Пока Зинина мама не принесла семейный альбом, Кате было нелегко поверить, что в младшем школьном возрасте Зина считалась одарённым ребёнком. Черноволосая девочка на медленно мутнеющих фотографиях хитро ухмылялась, задумчиво смотрела в стороны и гордо демонстрировала грамоту победителя математической олимпиады. Она не подавала ни малейших признаков изумлённого идиотизма, свойственного той Зине, которая сочла возможным повеситься в новогоднюю ночь в квартире подруги.

Катя узнала, что эта девочка научилась читать в три с половиной года, а в пять собственноручно написала стихотворение про странного снеговика. Странность снеговика заключалась в том, что он хотел весны, чтобы всем маленьким детям и бездомным котам было тепло вприпрыжку бегать по двору, когда растает снег совсем. Таким образом, речь в этом стихотворении шла о высоких идеалах самопожертвования и о беспечной неблагодарности детей и бездомных котов, которые растоптали тающие останки снеговика и пошли под солнышком гулять – ведь к ним пришла весна опять.

В шесть лет одарённая Зина пошла в школу. Пока её вечный сосед по парте Миша Бурлаков выводил в тетрадке «Салдатты ахранят страну!», истекая слюной от усердия и умственного перенапряжения, Зина безошибочно воспроизводила «Пограничники зорко стерегут границы нашей Родины» и успевала пририсовать сбоку мужественный силуэт с овчаркой на поводке. В изостудии девятилетняя Зина покрывала шкатулки иллюстрациями к «Тысяча и одной ночи». В музыкальной школе десятилетняя Зина перескочила через класс. Летом на даче одиннадцатилетняя Зина читала Толстого и решала задачи из книжки под завораживающим названием «Московские математические олимпиады: 1980 – 1988». И то, и другое она делала для удовольствия.

Золотой век Зининого интеллекта кончился внезапно и бесследно. В сентябре восьмого класса, сразу после летних каникул, она утратила интерес к рисованию, забросила фортепьяно, стала туго соображать на уроках и к началу декабря скатилась на тройки и слабые четвёрки по всем предметам, кроме русского языка.

Родители пытались вразумлять Зину. Произошло несколько жутковатых скандалов, во время которых Зина молча плакала и, по всем внешним признакам, абсолютно не понимала, чего от неё хотят. В конце концов родители списали всё на триумфальное наступление переходного возраста. Они решили надеяться, что рано или поздно свет разума вернётся в глаза Зины сам по себе.

Однако дело не ограничилось тройками и заброшенным фортепьяно. Общительная и постоянно окружённая подругами девочка Зина превратилась в занудное наваждение и стойкий раздражитель для сверстников. Мама Зины, заметив это превращение, первоначально думала, что дочь, должно быть, переросла своё окружение, и её взрослые интересы не встречают понимания среди обыкновенных восьмиклассников. Младший брат Ваня, напротив, сразу сказал, что «Зинка теперь вечно порет фигню какую-то ни к селу ни к городу». Он оказался прав. Зина начала говорить невпопад, ляпать откровенные глупости и жалобно смеяться, когда все остальные молчали. После восьмого класса и до окончания школы с ней, по инерции, держались только две подруги. Одна была самой серой и недалёкой девочкой в её классе, другая – самой недалёкой и серой в её дворе.

Три мальчика, влюбившиеся в Зину в седьмом классе, неосознанно убедились в том, что красота – это всё-таки некое удачное сочетание сосуда и огня, пылающего в сосуде, и что отсутствие любого из компонентов радикально меняет дело. Вместе с печатью ума лицо Зины потеряло миловидность. Из её движений исчезло небрежное достоинство. Даже её походка стала рубленой и неуверенной. Мальчики ужаснулись и влюбились в других девочек, причём Дима, которому летом удалось четыре раза поцеловать Зину в губы, зажечь в ней ответное чувство и даже погладить рукой её проявляющуюся грудь, ужаснулся сильнее всех. Он возненавидел Зину и норовил побить всякого, кто вспоминал об их романтических отношениях.

