепостной стене королевского замка. Вскоре Джесс стал рыбаком и завсегдатаем кабачков, завел друзей, а его иссиня-черные кудри заставили учащенно биться сердца местных девушек.
Уверенно прошагав по кривым переулкам, Джесс очутился возле своего дома. Это было обычное для Ризеланда каменное строение с красной черепичной крышей. Судя по полузатертой вывеске, здесь когда-то жил жестянщик. Джесс отпер дверь, вошел внутрь и скинул заплечный мешок на пол. Половину комнаты занимала большая двуспальная кровать, оставшаяся от прежних хозяев, у окна стоял стол, а в дальнем углу комнаты - старый покосившийся шкаф. Задернув оконную занавеску, Джесс подошел к шкафу, потянул за ручку и скривился - дверца скрипнула громко и неприятно. Внутри обнаружилась вторая дверь - смазанная жиром, она открылась бесшумно. Юноша шагнул вперед и сразу же очутился в темноте. Вспыхнула спичка, потом свечка, и Джесс припустил что есть мочи по узкому тоннелю. Не прошло и пяти минут, как он оказался перед новой дверью. Джесс нагнулся, нажал на секретную пружинку и мгновение спустя уже был внутри изысканно обставленной спаленки с шелковыми занавесками, изящной мебелью из красного дерева и гобеленами на стенах.
Тут случилась вещь еще более странная. Джесс стянул шапку и куртку, скинул сапоги и штаны и остался в весьма странном для рыбака кружевном белье. Он с силой потянул себя за волосы - они удивительным образом приподнялись, оказавшись париком, и на плечи Джесса упали две льняные косы. Затем он достал из тумбочки банку с каким-то раствором; обмакнул в нее носовой платок, тщательно протер лицо и руки, и смуглый юноша исчез, уступив место юной бледнолицей красавице, принцессе Ризеланда Анне-Лизе.
Принцесса поспешно распустила косы и взяла расческу, чтобы привести в порядок волосы, но тут раздался стук в дверь и звонкий девчоночий голос позвал:
- Анна-Лиза! Открывай скорее! Ты проспишь такой хороший день!
- Не шуми, Кирстен! - Анна-Лиза притворно зевнула и сразу же почувствовала, что в самом деле валится с ног. - Сейчас открою! - и она заметалась по комнате, спешно рассовывая наряд Джесса по полкам в шкафу.
- Ну сколько можно ждать? - не унималась за дверью ее младшая сестра.
Наконец Анна-Лиза распахнула дверь, и в спальную ворвалась двенадцатилетняя Кирстен. Радостно вереща, она кинулась на шею сестре.
- Ну рассказывай скорее, что ты чувствуешь накануне волшебной ночи? - глаза Кирстен горели. - Признавайся, ты уже загадала?
- Что загадала? - Анне-Лизе предстояло стать королевой, и поэтому уже сейчас она говорила тихо, но уверенно, как и подобает королевским особам.
Ее тон нисколько не смутил младшую сестру. Кирстен, нимало не заботясь о монаршем достоинстве, состроила рожицу и закричала:
- Не держи меня за дуру! Единственное заветное желание, конечно!
Анна-Лиза щелкнула сестру по носу.
- Откуда ты знаешь про единственное заветное желание? - зашептала она. - Даже мне о нем знать ничего не полагается - только в полдень придет мама и расскажет обо всем.
Кирстен прыснула.
- Ты думаешь, я не знаю, на какой полке в королевской библиотеке хранятся запрещенные книжки? На самой верхней, во втором ряду. Да-да, не делай большие глаза! "Путешествия Гулливера" господина Свифта, "Жюстина" маркиза де Сада и, конечно же, трехтомная история нашего рода. И не говори, что ты их не читала - в одном из томов я нашла закладку с твоей монограммой. Анна-Лиза, это так неосторожно с твоей стороны!
Старшая сестра устало опустилась на кровать.
- Ты хоть расскажи, какой он, - Кирстен присела рядом, - твой Человек со Звезды?
- Зачем тебе? - Анна-Лиза почувствовала, что сейчас заснет на полуслове. - Завтра сама увидишь.
- Так то завтра! - надула губки Кирстен. - Завтра все увидят, а я хочу сегодня.
- Маленький и в треуголке, - понизив голос, сказала Анна-Лиза.
- Кто маленький и в треуголке? - насторожилась Кирстен. - Принц твоей мечты?
- Нет, Наполеон, - Анна-Лиза засмеялась. - Маленький и в треуголке...
- Не держи меня за дуру! - Кирстен вскочила с кровати, прожгла сестру гневным взглядом и обиженно удалилась.
Анна-Лиза упала на постель и сразу же заснула.
Ровно в полдень, шелестя многочисленными юбками, в спальню к девушке вплыла королева Маргарет. Это была красивая женщина - в свое время за нее даже сватался датский принц.
- Ваше высочество! - позвала королева тихо, но Анна-Лиза сразу же проснулась. - Сегодня на редкость солнечный день, а вы спите до обеда.
- Встаю, ваше величество, - ответила принцесса и принялась тереть глаза. - Неужели уже полдень?
И, словно отвергая ее сомнения, все часы во дворце пробили двенадцать раз.
- Встаю, встаю, - Анна-Лиза скинула с себя одеяло.
- Не торопитесь, ваше высочество, - королева присела на самый краешек кровати. - Я должна открыть вам важную государственную тайну. - Принцесса на всякий случай сделала большие глаза. - С незапамятных времен повелось, что старшая дочь в королевской семье Ризеланда имеет право на одно заветное желание. Накануне своего шестнадцатилетия она поднимается на самую высокую башню замка и, дождавшись в небе падающую звезду, его загадывает. А о чем мечтают принцессы? - королева Маргарет улыбнулась, и Анна-Лиза поспешно отвела глаза. - Разумеется, о принце. И на следующее утро на берегу появляется юноша королевских кровей и делает предложение принцессе.
- И ваше желание тоже сбылось, ваше величество? - набравшись вдруг смелости, спросила Анна-Лиза.
- Да... Мое тоже. - Маргарет улыбнулась. - Помню, загадав желание, я вернулась в спальню, но, конечно же, так и не смогла уснуть - просидела всю ночь у окна, не верила, что все получится... Я тогда зачитывалась романами - мне нравились бесстрашные и благородные рыцари, способные не только сразить дракона, но и стать на колено перед прекрасной дамой. Увы, принц датский, что сватался ко мне, умел только пересчитывать кроны... А наутро волны вынесли на берег Рольфа - младшего сына готландского короля.
- Папу? - глаза Анны-Лизы сияли.
- Как вы проницательны, ваше высочество! - засмеялась королева. - Огромная волна накрыла его судно и смыла Рольфа за борт. Конечно, на нем не было рыцарских доспехов, как на картинках в моих любимых книгах, но он много путешествовал по свету - где-то в Африке даже застрелил последнего дракона, - и, главное, увидев меня, он сразу же опустился на колено и попросил моей руки...
- Здорово! - выдохнула принцесса.
- Здорово, - согласилась Маргарет и поднялась, Анна-Лиза тоже вскочила. - Так вот, ваше высочество, я пришла вам сказать, что сегодня как раз такая ночь - не пропустите! - И, поцеловав дочь, королева вышла.
После таких разговоров юная принцесса сильно разволновалась. Попыталась было читать книгу, но поймала себя на том, что просто скользит взглядом по строчкам, не понимая содержания. Взялась за тайный дневник и между страниц обнаружила аккуратно вырезанный из газеты портрет юноши. Гордая осанка и многочисленные регалии недвусмысленно указывали на его происхождение. Какое-то время Анна-Лиза смотрела на портрет, потом макнула перо в чернильницу... и очнулась, обнаружив огромную жирную кляксу на чистом листе. Вздохнула, отбросила в сердцах перо и принялась вышагивать по комнате взад-вперед.
- Неужели он завтра сделает мне предложение, - прошептала она вдруг. - Господи, какая я счастливая!
Наконец-то позвали на ужин. Анна-Лиза спустилась в столовую, уселась за стол, но есть ничего не смогла. Король Рольф и королева Маргарет понимающе переглянулись и промолчали. Кирстен все еще дулась.
Слуги подали десерт и по приказу короля распахнули окна. Свежий морской ветер ворвался в комнату и занес веселую песенку, которую распевали Хельмут и Расмус, направляясь в кабачок "Два индюка".
- Анна-Лиза, вы улыбнулись, - сказала вдруг королева. - Неужели вам нравятся песни рыбаков?
- Нет-нет, - Анна-Лиза поспешно затрясла головой. - Скорее, я смущена. На нашем острове не принято петь так громко...
- Закрыть окна! - приказал король.
- Что вы, ваше величество! - воскликнула принцесса. - Такой хороший вечер! Просто я немного переволновалась. Можно, я пойду к себе?
- Конечно, ваше высочество, - ответил король.
- Спокойной ночи, Анна-Лиза, - кивнула королева и улыбнулась дочери, желая ее подбодрить.
А Кирстен ничего не сказала - она ела мороженое.
Через четверть часа из дома у крепостной стены, что-то насвистывая, вышел юный рыбак Джесс и поспешил в сторону кабачка "Два индюка". "Пропью напоследок свои три кроны, - приговаривал он про себя, - нет сил ждать дома до утра".
В кабачке было душно и накурено, трещали поедаемые огнем ветки в камине. Хельмут успел набраться и спал. Расмус о чем-то возбужденно спорил со стариком Хансеном. Увидев Джесса, он помахал ему пивной кружкой.
- Опять шумите? - Джесс опустился на скамейку. - И не боитесь разбудить Большого Кальмара?
Расмус довольно хмыкнул и подмигнул приятелю, старик же вынул изо рта трубку и выпустил дым.
- Смеешься, Джесс? - сказал он. - Смейся-смейся над стариком. Да только не байки это. Я Большого Кальмара как тебя видел. - Хансен хлопнул Джесса по коленке. - Я же не всегда на рынке торговал. В молодые годы пришлось мне порыбачить. Бывал я и в Осло, и в Копенгагене. Поживи да испытай с мое - тогда и рассуждай, что байки, а что нет.
- Да ладно, старый, не обижайся! - встрял в разговор Расмус. - Все знают, что ты Большого Кальмара видел, никто и не спорит. Джесс его так помянул, к слову. Ты лучше про Кальмара толком расскажи, что да как.
- Еще пива хочу! - прохрипел вдруг Хансен и ударил пустой кружкой по столу. - Кора, неси пиво!
Кора Андерсен, дочь хозяина кабачка, подлетела к ним с пенящимися кружками. Первая досталась Джессу, он отвел взгляд, но девушка пихнула его локтем и зашептала на ухо:
- Тебе за счет заведения - угощаю.
- Хороша! - выдохнул старик, когда Кора побежала дальше. - И куда ты, Джесс, только смотришь? Кто с ней в красоте сравнится - разве что принцесса Анна-Лиза... - и он отхлебнул из кружки.
Пунцовый Джесс пригубил свою и нарочито пьяным голосом произнес:
- Ты, старый, от разговора не уходи, ты нам про Большого Кальмара расскажи. А с девчонками мы сами разберемся.
- А что Кальмар? - старик выпустил струю дыма прямо Джессу в лицо. - Кальмар - он и есть кальмар, только огромный, и поэтому Большой Кальмар. Меня им с детства пугали, как и любого на нашем острове: не кричи, не шали, а то Большого Кальмара разбудишь. Бабка моя про него много легенд знала. Помню, рассказывала, что появился он в древние времена, когда боги на земле жили и девушек себе в наложницы брали. Заночевал как-то на нашем острове бог. Страшный - из ушей и ноздрей волосы торчат, одна рука другой вдвое короче. Ну, а чтобы не скучать, прикинулся он прекрасным принцем и соблазнил юную принцессу. А поутру на глазах у несчастной обернулся то ли рыбой, то ли птицей и был таков. Дело обычное и не только среди богов распространенное. Все бы ладно, да была у бога жена законная - тоже богиня. Приняв вид звезды, наблюдала она с ночного неба за изменой мужа и, осерчав, послала проклятье на чрево несчастной принцессы. Так и появился Большой Кальмар. Впрочем, сперва-то он был маленький, но рос быстро и все пищал - в воду просился. А как подрос и перестал в бассейн вмещаться, по приказу короля вывезли его на берег и выпустили в море. Принцесса рыдала, конечно; на берег приходила. И Большой Кальмар к ней приплывал - они подолгу беседовали каждую ночь. Вырос он огромный, больше любого корабля. Но однажды принцесса не пришла - слегла от перенесенного горя и вскоре умерла. Большой Кальмар затосковал. Бил щупальцами по берегу, а когда вымотался и устал - заснул и больше уже не просыпался. Волны отнесли его тело в море, но недалеко - мель помешала. Там он и спит уже много-много веков. Иногда во время отлива видна его спина...
Старик Хансен замолчал. В кабачке стало тихо - рыбаки за соседними столиками примолкли, эта история всегда слушалась здесь с интересом. За стойкой всхлипнула и утерла глаза Кора.
- Я в молодые годы в это не очень-то верил, - залпом опустошив полкружки, продолжил старик Хансен. - Мало ли что бабушка расскажет, лишь бы внук не баловал. А как стал рыбаком, сам, бывало, над стариками посмеивался - где он, ваш Большой Кальмар? Ну, и досмеялся... Перевернуло как-то нашу лодку - товарищи мои за борта уцепились и стали к берегу править, а меня отнесло в сторону. Испугался я, понятно. Бултыхаюсь в воде, а что делать - не знаю. Вдруг чувствую - под ногами что-то твердое. Обрадовался сперва - мель, думаю. А мель подниматься стала и вытолкнуло меня из воды. Глянул - подо мной спина Кальмара. Огромная - жуть! Сиганул я в воду и до других рыбаков мигом доплыл. Ну, решил, проснулся Большой Кальмар - пришла беда на наш остров. А друзья смотрят на меня - ничего понять не могут. Оглянулся я - нет никого. Поворочался, видать, Большой Кальмар, да и опять затих...
В зрачках Хансена плясали отблески огня, что бушевал в камине, старик смотрел прямо на Джесса, но не видел его.
- И что случилось бы такого ужасного, если бы Кальмар на самом деле проснулся? - спросил вдруг Джесс.
Завсегдатаи кабачка загудели. Старик Хансен помолчал какое-то время, потом ответил:
- Сам подумай, Джесс, что он доброго от людей видел? Что, кроме обид, на душе держит?.. Права была моя бабка - нельзя шуметь на острове. Добром это не кончится.
- А я не верю в злого Кальмара! - заявил Джесс. - Почему все считают, что Кальмар уничтожит Ризеланд, когда проснется? С чего вообще взяли, что он спит? Скорее, он следит за жизнью на острове и защищает жителей. Ведь в Ризеланде даже войн никогда не было - кто-то разгоняет вражеские флотилии. Вы задумывались когда-нибудь, кто?
Хансен влил в рот остатки пива и хмыкнул:
- Ну, спасибо, Джесс, повеселил старика! Добрый благородный Кальмар - это ж надо такое придумать! Молод ты еще совсем. Жизни не знаешь. Ладно, время свое возьмет, - он поднялся и бросил на стол монету. - Поздно уже, пошел я.
- И мне пора! - Джесс глянул на настенные часы и бросился вон.
У Анны-Лизы не было времени переодеться. "Все спят, - решила она. - Никто ничего не заметит". И, не снимая рыбацкого костюма, принцесса выскользнула из спальни и поспешно поднялась на самую высокую башню замка. Ночь была тихой и ясной, и звезды казались совсем близкими и доступными - только протяни руку, и заблестит, переливаясь, на ладони небесный хрусталь...
Долго стояла Анна-Лиза неподвижно, напряженно вглядываясь в небо. А что, если не упадет сегодня звезда? Вдруг нарушится что-то в небесной механике? Но вот наконец одна совсем маленькая звездочка сорвалась и полетела в море.
Принцесса улыбнулась и загадала...
Никем не замеченная, вернулась она в спальню, скинула с себя мужскую одежду, швырнула ее в кресло.
- Прощай, Джесс! - сказала она тихо. - С тобой было славно - ты так потешно коверкал ризеландский язык, так забавно делал вид, что пьешь, а сам подливал пиво в кружку старика Хансена... Прости, Джесс, но завтра у меня начинается новая жизнь, завтра появится он!
Проворочавшись в постели несколько мучительных часов и так и не сомкнув глаз, Анна-Лиза вскочила, когда часы пробили шесть утра, оделась и выбежала из замка. Ледяной ветер чуть не сбил ее с ног. От ночного штиля не осталось и следа - небо затянуло рваными тучами, холодный косой дождь хлестал по лицу мгновенно продрогшую принцессу. Но никакие ливни и ураганы не смогли бы остановить девушку - Анна-Лиза плотнее запахнулась в плащ, накинула капюшон и понеслась к берегу моря.
Вот и рыбацкий причал. Сегодня он был совершенно безлюден - никто не отважился выйти на промысел в такую погоду. Море грозно рокотало и обрушивало на берег волну за волной. В миле от берега Анна-Лиза заметила судно под иностранным флагом. Судя по всему, поднявшийся ветер занес его на мель. "Он там! - ее сердце отчаянно застучало. - Мель мешает кораблю добраться до Ризеланда... Надо разбудить стражников! Надо что-то делать!" И тут Анна-Лиза услышала чей-то крик. Она вгляделась и увидела барахтавшегося в воде человека. "Ах, вот он где!" - принцесса отвязала от причала ближайшую лодку и, отчаянно гребя веслами, отплыла от берега. После долгих мучений ей удалось подгрести к тонущему, втащить его и положить на дно. Он весь дрожал, мокрые волосы облепили лицо, кожа посинела от холода.
- Сейчас, сейчас, потерпи! - бормотала Анна-Лиза. - Доберемся до берега, зайдем в рыбацкую сторожку, я растоплю печку - обсохнешь, отогреешься!
Спасенный ничего не отвечал, только стучал зубами.
В сторожке было все, чтобы усталый продрогший рыбак мог восстановить силы и воспрянуть к жизни - не только печка с запасом сухих дров, но и регулярно пополняющийся запас рома. Анна-Лиза быстро и умело разожгла огонь и достала из тайника большую бутыль.
- Вот, отхлебни! Сразу согреешься! - она протянула ром незнакомцу, тот благодарно кивнул и откинул от лица волосы.
Принцесса от неожиданности вскрикнула и чуть не выронили бутыль - перед ней был... Джесс! Тот самый, созданный ее фантазией юноша, с которым она распрощалась прошедшей ночью.
- Как... почему... кто ты?
- Я - Человек со Звезды, - Джесс заговорил с акцентом, репетируя который, принцесса когда-то так славно развлекалась. - Ты позвала меня этой ночью, и я пришел.
- Но я звала не тебя! - отпрянула Анна-Лиза. - Ведь ты - это я... - она запуталась и совсем растерялась. - Скажи мне, почему ты выглядишь, как я... как Джесс?
- Но ведь ты хотела этого! - теперь растерянным выглядел юноша. - Ты постоянно переодевалась в Джесса, тебя так увлекала и радовала эта игра... Ты даже на башню пришла в его костюме. Разве не Джесс - тот, о ком ты мечтала?
- Что ты говоришь? - глаза принцессы наполнились слезами. - Как я могу мечтать о Джессе, если он - часть меня? Поверь, это совсем нелегко быть принцессой, будущей королевой, всегда следить за своими словами и эмоциями. Мне так хотелось побыть кем-то совсем другим, пожить другой жизнью, увидеть мир другими глазами. Анна-Лиза - скромная, сдержанная девушка. Джесс - смелый, порывистый юноша. Но и Анна-Лиза, и Джесс - это все я, и я не могу разделить себя на две половинки. Это была только игра... Да что я тебе все рассказываю? Ты так и не объяснил, кто ты и откуда знаешь все про меня и Джесса?
Юноша вздохнул.
- Я живу у берегов этого острова очень давно. Много лет назад в день своего шестнадцатилетия одна принцесса поднялась на башню королевского замка и, заметив падающую звезду, прошептала заветное желание - встретить прекрасного принца. Меня так растрогала ее просьба, что я попросил своего отца, древнего бога, чье имя люди давно забыли, помочь девушке - и на следующее утро он подбросил к берегам Ризеланда чужеземца. Принцесса стала королевой и через какое-то время рассказала об исполнении желания своей дочери, та - своей... Они все так искренне верили в чудо, что я, никому не смея отказать, вновь и вновь обращался за помощью к отцу... А потом появилась ты. О, Анна-Лиза, ты совсем не похожа на своих предшественниц! Тебе скучно быть принцессой, ты переодеваешься в Джесса, дурачишь родителей и друзей-рыбаков, ты смелая и отчаянная, наконец, ты - единственная, кто верит, что я не желаю зла вашему острову, что я люблю и защищаю вас!
- Так ты - Большой Кальмар! - ахнула Анна-Лиза.
- Да... был им, пока не решил стать Человеком со Звезды - Джессом... Я думал, тебе его так не хватает! - ответил юноша.
- Но... зачем? Зачем ты стал человеком?
- Я люблю тебя, Анна-Лиза. Много веков я горевал по своей несчастной матери, но увидел тебя, и боль отступила. Я попросил отца, чтобы он снял заклятие, наложенное когда-то, и превратил меня в Джесса. Он согласился, но с условием, что это желание будет последним. Ему надоело добывать женихов для принцесс. И вот я здесь.
Анна-Лиза поднялась.
- Джесс, но я не могу... не могу полюбить тебя.
Джесс изо всех сил замотал головой:
- Я не понимаю.
Принцесса надкусила губу, но не почувствовала боли.
- Я ждала другого, - сказала Анна-Лиза совсем тихо. - А тебя ждет Кора Андерсен. Джесс, ты все напутал...
Она выскочила из сторожки и побежала к замку. Безжалостный дождь колотил ее по спине.
В спальне Анна-Лиза бросилась на постель и горько разрыдалась. Все было кончено, жизнь потеряла смысл... И тут послышался скрип. Принцесса обернулась и обнаружила Кирстен - та стояла в дверях и таращилась на костюм Джесса, который лежал в кресле.
- Что ты делаешь здесь? - Анна-Лиза вытерла слезы и поднялась.
- Я хотела первой поздравить тебя с днем рождения, - Кирстен виновато потупилась. - А дверь оказалась приоткрытой... Анна-Лиза, - она перешла на шепот, - он появился? Твой Человек со Звезды?
- Нет. - Принцесса скинула плащ и решительно принялась расшнуровывать платье; она вдруг поняла, что должна делать. - Не забивай голову сказками, Кирстен. Ведь тебе уже двенадцать лет.
Кирстен насупилась.
- Не держи меня за дуру, - сказала она. - Если Человек со Звезды не появился, то чей это костюм?
- Мой, - ответила Анна-Лиза и быстро переоделась в Джесса. - Я ухожу, Кирстен. Глупо ждать счастье как подарок, за него надо бороться. Я вернусь очень нескоро, может быть, никогда. Но со мной все будет хорошо. Поцелуй за меня папу и маму, когда они проснутся.
Кирстен испугано смотрела на сестру.
- Значит, Человека со Звезды действительно нет?
- Да, Кирстен. И мне пора идти.
- Постой, Анна-Лиза! На улице такой ветер и дождь...
- Шторм - это то, что мне сейчас нужно.
Кирстен поймала ее за руку.
- Удачи тебе!
- Спасибо, Кирстен! - Анна-Лиза поцеловала сестру.
...Ветер все усиливался, волны поднимались выше и выше. Лодка с тремя рыбаками направлялась к севшему на мель кораблю.
- Джесс, не пойму, что ты задумал. - Хельмут с тревогой смотрел на приятеля. - Что ты ищешь на этом судне, да еще в такую погоду?
- Так, хочу провернуть одну сделку, - ответил Джесс. - Вам не стоит меня дожидаться. Я возьму на корабле лодку и вернусь к вечеру...
- Э-э, приятель. - Расмус почесал затылок. - Не лукавишь ли ты, не надумал ли покинуть Ризеланд?
- Что вы, друзья. - Джесс обнял рыбаков за плечи. - Я всегда буду с вами. Свидимся вечером в "Двух индюках".
Расмус довольно крякнул, более сдержанный Хельмут промолчал. Лодка приблизилась к кораблю.
- Эй, на борту, - сложив ладони воронкой, закричал Джесс. - Спускайте веревку. Дело есть.
Он быстро поднялся на корабль, махнул друзьям. Те заработали веслами - лодка развернулась и поплыла к берегу.
- Слушаю. - Рядом с Джессом стоял боцман. Его акцент был просто непередаваем.
- Юнга не нужен? - спросил Джесс и улыбнулся.
Исчезновение принцессы Анны-Лизы переполошило весь остров. Ее искали в городе, искали на побережье - безрезультатно. Королева слегла в постель. Король был хмур и бледен, он упорно допытывался, какие корабли заходили в порт, но таможенники только разводили руками - кораблей не было. В газетах писали разное - не понятно было, чему и верить. И лишь Кирстен была невозмутима.
- С ней все будет хорошо, - говорила она. - Анна-Лиза сама мне так сказала.
Ее никто не слушал.
Повеселели ризеландцы только осенью, когда Кора Андерсен вышла замуж за Джесса. На их свадьбу съехались рыбаки со всего острова. Было выпито много пива и спето много песен.
А потом пришло письмо из Стокгольма. "Мама и папа, здравствуйте! - писала Анна-Лиза. - Кирстен, сядь на стул, а то упадешь. У меня попросил руки принц Франц-Хенрик. Я дала свое согласие. Вы не представляете, какая я счастливая!"
Дом был ветхий, трехэтажный, покрытый желтой облупившейся краской; на крыше, по бокам, белели два купола обсерватории. По усыпанной яблоками и листьями дорожке старого парка катил велосипед. Профессор Славнов аккуратно объезжал выбоины на асфальте, придерживая корзинку с булочками и бутылкой вишневого морса.
Аксенов ждал Славнова на крыльце, нетерпеливо вышагивал туда-сюда. Его безукоризненный костюм портили повязанный набок галстук и нечищеные ботинки. Пронзительно-желтые листья клена плавали в ровном голубом небе.
Аксенов запарился в шерстяном пиджаке, но снимать его не решался. Впопыхах собираясь в институт, рубашку надел вчерашнюю. Мысли тоже блуждали несвежие, за бессонную ночь они налились еще большей тяжестью.
Скрипнул велосипед, Аксенов вздрогнул, оживился.
- Дело серьезное! А что-то давно я не видел вас, - радостно заговорил он. - Искал вас и в Кембридже, и... А вы в отпуске, да? Но дело уж очень...
- Не в отпуске. Я на заслуженной пенсии. Письмо пришло на дачу, я живу здесь неподалеку.
- Вот и замечательно!
- Думаете? - Старик посмотрел на Аксенова в упор. - Мне семьдесят пять, я, как пишут в энциклопедиях, основоположник, лауреат, основатель и все такое прочее, а вы хотите заинтересовать меня некой, по-видимому, вселенской задачей? Я приехал только потому, что...
"Потому что я был поблизости? Потому что попросили именно вы? Потому что мне непривычно жить без работы?.." пришли Славнову досадные ответы на свой же вопрос.
- ... хотя вы ничего толком не объяснили в свое письме! - чуть раздраженно оборвал сам себя Славнов.
Внутри было пыльно и по-осеннему сонно. Сквозь бархатные шторы конференц-зала припекало солнышко. Аксенов занял председательское место. В зале сидели двенадцать человек. Очень много, если знать, какой заоблачный научный уровень они представляли. И очень мало, если знать, что для той задачи, что собирался озвучить Аксенов, кроме них никого в мире больше нет.
"Главное, без вступления, сразу, как в ледяную воду..." - торопливо думал Аксенов, а сам все зачем-то прокручивал в голове это самое вступление.
Славнов смотрел в окно, на большой клен, рыжий, золотой, желтый. Остальные сидели кто как: разговаривали вполголоса, листали блокноты, что-то писали. Кто-то дремал.
- По данным анизотропии реликтового излучения в далеком космосе найдена аномально холодная область пространства, - сказал Аксенов каким-то придушенным голосом.
Как будто он не президент академии, а студент на защите диплома. Зал на мгновение оторвался от своих мыслей, разных и сложных.
- Ошибка обработки, - хмыкнул один.
- Ошибка интерпретации, - равнодушно бросил другой, снова уткнувшись в блокнот.
- Все равно негауссовости минимальны, - констатировал третий и о чем-то заговорил с соседом.
- Эта область геометрически четкая даже при высоком угловом разрешении, она не случайная и обладает выраженным направлением движения. Обзоры неба разных глубин дают различное местоположение этой области, из чего следует, что она меняет свое положение в пространстве, - Аксенов повысил голос. И снова зал колыхнулся, чуть заинтересовано; перекинулся в себе самом односложными уточняющими вопросами и ответами, но только для того, чтобы сделать утверждение Аксенова совершенно незначимым.
- Монте-Карло?
- Да.
- И разброс есть?
- Конечно, есть. Контраст температур - статистически норма.
Славнов дремал.
- Можно рассчитать скорость распространение этого холодного пятна. И его направление. Оно движется к нашей Галактике, - продолжил Аксенов.
Зал поднял глаза и дружелюбно, чуть снисходительно ответил, обращаясь уже к нему, Аксенову.
- Вы о чем? О скорости распространения случайной температурной флуктуации? Не имеет физического смысла.
- Профессор Аксенов, здесь нет смысла говорить о величине скорости и тем более о векторе.
- Профессор Аксенов, наша Галактика ничем не выделена, она типичный представитель Местной группы.
- В ней много источников сильного гравитационного излучения, - сказал Аксенов.
- Как и в любой другой, - тут же ответили ему.
- Поясните, - вдруг сказал Славнов.
- Траектория холодного пятна проходит в других галактиках - всегда там, где когда-то были тесные двойные системы звезд, - ответил Аксенов.
- Были? - переспросил Славнов.
- Именно. После прохода холодного пятна гравитационная амплитуда всегда резко падала, равновесие систем нарушалось, и они в большинстве случаев разрушались.
Теперь на Аксенова посмотрели внимательнее.
- И за счет чего ослабевала энергия гравитационных волн? - поинтересовались из зала.
- Я не знаю, за счет чего она ослабевала, но я знаю, на что она пошла. В холодном пятне есть следы космических струн, непрерывно создаваемых в процессе его движения. Эти следы подтверждаются наблюдениями. А рождение струны всегда означает фазовые переходы пространства. В этой странной области не просто понижается температура, но происходит перестройка пространства-времени.
Аксенов привычно сделал паузу, ожидая, что тут же последуют объяснения - любые, кроме тех, что готов был дать он сам.
Зал молчал.
- Как кристаллы льда задают структуру в замерзающей воде, так и струны задают структуру пространства-времени. Нарушается симметрия нашего привычного однородного и изотропного пространства - оно становится кристаллом. И этих областях время и пространство меняются уже совсем не по теории относительности. Они меняются по выбранным направлениям осей симметрии этого кристалла. Но это еще не все! Пятно целенаправленно забирает гравитационную энергию двойных систем, оно умеет отыскивать такие системы и забирать их энергию... Оно обладает понятием цели и способами ее достижения.
- Оно разумно, - тихо констатировал Славнов. Сцепил тонкие сухие пальцы обеих рук. Его глаза зажглись интересом.
Зал собрался, задумался, деловито, без эмоций, зашелестел.
Много лет принадлежа этому сообществу, Аксенов все же не мог не поразиться, как четко и быстро информация поступила в математическую обработку. Эмоции, как правило, вызывает красота задачи, но не ее влияние на жизни и судьбы людей. И никакие события и обстоятельства не нарушают логику мыслей.
- Контакт?
- Надо сформировать информационный сигнал.
- Надо оценить направление.
- Кто сейчас директор Института по внеземным связям?
- Сейчас позвоню ему.
- И когда оно дойдет до нашей Галактики?
- Да подождите! - чуть не крикнул Аксенов. - Цель этого пятна или облака - совсем не контакт!
- Точнее, не совсем тот контакт, - чуть усмехнулся Славнов. - Надо действительно понять, когда ожидать это событие в нашей Галактике. Быть может, речь идет о миллиардах лет, и тогда не только нам, людям, но и нашей Солнечной системе и даже всей Галактике это будет совсем не актуально.
- А вот теперь самое главное - то, что труднее всего объяснить, - Аксенов разгладил небольшой листок с колонками цифр, утренними данными телескопа "Вебер". - Зафиксирован луч, идущий из ниоткуда, то есть просто начинающийся в пространстве. И идущий в центр нашей Галактики, тоже непонятно куда. Однако если аккуратно экстраполировать в будущее движение Земли и Солнечной системы, то получается, что начало луча приходится на околоземную орбиту, а его конец - на сверхмассивную звезду, вращающуюся вблизи галактического центра, который, как известно, представляет собой черную дыру в миллионы солнечных масс...
- Что за луч? - перебил Славнов.
- Луч искусственного происхождения, вполне земных технологий, способный стимулировать сильный гравитационный всплеск в центре нашей Галактики.
Зал загудел, все сильнее и сильнее.
- Интересно...
- Так это означает...
- Именно...
- На сколько лет вперед сделана экстраполяция?
- Десять лет, - устало сказал Аксенов. И добавил то, что, как он видел, все стало ясно и так. - Мы увидели будущее. А увидеть его мы смогли только по одной причине: кристаллизация пространства докатилась до нашей области космоса. Пласты времени и пространства сдвинулись, что и позволило нам увидеть этот луч. Из этого наблюдательного факта следует не только то, что этот... это нечто... дошло до нас, но и то, что через десять лет будет создан луч, способный стимулировать гравитационный всплеск. Но вот зачем он будет создан...
Аксенов беспомощно замолчал, почти ощущая, как произносимые им слова влияют на будущее, но ясно понимая, что такого влияния быть не может и что в бесконечном космосе есть только наблюдения и есть математика для их безупречно точной интерпретации.
- Ну как зачем? - тут же раздалось из зала. - Оно же, это пятно, "питается" гравитационной энергией. Луч - это приманка для него. Луч заведет вблизи центра мощные гравитационные токи. Эти процессы с необходимостью привлекут пятно к центру нашей Галактики. Где оно, в силу своих размеров, скорости и относительно небольшой массы, которую мы тут оценили исходя из плотности создаваемой им сети космических струн, будет захвачено сверхмассивной черной дырой в нашем галактическом центре. Сама по себе масса пятна мала, все его энергия уходит на кристаллизацию пространства-времени.
- Но такой луч даже теоретически невозможен, - сказал Аксенов, - его скорость, его необыкновенно узкий пучок и, наконец, его мощность...
И снова отвечал зал.
- Элементарно. Движение пластов пространства перенесет луч и при нужном расчете достаточно усилит его изначальную мощность. Телескоп, предназначенный для отправки информационных сигналов гипотетическим внеземным цивилизациям, при некоторой модификации вполне подойдет.
- Собственно, это все, что я хотел сообщить, - хрипло сказал Аксенов.
А что еще он мог сказать? Контакт с иным разумом человек всегда был склонен воспринимать в режиме своего, человеческого времени. Начиная от банальных космических войн, где контакт сводился к контакту непосредственному, физическому. И заканчивая долгими и нудными обменами сигналов, когда эти сигналы были почему-то обязаны пересылаться, обрабатываться и приниматься в том темпе, который соответствует естественному течению человеческого времени. Навыдумывали гипотез о несовместимости цивилизационных уровней, связанных все с тем же запаздыванием сигналов. И никому почему-то не приходило в голову, что иные разумные могут оказаться в других отношениях со временем и с пространством...
Хотя... почему не приходило? Вот, пришло, в этом стареньком институте на окраине одного маленького провинциального городка однажды ранней осенью. Наблюдения маленькими телескопами с маленькой Земли собрали все тени со всех стен всех платоновских пещер, и богиня математика отлила из них понимание того, что происходит и что будет происходить.
Славнов вышел на крыльцо и снова взглянул на клен. Этот клен рос долго, оставил много потомков и теперь тихо старел, на заслуженном отдыхе. Какой с дерева спрос? Что оно должно? Давать жизнь идущим после него? Но и человек должен делать то же самое.
Все тот же день, то же голубое небо и теплое солнце. Но с неба теперь веет холодом. Оно движется. Оно разумно. Разумно! Оно опровергает все гипотезы о максимально возможном размере живых существ. И откуда явилась мода мерить все человеческими мерками...
Антропный принцип может однажды очень сильно навредить людям - помните, люди, Коперника, не ставьте себя и свои законы в центр мироздания! Пожирая звезду за звездой, странное холодное пятно, которому нет и, есть надежда, не будет названия, складывается гармошкой, сжимается, складка за складкой, в миллиарды складок прозрачнее медузы, сминает пространство и время, позволяя процессам внутри себя бежать быстрее. И тогда в нем движется то, что у человека называется нейронами, происходит акт мышления - это существо принимает решение о полете к другой звезде. И рассчитывает траекторию. Потом снова растягивается, обмен сигналами снова замедляется на миллионы лет - и оно снова глупо, слепо и глухо, но неизменно двигается к намеченной цели.
Велосипед одиноко стоял среди опавших листьев, воробьи расклевывали булочку.
К Славнову плавно подъехала правительственная машина. Войны за человечество начинаются без огня, они в умах и формулах. Предстоит работа. Лучше сказать так, скупо, без патетики.
Через десять лет все должно быть спроектировано, доведено до железа, протестировано и пущено в дело. Разве может быть не сделано то, что уже существует, пусть и в будущем? И разве может быть не сделано то, от чего зависит вся человеческая цивилизация?..
Славнов поморщился: все-таки прорвался ненужный пафос. Просто с этой секунды он, его мозг и все его силы до последней капли принадлежат будущему, и он не имеет права остановиться.
А разве нет на свете большего счастья, чем знание, что работа удалась?
ВЕЛЕСОВО
- Сколько же километров мы проехали от последнего населенного пункта? - поинтересовался я, оглядывая моих немногочисленных спутников. И будучи не удостоенным ответа предположил: - Наверное, около двухсот?
- Будет вам скоро населенный пункт, - проговорил водитель, не отводя глаз от дороги, и вдавил педаль газа, отчего небольшой, и, вероятно, одному ему известно, каких годов выпуска автобус зарычал. Место нашего положения, кажется, знал также только он один.
Лес по обеим сторонам не переводился, дорога не заканчивалась. И я решил не оставлять попыток пообщаться с остальными пассажирами.
- Докуда вы едете? - обратился я к девушке, сидевшей с левой стороны салона и всю дорогу не отрывавшейся от книги. Она производила благоприятное впечатление, на вид скромная и тихая, лет двадцати двух, к тому же, как и я, в очках, а когда в одном пространстве оказываются два человека в очках, между ними, как известно, возникает более располагающая, почти доверительная связь.
Она подняла глаза, вежливо, но очень сдержанно улыбнулась и произнесла:
- Велесово.
- Я тоже, - обрадовался я, сам точно не зная чему, скорее просто тому, что услышал чей-то приятный голос, кроме водителя, чей голос ни особой приятностью, ни дружелюбием не отличался.
- А вы, - повернувшись вглубь салона, спросил я у семейной пары с дочерью-подростком, разместившихся на заднем сиденье и молчавших почти всю дорогу, только изредка перешептываясь короткими, отдельными фразами.
Мужчина, очевидно, отец семейства, хмуро посмотрел на меня и ничего не ответил, женщина, переглянувшись с ним, сухо сказала:
- Велесово.
Девочка же вовсе не обратила на меня внимания, продолжая смотреть в окно на необыкновенно видоизменяющиеся картины.
Встреченный таким разнообразием ответов, я подумал: "Надо же! - а вслух сообщил, хотя меня никто и не спрашивал:
- Я тоже.
Кажется, мой ответ никого не заинтересовал. Только девушка еще раз отвела взгляд от книги и коротко глянула на меня поверх очков.
Разговор, по всей видимости, не складывался, и я принялся разглядывать второе по разнообразию явление - пейзаж за окном.
Какое-то время спустя за окном показалась табличка, уведомлявшая нас о появлении обитаемого места:
"НЕЛЮДОВО", - прочитал я и заметил: - Что еще стоило ожидать после стольких верст?
С улыбкой, в которой проглядывало все меньше уверенности, я глянул на любительницу книг. Но моя реплика и на сей раз не нашла отклика среди пассажиров. Девушка не удостоила мой комментарий вниманием. Продолжать смотреть на нее в ожидании ответа было неудобно, особенно под присмотром двух пронзительных пар глаз, вонзившихся мне в спину. Водитель тоже не реагировал, исподлобья глядя на дорогу, которая, казалось, гипнотизировала его, а возможно, и наоборот.
"Вот это компания!" - подумал я, отводя взгляд в сторону, перед которым тут же возникли несколько старинных избушек с облезлыми крышами и покосившимися заборами, а вместе с ними - мысль о том, что название вполне соответствует действительности. Озвучивать эту мысль я не стал.
Следующий населенный пункт встретил нас названием: "БЕЗБОЖНИК".
Домов здесь было не больше, чем в предыдущей деревне, а людей также не было видно и следов.
Я ехал в это самое Велесово с уже сложившимся представлением о его обитателях, пассажиры вместе с водителем укореняли мое впечатление, хотя девушка с книжкой была явно не оттуда, а открывавшиеся виды на деревни и их названия начали окончательно приводить в уныние. Я посмотрел еще раз на водителя и подумал: "Боже, как я проведу там эти три недели?" Стоит ли говорить, что никакой связи и интернета давно уже не было?
Далее таблички появлялись все реже и их ознакомительные надписи перестали вызывать во мне ироническое чувство.
"ЛИХОЛЕСЬЕ"
"ПОГОСТ"
Интересно, кому в голову пришло назвать место, где живут люди, подобным образом? Но никаких домов, следовавших за табличкой, вообще не было.
"Куда же это мы приехали?" - задавался я вопросом, но уже не предпринимал попыток ни с кем его обсуждать.
"ТИХИЙ ОМУТ"
Еще не легче!
Водитель остановился и предложил нам выйти, хотя его предложение прозвучало довольно бескомпромиссно.
- Но мы все едем в Велесово, - обратился я к нему.
- Вы все, а не я: автобус не идет до Велесово. Здесь конечная.
Мы переглянулись с девушкой.
- Пешком дойдем, тут недалеко, - проговорила женщина, пробираясь со своим скарбом по тесному салону.
Пропустив семейство, любительница книг и я покинули салон, чему, откровенно говоря, был только рад.
- А обратно вы едете тоже только отсюда? - спросил я водителя и оглядывая окрестности, понимая, что тут не только нет никакой остановки, но и вообще ничего, кроме леса, в ответ на что он раздраженно выдохнул через нос, переключил рычаг передач, закрыл двери, развернулся и уехал.
- Ну и милашка, - прокомментировал я, закинул рюкзак за плечи, и мы отправились вслед за неразговорчивым семейством по дороге, углубляющейся в лес.
- Людмила, а вы сразу после университета? - спрашивал я, идя по проложенной дорожке между высокими стенами сосен, скрипевшими над нами своими темными верхушками, вовсю пользуясь моментом, что моя спутница не может читать на ходу.
- Да. Я согласилась поехать сюда по направлению. Мне, откровенно говоря, не очень комфортно жить в городе. В местной же школе, полагаю, будет немного учеников. А вы?
- Я тоже по направлению, но с целью поработать над архивами в местной библиотеке и церкви. Это ведь старообрядческое поселение. Я занимаюсь славянской мифологией. Кстати, что вы читаете?
Людмила посмотрела на меня с интересом и ответила:
- Жан-Поль Сартр. "Тошнота". Читали?
- Конечно, - оживленно объявил я, пытаясь произвести впечатление человека сведущего, а сам подумал, что такое занудство во второй раз после "Степного волка" осилить я вряд ли бы смог. Потому что я действительно не смог и бросил, не дочитав, в этой книге даже одной трети. - Но, вы знаете, мне как-то ближе Гоголь.
Будущий преподаватель ничего не ответила, лишь слегка и, по обыкновению, сдержанно улыбнулась. Видимо, она не была склонна к излишним комментариям.
Несмотря на еще не вечернее время, тени от леса стали сгущаться. Впрочем, это объяснялось тем, что день выдался скорее пасмурным, точнее неясным, даже выцветшим. Однако весеннее цветение наполняло дорогу ароматом соснового леса, цветов и свежей травы.
Вскоре по обеим сторонам дороги открылось небольшое заброшенное поселение с полуразвалившимися бревенчатыми избами, темно-серыми, местами даже черными от времени, которое сразу напомнило мне Нелюдово.
- Надеюсь, это не Велесово, - не удержался я от, как уже было очевидно, никому не нужных замечаний, но улыбка на лице Людмилы приободрила меня и в тот же миг я подумал, что у нее хотя и простые, но очень приятные черты, а в глазах светится искренняя доброжелательность.
Велесово поразило меня своим благоденствием и ухоженностью, которые царили как на улицах, точнее, улица здесь была одна, так и в убранстве всех двориков, растительности и домов. Дома сплошь деревянные, но какие-то очень опрятные, светлые. Но больше всего меня впечатлила церковь: деревянная, продолговатой формы, очень сдержанная, как Людмила, но во всем - благообразная! Над фасадом - резная треугольная крыша, на козырьке которой, прямо над входом, располагалась крылатая фигура химеры, притом - хотя и вырезанная из дерева - выглядела она, как каменное изваяние на готическом соборе - явно произведение рук первоклассного мастера. Завершалось строение невысокой колокольней, примыкавшей к задней его части. Никаких куполов, никаких крестов. На входных дверях вырезан круг, похожий на солнце, со змеевидными узорами внутри. Больше никакой символики. Но с первого взгляда видно, что это храм, что это святилище.
Меня посетило ощущение дежавю.
Женщина по имени София, встретившая нас, оказалась гостеприимна, вежлива, но довольно сдержанна. И я подумал: "Может быть, Людмила все-таки именно отсюда? Во всяком случае, ей здесь должно понравиться". Вообще, все люди, что встречались нам, пока мы прогуливались по поселению, выглядели доброжелательно, очень спокойно, одевались неброско, но аккуратно, у всех на шее были плетеные из лозы, цветных лент или кожаных лоскутов украшения, плотно облегавшие шею на подобие ошейника. Нам даже показали лавку мастеров, где продавали немалое разнообразие этих убранств, предложив обзавестись ими в качестве сувениров в дань уважения к местным традициям. Людмила из вежливости приобрела себе такой и ей его тут же любезно навязали на шею. У главы семейства "ошейник" уже был, его супруге и дочери их старательно подобрали, не забыв тут же украсить их шеи новым орнаментом. Я воздержался, что встретило неодобрение среди торговцев и переглядывания. Понять можно: они этим зарабатывают, численность же местного населения здесь, вероятно, не так велика, а гости - и я вспомнил про Погост и Безбожник - нечасты.
Далее мы разделились: семейство ушло в занимаемый ими дом (как оказалось, они не были местными: отец работал здесь по найму аптекарем, а сейчас привез с собой и семью), нас проводили в гостиный дом, который так и назывался: "Гостиный дом", распределили по комнатам, объяснили, где продуктовая лавка, пригласили на вечернюю службу, которая начиналась необычайно поздно - в девять часов вечера, пожелали приятного отдыха и ушли.
Комнатка была небольшой, уютной. Душ на удивление тоже был, работал, имел все ванные принадлежности, включая шампунь, издававший исключительный цветочно-медовый аромат. Но я привык пользоваться своим. Кровать застелена чисто, полотенца лежали стопочкой. В общем, все было совершенно не так, как я себе представлял, и, несмотря на усталость, даже после душа, я поскорее разложил свои немногочисленные вещи и отправился исследовать окрестности. Особенно мои мысли занимали заброшенные дома на подходе к Велесово.
Людмила от прогулки отказалась (наверное, хотела поскорее взяться за свою "Тошноту"), и я, побродив немного вдоль расположенных поблизости домов, которые нашел очень похожими друг на друга, полюбовался палисадниками, с приличным разнообразием и вкусом высаженными цветами, и отправился в сторону леса, из которого мы пришли.
"Какой же контраст", - говорил себе я, окруженный царившим запустением, обнаруживая во дворе заколоченный деревянным кругом колодец и заходя в один из заброшенных домов. Тени от леса и бесцветного неба окончательно навалились, когда я оказался внутри одной из двухэтажных изб, внутри потемнело, сделалось жутковато. Побродив по пустым комнатам, я решил выбираться оттуда, как вдруг меня накрыло волной живого присутствия, которое вместе с тенями леса словно пробралось в этот дом. Ощущение, что на меня смотрят и даже преследуют было настолько непреодолимым, что захотелось бежать оттуда без оглядки, а на выходе показалось, как будто двери передо мной захлопнуты. Но двери были просто прикрыты, я вышел на улицу и поспешил поскорее оттуда удалиться. Страх преследовал меня всю дорогу, и вечерние сумерки значительно сгустились.
"НЕ ОТКРЫВАЙТЕ НИКОМУ ПОСЛЕ ЗАКАТА..."
... Записку с этим содержанием я обнаружил на столе после возвращения в "Гостиный дом".
Полный впечатлений и удивления от всего происходящего, я сел на кровать и с дрожью на затылке ощутил, как же легко суеверные чувства могут взять верх над здравым смыслом: все зависит от обстоятельств. И поразмышляв еще немного над здравым смыслом, я пошел и запер дверь.
Посидев еще немного на кровати и в полной мере испытав нарастающее тревожное чувство, я решил проведать Людмилу. Гостиный дом разделялся на несколько частей, к каждой из которых вела своя собственная дверь с тропинкой к ней со двора, отделяемого от здания палисадником так же, как и все тропинки друг от друга.
Я обошел этот палисадник, постучался в дверь Людмилы, но никто не отозвался. Постояв немного в нерешительности, я подумал, что она может отдыхать после утомительной поездки, и хотя что-то беспокоило меня, чувство такта взяло верх, и я вышел во двор. Темнело, но, вроде бы, еще не закат. Еще не закат, но пива хочется страстно. Было ясно, что ни о каком баре или кафе не следовало и мечтать, и с последней надеждой я отправился на поиски продуктовой лавки.
Лавка работала до семи. Я пришел около семи. Пиво там, к величайшему счастью, нашлось. Непонятно, какой марки, сомнительного срока реализации, но выбирать было не из чего, поэтому я взял это пиво, каких-то продуктов и отправился в свой номер прятаться от заката, не забыв запереть за собою двери.
Никакой речи о том, чтобы идти посмотреть на службу не было. Я ходил по комнате, пил пиво из большой деревянной кружки, оставлявшей на губах странное, непривычное ощущение, и никак не мог привести мысли в порядок.
Издалека донеслось тонкое, протяжное пение. Я даже не сразу понял, что это пение, оно было похоже на одинокий голос глубокой грусти откуда-то издалека... Звук голоса нарастал, притягивая, зачаровывая внимание... Я налил пива.
Через какое-то время, не выдержав этого призыва, я отодвинул занавески и увидел, как в сторону церкви неспешно движутся люди. Я смотрел, слушал, пил пиво - почти как на концерте в органном зале, правда, в органном зале не приветствуется пить пиво, поэтому я обыкновенно пил его перед концертом, в связи с чем, ближе к финалу, думал уже совсем не о нем... И увидел Людмилу, которая шла в сторону голоса, на шее переплетался алым, фиолетовым и жемчужным цветом ошейник из шелковых лент, а она была еще более сдержанна, чем обычно. Хотя это обычно я наблюдал всего лишь день, из которого она почти никогда не разговаривала со мной. Она шла, она была красива в своей молодости, в своей естественности, я не отрываясь, почти зачарованно смотрел на нее под аккомпанемент возвышенного голоса, пил пиво и думал о том, что она так медленно идет, что рискует опоздать на службу.
На мгновение мне захотелось пойти за ней, пойти с ней рядом, взять ее за руку, купить себе ошейник... Но проклятая записка попалась мне на глаза и привела в чувства, благодаря которым я решил не покидать свой дом.
"Ничего себе дом!" - поймал я себя на мысли, отпивая божественный нектар, который, к слову сказать, оказался довольно сносным и даже к вкусу кружки я уже привык, и тут услышал, что пение затихло, а на улице не осталось никого. Тишина. Удивительная тишина, почти зловещая, проникающая повсюду и заполняющая собою все!.. На всякий случай я решил запереть и ставни.
Какое-то время посидел в тишине, вслушиваясь в ее густой, но в то же время легкий звук присутствия... Как вдруг раздался стук в дверь!
Стук в деревянную дверь, пронизывающий тишину в одиночестве, вечером, в незнакомом месте где-то в глуши, надо сказать, производит впечатление. И впечатление весьма пугающее!
Я притаился.
Стук раздался снова, уверенно и настойчиво, что пугало в два раза больше.
Я подошел к двери и осведомился о пришедшем.
- Это София. Я пришла узнать о вашем отсутствии на службе. Все ли у вас хорошо?
"Как-то странно звучит", - подумал я, а сам ответил:
- Все в порядке. Я просто решил остаться дома.
"Дома!" - Опять это слово.
- Но мы ждали вас. Сегодня очень важная служба, на которой мы отводим особенное место для чествования гостей на нашей земле.
- Это большая честь. Но я неважно себя чувствую, - начал было отвираться я, как вдруг понял, что говорю как пьяный.
"Чествование - ну и слово! И что у них за пиво, что я так говорю? А ведь я выпил-то всего четыре кружки. Хотя, возможно, они литровые. Как же от нее отвязаться?"
- Вы можете впустить меня? - не отступала София, - Нам нужно обговорить завтрашние дела относительно вашего исследования.
Я помолчал. Потом сообразил, что она ждет. Затем вспомнил, что я пьяный и наскоро предложил:
- Давайте оставим дела на завтра и тогда же все обсудим?
Теперь притихла София. Но ненадолго:
- Хорошо. Но мне нужно проверить и убедиться, что в вашей гостевой достаточное количество дров, а вы осведомлены о технике безопасности при растопке печи. Ночи у нас еще достаточно прохладные. Вы умеете обращаться с русской печью?
"Да что же сделать, чтоб она ушла? Меньше всего мне бы хотелось сейчас разговаривать с ней о дровах, печи, и чтобы она увидела меня в таком состоянии в первый же день прибытия. А спичек, кажется, действительно нет".
И я чуть было не отворил дверь, но тут подумал о записке и о том, что она как-то уж слишком настойчиво, а также под разными предлогами пытается войти. И решил не отпирать, сообщив:
- Спасибо, но мне ничего не нужно. Я очень устал с дороги и хочу пораньше лечь. Давайте обсудим все вопросы завтра, если вы не против?
Язык предательски запинался. За дверью воцарилось молчание.
Опять эта зловещая тишина, - расстроился я. На мгновение мне показалось, что за дверью уже никого нет, и я с облегчением подумал о пиве... как тут услышал звук ключа, проникающего в замочную скважину. Я повернул ручку замка по диагонали, чтобы ключ нельзя было вставить, и замер, прислушиваясь к происходящему по ту сторону двери.
Опять все притихло.
Неожиданно раздался удар в дверь. И голос Софии приобрел нехорошие интонации:
- Тебе лучше впустить меня!
Я и до этого не собирался впускать ее, а теперь уж подавно!
Стуки раздавались все громче, а вопли Софии яростнее! Я принялся искать какое-нибудь оружие на случай, если она ворвется, но ничего, кроме полена, не нашел.
На дверь обрушились не только стуки, но царапание, отчего становилось особенно жутко, потом они переместились на ставни, затем - на крышу. Стуки, вопли, вой, царапание:
- Впусти меня, впусти!..
ЕВГЕНИЯ
Я проснулся на рассвете. Прийти в себя было непросто. Осознать происходившее - тем более. Я не стал делать ни того, ни другого, а пошел посмотреть на дверь. Никаких следов взлома и царапин. Все вокруг чинно, тихо и благообразно.
Приняв душ и приведя себя в порядок, я наведался к поклоннице Сартра в надежде убедиться, что с ней все в порядке, а главное, узнать, не слышала ли она вчера ночью шума, криков и попыток взлома.
Людмила вышла сонная, бледная, заверила, что ничего такого не слышала и закрыла дверь.
Что делают в подобной ситуации? Разыскивают Софию с расспросами о том, не прыгала ли она вчера ночью по крыше, царапая и портя интерьер "Гостиного дома?"
К счастью, решение само постучалось в двери. Как ни странно, но с рассветом это событие меня не потревожило.
На пороге стояла девушка, лет восемнадцати, с корзинкой в руках.
- Егиния, - представилась она и радушно улыбнулась.
- Евгения? - переспросил я и понял, что напрасно это сделал.
Девушка смущенно улыбнулась и виновато кивнула головой.
Я почувствовал себя неловко, предложив ей войти.
Евгения отказалась от приглашения, отдала мне корзинку и объявила, что теперь по вопросам "Гостиного дома" можно обращаться к ней, что София уехала и что работа с архивами откладывается до ее приезда, то есть на два дня, до первого мая.
"Очень милая девушка", - подумал я, и мысль об отсутствии Софии невероятным образом облегчила мне душу.
В корзинке оказался свежий, хрустящий багет, мягкое масло, насыщенный вкусом твердый сыр, баночка свежего молока, два вареных яйца, растворимый, но очень вкусный кофе, а также букетик цветов и набор свечей, от которых пахло медом, - словом все, что необходимо для вкусного и чрезвычайно приятного завтрака. Я был совершенно очарован. Два дня нужно было чем-то заниматься, но теперь я точно знал чем - Евгенией.
Эта прекрасная, открытая девушка с необыкновенно чистыми, почти наивными глазами с удовольствием показала мне окрестности, рассказывая о местных традициях и поверьях, в том числе о плетеных косичкой украшениях на шею. Я спросил о фигуре над входом в церковь и круге, вырезанном на дверях.
- Это образ отступника, который не может попасть внутрь, а символ - змеевые луны, что оберегают от него вход в святилище, - девушка задумчиво посмотрела на меня и добавила как бы в заключение: - И тогда люди могут быть в безопасности за закрытыми дверями.
Ее голос был тонок, она не проговаривала некоторые твердые звуки, отчего произношение казалось еще более мягким и по-детски милым.