От такого Диминого поведения зажжённое им чувство, разумеется, расцвело в деградировавшей Зине махровым цветом. Как позднее угрюмо заметил её папа, все Зинины таланты и пристрастия прокисли, перебродили, и в результате получилась одна всеобъемлющая страсть – к неразделённой любви. Зина продолжала влюбляться только в красивых мальчиков-экстравертов, так что никакой другой её любовь не могла быть по определению: красивые мальчики-экстраверты находили Зину отвратительной и обращались с ней гнусно. На гнусное обращение Зина отчасти напрашивалась сама. Как и в истории с Олегом, она писала мальчикам записки, караулила их по дороге домой, звонила и приглашала на дни рождения и прочие праздники.

— В общем, азарт пошёл на убыль, — подытожил Егор Дмитриевич. — Что, в общем-то, нехарактерно. Исключение из правил, можно смело сказать. Есть у меня знакомый, с тех же времён… На втором его восхождении пять человек из группы свалились в пропасть. По оплошности, по невероятно глупой оплошности. Он остался, и ещё один парень. Спустились с горем пополам… Так этот мой знакомый – он до сих пор в горы ходит. На Пике Коммунизма был. В Гималаях был. В сентябре куда-то опять ездил. Вы, Роман Романыч, сами никогда горами не увлекались, нет?

Жук помотал головой. Его пальцы нетерпеливо постукивали по тонкой папке, лежавшей у него на коленях. Глаза смотрели на террариум с маленькой черепахой. Черепаха медленно вертела головой в мерцающем фиолетовом свете, среди дизайнерских полок с книгами. Полки простирались за пределы взгляда Жука. Они были сделаны из металла и усажены маленькими лампами. Кое-где между книгами стояли кактусы. Каждый кактус подсвечивался своей собственной лампой. Жук чувствовал себя крайне неуютно среди всего этого.

Егор Дмитриевич, между тем, усмехнулся.

— Мне бы теперь в самый раз сказать: «А знаете, Роман Романыч, я ведь не зря сел вам на уши с этой историей».

— …Да я уж понял, что не зря. В третий раз рассказываете.

— Не может быть, — угас Егор Дмитриевич. — А я думал, вам я ещё не…

— Во время осмотра на Газгольдерной – первый раз. Когда привезли и застрелили Зину – второй. Но это ничего. История хорошая. Поучительная.

— Феноменальная у вас память, — поморщился Егор Дмитриевич.

Жук промолчал.

Экран домашнего кинотеатра показывал заставку с рыбками и водорослями.

— Хорошо, — сказал Егор Дмитриевич. — Давайте начнём.

Жук кивнул и протянул ему папку.

— Тут, в принципе, всё написано. Несколько снимков я тоже положил. Вы посмотрите потом без спешки. На досуге… — Жук стукнул пальцем по пробелу. На экране появилась выцветшая фотография девочки младшего школьного возраста с октябрятским значком на груди. — В любом случае, суть дела я сейчас изложу. В общих чертах. На сегодняшний день. Сначала эмоциональную часть, потом всю фактическую.

— Ооо, есть эмоциональная часть? — Егор Дмитриевич захлопнул папку и положил её на кофейный столик.

— Есть. Лично у меня. Откровение за откровение, если хотите. Неизбежность смерти и прочее – это меня, конечно, давно не пробирает. Род деятельности не тот. Меня… Меня, Егор Дмитриевич, стала терзать неадекватность. Я не говорю сейчас о технической неадекватности, о ней я потом скажу. И даже не о профессиональной неадекватности. Которая дело поправимое, теоретически… Я говорю именно про себя как конкретную персону. Я, если выражаться громко, чувствую свою личную несоразмерность тому, чем я здесь, благодаря вам, занимаюсь. Эээ, благодаря вам и случаю. Что всё это, скажем так, незаконно – это меня мало волнует. Об этом мы уже говорили неоднократно… По-настоящему меня беспокоит, что не тот масштаб личности у меня.

— Опять вы прибедняетесь, — осклабился Егор Дмитриевич.

— …Не только у меня не тот масштаб. У вас тоже не тот. Не хочу вас обидеть. Мы с вами втихую копаемся… У нас в руках… К нам в руки попало нечто, которое ставит на уши столько всего – столько, что я уже со счёта сбился. Перестал вести учёт. Сейчас увидите. Вот в чём мы с вами копаемся. При спорадическом участии Никиты и прочих братьев. У меня есть предложение в этой связи. Но я его в конце изложу. В конце наглядней будет.

— Эмоций больше нет?

Жук помассировал пальцами веки и проигнорировал вопрос Егора Дмитриевича.

— Зина. С её историей вы знакомы. Семьдесят восьмого года рождения. В июле ей исполнится двадцать пять. С девяносто четвёртого по две тысячи второй год Зина двенадцать раз переживала физическую смерть. Вы были свидетелем восьмой. За первые пять смертей стопроцентно ручаться не могу, но, скорее всего, все они действительно имели место. Что касается остальных, то в шести случаях факт смерти был зафиксирован лично мной, и в одном – квалифицированным медицинским работником. В тех шести случаях, которые констатировал я, факт смерти не вызывает абсолютно никаких сомнений. Зина действительно умирает. Что это значит. Отсутствует дыхание и сердцебиение. Полное электрическое молчание коры головного мозга, в том числе при продолжительной стимуляции звуковыми, слуховыми и болевыми раздражителями. Полное отсутствие мозгового кровообращения. Начинается аутолиз. Грубо говоря, тело начинает само себя переваривать. Начинается интенсивное размножение бактерий, находящихся в теле. Кожа последовательно приобретает голубоватый, затем зеленоватый оттенок. Разрушаются кровеносные сосуды. В течение первых тридцати часов с момента выпадения функций мозга отличия от любого другого мёртвого тела пренебрежительно малы…

Жук закрыл выцветшую фотографию и прогнал по экрану несколько снимков мёртвой Зины на операционном столе.

— Пять часов после смерти. Десять часов. Двадцать. Тридцать. Картина резко меняется в начале тридцать первого часа. Как будто кто-то дёргает рубильник и выключает процесс разложения. Ферменты, занятые в аутолизе, стремительно распадаются. Буквально за несколько минут, за пять с половиной, гибнут абсолютно все бактерии, находящиеся внутри тела и на его поверхности. Абсолютно все, повторяю. Тело становится мёртвым в такой степени, в какой не мертвы даже булыжники в вашем японском саду. Любые новые микроорганизмы, попадающие на поверхность тела, погибают в течение нескольких секунд. Кожа утрачивает трупный оттенок и начинает бледнеть. На тридцать втором часу начинается… Посмотрите на эти фотографии. Сорок часов с момента смерти. Лицо одутловатое. Кожа крайне бледная. Но, в общем, тело кажется абсолютно нормальным. Это обманчивое впечатление. Посмотрите, рентгеновский снимок, на той же стадии. Скелет пока на месте. В общих чертах. Но нет никаких внутренних органов. Нет даже мозга. Почти весь объём тела наполнен однородной – даже не тканью, она не состоит из клеток, клетки снова появляются непосредственно перед началом конвульсий – это просто такая упругая протеиновая каша, масса воды, минеральных соединений и крайне аномальных белков, напоминающих прионные по структуре. За неимением лучшего сравнения…

— Напоминающих что? — переспросил Егор Дмитриевич, не отрываясь от экрана.

— Прионные белки. Эти белки, если в нормальном состоянии, они находятся в клетках головного… Но это долгая история, Егор Дмитрич. Прочитайте там в папке, если вам интересно.

Егор Дмитриевич послушно кивнул.

Жук открыл следующий снимок.

— Это начинается… Эта масса начинает формироваться на тридцать втором часу. Вся мёртвая ткань, все погибшие бактерии, все продукты разложения, скопившиеся к этому моменту, – всё это расщепляется, растворяется, превращается в эти аномальные белки. В другие компоненты… Через десять часов этот процесс почти завершён. На этом снимке сорок второй час. Здесь у кожи совершенно ненормальный цвет, кожи нет как таковой, только своего рода имитация кожи, это особенно заметно на пигментированных участках тела, они приобретают такой неестественный, глянцево-розовый оттенок. Вот здесь хорошо видно. И здесь. Тело, тем не менее, по-прежнему сохраняет форму. Кажется неподвижным. Однако взгляните на эту запись. Эти кадры делались с минутным интервалом на протяжении шести часов.

— Ууф, — поморщился Егор Дмитриевич.

По лицу мёртвой Зины, снятому крупным планом и неуклонно бледневшему, бегала лёгкая рябь. Опущенные веки дрожали и время от времени слегка проседали. Губы расползались и снова стягивались; между ними мелькала отталкивающе коричневая зубная эмаль. Кончик носа шевелился. Под конец он стал медленно оплывать, как горящая свечка.