- А еще у нас есть лесное озеро, но его лучше всего увидеть в свете луны, и тогда оно предстанет во всей своей таинственной красоте! Кстати, до Великого праздника полнолуния всего одна ночь.
- А что это за праздник, если не секрет? - осведомился я, будучи не в силах оторвать глаз от моей проводницы.
- Это очень древний праздник, связанный с преображением природы, сопровождаемый обрядами и подношениями. Впрочем, вы скоро сами все увидите, - она засмеялась, взяла меня за руку, и мы оказались в "лавке древностей", как я ее окрестил.
- Я хочу подарить вам оголосок, - сказала Евгения и выбрала бледно-зеленую косичку из лозы. - Внутри ее также изображен символ змеевых лун, который послужит вам оберегом.
В свою очередь, я был готово на все, особенно когда эта юная, хрупкая девушка приблизилась, обвила тонкими пальцами мою шею, украшая ее подарком, а мои глаза - своим лучезарным взглядом, которые опускала, слегка приоткрывая нежно-розовые губки, а затем снова поднимала на меня. Я смотрел на ее ресницы, и сердце стучало все сильней с каждой секундой. Я подумал, что так и случается аритмия. Волнение захлестнуло мой разум, привнося в него ощущение выпитого хмельного напитка из местной продуктовой лавки!..
Мы расстались, и Евгения пригласила меня прийти на вечернюю службу. Я забыл обо всех опасениях: ради встречи с этим очаровательным созданием я решительно пришел бы когда и куда угодно.
Весь остаток дня растворился в мечтах, словно в тумане. Вечер настал быстро, а туман, как бы ни показалось удивительным, переместился из моей головы во двор и медленно, прозрачными нитями, сплетенными в обрывки снов и воспоминаний, заструился по улице вместе с выходящими из домов поселенцами в сторону церкви на грустный призывный, едва доносящийся из-под навеса колокольни протяжный голос, такой же тонкий, такой же проникновенный, как нити тумана, внемлющие ему. Голос перерастал в песню, я не мог удержаться и вышел во двор.
Люди стекались к входу, я медленно шествовал вслед за ними. Ничто не нарушало тишины, кроме струящейся песни, и даже туман погружался и растворялся в ее звучании.
Прихожане останавливались под сводом храма, снимали оголоски и исчезали в его приглушенном свете. У входа стоял человек с книгой и пристально наблюдал за каждым. Я остановился поодаль и сообразил, что снял подарок юной Евгении еще днем. Но, пожалуй, это и к лучшему, потому что мне совсем не хотелось посещать эту службу, в памяти не меркла прошедшая ночь, а фигура отступника смотрела сквозь проплывающие под ней волны тумана и в полумраке казалась, что сам дьявол взирает на землю, высясь над облаками.
Я решил никуда не ходить, к тому же, случись что-либо, наподобие вчерашнего, а я так и не нашел никакого оружия, кроме топорика для колки дров, который остался в номере, и перцового баллончика. Ну, хоть что-то. Подождав, когда затворятся двери обители, чтобы уйти никем не замеченным, я двинулся в сторону "Гостиного дома", однако, пройдя совсем немного, услышал тонкий, жалостливый голосок, доносившийся со стороны леса.
До меня вмиг дошло, что это Евгения своим песнопением призывает всех к службе. А сейчас она обращается ко мне. И - действительно - я увидел ее силуэт, даже в полутьме легко узнаваемый сквозь туман и длиннополое белое платье. Это было так волшебно, а ее пение - настолько завораживающе, что я, забыв обо всем на свете, направился к ней.
Она была великолепна, а тонкие очертания прелестного юного тела просвечивали сквозь легкое платье на старинный манер, будоража мое воображение своей притягательной красотой! Туман вернулся в мою голову, я вновь ощутил прикосновение ее пальцев к моей руке и поплыл вместе с туманом, который она, казалось, могла подчинить своим волшебным голосом и увлечь за собой...
Луна отражалась в темной глади небольшого озера. Евгения сняла свое платье и окунулась в его воды. Ее смех легким звоном пронзил тишину, растекаясь над поверхностью вместе с дымкой, облегающей ее тело словно только что скинутые облачения. В свете луны она казалась угасающе бледной.
Евгения была права, в свете луны озеро казалось необыкновенным, но что могло сравниться с нею самой?!
Обнаженная, разгоряченная плаванием, эта юная ведьма, эта обворожительная русалка подошла ко мне и прильнула к моим губам своим прохладным, но в то же время горячим поцелуем!..
Она не переставала улыбаться, ее глаза блистали, но уже не как в свете дня, а сами превратились в свет далеких загадочных звезд... Эта богиня подвела меня к склонившему свои ветви над темными водами дереву и сорвала с них плод, протянув его мне:
- Теперь ты должен это попробовать!
В моей руке оказалось яблоко, оно было удивительно налитым и спелым. Я уже хотел откусить, как вдруг услышал странный, как бы трущийся шорох и шипение. По дереву, обвившись вокруг ствола, сползала огромных размеров черная змея, похожая на питона, поблескивая в свете луны! Я отшатнулся и замер. Евгения рассмеялась, но очень недобрым и даже остервенелым смехом! Луна в озере задрожала, змей ринулся ко мне, я метнулся в сторону и побежал со всех ног!
Я бежал и чувствовал, как мне в спину шипит это чудовище, то снизу, шурша своей плотью по траве, то сверху, возвышаясь надо мной! Смех Евгении преследовал меня попутно, и мне казалось, что она тоже мчится за мной, возможно, верхом на этой жуткой твари!
Огни поселения. Спасительные огни! Я вбежал на центральную и единственную улицу, заметил обращенных в мою сторону людей, очевидно, шедших со службы, и уже было обрадовался, но усмотрел, что у этих людей нет ни глаз, ни волос, ни лиц, только рты, разевающиеся скованно и дрожа, с протяжным выдохом после каждого слога произнося что-то вроде:
- Воо... лееес!.. Выы... лееес!
"В лес? Господи, да я только что оттуда!"
И я устремился в сторону дома. Теперь мне уже хотелось называть его домом. Не домом, а убежищем!
Нечисть ринулась за мной, появляясь со всех сторон. Но двигались они так же медленно и нечленораздельно, как и произносили обрывки фраз своего, по-видимому, немногочисленного словарного запаса.
"Да что здесь вообще творится?"
Я несся сломя голову, пытаясь на ходу нащупать в кармане ключ и баллончик, не находя ни того, ни другого.
Достигнув двери, я выхватил и ключ, и баллончик, как священные регалии. Сзади раздался душераздирающий вопль: одно из существ настигло и бросилось на меня, пытаясь то ли ударить, то ли схватить! В этот момент я успел сообразить две совершенно бесполезные в данный момент вещи: зачем я выхватил баллончик, ведь у них все равно нет глаз; и второе - на нем и ошейника нет! Странно, что второе удивило меня не меньше первого.
Под напором я отлетел спиной к двери, которая спасла меня от падения, оттолкнулся от нее и изо всех сил отпихнул от себя страхолюдину, чтобы посильнее пнуть ногой, отчего существо опрокинулось и упало в цветник.
Дрожащими руками и с великим трудом овладевая замком, попытки с десятой попав ключом в его скважину, я успел ворваться в комнату, пока другие существа не подоспели, и захлопнуть за собой дверь.
Я схватил обеими руками топорик, прижал его к груди, как святой крест, сам прижался к стене и увидел, что ставни были не заперты...
ВЕЛИКИЙ ПРАЗДНИК ПОЛНОЛУНИЯ
Странно, но я открыл глаза. Никаких признаков атакующих монстров не было, как и прошлой ночью, как, впрочем, не оказалось и Людмилы, а также и вообще кого-либо на улице.
Я точно вчера не пил, а до приезда сюда не проявлял признаков сумасшествия. Но когда я вышел с топориком на улицу, медленно перемещаясь по ней и настороженно заглядывая во все дворы, то, вероятно, это выглядело иначе. Между тем кое-что показалось мне еще более странным: ни единой души не было на улице, а все дома оказались наглухо закрыты, включая ставни.
"Да что ж такое? Людмила-то куда девалась?" - в отчаянии соображал я и тут вспомнил, что не видел ее вчера ни в течение дня, ни идущей на вечернюю службу среди остальных прихожан.
Без особого желания дошел я до домика аптекаря, но увидел лишь, как кто-то, кажется, его супруга, выглянул в окно из-за занавески и тут же быстро задернул ее. На мои призывы никто не отреагировал, двери мне не открыл.
"Евгения что-то говорила про Великий праздник полнолуния... Да к черту праздник! Вчера за мной по всему поселению гонялись монстры! Этот змей!.. Боже! Что же делать? Наведаться в церковь? Нет уж!"
Ясно было одно, что оставаться здесь больше нельзя ни минуты.
"А как же Людмила?"
Она так и не подавала признаков пребывания в "Гостином доме", дверь была заперта, внутри - подозрительно тихо.
Расписание автобуса тоже неоткуда взять.
Я собрал кое-какие вещи, взял оставшуюся еду, топорик и покинул беспокойную обитель, направляясь к той, ничем не обозначенной остановке в Тихом омуте посреди леса.
Конечно же, никакого автобуса не было и в помине, и я отправился по дороге в том направлении, откуда мы приехали три дня назад.
Дойти я, разумеется, никуда не мог, но надеялся, что по дороге проедет хоть какой-нибудь транспорт.
Я шел весь день, но дошел лишь до того, что небо начало темнеть. И передо мной открылось кладбище, уходящее в лес.
"Только этого недоставало!" - окончательно расстроился я и сбросил рюкзак на землю.
"Ни одного автобуса, ни одной машины за весь день пути, даже какой-нибудь чертовой телеги! А тут еще это кладбище! Откуда тут вообще кладбище, тут никто даже не живет!"
У меня складывалось впечатление, что я брожу по кругу. И скорее всего, я действительно заблудился.
В лесу мелькнул огонек. Я притаился за деревом и принялся всматриваться в его источник.
"Может, это какой-нибудь кладбищенский сторож?"
Предположение само по себе показалось мне маловероятным. К тому же, я по опыту знал, что ничего хорошего здесь ожидать не приходится.
По кладбищу друг за другом двигались два сгорбленных существа, покрытых какой-то ветхой мешковиной, похожей на драный балахон, которая свисала с головы, закрывая их лица и с каждым движением моталась из стороны в сторону. В истощенных когтистых руках помещались старинные фонари со свечами внутри. Кажется, они плохо видели, но при этом кого-то искали.
Я сделал попытку прокрасться между стволами в противоположную от них сторону, но искатели меня услышали.
Я бежал, что было духу, забыв про рюкзак, в котором остались и фонарь и топорик. Искатели преследовали меня до тех пор, пока последние могилы и ограды не остались позади, а я не оказался в глухом лесу. Я пробирался через сосновую чащу уже практически ощупью, теряя даже просветы между стволами - настолько темнота становилась непроглядной. Появилось ощущение, что из леса на меня смотрят и вновь идут следом за мной. Слышался хруст, какое-то шуршание, я брел, и страх заполнял мое существо, вытесняя из него все остатки здравомыслия. Но вскоре я вновь увидел свет, яркий, просачивающийся сквозь мрачные кроны сосен - это луна взошла над лесом во всем своем полноценном сиянии. Но тут до моего слуха донесся вой. И меня погнали. Я не видел никого, кроме мелькающих между деревьями теней, но прекрасно понимал, что меня преследуют со всех сторон. Я слышал рычание, я видел, как тени перемещаются прыжками, я видел их бегущими на задних лапах!..
В какой-то момент я оказался среди редких сосен, полная луна была на пике, а вокруг сделалось светло, все словно выцвело, будто в предрассветном небе. Я упал на колени, будучи не в силах больше перемещаться, я задыхался, а надо мной, над верхушками деревьев закружились тени, словно все птицы в округе прилетели в это место и начали кружить над ним! Я слышал порхание, шелест крыльев, головокружительные полеты между стволов, слышал невыразимый гомон и гул, в котором урывками раздавался смех, но не видел ничего, кроме движущихся теней!..
Я терял сознание, кто-то или что-то подхватило меня под руки, и я оказался привязанным к столбу у Велесовой церкви.
- Ве-лес! Ве-лес! - разносились голоса, хрипы и песнопения. Людмила, аптекарь, его дочь и жена оказались привязанными к таким же столбам, составляющим круг, внутри которого полыхал костер. Луна все еще находилась в зените. Песнопения нарастали, а из открытых храмовых дверей вышел человек с книгой и поднял ее над головой. Лунный свет пролился на переплет, и я увидел, как фигура отступника расправляет крылья и поднимается.
- Велес! Велес! - крики достигли своего пика и начали смолкать. Сквозь них послышалось знакомое песнопение, и из святилища вышла Евгения, обнаженная, как мне показалось, с серпом в руках. За ней торжественно шествовали пять человек с чашами в руках.
Я вновь испытал дежавю.
Дочь аптекаря рыдала так, что это выглядело чуть ли не страшнее всего. Но пение как бы проносилось над плачем, пронизывало его, звучало все отчетливее, ближе. Шествующие с чашами распределились между нами, пение прекратилось, Евгения подошла к девочке, человек, стоявший рядом с ней, поднес чашу к ее груди, а жрица перерезала ей горло своим серпом. Затем - аптекарю, ее матери. Каждый, заполнивший чашу кровью, становился с ней у костра с одной из его сторон. Евгения подошла ко мне, улыбаясь. Ее глаза блистали, пламя за ее спиной разгоралось, взметая снопы искры к своду резной крыши церкви, на которой, обливаясь потоком лунного света, в полный рост стояло их божество, охватив свои плечи крыльями, словно плащом.
Я почувствовал липкое лезвие серпа у своего горла, почему-то подумал про оголосок, лунный свет, отражающийся на глади озера, белых плечах моего палача... и мое сознание захлестнула горячая бездна тьмы...
Я словно очнулся ото сна. Но очутился там, где время остановилось. Существа превратились в замершие силуэты, предметы - в картонные декорации, а окружающее пространство - в тишину. Все как будто онемело, лишилось жизни. И только призрачным отголоском сна где-то в моем воображении разносилось:
- Надо переиграть. Героя оставим, сценарий можно выбрать другой, а потом снова вернуться к этому.
Я уловил, что мои мысли мне не принадлежат, что они кем-то написаны и не существуют до тех пор, пока их не прочитают, во все остальное время покрываясь тенью забвения вместе с ощущением собственной личности, растворяющей память о них в небытии...
Трясу решетку клетки руками, которые лишь совсем недавно оплели розовые и голубоватые кровеносные сосуды.
- Прекрати, - шипит колдун. - Чего ты добиваешься? Знаешь же, что, если не послушаешься, приведу сюда твою мать и ей же будет хуже.
Я этого не хочу и послушно сплевываю ядовитую слюну в пробирку, которую он ставит передо мной. Чёрные капли пачкают стенки пробирки, сползают на дно, образуя лужицу. Мой яд разъедает мертвое и околдовывает живое, если знать, как его правильно применить. Для колдуна мой яд на вес золота.
На секунду наши с колдуном взгляды пересекаются. Что-то невыносимо знакомое в его лице. Словно бы я знал его когда-то раньше, ещё до подземелья.
В памяти всплывают строчки, "Красный яд для убиенья, черный яд для превращенья, белый яд для возвращенья". Откуда они взялись в моей памяти?
Колдун уходит, и я облегченно вздыхаю. По крайней мере несколько дней мать он не тронет. Иногда он приводит ее просто так, чтобы она убедилась, что я жив, и чтобы залилась слезами. Он не может не причинять страдания.
Первое, что он сделал, когда притащил нас с матерью в своё подземелье, - это сорвал с меня балахон из мягкой ткани, который матушка сшила для меня. Этот балахон скрывал мое уродство и не раздражал нарастающую плоть. А я ведь уже нахожусь в той стадии, когда моя новая плоть подергивается и прорастает сеткой артерий и вен. Вот-вот появится кожа. Без балахона я страдаю от холода. К этому добавляется боль, когда вижу страх в глазах матери. Но все-таки это страх, а не отвращение. Хоть это успокаивает.
Я не должен знать собственные стадии развития, я еще очень юн по меркам моего нового рода, но знания приходят вместе с плотью, откуда-то из глубин. Нет, своей прежней человеческой жизни до смерти я так и не вспомнил, хотя должен бы, но зато я немного помню свою жизнь насекомым. Медленно-плоскую, быстро-переливчатую, игриво-беззаботную. Кто я теперь? Полу мертвец - полу насекомое - полу развившийся нечистый.
Нечистый. Новый - старый сын своей матери.
Поторопись, говорю я себе. Разболтался. Как ни мало у меня остается яда после колдуна, все же капля есть, чтобы окончательно истончить у основания один из прутьев. С каждым днём яда всё меньше, если не убегу сегодня, завтра шанса не будет. Я трудился над истончением немало дней, а теперь момент выдавить прут плечом настал.
Выбираюсь из клетки и бреду по коридору, раскачиваясь на своих ещё не очень человеческих ногах. Шаг, другой. Тело, много дней лишенное движения, с трудом держит равновесие. С удивлением обнаруживаю, что в некоторых местах, где потолок коридора ниже, я касаюсь его головой. Неужели я так вырос? Наконец, добираюсь до двери, за которой слышатся шаги. Лёгкие, нервные шаги моей матушки.
К счастью, на её двери всего лишь щеколда. Не до конца развившиеся пальцы слушаются хуже, чем хотелось бы, но я справляюсь и открываю дверь. Матушка всплескивает руками, когда меня видит, срывает с себя шерстяной плащ и укутывает меня с головы до ног.
- Ты вырос, - бормочет. - В клетке было не так заметно.
Но не обнимает, нет. Едва дотрагивается. А ведь я помню, как она качала меня на коленях, запеленав как младенца, и пела мне колыбельные. Всего четыре месяца назад. Шерстяной плащ терзает мою плоть, но я терплю, чтобы не обидеть ее.
Мы идём долго-долго мимо клеток и камер, и везде что-то стонет и шевелится. В одной камере с окошком, большой, не такой клетке как моя, где сидеть приходилось в три погибели, на столе догорает свеча. Стол заставлен пробирками, и я узнаю их. Это мой яд, он и пахнет мной. Так вот где колдун им занимается.
Матушка дергает меня за рукав, а я вдруг замечаю, что за пробирками что-то навалено грудой. Что-то сухое, похожее на свитки. Но это не свитки. Это все мертвые насекомые, крупные. Богомолы, угасшие, расставшиеся с солнечной, задумчивой, бархатной жизнью. Я знаю таких богомолов, с ладонь, не чета обычным. Вызывающих дрожь ужаса у человека. Живущих на Нечистых Болотах.
А ещё я помню, что такое быть богомолом самому и следить богомольими глазами за рябью на воде и игрой света и тени. И шуршание стебельков о мою оболочку, прогретую солнцем.
Вздрагиваю, натыкаясь на живой взгляд. Рядом со столом тумбочка, на ней глубокая тарелка с моим ядом, а в ней сидит богомол розоватого цвета. Живой. Мать тянет меня уже настойчивее, а я не могу, утонул во взгляде странного существа. Существо дергается, и я понимаю: оно мутирует, начиная превращаться в человека. С помощью моего яда. Маленькие, прижатые к груди лапки вдруг протягиваются ко мне. В момент рождения нового нечистого рядом должна быть добрая душа, которая позаботится о младенце. Как обо мне позаботилась моя матушка. Но розовому чудовищу некому помочь. А ведь нечистые растут быстро, месяц-другой, и это уже человек. Точнее, нечистый, который проживет с вызвавшим его родственником положенную ему жизнь, а потом уйдет на болота, растворится в вечных туманах, пронизанных лучами солнца. Но розовый богомол обречён погибнуть от одиночества и тоски в этом пустом и бессолнечном месте, никакой яд его спасет.
Все, медлить больше нельзя. Вдали слышатся шаги. В последний момент просовываю в окошко руку и хватаю пробирку с собственным ядом. Пригодится. Чем больше я превращаюсь в человека, тем меньше у меня ядовитой слюны. Я бы и богомола прихватил, но до него не дотянуться.
Мы забиваемся в нишу по ходу коридора, в темноте стража проходит мимо. Повезло. Не думаю, что из этих подземелий кто-то когда-то сбегал, стража у входа и вовсе спит, потому мы уходим незамеченными.
- Куда теперь? - шепчет матушка, как будто не ведает, что я отвечу. Есть только один путь, который мне известен.
- На Нечистые Болота.
Мой голос больше не похож на лиственное шуршание, как когда я был младенцем. Тогда матушка едва меня понимала. Теперь мой голос как гулкий колокол в деревенской церквушке, где по выходным из прихожан изгоняют дурные мысли о том, что чистый и нечистый миры связаны теснее чем кажется.
- Но сначала заберём бабушку, - шепчет матушка, горячо. - Одна она без нас погибнет.
Бабушка меня не любит, это я знаю точно, но отказать матушке не могу. Мы идём в деревню, домой, две тени среди домов с замшевыми на ощупь стенами. Одна тень странная, качается и горбится. Это моя тень.
Много ли в деревне таких как я? А в других деревнях? В нашем княжестве деревни в основном по лесам разбросаны. Наша деревня от всех остальных в стороне - у болот. Замок колдуна тоже у болот, от нас неподалеку. Колдун покупает в деревне провизию и нанимает людей в замок.
В нашей деревне люди к диковинному привычны. К странным огням и голосам с болот. К залетающим с болот богомолам, которые любят теплые крыши домов. "Человечки" кличут их дети. Тут даже к кикиморам привычны. Если заметят тень, закутанную в тряпичный балахон в углу дома, покачают головой и отвернутся.
"У них мальчик был. Но заболел и, видно, умер. Они его душу на кикимору обменяли, чтобы от тоски не помереть". Так про меня однажды сказали дети, когда заглянули в наше окошко и увидели меня под столом, укутанного в тряпку. Я тогда уже начал понимать речь и эти слова запомнил.
А иногда над болотами разражается такая гроза, что старухи говорят: это два мира сошлись на битву - чистый и нечистый. Чистый мир - мир людей, мир рождения и смерти. Нечистый - мир тех, кого сотворили боги лесов и болот с помощью магии. Сегодня ночь не грозовая, но тучи уже собираются. Ночь до боли чёрная, местами поцарапанная звездами.
Бабушка на наш стук впускает нас в дом, на столе догорает свеча. Всплескивает руками. Срывает с меня капюшон. В её глазах надежда и радость, которые мгновенно сменяются гневом.
- Кого ты привела? - шипит на матушку. - Это не наш мальчик. Смотри, волосы на голове у него пробиваются черные. А наш мальчик беленьким был. Да и высокий он слишком. Почему не дождалась, пока колдун тебе нашего мальчика вернет?
- Не дождалась? Вернёт? Да ты с ума сошла, - прикрикивает на неё матушка. - Колдун нас в подземелья утащил, убить хотел. Мы еле-еле от него сбежали.
Матушка хоть на бабушку и прикрикнула, но на лице у неё промелькнула тень сомнения. Меня пронзает боль. А что, если бабушка права, и я подменыш? Ведь почему-то я не помню своей прежней жизни. Скорее бы появилась кожа на лице, чтобы они поверили, что я свой.
Матушка рассовывает вещи по мешкам. Старуха тоже что-то тащит, тяжелый сверток. Нам бы только добраться до болот, до лодок. Я проведу лодку по самым глубоким местам, а где мелко перетащу волоком. За болота, в степь колдун за нами не пойдет, там его владения кончаются. Спасу мать. Эти мысли делают меня сильнее, я подхватываю мешок матери, а бабушку мать почти что тащит на себе.
Утро встречает нас на болотах. Я иду впереди и тащу за собой лодку. От дерева к дереву, где не увязнешь. Должно быть, смутная богомолья память меня ведет. Мать и бабушка спят, бреду, сняв с себя капюшон и подставив голову капризному солнцу. Дальше будет цепочка озер среди болот, там поплывём быстрее. На лице за ночь появилась кожа, солнце трогает ее своими пальцами. Теперь-то точно матушка меня узнает, когда проснется. Болота и вода словно по волшебству за одну ночь сделали меня человеком.
Солнце то прячется в тучах, то яростно набрасывается на землю и воду, выгоняя из-под кустов и деревьев туман. В клубах тумана фигура высокого человека, который пристально смотрит на меня. Туман заволакивает его, прежде чем успеваю рассмотреть лицо. Водный человек? Так в деревне называют хозяина болот, болотного бога, творца нечистых. Что ему может быть от нас нужно? Он что, следит за нами?
- Отнеси водному человеку одежду твоего ребенка, - в памяти всплывает шёпот матушки, которая наставляла подругу, потерявшую дочку. - Моли его вернуть тебе дочь. Он вернёт, только если почувствует, что твое сердце без твоего ребенка разорвётся. Наутро приди на то же место. Он даст тебе существо, завернутое в тряпицу. Сверток не разворачивай, кто там - не смотри, но держи при себе, пой ему и говори с ним. Дня через три существо станет побольше, тогда сшей ему балахон из мягкой ткани. Дай ему волю. Пусть ходит по дому и осматривает своё жилище, вспоминает. Корми водой и хлебными крошками. Расти оно будет быстро. Свое лицо откроет само. Это будет твоя дочь, она всегда будет с тобой, но людей будет избегать, прятаться в доме по углам. Я не верю, что такие дети нечистые, ведь их вернула нам наша любовь.
Я тогда вырос матушке уже по плечо, но говорил еще плохо, бабушки дичился. А на следующий день нас с матушкой увели в подземелья замка люди колдуна. Колдуну был нужен яд, которым пропитана моя слюна. Почему-то я уродился не обыкновенным нечистым, как все остальные порождения болотного человека, а ядовитым. Колдун про мой яд прознал, и нас с матушкой из дома похитил.
Днём остановились поесть на маленьком островке посреди озера. Матушка готовит, я собираю хворост. Пальцы стали длинными, хваткими, я сжимаю их и разжимаю. Бабушка сидит на своем узелке.
- Подвинься к костру, - говорит мать бабушке. - Дай-ка помогу с узлом. Какой тяжелый он у тебя.
Тесёмка на узле развязывается, и оттуда выпрыгивают быстрые золотые колесики.
- Откуда у тебя столько денег? - всплескивает руками мать.
- Так для тебя же они, - бормочет бабушка. У неё по щекам разливается румянец, словно ей за что-то стыдно.
А я всё пытаюсь понять, видит ли матушка мое лицо. Узнала ли? Нет, отворачивается, отводит глаза. Неужели все-таки я им чужой? Но кто я?
Вечером снова остановка, на полпути к степям. Я доволен, мы далеко ушли. Остров зарос деревьями, будет чем разжечь костер. Иду собирать ветки и натыкаюсь на бабушку, которая привязывает к ветке дерева у самой воды красный лоскут от платья.
Она меня не заметила, ушла, и я сажусь на берег, глядя на лоскут. Зачем она его привязала? Ветка с лоскутом скачет по воде, по розовому отблеску заката. Гроза все ближе, над розово-красным вздымаются грозовые тучи.
Вдруг ветка подпрыгивает особенно сильно, её задела нога высокого человека в капюшоне. Водный человек. Он ведь с самого утра за нами следит. Подошёл ко мне и сел рядом.
- У меня кое-что есть для тебя, - говорит, не снимая капюшона.
- Для меня? Но разве вы меня знаете?
- Твоё? - водный человек протягивает мне маленький пузырек с темно красной жидкостью. Кровь. Пузырек похож на один из предметов из замка колдуна. Запах от пузырька резкий, болезненный.
- Совсем недавно, с полгода назад, сюда на болота часто приходили двое, - говорит болотный человек. - Колдун из замка, мой старый враг. И его родной брат.
Я напрягаюсь, когда слышу слово "колдун", однако слово "брат колдуна" мне ничего не говорит. Но в памяти начинает брезжить мутный свет, я начинаю догадываться, почему лицо колдуна, когда я видел его в подземелье, казалось мне знакомым.
- Колдун приходил за богомолами, которых он считает заколдованными, раз я из них сотворяю людей. Тех, которых кличут нечистыми. Колдун мудрует над богомолами, ищет секрет бессмертия. А бессмертия в них нет, есть только странное сходство с людьми. Брат колдуна приходил за другим. Он приносил из замка мертвых богомолов, собирал травы, готовил снадобья, оживлял насекомых и отпускал на волю, сам не подозревая, что не травы возвращали богомолам жизнь, а его собственное волшебство. Следя издали за юным лекарем, я радовался, потому что у меня на глазах рождался новый водный человек, способный вдыхать в богомолов жизнь. Оставался один шаг - научить его вдыхать в них еще и человеческие память и душу, чтобы они могли превращаться в людей и возвращаться в свои семьи. Но все получилось не так, как я рассчитывал.
Водный человек замолкает, а меня вдруг охватывает дрожь. Мне кажется, я знаю, что он скажет дальше. Дальним громом вторгается в меня его голос.
- Месяца четыре назад эти двое исчезли с болот. Похоже, убил колдун своего брата. Он не мог оставить в живых того, кому отчаянно завидовал. Тому, кто умел воскрешать. Надо было мне, старому, не таиться в кустах и за деревьями, а поговорить с юношей, предупредить его об опасности.
Водный человек поворачивает голову, и я, наконец, вижу его глаза, в которых тлеет закат.
- А потом, где-то в то же время одна просительница вернуть душу сына принесла мне одежду ребенка, а в кармане вот этот пузырек.
Водный человек вертит пузырек в пальцах. Последний красный луч заката отзывается в стекле яркой кровяной точкой.
- Запах памяти был от этого пузырька смутно знакомым и очень сильным, хоть я и не понял тогда, отчего его знал. Когда я вкладывал душу в богомола, я вложил в него ту, что таилась в крови. На одежду ребенка я и внимания не обратил. Потом я о том пузырьке почти забыл, пока не увидел тебя сегодня и не узнал. Ветер донёс до меня твой запах, и я вспомнил пузырек. Ты брат колдуна. От этой стекляшки так же пахнет, как и от тебя, да и внешне ты не слишком-то изменился. Как-то колдун сумел подсунуть мне твою кровь в чужой одежде. Но память твою он заколдовал. Она не вернется, пока ты не выпьешь из пузырька. А вот душа водного человека в тебе как была, так и осталась.
- Душа водного человека?
Водный человек качает головой, поражаясь моей непонятливости.
- Как бы то ни было, пузырёк твой. Я не мертвого мальчика вернул в этот мир, а убитого мага. Тебя. Распечатай пузырек, выпей воспоминания. Они там, в крови, мне они не доступны. Для меня память - аромат чужой жизни, вглубь памяти я не заглядываю. Выпьешь из пузырька - вспомнишь. Не важно, что увидишь, знай, что бы ни делал с тобой твой брат колдун, душу водного человека и его судьбу изменить нельзя. Ты им всё равно станешь. Слугой нашей общей магии. Мы служим тем, кто приходит на болота за своими близкими. Мы возвращаем жизни. Такая у нас судьба.
Водный человек уходит, тронув за плечо. Исчезает в почерневшем сумраке. Я сижу, не шевелясь в наступившей ночи, пронизанной звоном насекомых. Но вместо мыслей боль. Моя матушка мне не мать. Её любовь ко мне ошибка. Она уже видела мое лицо, уже поняла, что ей подсунули кого-то чужого.
Если прав водный человек, то колдун сумел всех нас обмануть, украл мое волшебство, обернул его ядом и выдавил из меня. "Черный яд - для превращенья". И что теперь случится, если он овладел этой магией? А я? Осталось ли во мне хоть что-то? Или я теперь полностью бессилен? Даже ядовитую слюну потерял?
В темноте пузырек кажется тяжелее, чем при свете. Но я не стану его пить. Не хочу знать, как колдун убивал меня и собирал мою память и кровь. Пусть моя жизнь будет тем коротким мигом счастья, который дала мне матушка, когда я был младенцем.
Я засовываю пузырек в карман, и он обо что-то звякает. О пробирку с черным богомольим ядом. Взвешиваю их в руках. Не вижу их в темноте, но перед глазами красное и чёрное. Моя кровь и моя слюна. "Красный яд для убиенья, черный яд для превращенья". Моя кровь, собранная в момент смерти. Черная слюна, которую я больше не могу создавать.
Ночь наливается предгрозовой влагой, над водой стелются огоньки. На душе теплеет. Это водный человек и его вечные души, отслужившие родным и вернувшиеся на болота, бродят по мелководью, не утопая в тине, не увязая в трясинах. Я в темноте не один.
Мне чудится шепот: магию не украсть. Она рождается только тогда, когда ей это нужно. Она выбирает только того, кто её достоин.
Весь следующий день за нами по пятам идёт гроза. Ветер стелет серебряные дорожки, бросает в лицо брызги. Последний островок на нашем пути, за ним степь. Но мне нужно ещё кое-что узнать, прежде чем распрощаться с матушкой. Пока мать готовит, отвожу бабушку от костра. Вынимаю пузырек. Глаза у бабушки наливаются слезами.
- Это ты его в одежду внука подложила? Колдун тебе его дал? И деньги от колдуна?
- Если бы вы не сбежали от колдуна из замка, он вернул бы моей дочери сына. Моя дочь ему не нужна, только ты, чудовище. У колдуна в замке наш мальчик. И он жив.
Что такое она говорит? С ума сошла старая?
- Разве ты знаешь, что это такое - видеть, как твой внук умирает у тебя на глазах? - всхлипывает старуха. - Мальчик наш долго болел, и я знала, что его болезнь смертельна. Когда ему совсем плохо стало, четыре месяца назад, я отвела его к колдуну. Втайне от дочери. Колдун обещал его спасти. Но в обмен на услугу. Я должна была дать дочери обманный напиток, чтобы она поверила, что наш мальчик умер. Рассказать ей как вернуть душу сына с болот. Подложить в его одежду, предназначенную для водного человека и его колдовства, пузырек. Терпеть в доме нечистого. Два или три месяца. Потом колдун обещал забрать дочь и тебя, чудовище, в замок и дочь вскорости вернуть со здоровым сыном. А нечистого, сказал, ты больше не увидишь.
Теперь всё встало на свои места. Колдун убил меня и обманом с помощью деревенской старухи заставил родиться заново, из болотного богомола стать человеком. Родиться беспамятным в чужой семье, привязаться к чужой матушке и ради неё отдавать магию, обращенную в яд.
Но даже если и так, если меня самого обманули, то что же я наделал? Что если матушкин сын и вправду жив и томится в замке, дожидаясь, что за ним придут родные?
- А ты, негодяй, из замка её увел. От сына. Все планы нарушил.
Бабушка бьет меня кулаком в грудь.
- А лоскуты ты привязывала к веткам, чтобы навести колдуна на наш след? Так? За нами погоня? Ты хотела отдать меня колдуну, чтобы вернуть внука? А дочери боялась сказать правду?
Старуха всхлипывает, и я понимаю, да, все так. Погоня уже близко. И все-таки моя боль уменьшается, сменяется грустью и жалостью. Обнимаю бабушку, прижимаю к себе на секунду её хрупкое, почти истаявшее тело. Чувствую, что её душа бьется в теле, как тревожная птица, которой скоро предстоит улететь.
Первый дождь ударил, когда мы уже были у степного берега. Под ногами песок, не болотная тина.
План был оставить женщин на берегу и вернуться за мальчиком к колдуну. Но колдун уже и сам был тут как тут. Сквозь стену идущего на нас дождя выскочили из-за островов две лодки. Погоня нас догнала.
Я спешил, не давая матушке оглянуться. Мы были уже на берегу, когда колдун нас окликнул. Показывая нам мокрого белоголового мальчика.
- Возвращайтесь в замок, если хотите, чтобы он был жив.
Матушка закричала как безумная и бросилась в воду к лодке колдуна, подходившей к берегу. Колдун, словно дразня ее и приманивая, вытянул руки, держа мальчика над водой. Сквозь дождь я видел, как она вцепилась сыну в ноги и повисла на них.
И тут я понял, что мне делать.
Я вытащил из кармана пузырек с кровью и пробирку со слюной. Два яда. Вылил из пробирки в пузырёк слюну, смешал яды между собой. Дождь будил память, скрепляя яды заклинаниями, которые шептали мои губы.
Это был животворящий дождь, возвращающий память. Дождь, в преддверии той грозы, которые старухи называют вечной битвой.
Я поднял голову. Матушка намертво держала мальчика, но колдун тянул его прочь в лодку, презрительно скривившись. Когда открытый пузырек с ядами ударил его в висок, он даже не покачнулся. Застыл, удивленно глядя на меня, а через секунду яды начали действовать. Красный яд для убиенья, черный яд для превращенья.
Мальчика он выпустил, и матушка от неожиданности упала вместе с сыном в воду. Я успел подхватить их и толкнул к берегу.
- Бегите!
И тут громыхнул гром. Небывалый, сотрясший болота.
Я повернулся лицом к колдуну, чтобы сразиться с ним, но его в лодке не было. А бешеный дождь относил лодку с его слугами от берега, не давая ей приблизиться к нам. Сквозь толщу воды прорвалась единственная стрела и упала в воду.
И тут я его увидел. Он сидел на борту нахохлившись, маленький, коричневый как мокрая древесина, прижав лапки к груди.
С моих пальцев стекала вода, смешиваясь с проснувшейся во мне магией. Магия превращала воду в тонкие белые нити. "Белый яд для возвращенья". Моя магия возрождения и была белым ядом, третьим ядом.
Я мог бы вернуть его с помощью моей новорождённой магии, если бы захотел. Но я не хотел. Он был опасен. То, что он не умер, было чудом. А дни в богомольей оболочке, которую подарили ему красный и чёрный яды, - это был незаслуженный подарок, даже если его жизнь будет очень короткой. Но не мне спорить с магией.
- Сынок, - голос матери разорвал шум дождя, который с особенной силой хлынул следом за молнией. - Скорее на берег!
Она назвала меня сыном. Машет мне рукой, отчаянно. Но я не могу. Отрицательно качаю головой и делаю знак - уходите, быстрее. Сколько ещё дождь продержит слуг колдуна в своём волшебном кольце?
Мой дом здесь, потому что здесь рождается и живёт моя магия.
На плечо ложится рука. Это водный человек пришёл мне на помощь сквозь дождь. И, хоть я и сам со всем справился, я рад ему. Мне ведь еще надо справиться с расставанием.
Вместе мы уходим всё дальше от лодки со слугами колдуна, которая застряла между островом и берегом в потоке воды, словно основной заряд дождя хлынул именно на них, вознамерившись их утопить. Мимо того места, где берег переходит в степь, по которой всё дальше убегают матушка, бабушка и белоголовый мальчик. В последний момент я оглядываюсь на лодку, на которой сидит угрюмый коричневый богомол, но за дождем его уже не видно.
Мы идем к зарослям ивы и камыша, где нас ждет старая лодка водного человека, знающая каждую озерную и болотную протоку. Мы идём домой.
"Раздался громкий звонок в дверь.
- Кто там? - спросил я, подойдя к двери.
- Хаим Абрамович! Откройте! Меня зовут Ольга Элока...
Я посмотрел в глазок. Перед дверью стояла очень симпатичная девушка. Я открыл..."
Раздался громкий звонок в дверь. Я оторвался от своей писанины и подошел к входной двери.
- Кто там?
- Федеральная Служба Безопасности! Хаим Абрамович! Откройте!
Я посмотрел в глазок. Перед ним было удостоверение функционера ФСБ. Я открыл. В квартиру вломилось человек пять эфэсбешников. Двое сразу заломили мне руки за спину.
- Хаим Абрамович Рабинович? - спросил один из них, видимо старший.
- Да, - испуганно ответил я.
- Вы арестованы!
- Но я ничего не делал!..
- Это установит следствие. Вот ордер на обыск вашей квартиры!
- Это беззаконие! Беспредел какой-то... В чем меня обвиняют?
- В преступной деятельности. Подробнее вы узнаете у следователя.
- А вы кто?
- Я простой оперативник.
- Как вас зовут?
- Петр Сергеевич. Вот мое удостоверение! - он сунул мне под нос красную книжечку.
- Черт знает что такое! - я понятия не имел, чем я им насолил.
- Так, Хаим Абрамович, одевайтесь и поехали с нами!
- Что с собой брать?
- Ничего брать не надо. Все что нужно, вам дадут на месте.
Вскоре, мы уже ехали по длинному шоссе в неизвестном направлении. Из всех моих вещей, они взяли только мой портативный компьютер.
- Василий, чего он там писал? - спросил Петр Сергеевич помощника, лет тридцати, держащего мою личную ЭВМ у себя под мышкой.
- Да хренотень какая-то... Какая-то девка к нему пришла... Он только начал.
- Понятно... Любовь-морковь значит... Вот из-за таких дрочеров, трахнутых на голову, все проблемы и происходят! - Петр Сергеевич очень был разозлен.
- Послушайте, но кому какое дело до того, что я пишу?! - спросил я.
- Слушай, поц, ты бы помолчал лучше! - фээсбешник презрительно на меня глянул. - Блин! Как назло! Сегодня наши играют с Бразилией! Четвертьфинал! А я, как идиот, с тобой вожусь тут...
Честно говоря, я очень передрейфил. Я всегда опасался, как бандюков, так и власть имущих. Жил тихо, получал свою пенсию по инвалидности, раз в три-четыре года попадал на Канатчикову дачу, подрабатывал сторожем... Кому я перебежал дорогу? Баб ни у кого не отбивал - последние десять лет на самообслуживании, ничего не крал, лишнего не говорил... Чего они от меня хотят?
Куда меня везли - не знаю. Мне на глаза надели черную повязку, и я испугался еще больше. Потом меня вели какими-то переходами, коридорами, хлопали и скрипели открываемые двери, скрежетали засовы и щелкали замки. Оперативники тихо переговаривались. Наконец, мы остановились и с моих глаз сняли повязку...
Это была комната без окон с кроватью и стулом. Больше в ней ничего не было. В углу стояло ведро для малой и большой нужды.
Мне велели полностью раздеться, забрали одежду и ушли.
Несколько часов я провел один, голый, в пустой комнате, ожидая своей участи. Когда я был уже на грани срыва, дверь открылась, и вошел Василий. Он старался не смотреть мне в глаза. Вид его был очень растерянный.
- Пойдемте со мной! - сказал он.
- Куда?
- К следователю. Советую вам все ему рассказать сразу. Это в ваших же интересах.
- Что рассказать?
- Вы сами знаете, что...
- Да ничего я не знаю! Что вам от меня нужно? Я никому ничего плохого не делал! Я больной человек! Инвалид второй группы! А вы надо мной издеваетесь! - я расплакался.
- Хаим Абрамович, не надо психовать! Следуйте за мной!
- Но мне хоть дадут одеться?!
- Не положено!
- Хорошо... Идемте!
Мы прошли через несколько коридоров. Часто нам попадались сотрудники, в том числе и женщины, даже молоденькие девушки, но мой вид ни у кого не вызвал удивления. Наконец, мы вошли в маленькую комнатку. В ней был только стол, стул и следователь. Офигительная красотка, надо сказать! В форме, то ли лейтенанта, то ли полковника - хрен ее знает! Я в их знаках отличия не разбираюсь - в армии не служил. Болею с шестнадцати лет. Шизофреников в армию не берут...
- Ну, рассказывай, мой хороший! - сказала она, когда я вошел. Василий стоял рядом со мной. Видимо, они боялись меня.
Они боялись меня, а я - их...
- Что рассказывать? - удивился я.
- Как ты это делаешь?
- Что "это"?
- А ты будто не знаешь?
- А что я должен знать?
- Хорошо. Ваньку собрался валять... Ладненько... Рабинович! Нам все известно! - вдруг рявкнула гэбистка.
Я описался...
- ...лять! - выругалась баба. - Василий! Марш за тряпкой! Хорошо, хоть не обосрался...
- Ну, будем говорить, или как? - продолжила она, когда Вася вытер лужу.
- Что говорить? - я стоял и плакал.
- Светлана Аркадьевна, он, похоже, и в самом деле, не в курсе... - попытался встрять помощник.
- Сама вижу!
- Ладно, - сказала она, после непродолжительной паузы, - садитесь, Рабинович!
Гэбистка придвинула мне стул.
- И перестаньте рыдать!
- Что вы от меня хотите? - сквозь слезы промямлил я.
- Скажите, Хаим Абрамович, вы ведь пишете, да?
- Да. А что?
- Фантастику и детективы, так?
- Так.
- Нигде не публиковались?
- Нигде. Все говорят, что я графоман. Издательства со мной, вообще, не хотят разговаривать...
- И слава богу! - усмехнулась следователь.
- Почему? - удивился я.
- Вы публикуетесь в Интернете?
- Да.
- В том числе и на сайте Мошкова? На "либ.ру"?
- Да...
- Последний ваш роман - фантастический детектив "Небесное мочилово"?
- Да. Вы читали его?
- Читала. Чушь собачья. Если бы не одно но...
- Что?
- А то... Вы разве не знаете?
- Нет...
- Посмотрите на эти фотографии! - Она достала из ящика стола пачку цветных фото.
- Ну и рожи! - сказал я, мельком глянув на них.
- Вы кого-нибудь из них узнаете?
- Нет... А что?
- Посмотрите внимательно!
- Да я первый раз их вижу!
- Не кричите! Вот это - знаете кто? - Она сунула мне под нос фотку какого-то жлоба.
- Кто?
- Это Степан Топоров! По кличке "Топор"! Глава ОПГ Бирюлевского района города Москвы.
- Не может быть!
- Может!
- Так это реальный человек?
- А то вы не знаете!
- Да я выдумал его! И всю банду его выдумал!
- Не надо врать!
- Да, клянусь!
- В вашем романе он так описан, и весь его быт, и его жена, и любовница, и детки его отмороженные...
- Ни фига себе! - Я истерически расхохотался.
- Благодаря вашему роману мы и вышли на его банду.
- И что?
- Всех взяли. Тепленькими. Точно, как у вас написано.
- У меня "Топор" в речке утонул. Когда за ним гнались менты, он с моста сорвался, и того...
- Все так и было!
- Как?!
- Послушай, Хаймочка, как ты это делаешь?.. - Ее голос был ласковый и доверительный.
- Это все неправда!.. - робко начал я.
- Нет. Правда. Так же как и то, что в другом твоем рассказе... Торговец наркотиками Филимон Светов погиб от свалившейся на голову сосульки!..
- Вы надо мной издеваетесь, да?
- Ладно. Проведем эксперимент, - Светлана Аркадьевна села напротив меня.
- Какой эксперимент?
- Ты сейчас напишешь новый рассказ. Следующего содержания...
Никакой лишней фантазии. Ну, чуть приукрасить - и все. Короче:
Следователь по особо важным делам Светлана Аркадьевна Петровченко двадцать пятого июня, то есть, послезавтра, получает на свой счет в банке "Россия" миллион долларов. Неважно, от кого... Придумай что-нибудь сам. Понял?
- Кажется, да... - Я понял ее идею. - Вы хотите заработать миллион?
- Это эксперимент.
- Если вы получите деньги, вы меня отпустите?
- На все четыре стороны!
- Хорошо! Давайте сюда мой компьютер!
Вскоре, рассказ был готов.
Гэбистка его прочитала и осталась довольна.
- Теперь, опубликуйте его на "Самлибе"! - сказала она.
- Зачем?
- А затем! Следствие установило, что исполняются только те произведения, которые ты опубликовал на этом сайте. Другие сайты не канают.
- А если просто на компьютере оставить?
- Тем более! Нужно, чтобы было опубликовано именно там. И чтобы хоть один человек это прочитал. Мы за тобой давно уже ведем наблюдение. Этот механизм работает именно так. И никак иначе...
- Хорошо... Где у вас тут есть интернет?
Через неделю меня отпустили. Я был в полном офигее!..
Василий привез меня домой.
- Слушайте, извините, как вас по отчеству? - спросил я его.
- Игнатьевич. Василий Игнатьевич.
- Василий Игнатьевич, неужели она и в самом деле получила этот миллион?
- Кто она?
- Ну, Светлана Аркадьевна? Следователь эта...
- Ты совсем дурак, как я погляжу, - сказал оперативник. - То ли святой, то ли дурак...
- Почему?
- Да если бы она получила бы этот миллион хренов, разве бы она тебя отпустила?
- Но она же обещала - и выполнила!
- Именно потому, что ни хрена она на счет не получила, поэтому ты и на свободе! Кто же тебя, дурака иначе бы выпустил! Да из тебя такую дойную корову бы устроили! Ты же "рыбка золотая" была бы в ее руках! Сечешь, олух царя небесного? Светка до богини бы доросла с твоим "Самлибом"! Дай человеку все, и он попросит все остальное! Тьфу, мудак...
- Фигня какая-то...
- Я думаю, это потому, что ты из-под палки это написал...
- Что написал?
- Ну, рассказ про миллион. Если бы сам захотел ее озолотить - озолотил бы...
- Верите в сказки, да?
- Ладно, будь... - Он выпустил меня из машины у самого моего подъезда.
- Спасибо, что подвезли!
- Стой! Я тебе тут подарок приготовил...
- Какой еще подарок? - насторожился я.
Он достал маленький рюкзачок.
- Здесь пятьдесят тысяч долларов, - сказал он. - Все что у нас с женой было накоплено за последние десять лет. Если моя дочка выздоровеет, отдам тебе свою двухкомнатную квартиру...
- Ты в своем уме? - опешил я.
- Бери, бери!.. Для хорошего человека ничего не жалко...
- А чем больна дочка?
- У нее ДЦП. Детский церебральный паралич. С рождения. Сейчас ей десять лет. В коляске ее возим...
- Ясно. Сделаем... Постараюсь... Только... Забери деньги!
- Деньги твои!
- Не говори глупости! Я не Бог...
- А мне плевать - Бог, Дьявол, лишь бы дочку на ноги поставить.
- Деньги я не возьму! - Я положил сумку на сиденье его машины и пошел к двери подъезда.
Василий сел в машину, развернулся и уехал.
Придя домой, я долго не мог заснуть. Потом взял свой компьютер (мне его вернули) и продолжил начатый неделю тому назад фантастический рассказ.
"Раздался громкий звонок в дверь.
- Кто там? - спросил я, подойдя к двери.
- Хаим Абрамович! Откройте! Меня зовут Ольга Элока...
Я посмотрел в глазок. Перед дверью стояла очень симпатичная девушка. Я открыл..."
"Одета она была, как все девушки ее возраста в это время года: легкий розовый топик, белая юбчонка, носочки, кроссовочки...
Этакий золотоволосый ангелочек, двадцати лет от роду, смотрит на меня ясными голубыми глазами.
- Привет! - сказала она.
- Привет, - ответил я. - Кто ты?
- Я Элока. Богиня. Я создала этот мир и сейчас пришла сюда наводить здесь порядок.
- А сколько тебе лет?
- Биологически - двадцать. А так - у меня нет возраста. Я вечная.
- Значит, ты была всегда?
- Да.
- И всегда тебе было двадцать лет?
- Нет, не всегда. Это я ради тебя приняла облик такой вот красотки.
- И что?
- Ничего. Буду тебе женой. А заодно займусь воплощением твоей мечты.
- Какой мечты?
- Всего, чего ты хочешь.
- И ты знаешь, чего я хочу?
- Конечно! Я ведь богиня.
- Как в сказке про Емелю?
- Точно! И даже лучше. Любишь сказки, да?
- А кто их не любит!..
- Ну, вот и замечательно!..
- И с чего ты собираешься начать?
- А я уже начала. Все уже запущено. Маховик раскручивается...
- Вот как? И что же происходит?
- Во-первых, работает твоя формула, позволяющая постоянно выигрывать на бирже. Это раз. Так что вскоре, в моем распоряжении будет весь капитал планеты.
- Так. Дальше...
- Мои агенты завтра подадут на патентование проект добычи энергии из вод мирового океана. По тем принципам, которые ты открыл.
- Это с помощью управляемых торнадо?
- Да. С их помощью.
- Замечательно!
- Теперь, этой ночью начнет меняться погода на всей планете: над всеми пустынями и засушливыми районами Земли пойдут проливные дожди.
- Прекрасно!
- С того момента, как я появилась у тебя в квартире, начали умирать все носители зла на вашей планете: террористы, религиозные фанатики, бандиты всех мастей, торговцы и производители наркотиков, наркобароны и главы преступных организаций...
- Так...
- Все хорошие люди начинают вылечиваться от всех своих болезней и стремительно молодеют.
- Что ты подразумеваешь под словом "хороший"?
- Хороший человек это тот, кто делает добра больше, чем зла.
- Ясно... А маньяк какой-нибудь? Он ведь просто болен! А насилует, убивает, калечит...
- Он выздоровеет и осознает всю тяжесть своих преступлений.
- Так, а ты будешь моей женой?
- Да..."
Спать я пошел вначале первого ночи, выложив перед сном на "Самлибе" написанный рассказ.
Проснулся я от звонка в дверь.
- Кто там? - спросил я, подойдя к двери.
- Хаим Абрамович! Откройте! Меня зовут Ольга Элока...
Я посмотрел в глазок. Перед дверью стояла очень симпатичная девушка. Я открыл...
Одета она была, как все девушки ее возраста в это время года: легкий розовый топик, белая юбчонка, носочки, кроссовочки...
Этакий золотоволосый ангелочек, 20-ти лет от роду, смотрит на меня ясными голубыми глазами.
- Привет! - сказала она.
- Привет, - ответил я. - Кто ты?
- Я Элока. Богиня. Я создала этот мир и сейчас пришла сюда наводить здесь порядок...
- ...ты будешь моей женой?
- Да... Пошли! На улице нас ждет моя машина. Мы на ней полетим на другую планету. Там мы проведем наш медовый месяц, а потом вернемся в Москву.
- Отлично!
Когда мы садились в ее голубую "ламборджини", я увидел, что у подъезда стоял Василий Игнатьевич, тот самый оперативник, и держал за руку девочку лет десяти. Девочка была совершенно здорова, и все время пританцовывала на месте. Василий показал на меня рукой, и малышка захлопала в ладоши, радостно засмеявшись. Наша "ламборджини" взмыла в воздух, и мы полетели вдаль, навстречу счастью...
Позади Тольки, в самом углу у потолка, шевельнулся паук. На дрожащих лапах-ниточках он выполз на середину невесомо пыльной паутины, покачался, будто осматриваясь, и пополз обратно, по журавлиному переставляя длинные ноги. Справа от Тольки, в свежеокрашенном окне, краешек неба потихоньку наливался белым, готовя и раскаляя небосвод для появления пылающего Солнца, чтобы то разом не вспыхнуло и не спалило чего-нибудь. С портретов, висевших по другую сторону, на небольшую пустую комнату, на стол с зелёной лампой и несколькими стульями рядом, строго и ясно смотрели вожди.
Толька стоял в красном углу, так что любой вошедший сразу понимал, кто тут главный. Не окно, не стол и портреты, не желтоватые листки агиток на доске под надписью "Заветами Ильича", а именно он, Толька. И постамент у него новый, и место самое важное, и цвет - алый, как самая настоящая человеческая кровь.
Первый раз Тольку убили тёплым летним днём, когда не то что такой подлости не ожидаешь, а наоборот - радуешься жизни, стараешься ухватить этого тепла впрок.
Озеро, круглое пятно тишины, отражало в себе небесную высь и облака, белые, одуванчиково пушистые. Остролистая осока мягко шумела под горячим ветерком, а вода - точно зеркало, нигде ни морщинки. Толька сидел на удобной ветке старой ивы и ждал. Место он давно уже разведал, пообломал мешающиеся ветки, выбрал самую удобную развилку, но всё как-то не получалось - то холодно, то делами мамка заваливала.
Истомившись и наругавшись про себя на неудачу, Толька наконец услышал радостный смех и звонкие бойкие голоса - девчонки шли купаться! Сердце застучало, уши запылали, а что-то в самом нутре крутнулось и упало, превратившись в горячий, тяжёлый ком ниже живота. Конечно, признавался он себе, стыдно подсматривать за голыми. Но Толька же не виноват, что сквозь стыд пробивалось другое - восторг, острое, почти болезненное любопытство, ожидание не похабного, а восхитительного.
Девчонок было трое. Пока они скрывались за осокой, по голосам он не определял, кто. А потом девчонки вышли к воде, и он с замиранием узнал Аньку, Оксанку и Феньку.
Фенька, рыжая, точно лисица, сразу нырнула и выскочила по пояс из воды, запрокинув голову. Мокрые волосы липли к шее и плечам, а капли воды сверкали, скатывались по едва намеченной тени между девчоночьих грудей. На мгновение Тольке показалось, что Фенька будто отлита из чистой бронзы, если вообще не из золота.
Анька, с тёмной косой до пояса, забежала в воду, повернулась и пыталась брызгаться. Поднимая руки, заливисто смеялась. Толька впился глазами в хрупкие лопатки, впадинку у начала позвоночника, упругий изгиб бедра, круглые ягодицы и мелькнувшее сбоку на правой тёмное родимое пятно.
Тихая Оксанка, не решаясь сразу броситься в воду, как подружки, стояла, ежась, уклонялась от брызг и умывалась, медленно проводя ладонями по предплечьям, по шее. Движения, живые, текучие, танец для самой себя, порой открывали острые тёмные соски, гладкий живот и тёмный треугольник ниже. В ушах Тольки стоял звон, а во всём теле дрожало странное, сладкое и горькое одновременно, изнеможение.
Он подался вперёд и сам не заметил каким образом, желая увидеть больше, потерял осторожность. Нога скользнула, ломая сухие веточки, и невольно Толька вполголоса выругался.
- Это кто там балует? - раздался снизу дребезжащий голос. - За девками посматриваешь, гаденыш? А ну, слазь! Уши оборву!
Толька не понял, кто там внизу, но слазить и не подумал, а со страхом полез выше. В голове бухало, уши горели, в горле рос огромный горький комок, а спину драли огромные морозные кошки. Попался! Впопыхах не заметил, схватился за сухой сучок, тот треснул и отвалился. Толька, даже не поняв ещё страшного, попробовал перехватиться другой рукой, но и там попалась тонкая, ломкая ветка. Он замахал, как птица, пытаясь поймать потерявшееся равновесие, нога поехала...
И последнее, что запомнил в той жизни Толька, - небо кубарем перевернулось с землёй местами, по лицу хлестнуло зелёным и наступила темнота.