— Да. — Жук дождался завершения пятнадцатисекундной записи и включил другую. — Это нормальная съёмка. Сорок шестой час. Конвульсии. Пока ещё относительно слабые. Конвульсии начинаются примерно через сорок четыре часа после смерти.

— Да, конвульсии эти… — Егор Дмитриевич пошевелился в кресле. — Расскажите мне наконец, из-за чего она трясётся. Это так… зрелищно. Меня заинтриговало с самого начала.

— За сорок минут до начала конвульсий внешний слой белковой… Внешний слой этого протеинообразного материала начинает изменяться. Это важный момент, Егор Дмитрич. Можно сказать, момент начала её воскрешения. В этом абсолютно мёртвом теле – даже не теле, а предмете, который тело напоминает только внешне… Начинают формироваться живые клетки. Живая ткань. Мышечная. Квазимышечная, вернее будет сказать. Она на первых порах похожа скорее на ножку улитки, чем на мышцу человека. Хотя это сравнение я, откровенно говоря, тоже притянул за уши. Первые несколько часов новая ткань настолько чувствительна, что реагирует на атмосферное электричество. На излучение бытовых электроприборов. На мобильные телефоны. На всё подряд реагирует… За мышечной появляются другие ткани. Все остальные, вперемешку. Постепенно из них формируются внутренние органы. Это шестьдесят второй час. Тело почти неузнаваемое. Угадываются, как видите, только общие контуры, довольно гротескные. Тряска на пике. Очень сильная. Примерно с пятидесятого по семьдесят седьмой час в теле, помимо формирующихся органов, присутствует… Я её называю «питательная ткань», но это абсолютно с потолка название, я не представляю, какую функцию она выполняет. Вот несколько схем, их Вика подготовила… То, о чём я говорю, показано сиреневым цветом. Оно появляется в районе, соответствующем брюшной полости. Распространяется по всему туловищу. Концентрируется вокруг формирующихся органов. На определённом этапе буквально обволакивает всё. Самое интересное – почти полностью заполняет черепную коробку, вплоть до…

— Оно живое, это сиреневое?

— …Не знаю, — сказал Жук после длинной паузы. — Нам не удаётся ничего сделать с этой тканью. Мы даже не можем её извлечь из тела как следует. Пожалуй, я вам сейчас сразу покажу, где тут… Так. Ещё одна схема, тоже Викина. Это… Это можно назвать рабочим пространством Зининого воскрешения. Зоной действия механизма, который осуществляет воскрешение. Рабочее пространство повторяет контуры тела, в общих чертах. Среднее расстояние от поверхности тела – двадцать три миллиметра, хотя эта величина несколько раз меняется. Участки, которые соответствуют голове и конечностям, двигаются вместе с ними, с совсем небольшим запозданием.

Егор Дмитриевич внимательно изучил изображение, напоминавшее трёхмерную проекцию раздутого манекена, и потерянно покачал головой.

— Я не совсем понимаю.

— Эээ… Как бы это вам… Вы про такую вещь как аура слышали?

— Ооо, а как же! Даже про эту – про пинглу и сушунду. И про кундалини ещё. Жена увлекалась. Тайнами востока.

— С ума сойти, — искренне поразился Жук. — Кунда… Это у вас память феноменальная, не у меня… Представьте, в общем, что этот механизм – или агент, который Зину воскрешает, – представьте, что у него есть аура. У него есть своё представление о форме Зининого тела. Он действует в пределах этого представления. В пределах ауры. Убивает бактерии. Воссоздаёт живые клетки. Удерживает тело от расползания в разные стороны. И поддерживает это сиреневое нечто, «питательную ткань». Информация, энергия, Зина вообще – всё внутри ауры. Электромагнитное излучение, которое несколько раз наблюдается во время конвульсий, – его интенсивность резко падает на границе ауры. Собственно, мы благодаря излучению вышли на идею рабочего пространства у агента. Аура перемещается, да – но вместе с телом. Со всем телом. Если мы вынимаем из мёртвого тела кусочки, никаких чудес с ними больше не происходит. Сиреневая субстанция вне ауры вообще деградирует мгновенно. Разлагается на воду, пару аминокислот и бестолковый набор сахаров.

— …Понятно.

— Хорошо. Что происходит дальше. Последними, примерно между семидесятым и восемьдесят вторым часом, восстанавливаются кровеносные сосуды и нервная система. Кора больших полушарий – в самую последнюю очередь, уже после того, как начинает биться сердце. — Жук закрыл очередной ролик и открыл следующий, где тряска была менее интенсивной, а тело – более узнаваемым.

— А оно когда начинает биться?

— Семьдесят восемь часов четыре минуты.

— Я смотрю, чётко график расписан…

— Ювелирно. Через восемьдесят два часа двенадцать минут энцефалограф начинает регистрировать активность в восстановленном мозге. Активность значительная. По рисунку ЭЭГ сопоставима с парадоксальным сном. Периферийная нервная система при этом ещё долго продолжает вести себя как бы независимо от мозга, в ней творится полный сигнальный бардак… Нормальный метаболизм во всём теле восстанавливается через восемьдесят пять с половиной часов. На восемьдесят седьмом часу начинается носовое гудение. Запись я не приготовил, но примерно так. — Жук сжал губы и замогильно погудел через нос.

Егор Дмитриевич поёжился.

— Жутковато это в оригинале, должно быть…

— Жутковато. У Вики случилась истерика. Ни тряска, ни деформации – это её в первый раз не проняло нисколько. Только гудение… Продолжается оно тридцать семь с лишним минут. На одной ноте, без заметных пауз. Дыхание в это время очень своеобразное, разумеется, но его я изображать не рискну. Почему она гудит – это мне тоже неизвестно. Последние подёргивания окончательно затихают почти через девяносто часов. Сразу же за этим резко падает активность мозга, почти до уровня глубокой комы. В таком квазикоматозном состоянии Зина остаётся ещё более двух суток.

На снимках, сменявших друг друга в режиме слайдшоу, Зина лежала на розовой простыне и выглядела безмятежно спящей.

— А телесные повреждения? На ней ведь всё заживает, насколько я помню? Затягивается?

— Затягивается, — подтвердил Жук. — Тело воскресает в том же состоянии, в каком оно находилось примерно за семьдесят часов до момента смерти. Телесные повреждения, полученные в этот период, в течение этих семидесяти часов до смерти и тридцати часов после, – агент их не учитывает. То есть они не восстанавливаются. Мы, должен сказать, не пробовали… Мы не отрезали Зине руки и ноги. Поэтому не могу ручаться, что они отрастут. Но пулевые ранения и любые колюще-режущие – это проходит абсолютно бесследно.

— Рехнуться можно, — не выдержал Егор Дмитриевич.

— Можно. Дальше. Зина приходит в сознание ровно через сто сорок четыре часа и тридцать четыре минуты после смерти. Ведёт себя так, как будто проснулась после обыкновенного ночного сна. Предсмертная амнезия – от четырёх до двадцати восьми дней… Вот такая общая картина. Дальше…

Жук отхлебнул остывшего кофе из чашки Егора Дмитриевича и открыл фотографию Машеньки. Машенька стояла во дворе клиники, равнодушно глядя мимо объектива.

— Дальше. Девочка Маша. Из города Чехова, восемьдесят седьмого года рождения. Судя по всему, в девяносто пятом году она получила агент от Зины. Зина пыталась делать Машеньке искусственное дыхание и, по её словам, поранила ей губы. Мне не совсем ясно, как это привело к передаче агента – вы увидите, почему. Так или иначе, это безусловно произошло. Мы наблюдали Машу два с половиной месяца. Её воскрешение повторяет Зинину схему, один в один, с точностью до минуты. Здесь больше говорить не о чем. Девочку мы вернули в семью. Без осложнений.

— Помню, помню… Отчитывался Никита. Я вполуха, правда… Занят был.

— Не сомневаюсь. — Жук снова потянулся к остывшему кофе Егора Дмитриевича.

— Хотите свежего? — упредил его Егор Дмитриевич. — Я могу сварить.

— Что?.. — Жук с недоумением посмотрел на свою протянутую руку и отдёрнул её от чашки. — А, нет, спасибо. Это я машинально… Я вам сейчас покажу, про что Никита не отчитывался.

На экране появилось испуганное мужское лицо в очках.