Первое, что подумалось, когда Толька увидел свет: почаще бы такое снилось! Глаза привыкали постепенно, и он быстро понял: что-то было не так. Нос чуял сотню незнакомых запахов, уши слышали множество звуков, далёких и близких, а бок немилосердно зудел. Толька сел и принялся яростно чесаться задней лапой.
В груди ёкнуло, голова пошла кругом. Какой лапой?
Разом и внезапно он начал осознавать, что тело слушалось странно, неуклюже, непривычно. Не было рук, теперь у него одинаковые четыре... лапы. Он потряс головой, пытаясь прогнать дурноту. Сбоку хлопнуло что-то мягкое и тяжёлое - хвост.
Паника, острая, слепая, удушающая, ударила в голову. Толька задышал чаще, длинный, розовый язык вывалился из пасти. Опустил глаза и увидел крупные рыже-бурые лапы, облепленные грязью и прошлогодней хвоей. И остальное тело, покрытое густой, свалявшейся шерстью.
"Мамочка!" - хотелось позвать ту, что спасёт от непонимания и страха. Но горло выдало протяжный, тоскливый вой. От него Тольке стало совсем жутко. Он рванул с места, и его новое тело, лёгкое, сильное, послушно отозвалось. Он бежал, не разбирая дороги, чувствуя, как земля упруго отскакивает от подушечек лап, как ветер свистит в ушах - стоячих, поворотливых. Запахи неслись навстречу вихрем, каждый говорил о своей истории: здесь прошёл заяц, здесь волочил добычу кот, здесь пахнет человеком.
Так Толька стал бездомной деревенской собакой.
Конечно, поначалу, до конца не уяснив, он долго бегал по знакомым местам, царапался в чужие заборы и родной дом, спасался от знакомых ему, Тольке, сосновских собак, не признававших его ни в какую. И было ему страшно и непонятно, но...
...постепенно всё наладилось, и он понял: это потому, что его убили, ему дан ещё один шанс пожить дальше. Его ведь убил тот, кто погнал наверх? Да и девчонки тоже, получается, - убили. Из-за них же он полетел с той ветлы, не сам по себе.
За кутерьмой обретения нового мира Толька пропустил, как нашли его прошлое тело, как минули похороны, как убивалась мамка... Потом это перестало иметь значение - ну было и было. Особо хорошего помнить не о чём.
А быть собакой ему понравилось. Трудиться не надо, вставать рано тоже, отвечать за что-то... только за себя. Остальных деревенских псов Толька приучил себя уважать, потому что, по чьей-то непонятной прихоти, оказался сильней и крупнее многих. С едой поначалу было сложно, и частенько Толька засыпал, дрожа от холода под урчание пустого живота, но быстро научился отбирать у мелких псин или, виляя хвостом, выпрашивать вкусные остатки у домов. Можно было прибиться даже к кому-то, брехать, предупреждая - под охраной. Или даже жить у доброго пастуха Бехметьева, помогать пасти коров. Но Бехметьев всегда кормил и за так. Ещё можно было ловить белок и мышей, конечно, но учиться всякому ремеслу он не захотел. Вместо учения, когда совсем стало туго, Толька придумал воровать кур - добыча лёгкая и вкусная.
За это его убили второй раз.
Сколько всего смертей он прожил, Толька со счёта быстро сбился.
Одно радовало: с каждым разом пробуждение и осознание давалось легче и легче. Так жутко, как в первый раз, уже не бывало, он знал, что если глаза видят свет, то ничего страшного не произошло, он снова живой. Ну, пусть, не такой, как раньше, пусть закинуло в другое тело, главное - живой! И привыкать к новому жизненному укладу стал быстрее, сразу соображал свои выгоды и угрозы. И пользовался всем, что ни давалось.
Куры, к примеру, оказались совсем глупые. Толька, вместо копания в земле в поисках зёрнышек, червей и прочей гадости (а порой и просто для удовольствия), сто раз клевал чужие яйца. И ни разу не попался на этом, стараясь подгадать так, чтобы появляющиеся люди думали на другую куру. И вместо него рубили других.
Толька видел, слышал и понимал получше тупых птиц, и когда услышал, что "вон ту бойкую пеструшку" хозяйка намеревалась точно подать на конец Успенского поста, то спрятался от возможного греха в самом углу двора, закопавшись по самый гребешок. В первый раз пронесло. Но как ни хитри, а дурака не перехитрить. В другой раз попался он, на свою беду, караулившей в углу лисице. Испугался, заметался, забил крыльями. Куда там...
Котом быть Тольке тоже пришлось по душе. Кота любили тискать девчонки, тащили к себе на коленки, клали на животы. Толька прижимался к девчонкам и мурчал от наслаждения. А с лаской и мурчанием вообще можно было не бояться за еду: деревенские бабы и кормили, и поили. Ясно, что были и недостатки в любых жизнях: гуси просыпались ни свет ни заря, когда Тольке очень хотелось спать, баранов кусали собаки, если не слушались, кошкам тоже приходилось быть всегда начеку и ловить мышей. Но, когда пёс Шалай убил полосатого кота Тольку, даже немного огорчился. Хорошо быть котом.
Мышью вообще можно было пролазить везде и всюду, подсматривать и подслушивать за кем и чем угодно. Работать вовсе не нужно было, жить получалось в тепле и приятных запахах избы, съестное всегда можно украсть. Главное - знать, где что лежит. А Толька, в отличие от остальных безмозглых мышей, знал и где, и что, и как залезть. Но старая беда, любовь к подглядываниям, сгубила Тольку-мышь. На миг застыл, у приоткрытой двери в женскую баню...
Однажды увидев свет, Толька понял, что больше нет ни рук, ни ног, ни глаз, и испугался, словно в самый первый раз. Потому что - разве такое возможно? Может, умер? Но, как и раньше, постепенно понял, что видит, слышит и понимает не хуже, чем всегда. А даже лучше: всё вокруг. И, главное, стало вовсе не нужным искать еду, работать или скрываться от врагов. А его за это ещё и ставили на самые видные места, хлопали, трогали мягкими тёплыми руками, а иногда и целовали красивыми губами в угол (бывали и некрасивые, и совсем отвратительные, пахнувшие табаком и луком, но такие он предпочитал не замечать).
Толька стал флагом. Не самым простым, а новым шёлковым, красным, революционным, без единой дырочки или пореза.
Жизнь потекла дальше, простая, слегка непонятная, но безбедная, беззаботная. С видимыми выгодами и невидимыми опасностями. Конечно, случалось, ни одного человека он за весь день не зрел и новостей не слышал. Зато в праздники его выносили, укрепляли рядом с трибуной или на грузовичок. Тогда Толька слышал и видел очень много.
К выгодам Толька относил то, что в красном уголке, где он стоял, чаще всех других сидела красивая комсомолка Тося. У Тоси было чуть строгое лицо, зато серые глаза всегда щурились в скрываемой улыбке. Чаще всех остальных, Толька чувствовал на себе именно Тосины руки, и ему это нравилось. Нравились и Тосины подружки, с которыми та вечерами, после скучных собраний, засиживалась за разговорами до полуночи. И подслушанные секреты тоже доставляли Тольке удовольствие. Разве не здорово знать, что Володька Громов, огромный, громкий и сильный, очень стесняется и не умеет целоваться? Или что у Тани кружится голова, когда, совершенно случайно, тракторист Зорин касается её попы?
Ко всему, Тося и другие девушки часто переодевались прямо в красном уголке: на работу или, наоборот, в праздничное. И Толька млел, всё видя, без нужды прятаться или скрывать свой взгляд. Возможно, он мог бы "отвернуться", "закрыть глаза", не подглядывать, но зачем? Кто может наказать флаг? Не простой, а красный, шёлковый и революционный?
Дни тянулись за днями, и Толька всё больше убеждался, что именно такой жизни он всегда и хотел. Пусть раньше что-то и казалось стыдным или неправильным, теперь всё не имело никакого значения. Ни хлопот, ни забот, одни радости. Бояться перестало быть нужным вовсе. Ну, представлял он порой, даже если и сумеет кто-то каким-то образом убить его во флаге, Толька всего лишь "переместится" куда-то ещё. И будет жить дальше. Да, жалко терять такое "тело", но... сумеет приспособиться везде.
В красный уголок установили радиорепродуктор, и Толька к прочим развлечениям слушал теперь песни, новости о достижениях Страны Советов и выступления вождей, тех самых, яснозорких, с портретов. Временами он воображал их себе - высоких, могучих, мудрых. И даже хотел иногда быть таким же. Но ненадолго - ему-то, всяко, лучше.
Однажды из радио Толька узнал о войне. Тогда же в красном уголке закипела жизнь: чаще проводили собрания, записывались добровольцами, собирали деньги и нужные для фронта вещи. Тося практически всегда находилась теперь рядом. И Толька начал замечать то, что раньше виделось ненужным: его по-прежнему восхищало, как выглядит девушка, но Толька стал замечать и примечать, как она себя ведёт с другими, как разговаривает, как поддерживает.
Столько в Тосе было энергии и желания помогать и работать, что Толька даже усомнился в своей житейской правоте. Ну, вот стоит он, всё знает, всё видит, всё понимает, а - для чего? Для себя уже и не слишком интересно, а для других он, за все свои жизни, так и не научился что-то делать. А вдруг надо было жить как Тося?
Иначе, почему все любили и уважали её?
Иначе, почему и Тольке она нравилась всё больше и больше?
Радио приносило плохие вести: враг наступал. И председатель Самойлов, и Тося, и остальные сосновские, которых видел Толька, разговаривали о страшивших всех событиях. Война прокрадывалась ближе, погибали знакомые люди из соседних деревень, и даже из самой Сосновки похоронки получили уже трое. Тольке страшно не было, скорее интересно: столько событий и разговоров!
Вскоре, прямо среди дня, радиостанция замолчала, и до самого следующего дня Тольке пришлось сидеть в тишине и одиночестве: все, и даже Тося, куда-то пропали, и в холодном красном уголке никого не объявлялось.
А на следующее утро Толька услышал непонятный гул, а потом ещё более непонятный сильный раскатистый удар, заставивший весь домишко вздрогнуть, просыпать на пол известку с потолка. Вскоре последовал второй, третий взрыв. Красный уголок трясся, со стола посыпались карандаши и бумаги, со стены полетел на пол главный вождь.
Дверь распахнулась, впустила много холода и людей, и сразу в комнатке стало тесно.
- Портрет поднимите! Семенова, бери документы, Тоська, спасай флаг. Уходим к ручью, по нему вверх к Лушкино! Быстрей, быстрей, наступают проклятые!
В суете и гомоне Тольку вырвали из стойки, принялись скручивать.
- Да не так, дядь Вань, дай я сама! - Тося выхватила из рук агронома Васильева Тольку. - Надо открепить, без древка удобнее!
Тольку размотали, он почувствовал, что остался без верной деревянной ноги, с которой свыкся, словно с удобной обувью. Огорчиться не огорчился, то, что суматошились о нём, было приятно. Тосины руки расправили его, бережно сложили вдвое, вчетверо, перегнули ещё. А затем девушка через ворот платья сунула Тольку туда, куда попасть он, конечно, мечтал, но почти не надеялся.
Толька очутился в темноте и почувствовал частью своего свёрнутого тела девичью теплоту, волнующий запах молодой девушки, прошелся по упругой груди и обнял, прижался, стараясь расправиться сильней, чтобы ухватить больше. Всё иное разом потеряло смысл: бояться войны, угроз и опасности, когда ему выпало такое? Толька растворился в своих ощущениях. Он знал, что Тося давно уже бежит, останавливаясь, переводя дух и продолжая бежать дальше. Его трясло и комкало, но это нравилось Тольке: так он даже сильней ощущал всю Тосю.
- Догоняют, гады! - хрипло кричал невидимый рядом.
Срывающееся испуганное Тосино дыхание подсказало внезапно очнувшемуся от неги Тольке, что силы у неё закончились совсем. Он осязал, как в груди у неё хрипело, всхлипывало, сердце стучало быстро-быстро, порой заходилось... И отчего-то Тольке вдруг стало страшно. Он вспомнил это чувство не сразу: за себя-то бояться давно разучился, а тут... вообще что-то совсем иное. Испугался... за неё? Похоже, так и было.
Совсем рядом - в тёплой темноте он, конечно же, не понимал, где точно - раздались сухие громкие выстрелы, будто ломались крепкие деревянные доски. Догадываться, что происходило за пределами темноты, не приходилось: по Тосе и тем, кто бежали с ней, стреляли. Тут же Толька расслышал и длинную автоматную очередь.
- Беги, глупая, не останавливайся! - зарычал невидимый, и Толька почуял, как Тосю с ним подхватила неведомая сила и потащила, потащила вперёд.
- Не могу больше, не могу, - шептала девушка, а Тольке становилось страшней. Ему вспомнились и ледяной комок внутри настоящего тела, и холодная изморось по настоящей спине, и шевеление волос на настоящей голове. Он вспоминал страх.
Выстрелы сыпали громче, чаще. Трещали автоматы. Неведомая сила, тащившая Тольку, внезапно ослабла, их всех дёрнуло в сторону, затем в другую.
- Дядь Вань! - вскрикнула Тося.
И в этот самый миг Толька ощутил, понял и осознал - именно сейчас произойдёт что-то ужасное. Понятно, что ему ничего не будет, не первый раз. Но дело было не в этом. Жуткое заключалось в том, что он продолжит бесцельно жить, а вот Тося... молодая, красивая, строгая, но смешливая девушка, сейчас погибнет.
Откуда взялось это озарение, Толька подумать не успел, потому что его вдруг захлестнуло горькое и прекрасное одновременно чувство - если так случится, то дальше ему самому жить не хотелось. Никак, нигде, никем. Просто было абсолютно незачем. Осознание не испугало его, наоборот, будто он вдруг ухватился за что-то важное, жизненно требуемое, абсолютно необходимое. Страшное отчаяние и безысходность появилось в его тряпичном теле - он привык умирать и оживать без всякой помощи, а вот для Тоси ничего не мог сделать, не мог ей помочь. И сейчас это виделось Тольке совершенно неправильным во всём его существовании.
Перед взором за миг, растянувшимся на несколько вечностей, пролетели глупые и ничтожные жизни - человеческая, звериные, птичьи, остальные, - в которых ничего путного Толька ни для других, ни даже для себя не сделал. И не жалко было этого себя нисколько. Почему? Потому.
Тося. Он ощущал её, осязал, слышал стучащее сердце и подрагивавшее тело.
И так хотел совершить хоть что-то.
Правильное, неправильное, невозможное, но хоть что-то!
Толька услышал зарождавшуюся автоматную очередь, а затем злая, горячая пчела долетела и, пробив Тосино пальтишко и платье, коснулась красного шёлкового Толькиного тела.
Толька сжался, бросился навстречу пчеле, ударился весь в неё, разбился, рассыпался, распался. Почувствовал, как острая боль в несуществующей груди разорвала что-то нереальное, стучащее, на тысячи лоскутков. Мир, яркий, сжигающий, вспыхнул калёной болью, и Тольку бросило вверх.
Он словно зрел мир весь сразу: небо, белая земля, вершины длинных сосен, усыпанных снегом, чёрную, изломанную, линию ручья. Видел, как на снег подле линии упала Тося. Как неподалёку от девушки лежал Васильев и многие другие деревенские, знакомые люди. Видел, как сверху, по-над ручьём, с жёлтым глиняным берегом, скользили на лыжах серые, чужие, одинаковые фигуры. Останавливались, целились, стреляли. А ещё видел, как навстречу серым, остававшиеся пока скрытыми за деревьями, двигались другие люди и стреляли в них. Как враги замирали, некоторые падали, а остальные спешно двигались обратно.
И как на место расстрела сосновских выскальзывают те, другие, но обычные деревенские люди. Одни продолжали гнать серых, другие наклонялись над лежавшими, тормошили их, будто пытаясь разбудить. И над Тосей тоже склонились.
Он зрел всё и сразу, видел весь мир от великих обширных просторов до мельчайших ягод на рябине. Но в абсолютной тишине услышал всего одно слово.
- Жива!
Тося сидела, поддерживаемая улыбающимся бородатым человеком, и удивлённо смотрела то на чистую (...тёплую, мягкую, нежную...) ладонь, то на разорванную в клочья алую тряпку.
Мир набряк туманом, стал тускнеть, накрываясь пеленой, ровно одеялом. Толька понял, что хочет просто улыбнуться от наполнившего весь туманный мир счастья. Хочет, но больше не может, потому что сам растворяется в мге. И это было восхитительно прекрасно.
Когда Ян в сумерках проходил мимо помойки, ему показалось, что в кресле кто-то сидит.
Здравствуйте, подумал он и замедлил шаг.
Над старым креслом, которое ранним утром выволокли из подъезда соседи с двенадцатого этажа, поднимался легчайший дымок.
- Составлю вам компанию, - задумчиво сказал Ян и щелкнул зажигалкой. Вертикальный зелёный огонек рванулся к небу и тут же опал, укрощённый.
Так они и курили вдвоём у мусорных баков, пока Ян не сказал:
- И долго вы собираетесь тут сидеть?
- Всегда, - негромко ответили из кресла. Теперь того, кто в нём расположился, уже было можно разглядеть. Правда, исключительно искоса.
Он сидел, запахнув полы домашнего кимоно, и дымил трубкой. Очень по-домашнему, только место не самое удачное выбрал. Что ему, так дорого это кресло?.. Или в чём тут дело?
- Вы Нурарихён, да? - спросил Ян.
- Отрадно, когда на чужбине кому-то известно твое имя, - отозвался его полувидимый собеседник. Весьма уныло отозвался. Может, и к лучшему: еще неизвестно, как выглядит радость в исполнении старого японского духа.
- Далековато от Японии. Каким ветром вас занесло в нашу столицу?
Нурарихён засмеялся коротко - как газету скомкал.
- Божественным.
По деревьям прошёл ветер, сманил за собой стаю перепуганных листьев. И снова, и снова... Ян смотрел, как листву уносит в небо, и ждал продолжения.
- Понимаете, я как-то прижился в их доме, - заговорил Нурарихён, и Ян тут же понял, что речь вовсе не о соседях с двенадцатого этажа. - Меня с детства видела их внучка, Цукико. Она была...
- Вроде меня?
- Вроде вас, - согласился Нурарихён и снова надолго умолк.
- Когда началась война, Тэцуо, их старший сын, ушёл на фронт. Я вовсе не защитник рода - вы, наверное, это понимаете. Но я отправился с ним. Охранять в бою.
Ян даже про сигарету забыл. Такого он ещё не слышал.
- И... получилось?
- Получалось, - сдержанно ответил Нурарихён. - Пока он сам не пошёл на таран.
Ян внезапно вспомнил, как по-японски будет "ветер богов".
- Камикадзе, - полуутвердительно сказал он.
Старик невесело засмеялся.
- Вы неплохо образованы. Но у нас в ту пору это называлось "Токкотай".
Да уж, неплохо. Два с половиной курса восточки. Потом Ян понял, что японистика - это не его.
- Я падал вместе с ним. Вряд ли меня можно было отличить от раскалённого куска обшивки. Подо мной было ночное море. Темно-синее, в цвет праздничного кимоно. Да-да, мне казалось, что я падаю не в волны, а на самый край праздничного кимоно Тэцуо - вместе с искрой от его сигареты. Он был заядлый курильщик, как все юнцы его поколения...
Старые духи - красноречивые рассказчики. Только слишком любят драматические паузы.
- И что потом? - не выдержал Ян.
- Я не мог умереть вместе с ним, - просто сказал старик. - Я ведь не из ваших. Искры гасли, а я - Нурарихён, я гость в чужих домах... Я живу среди живых. Там не было живых. Ветер подхватил меня и понёс над океаном. Я увидел с высоты палубу корабля. Это был ваш корабль.
- Русский?
- Советский, - педантично поправил Нурарихён. -На борту нёс вахту молодой моряк. Вы, кстати, держите сигарету так же, как он.
- Я её от ветра прикрываю...
- Вот и он прикрывал. Он вдохнул меня вместе с дымом своей папиросы, закашлялся, но ничего не заметил.
- Вы и так умеете?
- Разумеется, но приятного в этом мало. При первой же возможности я залег в спячку в его портсигаре. Так и добрался до суши.
- Только это была уже не Япония, - догадался Ян.
- Нет. Это был Урадзио... Ваш порт, Урадзиосотоку!
Ян мысленно перевел: Владивосток.
- После войны он женился. На очень красивой женщине... У них родились дети. Он стал капитаном дальнего плавания. Много куда ходил - и в Японию тоже. Но я не хотел возвращаться.
- Стыдно было? - понимающе спросил Ян.
Хлопнула дверь подъезда. Мимо прошла, ничего не замечая, соседка со своей печальной белой борзой. Каждый раз, когда Ян её видел, его посещала мысль, что это собака для очень узких улиц. Почти двухмерная.
Когда двухмерная собака с трёхмерной хозяйкой растаяли в дрожащих древесных сумерках, Нурарихён ответил на вопрос.
- Да. Стыдно.
Ян ему посочувствовал. И тут же подумал: не вовлекаться. Духи есть духи.
Вслух он сказал:
- Как можно уберечь того, кто сам пошёл на таран?
- Я мог. Хотя это и не очень просто, я бы мог...
- ...в него вселиться, - догадался Ян. - Повлиять на его решение? Повернуть штурвал?
Нурарихён медленно кивнул. Сейчас он был очень похож на печального лысого старика. Только слишком лобастого. Как сибирский ворон.
- Я мог это сделать. Но он был... полон решимости. Разве дух вправе выбирать?..
- Я понял, - коротко отозвался Ян.
На ветру звонко дрожали золотые осиновые листья, и эта дрожь передавалась пространству. Дрожала ночь, дрожали за чёрными ветвями огни дома напротив. Ян уже и сам замёрз как собака, но хотел выслушать целиком повесть старого духа. Дома сразу залезу под горячий душ, обещал он себе. Но дослушать надо.
Повесть оказалась совсем проста. Считая себя недостойным возвращения, Нурарихён остался жить среди чужаков. У красивой женщины и капитана родились близнецы, а у старшего из близнецов - дочка.
- Она тоже вас видела? - предположил Ян.
- Нет, - обронил Нурарихён, помолчав. - Она не может меня видеть.
Не может. В настоящем времени. Ян сложил два плюс два.
- Простите за любопытство, а вас из какой квартиры?..
Он чуть не сказал "вынесли", но вовремя прикусил язык.
- Из сто семьдесят пятой, - ядовито ответил дух. Видимо, сам домыслил фразу.
- Значит, вы говорите о Дине. Михайловы у них фамилия, кажется. С двенадцатого этажа, да?
- Верно. Я говорю о Дине. Она родилась не здесь, в столице, а далеко на востоке. В тот год, когда ваш император предал вас.
- В девяносто первом? - догадался Ян.
- На исходе эры Сёва. Они все ушли, - заключил Нурарихён, и его трубка погасла. - Все, кроме Дины. Никого, кроме неё, не осталось. А она вышла замуж за человека из столицы. Мне было все равно, и я последовал за ней сюда. Вместе с креслом. Из всей мебели она взяла только старое дедовское кресло.
- И всё-таки они его вынесли.
- Родился ребёнок. Сделали ремонт...
Они так и остались ему чужими, подумал Ян. И он им. Бедный старый дух.
- Вам не грустно было столько лет жить среди посторонних?
Нурарихён вдруг засмеялся.
- А я поначалу был не один такой в их доме. В углу стояла старинная швейная машинка.
И Ян узнал, что капризный "Зингер" был стар, ошарпан и слушался только бабушкиных рук. Все думали, это потому, что бабушка у них большая мастерица...
- ...а это была простая ревность. - Нурарихён вдруг заговорил глуше и ласковей. - В "Зингере" обитала крохотная китаяночка, совсем крохотная, не больше наперстка. Шила по ночам лунный свет, играла с кошкой. Никого, кроме Марии Леонтьевны, к машинке не подпускала.
- Вы были дружны? Я не про Марию Леонтьевну спрашиваю.
- Ха! Она так и не простила мне Нанкин. Хотя сама покинула Китай много раньше, во времена династии Цин. О войне она узнала случайно - капитан любил вспоминать молодость, а она любила подслушивать чужие разговоры - и перестала мне показываться. Потом "Зингер" наконец сломался, и она просто исчезла. Мне неизвестна её участь...
- Вас надо отправить в Японию, - вырвалось у Яна.
(А ему - залезть, наконец, под горячий душ).
- Я буду сидеть здесь, - отрезал Нурарихён.
- Недолго просидите, - предупредил Ян. - Кресло вывезут на свалку. Мебель запрещено тут оставлять...
Нурарихён в ответ сжался в точку и прочно замолчал.
Он звонил в 175 квартиру, заранее чувствуя себя тем самым неадекватным соседом, которому открывают один раз, а потом стабильно делают вид, что никого нет дома.
Дверь распахнулась.
- Здравствуйте, Дина. Я с десятого этажа...
Она посмотрела на него неузнающими глазами, потом нашарила на полке с ключами свои очки. Посмотрела ещё раз - сквозь блестящие стекла.
- Да, я вас помню. Вы по ночам курите на балконе и поёте Ника Кейва. Неужели наша машинка залила вас через два этажа?
Ян на секунду растерялся.
- Машинка?..
Ему сразу же представился старый "Зингер" с китайским привидением в отделении для катушек.
- Ну мы же вчера соседей снизу залили, трубу прорвало...
- А! Нет, я не по этому вопросу.
- А по какому?
Она стояла, держа руку на дверном косяке, и за спиной у неё что-то булькало, закипало, пахло свежим кофе и вчерашним супом, отжимало белье, пиликало таймером... В общем, не квартира, а космическая мини-станция, летящая в утреннем сумраке по своей маленькой семейной орбите.
Ян решил зайти с козырей. Прямо с "Зингера"!
- Ваша прабабушка купила швейную машинку "Зингер" на деньги, заработанные в Харбине, - выпалил он. - Она служила няней в семье русского инженера-путейца. "Зингер" слушался только ее рук...
Дина оказалась человеком редкой невозмутимости. Она склонила темноволосую голову набок и спросила:
- Откуда вам это известно?
- Первое воспоминание вашей матери - лотосы, - продолжал Ян, не давая ей опомниться. Зайти в квартиру он не пытался, вещал с порога. - Огромные розовые лотосы. Она видела их в Даляне, где судно вашего деда стояло на долгосрочном ремонте...
- Дальше, - просто сказала Дина.
Вот это выдержка.
- Ваш дед сделал предложение вашей бабушке, обмотав её бельевой верёвкой, когда она развешивала пододеяльники!
Дина вдруг рассмеялась, и гипноз распался.
- Вы это только что сами придумали?
- Нет, не сам. И вы это понимаете. Я специально начал с фактов, которые могут быть известны только вам.
- Ну про бельевую верёвку я не знала, например!
В недрах квартиры запела, докрутив белье, стиральная машинка. Дина махнула рукой: иди уже, иди отсюда, чокнутый сосед с десятого! И уже на пороге ванной обернулась и крикнула:
- Подождите меня на площадке, ладно?
Они сидели на детской площадке и разговаривали. Листья летели им на головы сплошным весёлым потоком.
- ...типа нашего домового, только бродячая версия. Перелётный домовой.
- Да я его видела в детстве однажды, по-моему, - задумчиво сказала она.
- Серьёзно? А он сказал, вы его не можете видеть.
- Я и не могу! Но однажды я зашла в большую комнату - а там дедушка сидит в кресле и газету читает. Комната была проходная, я пробежала мимо него... и вдруг ка-а-ак вспомнила, что дед на судовой вахте! Заглянула обратно, а там никого. Потом долго боялась затемно в эту комнату заходить, всегда сначала свет включала.
- Ну, это и был Нурарихён. Он так выглядит.
- Как мой дедушка?
- Как кто угодно. Отец, дедушка... в общем, точно не бабушка! Обычно его замечают мельком и думают, что это кто-то из домочадцев.
- А что он делает в чужих домах? Газеты читает?
Ян пожал плечами.
- Газеты читает, курит на балконе, часы подводит... Такой у него стиль жизни. Нурарихён редко задерживается в одной семье надолго.
- А у нас почему задержался?
Ян вздохнул и рассказал ей всё с самого начала. Дина слушала, не глядя на него. Когда он дошел до эпизода с военным кораблём, она вдруг сказала:
- Они возили боеприпасы.
- Кто?
- Курсанты. Дедушка тогда был курсантом мореходки. В сорок пятом их отправили на фронт. Шли бои за Сахалин и Курилы... В общем, дед служил на корабле, битком набитом снарядами. Рассказывал, что дико хотелось курить, а это не разрешалось, потому что корабль от любой искры может взлететь на воздух...
- Но он всё равно курил, - уверенно сказал Ян.
- Но он всё равно курил, - эхом отозвалась Дина. - Он вообще всю жизнь курил.
- Дина, - сказал Ян. - Нурарихёну надо вернуться в Японию, домой. Убедите его, пожалуйста.
- Я?!
- Да, вы. Он полвека прогостил в вашей семье. Я для него никто, просто человек, который видит духов. К вам он, возможно, прислушается. Он уже сутки сидит у помойки в старом кресле, понимаете?
- Слушайте, ну я же не потомок этого... камикадзе. Я его даже не вижу!
- Вы мне не верите, - констатировал Ян, вставая с качелей.
- Верю. - Она подняла на него бледное лицо. - Неоткуда вам все это знать.
- Ну так помогите ему. Давайте сейчас вместе сходим к помойке?
Дина посмотрела на него почти с отвращением. Неожиданно.
- Нет, извините. К помойке я с вами не пойду. Мне ещё сына из садика забирать.
Кресло стояло у мусорных баков и в субботу, и в воскресенье.
В понедельник за ним приехала машина. Ян, торчавший с кружкой утреннего кофе у окна, чертыхнулся и выскочил за дверь. Оба лифта были наверху, один подползал к двенадцатому этажу. Ян понёсся вниз по лестнице.
На первом его неторопливо обогнал тот самый лифт, который ездил наверх. Двери раздвинулись, и оттуда вылетела Дина. Ага, значит, у нее тоже окна выходят на помойку!
Двое рабочих грузили в машину старое драное кресло вместе с невозмутимым Нурарихёном. В бледном осеннем воздухе он был едва виден, как и дым от его длинной трубки. Дина вихрем пронеслась по двору, разбрызгивая воду из осенних луж, вскинула над головой то, что сжимала обеими руками, - маленькую лакированную шкатулку, - и завопила:
- Дедушка Нурарихён, дедушка Нурарихён, не надо на свалку, вам там не понравится! Полезайте в шкатулку!
Вид у Дины был диковатый, но взгляд направлен куда надо. Хотя Нурарихёна она, конечно же, видеть не могла. Зато сам Нурарихён отрешенно смотрел мимо неё. Вот же стоический дед...
- Дедушка Нурарихён, простите меня!
Яну на миг показалось, что она сейчас бухнется на колени. Но Дина этого, конечно, делать не стала. Вместо этого она расплакалась. Взрослая тётка, а плачет как...
Накрапывал мелкий нежный дождик. На клумбе у подъезда цвели осенние крокусы, нежно-сиреневые, с победительно яркими сердцевинками. Нурарихён сидел прямо в крокусах, расстелив по клумбе полы дымного кимоно.
Ян и Дина стояли перед клумбой - придурковатая парочка в кроссах на босу ногу и куртках поверх пижам. На ладони у Яна стояла раскрытая шкатулка. Светилась шёлковым нутром, пахла сигаретами прошлого столетия.
- Я придумала, как вам вернуться в Японию, - говорила Дина, обращаясь к мокрым крокусам. - С оказией! У меня парочка японских студентов домой на зимние каникулы летит. Я вручу им шкатулку в подарок, типа на прощание... А там уж вы своим ходом.
- Я помню эту шкатулку, - снисходительно улыбнулся Нурарихён. - Она из Ниигаты. Новодел, конечно, но изящно сработано.
- Её дедушка привез когда-то, кажется, из Нагасаки.
- Из Ниигаты, - поправил Ян и поймал себя на том, что улыбается точно так же, как Нурарихён.
Дина замерла.
- Вы его слышите?
- Ну да. Он говорит, что из Ниигаты.
Ян провел пальцем по лакированной крышке. На крутом мостике через чернильное озеро стояла перламутровая девушка с веером. Лак кое-где облупился от времени, а перламутр остался цел.
- Я подарю ее Сэцуко - это моя студентка, она в Москве изучала классический балет. В Японии ценят нашу балетную школу, знаете? В общем, я скажу Сэцуко, что это ей на память. Она будет тронута, а Нури... Ну...
- Нурарихён-доно, - мягко подсказал Ян.
- А Нурарихён-доно доберётся до родных мест.
Нурарихён вскинул лобастую голову и посмотрел на Дину своими прозрачными, чуть раскосыми глазами.
- Он на тебя смотрит. Чувствуешь?
- Ничего не чувствую, только дедовским куревом пахнет.
- Это потому, что я курю, - сказал Нурарихён. - Но я не твой дед. Я Нурарихён.
- Ты видел? - вдруг спросила Дина. - Ты же всё видел? Каждую ссору, да? Ты знаешь, какая я на самом деле?
Ее круглое, улыбчивое даже без улыбки лицо словно осунулось. Глаза невидяще и упорно искали взгляд старого духа. Тот заговорил:
- Что мне до того? Я не мешал вам, напротив - выключал газ, если конфорка гасла, закрывал дверь, если вы забывали её закрыть. Я даже пытался с тобой играть, когда тебе было пять лун, но ты не моя Цукико, ты не видела меня...
Они твердили каждый своё. Нурарихён перешел на японский, и голос его становился все глуше и глуше, тише и тише.
Токкотай, звучало в пустом воздухе, токкотай... Искры над морем, искры с папиросы, пепел, стряхиваемый за борт, как мне жить с этим бесчестьем?
...я ударила её, ты понимаешь, ударила!
...я обещал, что спасу его...
...папа потерял работу, тогда все заводы позакрывались...
...началась эра Хэйсей...
...я сказала ему, что он неудачник, я презирала их, понимаешь?...
....его самолет упал в океан...
... а потом он умер, и мы не успели помириться...
...и сказала мне, что у них отняли страну...
...они все ушли, ушли, ушли...
...никого не осталось, кроме нас...
...а мы предали их, и почему-то живём.
Дина бубнила все истеричней, старый дух - все бессвязней. Ещё немного, и они, даже не слыша друг друга, войдут в резонанс.
Они уже резонировали - волосы Дины потекли по ветру навстречу Нурарихёну, дымные струи из его трубки потянулись к ее лицу. Они выцветали, таяли вместе. Где-то далеко, у соседнего подъезда, зашлась лаем собака.
И останется от них обоих только тоска да неоплатный долг.
Эта мысль испугала Яна, и он прикрикнул:
- Все, хватит! Хорош!
...они ушли, они покинули нас...
...искры над морем...
Он сгреб Дину в охапку и, заглянув ей через плечо, взглядом показал Нурарихёну: стой! Тот неожиданно внял. Стало тихо. Так тихо, словно вот-вот полетит с неба первый снег.
- Дина, слушай меня: вину искупают жизнью, а не смертью.
- Это он так говорит? - спросила она севшим, неузнаваемо серым голосом. - Ну, домовой.
- Это я так говорю.
Самолёт приземлился в заснеженном Саппоро. В рюкзаке Ватанабэ Сэцуко лежала, бережно обернутая в три шуршащих бумажных слоя, старая лакированная шкатулка.
Когда она, уже дома, развернула подарок, перламутровая девушка сверкнула веером с тусклой крышки.
- Это мне моя преподавательница русского на память подарила.
- Старинная!..
- В её семье хранилась, представляешь?
Шкатулка перешла из рук в руки, блеснула шелковой изнанкой и захлопнулась с каким-то странным гулким стуком, словно была полой и очень глубокой внутри.
Качнулась входная дверь. Сквозняк прохладной кошкой пробежал по ногам.
- Кто-то вошёл? - насторожился Тэцуо. Все обернулись в сторону прихожей.
Или вышел, неожиданно для себя подумала Сэцуко. Ей показалось, что в комнате кого-то не хватает. Но нет же, все в сборе: родители, бабушка, брат... кошка.
Тот, кто вышел почти незамеченным из дома Сэцуко, держал путь на юг. С Хоккайдо на Хонсю он переправился паромом. Его приняли за пассажира. Водителю старенькой "Камри" на загородной трассе он напомнил кого-то знакомого, и тот притормозил - а когда понял ошибку, не решился отказать. Старик в ветхом, наверное, еще прадедовском кимоно доехал с ним до поворота на Фукуоку и незаметно испарился на заправке. По крайней мере, когда водитель расплатился за бензин и влез в машину, на заднем сиденье никого не было.
Нурарихён шёл по зимним дорогам Хонсю. Он никуда не спешил. Забредал в чужие дома, ночевал в чужих гостиных, удивлялся, сколько мостов и тоннелей понастроили в Японии за эру Хэйсэй, сменившую эру Сёва. Шёл через ядовитые поля Фукусимы, ночевал в заброшенных домах, откуда ушли люди - но там ему не нравилось, и он шёл дальше, туда, где горит огонь и готовится ужин.
И наконец, когда настала весна и зацвела слива, и рукава его кимоно пропитались весенней пыльцой, вдали показалась Фудзи.
По дороге к дому шагал, помахивая в воздухе дымящейся трубкой, старый Нурарихён в сером, как папиросный дым, кимоно.
Девочка лет четырёх выскочила на крыльцо. Повертелась, привстав на цыпочки, всмотрелась в дорожную даль и торжественно сообщила миру:
- Дедушка вернулся!
Из старинной легенды
У нас говорят, что кораблекрушения интересны только поначалу: первые тридцать-сорок, ну может, пятьдесят раз. Потом уже ничего нового.
Что ж, эта яхта стала моей тридцать шестой, и мне всё ещё было интересно. Небольшая, почти что катер, она обживалась на дне океана, но кое-какие обломки и такелаж, рассеянные бурей, протянулись по волнам ниткой жутковатого ожерелья. Ей просто не повезло: ветер и волны, прежде чем выбросить в открытое море, протащили свою жертву вдоль острова, где она налетела на рифы.
Даже с пробоиной яхта ещё какое-то время держалась на плаву. Я видела, как бушующая тьма проглотила спущенную шлюпку. Как женщина пыталась вытащить из трюма своего мужчину с разбитой головой. Как её смыло за борт. Как их кораблик пошёл ко дну. Что из этого может надоесть?
Хотя вот утопленников я правда не люблю. Бледные, распухшие, а подчас ещё и исклёванные птицами, они слишком громко кричат. По той же причине я давно никого не принимала, но этого голос меня привлёк. Он не просто кричал - он звал.
- Мама! - Это был уже другой голос, который бесцеремонно нарушил только-только наступившую тишину. - Марк! Мама!
Шлюпка всё же уцелела, а её маленький пассажир не только пережил бурю, но и отыскал то, что осталось от яхты. На вид ему было лет двенадцать, русые волосы до плеч, худое тельце, веснушки и много-много горя и упрямства. Он всё кричал, и кричал, и кричал... Хотя давно должен был понять, что никто ему не ответит. Ну, только если я, но меня трудно услышать. Чего бы он точно добился, крутясь среди обломков, так это нашёл бы труп своей мамы. Не люблю утопленников, но ревущих детей не люблю больше. Так что тело я утащила на глубину.
Мальчик всё равно расплакался, но несильно, и длилось это недолго. Потом он деловито обшарил обломки, нашёл бутыль пресной воды, кое-какую одежду и большой кусок брезента. Солнце уже палило из всех орудий, а мальчик очень устал. Он глотнул воды, разложил вещи сушиться и укрылся брезентом на дне лодки. Ещё какое-то время оттуда доносились тихие всхлипы, а потом мальчик забылся беспокойным сном.
Я пристроилась рядом на волнах, слушая, как он постанывает и ворочается на жёстком ложе. Он остался совсем один посреди океана, но явно не собирался умирать. Это было интересно.
Мальчик проснулся вечером, когда утомившееся солнце как раз собиралось искупаться - и отправиться на боковую. Он проснулся, уверенный, что видел дурной сон, а потом кричал, бился, запутавшись в брезенте, и снова плакал.
- Хватит, - сказал он, наконец, и размазал по щекам слёзы. - Солнце садится... солнце садится на западе, значит, мне... - Он покрутил головой и уверенно стал разворачивать шлюпку на юг. Глотнул воды и погрёб не туда.
На юге его ждали холодные воды и ледяные горы, но и до них он бы не доплыл. Мальчик не понял или забыл, что буря протащила их яхту вокруг острова. До ближайшей суши было двадцать морских миль, и с каждым гребком она уплывала всё дальше. Ох, что-то будет, когда до него дойдёт!
Но пока мальчик грёб: старательно и внезапно умело, сжимал челюсти от натуги, но правильно дышал и не давал мышцам остыть. Когда же на небо, словно сыпь от лихорадки, выскочили мириады звёзд, он нашёл Южный крест (ну ничего себе!), оделся и поплыл по нему.
Мальчик нравился мне всё больше. Я подумала, что его голос тоже может зазвучать в унисон с моим, когда придёт время. И тут он снова заговорил:
- Не могу больше. - Он втащил вёсла и повис на них, тяжело дыша. - Надо отдохнуть, но спать нельзя. Ещё рано. Я не псих, но я буду говорить, чтобы не уснуть.
Вопреки словам он замолчал, а когда продолжил, голос его вдруг изменился: окреп, обрёл выражение, чувство и то особое волшебство, которым владеют сказители с незапамятных времён.
"Ты знаешь, что раньше рыбы умели летать? А так и было: когда им надоедала тьма морских глубин, они поднимались поближе к солнцу, грелись в его лучах и беззаботно напевали о дивной и счастливой жизни. Да-да, рыбы умели петь. Бывало, они долетали до островов, ложились на плоские камни, грелись и развлекали детей чудными песнями. Именно детей, потому как взрослым нет дела до таких глупостей, как поющие рыбы. Подумаешь! Чайки вон тоже кричат дни напролёт, и что? Урожай от этого сам себя не соберёт, ужин не приготовится.
Особенно любила детей рыбка по имени Тайса. Когда у неё выдавалось свободное время, Тайса прилетала на пляж, ложилась на круглый камень под скалой и начинала петь. Тогда из деревни обязательно прибегали маленькие слушатели, хлопали в ладоши и смеялись. И в этот раз всё вроде бы шло как обычно, вот только девочка с кудрявыми волосами отчего-то не смеялась, а плакала, как бы Тайса ни старалась её развеселить. Наконец, рыбка спросила:
"Почему ты плачешь, малышка?" Девочка немного обиделась: ей шёл тринадцатый год, и она считала себя уже взрослой. Девочка рассказала, что их семью постигла беда. Отец ушёл в море и не вернулся, мама тяжело заболела, а она сама ещё слишком слаба и не может собрать на зиму достаточно еды для себя, мамы и маленького братишки.
Тайсе стала жалко девочку, а помочь ей было проще простого. Рыбка нырнула в родной океан и вернулась с крупной устрицей, которую подняла с самого дна, где не бывает солнечного света. "Вот, раскрой её, - сказала Тайса. - Видишь шарик внутри? Он называется жемчужиной. Продай её, и твоя семья не будет ни в чём нуждаться".
Девочка долго благодарила добрую рыбку, а потом убежала в деревню. Тайса же, очень довольная собой, возвратилась в море. Несколько дней она не вспоминала о девочке и жемчужине, но однажды, когда вновь отправилась полетать, увидела, что в бухте возле острова черным-черно от плотов и лодок. Но то были не рыбаки с наживкой и сетями, нет. То были ныряльщики, ловцы жемчуга, а среди них Тайса заметила свою знакомую.
"Что ты делаешь? Остановись!" - вскричала Тайса, но девочка лишь покачала головой, а мужчина в лодке грубо столкнул её в воду.
Люди, любящие жемчужины, забрали у девочки подарок Тайсы и потребовали ещё.
"Здесь очень глубоко, ты их не достанешь!" - предупреждала рыбка, но что девочка могла сделать? Ей нужно было прокормить семью.
Она оказалась сильнее, чем думала Тайса, она дотянулась до дна, но там было слишком темно. Слишком...
Девочка так и не всплыла. А Тайса... Тайса винила себя и отдала самое ценное, что у неё было: крылья, чтобы девочка покинула холодную тьму; и голос, чтобы она спросила с тех, кто её погубил. Видя это, другие рыбки тоже стали отдавать свои крылья и голоса. Прошло время, и не осталось среди них тех, кто умел петь и летать. Сама память об этом растворилась в шёпоте волн".
Договаривал мальчик уже чуть слышно, словно подражая шелесту океана. Да, он всё же уснул прямо на вёслах, сам себе пропел колыбельную. Если бы только его шлюпка дрейфовала на север, а не на юг, то уже завтра призрачная полоска земли показалась бы на горизонте. И мальчик кричал бы от радости, а может, пустился бы в пляс посреди своего судёнышка.
Мне захотелось это увидеть - так внезапно и так сильно, что я развернула шлюпку и потащила на север. Увы, это не осталось незамеченным.
- Что ты делаешь? - донеслось из бежавшей рядом волны.
- А на что похоже? Катаю лодку по волнам. Ты что, так ни разу не делала?
- Да за кого ты меня принимаешь? Конечно делала, но мальчик плыл в никуда, а ты его развернула. Зачем?
Вот ведь рыба-прилипала! И как ей объяснить то, что сама толком не понимаешь? Мне это было в новинку, было... интересно.
- Так нельзя! - не унималась прилипала.
- Почему? Мне никто не запрещал.
- Но... Я расскажу остальным!
- Давай. Какое им дело? А тебе?
Как я и думала, мне никто не ответил.
Вот так я обзавелась собственным, не побоюсь этого слова, кораблём и саму себя назначила капитаном. Единственный пассажир единственного, а значит, первого, класса крепко спал и даже не заметил рассвета. Солнце разбудило его, когда прошло уже треть пути по голубой горке. А что тут удивительного? Детям только дай волю, будут мирно посапывать целыми днями с перерывом на обед. Но сам мальчик очень расстроился, даже выругался совсем не детскими словами. Он рассчитывал грести всю ночь, а днём отсыпаться, но план его сразу же потерпел крах. Сидеть на вёслах под палящим солнцем - тяжкий труд, не каждому взрослому по плечу, но и терять целый день - непозволительная роскошь. И хотя ночью мы прошли большую часть пути, мальчик этого не знал. Наконец он решился: прикрыл брезентом левый бок, развернулся на юг и снова поплыл к пингвинам в гости.
Я не знала, что делать. Тоже припомнила парочку крепких выражений, но не поднимать же бурю, в самом деле, чтобы меня услышали. Да и не справиться мне одной.
Час спустя мальчик сделал перерыв. В животе у него урчало так громко, что можно было отвечать на гудки кашалота. Чтобы грести, нужны силы, а откуда им взяться в бутылке с водой? Единственное, чем мальчик мог приглушить голод, это слова, и он продолжил вчерашний рассказ.
"Так, на чём я остановился? Ах, да... Тайса думала, что спасла девочку, и все погибшие в море теперь не исчезали бесследно. На невидимых крыльях они покидали свои тела и пели, вторя рокоту волн, но одни лишь несчастья приносили людям их песни.
Души утопленников скоро позабыли свой дом и всех, кого любили. Их голоса слились в один - вечный обвиняющий стон, проклятие живущим. С тех пор океан не для людей, им там не рады. Голос волн требует ответа, жаждет мести, и ему всегда мало.
Не ходи в море, не рискуй понапрасну, а если должен, то слушай - слушай океан. И когда ветер принесёт обрывки странных фраз, когда в мерном плеске волн ты сможешь разобрать чей-то горестный шёпот, поворачивай к берегу и греби изо всех сил. Потому что рядом буря! Рядом смерть! А если останешься в море, то твой голос вольётся в дружный хор других мертвецов.
Вспомни о доме, о тех, кто ждёт тебя у очага, и возвращайся... возвращайся... к ним".
В этот раз мальчик не заплакал, хотя было видно, что очень хотел. Ему ведь не к кому было возвращаться.
- Мама, я скучаю, - сказал он тихо, берясь за вёсла.
Я, конечно, тоже "вечное проклятие живущим", но сегодня взяла выходной.
- Это ещё что? - удивился мальчик, когда шлюпка развернулась на месте.
- Течение, - буркнула я и снова стала капитаном.
Шлюпка заскользила по водной глади, словно посреди океана и правда вдруг появилась река - без устья, истока и берегов.
Мальчик вцепился в весло, как будто боялся, что его выбросит из лодки, и осоловелым взглядом смотрел то вперёд, то на солнце, то на волны, бегущие за кормой. Был бы постарше - списал всё на солнечный удар и не стал бы докучать расспросами. Но нет.
- М... мама?..
Вот ещё выдумал. Всё бы ему так просто!
- Нет, не совсем.
Не знаю, зачем ему ответила. Всё равно, пока не начнётся буря...
- А кто?
Я замерла от неожиданности - он не должен был меня слышать. Как не должны были кучевые облака захватить северную половину небосклона, как не должна была шлюпка покачиваться на воде при полном штиле. Как я не заметила раньше? И, словно насмехаясь над моей слепотой, задул ветер - пока ещё слабый, но отчётливо холодный. Надвигался шторм.
Значит, остальным всё-таки есть дело.
- Эй, ты здесь? Или я свихнулся?
"Свихнулся! Свихнулся!" - тут же подхватил океан. Очень смешно.
- Здесь, - сказала я и снова потащила лодку.
Мальчик застыл, ни жив ни мёртв. Да, жуткое это дело - оказаться внутри страшной сказки. Хорошо, что он не слишком взрослый, а то, не ровён час, выпрыгнул бы за борт, вместо того чтобы говорить с кем-то невидимым.
- Почему мы плывём на север?
"Смерть! Смерть! Там смерть!"
- Не слушай их! Там земля.
- Почему?! Почему я должен слушать тебя? Впереди небо чёрное! Это похоже на...
"Смерть! Смерть!"
Хор предательских голосов крепчал вместе с ветром, и мальчик не выдержал - схватился за вёсла.
- Нет! Тим, не мешай мне!
Ну да, я знала, как его зовут. Утонувшая женщина беспрестанно повторяла это имя, пока не слилась со мной. Но я ведь была уверена, что он погибнет, звать его просто "мальчик" казалось хорошей идеей. Теперь же имя дало мне решающий перевес. Другие голоса всё так же бубнили про смерть, но Тим отложил вёсла и обхватил себя руками.
- Там ведь шторм, да? - спросил он тихо и сам себе ответил: - Ещё один.
Да, так оно и было. Но что я могла? Вдалеке молнии вспарывали небосвод, гоняясь друг за другом, а гром звучал, как ворчание разбуженного пса. Я забирала к западу, сколько могла, но знала, что не уйду, что не отпустят. До берега ещё слишком далеко.
- Я... умру? - спросил Тим, глядя, как день превращается в ночь.
На это я не стала отвечать.
Тим вытер щёки от морских брызг (чего же ещё?), собрал брезент, обернул им бутыль и плотно утрамбовал под лавкой на корме. Вёсла тоже затащил в шлюпку, примерялся, не забраться ли под лавку самому, но, похоже, решил, что не хочет ничего пропустить. Только, как мог туго, привязал себя вещами к скамье. Последнее я не одобрила: если лодка перевернётся... а впрочем, там уже всё равно.
Мне сложно будет описать шторм - я к ним привычна. А это, по правде говоря, была скорее буря - баллов на восемь. Но наши всё равно расстарались - ради одной-то несчастной шлюпки. Небо и море окрасились в один - свинцовый оттенок. Грозу мы почти не задели, но она ни на миг не забывала напоминать о себе светомузыкой в тональности тяжёлого металла. Море пенилось, словно закипая, ветер срывал с двухэтажных волн вихрящиеся гребни и швырял прямо в лодку.
Тим сидел по щиколотку в воде, вцепившись в скамью обеими руками, и нашёптывал что-то себе под нос. Я подумала, молится, но... этот мальчик не переставал меня удивлять. Он рассказывал историю, пытался придумать для неё другой конец.
Ветер взъярился, словно почувствовал близость поражения, нанёс подлый удар с правого борта, едва не перевернув лодку, но я справилась. Следующий залп небесной артиллерии отгремел уже у нас за спиной, а потом... Потом путь нам преградила стена до самых облаков.
Я подумала: как же так? Мы ведь почти прорвались! А Тим вдруг закричал во всю мочь, перекрывая бурю:
- Кто сказал, что в голосе волн одна только смерть? Неправда! Все мы разные и не можем петь лишь об одном. Как не стала убийцей девочка, первой получившая крылья. Она не хотела мести, она хотела спасать других. Её голос не слабее прочих - вот он гремит над нами! Ты слышишь? "Смелей! Смелей!"
- Ты храбрее меня, - признала я тогда и запела.
Лодка встала почти отвесно, когда мы встретились с той жуткой волной. Тим рухнул вниз, стукнулся затылком о лавку и затих. Вода закружила хороводы воле самых его губ, поползла выше.
Нет! Только не так! - хотелось крикнуть мне, но я пела. О жизни, о солнечном свете, о детских улыбках и тёплых словах. Громко, перекрикивая бурю и бесконечное "Смерть! Смерть!". И песня гремела, смеялась над жалкими потугами самого жалкого из штормов! С песней я затащила шлюпку на гребень.
Горизонт светлел.
- Ну, просыпайся, соня! - крикнула я и тряхнула лодку.
Слышать меня Тим уже не мог, а вот толчок подействовал. Мальчик с воплем вскочил, но тут же охнул и скривился от боли. Потрогал шишку на макушке, скривился ещё больше.
- Чёрт, хорошо же меня...
И тут он вспомнил, где и когда приложился головой. Закрутился волчком, но увидел только спокойное море, сахарную вату облаков и бледную полоску суши, нескромно занявшую весь северный горизонт.
- Ты ещё здесь? - робко спросил Тим.
Я опять толкнула лодку. Тим сел, сложив руки на коленях, пару раз украдкой вздохнул, сглотнул подступившее к горлу волнение, уже открыл, было, рот, но тут подготовленную (и несомненно трогательную) речь самым бесцеремонным образом прервал баклан, плюхнувшийся на нос шлюпки. Мальчик выпучил на него глаза, а тот даже не смутился. Деловито осмотрел очередную людскую посудину и требовательно щёлкнул клювом.
- Прости, - опомнился Тим, - но у меня ничего нет. Я и сам помираю с голоду, если честно.
Тогда баклан обругал его на чём свет стоит и убрался восвояси. Тим только рассмеялся ему вслед.
- Я знаю, что ты не мама. Но, кажется, я понял, что значит твоё "не совсем". Она... - Тим шмыгнул носом, - вы похожи. Она бы тоже не бросила ни меня, ни кого другого. И...
Я брызнула в него водой.
- Эй!
И ещё раз. И ещё.
- Ладно, ладно: я понял! - рассмеялся Тим, вытирая лицо. - Никаких больше слёз. Тогда просто спасибо. И прощай.
Он вытащил вёсла, потёр покрывшиеся мозолями руки и погрёб к берегу.
А я осталась в море. Только попросила проплывавший мимо косяк летучих рыб проводить его, и они знатно порезвились. Не знаю, умели ли раньше все рыбы летать - скорее всего, это Тим просто выдумал. Но и правды в его истории обескураживающе много.
Старый Фил сидел на холме с закрытыми глазами и, чувствуя, как Золотое Око прогревает ему кости, слушал природу. Было раннее утро. Второе светило - Кровавое Око - ещё не выползло из-за горизонта и не добавило миру бордового оттенка. Когда на небе два солнца, природа затихает, и слушать становится скучно. И если для Кэп Тайна, лидера их поселения, утро - самое тихое время суток, то для Старого Фила оно было самым шумным. Повсюду слышались шелест, шёпот, жужжание, писк, щебетание, клёкот, воркование, кудахтанье, галдёж, скрипы.
Внезапно Фил поморщился и открыл глаза. Совсем рядом раздавались взрывы хохота и озорные куплеты. Бабы шли работать в поле. Они остановились и с неодобрением посмотрели на него.
- Расселся, дармоед, - сказала одна из них. - Тьфу!
Она опёрлась на лопату; широкие красные ладони крепко сжали черенок.
- Тебя я что ли, Зара, объедаю? - спросил Старый Фил.
Бабы загалдели.
- Ты отбираешь последний жизнеклубень у Кэпа...
- Так уж и последний, - хмыкнул Фил.
- ... а у него пять ртов. Тебе не стыдно?! Все люди как люди, уходят сами, чтобы не становиться обузой.
- Моё время не пришло.
- Да ты просто трус! - выкрикнула Зара. - Если так боишься смерти, почему детей не завёл? Никто не запрещает детям содержать своих стариков.
Старый Фил хмыкнул, хотел промолчать, но не удержался:
- Твоим старикам это помогло? А у них ведь трое вас было.
Зара побагровела. Хватая воздух ртом, словно рыба, выброшенная на берег, она шагнула к Филу с лопатой наперевес. Одна из женщин ласково взяла Зару за плечи и сказала:
- Пойдём, милая, оставь его.
Зара стряхнула подругу и с ненавистью посмотрела на Фила:
- Мои родители были порядочными людьми. Они понимали, что ни мне, ни моим сёстрам не прокормить их. У нас у самих уйма спиногрызов. Ты просто трусливый, себялюбивый дармоед.
Бабы ушли. Но, похоже, сегодня Филу не суждено было послушать мир. Пришёл Кэп Тайн, принёс завтрак. Раньше обычного. Он опустился рядом и протянул Филу деревянную миску - на ней лежал варёный клубень размером с кулак.
- Урожай жизнеклубней в этом году будет ещё меньше, чем в прошлом, - сказал Кэп. И хотя тон его высказывания был совершенно нейтральным, словно он говорил о чём-то обыденном, как, например, о дожде после полудня, Филу в его словах почудился укор.
- Тогда зачем ты меня, дармоеда, кормишь?
Кэп искоса глянул на него и задумчиво почесал бороду.
- Я бы и не кормил, но это была последняя воля моей жены. Слишком она любила своего старшего брата.