— Марков Владимир, семьдесят второго года рождения, уроженец Ташкента. Школьный друг Никиты. В конце июня прошлого года приехал в Москву. Хотел активно участвовать в распространении учения Георгия Грибового.

— Это кто ещё такой?

— Учитель человечества. Мессия. Фёдор Рыбалкин с псевдонаучным уклоном. Если это вам говорит что-нибудь.

Егор Дмитриевич покачал головой.

— Я не могу сказать, шарлатан он или психически больной, — продолжил Жук. — Скорее всего, и то, и другое. Как бы то ни было, крайне активный тип. Имеет офис, регулярные семинары проводит, книги издаёт. Утверждает, что разработал технологии ментального предотвращения всех катастроф и болезней. Мёртвых, само собой, тоже воскрешает.

— Надо же. Какое совпадение.

— Вторым пришествием Христа себя ещё не объявил. Но и это не за горами, я уверен. В общем, бог с ним… Каким образом Владимир Марков оказался у нас. Ответ на этот вопрос непосредственно упирается в самую плохую новость, которая у меня для вас есть… — Минуту или две Жук открывал-закрывал папки с многочисленными jpg-файлами. В конце концов на экран вернулась поблекшая фотография девочки с октябрятским значком. — Узнаёте эту девочку? Это Зина. Восемь лет.

— …Нет, ну как хотите ругайте совок, а у него был стиль. — Егор Дмитриевич расплылся в невольной улыбке. — Передничек, звёздочка… У моего младшего оболтуса, впрочем, тоже форму ввели недавно. Ничего такая, аккуратная…

— Да, — равнодушно сказал Жук. — Плохая новость, Егор Дмитрич, в том, что до четырнадцати лет Зина была отличницей и вундеркиндом. И Маша тоже – не вундеркиндом была, но, насколько я понимаю, вполне толковой девчонкой, со светлой головой. Её нынешние интеллектуальные способности иначе как мягкой формой дебилизма не назовёшь. У Зины ситуация несколько лучше. Ничего клинического. Она, выражаясь бытовым языком, просто дура. Инфантильный склад характера. Очень слабое аналитическое мышление, особенно что касается анализа поведения других людей. Полное отсутствие критического мышления. Склонность к фиксации на любых идеях, которые ей внушаются. Или просто попадаются под руку… Таких людей на свете, конечно, хватает и без каких-либо загадочных причин. Просто в силу генетической лотереи, в силу особенностей внутриутробного развития, осбенностей питания и воспитания. Но здесь другая история. И Зина в четырнадцать, и Маша в восемь лет – обе были умнее, чем сейчас. Я уверен: тут имеется прямая связь с появлением агента и его деятельностью в организме. Подозрения у меня были с самого начала, а после Маши сомнений почти не осталось. Никита, видимо, подслушал, как я обсуждал этот вопрос с Викой или Женей. Не знаю. Так или иначе, он притащил этого приятеля своего, Маркова Владимира, ссылаясь на его интеллектуальную деградацию. Не думаю, что таковая имела место – там уже исходные данные были не особенно выдающиеся. Агента в нём, естественно, не оказалось. Но и отпустить мы его не могли. Никита сразу растрезвонил ему всё на свете, а он – вы можете себе представить, что за человек. Фанатик, новообращённый, в голове полная галиматья, гуру этот его под боком тут, в Москве… В общем, я сказал ему, что предстоит пострадать за истинную веру и за Учителя. Мы устроили его в подвале бани, там было много пустого места…

— Ааа, подвал… Я, когда всё строили ещё, приехал как-то посмотреть… Чуть не приказал его закопать обратно. Кричал им: на черта такой подвал в бане? А он, выходит, пригодился.

— Пригодился… До появления Маркова Владимира у нас были три собаки, десять свиней и шимпанзе из Белоруссии. Не знаю, где в Белоруссии шимпанзе разводят, его лично Никита привёз, надо отдать ему должное. Чтó мы со всей этой живностью пытались сделать… — Покашливая в левый кулак, Жук убрал с экрана фотографию Вовчика и открыл разноцветную схему с большим количеством стрелочек и пояснений. — Смотрите внимательно, Егор Дмитрич. Это воплощение главного героя. То, что я называю «агент». Какая-то его часть, по крайней мере. Вероятно, важная.

В течение минуты оба вглядывались в экран. Егор Дмитриевич беззвучно шевелил губами – читал пояснения у стрелочек. Жук продолжал кашлять.

— Так это что – вирус? Как вы и думали? — спросил Егор Дмитриевич, закончив чтение.

— Нет. — Жук синхронно покачал головой и кулаком, в который кашлял. — Нет. Во-первых. Даже самые крупные вирусы очень маленькие – всего в тысячу раз крупнее атомов, в тысячу с небольшим. Агент по размеру сопоставим с нейронами – это невообразимо гигантский размер для вируса. Единственное, что его объединяет с вирусами, – способность кристаллизоваться, но даже здесь… Впрочем, бессмысленно перечислять сходства и отличия. Это не вирус. Это не бактерия. Не живая клетка вообще, в любом известном мне смысле. На первый взгляд, да, у агента есть внешняя мембрана, как будто есть ядро, между ними нечто вроде жиденькой цитоплазмы с кучей свободных рибосом, которые неизвестно откуда берутся… Есть внутренние элементы, как будто напоминающие органеллы. Но возьмите это ядро. Там нет хроматина, нет вообще никакого намёка на ДНК, нет никакого ядрышка, никакого видимого взаимодействия с цитоплазмой, это тупой клубок из тридцати разных белков примерно, в несколько слоёв – икосаэдр по форме – как будто увеличенный макет, например, полиовируса… Помните, старик Хоттабыч наколдовал телефон из мрамора? Ядро агента можно сравнить с мраморным телефоном – это издевательство, вставленное в другое издевательство – эти органеллы, вы видите на рисунке, пять разных типов – эти структурно похожи на хлоропласты – то, что в растениях осуществляет фотосинтез, – но здесь катализатором служат электромагнитные волны другого диапазона, а на выходе никакой глюкозы, никакого кислорода, чистый пшик – тепло и свет… Эти ни на что не похожи, мешки с ионизированной водой… Эти два можно с некоторой натяжкой обозвать лизосомами и митохондриями – первые расщепляют и переваривают всё подряд – всё, что попадает внутрь через поры в мембране, независимо от степени дегенерации – вторые действительно вырабатывают АТФ, но молекулы получаются крайне неустойчивые, большинство сразу же теряет третий фосфат – разваливается вхолостую… Последний тип – их всегда одиннадцать, в каждой клетке – в принципе, это одиннадцать недоделанных ядер, в каждом есть генетический материал – в каждом ядре разный материал – по объёму информации эквивалентный геному дождевого червя – и, насколько мы можем судить пока, ДНК просто лежит мёртвым грузом – волокна не конденсируются, ничего никогда не делится, вообще ничего осмысленного не происходит, рибосомы в цитоплазме получают команды неизвестно откуда… Всё это хозяйство вращается вокруг центрального элемента, совершенно свободно, никакого реального цитоскелета там нет, всего несколько волокон – вращается быстро и чуть ли не по фиксированным орбитам… Я повторяю, это чистой воды издевательство – по-хорошему, эти псевдоклетки должны просто лежать и бездарно разлагаться – а они активны! – причём ещё как – это самое главное здесь… — Жук нервно облизал губы. — Понимаете, агент невозможно найти ни в теле Зины, ни в теле Маши – когда они живые, его там просто нет, в их телах – в этом виде нет. Он проявляется в пробах тканей или крови, через час с небольшим – если образцы находятся в водопроводной воде, например…

— В водопроводной воде? — ожил Егор Дмитриевич. — Почему именно в водопроводной?

— Потому что в ней хлорка. Агент как будто реагирует на хлор. На воду и хлор. На любые хлоросодержащие соединения.

— …И на морскую воду, значит?

Жук вопросительно посмотрел на Егора Дмитриевича.

— Ну, там же соль, в морской воде, Роман Романыч. Натрий хлор. Я к тому, что – она же один раз в море утопилась, если мне память не изменяет. Вы её топить не пробовали?

— Нет… — Жук выглядел так, как будто полчаса искал по всему дому очки, а потом обнаружил их у себя в кармане. — Надо будет расспросить Зину ещё раз подробно… Хотя там было озеро… Вода пресная… Надо будет расспросить…

— Вот и я вам пригодился. — Егор Дмитриевич откинулся в кресле, явно довольный собой. — Свежий глаз заметит враз, как говорится.