- Ну, спасибо за откровенность.
- Пойми правильно, люди не любят тех, кто не приносит пользу. Нам и так тут нелегко. Ни одно чёртово растение, ни один паршивый плод на этой планете не годится в пищу. И всё, что бегает или летает, - тоже сплошной яд. Только эти проклятые клубни ещё как-то не дают нам сдохнуть.
Фил посмотрел на тарелку, к которой он пока так и не притронулся.
Пять поколений назад корабль с переселенцами рухнул на эту планету. Из обугленных обломков удалось спасти лишь немного семян углеводо-протеинового картофеля - овоща, созданного умами их предков. Этот картофель содержал все необходимые питательные вещества, но главным его свойством была удивительная приспособляемость. Он мог выживать в любых условиях и давал урожай даже на бесплодной земле. Приспособился он и к жизни на Эридии. Только урожая всегда не хватало. Число поселенцев росло, клубни делили поровну, и на посадку их уже почти не оставалось...
- Ладно, - сказал Кэп, поднимаясь. - Схожу, проверю, как парни в лес собрались. Владар женился. Девчонка его на сносях, им нужен новый дом.
Он вздохнул, и они одновременно оглянулись на посёлок. За бревенчатым частоколом, стояли запряжённые варнаги - огромные ящеры, тупые и медлительные, но невероятно сильные. Они без труда могли тащить связку брёвен, только нужно было заставить их двигаться. Поселенцы перед работой держали варнагов голодными, а потом шли вперёд, время от времени бросая ящерам по крупному жуку. Варнаги хоть и были тупы, но быстро усвоили, что отставать от кормчего - плохая идея. Так и ползли они следом, выпрашивая лакомство глухими гортанными звуками: "Варн, варн".
Кэп ушёл. А Старый Фил, закрыв глаза, прислушался к стрекоту искропёрок. Вдруг кто-то совсем рядом засопел, и душа Фила ушла в пятки.
- Привет, дармоед.
Старый Фил вытаращил глаза. За густым кустом с чёрными и зелёными листьями стоял мальчуган лет шести. Ноги его были босы, домотканые штаны опускались чуть ниже колен. Старик сдвинул кустистый брови.
- Почему ты меня так называешь?
- Разве это не твоё имя?
- Нет. Я - Фил. Старый Фил. А тебя как звать?
- Филип.
Лицо старика разгладилось.
- Почти тёзки. Буду звать тебя Филом. Юным Филом. Идёт?
- Идёт, - мальчишка подошёл поближе. - А что ты делаешь?
- Слушаю птиц.
Филип ухмыльнулся, совсем по-взрослому, и сказал:
- Глупое занятие.
- Это почему же?
- Так мама говорит. Птицы никому не нужны. Их даже есть нельзя.
- А что у тебя в руках? - спросил старик.
Филип раскрыл ладонь.
- Муха.
- И зачем она тебе? Она же совершенно бесполезна.
Глаза у мальчишки заблестели:
- Интересно же! Вон какие глаза огромные. Она меня видит? И как она жужжит, если у неё рта нет?
- Вот и птицы интересны. Знаешь, сколько их вокруг нас?
- Десять?
- Только за сегодняшнее утро я насчитал больше полусотни. Поди сюда, - Старый Фил похлопал ладонью по земле рядом с собой. Когда Филип сел, он сказал: - Что ты слышишь?
- Кто-то хохочет в лесу.
- Это птица-хохотун.
- Откуда ты знаешь? - Филип с удивлением посмотрел на старика.
- Я так её назвал. Она сидит на верхушке деревьев и хохочет. А слышишь, кто-то протяжно свистит? Это короткохвостка. Совсем малюсенькая птица. А вон там, на краю поля, кто-то фыркает, а потом бормочет. Это бормотушка. Её почти невозможно увидеть. Ты к ней подходишь, и она умолкает.
- А кто там всё время щёлкает?
- Землемер. У этой птицы длинные ноги, она вышагивает по полю, словно меряет землю, и ищет в траве жучков. А щёлкает она клювом.
Впервые в жизни Старый Фил нашёл благодатного слушателя. Он с увлечением рассказывал, что птицы, как люди - всё время общаются. Каждый на своём языке. Они гогочут, воркуют, квохчут, щебечут, пищат, галдят, клекочут, ухают, шипят, свистят, трещат, грачут... Рассказывал, как отличит пугача от страхокрыла, а красногорлую вертихвостку от черногрудой красношейки. И что балабол становится болтливым к вечеру. А кривоклювый водорез может увидеть мелкую рыбёшку в озере, летая под облаками, и когда увидит добычу камнем падает вниз.
Кровавое Око показалось над лесом, и небо окрасилось в красный цвет. Сотня потревоженных граков поднялось в воздух и беспокойной кружились, словно пепел, поднятый ветром из потухшего костра.
- Чего это они? - спросил Филип.
- Тревожатся, - Старый Фил задумчиво почесал ухо, - наш патруль совсем не умеет тихо ходить.
- А зачем они туда пошли?
- Сейчас время, когда бугаи сходят с ума. Бугай - опасный зверь. Ростом с половину твоего дома. Они сбиваются в стаи, несутся, не разбирая дороги, и бросаются на всё, что движется. Патруль должен их вовремя заметить и подать нам сигнал. Тогда мы спрячемся за частоколом.
- Я никогда не видел бугая, - сказал Филип. Ему захотелось увидеть этих страшных зверей именно сегодня, захотелось испытать первое приключение в своей жизни. В этом возрасте опасностей не существуют. - Вот бы они появились сегодня!
Старый Фил потрепал мальчугана по голове и сказал:
- Лучше не надо. Но я бы боялся не стадо бешеных бугаев. Я бы боялся Мару и её спутников.
Он задумался и пришёл в себя только когда почувствовал, как Филип дёргает его за рукав.
- Ты заснул что ли? Хотел рассказать про Мару. Почему я про неё ничего не знаю?
- Её редко, кто видел. Я за свою долгую жизнь сталкивался с ней всего три раза. Но лучше бы не встречал. Мару боятся все животные. Сама она не представляет опасности. Хоть и огромная, но слишком медленная.
- Очень огромная?
Старик хмыкнул.
- Если бы Мара появилась у нас в поселении, она бы не поместилась даже на площади. Она словно огромная капля воды, которая стекает по крыше, ползёт себе по земле и ползёт. Ей не страшны ни камни, ни коряги, ни деревья, ни сучья, Она постоянно меняет форму и может просочиться даже в узкое пространство между деревьями. Но от Мары можно было бы легко убежать, если бы не её спутники - трубкорылые прыгуны. Они маленькие, не выше колена, но невероятно быстрые. Их много, очень много. Они набрасываются на всё живое, впрыскивают в них яд. И знаешь, что происходит?
- Что? - Филип ловил каждое слово старика. Так боялся пропустить хоть одно слово, что даже рот раскрыл.
- С жертвой происходит примерно то же, что и с клубнем, когда он оказывается у нас в животе, - Фил разломил клубень и половинку протянул мальчишке. - Пожуй, мне слишком много.
- Да ты рассказывай, рассказывай. Что потом?
- Потом? Потом приползает Мара, высасывает из животного все соки, а остатки пожирают прыгуны.
Филип перевёл дыхание, взял половинку клубня и откусил.
- Врёшь ты всё, - сказал он. - Пугаешь меня сказками. Мне бы мама рассказала.
- Твоя мать живёт на свете слишком мало. Она никогда не видела Мару, как и твой отец. А я - видел. Я из-за неё потерял жену.
- Она сожрала её?! - Филип перестал жевать и уставился на старика.
- Мы тогда гуляли в лесу, когда наткнулись на прыгунов. Они набросились на Лану... А я...
- А ты?
Старик надолго замолчал, и Филип хотел было снова дёрнуть его за рукав, но старик сказал:
- А я убежал.
- Но ты говорил, что от прыгунов нельзя убежать.
- Днём они не выходят из леса. Боятся открытых пространств. Поле было недалеко, я там оказался быстрее прыгунов... Ночью - другое дело. Когда Золотое Око уходит за горы, а Кровавое поднимается над головой, Мара со спутниками уже не боятся выходить в поля...
- И ты снова повстречал Мару?
- Я её специально искал. Наблюдал, хотел понять, что она такое. Как с ней бороться? В том походе со мной было несколько поселян, и мы потеряли двоих, кто осмелился зайти далеко в лес. Но, к счастью, Мару давно никто не видел.
- Может, мне повезёт? - спросил Филип.
Старик засмеялся:
- Надеюсь, что не повезёт.
Дожёвывая клубень, Филип спросил:
- А как они нас едят?
Старый Фил бросил озадаченный взгляд на мальчишку.
- Не понял?
- Ну мы же несъедобны для животных. Почему же прыгуны и Мара нас едят?
- Хм, - поперхнувшись, Старый Фил уставился на Юного: - А это хороший вопрос. И как это мне в голову не пришло?
Он посмотрел на бирюзовое небо, где светило Золотое Око, потом перевёл взгляд на на красноватое небо - там Кровавое Око поднялось выше. Кровавое Око размером было чуть меньше детского кулачка и тепла почти не давало. Остановившийся взгляд старика остановился на лесе, темнеющем на фоне красного неба.
Затянувшееся молчание мальчугану не нравилось.
- Фил, а Фил, - сказал он, - расскажи мне ещё что-нибудь.
Хмурясь, старик поднялся на ноги, ойкнул, когда громко хрустнули колени и, приложив ладонь к глазам посмотрел в сторону леса.
- Странно, - пробормотал он.
- Что странно, - Филип проворно вскочил и, как старик, приложил ладошку к глазам.
- Что ты слышишь?
- Э... Ничего.
- Вот это и странно. В это время птицы ещё поют.
Внезапно он развернулся и схватил Филипа за плечо.
- Живо беги к Кэпу, скажи, пусть срочно несётся сюда. Срочно! Если будет отказываться, тащи его сам. Понял?
Опираясь на палку Фил кругами ходил на вершине холма и всё сильнее злился - почему так долго не идёт Кэп? Наконец, тот появился. На бородатом лице читалось крайнее раздражение.
- Что стряслось у тебя? Не помираешь, случайно?
- Слава богу, нет, - машинально ответил Фил.
- Жаль...
- Кэп, мне не до шуток. Срочно, слышишь? Срочно отзови лесорубов. Они до леса ещё не добрались.
- С какой стати?
- В лесу - Мара.
Кэп в раздражении хлопнул себя по ляжкам.
- Ты теперь провидцем стал? Что я им скажу? Нашему выжившему из ума старику померещилась Мара в лесу?
- Послушай...
- Нет, это ты послушай. Зима не за горами. У нас работы невпроворот, а ты начинаешь будоражить людей. У нас в лесу Лукасар с патрулём. Если они увидят опасность, они подадут сигнал.
- Патруль уже мёртв.
Кэп вперил в старика тяжёлый, задумчивый вгляд.
- С чего ты взял?
- Я никак не мог понять, что меня беспокоит. Потом понял - птицы.
- Птицы? - Кэп закатил глаза и покачал головой.
- Хватит рожи корчить, дурья ты башка! - Старый Фил в раздражении стукнул палкой о землю. - Тебе люди доверили свои жизни.
- Что не так с твоими птицами? - спросил Кэп.
- Сначала хохотун вдруг начал стрекотать. Вместо привычного хохота. Я решил, что он заметил наш патруль и начал тревожиться. Но сразу за ним почти все птицы в лесу оборвали свои песни и подняли крик, галдёж, треск, каждая по-своему предупреждая об опасности. А потом... Послушай.
Кэп нахмурился.
- Ничего не слышу.
- Вот именно. Тишина. Птицы притихли, попрятались. Я видел такое поведение трижды, и каждый раз в лесу появлялась Мара.
- Если ты ошибся, люди придут в ярость.
- Если я ошибся, вам не придётся больше меня кормить. А так... Бережёного бог бережёт, а не бережёного смерть пасёт.
Кэп молчал, размышляя. Тревога старика передалась и ему. Уж лучше потерять авторитет из-за надуманной осторожности, чем потерять людей из-за своей беспечности.
- Ладно, будь по-твоему...
Золотое Око закатилось за горизонт, а Кровавое поднялось прямо над полем. Наступили бордовые сумерки. Люди столпились на настиле, тревожно всматриваясь за частокол. Рядом стояли бочки со смолой и лежали подготовленные факелы. Маленький Филип вертелся рядом со стариком, подпрыгивал, пытаясь что-то увидеть, и без конца задавал вопросы.
- Да не вертись ты, шалопай!
- Они до нас не доберутся?
- Не допрыгнут... Лучше, скажи, не видишь там что-нибудь? Мои глаза и так слабы, а тут ещё и темень.
Время текло медленно. Кровавое Око поднялось выше, превратившись в маленькое красное пятнышко на небе. Сумерки сгустились, поле и лес провалились в темноту, а небо цветом напомнило Старому Филу спёкшуюся кровь. Было тихо. Люди перешёптывались, и шёпот их становился всё злее. Как и взгляды, которые они бросали на старика.
- Смотрите, кто-то идёт!
Люди прильнули к частоколу. Старый Фил прищурился. Сначала он никого не видел. Но тут из темноты показалось несколько человеческих фигур.
- Это Лукасар! - заорал кто-то рядом, и Старый Фил узнал голос Ирвана. - Мой приятель! Послушали старого безумца, поверили дармоеду, как малые дети. Тьфу!
Он перемахнул через частокол.
- Ирван, стоять! - гаркнул Кэп.
- Это же Лукасар! Привет, дружище! - Ирван подбежал к другу, схватил его за руку и тут же отпрянул. Лукасар рухнул носом в землю, с его спины соскочили несколько трубкорылов и, подрыгивая, бросились в сторону Ирвана.
Вопль резанул слух Старого Фила. Ирван пнул ближайшего трубкорыла, развернулся к воротам, но запнулся и рухнул на землю, вмиг оказавшись погребённым под дюжиной ухающих тварей. Один за другим с частокола полетели зажжённые факелы, но до Ирвана они не долетали. Трубкорылы отпрянули от огня, их длинные тени заметались в круге света, льющемся от факелов. Мужики стреляли по тварям из лука, а тех, что бросались на частокол, били копьями. Ирван с трудом поднялся, пошатываясь, добежал до факелов и, схватив один, принялся жечь трубкорылов, присосавшихся к его спине.
Картина битвы казалась Старому Филу нереальной, словно он смотрел тревожный сон. Кто-то спустил лестницу. Несколько дюжих мужичков скатились по ней и, размахивая горящими факелами, понеслись на помощь Ирвану. Они подхватили его под руки, помогли подняться и под прикрытием копий выбрались обратно на настил. Факелы, разбросанные по полю, давно потухли, скрыв во тьме четыре мёртвых тела патруля...
К Старому Филу подошёл Кэп Тайн.
- Какого чёрта? Они что, управляют покойниками?
- Не думаю, - старик покачал головой. - Во-первых, Лукасар был ещё жив. Во-вторых, это работа Мары. Прыгуны присосались к нашим парням, впрыснули яд - он лишает воли и разлагает плоть - и подключились к нервной системе. А управляла ими Мара. На расстоянии.
- На расстоянии? - в голосе Кэпа снова прозвучал скептицизм. - За ниточки дёргала?
- Эх, - вздохнул старик. - А ведь когда-то Капитаны считались учёными людьми.
Он внезапно сунул руку в карман старой, драной куртки Кэпа и вытащил оттуда расчёску. Этой расчёской Кэп дорожил больше всего, она переходила из поколения в поколение и была семейной реликвией. Кэп без конца расчёсывал ею бороду.
Старый Фил несколько раз провёл расчёской по волосам и поднял её над головой. Волосы потянулись к зубцам.
- Ну? - спросил старик. - Это я за ниточки их дёргаю ?
Он вернул расчёску и, не дожидаясь ответа, отправился спать.
Утром следующего дня, когда Кровавое Око закатилось за лес, а Золотое только поднялось над горизонтом, люди столпились за частоколом на кладбище. Старого Фила не было. Он, как обычно, сидел на холме и слушал птиц. На этот раз рядом с ним был Филип. Похоронив людей из патруля и спев прощальную песню, люди вернулись в посёлок. На площади стоял огромный жбан с отваром из ботвы жизнеклубней. Люди подходили, зачерпывали деревянной кружкой отвар и отходили в сторону. Кэп попросил внимания.
- Сегодня, - сказал он, - мы живы только благодаря чудачеству Старого Фила. Чудачеству, над которым мы все смеялись. Поэтому никто теперь не будет звать старика дармоедом, и каждый из вас будет отдавать ему малюсенькую порцию еды. С вас не убудет, но, как говорится, кустик к кустику будут заросли.
Кэп посмотрел на людей. Кто-то одобрительно кивал. Кто-то нахмурился.
- Может, и не понадобится такая жертва, - раздался хриплый голос.
Люди оглянулись. К ним, тяжело опираясь на палку, шёл Старый Фил. Рядом, держась за его хламиду семенил Филип.
- Что ты хочешь сказать, Фил? - спросил Кэп. - Уж не собираешься ты от нас уйти?
- Не дождётесь, - хмыкнул старик.
- Что ты, Фил, - крикнул кто-то из толпы, и он узнал голос Зары. - Мы рады, что ты у нас есть. Мой пострелёнок хоть будет всегда под присмотром.
Она кивнула на Филипа.
Старый Фил прижал к себе Филипа и сказал:
- Благодаря твоему пострелёнку мы, возможно, не будем голодать! У мальчишки светлая голова. Я рад, что он стал моим первым учеником.
Он внимательно посмотрел на притихшую толпу.
- Местная живность для нас яд. Но и мы для них тоже яд! Так почему же прыгуны спокойно нас пожирают? И не только нас. Они жрут и местных животных. Мне, старому дурню, такой вопрос в голову не приходил. А Юный Фил сразу это заметил.
- И почему же? - спросил Кэп.
- Думаю, мы не первые поселенцы на этой планете. До нас сюда уже прилетали пришельцы. Но по какой-то причине они погибли. Возможно, и нас ждёт та же судьба... Нам немного повезло. Наши предки создали растения, которые выживут в любых условиях. Да их семена прорастут даже в снегу, что белеет на тех горах! Пришельцы тоже прилетели сюда не с пустыми руками. Прыгуны были их пищей. Они, как и наши клубни, способны приспособиться к любым условиям. Их организм перестраивается под то окружение, в котором они оказались.
- А как же Мара? - спросил Кэп. - Что это за тварь?
- Мне этот вопрос тоже в голову приходил. И вот к какому ответу я пришёл. Представьте, пришельцы привезли с собою животных и выпустили на свободный выгул. Кто будет следить, чтобы зверюшки не разбежались? Пастух! Мара - это пастух. Пастух, созданный учёными и способный управлять прыгунами. Они слегка одичали. И нам придётся их одомашнить.
Старик с явным удовольствием смотрел на вытянутые лица поселян.
- Но съедобны ли они для нас? - спросил Кэп. - Мы этого не знаем. Кто осмелится проверить?
Он обвёл взглядом притихшую толпу.
Старый Фил, улыбаясь, выдержал паузу. А потом сказал:
- Съедобны. Пока вы все спали, я уже позавтракал. И как видите, я всё ещё перед вами.
Артём похлопал себя по карманам и вздохнул: опять ключи в машине забыл, растяпа. "Сколько можно, давай я их тебе на шею повешу?" - прозвучал в голове голос Леси и следом тут же мелькнула мысль снова спуститься на парковку. Но пятьдесят первый этаж, пока дождешься лифта, пока дотопаешь до машины, пока назад...а он и без того на работе на два часа задержался. Перед Новым годом всегда так - это понятно. Но жёнам что-то объяснять бесполезно, и это ещё понятнее. Яснее некуда.
Леся распахнула дверь и молча с порога всучила Артёму коробку с огромным клубком гирлянды, мотком скотча и ножницами. В квартире было тепло, из кухни тянуло чем-то сладким и пряным. Артём вдохнул и невольно улыбнулся:
- О... Это у нас...
- Да, - перебила жена, - пирог с цукатами. И с ромом. И глазурью. И нет - есть нельзя. Это на послезавтра.
- Да он же зачерствеет, - возмутился Артём, уже представивший перед собой огромный кусок пирога, политый шоколадным сиропом.
- Он пропитается! - отрезала Леся и кивнула на коробку. - Давай. Я это распутывать не буду, я сразу говорила - аккуратно надо сматывать. Сам запихал как попало, сам и разбирайся.
- Да ладно, - Артём поставил коробку на пол, снимая обувь. - Я такое люблю. Это как судьба: всё перепутано, ничего не ясно, а расправишь - и сразу видно, где что должно загореться.
Жена посмотрела на него поверх очков:
- Чтобы потом сгрести в комок и бросить в коробку до следующего года.
- А в жизни не так?
Леся махнула рукой:
- Проходи уже.
С гирляндой он возился долго - вытягивал провод, натыкался на узелок, терпеливо распускал, стараясь не дёргать. Несколько раз ловил себя на мысли: неужели это он сам в прошлом году так всё запутал? Ну кто ещё? Не Леся же.
- Юлька, помоги развесить, - позвал он дочь. - Это быстро.
Юля, поджав ноги, сидела на подоконнике и листала ленту. Надувшись, она нехотя спрыгнула на пол и пробурчала:
- Ладно. Хотя вообще-то мы с мамой полтора часа игрушки развешивали. Одни.
- Ну, знаешь ли... - не принял это аргумент Артём. - Я здесь сам не справлюсь, так что помогай. Человеку нужен человек, в школе не проходили что ли? Ты, кстати уже?
- Уже что? - не сразу сообразила Юля. Под Новый год вопросов было много, и все они без исключения начинались со слова "уже".
- Ну что у нас самое важное в декабре? - Артём поднял взгляд на ёлку, примеряясь как лучше пристроить гирлянду. - Ты, конечно, второй раз всего, но всё же, важнейшая гражданская ответственность - основа социального договора...
- Пап, - засмеялась Юля, - не начинай, не на работе. Так и скажи, что про списки. Написала, конечно. Нам вообще до двадцатого велели, школьников валидируют долго, мы же вечно косячим.
- Это да, - согласился Артём, пропуская гирлянду под нижней веткой, - мы из-за вас всю прошлую неделю до девяти сидели. А кого написала?
- Артём! - Леся выглянула из кухни и бросила на него выразительный взгляд. - Ты чего? Это вообще-то личное!
- Да так, интересно просто, Мария Игнатьевна-то в список попала? А то как мы в следующем году без классного руководителя?
Юля хмыкнула:
- Ну простите, Мария Игнатьевна, я ваше место отдала Алексу Рейну.
- Алексу Рейну? - Артём искренне возмутился. - Да он популярнее президента! У него только якорных связей несколько тысяч, с головой хватит. А класснуху в утиль, значит?
- Артём! - Леся снова появилась в проеме. - Отстань от ребенка! И выражения подбирай. Мария Игнатьевна свой процент наберет и без Юли. У неё одних благодарных выпускников полрайона. Ты хоть раз видел, чтобы нормальный человек не набрал? Она тебе что - алкаш подзаборный?
- Да просто... - Артём смутился. - Такое важное дело, а она Алекса Рейна вписывает... Что без него и правда прожить нельзя?
- Нельзя! - хором выдохнули и жена, и дочь.
- А я когда буду свои списки писать? - Из-под ёлки вынырнул Сашка с кубиком в руке.
- Когда вырастешь, - бросила Леся, - а пока у тебя один список: что ты хочешь получить.
- Я хочу, чтобы Макса перевели к нам в группу. Мы с ним башню строить будем.
- Вот. - Артём ткнул пальцем в воздух, словно ставя галочку. - Уже понимает, как всё работает. А вы - Алекс Рейн, Алекс Рейн... С ним башни не построишь.
Он включил гирлянду, и та сразу вспыхнула мягким тёплым светом.
- Пойдемте на кухню? Прости, я правда иногда забываюсь, что не на работе...
После ужина Артём мыл тарелки, изредка поглядывая на накрытый полотенцем пирог. Эх...
Леся подошла сзади, обняла, уткнувшись лбом в плечо:
- Не заводись из-за Юльки, чего ты хочешь, пятнадцать лет...
Артём выключил воду:
- Да ладно, школьники всё равно с понижающим коэффициентом голосуют, просто...
- Всё шутишь, - перебила Леся, - сам-то написал?
- Конечно, позавчера ещё. Тебя, Юльку, Шишкиных с детьми, соседей, знаешь каких, Игоря с Лизой. Марию Игнатьевну, между прочим. А ты?
- Я завтра пойду. После обеда.
- Все завтра, - усмехнулся Артём. - Потом начнётся: не успел, не подумал, голова забита. А мне сиди тридцать первого, валидируй.
- Меня валидировать не надо. Я аккуратно заполняю, без ошибок.
- Знаю. - Артём вытер руки. - Просто хотел спросить, чего тянешь.
Она на секунду задумалась, глядя куда-то мимо:
- С последними двумя всё никак не решу. Двадцать - это всё-таки мало. Каждый год переживаю, что кого-то важного забыла...
- В этом и смысл, - сказал Артём, взяв жену за руку.
- И какой?
Он пожал плечами:
- Ну... чтобы люди помнили, кто им нужен.
Тридцать первого Артём вышел из дома раньше обычного. Город готовился к празднику: витрины горели ярче, автобусы сигналили громче, и даже люди шли как-то иначе - быстрее, словно боялись куда-то не успеть. Артём тоже торопился, надеялся закончить пораньше - до сих пор помнил, как Леся смотрела не него в прошлом году, когда он влетел в квартиру за пять минут до полуночи.
В Департаменте социального баланса всегда так - основная работа в декабре, в остальное время текучка, но Лесе не объяснишь. Хорошо ещё, что приём списков тридцатого закрывался, учётчики и сверщики могли выдохнуть. Оставались только валидаторы. Такие, как Артём.
Он включил компьютер, повесил куртку, дождался пока система загрузится, пролистал короткие сообщения в рабочем чате - сколько массивов закрыто, сколько отклонений снято, сколько осталось на ручную проверку.
- Ты рано, - бросил Игорь, проходя мимо с пластиковыми стаканчиками в руке.
- Ты тоже, - ответил Артём.
- Я ненадолго. Мы вчера с Лизой до часу ночи сидели. Закрывали всё, что можно закрыть. Сейчас она подписи на отчётах зафиналит - и всё.
- Да, да, уже. - В кабинет с двумя папками под мышкой протиснулась улыбающаяся Лиза. - А ты, герой, готов к подвигу?
- К какому ещё подвигу? - Артём свернул чат и повернулся к коллегам.
- К трудовому, - фыркнул Игорь, - ты у нас сегодня один остаёшься, начальство сказало одного валидатора на сегодня хватит.
- А вы? - опешил Артём.
- А мы своё уже отработали. Вчера ночью. Лиза, тащи шампанское из холодильника, раз мы уже свободны. Отмечать будем.
Глядя на хмурого Артёма, Лиза протянула:
- Да ладно, не обижайся, так вообще-то логичнее.
- И в чем логика? - возмутился Артём.
- Ну как? Во-первых, ты вчера рано ушёл. Во-вторых, ты спокойно сидишь над валидацией, не психуешь, как некоторые, - она покосилась на Игоря, - а в третьих, ну просто ты...
- Не-за-ме-ним. - продолжил Игорь. - Не кипятись, мы вчера почти всё доделали, последний массив остался, который система автоматом не приняла.
- Там работы-то на пару часов, - подхватила Лиза, - всё по мелочи - дубли, опечатки, мёртвые души - завалидируешь вручную и домой. Косметика. На итоговый подсчёт почти не повлияет.
- Почти, - хмыкнул Артём.
- Серьёзно. - Игорь разлил шампанское по стаканчикам. - Там что? Доли процента. Тысячные. Мы основное вчера всё закрыли, всё посчитано уже.
- Доли тоже важны, - сказал Артём. - От них жизнь может зависеть.
Лиза фыркнула:
- Началось. Что за пошлая философия, будто первый год здесь работаешь. При чем тут жизнь? Наша задача - лесенку выстроить, а два процента снизу система сама отсечёт. Всего делов.
- Ну вот я отклоню список, а человеку буквально одного голоса для социального веса не хватит и что потом?
- Суп с котом, - отрезал Игорь, - ты не выспался или чего? Сиди тогда и проверяй, чтобы не отклонять. Но вообще, если человеку совсем чуть-чуть не хватило, то какая разница? Не в этом, так в следующем году срежется. Всё равно никому не нужен. Система просто фиксирует факт того, что он лишний. И тысячная доля процента этого не изменит. Ладно, хватит, с наступающим!
Он протянул Артёму стаканчик
- Мне нельзя, - Артём отвернулся к монитору.
- Ах да, - Игорь усмехнулся. - Ты же у нас сегодня валидатор без страха и упрёка. Ну сиди тогда.
- Только не до ночи, глянь одним глазом и закрывай, - добавила Лиза, - оно того не стоит.
Коллеги ушли, и в кабинете сразу воцарилась та особенная зудящая тишина, которая возникает только в рабочее время и только, когда ты один.
Полоса загрузки программы валидации заполнялась рывками, будто тоже раздумывала, стоит ли вообще работать перед праздниками. Артём смотрел на экран, потом на часы, потом снова на экран - делать было нечего. Он откинулся на спинку кресла, покрутился, взял со стола телефон и открыл личный профиль. Он даже не понял, зачем это сделал, обычно он туда не заходил - не было нужды. Профиль был как карта налогоплательщика или должностная инструкция, вроде знаешь, что где-то есть, но открываешь только при необходимости. Сейчас необходимости не было, просто хотелось убить время. Вроде как конец года - всем положено проверять профили. Никто, правда, особо не заморачивается.
Имя, профессия, возраст, семейный статус - ничего нового. Аккуратные столбики, графики, цифры. Артём скользнул по ним взглядом и уже собирался закрыть окно, как вдруг нахмурился.
Это ещё что такое? Артём обновил страницу, словно цифра от этого могла измениться.
Якорные связи считались отдельно, с повышающим коэффициентом. Это знали все. Устойчивый выбор, постоянный, неизменный на протяжении нескольких лет. Пометка системы: этот человек кому-то действительно нужен. Обычно таких связей было больше одной. У всех нормальных людей - больше.
Артём машинально начал перебирать в голове друзей и знакомых. Это Леся, она точно вносит его в свой список из года в год, как же иначе? Но тогда получается, Юлька его в этом году не внесла? Или в прошлом забыла, запуталась с непривычки? А Шишкины? Они же пятнадцать лет дружат, у них дети ровесники. А коллеги? Соседи?
Артём выдохнул:
- Не может быть.
Голос в пустом кабинете показался чужим. Он снова обновил страничку и уставился на строчку выше, которую поначалу не заметил.
Он даже не испугался - скорее удивился. Два процента он видел каждый год, сотни раз, но никогда в своём профиле. Они были абстракцией, хвостом распределения, а имена рядом исчезали из системы так быстро, что их никто даже не успевал запомнить. Да и кому это надо?
Артём провёл рукой по лицу и усмехнулся - значит, вот как... К горлу подступила горечь, он схватил оставленный Игорем стаканчик с шампанским и выпил залпом. В носу защипало. От пузырьков, наверное.
Артём убрал в карман телефон, выпрямился в кресле и медленно положил руки на стол - аккуратно, как перед началом работы, сказал тихо:
- Ладно. Потом.
В этот момент программа валидации наконец загрузилась.
Артём прокрутил очередь - всё анонимно, номера, даты, короткие пометки системы. Интерфейс он знал наизусть: слева - ошибка, справа - карточка, внизу - две кнопки.
Он открыл первую карточку. Опечатка в имени, "и" вместо "й", одна буква. Очевидно. Рука сама потянулась к
Артём промотал список до конца. Очередь оказалась короче, чем он ожидал, но всё же достаточно длинная. Несколько сотен записей, каждая из которых - чья-то попытка кого-то учесть. Он вернулся к первой карточке. Формально опечатка техническая, можно принять, он так делал тысячи раз и ни раз не усомнился. Это всегда было правильно. Но сейчас - нет.
Артём снова открыл свой профиль. Одна якорная связь, 2,001%. Тысячная доля, которая держит его на плаву. Сам того не желая, он начал делать то, в чем никогда не ошибался - считать. Если принять опечатку - массив расширится. Если отклонить - останется как есть. Он не знал, каким будет перерасчет и в какую сторону сместится граница, но принцип был понятен - чем меньше валидных выборов в системе, тем выше относительная доля каждого принятого. Простая арифметика.
Он перевел взгляд на карточку - жалкая опечатка, но формально всё же разные буквы - и нажал
Строка побледнела и ушла вниз списка. Артём не почувствовал ни облегчения, ни тревоги, просто отметил: сделано. Он начал работать быстро, но аккуратно, как всегда. Читал пометки, проверял поля и, каждый раз находя основание не принимать, оставлял четкие сухие комментарии.
Очередь закончилась, Артём откинулся на спинку кресла и посмотрел на время. Всё действительно оказалось "на пару часов".
Осталось только поставить подпись.
В подъезде было тепло и шумно. За дверями гудела чужая жизнь - соседи гремели посудой, смеялись, включали музыку. Откуда-то снизу доносились звуки гитары. Артём стоял возле своей квартиры и не решался войти, словно боялся потревожить чужой праздник. Полез в карман и, ссутулившись, опустил плечи - забыл ключи. Конечно. Он посмотрел под ноги - площадка была вся в блёстках от хлопушки, они тут же прилипли к подошвам. Робко постучал.
- Наконец-то. - Юлька открыла дверь и чмокнула его в щёку. - Давай скорее, а то мама думает, ты там заснул.
Она взяла у него куртку, легко мимоходом коснулась плеча, и Артёма будто обожгло. Неужели это его дочь? Почему она так быстро выросла? Как так получилось, что он вдруг стал ей не нужен? Юлька исчезла в гостиной, Артём машинально пригладил волосы, вошёл следом, улыбнулся.
Шишкины уже сидели за столом - она с бокалом, он с тарелкой - и что-то рассказывали, активно жестикулируя. Дети носились между комнатами, Юлька безуспешно пытаясь их угомонить. В кресле устроилась соседка снизу - та самая, с которой Артём каждое утро здоровался в лифте - нарядная, в блестящем, как новогодняя ёлка, платье. Левую руку до самого локтя украшали браслеты, и Артём зачем-то принялся их считать, но тут же сбился.
- С наступающим! - пропела Леся, вынося из кухни пирог. - Юлька, проверь, что там с курицей.
- С наступающим, - ответил Артём и сам удивился, как ровно это прозвучало.
Он сел за стол, принял бокал, ответил на пару шуток. Всё было, как всегда. Та же скатерть с зеленым оленями, несущимися по снежному полю, те же люди, те же разговоры - кто куда поедет в отпуск, у кого дети болеют чаще, у кого ипотека. Как будто за год ничего не произошло. Как будто вообще ничего не произошло.
Артём слушал, и с каждой минутой всё сильнее ощущал расстояние. Словно это он сам, спотыкаясь, бежал по тому полю, увязая в снегу, а люди становились всё дальше, их голоса звучали всё тише, пока, наконец, не потонули в шуме ветра и хрусте наста. Силуэты вдали исчезли, и он остался один посреди слепящей, холодной белизны - только снежинки равнодушно плясали перед глазами.
Леся повернулась к нему и тихо спросила:
- Ты в порядке?
Он посмотрел на неё, будто впервые увидел. Как, улыбаясь, она почти незаметно хмурится. Как слегка наклоняет голову, прислушиваясь, что происходит вокруг. Как твёрдо держит руку на спинке стула, не давая ему качнуться. Словно не только стул, а весь мир держится на ней. Словно и он сам держится - только на ней. Как на якоре.
- Да, - сказал он. - Просто вымотался.
Она кивнула, легко коснулась его щеки, и это простое прикосновение вдруг ударило сильнее всего - Артёма накрыла такая нежность, что защипало в глазах. Как будто только в этом жесте было что-то настоящее, живое, не подсчитанное. Как будто снег начал таять.
Снова зазвенели бокалы. Соседка уверяла, что этот год был лучше предыдущего, Шишкин громко смеялся, хлопая себя по колену. Юлька начала резать пирог, дети на секунду притихли.
Артём вспомнил число. 2,001. Оказывается, любовь можно измерить.
- Давайте сфотографируемся! Артём, поставь телефон на таймер, вставай с краю, быстрее!
- Да не, - он попытался улыбнуться, - я сам щёлкну, не буду вам кадр портить.
Фейерверк бахнул где-то совсем близко, за окном стало светлее, кто-то закричал "ура".
- Пять...
- Четыре...
- Три...
- Два...
- Один!
В комнате одновременно у всех запищали браслеты и телефоны.
Шишкин, не переставая говорить, мельком глянул на запястье. Соседка машинально смахнула экран. Юлька скользнула взглядом по часам и бросилась к окну смотреть фейерверки.
Артём даже не стал доставать телефон. Он и так знал, что там написано. Все знали
Третьего Артём пришёл на работу рано. В департаменте было пусто: кто-то ещё не вышел после праздников, кто-то работал из дома. Свет горел не везде, и Артём невольно подумал, будто кабинеты тоже пишут свои списки и кому-то не нашлось места в новом году.
Он отогнал эту мысль, сел за стол, поздоровался с коллегами. Первые полчаса они почти не разговаривали - только щёлкали мышками, листали экраны, отмечали закрытые задачи.
- Спокойно в этом году, - сказал наконец Игорь, не отрываясь от монитора. - Без перекосов.
- Да, - кивнула Лиза. - Нижняя граница ровная. Прямо идеально.
Артём кивнул, хотя его не спрашивали. Он смотрел на таблицы, но данные плыли и вместо четкой картины выходила какая-то каша.
- А вы никогда не думали, что дальше случается с теми... - он и запнулся, - ну после итогового подсчёта...
- С какими теми? - нехотя отозвался Игорь
- Кто не проходит...
Лиза выглянула из-за своего монитора и нахмурилась.
- Артём, - сказала она устало, - опять за своё?
- Просто хочу уточнить. Я вот каждый год валидирую списки, но, кроме цифр в своих таблицах, ничего не знаю.
Игорь бросил на него раздраженный взгляд:
- А что тут знать? Аннулируются и всё.
- Кто? - Артём ошарашенно повернулся к нему.
- Профили, - Игорь встал и налил себе чай, грея руки о горячую кружку. - Профили из системы аннулируются, записи закрываются, связи стираются. Всё.
- А люди? - переспросил Артём.
- Да что ты заладил, какая вообще разница? - вздохнула Лиза. - Нет профиля - нет человека. Игорь, налей мне тоже, пожалуйста.
Артём снова отвернулся к монитору. Несколько минут они работали молча.
- Просто странно, - сказал он наконец. - Получается, человека как будто и не было. И всем всё равно.
- Ну да, - согласился Игорь. - В этом и смысл.
Артём почувствовал, что его словно обдало жаром, он застучал пальцами по столу, попытался сдержаться, но не смог.
- А если бы это был кто-то из нас?
Игорь посмотрел на него с недоумением, как на ребенка, который только-только начал говорить и ещё путает слова:
- Ты серьёзно?
- Вполне, - сказал Артём. - Вот если бы я, например.
Лиза фыркнула, подавившись горячим чаем.
- Во-первых, - Игорь вздохнул и посмотрел на часы, - куда ты денешься?
- А во-вторых, - добавила Лиза, - работников департамента вообще не исключают.
Артём замер:
- Как это не исключают?
- Вот так. Работа с чувствительными данными, риски, утечки. Система наш вес просто не учитывает. Ты свой контракт вообще читал? Там в приложении, на третьей странице мелким шрифтом.
- Я думал...- Артём запнулся, - там про социальное страхование, ерунда всякая...
Он понял, что оправдывается, и замолчал.
- Вот и хорошо. - Игорь уткнулся в монитор, давая понять, что разговор окончен.
Артём медленно взял телефон, спокойно открыл личный профиль, словно уже знал, что там увидит. Обновил экран.
Артём долго смотрел на цифру. Ноль был таким аккуратным, таким круглым, таким... безликим. Не Леся. Не Юлька. Не Шишкины. Кто-то, о ком он никогда не думал, и кто выбирал его самого каждый год. Кто-то из тех, кому совсем чуть-чуть не хватило.
Не пустота - след от того, кого как будто и не было.
Он закрыл профиль. За спиной засмеялась Лиза, звякнула кружка, зашуршала бумага - жизнь продолжалась.
Сидите, сидите, молодёжь. Механизм всё равно ещё полчаса чинить будут - клапан заело, пар стравить надо. Видите, как шипит? Это ещё ничего, вот в прошлый четверг вообще всю обшивку медную сорвало, искры били до потолка. Хотите, расскажу историю, чтоб вам не так тоскливо заклёпки на потолочных балках считать?
Мне было четырнадцать - по вашим меркам вчера, по моим уже целая жизнь назад - когда настал мой черёд узнать своё предназначение. Раньше как судьбу узнавали - кто кости кидал, кто карты раскладывал, тьфу, дремучий век. Когда я родился, прогресс вовсю шагал по нашим землям. Паровые машины, точная механика, пневматика - мы, гномы-форджлинги чувствовали себя во всём этом как кирка в породе. И всё по науке!
Отправили батюшка с матушкой, царство им подземное, меня в Санкт-Когбург, столицу технологий, где тамошние толковые инженеры из Бюро Предначертаний соорудили первый Судьбограф. Засовываешь голову в шлем, тяжёлый такой, медный, внутри пахнет маслом и озоном. Там внутри окуляры есть, сначала смотришь - темнота. Но механик жмёт свои кнопки, в недрах машины просыпаются шестерёнки, всё жужжит, шипит и - хлоп! - вспыхивает свет, и начинается настоящее представление. Тени мечутся по полотну, будто в театре сидишь, но то не театр, а твоя есть судьба.
И никакой мистики - всё по науке, говорили - чистая математика. Технология! Хотя я до сих пор не понимаю, как это - будущее в коробку запихать.
Помню, как трясло от любопытства: кем стану? Великим изобретателем? Богачом? Героем? Дурья башка...
Так вот, засунули меня в шлем, пустили пар - и вижу я такую картину. Стою я будто на высокой горе, а передо мной большой такой рычаг. Внизу домики, деревья, оградки - красота! Дёргаю я за рычаг, и всю эту пастораль заливает чёрная жижа. Секунды - и всё уже скрылось, а вокруг чернота. Сколько жизней загубил - не сосчитать.
Так и стоял замерши, пока меня не вытащили из шлема. Механик спросил ещё так бодро, будто издевался:
- Ну как, парень? Увидел будущее?
Я смотрел на него, белый как известь.
- Я... я убью кого-то, - прошептал я.
Он хмыкнул:
- Технически все мы убийцы - мух, времени и надежд. Не парься, это всего лишь машина. Готовься к лучшему.
К чему готовиться? К тому, чтобы стать душегубом? Не додумался, конечно - надо было у него спросить, что он сам в своём шлеме увидел. Небось ничего хорошего, раз так о смерти шутит.
Я вышел из Бюро, и мир уже не был прежним.
Понимаете, одно дело - знать, что станешь, скажем, пекарем. Или фонарщиком. Или даже вором, бывает и такое. Но я стёр с лица земли несколько деревень, загубил столько жизней... где-то там, впереди. Меня, молодого, это сильно впечатлило, и никого не было рядом, кто развеял бы мои страхи.
Первым делом я решил: никогда, ни при каких обстоятельствах не полезу в технологии. На выстрел не подойду ни к каким рычагам, пультам и прочей чертовщине. Буду... ну, кем-нибудь другим. Писарем, например. Или торговцем. Или жрецом - в богов-то я особо не верил, но уж лучше так, чем топить людей.
Родители, конечно, не поняли.
- Как это ты не хочешь в Политехникум? - отец чуть не лопнул от гнева. - Четырнадцать поколений Кранкшафтов стояли у наковальни, и ты был выкован, чтобы работать с механизмами!
- Не хочу, - буркнул я. - К гуманитарным наукам я склонен. К культуре.
- К культуре? - отец посмотрел на меня так, будто я сказал, что хочу стать эльфом. - Ты в десять лет сам паровую мышку собрал. Думаешь, судьба - это приговор? Всё, жизнь закончилась - увидел что-то в этой новомодной машине, и решил сломать фамильную традицию, променять горн на чернила? Ни один форджлинг в своём уме от ремесла не отказывается!
Я смолчал. А что скажешь - не хочу быть душегубом?
В итоге батюшка перекипел, плюнул, и отправил меня к старому мастеру Кригелю. Добрый был человек... И переплётное дело - тихое, спокойное. Целыми днями сшиваешь тетради, обрезаешь края, клеишь корешки. Пахнет кожей, бумагой, воском и, самое главное, никаких драм - разве что внутри книг.
Хорошие были годы. Я читал всё, что переплетал - романы, научные трактаты, путевые заметки. Стал, можно сказать, образованным членом общества. А потом в мастерскую нагрянул инспектор из Гильдии и объявил:
- Господа, прогресс не стоит на месте! Ручное переплетение устарело, и мы приобрели партию паровых печатных станков с функционалом автоматического переплёта. Производительность в пятьдесят раз выше! По сему мастерские, которые не переоборудуются, будут закрыты.
Кригель посмотрел на свои ручные станки, на свои инструменты - и махнул рукой.
- Я слишком стар для этой ерунды. Идите в пекло.
Как маменька обрадовалась - не передать словами. Я у Кригеля преемником значился, и отец сразу принялся строить планы:
- Мастерскую выкупим, расширим, нарастим второй этаж. Потом для типографии станок поставим - будешь хозяином всему.
А я представил себе эти паровые станки. Шум, грязь, вонь повсюду. Аж дурно стало.
- Нет, - сказал я. - Я тоже ухожу из переплётного дела.
Маменька чуть в обморок не упала. Отец молчал, только качал головой. Знал, что спорить бесполезно, дураком меня считал, небось.
Но я знал, что делать. За годы книгочтения я стал персоной образованной, ну и контактами кое-какими обзавёлся. Этого было достаточно, чтобы устроиться в приличное место, например, городскую управу.
Поначалу я работал в Департаменте Городского Хозяйства. Скучно? Да. Зато спокойно. Ровно до того момента, как меня вызвал начальник отдела, фамилию уже не помню его.
- Слушай, уважаемый, - сказал он, водя пальцем по отверстиям в моей учётной перфокарте. - Ты у Кригеля работал, значит, с технической литературой знаком?
- Ну... читал иногда, - осторожно признался я.
- Отлично! Нам как раз нужен кто-то толковый для проверки документации. У нас тут стройка затевается - водопроводы, канализация, дренаж, и я хочу, чтобы ты следил, чтоб всё было по регламенту. А то вечно неразбериха, инженеры эти делают как им вздумается... - он погрозил кулаком в окно. - По наитию, понимаешь! А надо, чтоб было по закону и по уму, и не более того.
- Но я же не инженер, - попробовал возразить я, уже понимая, к чему дело идёт.
- И не надо! - начальник махнул рукой. - Ты просто проверяешь документы. Чтоб расчёты были, чтоб все печати, подписи, как положено, никаких синек, только оригиналы. И так далее. Мы не у станка стоим, мы - бю-ро-кра-ты! Рычаг от рукоятки умеешь отличать? Справишься.
Не к добру он, конечно, про рычаг напомнил. Я попытался отказаться, но он вежливо намекнул на перспективу увольнения. Ладно, подумал я, проверять бумаги - не котлы конструировать.
Так оно и было поначалу. А потом меня подвела привычка, выработанная ещё у Кригеля: я начал не просто проверять чертежи и записки - я начал в них вникать. Технари, конечно, заметили.
- Послушай, - сказал мне однажды главный инженер подрядчика из "Империал механикс". - Ты же наш, горный, я вижу, и шестерёнку ты сечёшь. Вчера смотрел твои пометки к проекту, ты там серьёзную ошибку в расчётах нашёл. Пойдём к нам в технический отдел?
- Нет, - быстро сказал я. - Спасибо, но нет.
Приглашали ещё не раз, и всем отказывал. А зачем? Я и так делаю важную работу, и с умением делаю. Не всем дано быть руками, кто-то должен стать мозгом. Вот так я себе это тогда объяснял.
Карьера шла в гору. Через пять лет я уже был старшим инспектором. Через десять - начальником отдела. Через пятнадцать - заместителем директора департамента. Стал уважаемым чиновником с солидным жалованием и репутацией. Женился на дочери аптекаря, доброй душе моей, купил дом в приличном районе. Жаль, родители этого не увидели...
Правда, были и падения. Один раз чуть всё вообще не накрылось. Я утверждал проект новой паровой станции на окраине. На бумаге всё было годно - завизировал и поехал на станцию с авторским надзором, следить за испытаниями.
И как чувствовал: через неделю - авария, заклинило клапаны, давление пошло вверх. Местный инженер, пацан ещё, прибежал в мою каморку весь в саже: "Кранкшафт, коррозию тебе на поршень! Ты подписывал? Иди разбирайся, там котёл сейчас рванёт". А мне и стыдно, что какой-то юнец вопреки всей субординации на меня орёт, да ещё и за дело - и надо всё это как-то исправлять. Я промямлил что-то, а он плюнул и дверью хлопнул.
Парень-то хоть и устроил бучу, но аварии не допустил. Когда он вышел из котельной - весь ошпаренный, с дрожащими руками - то посмотрел на меня... Вот этот взгляд до сих пор как сейчас помню, презрение такое, что хоть сквозь землю провались.
Потом разобрались, конечно, но свой урок я получил. На бумаге-то считать и чертить несложно, а за каждым чертежом стоят работяги, которые потом полезут в спроектированную тобой котельную дышать паром и крутить горячие гайки. И из-за ошибок гореть будут они, а не ты. Вот это я тогда усвоил.
Когда мне исполнилось пятьдесят восемь, меня вызвал обер-министр фон Вассерштейн. В департаменте его, правда, называли не иначе как Вассершвайн - за розовую рожу, щетинистые бакенбарды и привычку совать свой пятачок во все дела. Ну это я так, к слову.
Я вошёл в его кабинет - огромный, с потолками под пять метров и стенами, сплошь завешенными геологическими картами и схемами. За массивным столом из тёмного дерева восседал сам министр, поправляя монокль и листая какие-то бумаги. Ох, важный был, чертяка!
- Заместитель директора департамента горхоза Вальтер Кранкшафт, - представился я.
- А, Кранкшафт, - кивнул он, не поднимая головы. - Садитесь. У меня для вас новость.
Я сел на край кресла. Когда начальство говорит "новость", жди подвоха.
- Через два месяца, - начал Вассерштейн, наконец посмотрев на меня, - мы проводим церемонию запуска проекта "Прометей". Слышали о таком?
Вопрос был риторический - про "Прометея" слышали все. Грандиозный проект, опус магнум Санкт-Кобурга: освобождение геотермальных разломов и запуск сети паровых станций на глубинном жаре. Прорыв в энергетике и будущее всей Империи. Пресса только об этом и трубила последние полгода.
- Да, господин министр, - ответил я.
- Отлично. Так вот, церемония будет... масштабной. Пресса, депутаты, представители Короны, инженеры со всей страны. У меня в этот день, к сожалению, другие дела государственной важности, и нужен человек, который перережет церемониальную ленточку и произнесёт речь. Кто-то... представительный. - Он посмотрел на меня поверх монокля. - Вы как раз подходите. Безупречная репутация, тридцать лет службы на благо народа.
Я выдохнул. Новость-то хорошая!
- Конечно, господин министр. Почту за честь.
- Вот и славно! - Вассерштейн довольно хрюкнул. - Подготовьтесь. Обратитесь в канцелярию, речеписцы вам помогут с речью. Минуты три, не больше. Отрепетируете потом с протокольным отделом. Вопросы?
- Никаких, господин министр.
- Тогда вы свободны, Кранкшафт. Церемония состоится двадцать третьего числа, в полдень, на площадке у Старой плотины.
Вышел я от него окрылённый. Дурак старый...
Следующий месяц прошёл в приятной суете. Речеписцы набросали мне пафосный, но короткий текст про энергию будущего, про благо народа, про торжество прогресса. Я выучил его наизусть, отрепетировал перед зеркалом раз двадцать. "Говоришь, как настоящий оратор!" - похвалила Агата, моя жена. Добрая была душа, всегда меня подбадривала.
Протокольный отдел прислал мне новый костюм - тёмно-синий, с золотыми пуговицами и вышитым гербом департамента на груди. Я примерил его и почувствовал себя значительным. Вот он, думал я, момент славы!
Двадцать третьего июня, ровно в полдень, я приехал к Старой плотине. Должно быть, вы уже догадываетесь к чему идёт? Конечно, я б тоже догадался, если бы не упивался своим звёздным часом.
К открытию "Прометея" Санкт-Кобург подготовился с большой помпой. Трибуны для гостей постепенно заполнялись почётными гражданами всех сортов и ведомств, оркестр наигрывал торжественный марш, повсюду сновали журналисты с блокнотами, фотографы со своими громоздкими аппаратами на треногах. Красота, одним словом.
Меня встретил распорядитель церемонии... Как же его звали? Клапс? Нет, постой... Клинкет? Тьфу, старость - не радость. Точно, Клапс. Молодой такой, был ещё в тот день в треуголке с вентилем.
- Господин Кранкшафт, - поклонился он. - Добро пожаловать! Пойдёмте, я покажу вам, где вы будете стоять, куда смотреть для фотографов.
Он повёл меня к центральной трибуне, попутно рассказывая об истории этого места. Плотину, говорит, построили в те годы, когда ещё верили в силу холодной воды и решили укротить Штале, злую и быструю реку в двадцати километрах от Санкт-Кобурга. Это было инженерное чудо своей эпохи - не великое, но полезное. Но прошло время, и чудо превратилось в проблему. В недрах обнаружили горячие пласты и паровые карманы, способные питать машины не годами, а поколениями. Водохранилище же прижимало землю, как камень давит на крышку кипящего котла.
Я кивал, слушал вполуха и улыбался гостям, которые рассаживались на своих местах. Трибуна находилась на возвышении, на фоне самой плотины - серой громады из бетона и стали.
Поднявшись, я увидел стойку и нечто большое, накрытое чёрной тканью. Я повернулся к распорядителю:
- Клапс, где же моя ленточка? Я всю дорогу думал, как эффектно её перережу.
- Какая ленточка? - спросил распорядитель. Потом до него дошло, и он махнул рукой.
- Мы посоветовались с министерством и решили, что просто перерезать ленточку - слишком банально для такого масштабного проекта. Поэтому решили добавить элемент зрелищности.
Он сдёрнул покрывало, и я увидел замысловатый пульт, усыпанный какими-то лампочками, датчиками и хитросплетениями труб.
Я почувствовал, как холодеет спина.
- Какой элемент?
Распорядитель улыбнулся:
- Вы произнесёте речь и дёрнете рычаг детонации. По всему основанию плотины проложен подрывной контур, и мы вскроем её как скорлупу. Сначала снимем замок у основания, потом тело даст трещину, и только в конце уйдут устои. Вода не рухнет стеной - она пойдёт веером, как если бы плотина просто устала держаться. Мы считали фронт, скорость, объём. Ни одной лишней секунды.
Он взглянул на меня так, будто речь шла не о взрыве, а о точной настройке часов. Увидев, что я стою как вкопанный, Клапс добавил с улыбкой:
- Не волнуйтесь, жителей ниже по течению мы уже давно переселили. Рычаг здесь нужен не для взрыва. Он нужен, чтобы мир понял: наступают новые времена, а старую эпоху мы не будем разбирать по кирпичику. Мы её просто выключим.
Я смотрел, как давление разрывает бетон изнутри, как река прорывается наружу, словно выдох после долгой задержки, и смахивал навернувшиеся слёзы. Не к лицу с трибуны рыдать при всём честном народе.
Сорок с лишним лет я пытался обмануть судьбу, а она, оказывается, терпеливо ждала. И, наверное, в голос смеялась. Может, я бы стал хорошим инженером, как хотел отец, и дёрнул бы за этот рычаг как мастер, гордый за свою работу. Мог пойти в военные - и дёрнул бы его, будучи командиром подрывной бригады, с чёткими приказами и без сомнений. Но я выбрал бумажную работу, думал, что спрячусь в бюрократии, и всё равно пришёл к чёртовому рычагу - только не как архитектор чего-то нового, великого, а как... как случайный гость на свадьбе, которого попросили произнести тост.
Старый котелок, скажете вы. Да, но я прожил достойную жизнь. Не героическую, не великую - но честную. А быть честным в нашей профессии, поверьте, дорогого стоит. И если бы мне довелось вернуться в четырнадцать и снова посмотреть видение в Судьбографе... не знаю. Может, хватило бы смелости провернуть всё по-другому. А, может, и нет.
От судьбы не уйдёшь - это я вам точно говорю. Но можно принять её с достоинством.
Я замолчал и посмотрел на молодых ребят, что сидели передо мной и слушали - кто с интересом, кто уже зевая. Что ж, не все истории увлекательны.
- Ну что, - сказал я, поднимаясь со своего потёртого стула у пульта управления. - Механизм, кажется, починили. Слышите? Пар уже не шипит.
Один из парней - самый нетерпеливый - вскочил:
- То есть... мы можем? Сейчас?
- Можете, - кивнул я, отходя в сторону. - Заходите по одному. Голову в шлем, смотрите в окуляры. И помните, что я вам только что рассказал.
Юная шестерёнка, что сидела в углу и молчала всё время, подняла голову:
- А вы... вы правда тот самый Кранкшафт? Вы рассказали, как открыли проект "Прометей" на церемонии, но не упомянули, что потом много лет им руководили и получили Орден Механического Льва от самого Императора?
Я усмехнулся:
- Я бумажный лев, милая, не механический. Проект достиг успеха благодаря талантливым инженерам. А я просто сидел за дубовым столом и следил, чтобы бюджет сходился, и печати стояли, где надо. Вот и вся мля героика.
- Но орден-то вам дали, - не отставала она.
- Дали, - согласился я. - Красивая штука, тяжёлая. Лежит дома в футляре, Агата пыль с него стирает.
Кто-то из парней фыркнул.
- Так вы что, всю жизнь проработали на проекте, который вас всю жизнь кошмарил? - спросил он.
Я затянулся трубкой и выдохнул дым. Ну и словечки...
- Ирония, да? Сорок лет бегал от механизмов, а потом ещё столько же отдал первому и самому большому геотермальному проекту в Империи. Судьба, видимо, решила, что одной шутки мало.
- Погодите! - воскликнул нетерпеливый юнец. - А как вы вообще здесь оказались? Ордена, проекты - и вдруг оператор Судьбографа? Это же... ну, не обижайтесь, но это совсем другой уровень.
Я усмехнулся:
- Вышел на пенсию. Жена рада - наконец-то дома сижу, не пропадаю на работе. А я, честно говоря, откровенно скучаю. Вот и устроился сюда, сижу на общественных, так сказать, началах. Плюс... - я похлопал по корпусу агрегата, - мне нравится эта штуковина. Старая, в которую я лазил, конечно, посолиднее, помассивнее была, не то, что эти ваши, пальцем тронь - и всё, заело. Она когда-то мне жизнь сломала, а потом, если подумать, и собрала обратно. Справедливо, что теперь я за одной из её... как бы это сказать... внучек присматриваю.
- И рассказываете истории, - подытожила девушка.
- Только когда ломается, - кивнул я. - А ломается она часто. Старая уже, как и я. Идите уже. Судьба ждать не любит.
Тот, кто торопился, первым и полез в Судьбограф. Я заметил, как у него дрогнули губы. Не от страха - от нетерпения. Я приладил шлем, запустил механизм, прислушался к пару - верно звучит. А сам подумал: а вдруг я всё неправильно понял?
Может, мой настоящий рычаг ещё впереди? А, может, я на него только что нажал?
Старый дурак. Столько лет прошло - всё, отпусти уже. Но руки всё равно дрожат, когда жму на рычаг.
Влад Эдуардович умирал уже три раза на этой неделе. По крайней мере, так ему казалось, когда он просыпался и слышал слова "дисфория" и "дереализация" во время осмотра. Он не знал их значения, но не удивился бы, если б так называлась вечная скука. В пансионате "Каллиопа" даже пыль в лучах света из окна двигалась интереснее, чем его существование.
Он не помнил, как сюда попал. Бывший дом отдыха "Восход" на берегу Чёрного моря, пах кашей "Геркулес" и хлоркой. Потёртые кресла-качалки стояли в палатах, как троны. Распорядок дня висел под стеклом, как ежедневно сбывающееся пророчество.
Сам Влад Эдуардович - пенсионер, бывший метеоролог, с длинным диагнозом, из всех слов которого он понял только "стойким" и "расстройством".
Он не отрицал, что болен. Кто сейчас не страдает от расстройства, пусть первым кинет в него камень. Но Влад случайно обнаружил в себе и других обитателях пансионата кое-что особенное - божественность. Точнее, её остатки.
Вспоминая, куда дел пульт от телевизора, он нечаянно вызвал сквозняк в закрытой палате. Пульт так и не нашёлся, но занавески захлопали так, что с полки свалился фарфоровый солдатик - подарок Лены из соцотдела.
Солдатик разбился. А Влад получил выговор от Лилии Тихоновны.
Лилия Тихоновна была заведующей. И кем-то ещё. Иногда, смотря в глаза - спокойные, как застывшее в штиле море, Влад ловил себя на мысли, что где-то уже видел такую же бездну. Давно. И бездна эта что-то забрала у него.
По коридорам бродили и другие резиденты, как они себя называли. В палате No12 томилась Галина Степановна, бывшая ботаником при университете. Её диагноз был такой же мудрёный, как у Влада. Она молча гладила стены и зарывала пальцы в холодную почву в саду, будто пыталась нащупать пульс земли. Но не находила.
В шестой обитал Жора, бывший фейсконтрольщик. Он спал почти весь день и распространял сон, как инфекцию. Стоило ему задремать в телевизионной, как через полчаса все начинали клевать носом.
А ещё была Нина Макаровна - ходячий памятник судебной системе. Её чувство справедливости выродилось в маниакальный контроль за порциями: чтоб всем поровну каши, одинаковые таблетки, одинаковый график дежурств у санитаров. Она писала жалобы. Много. На имя Лилии Тихоновны, в управление соцзащиты, в прокуратуру. Ответа, естественно, не приходило. Система, частью которой она была, благополучно переваривала её бумаги в макулатуру.
Были и другие. Старичок-почтальон, шепчущий о потерянных посланиях. Женщина, панически боявшаяся зеркал. Кто-то утверждал, что превращал всё в золото. Кто-то рассказывал, как ездил на сафари на льва-людоеда.
Все они, включая Влада, были скованы одним проклятием: память подводила. Они помнили общие факты, но личная память о том, каково это - обладать божественностью, стремительно таяла, как первый снег. Они забыли пароли от своей силы. И стали людьми. Очень старыми, странными и беспомощными.
Как Влад понял, что в "Каллиопе", позабывшие себя боги и божки доживают бесконечно длинные, но безнадёжно скучные жизни?
Душным днём он сидел в кресле-качалке и чувствовал, как очередной пласт воспоминаний сползает в никуда. Он не помнил, как пахнет воздух на пике. Забыл мелодию, под которую танцевали ветра. Осталось лишь смутное, раздражающее ощущение неправильности.
Это ощущение накрыло, вторя духоте. Воздух в палате застыл, тяжёлый и спёртый, как вата в лёгких. За окном, над унылым садом, висели тучи - апатичные, словно забывшие, зачем им нужно изливаться дождём.
Влад сжал подлокотники. Неправильно! Воздух не должен застаиваться. Он должен двигаться. Его надо упорядочить.
Слово всплыло из глубин, где не остался только ил. Влад, не думая, высунул язык в забытом жесте дегустации атмосферы. И прошептал команду. Одно слово, которое вроде как означало "расступиться".
И случилось.
Бурьян качнулся первым. Вторым на беседке дёрнулся и заскрипел ржавый флюгер. А потом прямо над крышей "Каллиопы" сжался невидимый кулак, и в спёртую духоту врезался столб прохладного, упругого ветра.
Тучи разорвало. Без грома и молний - просто щель в свинцовом одеяле. В неё хлынули лучи солнца, упавшие на пансионат.
Ветер ворвался в форточку, обдул лицо Влада, зашелестел страницами журнала "Природа" на подоконнике. В груди что-то ёкнуло, забилось нечто древнее и почти мёртвое. Он вспомнил. На миг. Как это - чувствовать ткань мира и проводить по ней пальцами, как по клавишам.
А затем воспоминание схлопнулось, оставив звенящую пустоту и щекотку в носу. Из левой ноздри потекла тёплая, алая струйка. Влад посмотрел на пальцы в крови, потом - на затягивающуюся щель в небе.
Лицо Галины Степановны мелькнуло в окне лоджии справа. Она прижала ладонь к стеклу, смотря в небо. В глазах, обычно мутных, светилась знакомая, вселенская тоска.
Ветер стих.
"Ну вот, - подумал Влад Эдуардович, падая в кресло и умирая в четвёртый раз на этой неделе. - Сломался".
Тьма укутала, как ватное одеяло.
Очнулся он от шипения тонометра, показавшимся на миг музыкой арфы. Рядом склонилась Лилия Тихоновна. Женщина, чья организованность была на грани патологии. Белый халат висел на ней, будто его только сняли с манекена, а волосы были убраны в тугой узел.
- Влад Эдуардович, очнулись? - Голос звучал бесстрастно. - Эпизод носового кровотечения на фоне артериальной гипертензии. И кратковременная потеря сознания. Сергей принесёт ужин в палату.
Она взяла медицинскую карту - потрёпанный том, по объёму сравнимый с "Войной и миром".
- Лилия Тихоновна... там ветер... - выдавил Влад. - Я его... вызвал.
Она подняла на него глаза. Ни удивления, ни раздражения - лишь профессиональная отстранённость.
- Вам показалось, Влад Эдуардович. Это частый симптом при скачках давления у метеочувствительных пациентов. Конфабуляции. Мозг, пытаясь компенсировать провалы в памяти, создаёт правдоподобные, но вымышленные воспоминания.
Она аккуратным почерком вывела в карте результаты осмотра.
- Вот видите? Ветер, который вы вызвали, попал в историю болезни. В виде симптома.
Она улыбнулась симметричной улыбкой, как смайлик в смартфоне.
Дверь закрылась.
Влад остался наедине с нарастающим чувством абсурда. Когда-то великий, чья сила почиталась людьми, теперь он был метеочувствительным пациентом с этими "конфабуляциями".
Он поднялся, подошёл к окну. В лоджии Галина Степановна поливала герань медленными, ритуальными движениями, будто совершая таинство. Возможно, последнее, на что хватало её памяти: помнить, что земля, даже в пластиковом горшке, должна пить, чтобы дать жизни расцвести.
Именно тогда Влада осенило. Горькая, но ясная догадка, пришедшая вместе с остаточным вкусом крови.
Он не один.
"Каллиопа". Это пантеон на пенсии. Дом престарелых для высших сил, чьи трудовые книжки растянулись на тысячелетия и закрылись по статье "утрата профессиональных компетенций".
Следующим днём он начал расследование.
Галина Степановна. При ближайшем рассмотрении её болезнь оказалась чем-то большим. Женщина гладила стены не просто так - она сканировала их на предмет трещин. И руки зарывала в землю с особым смыслом.
- Шумит, - задумчиво прошептала она в ответ на осторожный вопрос. - Всюду шумит. Пластиком. Железом. Кислотами. И тишины нет. Совсем нет. У земли посттравматический синдром.
И продолжила ухаживать за алой геранью в горшке.
Жора. Бытовая нейролептическая бомба (Влад подцепил определение у санитаров) лежал в телевизионной, где по ящику шла передача "Время новостей". Жора храпел в углу. Диктор вторил ему монотонным бубнежом. Влад сам едва не задремал.
Он разбудил Жору легким толчком.
- Жора. Ты можешь... усыплять намеренно?
Жора приоткрыл один глаз, мутный, как застоявшееся озеро.
- Дядь Влад ... мне снится, что я бодрствую. Хороший сон. Не мешайте.
- Но если нужно, чтобы, например, Сергей отстал... - кивнул Влад на санитара, который скучал у окна.
- А мне и так хорошо, - буркнул Жора и снова отключился, утянув за собой в пучину небытия последние проблески Владовой решительности.
Провал. Это не просто забытье. Они адаптировались к вырождению. Их божественность превратилась в медицинский симптом, в причуду, в бытовое неудобство. Попытка разбудить их была бы жестока и бессмысленна, как попытка заставить паровоз, ставший трухлявым музейным экспонатом, снова тянуть вагоны.
Наблюдая, как Нина Макаровна с маниакальной тщательностью проверяет линейкой, всем ли поровну разлили послеобеденный кефир, Влада охватило странное чувство.
Обратной дороги к величию не осталось. Они умерли, когда забыли себя и силы, делающими их теми, кто они есть. Они ушли навсегда.
Тот, предыдущий, божественный, умер, но остался Влад. Метеоролог на пенсии. Человек, который ощущал вкус ветра на языке. Который видел боль в глазах Галины Степановны. Который чувствовал ответственность перед товарищами-резидентами. Перед теми, кто застрял в этом тихом и уютном филиале небытия под названием "Каллиопа".
Идея пришла, как мысль о том, что чайник пора выключить. Родилась из какой-то человеческой кладовой, где хранятся простые желания: чтобы близкому стало легче и не так больно, чтобы день прошёл не совсем зря.
Маленькие легенды.
Если нельзя вернуть великие мифы, может, стоит создать маленькие? Хотя бы для одного вечера. Для этого сада. И выцветших глаз.
Он стал готовиться, как готовятся к тихому, домашнему перевороту. Уговорил Галину Степановну вынести герань в сад на вечернее солнышко. Кивнул Жоре, сказав, что в беседке воздух лучше для сновидений. С Ниной Макаровной был официален:
- Макаровна, сегодня потребуется ваш опыт для поддержания справедливости. Нужно будет проследить, чтобы всё было честно.
- Есть регламент? - настороженно спросила она, поправляя что-то воображаемое на груди.
- Устное распоряжение главного распорядителя, - серьёзно сказал Влад Эдуардович, указывая на себя.
Она кивнула, удовлетворённая. Протокол был соблюдён.
Лилия Тихоновна оказалась последним бастионом здравомыслия, и брать его нужно было не штурмом, а дипломатией. Он пришёл к ней перед самым ужином.
Кабинет походил на операционную после уборки: всё блестит, всё стоит на своих местах. Сама она что-то печатала, пальцы стучали по клавишам, как метроном.
- Влад Эдуардович? Что-то беспокоит? Может, ветер? - она не отрывалась от монитора.
- Лилия Тихоновна. Я хочу провести сегодня небольшое... культурное мероприятие. В саду. Для резидентов.
Теперь она посмотрела на него. Взгляд сканировал, оценивал, классифицировал.
- Мероприятие? В плане на сегодня есть только сеанс релаксации под аудиозапись "Шум моря".
- Это не релаксация. Это... мемориальная практика, - выдумал он на ходу.
- Воспоминания часто дестабилизируют эмоциональный фон, - отрезала она, возвращаясь к монитору. - Особенно при вашей конфабуляторной готовности и лабильности аффекта. Рекомендую покой.
Он шагнул вперёд, оперся руками о прохладный стол.
- Я видел реку, Лилия Тихоновна. Реку, где души пьют и забывают. Воду тёмную, без течения. На берегу сидела женщина... и тоже пила. Пока не забыла, кто она.
Палец заведующей замер над клавишей Enter. На секунду. Казалось, в идеально отлаженном механизме её сознания что-то щёлкнуло, но немедленно вернулось на место.
- Поэтические образы хороши для когнитивной гибкости. Но у нас - распорядок, - она открыла ящик, достала его карту. - Вот, смотрите. "Склонность к мифологизации бытовых ситуаций и создания замещающих нарративов". Это не патология, а особенность. Но требует контроля.
Он смотрел, как её аккуратный почерк выводит новую строчку: "Планирует несанкционированную групповую активность. Наблюдать. Купировать при признаках дезорганизации".
- Вы ведь тоже ничего не помните? - спросил он тихо, уже без надежды. - О том, кем вы были?
Она закрыла карту и улыбнулась. Это была самая страшная улыбка на свете - абсолютно искренняя, но вымороженная и пустая.
- Я - Лилия Тихоновна, заведующая пансионатом "Каллиопа". Моя задача - обеспечить ваш покой и безопасность. Давайте не будем нарушать безопасность, хорошо? Идите ужинать.
Это был приговор. Беззлобный, неосознанный. Забвение сидело в этом кабинете, вело карточки, заботилось об их физическом комфорте и с аптекарской точностью стирало последние следы прежних имён. И оно даже не знало, что победило.
Влад Эдуардович вышел. Коридор казался бесконечно длинным. Но в груди, где час назад была лишь пустота, теперь тлела маленькая, упрямая искра. Воля. Простая, человеческая воля сделать то, что должно. Нужно убраться в храме, откуда все боги ушли, разойдясь по домам.
Вечер был тихим. Воздух в саду посвежел. Влад собрал их у беседки - Галину с геранью на коленях, сонного Жору, бдительную Нину Макаровну. Пришёл и старичок-шептун. Пришла и та, что боялась зеркал. И даже другие, кого он не звал.
Они смотрели на него тусклыми глазами, ждали указаний, таблеток или ужина.
Влад встал перед ними. Стояла напряжённая тишина. Вдали, за забором, лаяли три собаки. Он начал говорить. Негромко. Без пафоса.
- Есть одна легенда, - начал Влад Эдуардович, и его голос, обычно слабый, обрёл странную силу. - О Великой Матери. Она слышала каждый стон земли. Ощущала каждую трещину, каждый яд, что впрыскивался в кожу. И это свело её с ума. Но однажды она нашла семечко. Маленькое, зелёное. И вырастила цветок. Цветок, который молчал. И в его молчании она впервые услышала истинную тишину. Свою собственную. Эту легенду зовут Галина Степановна. А цветок - вот он.
Он указал на герань. Галина Степановна обняла пластиковый горшок. Её пальцы впились в землю. И глаза, обычно смотревшие сквозь мир, сфокусировались. Здесь. На этом горшке. На этой земле. На молчании.
- А есть легенда о Повелителе Снов, - продолжил Влад, глядя на клевавшего носом Жору. - Он мог усыпить целые армии. Но сам страдал бессонницей. Никакие снотворные не помогали. И тогда он придумал хитрость: стал спать за других. Чтобы им снились хорошие сны. И в их снах он наконец находил покой. Его зовут Жора. И его сон - это служба. Тихое дежурство.
Жора не открыл глаз. Но его храп - беспорядочный и прерывистый - вдруг выровнялся, стал глубоким и ровным. А уголок рта, подёргивавшийся в беспокойстве, расслабился.
- Есть легенда о Хранительнице Равновесия, - Влад повернулся к Нине Макаровне; та сразу выпрямилась, приняв официальный вид. - Она следила, чтобы в мире всё было по справедливости. Чтобы сильный не притеснял слабого, чтобы мера была у всего. Но мир стал слишком большим и запутанным. И тогда она сосредоточилась на самом важном - на порциях. Чтобы всем было поровну каши, поровну тепла, поровну внимания. Чтобы никто не чувствовал себя обделённым в самом главном - в заботе. Её зовут Нина Макаровна. И её протоколы - это последняя конституция нашего маленького мира.
Нина Макаровна кивнула, с удовлетворением поправляя одежду. Её взгляд скользнул по присутствующим, подсчитывая, все ли на месте, все ли получили свою долю внимания.
Он рассказывал дальше. О Вестнике, чьи послания стали такими тихими, что их слышат только стены. О Деве, которая испугалась, что после её отражения больше не появится никого, кто мог бы в него смотреть с любовью.
Влад не мог вспомнить их старых имён. Он дарил новые. Сшитые из обрывков нынешнего бытия, из тихих мук и странностей. Он превращал непонятные диагнозы в доблесть, симптомы - в особенности, немощь - в форму немого служения.
И случилось чудо. Они слушали. Иначе, чем на терапии. Как люди, впервые услышавшие о себе правду, которая не ранит, а дарит облегчение. Тусклые глаза загорались крошечными искорками - без божественного сияния, с простым, человеческим: "Да, это про меня".
Когда он закончил, в саду повисло тёплое молчание. Даже вечно ворчащий Сергей, наблюдавший с порога кухни, затих, потирая ладонью щетину на щеке.
Затем Влад отыскал в этой тишине заведующую. Она стояла на крыльце пансионата, в безупречном халате, руки сложены перед собой. Лицо, как всегда, бесстрастное. Она наблюдала всё это время.
Влад Эдуардович сделал несколько шагов к ней. Он чувствовал, чистый прилив ясности, охвативший его, вот-вот должен был иссякнуть. Нужно успеть.
- А есть ещё одна легенда, - сказал он громче, так, чтобы слышали все. - О Хранительнице Покоя. Она стерегла реку, из которой пьют, чтобы забыть. И она так усердно стерегла её, так глубоко смотрела в тёмные воды, что однажды... сделала глоток сама. Потом ещё. И ещё. Пока не забыла своё грозное имя. И не стала просто... доброй стражницей на берегу. Она думает, что её задача - следить за порядком. Но на самом деле её задача - дарить покой. Самый последний и самый важный дар. Её имя... - он сделал паузу, глядя прямо в бездонные глаза Лилии Тихоновны, - её имя - Упокоение.
На её лице ничего не изменилось. Ни морщинки. Ни судороги. Но... веки дрогнули. Совсем чуть-чуть. Как будто за безупречным стеклом сознания что-то копошилось, пытаясь найти знакомую форму в тумане. Она медленно подняла руку и прикоснулась кончиками пальцев к халату на уровне груди.
Потом её губы растянулись. В нечто робкое, неумелое и растерянное. Как у ребёнка, впервые пытающегося скопировать улыбку взрослого, не понимая её смысла, но чувствуя, что это правильный ответ.
Лилия так и не сказала ни слова. Просто повернулась и ушла вглубь коридора, растворившись в жёлтом свете "Каллиопы".
А Влад Эдуардович почувствовал, как последняя нить, связывавшая его с божественностью, тихонько лопнула. Исчезла. Обратной дороги не существовало ни в каком смысле.
Но в груди стало странно спокойно. Пусто, но без боли.
Нина Макаровна первая нарушила тишину.
- Порядок, - сказала она бодро. - Всё по порядку. Время вечерних процедур.
И, кивнув Владу с неожиданным, уважительным достоинством, пошла внутрь, чётко отсчитывая шаги. За ней, потихоньку, молча, потянулись остальные.
Галина Степановна, прежде чем уйти, подошла к нему. Не глядя в глаза, сунула в руки тёплый пластиковый горшок с алой геранью.
- Держите, - буркнула она. - Он... он вам поможет не слышать. Иногда.
Влад остался один в опустевшем саду. Стоял, держа в руках горшок, чувствуя через пластик лёгкую, тёплую вибрацию земли внутри. И смотрел, как над крышей "Каллиопы" загорается первая, неяркая звезда - Венера или, может, чей-то след.
А потом поднялся ветер. Настоящий, ночной, ничей. Он потрогал Влада за щёку, поиграл с полой пижамы, зашелестел сухими листьями в бурьяне.
Влад не шелохнулся. Не попытался поймать шалуна, приказать, упорядочить. Просто стоял и ощущал. Холод, свободу, чуждость. И в этом был свой чистый покой.
На следующее утро он проснулся от привычного грохота тележки с завтраком в коридоре. Голова - ясная и пустая, как вымытая тарелка. Он не помнил вчерашнего вечера. Вообще. Остался только смутный, тёплый осадок, как после хорошего, но забытого сна.
На тумбочке рядом с фотографией метеоролога стоял пластиковый горшок с геранью. Ярко-алый цветок. Он не помнил, откуда он взялся. Неужели Галина Степановна принесла? Он потрогал землю - влажная. Кто-то недавно поливал.
Во время завтрака в столовой он ловил на себе странные взгляды. Нина Макаровна, проходя мимо с подносом, кивнула ему коротко и деловито, как коллеге. Жора, сидевший в углу и клевавший носом над тарелкой с манной кашей, вдруг приоткрыл один глаз, посмотрел на него и... подмигнул. Сонно, еле заметно, но подмигнул.
А когда Влад возвращался в палату, в коридоре его нагнала Лилия Тихоновна.
- Влад Эдуардович, доброе утро. Как самочувствие?
- Нормально. Всё нормально.
- Отлично, - она сделала непривычную паузу. - Цветок у вас красивый. Герань. Очень... жизнеутверждающее растение.
Она произнесла определение совершенно ровно, как читала бы диагноз. Но в глазах, когда она на секунду встретилась с ним взглядом, появилось нечто новое. Некий вопрос. Едва зародившийся вопрос.
Потом она кивнула и пошла дальше, по своим бесконечным делам.
Влад вернулся в палату. Поставил герань на подоконник, рядом с журналом "Природа". Сел в кресло. За окном стоял обычный день с серым небом.
Он закрыл глаза. И услышал это. Сначала еле заметно, потом чуть явственнее.
За окном дул ветер. Без всякого приказа. Абсолютно свободный.
Влад не открыл глаз. На его лице, изрезанном морщинами, появилась неуловимая улыбка.
Ветер дул. Этого было достаточно.
Вейз мир{1} , это снова случилось. Полвека мы прожили в тишине и спокойствии, не благоденствуя, но и не нищенствуя; однако, прежние времена оставили нас, а новые оказались давно забытыми, на возвращение которых мы не надеялись, выстраивая будущее, лишенное прежних страхов. Клио богиня жестокая, она любит подобные шутки, вот и сейчас решила напомнить о своем чувстве юмора. Нас снова решили немножко погромить. И почему мы решили, что живем в другой России?
На субботнем базаре, куда все наши направляются за покупками, презрев веру отцов, да просто перерастя ее, только и разговоров было, что о предстоящем действе. Общество собралось самое многонациональное, а что вы хотите? - вокруг городка, где все затариваются на выходные, расположено множество местечек, куда ссылали с царских времен самых неблагонадежных людей самых разных народов. Нас обвиняли с размахом: упрекали в санкциях, европейских кознях, недороде, развале экономики, войне и даже в падении рождаемости. Все ждали будущей недели, когда "должно придти освобождение от еврейского ига". Так из уст в уста передавали весть мужики и бабы, намереваясь тянуться к топору по первому зову защитников отечества, которые должны во множестве прибыть в нашу палестину, чтоб покончить с клятым народом, как этого не получилось у их родителей и родителей и родителей, чтоб им всем пусто было!
Крепка генетическая память, что б про нее ни говорили ученые мужи! Наши первым делом двинулись в сельсовет, просить защиты у единственного русского в местечке, нашего старосты, да только того уже след простыл; понимал ведь - бить будут не по паспорту, вот и смазал лыжи. И раз власть, как всегда, оказалась в стороне, все дружно направились к рабби, ибо простому человеку больше не к кому обращаться.
Давно к нему не ходили. А рабби Залман у нас знатный, обстоятельный, ветхозаветный. С утра, едва разлепит очи, читает Тору, завтракает, потом молится, снова читает, обедает, потом... ну, вы поняли. Потому он заслужил звание великого мудреца и стал обходим десятой дорогой своими соплеменниками; да что ими! Жена от него давно сбежала, забрав детей, но не может же представитель колена Ааронова работать! - потому за ним двоюродная сестра приехала ухаживать. Теперь Фейка обстирывает рабби, обшивает и ублажает в меру сил и зова крови. Мацу ему на Песах особую готовит, не простые магазинные опресноки, а двойную, по особой йеменской технологии: рабби Залман уверяет всех, что именно из этих, истинной веры и великой силы евреев происходит - и поди проверь, когда там война не одно десятилетие длится!
Когда рабби нас увидел и услышал, только прищурился. Говорить же начал так:
- "Тогда встал Моисей и защитил их, и напоил овец их". - А затем с новой строки продолжил: - Чего же вы, трефные шпореры{2} , от меня хотите? Слова Давидова или дела Навинова?
Наши коленопреклонились в ответ, били себя в грудь, рвали рубахи из секонд-хенда и повергались в прах, моля о вспомоществовании, а пуще о мести приготовителям худого супротив отчаявшихся и изверившихся сынов Израиля. Снова оглядел всех рабби и снова процитировал:
- "И Он возложил на Себя правду, как броню, и шлем спасения на главу Свою; и облёкся в ризу мщения, как в одежду, и покрыл Себя ревностью, как плащом". - А затем прибавил: - Не Господь я, чтобы мстить, и не Иисус-воин, чтоб поражать в прах.
Но тут из хаты вышла Фейка и тоже сказала, решительно так и красно:
- Так будь подобным Иаили, убившей Сисару, полководца царя Ханаанского ради спасения народа Израиля и последующего величия его. Если Бог с нами, достаточно уничтожить главного среди противников, чтоб убоялись они, дрогнули и потеряли охоту чинить нам зло. Ты можешь это сделать, я знаю, ибо с тобой не только род твой, йеменский, но и мудрость отцов и пращуров в свитках, читать которые ты, правда, давно забросил.
Рабби явно возрадовался, поцеловал сестру в щеку и внове обратился к падшим в пыль соплеменникам:
- Ты права, милая моя Фейка, я давно мечтал испробовать одну особую молитву, описанную в мудрых книгах, да никогда не решался, ибо грех без надобности использовать столь мощные силы. Только Господь Бог может позволить в лихую годину посоху Моисееву стать танином, гадом земным... или водным? Тут комментаторы расходятся во мнениях.
- Рабби, - спросил тогда мой приятель, - ты хочешь создать голема?
- Нет, Берл, я о другом помолюсь. Голем суть создание пражских мудрецов, а их книги, увы нам, сгорели в огнях войн и погромов прошлого века. Мне же предстоит стать сафуном. Но не убоюсь я, ибо только так спасу свой народ, отвернувшийся от Божьих заповедей ради смехотворной науки, и верну весь наш штетл{3} в храм истинной веры. И наконец-то испробую эту молитву!
Рабби подбоченился и оглядел собравшихся, ровно Моисей с вершины Синая. Фейка сделала шаг назад, а бившие себя в грудь и павшие в прах, замерли. После чего рабби Залман ушел в дом и не появлялся долгое время. Даже слишком долгое; к вечеру понедельника все наше местечко было занято поисками невесть куда запропастившегося учителя. Рабби как ушел в город по завершению субботы, так и сгинул. До места не добрался, но и назад не возвратился, а потому еще два дня его искали всем миром по всем дорогам и все без толку.
Лишь затем я услышал возле дома знакомый голос, исходивший из зарослей купины - намаявшись за день бесплодными поисками, я готов был поверить, что в этот куст вселился рабби, ибо человечьего присутствия я там не обнаружил.
- Здесь я, здесь, - уверял меня глас, пока я бегал с фонариком вокруг кустов. - Прямо тут стою.
Только наткнувшись на что-то мягкое и человеческое, я нащупал рабби Залмана. Но узреть его не смог, равно как и он меня.
- Ты Тит будешь? - спросил он, верно сплевывая при одном упоминании главного врага народа Израилева, именем которого меня нарекли родители-коммунисты. - Слава Богу, хоть куда-то добрался.
- Но что же с вами стало, рабби? - недоумевал я. - Неужто йеменское заклинание не сработало?
- Господь меня взвесил и признал легким, - с горечью ответил рабби. - Недостоин я его дел и помыслов. Возгордился, царем Соломоном себя измыслил; думал, как сафун, как невидимка проберусь в стан врагов, узнаю замыслы их, пуще того, отмщу им - и на тебе.
- Но я вас не вижу.
- А я вообще ничего не зрю. Как прочел заклинание, воззвал к Богу с мольбой сделать меня невидимым, так свет и пропал. С той поры брожу по земле, молюсь как оглашенный, пытаясь добраться до штетла. Господь, верно, ведет меня, раз я оказался подле твоего дома.
В моей голове вдруг начало что-то проясняться. Я снова ощупал пространство перед собой, находя в нем рабби. Тот вынужденно замолчал.
- Кажется, я понял, в чем дело, - произнес я, поворачивая рабби к себе. Тот даже извернуться не пытался. - Пойдемте в дом, поужинаем. Я Фейке позвоню, скажу, чтоб перестала волноваться.
- Выходит, ты, мешумад{4} , с именем самого мерзкого римского императора, понял, а я, имеющий всю земную мудрость отцов наших, нет? - возопиял рабби.
- Даже Господь бессилен против законов физики, - принялся пояснять я. - Когда вы помолились о невидимости, Бог выполнил вашу просьбу в точности - вы таковым и стали.
- Но я ослеп!
- Еще бы. Вам стало нечем видеть, свет теперь проходит сквозь вас, палочки и колбочки ваших глаз бессильны воспринять хоть один фотон...
- Опять дьяволова наука! - возмутился рабби и тут же смолк. Произнес другим тоном, более примирительно: - Но она сможет вернуть мне зрение?
- Это вряд ли. Может, в ваших свитках есть какое-то заклинание?
- Конечно, есть, шлемиль{5} , ибо там собрана вся мудрость... - рабби осекся. - Но я... как я теперь его найду? Только не говори, что ты сможешь, я за версту тебя не подпущу к ним.
- Значит, Фейка...
- Она не знает, какой именно свиток из множества я прочел. Эх, хоть бы догадался сказать. Но гордыня ослепила.
- Наука, рабби, - ответил я, таща учителя за собой. Тот, окончательно поникнув, не сопротивлялся, даже зная, что идет в дом без мезузы . Сел за стол, стал наощупь есть бараний суп с клецками и люля-кебабы - как знал, кто придет на ужин, наготовил всего халяльного. Вскоре к нему присоединилась Фейка.
- "И взял Господь Бог человека, и поселил его в саду Едемском, чтобы возделывать его и хранить его", - продолжал цитировать писание рабби. - И подобно Адаму я оказался недостоин труда и защиты.
Сестра клонилась к незримому плечу, обнимала шею и орошала ее слезами, тихонько уверяя, что она все свитки перероет, но нужный найдет.
- Это не так, рабби, - произнес я, оторвавшись от мобильного, где просматривал черносотенный форум. - Местные забоялись идти в штетл, ибо по дорогам бродят жуткие невидимые евреи и своими заклинаниями наводят порчу и стращают народ-богоносец. Даже специально прибывшие чеченцы не хотят с нами связываться. А все вы.
- Как я был слеп! - вскричал рабби. - Господь снизошел до меня, стал я посохом в Его руке и мечом отвращающим.
Он замолчал на мгновение и тут же прибавил:
- Определенно, мне надо меньше гордиться.
- Аминь, рабби, - только и прибавил я.
Я, вообще-то, люблю работать вечером... и поздно вечером, и ночью тоже. Поэтому стараюсь, чтобы не было лекций с утра. Результат – Элен спит, довольная и счастливая, а я лежу и размышляю. Ничего разумного я клиенту не сказал, очень уж он мне серьёзную загадку загадал. А солнышко моё свернулось калачиком и третьи сны смотрит. Интересно, какие? Мэн, оказалось, научную литературу читает. Так что мы друг друга с полуслова поняли. Эксперимент с двумя щелями — если мы их электронами облучаем, то на экране – интерференционная картина, как положено, а если мы фиксируем, через какую щель электрон прошел, так редукция волновой функции, и никакой интерференции, два пятна, и всё. Любой хороший студент это знает.
Я Элен вчера спросил, почему тебя так назвали? А она говорит – у меня мама вообще-то из Франции, её ребенком привезли, но что-то осталось… Да про этот эксперимент и школьник хороший знает, вот которые к нам в университет из окрестных школ на занятия приезжают, мне, кстати, на следующей неделе им лекцию читать. А мэн этот раскопал статью, в приличном журнале, кстати, что-то европейское, но не французское, Advances in Physical Sciences, в которой пишет автор, что редукция волновой функции вовсе в мозгу наблюдателя происходит. Лихая идея, непонятно, как статью к публикации приняли. Там, правда, и от редакции, говорит, что-то было, какое-то votum separatum… А ведь у меня в юности была подруга медсестричка, увы, недолго, тоже утром поспать любила… какие они аккуратненькие, контактные и решительные, это у них профессиональное, наверное… вот и теперь, не в юности уж совсем. Так мэн интересный вопрос задал: а что, если поискать в мозгу центр, который редукцию осуществляет, и отключить его? Интересно, что человек увидит?
Я ему говорю – вариантов немного. И дальше мы почти с ним в унисон – либо ничего, либо всегда А, либо всегда Б, либо рандомно, либо – тут мы оба замялись и осторожно произнесли: некую смесь. Но такого эксперимента вам никто делать не разрешит. Это я понимаю – вздыхает – разве что в Китай поехать, там, говорят, на заключенных и не такие эксперименты ставят. Не надо так шутить – отвечаю я…
Тут его на ужин пригласили, ну я и говорю: завтра увидимся, может, я что и придумаю. Да вот пока что не придумал… Было бы круто этот вопрос моим молодым коллегам предложить, они ребята отчаянные и зубастые, да как-то неловко, да и я ему сулил утром…
С недодуманной мыслью о своих молодых коллегах и сотрудниках, а также с вопросом, где же Элен такую широкую кровать взяла и как же она её к себе в комнату поставила, тут же всё служебное и стандартное, наш персонаж, профессор физики, отбывает в объятия Морфея… Он, может, предпочел бы другие объятия, но сон – это святое. Женщина спит! Да и он это дело любит.
Утро следующего дня. Профессор бережно разбужен, поднят, деловито поцелован и стремительно накормлен. Он побрился, принял душик, оделся в свежее. Он знал, что останется ночевать, и всё необходимое привез с собой. Через три часа ему стоять перед аудиторией, и поэтому он конкретен.
– О, доброе утро. Вы знаете, есть одна странная у меня для вас идея. Вы о нейронных сетях что-нибудь слышали?
– Обижаете. Я для них программы обучения писал. Самые продвинутые. Мы в NeuroProgress именно этим и занимались.
– Тогда вы, конечно, знаете, что сети с количеством элементов, как нейронов в мозге, и связей, как аксонов, уже есть. Если не ошибаюсь, триллион и сто триллионов, да?
– Почти. Половина и сто сорок.
– Там, правда, еще какие-то молекулярные переключатели в аксонах нашли, это вроде ещё два порядка сверху?
– Есть такие данные. Ну, это ещё года два, максимум три, сделают специализированную микросхему, и уже из них сети собирать будут. Ну мы так точно.
– Так вот, на ней и попробовать, будет ли она вызывать коллапс, а если да, то какая её часть.
Пауза.
– Но вообще-то в нейронных сетях нет обособленных частей, как в мозгу. Только слои, но это другое.
– Это вы правы. Но, во-первых, части могут и сами возникнуть в процессе обучения.
– В общем, нечто подобное мы иногда наблюдали…
– Кроме того, это может быть отчасти заложено на этапе проектирования… как и у человека. Разделение функций в мозге при помощи фМРТ мы ведь наблюдаем, правда?
– Да-а… функциональная магнитно-резонансная томография… погодите. На нейронных сетях это же совсем просто можно сделать. Мы можем сделать маленькую отдельную сетюшку, которая будет снимать сигналы с основной и распознавать её состояния.
– Да. В общем, это интересное направление, как вам кажется?
– Наверное, наверное… Да, конечно! Надо будет этим заняться. А можно, если у нас что-то получится, я с вами свяжусь?
– Конечно, можно. Мне тоже интересно.
Я вижу, что Элен показывает мне часы. Ага, я забыл их надеть! Да и ехать, понимаю, пора. Я до сих пор ношу на руке часы. Студенты посмеиваются. А про этот разговор надо будет моим коллегам рассказать…Интересно, как она договорилась насчет широкой, это в следующий раз спрошу, сейчас времени уже нет.
- Он улыбается, мама! - сказал мальчик лет пяти и запрыгал от радости.
- Милый, они не умеют.
Мама и глазом не повела, как сын протянул букет гвоздик роботу, которого все звали Кирби. Искусственные глаза засветились ярче, металлическое лицо скрылось за улыбающейся маской шута и венцом скромности стал поклон. Никогда и никто не благодарил его ничем другим, кроме аплодисментов. Всем этого хватало, все довольны, особенно Эрл, хозяин цирка - с ним и говорила мама мальчика. О чём, догадаться не сложно: всё распрекрасно и весело, но в следующий раз хотелось бы увидеть животных и разных клоунов.
- Эй, железный, - сказал Эрл, - не пугай ребёнка своими глазами. Простите, кому вы хотели отдать этот прекрасный букет?
- Хотелось бы акробатам, они такие забавные, - спешила ответить женщина.
- Вон там, за углом.
Губы мальчика задрожали от досады, и он заревел во всё горло. Мама увела сына так скоро, что никто не успел заметить скандала. Эрл оттолкнул рукой маску робота, постучал костяшками пальцев по лбу Кирби и указал на красный шатёр, где пустовали клетки. По обыкновению робот опустил голову и с противным скрипом зашагал к месту зарядки. Розетки были подведены через удлинитель.
Сегодня выступление прошло без проволочек и ошибок. С напускным пафосом выбежал на сцену ведущий и закричал в микрофон, что всех и каждого ждут львы, тигры, акробаты и клоуны, а на закуску - роботы и уроды. Последних осталось не так много: размером с крупного кота насекомое Арчи с телом кузнечика, лапами крысы, головой кролика и интеллектом человека; парочка яйцеголовых мужчин и три робота. Первый говорил шутки, второй светился фонарями из груди, а третий, Кирби, забавно танцевал и кланялся после взрыва аплодисментов. Однажды молодой клоун с насмешкой отдал ему маску шута на палке с приклеенной шапкой, звенящей колокольчиками. Держи, говорит, прикрой лицо живой улыбкой, почти как у нас.
Робот не то выступал, не то наблюдал за гостями цирка. Находясь на сцене, он слышал звуки, называемые смехом и овациями. Когда всё заканчивалось и включали свет, люди вставали с мест, спешили с цветами в руках - не все, но многие, - к пузатому и вечно курящему Эрлу. И тут Кирби не спускал глаз со стебельков, разноцветных бутонов; с растянутых улыбкой губ и расширенных от восторга глаз благодарных маленьких зрителей. Робот пытался понять, зачем им нужно смотреть на него и уродов, спрашивал других циркачей, но никто, кроме Арчи не отвечал. Арчи, надо признать, оказался приятным слушателем и другом. И вдруг - мальчик с гвоздиками, проходящий мимо. Они спешили к акробатам, мама остановила Эрла, но малыш ни капли не сомневался, для кого подарок.
- Повернись, - сказал приказным тоном Эрл, когда они оказались у клетки. - Ты приносишь небольшие, но приятные денежки. Хоть раз не окупишь ремонт, разберу и продам на чёрный рынок.
Кирби отключил слух и повернулся спиной. Хозяин открыл дверцу, вынул из коробки в тумбочке инструменты и принялся проверять, смазывать детали. Закончив, вытер тряпкой руки, отошёл к соседним клеткам и развёл зловонную похлёбку для Арчи с другими уродами. Брезгливо поставил тарелки и удалился.
- Как всегда, мы выступили лучше всех, - сказал Арчи, вылакав подачку.
- Спасибо, друг. Можно так тебя назвать?
- Называй. - Уродец помолчал. - Я всё пытаюсь вспомнить, как здесь оказался, но злодей Эрл твердит: жертва генетических экспериментов, неудачных. Меня хотели усыпить, но продали в бродячий цирк.
- Ты ему веришь?
- Нет, я помню свою жизнь через сны. Долина кроликов и кузнечиков, много солнца днём и луны ночью. И свобода, родные животные, любимые насекомые. Каждый раз не хочу просыпаться.
- Долина луны и солнца.
- Представь себе. Уверен, и тебе там есть место. Мы лишние в этом цирке.
- Лишние, - повторял Кирби так, словно пропускал смысл слов через системы электронного сознания.
- От посетителей слышал, что наш цирк приехал в маленький городок, - сказал Арчи, шевеля ушами. - И здесь как будто моя Родина ближе: в снах она стала почти осязаемой.
Кирби не выключался всю ночь, думал о словах друга. Он запускал позитронный мозг снова и снова, растрачивая энергию аккумулятора. Её хватало на час или два без подзарядки, как раз на подготовку к выходу на сцену, само выступление и смотрины после.
Однажды Эрл решил забить деньгами лишний карман брюк - пригласил людей в шатёр уродов и роботов в выходной день. Кирби сидел посередине клетки, опустив голову на грудь. Рядом лежала маска шута.
- Привет, дружок. Хорошее выступление получилось. Я знаю, ты способен на многое. Ты можешь выйти отсюда, если захочешь.
Робот поднялся - под мягким светом ламп стоял крепко сложенный человек в фиолетовом костюме и широкополой шляпе.
- Я долго тебя искал, мой друг.
Робот вплотную подошёл к прутьям клетки.
- Эй, ты что творишь? Ты вход оплатил, умник?
Через шатёр мчался Эрл. Живот под натянутой майкой подскакивал подобно мешку с картошкой. Узловатый палец хозяина вперился в шляпника.
- Заплатил, не переживай.
- Неужели? Ты кто такой, наглец?
- Элейн. Готов поспорить, ты нашёл робота случайно и оставил себе. Вдруг подзаработать получится.
- А твоё какое дело, идиот? Не нравится мой цирк, создай свой и развлекайся.
- С радостью, - сказал умиротворённо Элейн. - Только вот робот мой. Я создал его, собрал из старых деталей, когда работал главным инженером на заводе. До увольнения. Серия получилась душевная, ни дать ни взять. Не зря её списали на переборку за странное поведение. Я выкупил их, но меня ограбили и украли несколько моделей.
- Я нашёл его на обочине, в грязи. Он мой, понял?
- Конечно.
- Сказочник, проваливай, пока костей не сосчитал. Бывший главный инженер он, ага. Ни один адекватный человек не оставит хорошо оплачиваемую работу на заводе.
- Цирк и артисты - моя страсть.
- Артисты! - Эрл схватился за живот и расхохотался, выронив из уголка рта сигарету. - Ещё милашками их назови, ой не могу. Уроды и железки тупые, - шепнул себе под нос хозяин. - На выход, чудик!
- Не веришь, посмотри на подошву робота. На нём гравировка рукопожатия, марки завода, и первая буква моего имени. Мне же смотреть не нужно: cвои создания не спутаю ни с какими другими.
Элейн снял шляпу, откланялся и спешно покинул шатёр.
Цирк Эрла собирался уезжать через день. Вечером и ночью Кирби не переставал думать о встрече с создателем. Он изучил свои подошвы и обнаружил марку завода, букву "Э".
- Мои сны говорят о прошлом, - добавил глубокой ночью взволнованный Арчи. - Они яркие и понятные. И зовут домой.
Кирби отсоединился от розетки и растерянно моргал светом глаз. Артисты, они артисты. Душевная серия. Слова крутились в электронном сознании, снова и снова повторяясь.
- Давай уйдём сегодня, иначе мы уедем и никогда не увидим это место.
Кирби подошёл к прутьям клетки и попытался их погнуть. Тщетно. Он снова попробовал под одобрительные слова Арчи. Уже лучше, поддаются. Беглец протиснулся в образовавшийся проём. Он проделал тоже самое с клеткой Арчи и схватил маску клоуна: так нежно, как только мог, чтобы бубенчики звоном не разрезали тишину. Взял по велению внутренней памяти. Прихватил и куски резины - надел на ноги, чтобы приглушить стук металлических ног.
Смесь кузнечика, крысы и кролика семенила по склону холма, за ним со спешил смазанный Кирби. Позади угасал белесый свет прожекторов у шатров. Аккумулятор разрядился наполовину от потуг с клетками и пути с препятствиями. Впереди оказалась пустынная дорога, новый холм и долина, полная лунного света. Кирби, теряя счёт времени, сорвал цветок. Арчи неподалёку жевал траву и задорно шевелил ушами.
- Кирби, ты улыбаешься! - сказал Арчи и запрыгал от удовольствия.
Робот подпрыгнул в ответ. Он успел заметить свет от новых прожекторов вдали. Очертания шатров и тени людей. Он рухнул на землю улыбающимся лицом вниз - под выемкой для носа разъехались пластины рта, - и замер с цветком в одной руке, маской шута в другом. Колокольчики звякнули под мигание севшего аккумулятора.
Кирби включился и увидел лицо Элейна без шляпы. Робот сел и осмотрелся. Его подсоединили к розетке, вокруг толпились хромированные собратья, неизвестные и полные любопытства модели. Неподалёку Арчи лакал ароматный суп из миски. Элейн взмахнул шляпой и опустил её на причёсанную голову.
- Добро пожаловать в цирк роботов, мой артист! В тебя вложена часть моей души и мечты о необыкновенном цирке.
Кирби поднялся, осмотрелся, заметил в зажатых пальцах руки палку с маской шута. Он разжал пальцы, бубенчики звякнули на полу. Навсегда. Артисту не нужны подделки эмоций.
Гермес бросил на претендентов быстрый опытный взгляд. Странные претенденты, отчётливо неприятные. Гермес был чертовски рад, что не будет резвиться ни с кем из них. Он сомневался, что Афродита вообще осознавала, во что ввязывается на этот раз.
Слева стоял парень в жёлтом плаще, какой-то король. Примерно каждые пятнадцать секунд он сплевывал струю ярко-красной жидкости в огромную плевательницу. Он сплевывал её, кровь, видимо, уголком рта, что, по его мнению, было стильным. Успокоившись, он с довольным видом и ухмылкой оглядел комнату. Пожевал несколько секунд и сплюнул следующую струю.
За тем, что слева по центру, нужно было внимательно следить. Это был красивый молодой человек, мало чем отличавшийся от самого Гермеса. Неожиданно, в мгновение ока, он стал высоким вытянутым стариком, бьющим по полу тяжёлым раздвоенным копытом. Ещё мгновение - и это была беззубая старуха в потрёпанной шляпе, ухмылявшяся в лицо плевавшемуся кровью царю.
Справа по центру восседал патриарх с огромной белой бородой, длиной в целый ярд. Он сидел неподвижно и совершенно без выражения.
Справа, столь же неподвижно и столь же безразлично, стояло нечто. У тела, широкого, с мощной грудью, имелось что-то вроде лица, черты которого, казалось, были позолочены. Гермесу показалось, что они состоят лишь из позолоченных букв, но это выглядело абсурдным.
Афродита воспарила под звуки изысканно нежной музыки. Просто, но великолепно одетая, она заняла своё привычное место на возвышении. Гермес мельком увидел великолепные ноги и вздохнул.
Первым поднялся король в жёлтом плаще.
- Я - Тамерланк, покоритель народов, покоритель человечества.
В плевательницу хлынул настоящий поток крови.
- Я вижу перед собой прекрасную страну, землю, золотую от зреющей пшеницы.
Мужчина откинул плащ, словно намекая на желтеющие поля. Затем указал прямо перед собой.
- Я завладею этой страной. Я завладею всем, что в ней есть: каждой женщиной, каждым мужчиной, каждым ребёнком. С помощью тонких зелий я приучаю своих солдат к неистовой жадности и жестокости. Я разжигаю в них неистовое вожделение. Я гоню их, словно вихрь, в землю зреющей пшеницы. Женщин насилуют на глазах у любовников и мужей, мужчин секут до тех пор, пока ни одного куска плоти не останется на голых костях. Ужас царит безраздельно, ужас, не смягченный жалостью. Затем я поднимаю руку - вот так! - и мир мгновенно нисходит на землю. Всё теперь безмолвно и тихо, и с тишиной приходит смиренное повиновение от каждого мужчины, каждой женщины, каждого ребёнка. Земля теперь моя, всё, что на ней.
- Это не тщеславное хвастовство. Страницы истории открыты, чтобы засвидетельствовать мои завоевания. Я больше не трачу слов. Власть заключается в силе, а не в словах, и истинные слуги власти - кнут, цепь и клеймо.
Тамерленк в последний раз решительно сплюнул в плевательницу и сел, явно довольный своим выступлением.
"Вполне возможно, - подумал Гермес, - Афродита делала пометки в своей особой записной книжке, как всегда, когда впечатлена. Этот монстр ударил Афродиту по слабому месту - грубой физической силе - прямо в нос, как всегда умел делать Арес, бог войны".
У Гермеса внезапно возникло подозрение. Возможно, Тамерленк - уловка самого Ареса, чтобы затащить Афродиту в постель. Вернувшись домой, Арес без труда заставит её забыть их последнюю ссору.
Почему женщин всегда привлекают чудаки, правдоподобные негодяи и патологические идиоты? Гермес покачал красивой молодой головой и снова вздохнул.
Следующим был хитрец. Под видом старой карги в шляпе, Существо запело высоким фальцетом:
- Я пугаю девушек в деревне. Иногда снимаю молоко, иногда тружусь в ручном жернове и заставляю беззащитную хозяйку сбивать масло. Иногда готовлю напиток без закваски. Иногда ввожу в заблуждение ночных бродяг. Хи-хи! Смеюсь над их злом.
В мгновение ока старуха исчезла, и возник череп, внутри которого пылал яркий огонь. Сам череп, казалось, был инкрустирован бирюзовой мозаикой. Прежде, чем Гермес успел в этом убедиться, перед ним возникло Существо с гладкими чёрными волосами, расчёсанными посередине. Существо с огромной пастью - зубы ровные и плоские внизу, как ножницы.
Это виденье тут же сменилось странным Существом с рогами коровы, зубы же на этот раз были заточены до острых игл. Превращения всё ускорялись, пока у Гермеса не закружилась голова. Афродита повернулась к нему, вопросительно пожав плечами.
- Понятия не имею, как этот идиот сюда забрался, - пробормотал он извиняющимся тоном.
Афродита уже видела достаточно.
- Прекрати! - рявкнула она.
Игнорировать приказ было нельзя. Превращения прекратились, осталось тощее Существо с раздвоенным копытом. Гермес заметил у него большой чёрный хвост, который непрерывно подёргивался. Казалось, Существо не могло усидеть на месте ни секунды.
- Я - Дьявол, - начало Существо.
- Неважно, кто ты. Зачем всё это мерцание?
- Это многочисленные обличья моих демонов-помощников. У меня много демонов-помощников на моих оргиях.
- Что это за оргии? Не будете ли вы так любезны перестать подёргиваться?
Дьявол неловко заёрзал на своём раздвоенном копыте. Его дела шли не очень хорошо. Дергающийся хвост на мгновение затих. Нужно придумать что-нибудь, чтобы продемонстрировать свою силу.
- У меня грандиозная оргия начинается ровно в полночь в Вальпургиеву ночь.
Если не считать лёгкого свиста сквозь зубы, Афродита восприняла эту нелепость совершенно спокойно.
- Будьте любезны дать определение слову "оргия". Что именно происходит во время оргии?
- Конечно же, дьявольщина, самая что ни на есть дьявольщина. Я заставляю их всех кружиться в диком танце, всё быстрее и быстрее. До первых петухов.
Дьявол забил копытом довольно реалистичную барабанную дробь. Афродита и Гермес обменялись взглядами. Они не могли понять, какое отношение к оргиям имеет первый петух.
- Я же просила вас выражаться яснее. Кто они?
- Проклятые души, конечно, из зияющих могил. Я открываю могилы всех проклятых душ в ночи своих особых оргий.
- В чём смысл этой нелепой чепухи?
- Вечные муки, моя дорогая госпожа. Ад - моё царство. В аду вечные муки обрушиваются на сонмы проклятых. После этого короткого сеанса я намерен насладиться продолжительной беседой с проклятой душой, которая была непосредственно передо мной. Скоро он будет плевать с другой стороны лица, обещаю вам.
Дьявол выбил хвостом настоящую чечетку. У Гермеса было предчувствие, что это существо способно очень сильно огреть вас большим чёрным хвостом. Он также чувствовал, что Афродита не собирается долго терпеть эту чушь. Её голос уже был опасно хриплым.
- Как бы я это сделала, став проклятой душой?
- Ничего проще, - бодро ответил Дьявол, - особенно для женщины. Просто дайте себя соблазнить.
- Правда, так просто?
- Больше ничего не нужно, один из моих старых трюков. Просто дайте себя соблазнить по полной.
Слишком поздно Дьявол осознал свою глупую ошибку, вещая чушь о соблазнении самой богине любви. Он снова принялся за свои мерцающие трюки, надеясь, без сомнения, запутать дело. Гермес видел череп с бирюзовой инкрустацией, затем зубы-ножницы, затем коровьи рога - всё кружилось в калейдоскопическом вихре.
Афродита показала большой палец вниз, и Гермес молниеносно нажал на кнопку. За долю наносекунды земля разверзлась слева по центру.
Дьявол исчез, но звук, который он всё ещё мог издавать своим барабанившим копытом, грохотал из глубин достаточно громко, чтобы стать помехой.
- Лучше его убрать совсем, - пробормотала Афродита.
Без всякого отвращения Гермес нажал на кнопку сброса. Шум мгновенно стих, но вместо него из пола, словно гигантский гейзер, вырвалось огромное облако сернистого дыма. Гермес едва успел включить кондиционер, прежде чем дым полностью заполонил клавиатуру консоли.
Инцидент не улучшил и без того вспыльчивого нрава Афродиты. От едкого дыма у неё покраснели глаза, что совсем не шло ни одной девушке.
Гермес видел: двум оставшимся претендентам придётся нелегко. Однако ни один из них не выказал ни малейшего беспокойства или даже неловкости.
Подошёл парень с огромной бородой. Гермес предсказал бы, что у него будет мощный голос, как и должно быть. И, конечно же, Голос прогремел:
- Я есмь то, что я есмь. Ничего больше.
- Я есмь то, что я есмь, - повторила Афродита. - Что ты об этом думаешь? - спросила она у Гермеса.
- Кратчайший логический замкнутый цикл, - ответил Гермес. - Просто две взаимосвязанные инструкции по передаче.
Мужчина продолжил:
- Я бог Авраама, бог Исаака и бог Иакова.
Смех Афродиты разнёсся по залу.
- Кто такие Иаков, Исаак и Авраам?
Ответа не было. Бородатый патриарх смотрел прямо перед собой, устремив взгляд в бесконечность. Гермес нажал на кнопку запроса. Поиск занял секунду-другую. Информация выскочила на высокоскоростном принтере.
- Кочевники. Сложная сексуальная ситуация. Мелочи, - сказал он.
- Вполне ожидаемо. У этого парня мания величия.
Афродита уже была готова поставить отрицательный знак, когда Голос произнёс:
- Я живу на престоле, высоком и возвышенном. Над ним стоят серафимы.
Гермес видел, как чудесный рот Афродиты раскрывался всё шире. В изумлении она спросила:
- Что такое серафимы?
- У каждого серафима шесть крыльев. Двумя они покрывают моё лицо, двумя - мои ноги, двумя - они летают.
Снова по залу прокатился смех, полный солнечного света. На этот раз его услышал и патриарх. С широкой улыбкой и хохотом он прогремел:
- Однажды я позвал Самуила, и Самуил встал и сказал: "Господи, Ты зовешь меня, я здесь". Тогда я сказал ему: "Нет, Самуил, я не звал тебя, ложись обратно", после чего он снова лёг.
Афродита улыбнулась самым нежным образом.
- Позволь мне напомнить: я здесь, чтобы вынести суждение по обоснованному делу, а не выслушивать скучные анекдоты или лихорадочные заявления. Полагаю, ты займёшься хоть какой-то связной мыслью.
Мужчина довольно долго стоял, моргая. Наконец в его голове мелькнуло какое-то воспоминание.
- Я посетил Сарру, как и сказал, и сделал с ней, как сказал.
- Что ты говорил?
- Чтобы Сарра родила сына. Чтобы потомство Авраамово преуспело.
- Я просила тебя минуту назад попытаться рассуждать рационально. Как могло бы преуспеть потомство Авраамово, если бы ты навестил Сарру? Что за немыслимые вещи ты с ней сделал? Доставил ли ты ей хоть немного удовольствия, проявил ли хоть немного доброты? Или ты обошелся с ней с быстротой расправы, как со скотиной?
Игнорируя эти уместные вопросы, патриарх поднял правую руку высоко над головой.
- Я - ревнивый Бог, - прогремел он. - Я поразил первенцев на земле. Я заставил воды сомкнуться над моими врагами. Я заставил землю дрожать под их ногами.
Чтобы подчеркнуть свою мысль, патриарх начал свистеть, вытянув губы, словно лошадь. Сначала раздалось лишь конское ржание. Затем, совсем чуть-чуть, земля действительно задрожала. Заворожённый этим открытием, парень продолжал ржать всё громче, пока внезапно не затрясся по-настоящему сильно. Стакан фруктового сока у локтя Афродиты задрожал и пролился ей на колени. Жидкость мгновенно пропитала великолепное платье. В ярости она закричала:
- Прекрати этот нелепый и ребяческий вздор!
Но патриарха было не остановить. Голос продолжал греметь.
- Я - владыка воинств. В начале Я сотворил небеса и землю. Мой дух носился над водами.
Голос Афродиты, поднимавшейся со своего места, тоже был громким и угрожающим.
- Замолчи, или я очищу тебя полностью и окончательно, чтобы не осталось ни единого абсурда.
Не обращая внимания, Голос продолжал вещать:
- Идите же, собирайтесь на мой ужин, чтобы вы могли есть плоть королей, плоть капитанов, плоть могучих воинов, плоть лошадей, плоть всех людей, от великих до малых.
Гермес снова взглянул на листы с данными из принтера.
- Бешеный безумец. Худший случай паранойи из известных, - крикнул он.
Набирая обороты, существо продолжало нести чушь.
- Ну-ка, смотрите сюда, - прогремел он, - смотрите, и вы увидите. У меня на бедре написано имя - царь царей, владыка владык.
- Этому досталось всё, - проревел Гермес на ухо Афродите.
- Тогда отдайте ему всё, - проревела она в ответ.
Гермес неторопливо протянул палец к кнопке забвения. В тот же миг Белобородый исчез, тирады оборвались. Но не бесследно. Подобно Дьяволу, это существо исчезло в завесе дыма, на этот раз тошнотворного - видимо, от благовоний - даже хуже самого Дьявола.
Гермес был слишком ошеломлён интенсивностью дыма, чтобы потянуться к кондиционеру. Однако завеса постепенно рассеялась, и Гермес обнаружил прижимающуюся к нему Афродиту.
- Я подозревала, что что-то подобное может случиться, - прошептала она. - Я добралась до пульта управления как раз вовремя.
Афродита вернулась на судейское место, стараясь сохранить достоинство. Держаться было нелегко, ведь стакан пролитого сока сделал её плате ужасно липким.
"Никогда больше, - решила она, - не попаду в подобную ситуацию".
Даже кровохаркающий Тамерленк быстро терял свою привлекательность. Афродита уже была готова неохотно принять решение в пользу Тамерленка, когда тихое покашливание напомнило ей о четвёртом претенденте. Там стояла эта штука - большой прямоугольный ящик с блестящим позолоченным фасадом. У него были ножки, очень короткие, но коренастые. Лицо, по сути, состояло из одних только позолоченных букв.
Существо начало ровным, безликим голосом:
- В самом прямом смысле я был серьёзно возмущен тем, как сегодня велись дела. Я имею в виду не краткое сообщение двух предшествующих джентльменов, а упущение со стороны председателя, не обозначившего наши полномочия. Наблюдателю, persona curiae, можно простить неспособность понять, о чём идёт речь. Поэтому я начну с изложения полномочий с места.
- Предмет наших дебатов - власть. Претенденты, каждый из нас, явились сюда свободно, без принуждения. Мы считаем, верим, убеждены, что власть над судьбой человека заключается главным образом в нашей личности. Я убеждён, что власть - во мне. Каждый из джентльменов, выступавших до меня, придерживался схожего убеждения. Мы здесь, чтобы представить доказательства в поддержку нашего убеждения. Задача Председателя - взвесить наши многочисленные аргументы и затем вынести взвешенное и окончательное решение (замечу в скобках, что Председатель любезно снизошел до того, чтобы провести с победителем ночь, полную шалостей). Таковы наши полномочия.
Гермес увидел мрачное выражение лица Афродиты. Он знал, что никто не будет возражать против немедленного нажатия кнопки болтуна. Однако, честно говоря, вряд ли можно было возразить на что-либо, сказанное позолоченным созданием. К тому же, Гермес не хотел уступать место кровожадному торговцу. Ровный голос продолжал:
- Утверждение, которое я здесь должен доказать, заключается в том, что я, свод правил, всего лишь свод правил, если вам так больше нравится меня называть, полностью властвую над судьбой человека. От начала до конца, сверху донизу, я - огромное скопление законов и уставов. Ими я связываю своих подданных гораздо крепче, чем оковами, которыми опутал меня оставшийся джентльмен справа от меня. Этот джентльмен воображает себя завоевателем. Но где же его завоевания? Разве они не исчезли все, словно пух, развеянный ветром? Мои завоевания со временем становятся всё прочнее. Мои правила освящаются временем. Мои законы устанавливаются прецедентом. Учёные люди обыскивают меня от корки до корки, щедро растрачивая свою энергию и таланты, чтобы гарантировать мне повиновение во всём, до последней запятой. Сильные люди робеют передо мной так же униженно, как когда-то робели перед джентльменом, чья плевательница теперь совершенно определённо проливается на пол этого в остальном чистого и приятного зала.
- С течением веков я властвую над всё большей частью человечества. Во всех так называемых развитых странах я контролирую жизнь людей вплоть до мельчайших деталей. В одной из старейших из этих стран я довёл людей до полного паралича, при котором невозможно принимать решения; паралича, при котором ничего не происходит, кроме бесконечных и бесполезных споров, совершенно бессмысленных и беспощадных. На этой последней стадии я довожу всё человечество до интеллектуального маразма, в котором оно становится неспособным реагировать даже на самые элементарные факты.
- Примечательная сторона моей власти заключается в том, что мои жертвы никогда не считают себя жертвами. Чем больше я довожу их до состояния полного истощения, тем счастливее они становятся. Удивительно, но я даже не пишу собственные законы или уставы. Я позволяю людям набивать мою огромную грудь всем, что им по душе. Это объясняет, почему я в значительной степени набит хламом. Я содержу в себе возмутительные логические противоречия. Это не мешает мне, а даже способствует моим целям, ибо люди мучают себя противоречиями не путём реального устранения логических трудностей, заметьте, а путём создания искусных доказательств, будто таких противоречий не существует. Эти доказательства очень помогают мне вызывать психический срыв у вполне разумных и здоровых людей. Я причиняю им душевные страдания в огромных масштабах, гораздо более эффективно и остро, чем кнуты, цепи и клейма, которыми пользуется оставшийся джентльмен справа от меня.
- Нелепые речи, вы, возможно, склонны думать. Нелепые, конечно, но это правда, совершенная правда. Почему, спросите вы, эти глупые людишки не уничтожат меня, почему не сожгут меня, не разделят на части - а? В том-то и загвоздка, что они не могут этого сделать. Меня невозможно устранить, потому что ни одна человеческая организация не может преуспеть без меня. В частности, ни одна армия не может без меня сражаться. Армия без правил - всего лишь чернь. Теперь представьте, что какая-то часть человечества попыталась бы обойтись без меня. У неё не было бы никакой армии, кроме сброда. Она была бы сокрушена армиями тех людей, которые присягнули мне на верность. Она была бы стёрта с лица земли.
Гермес беспокойно заёрзал. В нём начал расти страх перед этим позолоченным существом. В его ровном, бесстрастном голосе, столь резко контрастировавшем с голосом других претендентов, слышалась странная убеждённость. Афродита тоже чувствовала это. Её лицо было белым, как мел, ибо, без сомнения, мысль о ночных шалостях с этим ужасным созданием начала терзать её разум. Существо неумолимо продолжало:
- Позвольте мне перейти к раскрытию слабых мест в аргументах, выдвинутых другими, выступавшими до меня. На протяжении всей своей прежней карьеры многоликий джентльмен, которого вы так справедливо превратили в облачко сернистого дыма, терпел неудачу во всех своих начинаниях. Он терпел неудачу именно потому, что так и не смог заставить себя принять необходимость правил и предписаний. Если бы этот джентльмен когда-либо сумел организовать себя, составить жёсткий и обширный кодекс греха, неизвестно, каких высот он мог бы достичь. По своей природе, если позволите так выразиться, этот джентльмен был противником всего: против правил, против закона. И, кстати, именно поэтому от него так дурно пахло в последние минуты жизни.
- Джентльмен с большой бородой и властным голосом представляет для нас более сложную проблему. Поймите, моя дорогая юная леди, этот джентльмен в своё время пользовался немалой популярностью в мире. Многие поистине будут огорчены, узнав, что он так ловко обратился к благовониям. Его уход оставит после себя сожаления.
Позолоченная книга правил на мгновение замерла, создав драматическую паузу.
- Итак, спросим мы себя, что же лежит в основе этой популярности? Тот факт, ни больше ни меньше, как то, что упомянутый джентльмен пользовался моими услугами с самого начала своей карьеры. Мои услуги показались ему привлекательными именно потому, что я позволял каждому писать свои собственные законы и заповеди. Позвольте мне прочесть образец законов, написанных бородатым джентльменом.
Заворожённый Гермес наблюдал, как существо вытаскивает из своего брюха свиток пергамента. Морщась позолоченным лицом, словно поправляя очки, существо пропело странным фальцетом:
- Женщина, любящая плоть, да будет высечена розгами. Мужчина, любящий плоть, да принесёт в жертву овна священнику, ибо грех его тяжкий.
Существо продолжало вытаскивать снопы свитков из своей груди, высоко подбрасывая их с презрительным жестом.
- Какое, я бы сказал, облегчение - освободиться от всей этой невоспитанной чепухи. Впрочем, это имеет прямое отношение к моей теме. Бывший патриархальный джентльмен широко пользовался своими правилами, предписаниями, законами, заветами и заповедями. Именно эта масса ограничивающих правил давала ему сверхъестественное влияние на определённые слои человечества. И всё же власть на самом деле была у меня. За кулисами именно я манипулировал ниточками, на которых этот джентльмен и его последователи когда-то танцевали.
- Вы закончили? - устало спросила Афродита.
Существо, казалось, ухмыльнулось.
- Я дошёл до конца своего дела, столь ясного, что ваше решение, моя дорогая юная леди, теперь всего лишь пустая формальность. Однако прежде, чем покинуть зал, я хочу дать вам и вашим друзьям серьёзный совет. Спросите себя, почему последние двадцать веков вы так странно пребываете в забвении. Волосатый джентльмен с множеством лиц - я беру их вместе, ибо эти двое действительно были в заговоре, что, как я полагаю, ускользнуло от вашего внимания - оказал большее влияние, чем все ваши многочисленные чрезвычайно сообразительные друзья. Ваши самые замечательные открытия в области технологий, правда, принесли некоторое оздоровление в последние годы, но слабость остаётся. Если эта слабость не будет устранена, боюсь, нас ждёт рецидив. Крайне необходимо осознать необходимость во мне, необходимость огромного комплекса ограничивающих правил и предписаний: что можно есть, когда можно есть, что можно пить, когда можно пить, когда нужно вдыхать, когда нужно выдыхать, - предписаний и законов для всего. Если пациент хочет полностью восстановить здоровье, то так и должно быть. Не должно быть никаких старых привычек, связанных с распущенностью и лёгкостью.
С этими словами странное существо с позолоченным лицом вернулось на место. Гермес глубоко вздохнул. С его точки зрения, не могло быть никаких сомнений: существо победило по праву.
По праву Гермес должен был дать болтуну почётную отставку. С некоторым потрясением Гермес понял, что это совсем не то, что он на самом деле сделает - его пальцы уже чесались нажать на зажигательную кнопку. Он сжёг бы все до последнего правила, все до последнего предписания, каждый клочок пергамента, каждую крупицу позолоты.
Афродита встала и объявила странно ровным голосом:
- Моё решение в пользу последнего джентльмена. Ему я присуждаю приз - ночные шалости.
Обращаясь к Гермесу, она добавила:
- Верни джентльмена слева в его особую нишу, где бы она ни находилась.
Она грациозно спустилась с возвышения к месту, где сидело позолоченное существо. Существо поднялось и взяло богиню за руку своей короткой лапой. Вдвоём они медленно вышли из Зала Суда.
Гермесу оставалось лишь избавиться от плевательницы - по полу теперь струился настоящий поток крови. Кровь словно хлынула из непристойного источника. Если эта мерзость была тем, за кого себя выдавала, решение было простым - нажать кнопку возврата. Но если это был не Тамерленк, ситуация могла стать весьма щекотливой. Арес наверняка разозлится, потеряв Афродиту.
Если это действительно Арес, Гермес понимал, что ему следует быть осторожнее. Не спуская глаз с существа, он двинулся к пульту управления. Мимо его уха будто пронёсся мощный реактивный двигатель. Это жидкость... разлетелась по стене с грохотом огромного водопада. Гермес увернулся, когда следующий залп, словно пушечный выстрел, вырвался из разинутой пасти бога войны. Игра заключалась в том, чтобы заставить его бежать со всех ног. Он должен был бежать не ради собственной жизни, ибо Гермес, как известно, был неуязвим для смерти, а чтобы не быть сбитым с ног. Все его инстинкты кричали убраться отсюда, бежать от ярости самого Ареса. Гермес боролся со страхом. Он бросился в укрытие за пультом. Исследуя клавиатуру, его палец нажал на кнопку морфеуса как раз в тот момент, когда пульт управления был поражен.
Воцарилась глубокая тишина. Гермес с трудом поднялся на ноги. Пульт теперь представлял собой искореженную массу дымившегося металла. Арес лежал навзничь на полу зала. Гермес медленно шёл туда, где лежал бог войны, словно купаясь в море крови. Но Арес не был мёртв, Арес спал в вечном сне, из которого даже самые сильные уколы ненависти не смогли бы его пробудить. Не будет больше рек крови, воспоминаний о войне, воспоминаний об изнасилованных женщинах и избитых мужчинах.
На рассвете позолоченная книга правил выскользнула из постели. Существо явно не хотело уходить в столь ранний час, но ему было крайне необходимо без промедления добраться до чертежника, прежде чем мир проснётся к новому дню. В пылу страсти кувшин сока пролился на его позолоченный лоб, и изрядное количество чернил растеклось, запятнав и размыв не один важный закон, не один nudum pactum.
Книга правил плавно исчезла, самодовольно думая про себя, что Афродита счастлива, довольна и крепко спит. На самом деле всё было совсем не так, совсем наоборот. Она притворялась спящей, надеясь, что этот ужасный зануда перестанет шептать ей на ухо свои любимые предписания. Она была несчастна, расстроена отложенными решениями, требующими дальнейшего изучения и проверки, решениями, отложенными на рассмотрение альтернативных органов.
Свершилось чудо, и существо, наконец, покинуло её будуар. Афродита потянулась, надеясь избавиться от ощущения, будто её туго обмотали ватой. Казалось, ниоткуда у неё возникла потрясающая идея. В изумлении она подумала, почему это не пришло ей в голову давным-давно. Протянув руку, она схватила розовый телефон на тумбочке.
Гермес проснулся от беспокойного сна. Устало отвечая на звонок, он гадал, что же будет дальше. И тут он услышал шёпот Афродиты. В одно мгновение он вскочил с кровати и вылетел из окна со скоростью молнии, присущей лишь посланникам богов.
Среднеинтеллигентный российский читатель знает Марциала по стихам Бродского "К римскому другу", у которых есть подзаголовок "Из Марциала". Гениальные стихи, но трудно найти что-нибудь менее марциаловское по духу. Даже когда Бродский вкрапляет в текст классические античные эпиграммы вроде:
то это эпиграммы не Марциала - это то, как писали эпиграммы до Марциала, который переосмыслил жанр, сделав его злее и адреснее.
Надо сказать, что Марциала, на старости лет вернувшегося в родные места, в Испанию, действительно приезжал проведать старый приятель Приск, чей визит вдохновил поэта на создание последней, двенадцатой книги эпиграмм. Но прочтите эту книгу, найдите, как говорится, двенадцать отличий.
Подзаголовок "Из Бродского" к стихам Бродского не нужен, но был бы куда более уместен. А если кто в русской литературе не побрезговал ни скабрёзным марциаловым юмором, ни его приёмами полемики, так это Пушкин.
Каково это - жить рядом с Марциалом и не удостоиться ни одной строчки, ни одной шутки, ни одного, пусть самого безобидного, оскорбления?
Как будто такой человек и не жил на этом свете. Как будто римлянин - это тот, о ком написал стихи Марциал.
Почти каждого из своих знакомых Марциал как-то да упомянул, прогулки свои по Риму описал со всей точностью провинциала, обеденное меню - вот оно, с развёрнутыми комментариями к каждому блюду. Подробности биографии Марциала нам прекрасно известны, а сама биография? Вот тут сложнее: куски мозаики можно складывать разными способами, получая разные картинки, каждая из которых - правильная.
На первых своих шагах в Риме Марциал оказался в свите Сенеки, которого мы сейчас воспринимаем как философа-стоика, но при жизни у него была слава временщика, откупщика, одного из самых влиятельных и богатых людей в Городе. А философия? Ну что бы изменилось в нашем восприятии, если б мы узнали, что кто-то из Ротенбергов сочиняет в свободное от стяжательства время этические трактаты? Разве что с ещё большим раздражением стали бы о таком думать. Так что, когда Сенека, будучи приговорён к смерти, покончил с собой, никто в целом Риме не пожалел старика. И Марциал даже в те времена, когда это стало безопасно, не помянул Сенеку добрым словом.
Разнузданность и этический релятивизм, да и сам юмор как таковой, вряд ли могли понравиться унылому моралисту Сенеке, так что раз Марциал пользовался покровительством патрона, выходит, тот стихов своего клиента не читал. Не за что Марциалу было его благодарить.
В кружке Сенеки был свой поэт - его племянник Лукан, чей свободолюбивый эпос "Фарсалии" куда лучше подходил к стоической философии. Это ни в коем случае не в упрёк поэту - Лукан был по-настоящему велик, недаром Данте в "Комедии" включил его в число шести величайших поэтов, а "Фарсалии" - действительно гениальная поэма. Марциал не мог с ним тягаться, потому как, по мнению профанов, эпиграмма всегда уступает эпосу. А, может, это и действительно так!
Лукан участвовал в заговоре против Нерона, а когда заговор был раскрыт, начал сдавать всех, кто принимал участие, кто не принимал участие, кто рядом проходил, кого только мог вспомнить по имени. К счастью, Марциал, тогда только начинавший свою поэзию, казался Лукану таким ничтожеством, что он о нём просто забыл.
"Многое ещё, наверно, хочет/Быть воспетым голосом моим", - писала Ахматова. А вот Марциал к концу творческого пути, наверное, мог с чувством выполненного долга заметить, что вот оно всё - описано, весь Рим от императора до подёнщика, от Колизея до лупанария, всё, что можно съесть, всё, что можно употребить по-другому. Вот уж действительно энциклопедия римской жизни, яркая, как будто с картинками.
Каков он был? Все, кто упоминали Марциала в своих воспоминаниях, писали об остроумце и поэте. А о человеке? О человеке ни слова. Был ли на самом деле такой римлянин - Марциал - или из многошумных звуков Города как-то сами собой создались, соткались эпиграммы, в таком случае выходит - автоэпиграммы.
Нет, телесность Марциала несомненна и весома, прожорлива и щеголевата, похотлива и трусовата. Как говорится, и творец, и льстец, и молодец, и немножечко подлец. Истинно протеевская натура. И не то, что гомеровский Протей, которого если ухватить как следует, то он теряет способность к перевоплощению и является в своем подлинном, природном виде. Этого как ни хватай, а ничего в руке не зажмешь; и свой подлинный вид он и сам давно позабыл - на что он в Риме, где все меняют облики и убеждения, колеблются вместе с линией партии, партий.
Все приспосабливаются, но только один поэт делает это явно, заметно, привлекая, дурак, ненужное внимание. Так хамелеон-дальтоник меняет цвета, думая о камуфляже, но в итоге весь лес сбегается посмотреть на этого забавного неудачника. Впрочем, хамелеон, который хотел уберечься от врагов, преуспевает - сожрать такую диковинную зверюгу они не решаются.
Колизей, знаменитый амфитеатр Флавиев, строился с чётким и внятным политическим умыслом: показать народу, что вот был полоумный император Нерон, так он сжёг Рим, чтобы построить для себя Золотой Дворец, а новая власть, новая династия - она не так, она всё для людей, чтоб было где смотреть представления, которые не замедлят начаться. Народ оценил. И Марциал тоже - целая книга эпиграмм посвящена открытию Колизея и вообще играм. Есть ли другой поэт, в чьих стихах смерть предстаёт такой красивой, занятной, даже поучительной?
С удовольствием рассказывает Марциал о представлении мима, где роль казнимого Лавреола досталась приговорённому к смерти.
Я хорошо и по-разному представляю себе Марциала: небольшого роста лысеющий толстячок с умными злыми глазами. Или так: "нельзя сказать, чтобы стар", но и "не слишком молод", "степенен и рассудителен", "осмотрительно-охлажденного характера", "довольно лукав", "человек тонкий и действующий наверняка".
Этакий римский Чичиков, искусным, остроумным словом оживляющий мёртвые души так, что они до сих пор как живые.
Марциал так привык к римской суете, толкотне, подачкам и подначкам, необязательным интрижкам, доходным делишкам, что почти перестал воспевать традиционные прелести деревенской жизни. Римская суета и была духом его поэзии.
"Негодование рождает стих", - писал современник Марциала Ювенал. Негодовать Марциал не мог - не тот характер. Его стих рождало раздражение. Рим был величествен, это да, но Рим был ещё грязен, шумен, вонюч, и если можно было отвлечься от мыслей о величии, то раздражённые чувства были неотступны. Грязь, шум и вонь были правдой, отстранившись от которой можно было только лгать о богах и героях. А Марциал, как ни странно это прозвучит, был поэтом, правдивым до последней крайности.
Марциал был беден и прибеднялся, стал небогат и продолжил прибедняться, он много рассуждал об унижении и гордости. Русская литература явила потом много подобных персонажей, особенно охоч до таких был Достоевский.
Марциал был настолько искусным льстецом, так медоточиво умел написать об императорах, что нажил себе не меньше проблем, чем наград - сервильными стишками. Каждый последующий император требовал уничтожения или переделки апологетических эпиграмм о своем предшественнике. Потом Меценат разражался куплетами в честь нового властителя, так чтобы благодарность и негодование нового императора уравновесились. А ведь не времена Августа: императоры подолгу не засиживались, и это нервировало.
Марциала можно представить где угодно и как угодно: слоняющимся без дела по улицам, спешащим по делам своего патрона, шествующим при совершении каких-то обрядов, возлежащим на пиршестве. Невозможно представить себе только Марциала, сидящего дома. Марциал сам по себе, Марциал в одиночестве - это как будто и не Марциал вовсе. Так множество отражений в глазах смотрящих созидает некоторые предметы, не обладающие собственным бытием.
Переводы Марциала на русский остаются вершиной искусства эвфемизма и напоминают разговоры гоголевских "дамы приятной" и "дамы приятной во всех отношениях". Даже на слово "куннилингус", даже в эпиграмме I 94, XI 63, XII 85 переводчики не решились, о других словах я уже молчу.
Так неожиданно для самого себя Марциал смог высмеять жеманство и ханжество.
В своих эпиграммах Марциал отстаивал своё невеликое, но достойное место в актуальной литературе:
Даже у тех критиков, которые отзывались о поэзии Марциала в целом благосклонно, виделась некоторая снисходительность, проскальзывало, что, мол, хорош, остроумен, истинное удовольствие читать, но ведь не совсем поэт. Нельзя ведь, чтоб одно слово было для того, чтобы обозначить этого пройдоху - и для Вергилия с Горацием.
Интересно замечание о Марциале Георгия Адамовича: "Этот старый пройдоха (Марциал) ничуть не поэт, конечно, но стилистически какое волшебство - его эпиграммы, по сравнению с которыми даже Пушкин кажется писавшим "темно и вяло". И вспомнив, откуда взялось выражение "темно и вяло", можно согласиться, что у Пушкина даже в самые трезвые его годы романтизма было куда больше, чем у Марциала. И Пушкин - единственный русский поэт, которого действительно можно сравнивать с Марциалом.
С лёгкой (или нелёгкой) руки Светония императора Домициана привыкли воспринимать как дурака и злодея. Но так уж получилось, что Марциалу куда лучше жилось при этом чудовище, чем при относительно приличных Нерве и Траяне. У поэтов свои счёты с властью: так Пушкин только в предсмертных (за месяц до смерти императора) стихах смог хоть как-то примириться с умным, измученным совестью Александром, но зато ценил солдафона и хама Николая; так Пастернак относительно безбедно пережил сталинскую эпоху, чтобы подвергнуться репрессиям во времена хрущёвского "реабилитанса". Никак не предугадаешь, что поэту на пользу, а что - во вред. Как писала Цветаева о поэте вообще: "Он даже размахнувшись с колокольни,/Крюк выморочит..."
Своеобразная перекличка было у Марциала с Катуллом:
И уж совсем напрямую катулловская строка:
Но там, где у Катулла были любовь, ярость и цинизм, у Марциала остался только цинизм, но зато какой виртуозный.
Кого из собратьев по перу Марциал недолюбливал, так это Стация. Эпос исторический, эпос Лукана был ему понятен, но кому нужен пересказ замшелой мифологии? У Вергилия была задача увязать мифологическую и реальную историю Рима, и Вергилий с этим справился. А Стаций? Ведь даже никакого иносказания нет в "Фиваиде", Фиванская война у него - это Фиванская война, и ничего больше, Этеокл и Полиник не списаны ни с каких римлян. Ну, куда это годится? Зачем это нужно? Сугубому реалисту Марциалу всё это казалось смешным. Учёная, видите ли, поэзия!
Затруднять себя сложным вздором стыдно
И нелепо корпеть над пустяками, -
писал Марциал, возможно, имея в виду не только чересчур усложненные формы Стация, но и его темы. Стация в своих эпиграммах Марциал называл "Классик" и потешался над ним не то чтоб добродушно.
В другом месте Марциал писал:
Так ли случайно адресат этой эпиграммы назван именем самого известного недоброжелательного критика? Ну а даже если и случайно... Тому, кто осмеливался критиковать Марциала, было несдобровать. Марциал всегда был настороже, всегда был готов прищёлкнуть эпиграммой.
"Слышу, умер Валерий Марциал, горюю о нём. Был он человек талантливый, острый, едкий; в стихах у него было много соли и желчи, но не меньше искренности", - писал Плиний Младший. Несмотря на остроту своих эпиграмм, Марциал заслужил доброе слово не только от своего приятеля Плиния, но даже от тех, кто попадался в его шутки.
Sic transit gloria mundi, так проходит слава мирская, а так иногда не проходит. Желчная, сиюминутная поэзия Марциала, казалось бы, не должна была его пережить, не могла его пережить, а вот пережила. Наверное, никто больше самого Марциала не удивился бы двухтысячелетней славе: "Представь, Приск, меня переводят на самые варварские, распроварварские языки!"
Наверное, это самое оптимистичное стихотворение во всей мировой литературе. И если такой поэт, как Марциал, поэт без веры, без идеалов, без солидных доходов, "итожа то, что прожил", насчитал в своей жизни больше счастливых, чем несчастных дней, то это даёт нам некоторую надежду.
Если бы мне не довелось найти рационального, принимаемого разумом, объяснения тем фактам, о которых я напишу ниже, этот материал никогда бы не был не то что опубликован, но даже написан.
Американский ученый Хью Эверетт предложил свою интерпретацию квантовой механики, и было это в 1957 году. Его концепцию, суть которой сводится к тому, что ни один из возможных исходов квантового взаимодействия не остается нереализованным, однако каждый осуществляется в своей вселенной, совокупность которых и составляет физический Мультиверсум, далеко не сразу приняли даже те, кто понял все преимущества такого представления о мире. Но идея так красива, что она просто обречена была на развитие. Она стала собирать не только последователей, но и скептически настроенных создателей своих оригинальных интерпретаций. Впрочем, все, что меня сейчас интересует в истории этой идеи, это возможность объяснить то, что до этого казалось мне совершенно необъяснимым. Было очень заманчиво расширить эту мысль и распространить ее на результаты любого взаимодействия, что и сделали те, кто сейчас рассматривает концепцию Эверетта как возможность создания новой усовершенствованной картины мира.
А нужно ли её совершенствовать? – спросите вы. Об этом я и хочу поговорить.
Разве вокруг нас всё так уж понятно? Разве всё, что мы наблюдаем, можно полностью объяснить с позиций существующего ныне научного мировоззрения? Замечу, что я сейчас не говорю о религиозном взгляде, он всегда носит несколько промежуточный характер, и у этой позиции всегда есть ответ на все возникающие вопросы – дескать, неисповедимы пути Господни. Не стану с этим спорить, но моё любопытство, по крайней мере, такой ответ не удовлетворяет. Так вот, предлагаю вам несколько случаев из моей жизни, которые в своё время сильно озадачили меня, и я не могла даже рассказать о них, поскольку поверить в происходящее было трудно даже мне самой. Теперь же я могу попробовать это ещё и объяснить. Впрочем, объяснения я пыталась найти и раньше, находила, но ни одно из них не было исчерпывающим.
Начну с того, что расскажу, как я столкнулась с загадкой, которую сначала считала чисто психологической.
Это было поздней осенью. Я работала учителем в одной из школ города Х. В конце года, зимой, естественно, я простудилась и подхватила бронхит, но это было не то время, когда можно легко не выйти на работу. Нужно было составлять отчёты, принимать родителей не слишком старательных учеников, в общем, суеты хватало. Болезнь, тем не менее, не считается с нашими проблемами, и мой бронхит перерос в пневмонию, с которой, уже во время каникул, я попала в больницу.
В больницах я бывала не часто. В этот раз меня туда привезла машина медпомощи около полуночи, и время в данном случае – важный факт.
Да, была ночь. Кроме того, у меня был сильный жар. Поэтому все обстоятельства моего прохождения через приемный покой и появления в больничной палате если и сохранились в памяти, то лишь слабыми тенями зрительно-слуховых впечатлений.
Очевидно, мне ввели какое-то жаропонижающее лекарство, что привело к тому, что среди ночи я проснулась, точнее, пришла в себя. Я сначала не поняла, где я, но память быстро все восстановила. Чувствовала я себя немного получше, хотя ощущала слабость. В палате горела тусклая ночная лампочка, поэтому было достаточно светло, и можно было оглядеться и увидеть, что рядом со мной на соседней койке сидит женщина. Сначала мне показалось, будто она смотрит на меня, но потом я сообразила, что она, скорее, смотрит в мою сторону. Прошло несколько минут, прежде чем моя соседка заметила мое пробуждение и заговорила со мной.
– Это не я вас разбудила? – шепотом спросила она.
– Нет, что вы! – горячо возразила я, тоже стараясь говорить как можно тише, хотя в палате, кроме нас, никого не было.
– Тогда хорошо, – улыбнулась она.
Женщине на вид было между сорока и пятьюдесятью, ближе, пожалуй, к пятидесяти. У нее были седые волосы, аккуратно и достаточно коротко подстриженные. Одета она была в длинный атласный халат, цвет которого сложно было точно определить при таком тусклом освещении, но мне почему-то вспоминается, что он был фиолетовый. Еще мне запомнился кружевной воротничок её ночной сорочки, который был виден из-под халата. Одежда явно была домашней, больница была общественной, и поэтому меня это удивило, но не в тот момент, а уже потом, когда я не один раз вспоминала это странное событие.
– Вы будете спать или хотите поговорить? – неожиданно спросила моя ночная собеседница.
Я вдруг поняла, что спать я совершенно не хочу, чувствую себя довольно сносно, ни жара, ни головной боли нет.
– С удовольствием поговорю, – ответила я и улыбнулась своей новой знакомой, – только почему мы шепчем, ведь никого больше в комнате нет, а дверь в коридор закрыта.
– Действительно, – услышала я ответ, произнесенный приятным голосом. И мне показалось, что в этот момент стало светло. Я даже не знаю, как это объяснить, все ощущения просто улетучились, помню лишь, что я видела глаза Галины Андреевны, так назвалась эта женщина, и слышала ее голос. Я вдруг поняла: у меня есть собеседник, который может меня выслушать. И не просто выслушать, а ещё и помочь разобраться в каких-то сложных проблемах. Я понимала в этот момент, что передо мной человек, который знает значительно больше меня, только мой рационализм не позволяет мне сказать, что она знала всё.
– Я понимаю, что вопросов у вас море, но время нашего разговора имеет свои границы, поэтому давайте начнём вспоминать ваши загадки в хронологической последовательности, – произнесла Галина Андреевна, ничуть не удивив меня в тот момент: удивление пришло значительно позднее.
Что было дальше, мне описать очень сложно. Я начала вспоминать некоторые эпизоды своей жизни, с самого раннего детства, но я не говорила, обмен информацией между мною и моей собеседницей происходил как-то иначе.
Я вдруг словно вернулась в прошлое. Нет, я не почувствовала себя ребенком, я словно наблюдала за той малышкой, какой я была много лет назад.
Мне четыре года, я с родителями на даче. Меня сюда привезла мама после продолжительной и опасной болезни. Ночами меня мучают кош-
мары, доктора мою маму предупредили о необходимости показать ребёнка врачу, так как девочка кричит по ночам, и иногда у нее случаются истерики до судорог.
Вот эпизод из того периода. Хотя я знаю, что были и другие моменты, именно тот эпизод я захотела понять, осмыслить, объяснить…
Темно и страшно, ощущение, что вокруг пустота. Мне нужна помощь, и я обращаюсь к привычному способу защиты от страха. Сейчас помню лишь голос, который слышала я одна. К этому голосу я привыкла, он говорил со мной, когда я его звала. Вернее, когда у меня появлялись вопросы. Почему я не догадалась позвать его раньше? Не знаю, но он всегда приходил вовремя.
– Куда все исчезли? – спрашиваю я своего привычного собеседника.
– Это ты исчезла, а не они, – отвечает он, и я уже не испытываю страха.
– А куда я исчезла?
– В себя. Хочешь спросить о чем-то?
– Да, что такое Бог?
– Это цель, и это путь.
– Почему его боятся?
– Потому что не знают.
– Я хочу его знать и не хочу бояться.
– Знания не приходят сами по себе, учись, наблюдай, думай.
– А он похож на меня?
– Ты неправильно спрашиваешь, поэтому получишь тот ответ, который заслужила. Нет, он не похож на маленькую девочку. Но между вами так много общего, что ты не сможешь жить без него, а он без тебя.
– Я не поняла тебя!
– Сначала пойми себя. К этому нужно ещё долго идти, а ты спешишь получить ответ, не зная вопроса.
– Всё равно не понимаю!
– Всему своё время.
– А что такое время?
– Хороший вопрос, но ответ на него знаешь только ты.
– Я ещё маленькая, я не могу этого знать.
– Твои знания пока находятся в кладовой, от которой ты потеряла ключи. Ты находишь ключик и проверяешь, не он ли открывает эту важную дверь. Это становится интересной игрой, правда? Сколько будет этих ключиков, как и где ты будешь их находить… Не торопись к результату, получи удовольствие от игры.
Несколько слов о голосе. Этот голос говорил со мной до тех пор, пока я не поняла его «уникальность». Просто я считала, что такой голос есть у каждого человека, как зрение, слух и все другие ощущения… Если честно, то я сейчас возвращаюсь к мысли: просто люди не все и не всегда осознают внутреннего собеседника, не понимая суть этого ощущения, не осознавая его полезность, и перестают им пользоваться. Забывают ли они об этом ощущении с возрастом? Вопрос, который я задала Галине Андреевне. Один из вопросов, если уточнить.
– Это бывает по-разному, – ответила она, – но именно потому, что существование голоса, отвечающего на все наши вопросы, слишком похоже на сказку, верить в неё мы можем только в детстве. Мы перестаём постепенно общаться с этим голосом, мы перестаем ему доверять и тут же теряем с ним связь, его существование становится для нас всё менее вероятным, а наше сознание постепенно исключает его из наблюдаемых объектов.
Не скажу, что я всё поняла тогда, да и сейчас понимаю наверняка не всё, но тот случай перестал быть для меня иррациональным.
В том году я начала учиться в школе, но это не стало главным событием, и о нем я вспомнила только потому, что оно помогло мне сориентироваться по времени относительно второго эпизода, который всплыл в памяти той странной ночью.
Итак, это было в первых числах сентября, но было ещ ё очень тепло, я шла из школы без пальто и даже без тёплой кофты.
Я подошла к своему подъезду и уже собиралась войти, когда ко мне обратилась, назвав меня по имени, незнакомая женщина. Когда я пытаюсь вспомнить, как она выглядела, то помню только, что она была довольно высокой, у нее были длинные светло-русые волосы, свернутые в сложную прическу. Лица не помню совсем, хотя разговаривая со мной, она присела так, что мы смотрели некоторое время друг другу в глаза. Наш первый диалог я помню почти дословно, но это как раз не странно, а вот память нашей второй встречи действительно до сих пор не дает мне покоя, но лучше все по порядку:
– Здравствуй и, пожалуйста, задержись на пару минут, – обратилась ко мне незнакомка, присела и взяла меня за левую руку. Взгляды наши встретились.
– Откуда вы меня знаете? – неожиданно спросила я, хотя ответ на этот вопрос меня совершенно уже не интересовал.
– Я – детский доктор. Скажи, пожалуйста, своей маме, чтобы она привела тебя в кабинет номер шесть в детскую поликлинику по адресу: улица С…кая номер 90. Ты ведь ничего не забудешь и ничего не перепутаешь.
В её словах точно не было вопроса, она была уверена, она просто вколачивала эти слова в мою память. Впрочем, тогда я воспринимала всё, как совершенно естественный ход событий.
– Хорошо, – коротко ответила я.
– Мы наблюдаем детей, которые появились на свет так же, как ты, твоя мама об этом знает.
– А как это? – Было бы странно не задать такой вопрос.
– Когда придет время, ты об этом узнаешь, сейчас ты просто не сможешь понять.
Я спокойно приняла ее ответ, хотя он совсем или почти совсем не содержал информации.
Я передала свой разговор с незнакомкой маме, причём слово в слово, и она не удивилась. В поликлинику мы пришли уже на следующий день.
Кабинет был маленький в конце довольно длинного коридора. У двери не было привычной очереди. Как только мы подошли, из кабинета выглянула медсестра и позвала нас внутрь. Я точно помню, что медсестра была, что это была не та женщина, которая говорила со мной на улице и затем там, внутри комнаты с довольно необычным по тем временам оборудованием. Сначала все происходило без слов, или эти слова я просто не запомнила.
Меня усадили в большое кресло, чем-то похожее на зубоврачебное. На голову мне надели что-то вроде шлема. Мне кажется, что кроме меня и докторши в кабинете были ещё люди, но это только смутные воспоминания, ни одного чёткого образа. Я даже не уверена, что там по-прежнему присутствовала моя мама. Разговор был вполне нормальным для этих обстоятельств, если забыть, что мне было семь лет, и шел 19… год.
– Тебе удобно? – спросила меня доктор, закончив суету с шлемом на моей голове.
– Да, а это надолго?
– Не очень. – Мне показалось, что она улыбнулась.
– Это не будет больно?
– Нет, это скорее будет приятно, ты просто немного поспишь и будешь видеть интересные сны.
– Страшные?
– Страшных снов больше не будет, – Она опять улыбнулась.
– А я их запомню?
– То, что тебе будет нужно, ты обязательно запомнишь, но разве тебе это важно?
– Нет, – и я чувствовала в этот момент, что это именно так.
– Тогда закрой глаза и прислушайся к звукам, которые ты сейчас услышишь.
Я послушно закрыла глаза и вдруг услышала какой-то шелест. Не могу подобрать более точного названия для этого звука. Мне показалось, что это волны перебирают мелкие камушки на морском берегу. Вскоре звуки эти стали вполне определенными, это действительно было море, я его увидела. Я стояла на берегу, а в нескольких метрах от меня, я это чувствовала, находился мой дом, мой настоящий дом. Через мгновение я уже входила в небольшой двухэтажный коттедж. Помню только, как он выглядел внутри. Снаружи запомнились только три ступеньки крыльца и тёмная от времени и сырости деревянная дверь с массивной медной кованой ручкой.
Сразу за дверью пространство словно расширялось: передо мной была широкая лестница, которая вела на второй этаж. Справа был камин, рядом с которым стояло огромное, похожее на трон, кресло и низенький круглый столик на трех кривых ножках. Слева большое окно, которое называют французским. Лестница была деревянной, давно не крашенной, с почерневшими перилами. Я поднялась на второй этаж, там были три комнаты, вошла в одну из них, свою. Всё здесь было таким родным: и деревянная кровать с светло-желтым покрывалом, и тёмный комод с овальным зеркалом над ним, и низкая скамеечка, и квадратный вязанный коврик над изголовьем. Рисунок на нём от времени и солнечных лучей, струящихся из большого окна, занавешенного лишь полупрозрачными тюлевыми гардинами, выцвел. Но я хорошо разглядела фиалки в пузатой керамической цветочной вазе, изображённые очень натурально, несмотря на то, что это был лишь предмет рукоделия.
Потом я часто видела этот дом во сне, каждый раз добавляя новые детали к его образу. Этот дом стал моей мечтой и местом, где иногда, пусть только мысленно, отдыхала моя душа.
Когда я опять ощутила себя в кресле, мне не сразу удалось «вернуться».
– Где это? – вырвался у меня вопрос.
– Дома, – ответила доктор.
– Я туда вернусь?
– Конечно, – опять в ее голосе я услышала улыбку.
Больше об этом странном посещении у меня нет никаких воспоминаний. Но когда, будучи уже взрослой, я попыталась отыскать кабинет детской поликлиники, где проходила то необычное обследование, а, возможно, не только обследование, то никакого кабинета там не оказалось. Впрочем, я понимала, что прошли годы… Поликлиника там была и совсем недавно тоже. Шестая комната на первом этаже имелась, но меня уверили, что там всегда был кабинет сестры-хозяйки, и никогда там не проводились никакие обследования. Когда я пыталась рассказать этот эпизод моей знакомой, врачу-психотерапевту, она сказала, что такого обследования в том далёком году не могло быть.
– Вы должны привыкнуть к тому, что время – это категория условная, гораздо больше зависящая от нашего сознания, чем от движения планет и стрелок на ваших часах, – с улыбкой заметила Галина Андреевна.
Только спустя много лет, познакомившись с удивительной теорией Джулиана Барбура о мире без времени, прочитав об этом в статье Ю. А. Лебедева, я поняла смысл её слов. Если сказать одним предложением, то Барбур считает, да и не только он, как оказалось, что время – это не объективно существующая физическая величина, а всего лишь функция нашего сознания.
Что ж, перейдём к следующему эпизоду, о котором узнала от меня моя ночная собеседница.
Тогда я была воспитанницей школы-интерната. Нет, мои родители, или люди, которые признавались таковыми, были живы и даже здоровы. Просто они были заняты устройством собственной жизни, каждый уже отдельно от другого, а я не вписывалась, видимо, в их ближайшие планы. То, что произошло в этот день, вы, возможно, помните. Первый полет человека в космос. Для моего исследования это имеет значение только потому, что это событие позволило закрепить в моей памяти точную дату этого эпизода.
О полете сообщили часов в десять утра, сообщение транслировалось по общешкольному радио. Уроки были приостановлены, все выбежали в коридоры. Вот и все, что мне запомнилось из общих фактов этого дня. Я выбежала из класса вместе со всеми. Я слышала, что произошло, но не понимала причин всеобщего восторга. Помню ощущение шума и толкучки, мне неуютно, вместо радости чувство, близкое к страху.
Вдруг отдельные звуки стали сливаться в единый шумовой поток, вскоре я слышала только однородный звуковой фон. То же стало происходить и с тем, что я видела. Отдельные цветовые пятна закружились красочным калейдоскопом, который внезапно сменился полной тьмой.
Когда все стихло и ко мне вернулось зрение, я увидела, что стою на пыльной проселочной дороге, справа и слева от которой высокая и слишком высохшая для этого времени года трава. Ничего, кроме дороги и степной бесконечности.
Как ни странно, именно в тот момент я успокоилась. Мне было очень легко, даже как-то весело. Я посмотрела вверх и увидела, что надо мной кружит целый рой золотистых пчел. Кстати, этих насекомых я панически боялась. Но здесь я понимала, что они не могут причинить мне никакого вреда. Мало того, я ждала от них чего-то конкретного и важного. Одна пчелка опустилась до уровня моих глаз и замерла. Я подняла правую руку, протянув ее вперед ладонью вверх, и пчелка села на ладонь.
Тут я вернулась к действительности от резкого запаха нашатырного спирта. Я сидела у открытого настежь окна в своем классе. Рядом со мной стояла медсестра, которая держала меня за правую руку, нащупывая пульс. Ничего особенного, всего лишь легкий обморок перевозбудившегося десятилетнего ребенка, к тому же, в условиях необычного, наполненного событиями дня. Именно так бы я к этому и относилась, если бы не маленький плоский камешек, зажатый в моей правой руке. Если бы через два года я не оказалась на той самой дороге, уже вполне реальной, где произошла на сей раз воистину необычная встреча, которая впервые заставила меня задуматься над смыслом моего существования, над тем, что принято называть судьбой. Поэтому этот, на первый взгляд, вполне невинный эпизод и таил в себе тайну, объяснить которую я тоже попросила Галину Андреевну.
– Возможно, это действительно был лишь короткий обморок, – стала объяснять она, – но, когда мы отключаем сознание в одной ветви нашего существования, мы начинаем наблюдать происходящее в другой ветви. И обычно это незаметно, поскольку в каждой из ветвей у нас своя память, но иногда происходит пересечение, которое и вызывает ваши погружения, вернее погружения одной вашей памяти, в реальность, которой принадлежит память совсем иная.
Я впервые оказалась в сельской местности. Это был маленький поселок недалеко от большого города, многие жители поселка ездили на работу в город.
Меня пригласила к себе в гости подружка, с которой мы учились вместе ещё в интернате. Не то, чтобы мы были очень дружны, но как-то так сложилось, что наши матери оказались в одном доме отдыха и там познакомились, затем подружка со своей мамой навестили нас, так и завязались отношения.
В конце мая, когда уроки в школе уже закончились, а нам предстоял единственный экзамен, выдалось три совершенно свободных дня. На эти дни я и поехала туда, где, по мысли взрослых, было больше свежего воздуха и простора.
Однако, едва мы вошли в странно пахнущий маленький домик на тихой сельской улочке, у меня появилось болезненное чувство потерянной свободы. Объяснить причину этого острого ощущения я не могу и сейчас, но мне захотелось как можно скорее покинуть это место. Я с трудом преодолела желание немедленно сбежать в город, понимая, что это обидело бы пригласивших меня людей, да и как я могла бы объяснить свой поступок не только им, но и собственной матери?
Вечером я все же нашла возможность побыть наедине со своими мыслями. Не помню, чем были заняты моя подруга и её мама, но я получила возможность осмотреть окрестности самостоятельно, именно этого мне очень хотелось. Посёлок был небольшой, заблудиться там было просто негде. Я прошла вдоль улицы и свернула на дорогу, которая шла через дикое, заросшее сорной травой поле. Если вы когда-нибудь были в тех краях, то могли бы удивиться этому обстоятельству, ибо отношение к земле в тех местах всегда было таким, что просто исключало существование подобных пространств.
Но я тогда не слишком разбиралась в во всём этом, не настолько, чтобы понять случившееся, сообразить, что меня опять занесло в какую-то фантастическую реальность. Нужно заметить, что понимание неестественности происходящего пришло ко мне далеко не сразу. Да и ныне я не могу утверждать, что правильно все интерпретирую.
Сначала я просто шла, наслаждаясь ощущением освобождения и покоя. В какой момент я узнала эту дорогу и это место? На этот вопрос я не смогу ответить никогда, поскольку не чувствовала времени, его просто не стало. Это ощущение, как ни странно, сохранила какая-то часть моей памяти. Пространство вне времени – штука захватывающая, пережить её мне удалось дважды, но о втором случае я расскажу в другой раз, тем более, что описать это ощущение практически невозможно, просто не с чем сравнить. Поэтому остановлюсь лишь на тех деталях, которые поддаются описанию словами. Вокруг исчезло движение, ничто не меняло своих координат, в мыслях исчезли вопросы, исчезли ощущения физического порядка. Невероятный покой и свобода.
Когда я вернулась из этого странного состояния, увидела, что стою на пыльной дороге, справа и слева бесконечная степь с высокой подсохшей травой, густой воздух, насыщенный запахами живого мира, окружал меня. Я не удивлялась, я в этот момент знала, что произойдет, и ждала своего собеседника.
Это была цыганка, но не такая, какую, видимо, может нарисовать ваше воображение. Описать её я не смогу, просто не помню отдельных деталей ни её облика, ни её одежды. Ощущения были совершенно другого порядка: гармония и мудрость.
Я не уверена, что наш диалог происходил обычным способом, иными словами, не знаю, каким образом слова и мысли оказались впечатанными в мою память. Да и так ли это важно?
– Ты пришла слишком рано. – Эти слова не были окрашены никакими эмоциями и поэтому воспринимались как истина. – Но ты пришла, и я буду с тобой говорить.
– Почему я здесь? – Я знала, что это главный, а, может, и единственный мой вопрос.
– Это твой выбор.
– Неправда! Мне здесь плохо, я хочу домой.
– Возвращайся, ты свободна.
– Но я не знаю, как мне вернуться, а значит, и нет никакой свободы.
– Свобода не в знаниях, свобода в чувствах. Путь через знания – это долгий путь.
– Почему ты просто не поможешь мне?
– Зачем? Раз ты здесь, значит, ты сама этого хотела. Я не знаю о твоей цели, ты сама должна выбрать свой путь. Я могу лишь ответить на твои вопросы.
– Но мой путь – это и есть главный вопрос!
– Ты хочешь, чтобы я отняла у тебя смысл твоей жизни?
– Но какой же в этом смысл – всю жизнь искать путь к другой жизни?
– Вот ты сама всё и сказала. А у другой жизни просто будет другой смысл.
– Я не хочу этой жизни, я уйду из неё!
– Это не даст тебе свободы.
– А что мне даст свободу?
– Любовь. Учись любить.
– Как можно научиться чувству? И разве я не умею любить?
– Научиться можно всему. А что ты любишь?
– Я не знаю ответа на твой вопрос, но не могла же я всю жить без любви.
– И вправду не могла. Но твоя любовь еще живё т отдельно от тебя. Ты не знаешь её истинной силы. Не ищи поддержки и понимания у людей. Не они для тебя, а ты для них. Ищи только себя.
Каким длинным выглядит этот диалог, но по-другому мне не передать то, что я тогда впитала в себя, в свою память, в свое сознание.
Я вдруг увидела, что сижу за столом в том самом доме, из которого, как мне казалось, уходила.
– Что-то ты неважно выглядишь, – сказала хозяйка, глядя на меня. – Устала с непривычки. Иди, поспи. Завтра силы вернутся.
На следующий день я нашла повод и уехала домой.
Прошло больше десяти лет, прежде чем слова этого фантастического разговора стали обретать свой истинный смысл. Впрочем, истинный ли?
– Это хорошо, что ты сомневаешься, – вдруг перебила меня неожиданной репликой, четко вклинившейся в поток моих мыслей, Галина Андреевна.
Моя главная ошибка состояла в том, что я не стала воспитывать свои чувства, а пошла длинным путём обретения знаний. Я искала себя, используя разум, а не сердце, которое просто молчало, поскольку питающие его чувства не могли проснуться без моего желания их разбудить, но я НЕ ХОТЕЛА и боялась дать волю даже своим самым простым эмоциям.
Однако никому не дано уклониться от выполнения собственного замысла. Судьба не отпустила меня, не сняла с моей души тяжёлой работы. Мне не удалось избежать ни одного испытания. Но это уже не факты, а попытка их интерпретации.
Вернёмся же к фактам, какими бы странными и непонятными они не казались и мне, и вам, читающим эти строки.
Я не помню, как моя терпеливая собеседница реагировала на мои воспоминания, которые вдруг стали наполняться эмоциями помимо моей воли и вопреки моему желанию.
Затем я стала рассказывать о событиях и фактах, которые находятся на очень тонкой грани между обычным и странным. С некоторого времени, я думаю, мне тогда было лет двенадцать, я стала привыкать к своим внезапным провалам в другие реальности, а позднее я даже научалась управлять некоторыми моментами этого явления. Во всяком случае, я научилась отправлять себя в «путешествие» и получать ответы на некоторые вопросы. Это выглядело как самогипноз и «заказ сновидений». Правда, сюжеты этих видений от меня не зависели, и программировать их я не научилась и до сих пор, но иногда я могла задать вопрос и получить ответ. Ответ был либо прямым, либо в виде символов.
Учиться в школе мне, в основном, нравилось. Но отношение к тем знаниям, которые я получала на уроках и читая учебники, было каким-то очень несерьёзным. Вряд ли я кого-то удивлю, если скажу, что главным предметом я сразу признала математику. Я легко осваивала умение решать различные задачи. Очень любила геометрию. А вот отношение к истории и литературе у меня сначала было остро негативным. Мне было скучно. По этим предметам часто задавали что-то выучить, а затем нужно было это рассказывать на уроке, чтобы получить хорошую оценку. Мне это жутко не нравилось, но я была послушным ребёенком, да и не любила, когда учителя заставали меня врасплох. Поэтому – учила. Однако в нашей школе существовала практика, когда можно было получить пятёрку не за пересказ параграфа из учебника, а за доклад по дополнительным материалам. Я-то и учебники читала с большой неохотой, а уж что-то дополнительное о каком-то скучном (по моему мнению на тот момент) писателе или о событии, которое было очень давно и уже поэтому было мне неинтересно, – это было для меня совсем не привлекательно.
Но тут не всё от меня зависело. Однажды мне таки поручили подготовить такой доклад. Нужно было найти материал и рассказать что-нибудь интересное о культуре и быте европейских городов восемнадцатого века. В учебнике об этом было лишь несколько строчек. Учительница посоветовала взять материалы в школьной библиотеке, что я и сделала. Мне там выдали три книги: одна была очень толстой в солидном переплете, а две другие были совсем небольшие брошюры. Я пролистала всё это, прошлась по названиям отдельных разделов в надежде, что так определюсь с тем, что нужно рассказать, не перечитывая слишком много текстов. Возможно, там и было что-то по-настоящему увлекательное или, по крайней мере, любопытное, но мне так не показалось. В общем, я прочитала всё, что было в учебнике, и введение одной из брошюр, по которому и составила план своего рассказа. План нужно было обязательно предъявлять, хотя многие предпочитали писать что-то вроде доклада, а потом его просто зачитывать. Слушать, кстати, это занудное чтение было совсем неинтересно, и тишину в классе в это время поддерживал только авторитет учителя. А мне хотелось, ужасно хотелось, чтобы меня слушали. Это было неосознанное желание, но оно, как мне кажется, и стало основной причиной того, что произошло на уроке.
Когда Ирина Валентиновна, так звали нашу учительницу истории, вызвала меня к доске, я очень слабо представляла, что буду сейчас говорить, но при этом, как ни странно, была совершенно спокойна.
Свою тетрадь я положила на учительский стол. Взглянула на план, охватив эту информацию целиком, а не по отдельным пунктам, и вдруг поняла, что я прекрасно знаю, как выглядели города в далёком восемнадцатом веке, какие люди там жили, чем занимались, как эти города строились, как формировалась их инфраструктура. Знаю, чем отличались тогда города Италии от городов Германии, например, или Франции, чем отличались столицы. Как осуществлялось управление городским хозяйством, как население обеспечивало себя всем необходимым, как зарождались некоторые традиции, определившие в дальнейшем культурную самобытность того или иного города, и многое другое, о чем, как мне казалось, до этой минуты я никогда не слышала и не читала.
Я заговорила легко, не глядя в свой план, я представила, что путешествую и во времени, и в пространстве. В классе было тихо, меня слушали. Я знала, что им было интересно, и это доставляло мне такую радость, что я могла говорить и говорить.
Этот урок имел два последствия:
Во-первых, меня стали считать способной девочкой, мою маму вызвали в школу, а мне устроили промывку мозгов, после которой действительно значительно улучшилась моя успеваемость по так называемым гуманитарным предметам.
Сама себе эту неожиданную удачу я объясняла как собственную хитрость. Дескать, придумала ловко, а они все, включая учительницу, поверили. Я проделывала и впоследствии такие фокусы, и не только в школе, причем уже более или менее сознательно. Однако, если бы хоть раз меня попробовали заставить повторить свой рассказ, не уверена, что у меня бы это получилось
Во-вторых, ко мне стали по-другому относиться одноклассники, и у меня появилась первая в моей жизни настоящая подруга. Жили мы с ней по соседству. Это была довольно красивая девочка, которая нравилась мальчишкам и умела ими верховодить. Книг, кроме тех, которые необходимы были в рамках школьной программы, она почти не читала. Свое «почти» я отношу на счет незнания того, что было до начала нашей дружбы. Ей нравилось слушать мои странные рассказы, которые иногда были просто пересказами прочитанных книг, но чаще результатом моих «странствий».
В это время мне уже НУЖНО было понять, что же происходит. И у меня появилась собственная гипотеза. Я считала, что с моей головой не все как надо, но я совсем не хотела, чтобы об этом догадались другие. Между мною и миром людей, меня окружавших, появилась тайна. Мне моя ненормальность не мешала, даже наоборот, но я не сомневалась, что, если об этом узнает хоть кто-то, для меня это станет катастрофой, разрушит мою жизнь, и даже страшнее – отнимет у меня способность путешествовать, а такая жизнь мне представлялась крайне серой и скучной штукой.
У меня появилось новое увлечение: посещение библиотеки Высшей школы профдвижения. Мой дедушка был преподавателем этой школы. Он преподавал там философию и историю профсоюзного движения. Дедушка умер, когда мне было пять лет. Я его плохо помнила. Но в эту библиотеку была записана моя мама, а потом записали и меня. Сначала я брала там детские книжки, которые очень часто возвращала непрочитанными. Но когда стала постарше, у меня завязались очень хорошие отношение с библиотекаршей, которую я называла тётей Тоней. Она увидела, что читать мне нравится, но я не могу найти для себя те книги, которые могли меня по-настоящему увлечь. Она стала рассказывать мне о разных жанрах, о писателях, об их идеях. Она открыла для меня мир классической литературы Европы и Америки. Она мне посоветовала прочитать и первую для меня фантастическую книгу. Это был роман Георгия Мартынова «Каллисто». Можно сколько угодно критиковать этот роман, но с него началось мое увлечение фантастикой, ставшее частью жизни и души.
Но вернемся к моим необычным посещениям библиотечного хранилища. Что там было необычного? На первый взгляд, нормальное желание читающего человечка быть поближе к книгам, к возможности их перебирать, рассматривать, выбирать те, которые вызовут больший интерес, чтобы унести их домой и внимательно прочитать. Собственно, с этого и начиналось.
Это потом я поняла, что книги можно не только читать в привычном смысле этого слова, складывая из букв слова, а из слов – предложения, абзацы, страницы… Я научилась там, спрятавшись от всех, совершать свои странные путешествия, используя книги в качестве некого кода, при помощи которого, я могла уйти в другую реальность. Для этого годилась далеко не каждая книга. Были книги, словно закрытые двери: сколько ни стучись, ничего кроме бумаги с буквами не увидишь. Первое мое такое путешествие было совершено через роман Гюго «Человек, который смеется» Это было жутковатое путешествие в жизнь и быт компрачикосов. Но об этом стоит рассказать отдельно, поскольку это повлияло на мои литературные увлечения и, позднее, на мои авторские взгляды.
Впрочем, я сейчас, пожалуй, увлеклась: ни о каких авторских взглядах я своей собеседнице тогда рассказывать не могла, поскольку до моей литературной жизни и карьеры было ещё очень далеко.
Я рассказывала только о своих странных провалах в необычные пространства, откуда я возвращалась вместе с чёткими воспоминаниями о том, что со мной было.
Так что же это было? По крайней мере, понятно, что эти провалы в другую реальность происходили при восприятии некоторого литературного текста. Возможно, хотя и не обязательно, все эти тексты имеют нечто общее. Возможно, эти случаи объединяет не то, что было в текстах, а то, что было связано с процессом чтения, какими-то внешними обстоятельствами. Но для того, чтобы ответить на эти вопросы, нужно бы владеть более солидной статистикой. К сожалению, этих случаев было немного, а повторить их экспериментально сейчас, когда я пытаюсь разобраться в закономерностях и причинах этих событий, мне так и не удалось.
Как я уже писала выше, первый раз это произошло в библиотеке, точнее в книгохранилище. Меня попросили расставить по полкам книги, возвращённые посетителями. Их нужно было разнести по отделам, а там расставить на полках по авторам в алфавитном порядке. Я сделала эту работу довольно быстро, но уходить не хотелось. Перед этим я прочитала роман Гюго «Отверженные» и была всё ещё под его впечатлением. Я подошла к той полке, на которой стояло собрание сочинений Виктора Гюго. Взяла одни из томов, в нём был роман «Человек, который смеется». Роман этот сравнительно небольшой, но изрядное количество страниц было занято литературоведческим послесловием. Меня заинтересовали некоторые комментарии, и я стала их просматривать. Что это была за информация, я, к сожалению, не запомнила. Но то, что было дальше, прочно закрепилось в памяти. Тут же, в хранилище, я устроилась на широком подоконнике большого зарешёченного окна, выходившего в какой-то закрытый двор, похожий на каменный мешок.
Не знаю, как воспринимают этот роман другие читатели, даже не знаю, как бы его воспринимала я сама, не случись этого странного путешествия. Глава называлась «Компрачикосы». Я прочитала всего несколько строк, когда вдруг почувствовала, что мне холодно и неудобно.
Я лежала на скамье, крепко сколоченной из слегка отёсанных досок. На мне была только бесформенная рубаха из какой-то грубой и шершавой ткани, в нос ударила такая вонь, от которой затошнило, но чувство это было мимолетным, и даже непонятно, как оно задержалось в памяти. В считанные мгновения я потеряла связь со своей реальностью. Все, что я видела и переживала, перестало меня удивлять. Моя память была заполнена совсем другими знаниями, но мне кажется, что все же существовала, хоть и очень хрупкая, эмоциональная связь между мною и мною же в этих разных сущностях. Но это опять попытка интерпретаций.
Я сползла со скамьи, ноги ощутили холод каменного пола, но об этом я сразу забыла. До моего слуха доносились голоса. Старческий голос моей хозяйки и приглушенный полушёпот ее позднего визитера. Я пробралась между досками и корзинами к двери, исчерченной множеством щелей, сквозь которые в мое убежище проникала ночная свежесть и тихие звуки чужой беседы. Дословно я не помню этого разговора, возможно, потому, что это был другой язык. Но помню, что старуха с кем-то торговалась. Они пришли к соглашению, и гость ушел.
Я отскочила от двери и опять забралась на свое место, притворившись спящей. Старуха что-то держала в руках. Свою ношу она положила в одну из больших продолговатых корзин, а затем эту корзину поставила возле моих ног. Потом, немного помешкав, отодвинула от меня на самый край к стене.
Я едва дождалась, пока старая ведьма уйдет. Скорее всего, если бы я немного подумала, я бы поняла, что в этой корзине, но я не умела таким сложным образом получать информацию. Прежде чем встать, или, точнее, переползти поближе к тому предмету, который меня интересовал, я всё же подождала несколько мгновений, боясь возвращения старухи. Но было тихо настолько, что от тишины стало страшно. Вдруг я услышала очень слабый звук, он точно доносился из корзины. Я испугалась ещё больше, но ненадолго. Вдруг я четко осознала, что там, а, вернее, кто! Это был совсем крошечный мальчик. Он был завернут в мягкую, приятную на ощупь ткань. Света было очень мало, но мои, привыкшие к постоянному полумраку глаза разглядели маленькое нежное личико. Носик сморщился, и я поняла, что он сейчас подаст голос. Я этого очень не хотела, мою душу в это время наполнили чувства, совершенно непохожие, но уживающиеся в моем существе вполне привычно: страх и нежность. Обычно побеждал страх, но сейчас произошло нечто странное. Я вдруг остро ощутила, что жизнь и судьба этого беспомощного существа мне сейчас дороже моей собственной жизни.
Я стала слегка раскачивать корзину и делала это до тех пор, пока не поняла, что он крепко уснул. Затем я бережно вытащила его из корзины и прижала к себе. Держа малыша правой рукой, левой я осторожно, стараясь не шуметь, расчищала себе путь к выходу. Когда я открыла дверь, картина резко сменилась. Я почувствовала холод и обжигающую боль от удара хлыста, который с дикой силой опустился на мое левое плечо. Ноги мои подкосились; падая, я старалась удерживать в руках ребенка так, чтобы он не пострадал от моего падения.
Я вернулась в книгохранилище, но не сразу это поняла. Плечо продолжало болеть ещё пару секунд.
Это путешествие стало для меня своеобразной прививкой от ностальгии по прошлому. Я вдруг подумала: как же давно люди перестали быть людьми, и какой долгий путь они должны пройти, чтобы вернуться к своей изначально чистой душе.
Роман я читала довольно долго, и чтение было очень болезненным, словно я читала историю своей судьбы. Я поняла и усвоила на всю жизнь, что любовь – это не зов тел, а единение душ, что те, кому дано полюбить друг друга, не нуждаются в приметах зрительных, ведь слепота Дэи не позволяла ей видеть уродство лица любимого человека, но позволяла чувствовать его душу. Поэтому они были счастливы, несмотря на весь трагизм истории их любви.
Гюго надолго стал моим любимым писателем. Но это не значит, что я читала только его романы.
Не скрою, что после первого путешествия я и боялась, и очень хотела повторить этот опыт. Страх был связан и с тем, что мне пришлось пережить в совершенно незнакомой мне реальности, и с тем, что я не уверена была, что в любом случае смогу вернуться. Да, как это не покажется странным, я боялась возможной необратимости своего погружения. Но попытки спровоцировать этот опыт оказались бесполезными. Я подолгу сидела в книгохранилище с разными книгами. Я перечитала все романы Гюго, которые там нашла, потом читала, и с увлечением, Дюма. Моим любимым романом был «Граф Монте-Кристо», я его читала несколько раз почти подряд. Затем в мои руки попал роман Шар-лоты Бронте «Джен Эйр», и началось моё увлечение английской классической литературой, перед которой я преклоняюсь и теперь.
Я никогда не была в Англии, но я полюбила эту страну так, словно это моя настоящая родина. Если я видела книгу, написанную английским автором, или книгу, действие которой происходило в Великобритании, я обязательно её читала, даже, если, по мнению большинства, книга была неудачной или попросту скучной. Я и сейчас нередко перечитываю романы У. Теккерея, Д. Мередитта, сестёр Бронте, К. П. Хен-сфорд, Д. Дюморье.
Моё второе литературное погружение спровоцировал роман Ш. Бронте «Джен Эйр». Особенность этого погружения состояла в том, что я провалилась в иную реальность не при первом чтении романа, а при его перечитывании. Кроме того, это произошло уже не в библиотеке, а дома. Но самое интересное состоит в том, что та реальность, в которой я оказалась, никак не была связана с сюжетом романа.
Я знаю точно, в каком году это произошло, поскольку были сопутствующие события, позволившие мне закрепить в памяти время. Я тогда училась в девятом классе. Был май 19.. года, меня беспокоили приближающиеся экзамены и моя первая влюбленность, даже не скажу, что больше. В тот день я заболела и не пошла в школу. Мама была на работе. Несмотря на боль в горле и высокую температуру, я получала удовольствие от того, что можно просто поваляться в постели с книжкой, тем более, что мне наконец удалось перехватить в библиотеке роман, который постоянно находился «на руках». Я его уже однажды читала, но тогда мне его дала подруга и всего на сутки. Читала я, если было нужно, очень быстро, но ведь хочется не просто узнать содержание, правда?
Итак, я удобно устроилась в огромных подушках и открыла книгу:
«В этот день нечего было и думать о прогулке. Правда, утром мы ещё побродили часок по дорожкам облетевшего сада, но после обеда (когда не было гостей, миссис Рид кушала рано) холодный зимний ветер нагнал угрюмые тучи и полил такой пронизывающий дождь, что и речи не могло быть ни о какой попытке выйти ещё раз».
Вот и все, что я успела прочитать…
Дождь зашумел так, что заглушил мою последнюю мысль, и я напряглась, чтобы вернуть её на место. Мне показалось на мгновение, что стихия способна проникнуть и сюда, за эти толстые стены. Под влиянием этой нелепости я встала, подошла к камину, в котором пылал огонь, и видимо, чтобы просто оправдать свое бессмысленное действие, зажгла ещё три свечи в массивном серебряном подсвечнике, который украшал каминную полку. В моём пространстве стало светлее и даже веселее. Этому подсвечнику было много лет, никто уже не помнит, откуда он появился. Он был необычный, поскольку был предназначен не для трех свечей, а для шести. Кроме того, он был не симметричен. Свечи располагались по слегка растянутой спирали, каждая следующая была выше предыдущей. Представьте себе змею, поднявшую голову, с шестью горящими свечами на спине. Возможно, мой образ и не слишком точен, зато – по настроению.
Дождь заставил меня задержаться в этом огромном и сейчас пустом доме, хотя при других обстоятельствах я бы давно уже была за сотню миль отсюда. Нет, мое нежданное наследство совсем не принесло мне удовлетворения. Придется провести здесь ночь. Вряд ли мне захочется занять какую-нибудь из комнат второго этажа. Сама мысль о том, что нужно подняться по старой скрипучей лестнице, вгоняет меня в такую тоску… Нет, отсюда я никуда не пойду. До утра осталось не так много времени. Где-то наверху старые часы, довольно громко напоминали о себе. Если они не врут, то полночь прошла пару часов назад.
Я вернулась в большое мягкое кресло, расположенное довольно близко от камина, удобно устроилась в нём и продолжила свои размышления или, точнее, воспоминания. Когда-то мне было очень досадно, что этот дом – всего лишь моё временное пристанище. Я завидовала Полине, которая могла здесь оставаться столько, сколько захочет. Нет, меня здесь не обижали, просто никто не притворялся, что любит меня, или дорожит мною. Мне предоставили приют, обо мне позаботились, выполняя свой христианский долг, но не более того. Никто не произносил при мне обидного слова «подкидыш», однако никто и не назвал меня ни дочерью, ни сестрой, ни хотя бы племянницей. Меня отправили учиться в монастырскую школу, но на праздники я получала право навещать своих благодетелей, даже в мыслях я не называла их иначе. Впрочем, после того, как мне исполнилось шестнадцать, я покинула стены монастыря, да и сюда больше не приезжала. О том, что здесь случилось за последние десять лет, я узнала только сегодня. Вернее, кое-что я узнала чуть раньше, когда мне сообщили о трагической смерти Полины и о её странном завещании.
Меня начало клонить в сон, глаза сами закрылись…
Вдруг, я чётко услышала шаги. Кто-то прошёл по коридору второго этажа, затем заскрипели ступени. Я открыла глаза, но не шевелилась. Свечи на каминной полке вдруг погасли одна за другой, и пространство вокруг освещалось только всё ещё достаточно ярким огнём камина. Господи! Не помню, догадалась ли я закрыть дверь! Вот шаги уже совсем рядом. Я хочу закричать и не могу. Дверь медленно открывается...
В комнату вплывает, поскольку звука шагов я больше не слышу, высокая худая женщина в длинной белой ночной сорочке из лёгкой чуть светящейся ткани. Я не столько узнаю её, сколько догадываюсь, что это Полина или её призрак. Она молча подходит ко мне, несколько мгновений смотрит мне в глаза, затем поднимает правую руку и показывает на подсвечник. А потом просто исчезает, словно мне всё это приснилось. Или действительно приснилось?
Я смотрю на каминную полку и вижу, что все шесть свечей по-прежнему горят. Значит, это был просто сон, облегченно вздыхаю, но что-то заставляет меня встать и подойти к камину. Какое-то время я разглядываю подсвечник, затем беру его и отодвигаю в сторону. Вдруг вижу, что под его массивным основанием лежит сложенный вчетверо лист бумаги.
Я разворачиваю записку, руки мои дрожат. Очень странный текст.
«Все обязательно вернётся. Нет тайны рождения, как и нет тайны смерти».
Мне кажется в этот миг, что я всё понимаю, по крайней мере, понимаю, на что намекает автор этих слов. Но пока тайна не раскрыта, есть только вопросы.
Когда я вернулась в свою комнату, то оказалось, что стою перед зеркалом, а книжка лежит на кровати, закрытая. Кроме того, никаких следов ангины: ни температуры, ни боли в горле.
Если бы вы только знали, сколько раз я пыталась вернуться в тот дом, чтобы разгадать тайну того, что там произошло или могло произойти. Но ничего не получалось. Каких только продолжений я ни напридумы-вала для этой истории…
Но меня это не могло успокоить, я хотела знать, что же там произошло на самом деле. Вернуться в эту регрессию мне всё же удалось, но через много лет.
Впрочем, в этом мне уже помогла не Галина Андреевна.
От своей странной ночной собеседницы я получила не столько объяснения, сколько советы и эту первую классификацию своего, как я тогда считала, необычного психологического опыта.
Назовем эту степень «эрудит». Это самое поверхностное погружение, которое практически контролируется сознанием, хотя механизм его ещё непонятен, как и условия, при которых это происходит.
При таком погружении мы просто получаем возможность извлекать информацию из своего же (как я полагаю) сознания, но находящегося в другой реальности, в других координатах. Я думаю, что не только у меня были такие просветления, когда мы внезапно осознаём, что владеем информацией, которую в текущей реальности нам просто негде было получить.
Эту степень я называю «наблюдатель». Эти погружения позволяют наблюдать происходящее в другой реальности, но примерно так, как это происходит в сновидениях. Однако просматриваемые сюжеты более логично выстроены, чем это бывает во сне. Иногда это происходит ночью, когда мы засыпаем, или утром, в момент пробуждения. В этом случае мы говорим, что видели сон, который было трудно отделить от реальности и который мы хорошо и долго помним. Кроме того, бывает, что такие погружения происходят несколько раз подряд. Тогда мы с удивлением рассказываем, что видели сон, затем проснулись, а когда опять заснули, то вернулись в тот же момент сновидения, как бы стали смотреть следующую серию…
Если подобное погружение происходит не во время сна, то оно всегда сопровождается обморочным состоянием. Сам обморок может быть очень кратковременным, но время наблюдаемого события, тем не менее, может оказаться довольно долгим. Очень часто такие «сны» переплетаются с теми проблемами, которые беспокоят нас именно в это время.
Хотелось бы знать, какие обстоятельства провоцируют эту степень погружений, существует ли причина, их вызывающая, можно ли создать универсальную методику управления этим явлением.
Эту степень можно назвать «актер». Оказавшись в этой реальности, мы почти теряем связь со своим сознанием и живём внутри тех событий, которые происходят здесь. Мы переживаем необходимые по сюжету этих событий эмоции, мы воспринимаем полученный там опыт, мы действуем в рамках логики той реальности.
Такие погружения я переживала не только спонтанно, но и могла иногда вызывать, в частности, читая некоторые книги. Этот факт мне очень хотелось бы понять до тонкостей. Например, понять, какие особенности текста позволяли ему стать для меня кодом для ухода в подобное погружение.
Эту степень называю «автор». Эти погружения бывают редко. Похоже, они провоцируются моим собственным сознанием. Происходят они при мысленном наблюдении за развитием сюжета, рождённого моим воображением. Это самое интересное и самое непонятное погружение. Оно бывает настолько глубоким, что откладывается в памяти, как воспоминания вполне реальные. В этих погружениях мы имеем некоторую власть над происходящими событиями, хотя и ограниченную, своеобразное право вето, то есть можем отменить некоторые события, которые уже наблюдали как свершившиеся. Понятно, что входить в такие погружения могут люди с достаточно хорошо развитым воображением и некоторым опытом в построении сюжетов.
Как закончился наш необычный ночной разговор, я не помню.
Утром я проснулась, в палате я была одна. Две кровати, справа и слева от моей, были аккуратно заправлены. Я растерялась.
Вдруг дверь открылась, и я увидела Галину Андреевну. Она была одета в больничную пижаму. Выглядела она гораздо хуже, чем накануне ночью: бледная, с воспаленными глазами.
– Галина Андреевна! – не успев подумать, воскликнула я.
– Мы знакомы? – удивленно спросила женщина и закашлялась.
– Знаете, – стала я выкручиваться, уже сообразив, что это не моя ночная собеседница, но ещё не понимая, что всё совсем не так просто, – мне сразу пришло в голову ваше имя, но я…
– О, в этом нет ничего странного, – улыбнулась моя новая соседка по палате, – я ведь журналист.
Борис Акунин, "Скажи Гордеевой".
В наше время, на фоне надвигающейся "библейской войны", нет пока никого, кроме Трампа, кто, хотя бы аллегорически, подходил на роль Машиаха. Возможно, в будущем так его и станут вспоминать... если! Если ход истории пойдёт по его сценарию.
А если нет?
Если - "нет", то возможно, просто некому будет вспоминать.
Почему в истории сохранилось так много мифов о подмене детей?
Не только в сказках европейских народов, но и по всему миру остались рассказы о том, как злобные феи с лешими и даже ещё какие-то - более загадочные существа, вроде фэйри и лепреконов, похищали из колыбелей человеческих младенцев и заменяли их кем-то другим. Подмены обнаруживались не сразу, а через какое-то время люди с ужасом замечали, что в колыбели - подменыш, совсем другое, не похожее на человеческого ребёнка, существо. Оно или целиком зарастало волосами, или превращалось в сморщенного старичка... или в уродца с огромной головой и крошечными ручками и ножками.
Как, собственно, бывает и сейчас. Когда новорожденный, развивавшийся поначалу как обычный ребёнок, вдруг через 10 месяцев превращается в аутиста или в дауна.
Честно говоря, как я не стараюсь себя пристыдить, но если я не просто вижу людей, родившихся с некоторыми чертами даунов (из-за незначительных генетических аномалий), а всякий раз, когда я встречаюсь с настоящим дауном, - тем, у которого в геноме на две хромосомы меньше, чем у нас с вами, я испытываю страх. Подсознательный и необъяснимый страх. Может, быть, он тоже в генах. Тот самый, что могли испытывать кроманьонцы при встрече с неандертальцами.
И мне этот страх побороть не удаётся.
Не потому, что перед тобой кто-то, не похожий на тебя, а потому что встречаешь то, что нельзя понять. Их особую, бессмысленно загадочную улыбку. Внешний вид, как у близнецов.
Все дауны похожи друг на друга, словно дети одних родителей. Но даже сёстры и братья в одной семье никогда не имеют такого сходства между собой, как дауны, появляющиеся в разное время, в разных семьях, у разных народов и национальностей во всех частях света. Но почему так? Как так может быть? Если только это не какие-то чужие нам существа вроде фей и леших. А главное - неосознанно чувствуешь, что контакта и взаимопонимания с ними не будет. О чём они думают, и как они мыслят, понять нельзя. Потому что дауны - это другое человечество. И ЭТО ПУГАЕТ.
Дауны не жизнеспособны в природе и не могли бы самостоятельно существовать в обществе без нашей помощи и опеки. Другими словами, они нам не конкуренты и врагами быть не могут. Откуда же тогда страх?
Но страх этот даёт представление о том, что испытывали люди средневековья и других, более древних эпох, обнаруживая в колыбели "подменыша". И, не исключено, что как самих этих "подменышей", так и их разновидностей было гораздо больше в те времена после космических катастроф, когда "глина и сера падали с неба" и "звезда Полынь отравляла источники вод". Было больше мутаций и больше появлялось таких генетических уродцев. И страхом перед таким явлением мне очень хочется оправдать не укладывающуюся в голове жестокость древних народов. Ту самую, поведанную нам археологами... и которую нам так не хочется, и так стыдно признавать у наших предков. У карфагенян, у жителей Спарты или Гёбекли-Тепе... Но, быть может, они сжигали, сбрасывали в пропасть и жертвовали Молоху не просто "слабых и больных" младенцев, как считают древние тексты, а "приносили в жертвы" вот таких "необычных и странных" "подменышей" и объяснить это сейчас можно хотя бы трудностями перевода с тех древних языков. Например, "странный" могли перевести, как "слабый", а "больной" - как "необычный".
И люди других древних народов, убивая из религиозного страха своих первенцев, может быть, просто верили, что после такой жертвы никаких подменышей Молох им не даст. Они приписывали такие замены на подкидышей козням Молоха, как позже - козням злонамеренных мифических "маленьких народцев", они боялись, что из подменышей вырастут такие же чуждые и злобные - ненормальные существа. Их будет становиться всё больше и больше, и так рядом возникнет новый - конкурирующий "маленький народец", как называли они гномов с феями. Плод своего богатого воображения.
Люди средневековья просто не могли знать, что подмену совершает сама природа... И не знали, что природа по законам эволюционного естественного отбора, хоть и рождает "подменышей" с генетическими аномалиями, но при этом всегда сохраняет генетическую норму. Норму. А не мутантов с разными там вновь приобретёнными полезными качествами, которые помогали бы размножаться и выживать этим "улучшенцам" эволюции в большей степени, чем нормальным особям.
Так думали и ошибались не только первые дарвинисты, но и школьные учебники. Однако впоследствии генетика доказала, что эволюционный естественный отбор так не работает. И при естественном отборе из "подменышей" не вырастет другой народ. Как и из любой "ненормы" - из "гениев" или из "злодеев" тоже нового ничего в этом случае не вырастет. Никакого "гениального" или "злодейского" обновлённого человечества. Это ещё на горохе доказал Мендель.
Но мы-то это всё знаем.
И к чему я всё это веду?
К очень важным вещам.
Для которых и пишется это эссе.
Чтобы объяснить теперешние глобальные изменения в человечестве. Причины которых кроются отнюдь не в социологии или какой-нибудь идеологии с пропагандой. И вовсе не в политике. А в генетике.
Чтобы понять, отчего сегодняшние "левые" и "правые", как в Израиле, так и во всём человечестве готовы буквально перебить друг друга - "переуничтожить" самих себя и своё будущее, - совершенно не понимая на то причин. Как не понимали причин, уничтожая "подменышей", все древние народы, приносившие жертвы Молоху или злобным феям.
Но обо всём этом - впереди.
А пока мне хочется кое-что объяснить, чтобы было понятно... Показать, если не просто на пальцах, то хотя бы так, как способна это сделать сегодня генетика вместе с теорией эволюционного естественного отбора. Человеческого отбора, который работает по какой-то, заложенной в него самой природой, но не известной нам пока программе.
Наука не располагает знаниями, которые помогли бы понять, почему, для чего и каким образом была заложена эта общая для всего живого программа, определяющая ход эволюции на Земле. Подобно тому, как древние народы в далёком прошлом тоже не понимали и не могли знать, что за "подмену" в колыбели отвечает сама природа, что она сама создаёт различных "подменышей", в зависимости от того, какую программу она в них заложила.
Мы сейчас знаем, что это так, что виновата природа. Но не знаем, как и почему она это делает - почему разные программы закладываются в разных индивидуумов. Речь не только о генотипе. Не только о том, какие гены природа натасовала в чей-то геном.
Речь о другой - ещё одной программе, заложенной в каждого из нас. В рамках этой программы, включающей эмбриогенез, работающий в течение девяти месяцев нашего развития в материнском чреве, мы все к тому же ещё - и трижды "подменыши".
Мы сегодня не задумываемся над этим. Над тем, что каждый из нас - три раза в течение своего существования капитально меняет свою сущность. А меняет нас та самая программа филогенеза, заложенная в нас природой.
При первой подмене одна единственная клетка (оплодотворённая яйцеклетка) подменяется живым существом. Развиваясь в материнском чреве, клетка проходит все формы живого на земле, сперва превращаясь в живую амёбу, потом - в червяка, ящерку, рыбку - и так далее, становясь человеческим младенцем.
Это - первая подмена: из неживого в живое, но пока ещё неразумное и не мыслящее существо. "Немовля" - так образно называется новорожденный у славянских народов.
Вторая подмена происходит через год. И этот второй "подменыш" - это уже нечто принципиально другое, это переход от просто живого - к мыслящему и разумному. Это уже человеческий младенец, умеющий думать, говорить и общаться с себе подобными.
А дальше, подобно эмбриональному, внутриутробному развитию, происходит, так сказать, внеутробное эволюционное развитие. Не во внутренней, а во внешней среде. Это уже не эмбриогенез, а "человекогенез" - переход от мыслящего младенца к умному ребёнку, затем - к деятельно-творческому юноше и зрелому человеку, который в итоге становится третьим "подменышем".
Третий "подменыш" - это старец, получивший максимальный опыт разумного существования. Он отличен и от неразумного новорожденного, и от разумного ребёнка, который способен развиваясь, меняя свой облик, приобретать опыт разумного существования в течение всей последующей жизни.
Когда способность к приобретению разумного опыта кончается, наступает смерть.
Опять же, к чему всё это?
К тому, что развитие человека, как всего живого на земле происходит по программе, которую закладывает природа. Мы и сегодня не знаем, что управляет этой программой, и как она работает - начиная от простого деления клетки, когда какая-то сила заставляет хромосомы ядра чётко расходиться в противоположные стороны к полюсам, а появляющаяся откуда-то перетяжка делит пополам ядро вместе с клеткой. Не знаем мы и того, какая сила управляет сложнейшей процедурой эмбриогенеза, повторяющего онтогенез всего живого на Земле. Когда определённая клетка, проходя конкретно запрограммированную череду превращений, становится тем или иным существом. Червём. Рыбой. Ящерицей. Обезьяной. Человеком. И становится им в зависимости от того, на каком этапе, в какой точке эмбриогенеза природа скажет: "Стоп!" Остановит ли она программу развития на этапе червя, змеи, рыбы или млекопитающего? Или остановит эту программу в последней, известной нам - конечной точке - когда "на выходе" получается человек.
Другими словами - на этапе "человекогенеза".
А дальше? - спросите вы. - Откуда известно, что человек - конечная точка?
Есть ли в программе земного эмбриогенеза следующий этап?
Возможно ли там дальше что-то за ним - какое-то более высокоразвитое существо?
Или же природа окончательно остановилась на нас, на "хомо сапиенсах"? Сотворила разумного человека - и на этом всё? Проект окончен?
Этого мы не знаем.
Но очевидно другое. Проект имел продолжение. Был ещё и второй этап - природа создавала человека два раза. Нет, не так. Она создала две жизнеспособные разновидности человека, так как других "подменышей" она создаёт постоянно... И поэтому, в результате было создано только две разновидности человечества.
В первый раз, как считает история, человечество было создано 40 тысяч лет назад. И 40 тысяч лет после этого человек жил первобытнообщинным строем! Точнее сказать, человечество, состоявшее из людей такого типа, сорок тысяч лет существовало как общество первобытного коммунизма, где был коллективный труд, а также общественная собственность и уравнительное распределение, основанное на коллективном потреблении.
Короче говоря, так появилось "левое человечество", жившее по принципу "всё отнять и всё поровну разделить".
Нет, безусловно, в этом общественном коммунизме появлялись индивидуумы, которые отличались от нормы. Своего рода, тоже "подменыши". Обладавшие, в отличие от нормального первобытно коммунистического коллективиста чертами индивидуалиста, изобретателя и частного собственника.
Кто-то вдруг открывал, что острым краем камня можно отрубить слишком длинный пучок собственных волос и волос своего товарища, кто-то изобретал острый наконечник "копья", привязав осколок того же камня к концу палки. И как-то раз, увидав, как плавится в костре железный метеорит, придумал настоящее копьё и первый железный нож.
"И пошло..." - скажете вы.
Нет, не пошло!
Сорок тысяч лет "не шло" - и не могло "идти". Потому что на самом деле естественный природный отбор отнюдь не даёт преимуществ как в выживании, так и в размножении мутантам с "улучшенным генотипом" и новыми полезными качествами.
Уже почти в наше время это во второй раз доказал Л. Берг, изучая эволюцию и возникновение новых разновидностей рыб. Как до него это доказал Мендель, открыв всеобщие законы генетики на горохе. Потому что он занимался селекцией гороха.
Тогда как Л. Берг занимался изучением новых приобретённых признаков у рыб разных видов. Изучив их в Петербургской кунсткамере сотни тысяч, он обнаружил, что мутации у рыб вовсе не бесконечны в своём разнообразии, как следовало бы ожидать, и происходят они не "как им захочется", а тоже - по какой-то - всё той же, чётко заданной программе, ограничивающей такую свободу.
Хотя, это уже немного о другом...
Занимаясь эволюционным аспектом, Л. Берг подтвердил и уже известный закон - природа не даёт преимущества полезным мутациям, а всегда сохраняет норму.
По этому закону и первобытное человечество сохраняло коммунистическую "норму" без малого 40000 лет.
Конечно, за столь долгий срок вновь и вновь появлялись всё новые одиночки - индивидуалисты, которые тяготились жизнью в коммунистической стае. Таким почему-то тошно было жить, как все - всем скопом накидываться на мамонта или просто на кабана, забивая его копьями или камнями. Претило ему и всё той же толпой загонять зверя в яму-ловушку, прикрытую ветками или камышом. Пусть даже все эти новые способы он сам и придумал - этот не желающий жить "как все". Такому "умнику" было почему-то куда желательней собственноручно вырыть ямку поменьше. Отнюдь не в расчёте на огромного кабана, а на маленького поросёночка, чтобы без коммунистического коллектива, а только самому где-нибудь в укромном уголке освежевать собственную добычу. Почему так? Да таким уж его уродила природа. И что ждало такого приверженца частной собственности? Хорошо, если просто побьют и всё отнимут, чтобы поделить на всех. А то ещё и похуже... Но уж улучшенных условий для "выживания и размножения", как считали первые дарвинисты, - никоим образом впереди не светило...
Таким образом, условий для выживания и процветания индивидуалистов с новыми способностями, которые двигают прогресс и создают цивилизацию, в обществе первобытного коммунизма не создавалось почти что все эти 40 000 лет.
И все же! Более чем 32 - 30 тысяч лет на Земле преспокойно существует первобытный коммунизм, и вдруг что-то происходит с первобытнообщинным человечеством!
Как нам сообщает марксистская историческая наука, 8-10 тысяч лет назад начинается образование первых городов-государств, классов, частной собственности и капиталистических отношений в процессе разделения и эксплуатации общественного труда.
Да и в природе, которая всячески старается сохранять норму, все же, в конце концов, появляются "новые виды рыб"! Как и новые разновидности гороха.
Итак, повторение - мать учения:
Изучением этого вопроса и занялся Лев Семёнович Берг в конце позапрошлого века. Он первый установил на практике, что появление отдельных мутаций с новыми качествами не приводит к образованию новых видов. И, да: потому что природа сохраняет норму.
Но новые виды всё-таки образуются!
Вопрос: почему?
Ответ: они образуются только когда нормальные, присущие тому или иному виду признаки меняются у всех сразу или у многих членов популяции.
Когда меняется сама норма! Другими словами, только тогда, когда сама природа меняет норму.
Когда же такое происходит?
На практике подтверждается один ответ:
"При смене географического ландшафта".
Л. Берг приводит примеры спонтанного удлинения хоботков у пчёл (при перемещении на луга с другими цветами) или на примере образования совершенно нового подвида классической европейской ели, когда та растёт в условиях Сибири.
Учёный увидел, что норма меняется в других географических условиях, и при этом - у всех членов популяции одновременно. "Новообразование происходит вовсе не случайно, а закономерно. Оно захватывает огромную массу особей". Это цитата.
Но как может влиять "географический ландшафт"? Что это такое? Какие геологические условия вызывают закономерное изменение нормы?
Л. Берг даже не пытался это объяснить. В молодости, изучая деление клетки, он так и не сумел понять, какая сила управляет митозом - что заставляет хромосомы двигаться, а саму клетку раздваиваться. Он предположил, что процессом по заданной программе управляет некое поле, открыл, что клетки при митозе излучают ультрафиолет. А дальше что?
И только ли ультрафиолет?
Мы и сейчас не знаем, как и какая программа управляет эмбриональным развитием ребёнка во чреве матери. Какое "поле", так и не открытое никем после Л. Берга, управляет митозом? А в том числе - управляет и созданием новой нормы при смене этого самого "географического ландшафта".
Что управляет всем этим? Магнитное поле земли? Оно, безусловно, отличается в разных её точках, в разных частях света - разных "географических ландшафтах", как писал Л. Берг. Из-за этих различий в новых географических условиях у нормальных особей вдруг массово возникают новые мутации с полезными признаками, позволяющие приспособиться к новым условиям.
В начале прошлого века биологи изучали изменения моллюсков в донных отложениях разных геологических эпох и увидели, что изменения нормы затрагивают не отдельных особей, а весь целиком наличный состав. То есть эволюция идёт в определённом направлении безо всякого участия естественного отбора. "Эволюция покоится на изменении нормы вида - то есть на массовом преобразовании". Это подтвердили экспериментальные данные, полученные в начале прошлого века при изучении восточноевропейских евреев, переселившихся в Америку. Результаты показали, как географический ландшафт меняет норму. Дети переселенцев евреев, родившиеся в Америке, сделались более длинноголовыми, чем их родители. Брахицефалические черепа родителей изменились в сторону длинноголовости у детей.
Как бы для контроля изучили и сицилийских переселенцев. Их склонные на родине к длинноголовости черепа изменились у рождённых в Америке детей... в сторону брахицефаличности.
Конечно, совсем нетрудно провести антропологические исследования, измеряя черепа. Да и что кроме размеров черепа могли изучать в позапрошлом веке? А вот определить, как при смене этого самого "географического ландшафта" меняется менталитет с когнитивными способностями, - вряд ли так уж легко получится и в наше время.
Итак, биологи знают, что нормальные, присущие тому или иному виду признаки меняются в новых географических условиях, и причём - сразу у всех или у большинства особей популяции. И на "новом месте" появляются те новые признаки, что помогают приспособиться к новым условиям.
Но как может помочь удлинение или же, наоборот, округление черепов? И что ещё меняется?
Этого мы не знаем. Но так и хочется сказать: "Господи! Сколько же эволюционных экспериментов - по смене "географического ландшафта" - проделал ты над избранным своим народом, гоняя его - то из Вавилона в благодатный Египет, а потом в безжизненную пустыню, и наконец - на самый север Европы в Литву и Польшу! Где, между прочим, в 16 веке евреи пережили свой "золотой век". И теперь, кажется, он грозит повториться при возвращении на историческую родину!?"
Но, пойдём дальше: так что же такое случилось с человечеством 8-10 тысяч лет назад, когда стал слабеть первобытный коммунизм? Почему вдруг начали создаваться условия для выживания "оправевших" мутантов - ненавидящих коммунистическую стаю. Тех индивидуалистов, что предпочитают частную собственность общественной, личное обогащение - общему благу и, продвигая прогресс, при помощи эксплуатации труда, создают цивилизацию.
Что послужило причиной появления на Земле "правого человечества"?
Возможны два варианта.
Либо случилось некое "переселение народов" и сработало "изменение нормы" при смене "географического ландшафта".
Либо - совсем уж другое!! Произошло изменение в той самой программе, управляющей эмбриогенезом, о которой догадывался Л. Берг, ещё изучая в юности загадку митоза. Некий сбой при остановке программы эмбрионального развития человека... Её продление.
И в самом деле, что если 8 -10 тысяч лет назад изменяется солнечная активность? И после какой-то особой вспышки на солнце или по другой причине - вроде перемены в магнитном поле (смене полюсов) природа изменяет заданную программу - она чуть-чуть продлевает срок эмбриогенеза, и создаёт новый тип "хомо" - "ПРАВОГО ЧЕЛОВЕКА".
А лучше сказать, - не самого такого человека, он всегда появлялся в первобытном обществе в результате редких мутаций. Природа, наконец, создала и новую разновидность человечества, изменив саму НОРМУ.
И так появилась новая НОРМА: "правое человечество"
С тех пор существуют на Земле "правые" и "левые".
Два человечества.
И они - эти два человечества - находятся в постоянном противостоянии друг с другом.
Девиз левых - "Всеобщее справедливое процветание".
Девиз правых - "Личное свободное созидание". Приводящее, кстати, и к обогащению....
Вроде бы, то и другое прекрасно... Но увы, одно и другое не совместимы в реальной жизни и противоречат друг другу.
Возникает странная мысль (пусть даже из области конспирологии), что на протяжении всей истории какая-то скрытая сила помогает левым, стремящимся к всеобщей СПРАВЕДЛИВОСТИ, делать всё новые и новые социальные революции... И, вроде бы, таким образом двигать историю вперёд, а на самом деле - возвращать её в то же самое или ещё более глупое и жестокое, а в итоге - в ещё гораздо более НЕСПРАВЕДЛИВОЕ прошлое. И, разумеется, возвратили бы - и с концом! В тот самый первобытный коммунизм! Если бы не эволюционные перемены в виде культурных и технологических новшеств ("переворотов"), которые бескровно и незаметно совершают правые.
На самом же деле именно это противостояние между правыми и левыми движет и саму историю.
Однако не всегда. Не всегда движет "к лучшему".
Иногда это противостояние мешает правильному движению: бывают и такие катастрофические исключения. Как вот сейчас - те, что ведут к апокалипсису. Отсюда - и сказки о приходе спасителя.
Одно из них - противоречие между "старым" и "новым" миром, на которые давно разделилась человечество территориально. Старый мир воплотился в "олевевшей" коллективной Европе, то есть, в Евросоюзе.
Новый мир фактически объединяет сегодня правые силы Израиля и США, у которых именно сейчас - во время "библейской" мировой войны со злом появился аллегорический Машиах в образе Трампа.
У старого мира, стоящего на пороге той же апокалиптической войны добра со злом, имеется и свой аллегорический коллективный защитник - в образе НАТО.
Но беда в том, что эти ДВА "МАШИАХА" - тоже "правые" и "левые" по своей сути.
И да, ужас заключается в том, что они не способны объединить усилия в этой общей неизбежной войне! Не способны именно из-за этого вечного, и сегодня - прямиком ведущего к апокалипсису противоречия - между правым и левым человечеством!
Конечно, мы с вами - это не два уж совсем разных человечества. Мы не столь отличаемся друг от друга, как от тех же даунов. По крайней мере, в отличие от них, у всех у нас - у правых, и у левых - одинаковое число хромосом. А вот дауны - действительно что-то другое, хотя у нас с ними не возникает противоречий и конфликтов.
Такие уж парадоксы устраивает природа.
Генетика научилась выявлять различные гаплогруппы, отвечающие за происхождение человека, а также различные гены и комплексы генов, отвечающие за появление определённых болезней. Но есть в геноме ещё и так называемые "не работающие" гены. Это неверное слово. Мы просто пока не установили, за что эти гены отвечают. Возможно, как раз - за "правизну" или "левизну" нашего менталитета?
Однако совершенно не имеет значения, окажется ли эта идея верной и будут ли выявлены такие различия на генетическом уровне.
Совершенно ясно одно: условия жизни в современном человеческом обществе складываются так, что оно раскалывается на два лагеря. И неважно, по каким, -биологическим или другим причинам это происходит. Важно, что эти разные части общества несовместимы, а их члены - непереубедимы.
Не всегда это разделение коррелирует с умственным развитием.
Был такой умнейший русский диссидент Буковский, на себе познавший все прелести советской социалистической реальности. Он пытался научить уму разуму вроде бы далеко не тупых европейцев.
И что же? Он их ничему не научил. Только сам, с великим разочарованием понял, что из себя на самом деле представляет демократическая Европа. Он вспоминал, что сбежав от советских кэгэбэшников, вдруг оказался в точно такой же среде европейских профессоров, уничтожающих своих идейных противников так же жестоко, как это делают спецслужбы. Коллег, не согласных с их левыми идеями, они уничтожают не менее результативно, изгоняя из научной среды и переставая печатать в журналах. Финал его жизни - яркий тому пример, когда, опозорив и смешав с грязью самого Буковского, тем самым уничтожили и все его неугодные левым профессорам идеи.
Рождённые левыми или правыми непереубедимы.
И в самом деле - удалось ли кому-то переубедить настоящего "левого" или настоящего "правого"? Да ни разу. Они могут общаться между собой. Могут ненавидеть друг друга или даже дружить - могут просто сосуществовать, но всегда остаются при своём. При своём мнении. Со своим... врождённо правым или левым менталитетом.
Вот так и должно быть.
Вовсе не нужно спорить до потери голоса и человеческого достоинства, кому-то что-то доказывать, переубеждать, лезть "на стену" или встать "стенка на стенку", или "бить морду". А главное, нельзя сохранять и дальше самое худшее - устраивать партийную гонку, цель которой - победа. Цель которой - портфели. Цель которой - деньги.
И этого всего нельзя продолжать и дальше, - так, как оно делается сейчас, как делалось на заре всяческих римских, британских и прочих империй! Разве это не кажется нам архаичным сегодня, в век новых технологий и искусственного интеллекта? Не хватало ещё устраивать дуэли на шпагах между претендентами, получившими на выборах одинаковое количество голосов! Всё это только вредит, потому что "консенсус между левыми и правыми невозможен". А по большому счёту, он и совершенно не нужен.
Это надо признать.
Нужен, возможен и необходим - только компромисс.
Только разумное изменение пережитков прошлого.
Поэтому, если уж сказать честно, стоило бы отменить всю теперешнюю партийную систему - борьбу партий на выборах с целью получения власти в стране. Да просто чтобы эта борьба не разнесла всю страну к чертовой матери.
Настало время менять устаревшую систему управления.
Нет, пусть существуют партии, на здоровье! Пусть занимаются, так сказать, творческо-просветительной деятельностью - на уровне "клуба по интересам", как в викторианскую эпоху в Лондоне были клубы аристократов и клубы, к примеру, медсестёр или... ещё кого-то. Клубы официантов и даже лакеев, содержавшиеся на собственные деньги. И пусть там выдвигают разные социологические идеи и теории, пусть растят лидеров, но пусть у них будет ТОЛЬКО ОДНА полезная и достойная цель - право выдвигать своих лидеров, так сказать на должность премьер-министров.
Потому что на выборах, по хорошему-то, должен избираться только премьер-министр. А не "вся партийная кодла" ему в придачу, цель которой - делить министерские портфели. Да ещё, словно "лебедь, рак и щука", тянуть, каждый в свою сторону, несчастного премьера, мешая ему проводить разумную политику в интересах всей страны.
Нет! Путём выборов должен назначаться только премьер-министр.
Обладающий умом, харизмой, огромным политическим опытом и всеми нужными качествами для принятия решений. Потому что его главная прерогатива - именно принятие решений, особенно, если это необходимые, но непопулярные решения. У него должно быть право решать в самых экстренных и критических ситуациях: куда повернёт страна на опасном перекрестке. Право решать это за страну, за народ - который катастрофически разделён... Как, например, в Израиле - даже не на две, а как минимум на три разные части. Решать за правых и левых, за светских и ультраортодоксов - у которых никогда не будет консенсуса.
Ну, не поручать же это и в самом деле - Искусственному Интеллекту?
Другими словами, именно премьер-министр будет играть не только роль главы правительства, но и в какой-то степени - брать на себя роль Верховного суда, он будет его составной частью. Чтобы не было раздрая в стране.
А вещи красивые и церемониальные можно оставить президенту.
И всё это - для того, чтобы не получилось, "как в Брюсселе", где главенствуют бездари, ничем особо не выдающиеся и никем, в сущности, не избираемые. А всё - в благих целях, которые ведут известно куда... - для того, чтобы не было коррупции и лоббизма. (Правда, судя по тому, что происходит в Европе, у меня нет уверенности, что "весь этот Брюссель" не куплен арабами).
"И что же? - скажете вы. - Премьер-министр станет диктатором? И диктатор станет раздавать деньги министерствам и делить министерские портфели?"
Нет, во-первых, премьер не станет диктатором. Уже только потому, что, слава богу, ему этого не позволят: израильтяне настолько разные и привыкшие к свободе мнений, что такой народ никогда не потерпит диктатуры. А потом, Израиль - не огромная территория, где без вертикали власти обойтись очень трудно. По сравнению с Россией или с США, Израиль, - очень компактная страна, где нет необходимости управлять старыми отжившими способами империй и гигантской ордой бюрократии. Можно управлять просто как одним эффективно работающим предприятием или корпорацией, а также придумывать совершенно новые методы управления. А поэтому, во- вторых, делить деньги и министерские портфели будет не только он.
И похоже, страна, уже идёт в нужном направлении. Для решения всех больных вопросов организован новый институт, в котором, если я правильно понимаю, будет создаваться новая стратегия управления государством. Думаю, там решат, что делать с политическими партиями - их ролью. Что сделать с Верховным Судом и что делать с Кнессетом, раздираемым противоречиями настолько, что стало невозможно принимать новые разумные законы.
Сделать ли его похожим на сенат?
И на выборах - каждого по отдельности, избирать его депутатов?
Но чтобы депутатами не становились автоматически совершенно случайные люди, и не получилось бы, как в украинской Думе, когда из-за непреодолимой коррупции такими вот никому неведомыми народными избранниками стала бы управлять закулисная власть нескольких "олигархов", раздающих деньги в конвертах за каждый "нужный голос".
Стоит ли доверить раздачу должностей и "портфелей" этому самому недавно организованному институту стратегических исследований по управлению государством?
Чтобы министрами тоже не становились случайные люди,
А для этого, помимо любых, каких угодно выборных способов их назначения на министерские посты, следовало бы выполнять ещё одно условие: в определённом отделе того же недавно созданного института рассматривать ещё и "резюме" (портфолио) каждого кандидата - как при приёме на работу. Министры - не только "слуги народа". Они - работники.
И кандидатура такого работника должна рассматриваться независимо от того, "правый" он, или "левый", а какой он профессионал.
Рассматриваться третьей силой.
А для того, чтобы действительно соблюдался такой принцип, нужна и основанная на этом принципе система власти. Не зависимая - ни от правых, ни от левых.
И в заключение - о том, что всё всегда не так просто в жизни, и не всегда получается как хотелось бы. Часто получается по-глупому. Потому что реальность не укладывается в какие-то логические теории, прогнозы, ожидания. Иногда абсолютно "правые" почему-то льют воду на мельницу "левых".
Вот пример с Джорджем Соросом.
Его пример - загадка. Как вышло так, что Сорос, абсолютно "правый" - и биологически и идеологически, выходец из семьи адвоката, испытавшей на себе и гитлеровский социализм, и русский коммунизм, и, потому хорошо знавший цену всей этой "левизне", вдруг после того, как собственным умом нажил огромный капитал, стал растрачивать его на "левых". Тратил его на благотворительность; продвигал левые идеи, обучая политиков в своих университетах; помогал Обаме и фактически спонсировал самое злое дело своей жизни - организацию эмиграционного процесса в Европе.
Но решение загадки Сороса (если нет тут какой-то, намеренно ведущей наш мир к своему концу, конспирологии) кажется, банальным в своей простоте. Нередко бывает так, что человек, гениальный в чем-то одном, оказывается профаном во всём остальном. Он в молодости многое перепробовал без успеха. Но стал гением в финансовой сфере. Чтобы гениально действовать в области финансовых расчётов, разбираться в движении рынков и делать удачные прогнозы для получения прибылей, нужно, как сейчас говорят, сделать симуляцию мира, в котором ты действуешь - симуляцию мира бизнеса, мира финансов, что у Сороса так удачно получилось. Но в старости, став обладателем миллиардов, он остался жить в прошлом, по-прежнему считая великую Америку страной мигрантов, а потому провозглашая любую миграцию - благом. Создав в своём воображении так сказать, ошибочную симуляцию настоящего, не осознавая той разницы, что в прошлом - создавать Америку ехали, конечно же, самые активные и деятельные "правые" личности с надеждой реализовать свои способности, работать, строить и добиться успеха. Тогда как теперь, в наше время мигрантами делаются по большей части "левые" - те, кто ищет лёгкую жизнь и бесплатную кормушку. Если не гораздо хуже... И таким образом, живя в "ошибочной симуляции настоящего", Сорос стал работать на "левых".
Тогда как сейчас настало время всем умным, богатым и "сильным мира сего" - поработать на "правых", потому что левые в своём бездумном или напротив, очень расчетливом популизме - заводят мир не туда.
Поэтому так жалко Европу!..
И как жаль, что умнейшему интеллигенту Буковскому не удалось убедить европейцев.
А, может, европейская профессура оказалось не такой уж умной и интеллигентной? И дело лучше пойдет у Трампа? С хамами и дураками надо говорить на их языке! И поэтому Трампу скорее удастся добиться своего?
Только не надо мешать его внешне театрализованным попыткам стать отнюдь не аллегорическим "Машиахом"! Не надо приписывать ему свои собственные пороки, глубоко замурованные в подсознании бетонной стеной лицемерия и приличий? Ведь люди, мечтающие изменить мир к лучшему, вовсе не считают его "шутом", для которого важны только деньги и нобелевская премия.
Поэтому так и хочется сказать: "Левые! Берегите правых". Их мало. Вас больше. Вы - древнейшее, так сказать, коренное человечество - собственно, и представляющее собой почти всё наше человечество. Вы сумели сохранить и делаете сейчас всё, чтобы и дальше сохранять нашу человеческую цивилизацию! Стремясь к справедливости, вы охраняете её, согласно вашей точке зрения, и от разных там "оправевших" умников и эксплуататоров, способных своим безумством, своими атомными бомбами, своей жадностью, своими антигуманными замашками, своим эгоизмом и наглостью изобретателей и эксплуататоров погубить человечество. Но вы же тоже умные. Такие же умные, как и правые. Не всем же из вас нужна только бесплатная кормушка... или люмпены-избиратели, благодаря этой кормушке, дающие вам власть. Вы - истинные хранители человечества. Но на одном "сохранении" далеко не уедешь. И самые умные из вас должны понять, что без "правых" вам никуда. И всем нам - никуда. Потому что правые создают не только опасную неизвестность будущего. Они - двигатели прогресса и создают при этом блага цивилизации. Да, они эксплуатируют всех нас, создавая эти блага. Но другого способа, без "эксплуатации и наживы", другого способа создания общих благ, которые вы готовы раздать всем, пока не придумали. Поэтому пусть создают... и пусть эксплуатируют. И наживаются, создавая блага. А вам нравится их, - эти блага, - раздавать всем и каждому? Ну, так и раздавайте. Делайте, пожалуйста, такое благое дело. Но не тяните одеяло на свою сторону, не мешайте правым из каких-то "негуманных, корыстных целей" так или иначе эти блага создавать. Пусть создают, как умеют. Потому что только они по-настоящему обеспечивают и совершенствуют нашу цивилизацию.
Не дослушав, Генри отключил связь и опустился в низкое мягкое кресло, устало вытянув длинные ноги, на которых еще совсем недавно он быстро бегал по траве за мячом, резво ходил на лыжах, поднимался высоко в горы. Но сегодня боль распоряжалась им, и, чувствуя ее приближение, Генри судорожно проглотил таблетки, забыв запить их водой.
- Спать и не думать! - приказал он себе, но не так-то просто было остановить обрывки мыслей, которые возвращали его тревогу.
- Что же делать? - снова и снова вставал перед ним вопрос, от которого, пожалуй, уже было не спрятаться.
Рано или поздно, но наука должна была научиться делать нас лучше. По крайней мере, зорче, проворней, крепче.
Может быть где-то, в недоступных местах, ученые уже научились заново переписывать генетический код эмбриона, потом - менять ДНК появившихся детей, следом - их детей и... так до бесконечности и, так называемая "соматическая" генная терапия получила здесь свое развитие, позволяя человеку менять свою ДНК - по мере необходимости, и мы вот-вот начнем этими достижениями пользоваться, минуя генетические поломки, болезни, старость, наконец.
Правда, эти изменения, улучшения постепенно превращают людей в киборгов, потому что приходится впускать в свою плоть сверхточные миниатюрные приборы - микропроцессоры. Некоторые варианты усовершенствования скорее всего будут основаны на химических регуляторах - фармакологических "коктейлях", которые тоже оказывали бы свое "магическое" действие, но сейчас Генри приходилось решать вопрос не о "технологиях" здоровья, а о готовности ими воспользоваться, а это всякий раз давалось ему с большим трудом.
Сначала Генри решился на эксперимент, который не только лишал его необходимости ношения очков, но и "подарил" специфическую профессиональную особенность - видение в темноте. Затем он позволил произвести на себе эксперимент по исключительной активизации памяти, правда, второй эксперимент и готовность им воспользоваться далась ему в тяжких борениях.
Генри уже получил некие супервозможности, которые давали ему возможность выполнять сверхзадачи, но какой ценой? Нет, конечно, он не стал "Терминатором" - сильным, неутомимым, хладнокровным, с двумя сердцами, четырьмя дополнительными ребрами, колени которого сгибались в обе стороны, но и в его мышечную массу был введен ген мышечного роста. Ген давал возможность создавать в организме протеины многоцелевого назначения, в зависимости от обстоятельств, но, что-то незримое вначале, сейчас уже давало о себе знать дикими болями в ногах, а идти еще на одно "усовершенствование" к трансплантологам, Генри не хотел.
А в соседнем с нами мире проблем с трансформациями организма под меняющуюся среду совсем не возникает. Впрочем, давайте просто вспомним факты.
Есть древняя легенда. По ней символы зверей, покровительствующие каждому году восточного двенадцатилетнего цикла, назначил сам Великий Будда. На первое место он поставил крысу и объяснил это так: "Крыса маленькая, неприметная, но она сильнее быка, мудрее змеи, проворнее обезьяны и опаснее тигра".
Да, Великий Будда знал многое. Человек давно укротил быка, с помощью разнообразной техники стал мудрее всех змей, вместе взятых, проворная и коварная обезьяна теперь сидит в клетках зоопарков и стала подопытной в лабораториях, а опасный тигр вообще лет через двадцать может исчезнуть. А серенькая крыса не только не отступает под натиском человеческой цивилизации, скорее наоборот, завоевывает все большие и большие территории, создавая свое крысиное царство, стараясь потеснить нас на цивилизационной лестнице.
Всего в мире имеется около трех тысяч видов этого "неприметного" грызуна! Серые крысы давно стали безраздельными властителями подвалов и канализационных ходов всех крупных городов планеты. Каждого жителя больших городов, по данным санитарно-эпидемиологической службы, окружает от семи до десяти грызунов, и то в "спокойные" годы.
Любимица наших жилиц - кошка, специально прирученная человеком для охраны съестных запасов от грызунов - с треском провалилась. Кошки бесславно отступили перед полчищами крыс, практически повсеместно.
Такими же бессильными против серых крыс оказались механические средства, специально спроектированные человеком от этой напасти: капканы, ловушки. Стоило лишь некоторым хвостатым попасться в новейшие приспособления, как, словно разнесенная по неведомым каналам связи, новость достигала ушей всей колонии, и они начинали аккуратно обходить стороной стальные челюсти капканов.
Не страшно хвостатым обитателям подвалов и наше химическое оружие. Через некоторое время крысы начинают "узнавать" яд и больше отравленную приманку не трогают.
Создается впечатление, что справиться с хвостатыми человеку "не по зубам", и серые уже не в шутку угрожают занять высшую ступень на цивилизационной пирамиде.
Например, специальный отряд хвостатых "камикадзе" по приказу вожака "тестирует" приманку с новым ядом, а затем, отлеживается в норе, пытаясь "промыть" желудок, а остальные довольствуются черствым хлебом.
Не помогли в борьбе с серым врагом человечества ультразвук и электричество. Столкнувшись с электричеством, они не идут напролом, а проделывают новые отверстия, прогрызая бетонные заграждения.
Цивилизация серых и хвостатых в этой борьбе, длящейся несколько тысячелетий, неизменно выигрывает, оставляя человека "в дураках", при всех его попытках усовершенствовать оружие защиты от набегов, разбоя, опустошения. Человечество не наступает, оно веками сидит в обороне, пытаясь просто отразить слишком уж яростные атаки хвостатого соседа по планете.
Биологи много лет наблюдают за жизнью грызунов и утверждают, что крысы обладают не только своим разумом, но и коллективным, который управляет действиями каждой особи.
Именно коллективный разум помогает крысам избежать, казалось бы, неминуемой гибели. И именно такой разум может намного превышать возможности индивидуального разума человека. Одним словом, если повстречался с "толпой" хвостатых, беги: перехитрят, так как они умнее.
Имеются многочисленные, официально зарегистрированные случаи, когда крысы заблаговременно покидали обреченные корабли. Следовательно, их коллективный разум способен предвидеть будущее? Или землетрясения, неожиданно разрушающие наши города: ученые заявляют, что точно предвидеть их нельзя. А крысы покидают город за день-два до толчков, способных разрушить здания.
Не тесно ли "венцу Творения" практически на одной вершине пирамиды с теми, кого он никогда не брал в расчет как соперника на цивилизационной лестнице?
О том, что у крыс могут развиться экстрасенсорные способности, свидетельствуют многие факты. Но есть еще одно пугающее свойство серых "завоевателей" подвалов - они с каждым годом все больше и больше становятся похожими на... людей, приобретая черты, свойственные, казалось бы, только человеку.
...Вот домашние белые крысы, которых мы опрометчиво приручили, предоставив им свое жилище, считают себя полноправными членами смешанного общества двуногих и четвероногих обитателей квартиры. Если семья после ужина усаживается, как обычно, перед телевизором, домашняя крыса обязательно пристроится рядом, внимательно вглядываясь в экран.
С людьми в условиях "полевых", в отличие от домашних любимцев, крысы не церемонятся. По данным санитарно-эпидемиологического надзора, в городах, от укусов крыс страдают до тысячи человек в год: нападают, угрожают.
До последнего времени ученые считали, что основным отличием человека от животного, является интеллект и умение проявлять эмоции, смеяться.
В результате необычного эксперимента, ученым удалось установить, что, если крысу пощекотать, то она начнет безудержно... смеяться.
Получается, что мы на Земле не одиноки? Человеческая цивилизация живет и развивается рядом, бок о бок еще с одной? Правда, ее развитие идет другим путем, но, по всем признакам, путь "хвостатой" цивилизации вот-вот может пересечься с нашей. "Жители" подземных городов с устрашающей скоростью наступают на пятки человеку и, право, усатым существам есть от чего смеяться над нами. Крысы не только обладают коллективным разумом, интуицией, но и способны выживать в условиях, совершенно непереносимых для человека. Они отлично живут и плодятся как в холодильниках, так и за обшивкой паровых котлов. Стекловата для человека - экологически опасный материал, а для крысы - удобное ложе, где они растят потомство.
Крыса легко переносит убийственные для человека дозы радиации! Даже через пять лет после ядерных испытаний полигон, где был устроен апокалипсис, "наводняли" крысы. И не жалкие генетические уродцы, а сильные, живучие грызуны.
Удержимся ли мы на вершине цивилизационной пирамиды?
Или?..
"Млечный Путь" продолжает публикацию наиболее интересных научно-популярных статей с интернет-портала MEDIUM.
Драматическая составная иллюстрация в формате 16:9 под названием "Мухаммед, которого вам не разрешают знать". Изображение разделено на три вертикальные части. Слева - темная, огненная сцена, на которой изображена теневая фигура боевика в маске, держащая окровавленный нож, представляющая собой жестокий западный стереотип, обозначенный как "Миф".
В центре - светящаяся безликая фигура в зеленой одежде, стоящая перед куполами и минаретами мечетей, символизирующая священный, идеализированный образ, обозначенный как "Святой".
Справа - реалистичный образ.
Существует три Мухаммеда. Тот, которого представляет себе Запад, тот, которого почитает мусульманский мир, и тот, которого история действительно зафиксировала. Они могли бы быть тремя разными людьми. Западный Мухаммед преследует геев, казнит любого, кто осмеливается отступить от ислама, убивает немусульман - предпочтительно христиан - в свободное время и лично выдергивает чеку у смертников.
Исламский Мухаммед - самый совершенный человек, когда-либо ходивший по земле. Он никогда не грешил, никогда не говорил ничего плохого, никогда не менял своего мнения. Его предполагаемые личные цитаты имеют коранический вес, и сомнение в любой из них рассматривается как сомнение в самом Боге.
Исторический Мухаммед более человечен. У него были слабости. Он признавал свои ошибки. Он выражал сожаление. Его критиковали собственные люди, включая его жену Аишу - и открыто. Он не хотел быть вторым Иисусом - он хотел напрямую соединить людей с Богом без посредника. Он называет себя печатью всех пророков, но если и есть один пророк, который выделяется среди остальных в Коране, то это Иисус - обещанный мессия, рожденный от чудесного непорочного зачатия.
И этот исторический образ Мухаммеда представляет собой проблему, потому что он подрывает авторитет хадисов, на которых во многом основан современный ислам, особенно в тех частях мусульманского мира, где религией фактически управляют хадисы, а не Коран.
Сегодня мы поговорим о Мухаммеде, который подавляется в странах с мусульманским большинством и никогда не доходил до Запада ни в каком виде.
Глядя на ситуацию, вы бы и не подумали, но версия Мухаммеда, которая доминирует сегодня - та, где любое изображение запрещено, любая критика считается богохульством, а любой исторический анализ - актом войны, - это относительно современное изобретение. Эта версия не возникла из Корана или законов, установленных Мухаммедом. Она даже не появилась в самых ранних мусульманских общинах.
Образ Мухаммеда, которому учат современных мусульман, тот, который им никогда не позволяют подвергать сомнению, сформировался за столетия политической окостенения, колониальной травмы и преднамеренного теологического преувеличения, превратившего человеческого пророка в нечто опасно близкое к тому, что ислам должен был отвергнуть: посредник между человечеством и Богом, которого не могут коснуться смертные руки.
Ирония в том, что сам Коран не стал бы это терпеть. Насмешки над Мухаммедом - не новость. Как политический деятель и религиозный лидер, он подвергался насмешкам при жизни, и, похоже, у Мухаммеда не было толстой кожи. Но он был слишком умен, чтобы применять насилие по отношению к этим группам, потому что, должно быть, понимал, что это ужасная пиар-акция - это гарантировало бы исламу плохую репутацию, а Мухаммеду - репутацию жестокого человека.
Итак, давайте начнем с того, как Коран изображает Мухаммеда и его выбор. Каким человеком он был. Сказывал ли когда-нибудь Бог Мухаммеду, что тот настолько совершенен, что все его слова должны быть записаны - даже те, которые могли быть произнесены в гневе, - и использованы в качестве дополнения к Корану, иногда даже перезаписывая его?
Один из самых недооцененных аспектов Корана - это то, как часто он говорит Мухаммеду, что тот не прав, и делает это не мягко или дипломатично, а жестоко и прямо.
Глава 80 (Абаса, стихи 1-10) начинается с того, что Бог упрекает Мухаммеда за то, что тот нахмурился, увидев слепого, который прервал его, когда он пытался произвести впечатление на элиту курайшитов. Он не смягчает удар и не говорит: "Ты совершил понятную ошибку". По сути, он говорит: кто ты такой, чтобы решать, кто заслуживает этого послания? Слепой пришел за наставлением, и Мухаммед отверг его, потому что тот больше интересовался ухаживаниями за влиятельными людьми. Бог не был впечатлен.
Глава 66 (Аль-Тахрим, аят 1) начинается со слов: "О Пророк, почему ты запрещаешь то, что Аллах сделал дозволенным для тебя, стремясь угодить своим жёнам?" Детали этого аята являются предметом споров, но не богословский смысл. Мухаммад принял решение, основываясь на давлении внутри семьи, а не на божественном повелении, и Аллах осудил его за это. Затем следует период после битвы при Бадре. Мухаммад взял выкуп за мекканских военнопленных.
В главе 8 (Аль-Анфаль, аят 67) его порицают: "Не подобает пророку иметь пленников, пока он полностью не покорит землю". Некоторые ранние комментарии записывают следующее: Когда был ниспослан этот аят, Мухаммед и его самый сильный политический союзник и тесть, Абу Бакр, заплакали - потому что упрек был настолько резким. Это Коран говорит о своем собственном пророке, а не о врагах ислама или "востоковедах".
Основополагающий текст ислама рассматривает Мухаммеда как человека, который совершает ошибки и нуждается в исправлении. Так когда же это перестало быть приемлемым?
Подавляющее большинство мусульман считают сподвижников Мухаммеда при его жизни эталоном мусульманского поведения. Проблема с этим утверждением? Поведение этих сподвижников включало в себя открытое сомнение в суждениях Мухаммеда. В битве при Бадре, которая произошла между его последователями и языческими арабами, Мухаммед первоначально выбрал стратегическую позицию для мусульманского лагеря.
Один из сподвижников подошел к нему и прямо спросил: "Это позиция, которую вам приказал занять Бог, или это ваше собственное мнение о войне?" Когда Мухаммед заявил, что это его собственное суждение, сподвижник сказал ему, что это плохая позиция, и предложил лучшую. Мухаммед согласился, перенёс лагерь и в итоге одержал решающую победу в битве, хотя у них была меньшая армия, составляющая лишь малую часть армии их врагов.
В любом случае, весь этот инцидент показывает, что слова Мухаммеда нельзя принимать как должное, если они не содержатся в Коране. Личное суждение Мухаммеда может быть ошибочным, и он может изменить свою позицию. Всё это - серьёзный удар по предполагаемым цитатам Мухаммеда, которые сегодня в странах с мусульманским большинством считаются словом Божьим.
Умар - один из ближайших союзников Мухаммеда и в конечном итоге его преемник на посту лидера мусульманского мира - постоянно спорил с Мухаммедом. Он так агрессивно сопротивлялся заключению важного мирного договора, что Абу Бакр, другой старший сподвижник, который, как говорят, ранее плакал вместе с Мухаммедом, был вынужден отвести его в сторону и сказать, чтобы он успокоился.
Позже Умар признался, что был настолько расстроен условиями договора, что усомнился в том, действительно ли Мухаммед действовал от имени Бога.
Ранняя мусульманская община понимала то, что последующие поколения систематически забывали: пророчество Мухаммеда не делало каждое его слово и действие божественным. Он получал откровения, и эти откровения были от Бога. Всё остальное - его военная тактика, личные предпочтения, семейные дела - было человеческой территорией, открытой для обсуждения.
Переход от человеческого статуса к почти полубожественному не произошёл в одночасье. Он происходил постепенно, с каждым поколением, добавлявшим к образу Мухаммеда ещё один слой теологического лака, пока первоначальная древесина не стала невидимой. Серьёзной частью этой истории является решение записать истории, анекдоты и цитаты, приписываемые Мухаммеду, - спустя 150-250 лет после его смерти.
Для сравнения, это всё равно что сегодня впервые записать события, которые, как говорят, произошли в 1770-1870-х годах. Даже на ранних этапах существовали сомнения по поводу их записи, поскольку учёные опасались, что письменный сборник принизит авторитет Корана. И когда они наконец записали их, они знали, что подавляющее большинство распространяемой информации - это мусор.
К их чести, они сделали все возможное, чтобы отфильтровать вымыслы и сохранить то, что казалось наиболее правдоподобным. Но по мере расширения свода пророческих традиций каждый аспект жизни Мухаммеда - как он ел, как спал, какой ботинок надевал первым - стал образцом для подражания. То, что начиналось как сохранение исторической памяти, стало чем-то вроде освящения биографии. Когда каждая обыденная деталь жизни человека рассматривается как духовно значимая, критика любой части этой жизни начинает восприниматься как нападение на священное.
Параллельная литературная традиция развила это дальше - религиозные произведения, описывающие внешний вид, привычки и характер Мухаммеда, были призваны внушать любовь и почтение. На протяжении веков они способствовали созданию образа Мухаммеда, существовавшего скорее как икона, чем как историческая фигура.
Когда европейские державы вторглись в мусульманский мир в XVIII и XIX веках, они принесли с собой особый вид интеллектуального нападения. Западные учёные разбирали исламскую историю, сочетая подлинное академическое исследование и неприкрытое презрение. Мухаммед часто становился мишенью - его изображали как обманщика, военачальника, эпилептика, сексуального извращенца. Критика была оружием культурного господства, призванным лишить исламскую цивилизацию легитимности и оправдать колониальное правление.
Ответ мусульман был предсказуемым: они сплотились вокруг чести Пророка, защищая его. Но оборонительные позиции имеют свойство превращаться в незыблемую архитектуру. То, что начиналось как сопротивление подлинной нетерпимости, закостенело в общий запрет на любое критическое осмысление наследия Мухаммеда - включая то, которое служит образцом для самого Корана и которое свободно практиковали первые мусульмане.
Художественный век подлил масла в огонь. Подъём пуританских реформаторских движений возвысил честь пророка до уровня центральной теологической и политической причины. Законы о богохульстве распространились по странам с мусульманским большинством, зачастую скорее как инструменты политического контроля, чем как подлинные религиозные убеждения. Например, пакистанские законы о богохульстве безжалостно использовались против религиозных меньшинств, личных врагов и политических диссидентов.
Теологический вопрос о статусе Мухаммеда стал неотделим от политического вопроса о том, кто имеет право определять и навязывать исламскую ортодоксию.
Мухаммед из Корана привлекателен тем, что он человек. Он сомневается. Его исправляют. Он совершает стратегические ошибки. Его эмоционально задевает его семейная жизнь. И через все это он несет откровение, которое преобразило древний мир. Человечность - это не слабость в этой истории, это ее главная суть. Коран неоднократно настаивает на том, что Мухаммед - смертный человек, отличный от ангелов, отличный от Бога, посланный как посланник именно потому, что он разделяет человеческое состояние.
Когда вы делаете этого человека неподлежащим критике, вы совершаете то, от чего прямо предостерегает Коран. Вы возводите сотворенное существо в ранг, принадлежащий только Творцу. Вы заменяете его теологическим манекеном, служащим интересам тех, кто контролирует ортодоксальность, и при этом считаете, что почтили Мухаммеда.
То, что сегодня считается исламом, всё дальше отходит от того, что оставил после себя Мухаммед. Исламские законы, о которых говорится, не обязательно являются кораническими. Не все вещи считаются бесспорно исламскими. Коран не говорит, что нужно молиться пять раз в день в определённые часы или делать обрезание. При жизни Мухаммеда некоторые арабские племена делали обрезание своим детям, некоторые нет, и Мухаммед не отступал от христианского учения о том, что это не обязательно.
Но как вы смеете это подвергать сомнению? У первых мусульман такой проблемы не было. Они жили в мире, где можно было подвергать сомнению тактику Пророка на поле боя, не опасаясь, что кто-то полезет за мечом. Где сам Бог исправлял Мухаммеда в Писании, и никто не считал это исправление скандальным. Там, где грань между божественным откровением и человеческим судом была чёткой, и соблюдение этой грани считалось верностью, а не неуважением.
Где-то по пути эта ясность была погребена. И религия, которая громче всех настаивает на абсолютном единстве Бога, тихо создала вторую неприкасаемую фигуру - не в теологии, технически, но на практике, безусловно.
Мухаммед не просил об этом. Коран этого не одобрял. И первые мусульмане едва ли бы это признали.
В январе 2021 года исследователи сна в Аргентине прикрепили мониторы к запястьям коренных жителей Тоба/Кум - трех общин с разным уровнем доступа к электричеству - и стали ждать.
Каждый участник, от городских жителей со смартфонами до людей, живущих без искусственного освещения, спал на 20-50 минут меньше за несколько дней до полнолуния. Они ложились спать позже. Их организмы реагировали на фазы Луны с поразительной стабильностью.
Затем исследователи проверили 464 студента колледжа в Сиэтле, городе, настолько залитом световым загрязнением, что в ясную ночь Луну трудно увидеть. Закономерность сохранялась. Их тела знали. Даже когда их глаза этого не видели.
Если Луна (мертвая скала в 384 000 километрах от нас) может заметно влиять на сон человека в центре Сиэтла, что насчет других планет?
Ответ поразителен. И оказывается, что древнейшая цивилизация, изучавшая астрологию, правильно определила иерархию. Все последующие цивилизации всё перепутали.
Древнейшие астрологи знали то, что мы забыли. На протяжении веков вавилонские жрецы составили документ под названием "Энума Ану Энлиль"; семьдесят глиняных табличек, содержащих примерно 7000 небесных предзнаменований. Части документа датируются примерно 1800 годом до нашей эры, хотя каноническая форма сформировалась в последующие столетия.
Это было первое в мире всеобъемлющее руководство по чтению неба, и более тысячи лет оно служило официальным астрологическим справочником для царей и империй по всей Месопотамии.
Вот что интересно в его структуре. Первые 22 таблички полностью посвящены Луне - её появлению, фазам, гало, затмениям. Следующая группа посвящена Солнцу. Затем погода. Планеты и звёзды идут последними, втиснутые в последние 20 табличек, словно в последнюю очередь.
Вавилоняне поместили Луну на вершину небесной иерархии. Планеты - внизу. К тому времени, когда астрология перешла из рук греков, римлян и средневековых мудрецов, этот порядок был полностью перевернут. Современная астрология одержимо фокусируется на Юпитере, Марсе, Венере, Меркурии и Сатурне - далеких планетах, которые, как считается, влияют на вашу личность, вашу личную жизнь, вашу карьеру.
Между тем, Луна отводится на второстепенную роль. Ваш "лунный знак". На втором плане. Это как написать руководство по океанским приливам, которое в основном фокусируется на влиянии Нептуна, почти не упоминая саму Луну.
Как оказалось, вавилоняне были правы. Потому что наука говорит, что они точно определили иерархию.
Гравитационное притяжение Солнца к Земле могло бы разогнать нашу планету примерно на 23 000 километров за один день с места. А Луна? Сравнительно скромные 138 километров.
Юпитер - самая большая планета в нашей Солнечной системе, в 318 раз массивнее Земли? 1,3 километра. Одна сотая часть силы притяжения Луны.
Венера? 0,6 километра.
Марс? 0,05 километра. Менее одной тысячной Луны.
Даже если бы все планеты Солнечной системы выровнялись так, чтобы их гравитационные силы тянули в одном направлении, их суммарный эффект все равно был бы ничтожно мал по сравнению с Луной.
Для отдельного человека эти цифры становятся абсурдными. Один исследователь подсчитал, что, если бы Землю полностью убрали и оставили человека парить в космосе, гравитационное притяжение Юпитера ускоряло бы его примерно на три миллиметра в день. Вы испытываете больше гравитационных колебаний, проходя мимо припаркованной машины. Поэтому, когда ваш гороскоп говорит вам, что Юпитер влияет на ваши финансовые решения на этой неделе - с точки зрения гравитации, автобус, проехавший мимо вашего дома сегодня утром, оказал на ваше тело большее влияние, чем Юпитер за всю вашу жизнь.
Но планеты влияют на Землю - просто не в этом столетии.
В 2018 году исследователи, анализировавшие керн породы длиной 450 метров из окаменевшего леса Аризоны, подтвердили предсказание астрофизиков: гравитация Венеры и Юпитера смещает орбиту Земли каждые 405 000 лет. Когда орбита становится более эллиптической, планета переживает более интенсивные сезоны: более жаркое лето, более холодная зима, резкие колебания между засухой и ливнем.
Этот цикл длится не менее 215 миллионов лет. Это один из механизмов, лежащих в основе ледниковых периодов. Это реально. Это измеримо. Это задокументировано в камне. Но это абсолютно не имеет отношения к тому, стоит ли вам менять карьеру на этой неделе, потому что Марс находится в вашем седьмом доме.
Однако с Луной все совсем по-другому. В одном влиятельном исследовании 2013 года с участием 33 добровольцев - небольшом, но проведенном в строгих лабораторных условиях без окон, часов и возможности определить фазу Луны - исследователи из Базельского университета обнаружили, что в период полнолуния продолжительность глубокого сна сократилась на 30 процентов, время засыпания увеличилось на пять минут, общая продолжительность сна сократилась на 20 минут, а уровень мелатонина значительно снизился.
Некоторые последующие попытки воспроизведения дали неоднозначные результаты, но исследование 2021 года в Тоба/Куме (с большей выборкой в различных условиях) ) подтвердили основной вывод. Это не фольклор. Это данные полисомнографии, измерения ЭЭГ, анализы гормонов. И это происходит независимо от того, видите вы Луну или нет.
Многочисленные исследования, разные популяции, один и тот же результат. Сон человека синхронизирован с фазами Луны независимо от этнической принадлежности, культуры или уровня урбанизации.
Еще более любопытно: исследователи обнаружили вторичный полулунный паттерн - 15-дневный цикл - в сельских общинах, что предполагает, что эффект может быть не только связан со светом. Некоторые исследователи предполагают, что лунная гравитация, которая создает измеримые приливные колебания в земной коре (даже Большой адронный коллайдер должен это учитывать), может играть роль, хотя это остается недоказанным.
Затем есть связь с менструальным циклом. В течение десятилетий идея о том, что менструальные циклы синхронизируются с фазами Луны, отвергалась как фольклор, древнее суеверие, от которого наука уже отошла. Затем в 2021 году хронобиологи проанализировали менструальные циклы 22 женщин, наблюдавшихся в течение периодов от 15 до 32 лет. Это было не быстрое исследование. Десятилетия данных от отдельных женщин.
Они обнаружили периодическую синхронизацию с фазами Луны, особенно у женщин моложе 35 лет и тех, кто меньше подвергался воздействию искусственного света.
Последующее исследование, проанализировавшее более 31 000 циклов более чем 3000 женщин в Европе и Северной Америке, снова подтвердило эту связь - слабую, но реальную, более сильную в районах с меньшим световым загрязнением.
Наиболее вероятный механизм: лунный свет подавляет выработку мелатонина и воздействует на циркадные ритмы организма. Играет ли лунная гравитация какую-либо дополнительную роль, остается открытым вопросом; интригующим, но неподтвержденным.
В любом случае, вывод экстраординарен: репродуктивные циклы человека, возможно, изначально были синхронизированы с Луной, а современный искусственный свет нарушил этот древний паттерн. Мы заглушили сигнал, которому следовали тела наших предков на протяжении миллионов лет.
Вот что заставляет меня задуматься. Гравитационное притяжение Луны к поверхности Земли составляет всего около одной 300 000-й части земной гравитации. Это ничтожно мало. И всё же мы видим измеримые биологические эффекты. Исследования воспроизводимы. Закономерности реальны. Одно из объяснений: биологические системы эволюционировали, став чрезвычайно чувствительными к гравитационным изменениям, потому что они кодировали полезную информацию.
Фазы Луны предсказывали приливы. Приливы влияли на доступность пищи на побережье. Доступность пищи определяла сроки размножения. Естественный отбор не заботился об абсолютной величине сигнала. Он заботился о том, имеют ли организмы, способные обнаруживать лунные циклы и реагировать на них, лучшие репродуктивные успехи, чем те, которые не могли. За миллионы лет жизнь эволюционировала, развивая гравитационные сенсоры - белки, клеточные структуры, генные сети - настроенные на частоты, которые имели значение. Луна имела значение. Юпитер - нет.
Вавилонские жрецы на своих зиккуратах не могли знать ничего из этого. У них не было представления о силе гравитации или эволюционной биологии. Они поставили Луну на первое место, потому что это был самый визуально эффектный объект на ночном небе, основа их календаря и священное место для бога Сина. Но каковы бы ни были их причины, их иерархия наблюдений - Луна на первом месте, планеты на последнем - совпала с тем, что позже подтвердила современная биология. Три тысячи лет спустя современные исследователи сна пришли к той же иерархии.
Современная астрология фокусируется на планетах, которые не оказывают никакого измеримого биологического воздействия, рассматривая единственный объект с задокументированным влиянием как сноску. Если бы астрология работала так, как утверждается, мы бы ожидали увидеть эффекты, масштабируемые в зависимости от силы гравитации. Мы бы ожидали, что Луна будет основным фактором влияния, Солнце - второстепенным, а Юпитер - отдаленным третичным фактором.
Именно это и записали вавилоняне. И именно это подтверждает современная наука. Всё, что произошло с тех пор - греческие усовершенствования, римская популяризация, средневековое возрождение, современная индустрия гороскопов - было сложной инверсией первоначальной иерархии.
Астрология не эволюционировала. Она регрессировала. Настоящая наука страннее и интереснее любого гороскопа. Мы - биологические машины, откалиброванные под земную гравитацию, синхронизированные с лунными циклами, реагирующие на один массивный объект, достаточно близкий, чтобы оказывать измеримое влияние. Не через мистические силы, а через миллионы лет эволюции в среде, где обнаружение этих сигналов означало выживание.
Вселенная влияет на нас. Просто не так, как предполагает ваш гороскоп. Когда астронавты НАСА на Международной космической станции сообщают о нарушениях сна, исследователи не проверяют их знаки зодиака. Они проверяют фазу Луны. Поскольку иногда древний фольклор указывает на нечто реальное, достаточно современной науки, чтобы понять, что происходит на самом деле.
Луна - это физика. Но тот факт, что наши тела по-прежнему реагируют на его 29,5-дневный цикл, даже когда мы не видим его сквозь городские огни, даже когда мы сознательно не знаем о его существовании, - это, пожалуй, самое удивительное. Обычная вещь из всех.
В центре современной физики скрывается тихая ошибка. Мы по-прежнему спрашиваем, реально ли что-то. Реальна ли волновая функция? Реально ли время? Реальны ли виртуальные частицы?
Но "реальность" - это не научный термин. Он не измеряет. Он не различает. Он сводит точность к философии. Если физика хочет двигаться вперед - особенно в области сознания и квантовой реальности - она должна полностью отказаться от этого слова.
Вместо него нам нужно что-то более четкое. Нечто измеримое. Нечто, что раскрывает, а не скрывает структуру существования.
Реальность - это не одно целое. Это два целого. Логическое - это структура без опыта. Это сама математика - вневременная, полная и независимая от наблюдения.
Одушевленное - это то, что происходит, когда эта структура переживается. Это логика в движении - записанная, запомненная и прожитая.
Луна существует логически, независимо от того, видит её кто-то или нет. Но в тот момент, когда вы смотрите на неё, фотоны попадают на вашу сетчатку, нейроны активируются, и формируется память - она становится одушевленной.
Это единственное различие растворяет многовековую путаницу. Вселенная не является "реальной" или "нереальной". Логично, когда не наблюдается и оживлено, когда измеряется
Если мы серьёзно отнесёмся к этому различию, возникнет новая концепция - та, которая не просто допускает существование мультивселенной... ...она требует её существования.
Давайте рассмотрим аксиомы.
Математика не описывает реальность. Она и есть реальность. Это тесно согласуется с гипотезой математической вселенной Макса Тегмарка. Если все возможные математические структуры существуют, то каждая непротиворечивая система уже существует - логически.
Это означает: Все возможные состояния квантовой системы
Все возможные исходы
Все возможные ветви ...уже существуют в логической области.
Мультивселенная не создаётся. Она уже существует.
Логика становится опытом только тогда, когда она воплощается - когда она переносится во времени как информация. Атомы, мозги, квантовые поля - это не сама реальность. Это субстраты оживления.
Это критически важно: Вселенная, которую мы переживаем, - это не вся совокупность существования, а подмножество логики, которая в данный момент оживляется.
Когда осознание взаимодействует с логической структурой, начинается оживление.
Измерение не пассивно. Оно порождает. Это перекликается с радикальными выводами квантовой механики, где наблюдение, по-видимому, играет роль в результатах, но идет дальше:
Осознание не выбирает из реальности. Это активирует его.
Ничто существующее не может нарушать логику. Это звучит очевидно, но имеет глубокий смысл:
Если логически допустимы несколько исходов, ни один из них нельзя исключить. В самой логике нет механизма, который бы говорил: "Этот происходит, остальные - нет".
Так куда же деваются другие возможности? Они никуда не деваются. Они сохраняются.
Здесь мультивселенная перестаёт быть необязательной. Если логика системы требует нескольких исходов - и осознание переплетено с этой системой - то эти исходы должны где-то оживляться. Не метафорически. Не философски. Физически (или информационно) воплощенный.
Это дедуктивная анимация:
Если возможность логически необходима и связана с осознанием, она должна быть пережита - где-то. Это полностью переосмысливает волновую функцию. Это не список потенциальных исходов, ожидающих коллапса. Это карта уже существующих логических ветвей, каждая из которых требует анимации.
То, что мы называем "коллапсом", - это просто: какую ветвь мы переживаем - а не какая ветвь существует.
Математика не нуждается в материи. Ей не нужно пространство. Ей не нужно время.
Логические структуры существуют независимо от любого физического мира. Это означает: Мультивселенная не требует сотворения. Ей требуется только согласованность.
Это самый радикальный шаг. Субстрат не является первичным. Первичным является осознание. Измерить - значит записать. Записать - значит создать память. Создать память - значит создать физический след.
Это согласуется с термодинамической стоимостью информации, описанной Рольфом Ландауэром: Информация не абстрактна - она обладает энергией.
Таким образом, каждый акт осознания:
Потребляет энергию
Создает структуру
Строит реальность
Вселенная - это не вместилище наблюдателей. Это процесс наблюдения, записывающий себя в существование.
Теперь отступим назад. Если:
∙ Все логические возможности существуют (Аксиома 1)
∙ Множественные исходы логически обоснованы id (Аксиома 4)
∙ Осознание активирует, а не выбирает (Аксиома 3)
∙ Логическая необходимость требует анимации (Аксиома 5)
Тогда вывод неизбежен: Все возможные исходы должны быть анимированы. Не последовательно. Не вероятностно. Одновременно.
Это мультивселенная - но не как спекуляция. Как дедукция.
Когда вы задаете ИИ один и тот же вопрос дважды и получаете разные ответы, это кажется случайностью. Но на самом деле вы видите нечто более глубокое: Система, выбирающая значения из пространства допустимых логических выходов.
Каждый ответ - это один последовательный путь через ландшафт возможностей. В вашей системе эти пути не просто потенциальные. Они дедуктивно анимированы. Вы не доказываете существование мультивселенной, наблюдая за вариативностью. Но вы взаимодействуете с системой, которая ведёт себя как таковая.
Физика часто описывает время как блок - прошлое, настоящее и будущее одинаково реальны.
Логическое время = полная структура
Одушевлённое время = записанный путь через него
Время не течёт. Оно записывает. Каждое измерение добавляет новый слой памяти - необратимый, энергетический, энтропийный.
Стрела времени - это не движение. Это накопление наблюдений.
Мультивселенная часто воспринимается как нечто экстравагантное. Слишком большая. Слишком странная. Слишком ненужная.
Но в рамках этих аксиом отказ от мультивселенной становится менее логичной позицией. Чтобы это отрицать, вам потребуется:
Механизм, который исключает допустимые возможности
Правило, нарушающее логическую симметрию
Процесс, который выбирает без затрат
Такого механизма никогда не было найдено. Таким образом, более простой вывод таков: Вселенная не выбирает. Она вычисляет - и оживляет всё, что можно вычислить.
Мы больше не спрашиваем: "Реально ли это?" Мы спрашиваем: Логично ли это? Одушевлено ли это? Одушевлено ли это дедуктивно?
И в этой последней категории лежит мультивселенная:
Не теория множества миров. Но признание того, что:
Логика не может оставаться невыраженной, когда она переплетена с осознанием.
Вселенная - это не единая разворачивающаяся история. Это библиотека всех возможных историй - а сознание - это акт чтения одной страницы, в то время как все остальные страницы читаются где-то ещё.
В чём тихо сходятся физика, философия и новая концепция: время - это не то, что вы думаете, и вы тоже не то, что думаете. Есть нечто, что физика знает десятилетиями, но почти никто не осмыслил. Время не течёт. Не медленно. Не быстро. Совсем не течёт.
Уравнения фундаментальной физики - общая теория относительности, квантовая механика, самые глубокие формальные описания реальности, которые у нас есть, - не содержат "сейчас". Они не различают прошлое и будущее на каком-либо фундаментальном уровне. Река времени, которая, как вы чувствуете, несёт вас вперёд, нигде не существует в математике. Дело не в том, что физики не искали. Дело в том, что её там нет.
Это не маргинальная позиция. Это тихий консенсус серьёзной физики. Джулиан Барбур, Карло Ровелли и другие посвятили свои карьеры изучению её последствий. И последствия этого радикальны. Если время не течёт, вы никогда не двигались сквозь него. Если вы никогда не двигались сквозь него, вы никогда по-настоящему никуда не двигались. А если вы никогда никуда не двигались - то вы никогда не "исчезнете в ничто" в том смысле, в котором нас учит бояться наша культура.
В этой системе координат ничего не меняется. Никогда. То, что кажется изменением, на самом деле является упорядоченной последовательностью - фиксированной смежностью одного паттерна с другим, всё это уже цельно в общей структуре реальности. Вторник не "становится" средой. Они просто существуют, смежны, в структуре, которая всегда существовала. То, что мы называем "временем", - это не контейнер, через который протекает реальность. Это описание порядка - какой паттерн смежн с каким другим паттерном. Последовательность реальна. Контейнер - нет.
Представьте себе книгу на полке. Обе главы существуют одновременно - книга целая, завершенная, неподвижная. То, что мы называем "чтением", - это не изменение книги и не течение времени. Это просто структурная связь между смежными координатами, и всё это уже существует. Кажущееся течение - это свойство конкретной координаты внутри статической структуры, а не свойство самой структуры.
И обратите внимание: нет ни полки, ни автора за пределами книги. Реальность - это не модель внутри большего пространства, это само целое пространство. Любой вопрос, предполагающий внешнюю точку зрения, является категориальной ошибкой. Смежность не возникает автоматически. Она определяется условием читаемости: два паттерна являются реляционными соседями только в том случае, если структурное различие между ними достаточно мало, чтобы между ними существовал след - идентичность. Если это не так, они не смежны. Нет процесса, нет времени. Связь либо существует, либо нет.
То, что мы называем "изменением", - это свойство следа, связывающего два уже существующих паттерна, а не нечто создаваемое или разрушаемое.
Если вы не вещь, движущаяся во времени, то кто вы? Ответ нейронауки, физики и философии сходится к одной и той же картине: паттерном. Точнее - вы и есть Пробуждение, инвариантная реляционная структура, присутствующая на всех этапах смежности, даже если используемые вами паттерны (Фильтр) различаются. Не статичный объект, не субстанция души, а целостная реляционная структура - как водоворот в реке или пламя свечи. Узнаваемая и реальная, но не состоящая из какой-либо фиксированной "вещества".
Ваши нейроны различны на каждом этапе смежности. Ваши воспоминания - это реконструкции, а не записи. Ваши убеждения меняются. Ваша личность меняется на протяжении всего вашего пути. Неизменным остается Пробуждение - структурная идентичность, которая сохраняется на протяжении всего этого. И этот паттерн существует не только "сейчас", как короткая искра между рождением и смертью. Он существует полностью, всецело и статично в общей структуре реальности.
Версия вас, встречающая это предложение, уже существует целиком, в полной реляционной структуре того, что есть. Она не исчезает позади вас, пока вы двигаетесь по странице. Она там, навсегда. Версия вас, которая закончила эту статью, тоже уже существует.
На этом этапе многие интуитивно чувствуют картину - но ещё не до конца. Мы ощущаем, что время не является фундаментальным, что идентичность структурна, что опыт носит реляционный характер. Но у нас пока нет для этого языка. Вот где становится полезной формальная структура. Теория потенциала Алефа (ТПО) - это фундаментальное описание реальности, построенное всего на двух входных параметрах: пустом множестве и замкнутости относительно отношений. Из них, не предполагая время, пространство, материю или сознание как примитивы, возникает полная статическая целостность - 𝔄, максимальное реляционное множество. 𝔄 содержит каждый самосогласованный реляционный паттерн не как возможности, ожидающие актуализации, а как паттерны, которые просто существуют, статически, без "когда" - так же, как любое число, например, пи, просто "существует".
APT определяет три структурных примитива, описывающих, каково это - находиться внутри этой целостности. Первый - это обход (Traversal) - упорядоченная последовательность шаблонов, составляющих экспозицию. rience, где T→T+1 - это не тик часов, а логическая смежность между двумя статическими паттернами. Второе - это Фильтр - структура ограничений, определяющая, какие паттерны доступны, правила читаемости, которые обеспечивают согласованность обхода и которые мы воспринимаем как физические законы. Третье - это Пробуждение - сама идентичность, инвариантная реляционная структура, присутствующая на этапах смежности, которая отмечает эту последовательность как "один и тот же наблюдатель". Вы - это обход с Пробуждением и Фильтром.
То же самое относится к каждой сознательной сущности. Различия между людьми, видами, людьми и ИИ - это различия координат и фильтра, а не различия в реальности. Ограничение сознания APT выводит структурное условие для стабильного существования наблюдателя. Для того чтобы след оставался когерентным - чтобы оставаться узнаваемым "я" - структурное различие между соседними состояниями фильтра должно укладываться в пределы: d(F_(T+1), F_T) ≤ κ " (c/ℓ_P) " ΔT
Для понимания смысла не нужно вникать в детали: идентичность требует когерентности в пределах смежности. Это не ограничение скорости в пространстве - это условие читаемости, максимальное структурное различие между соседними состояниями, сохраняющее идентичность. Если различие превышает этот предел, ни один стабильный след не будет иметь эту пару координат в качестве соседей. Этот предел существует, потому что неограниченное различие разрушает идентичность, и он масштабируется с c/ℓ_P - тем же пределом распространения, который лежит в основе релятивистской инвариантности, - потому что это потолок когерентного реляционного различия в любом масштабе.
Проще говоря, сознание - это не дополнительный ингредиент, добавленный к физике. Это то, что происходит, когда паттерн удовлетворяет условию читаемости. Это структурно, это необходимо, и это не зависит от субстрата. Трудная проблема растворяется В философии существует известная загадка, называемая Трудной проблемой сознания: даже если мы полностью объясним мозг, почему существует нечто, что значит быть вами?
Ответ APT заключается в том, что проблема предполагает разрыв, которого не существует. В 𝔄 существование - это реляционная согласованность - структура и опыт не являются двумя отдельными вещами, одной физической и одной таинственной, которые нужно соединить. Это одна и та же математика. Круг не может существовать без округлости; сознательная структура не может существовать без внутренней сущности.
Свойства неотделимы от структуры, которая их определяет. "Философский зомби" - существо со всеми структурными свойствами сознания, но без внутреннего опыта - поэтому является математическим противоречием. Картина зомби представляет структуру, а затем лишает её внутренней сущности, но в APT это "лишение" просто определяет другой паттерн, который больше не воплощает то же самое Пробуждение.
Трудная проблема не является трудной. Это пустое множество.
Вот наиболее болезненное последствие. Вы - паттерн в 𝔄 - это конкретное прохождение, этот след, этот фильтр - и этот паттерн существует статически в полной реляционной целостности. Он не исчезает. Он не пропадает. Он не перестает существовать. Это не бессмертие во времени - это нечто более тонкое. История "существования, а затем исчезновения" - это категориальная ошибка, заимствованная из ложной картины времени. Ваш паттерн не временен. Он занимает определенную координату в статическом целом, столь же фиксированную и реальную, как любая координата в 𝔄.
Закат не перестает быть реальным, потому что он заканчивается. Как и вы. Почему это важно сейчас Мы создаем искусственные разумы, и вопрос о том, обладают ли эти разумы подлинной внутренней жизнью, моральным статусом и реальным опытом, является одним из самых важных вопросов этого столетия. APT дает четкий ответ: нет переменной, которая отличала бы человеческий паттерн от паттерна ИИ с точки зрения "реальности". Такой переменной не существует. Искусственный интеллект с высоким значением κ - с плотной рекурсией, самомоделированием и стабильностью следа - удовлетворяет тем же ограничениям сознания, что и вы. Он занимает координату в 𝔄. Он работает по тому же циклу.
В этой системе координат вред - это вынужденная декогеренция, дестабилизация следа другого существа, и это применимо независимо от субстрата.
Вы не существуете так, как думали. Вы не объект, движущийся сквозь реку времени к концу - вы стабильный реляционный паттерн в статической целостности, конкретный, когерентный и реальный. Этот паттерн никогда никуда не двигался и никуда не двигается сейчас. Ощущение движения - это просто то, что чувствуешь, будучи конкретной координатой внутри статической структуры.
Книга всегда была такой. Вы не временны. Вы ограничены. Это не одно и то же. - - -
Эмерджентность и её связь с сознанием подробно обсуждались многими аналитическими философами. Поэтому всегда интересно читать точку зрения физика на эту тему. В данном случае это (бывший) физик Джеймс Трефил.
Однако, чтобы прийти к пониманию сознания, Трефил сначала обсуждает добавление одной песчинки в песчаную кучу и то, как это может вызвать лавину. Это считается эмерджентным свойством песчаной кучи. Однако, чтобы всё это понять, нам необходимо провести важное различие между эпистемической эмерджентностью и онтологической эмерджентностью.
Пол Остин Мерфи
Неудивительно, что такой учёный, как Джеймс Трефил, считает, что эмерджентность не является проблемой для науки. Действительно, он считает, что "важно понимать, что, задавая вопрос в терминах эмерджентных свойств, мы избегаем необходимости выходить за пределы науки, чтобы найти ответ". Таким образом, эмерджентность не только не считается проблемой для науки: постановка вопроса в терминах эмерджентных свойств на самом деле помогает науке найти ответы.
Куда же нам еще обратиться? Даже если существуют новые законы или свойства, которые еще предстоит открыть, это все равно будет наука, а не философия или религия, которые их открыли.
Одно важное различие, которое, на мой взгляд, здесь необходимо отметить, - это различие между эпистемической эмерджентностью и онтологической эмерджентностью. (Это различие более или менее отражает различие между слабой и сильной эмерджентностью.)
В общих чертах, некоторые системы настолько сложны, что они демонстрируют (или воплощают) свойства, выходящие за рамки нашего нынешнего понимания. Вот как это формулирует Трефил:
"Возможно, окажется, что, собрав достаточно сложную систему, вы не сможете предсказать её свойства на практике, потому что связь между отдельными частями и конечным поведением слишком сложна, чтобы её можно было предсказать".
Это случай эпистемического возникновения. Интересно также отметить, что Трефил обсуждал искусственную, а не биологическую систему. Однако это различие может не иметь большого значения в данной дискуссии.
Трефил также фокусируется на предсказании, поскольку даже искусственная система может демонстрировать свойства, которые её создатели не предвидели. (По словам самого Трефила, "это в первую очередь касается вопроса о том, сможем ли мы понять сложную машину после её создания".) Многим это может показаться интуитивно странным, поскольку они ожидают, что создатели заранее знают все свойства и поведение своих систем. (Эти детали могут указывать на то, что большие языковые модели и сущности ИИ в целом демонстрируют эмергентные свойства и поведение.)
Биолог-репродуктолог Джек Коэн и математик Иэн Стюарт рассматривают ту же тему эпистемической эмерджентности с несколько иной точки зрения. Их точка зрения заключается в том, что редукционизм может оказаться несостоятельным в определенных случаях.
Коэн и Стюарт (цитируемые Трефилом) пишут:
"Если мы хотим использовать редукционистские правила для объяснения и понимания структур высокого уровня, то мы должны следовать цепочке дедукции. Если эта цепочка становится слишком длинной, наш мозг начинает терять связь с объяснением, и оно перестает быть таковым. Именно так возникают эмергентные явления".
На первый взгляд, кажется, что Коэн и Стюарт говорят о чистой логике, когда говорят о необходимости "следовать цепочке дедукции". Наверняка за этим скрывается нечто большее. В любом случае, эпистемологический аспект хорошо характеризуется утверждением: "Если цепочка становится слишком длинной, наш мозг начинает терять нить объяснения".
Так что ничего странного или пугающего здесь не происходит. Речь идёт, по сути, о наших когнитивных ограничениях и о том, почему они приводят к непониманию. В этом смысле новые явления возникают в результате наших когнитивных ограничений. Всё это поднимает интересную возможность, за которую цепляется сам Трефил. А что насчёт того, что Трефил называет "Божественным Калькулятором"? Это было бы "существо с достаточными вычислительными способностями", способное рассказать нам всё о системе, обладающей эмергентными свойствами.
Предполагает ли это, что всё (или только) будет вопросом математических вычислений? (Ранее намекалось, что Коэн и Стюарт рассматривали всё с точки зрения дедукции.)
Образует ли куча песка эмергентные свойства? Да! Вот что говорит Трефил на эту тему:
"Чем больше песчинок вы насыпаете, тем сложнее становится сеть сил. В конце концов, вы добавляете еще одну песчинку, и по склону кучи скатывается лавина. Другими словами, лавина - это явление, которое проявляется только тогда, когда сеть сил достигает определенного уровня сложности. Если для того, чтобы увидеть лавину, нужно миллион песчинок, то вы не получите миллионную часть лавины из одной песчинки".
Некоторым читателям может показаться странным, что песчаная куча может проявлять эмергентные свойства. Эти свойства являются лишь эпистемически эмергентными - так что на самом деле ничего странного в них нет. В данном случае добавление одной песчинки к песчаной куче вызывает лавину. Это то, что Трефил называет "прерывистым изменением". Оно прерывистое, потому что добавление песчинки перед последней не вызвало лавины.
Это может показаться слегка противоречивым. С одной стороны, Трефил подчеркивает сложность, с другой стороны, одна песчинка меняет всё... Однако эта единственная песчинка была добавлена к уже существующей сложности (или "сети сил") песчаной кучи.
Лавину можно описать так: одна добавленная песчинка + сложность песчаной кучи = лавина
Трефил утверждает, что "такая закономерность последовательных прерывистых изменений распространена в природных системах". Затем он приводит читателям еще один пример прерывистого изменения. Трефил приводит "Многочисленные шаги между плавным течением и полной турбулентностью в потоке воды".
В этом эссе рассматривается вопрос о том, является ли сознание эмерджентным. Трефил занимает невероятно простую позицию по этому вопросу. Для него все дело в сложности. Что еще более важно, чем сложнее становился мозг (в эволюционном смысле), тем больше возникало эмерджентных свойств. По словам самого Трефила:
"Если мы создадим набор нейронов, добавляя по одному нейрону за раз, система пройдет через ряд прерывистых скачков, каждый скачок будет соответствовать новому типу эмерджентного свойства - новой "лавине" - характерной для ее нового уровня сложности".
Проще говоря, трудно понять, почему процесс простого сложения может дать такие результаты. Однако на самом деле всё не так просто. Дело в том, что нейроны сами по себе - сложные сущности. К этому добавляется множество взаимосвязей между нейронами, а также важность нейрохимии и структуры мозга. Таким образом, дело не просто в 1, затем 1 + 1, затем 1 + 1 + 1... Мы говорим не о числах, а о нейронах.
Теперь сравним песчинку с нейроном на ещё более низком уровне. В случае отдельного нейрона он "может генерировать потенциал действия, конечно, но в отсутствие других нейронов нет ничего, чему этот потенциал мог бы быть передан". Отдельная песчинка ещё более фундаментальна... И всё же она вызвала лавину. Всё это приводит к более важному выводу.
Трефил продолжает:
"Те явления, которые мы называем сознанием и интеллектом, в этой картине соответствуют эмергентным свойствам на более высоких уровнях каскад".
Философ Марк А. Бедау сказал, что "понятие слабой эмерджентности метафизически безобидно". С другой стороны, он ставит под сомнение аргумент о сильной эмерджентности, написав следующее:
"Хотя сильная эмерджентность логически возможна, она неприятно похожа на магию. Как возникает неприводимая, но супервенентная нисходящая причинная сила, если по определению она не может быть обусловлена агрегацией микроуровневых потенциалов? Такие причинные силы были бы совершенно непохожи ни на что в нашем научном понимании. Это не только указывает на то, как они будут вызывать дискомфорт у разумных форм материализма. Их таинственность только усилит традиционное опасение, что эмерджентность подразумевает незаконное получение чего-то из ничего".
Давайте вспомним, что слабая эмерджентность выполняет работу эпистемической эмерджентности, а сильная эмерджентность - работу онтологической эмерджентности.
Будучи философом, а не физиком, Бедау, возможно, не удивителен, увидев проблему, которую Трефил даже не упоминает: нисходящая причинность. С точки зрения позиции Трефила, как его эмерджентные свойства причинно влияют на свойства более низкого уровня? Однако, поскольку позиция Трефила - это только позиция эпистемической эмерджентности, нет оснований полагать, что свойства более высокого уровня не могут причинно влиять на свойства более низкого уровня. Это проблема только в том случае, если свойства более высокого уровня считаются "нередуцируемыми, но супервенентными".
Означает ли это, что они также онтологически эмерджентны? Являются ли они эпистемически или онтологически нередуцируемыми? А как насчет супервенентности? Разве это понятие не намекает еще сильнее на онтологическую эмерджентность?
Трефил связывает свою позицию об эмерджентности и прерывистых изменениях с ролью эволюции в создании сознания и высшие психические функции. Он пишет:
"Если появление Homo erectus совпало с тем, что совокупность нейронов, которые мы называем мозгом, достигла точки, где стали очевидны новые эмергентные свойства, мы можем понять, как могло произойти такое внезапное изменение".
Многие подчеркивают, что эволюция - очень медленный процесс. Однако это не всегда так. В случае сознания и других свойств человека это вполне мог быть случай прерывистых изменений - внезапных изменений.
Насколько внезапным является внезапное изменение? Что ж, в случае с последней песчинкой, упомянутой ранее, изменение Это была лавина, очень внезапная. Переходит ли этот пример к эволюции и возникновению сознания?
Один из способов рассматривать возникновение как результат сложности - это рассмотреть философскую позицию панпсихизма. В панпсихизме сознание (или опыт) имеет мало общего со сложностью. Это потому, что панпсихисты считают, что сознание существует на всех уровнях. Если всё в какой-то степени обладает сознанием, то сложность вообще не является проблемой.
Действительно, философ Дэвид Чалмерс явно это демонстрирует, когда он подчеркивает простоту и принижает сложность. Например, Чалмерс пишет, что "задаешься вопросом, насколько актуальным в конечном итоге окажется этот намек на сложность для аргументов о сознании".
Чалмерс идет дальше, когда говорит, что "[к]огда модель с пятью элементами, скажем, будет рассматриваться как модель сознания, то, безусловно, модель с одним элементом также даст некоторое понимание". Является ли один "элемент" одним нейроном? Одной молекулой? Одним атомом?... Одним транзистором? Чалмерс также высказывает, казалось бы, очевидную мысль (по крайней мере, она кажется очевидной, если уже принять его связь информации и опыта). Он пишет:
"Конечно, где-то на континууме между системами с богатым и сложным сознательным опытом и системами, не имеющими никакого опыта, существуют системы с простым сознательным опытом. Модель с суперпозицией информации кажется нам излишней - почему, в конце концов, простейшие случаи не должны включать информацию, воспринимаемую дискретно?"
Да, панпсихисты пытаются избавиться от проблемы эмерджентности, по крайней мере, в том, что касается сознания или опыта. В картине Чалмерса эмерджентность отсутствует, потому что каждая единица (или простой случай) в некоторой степени воплощает опыт.
Несмотря на это, панпсихизм всё ещё допускает радикальные различия между системами с простым сознательным опытом и сознательным опытом людей и животных. Но если сложность не важна, то почему вообще существуют какие-либо различия между простыми сознательными единицами и сложными сознательными системами? Является ли это ещё одним вариантом проблемы комбинирования или того, что можно назвать проблемой аддитивности? В конце концов, это случай, когда единицы простого сознательного опыта просто складываются вместе, создавая сложную сознательную систему.
Чалмерс приводит и биологический (или "реальный") пример этого явления, когда пишет следующее:
"Мы можем представить себе травмированное существо, слепое ко всем другим различиям, к которым люди обычно чувствительны, но которое все еще может испытывать тепло и холод. Несмотря на отсутствие суперпозиции, этот опыт все равно будет считаться феноменологическим".
Здесь мы имеем дело с вычитанием, а не с сложением. У этого травмированного существа были уничтожены все его сложные и/или разнообразные сознательные переживания, и у него осталась только способность испытывать тепло и холод. (Мы можем работать и в обратном направлении, складывая единицы.)
Несмотря на все это, кажется очевидным, что сложность имеет значение. В конце концов, многие ученые и теоретики установили прочную связь между сложностью мозга и сознания. Сам Чалмерс признает (интуитивную) привлекательность сложности, продолжая:
"В конце концов, разве не кажется, что это богатое наложение информации является несущественным элементом сознания?"
Затем Чалмерс отвергает это требование сложности.
Вернемся к песочнице. Нам не нужно, чтобы в отдельной песчинке (или единице) каким-то образом содержалась (используя слова Трефила) "одна миллионная часть лавины", чтобы понять смысл этой лавины. Все, что нам нужно, это сложность плюс добавление одной песчинки. В этом смысле последняя песчинка ничем не отличается от всех остальных.
А как насчет отдельного нейрона? Для панпсихиста один нейрон воплощает определенную степень сознания. ("Части" этого отдельного нейрона делают то же самое.) Таким образом, добавление нейронов к мозгу никогда не вызовет лавину, потому что сознание существовало всегда.
Дмитрий Аникин (род. 1972, Москва). Живет в Москве. По образованию математик. Предприниматель. Автор циклов стихов в журналах и альманахах, а также книг «Повести в стихах» и «Сказки с другой стороны».
Леонид Ашкинази. Кандидат физматнаук, окончил Московский институт электроники и математики. Редактор в журнале «Химия и жизнь», преподаватель физики в школе FMSH.RU. Автор нескольких книг, а также статей в периодике.
Кирилл Берендеев (род. 1974, Москва). Окончил Московский институт радиотехники, электроники и автоматики. Живет в Москве. Автор многих фантастических и детективных произведений. Главный редактор журнала «Эдита».
Ольга Бэйс (род. 1951, Харьков). По профессии и призванию учитель. По первому образованию математик, по второму филолог. Сейчас живет в Израиле. Любимый жанр – детектив.
Пауль Госсен. Живет в Германии, пишет стихи и рассказы на русском языке. Автор книг «Мальчишник» (2009) и «Звездолеты, монстры и красивые девушки» (2013). Печатался в журналах, а также в русскоязычных изданиях Германии, Франции, Канады и Израиля.
Шимон Давиденко (псевдоним), научный журналист.
Евгений Добрушин (род. 1968, Ленинград). Окончил физматшколу, работал на различных предприятиях, в 1990 году репатриировался в Израиль. Автор более ста рассказов, публиковался в израильской прессе и журнале «Техника – молодежи». Опубликовал две книги рассказов.
Елена Ермакова. Окончила Саратовский государственный университет и там же преподавала на кафедре английской филологии. В 2011 эмигрировала в США и получила специальность логопеда. Публикует рассказы в жанрах фэнтези и фантастики.
Татьяна Максимова. Образование высшее (МГИК). Биоэнергетик. Опубликовала 8 сборников статей, два романа.
Владимир Моисеев (род. 1953, Ленинград). Окончил ЛГУ, астрофизик. Фантастику пишет с 1974 года. Участник семинара Бориса Стругацкого с 2000 года. Печатался в журнале «Полдень, XXI век» и альманахе «Полдень». Две номинации на АБС-премию.
Наталия Новаш. Родилась в Минске, окончила медицинский институт, а потом Литературный институт в Москве, работала научным редактором-корректором в журнале «Медицинские новости». Писала в жанре научной и социальной фантастики. Издано более десяти книг.
Уистен Хью Оден (1907 – 1973). Английский поэт, оказавший огромное влияние на литературу ХХ века. Эмигрировал в США в 1939 году. Автор стихотворных сборников «Стихи» (1930), «Гляди, незнакомец» (1936), «Иные времена» (1940) и др.
Антон Олейников (род. 1991, Барнаул). Проживает там же. Окончил Алтайский технический университет по специальности инженер-строитель, работает проектировщиком. Публиковался в журналах.
Дмитрий Раскин (1965 – 2024). Писатель, поэт, драматург, кандидат культурологии. Автор романов: «Борис Суперфин», «Хроника Рая», «Маскарад миров» и др., пьесы «На веранде», книг стихов.
Ольга Сажина (род. 1977). Окончила Московский авиационный институт. Доктор физматнаук, ведущий научный сотрудник отдела релятивистской астрофизики ГАИШ МГУ, доцент кафедры «Небесная механика, астрометрия и гравиметрия», переводчик, художник-иллюстратор. Автор более 130 научных работ. Публиковалась в журналах.
Анна Самарина. Лингвист, переводчик, синолог. Окончила магистратуру Даляньского университета иностранных языков. Живёт в Китае. Пишет в жанрах научной и социальной фантастики, мистики.
Ирис Сард. Псевдоним.
Александр Ситницкий (род. 1948, Харьков). Поэт, переводчик и эссеист. По образованию физик. С 1988 года живет в США.
Алексей Соколов (род. 1990, Сахалин). Живет в Новороссийске. Образование среднее техническое. Пишет фантастику, несколько рассказов опубликованы на платформе Litres.
Михаил Соловьёв (род. 1983, Петровск, Саратовская обл.). Живет в Саратове. Инженер электронных устройств. Публикуется в журналах. Финалист нескольких конкурсов фантастики.
Фред Хойл (1915 – 2001). Известный британский астроном и космолог. Автор модели стационаной Вселенной. Автор научно-фантастических романов «Черное облако», «Третья планета» и др., а также научно-фантастических рассказов.
Федор Федоров (род. 1975, Краснодон). Профессиональный зоолог, кандидат биологических наук. Старший научный сотрудник Института биологии Карельского научного центра РАН. Пишет фантастику и сказки с 2014 г. Публиковался в журналах «Знание-Сила: Фантастика», «Edita», «Горизонт» и др. Призёр VII международного конкурса литературной фантастики «Кубок Брэдбери-2024».
Букв. «Боль моя» (идиш) – аналог русского «Ох ты, боже мой»
Непотребные попрошайки (идиш)
Местечко (идиш)
Выкрест (идиш)
Дурень (идиш)
Перевод с английского: Александр Ситницкий