— Ага, ага… Заметит… — пробормотал Жук. — Я всё блуждаю сегодня почему-то… Агент проявляется в пробах крови и тканей, как я сказал. Появляется из крови и тканей, словно он там уже сидел в каком-то виде, который мы не можем опознать. Потом он снова пропадает – через пять часов самое позднее – он снова растворяется в пробе, как будто понимает, что его обманывают – это мои предрассудки, конечно, я слишком долго им занимаюсь, трудно избежать определённой персонификации – он бесследно сливается с тканью, которая затем разлагается, как положено – и всё, никаких следов. Но эти частицы – пока их можно наблюдать – они всё время активны – они образуют своего рода колонии, конгломераты из нескольких десятков отдельных частиц – и в этой стадии нам удалось их пересадить. Сначала свиньям. Шестерым из десяти. Точный инкубационный период в новом носителе я сказать не могу – возможно, заражение происходит почти мгновенно, когда оно вообще происходит – совершенно точно, что не больше двух недель. Свиньи проявляют те же симптомы, то есть воскресают через несколько суток после гибели – только график воскрешения немного отличается. Шимпанзе заразить не удалось…

— Свиньи тоже глупеют?

— Нет, поведение свиней никак не изменилось, восприимчивость к тренировке осталась прежней… Самое главное: мы успешно пересадили агент Маркову Владимиру. Он воскрес два раза, в полном соответствии с графиком Зины и Маши. Однако Марков, как и свиньи, не показал значительного ухудшения интеллектуальных способностей. С одной стороны, его преданность Грибовому значительно усилилась, но трудно сказать, чем именно это было вызвано – возможно, чисто психологический эффект лишения свободы – и, собственно, мои наставления про муки за Учителя. Так или иначе, поведение Маркова после заражения было, в целом, таким же…

— Вы всё в прошедшем времени о нём. Он что, сбежал? Или-таки умер с концами?

— Это отдельная история. К вопросу о Никите… Да, Марков мёртв. С концами. Неделю назад Никита решил его навестить. Подозреваю, что в подпитии. Привёз его какой-то Лёша… Я был в Москве. Вика сейчас в отпуске, завтра возвращается. Только Женя была на месте, и охранник ещё. Никита спустился к Маркову в подвал. Разговор, по его словам, завязался традиционный. О Грибовом и смысле жизни. В ходе разговора о смысле жизни Никита вышел из себя. Несколько раз выстрелил Маркову в голову. Потом вытащил тело из подвала, выволок за территорию, облил бензином и сжёг. Женя пыталась его остановить. Он угрожал ей пистолетом. Орал. И так далее.

Жук подчёркнуто замолчал, глядя на экран.

Егор Дмитриевич мрачно пошевелился в кресле. Его лицо брезгливо исказилось.

— Спасибо, Роман Романович, — сказал он. — Приношу свои личные извинения за этот бардак. Сожалею, что уделял вам так мало внимания всё это время. Климат сейчас… Вы слышали, наверное, кого в субботу арестовали в Новосибирске? Я вам скажу: люди в масках не только личные самолёты штурмуют. Прокуратура не только на нефть реагирует… Менее масштабные интересы у них тоже есть… Впрочем, это не ваши проблемы. Прошу прощения ещё раз. Вы, я так понимаю, хотите других? В смысле, людей?

— Хочу, — подтвердил Жук, не задумываясь. — Замену Братьям и Никите, как минимум. Кроме того, мне нужны ещё три ассистента. С биологическим образованием и хорошим английским. Я также считаю, что всю работу следует перенести подальше от Москвы. Чем быстрее это произойдёт, тем лучше. Я готов оставить работу на Газгольдерной. Примерная смета на новое оборудование и биологический материал у вас в папке. Стоимость переезда можете прикинуть сами. Учитывая проблемы, о которых вы говорите… Вам решать, что из этого сейчас возможно, и насколько вы заинтересованы в продолжении моей работы. Егор Дмитриевич, я… Я бы посоветовал выкроить время и подумать над этим. То, что у нас сейчас есть, – это любительский балаган. Это не исследовательский центр. Особенно не для проблемы такого уровня. Я не справляюсь. Мы не справляемся. Решите для себя, справляетесь ли вы. Если нет – если мы всё сворачиваем, то у меня есть каналы – я знаю, куда и кому можно передать результаты – как вывести проблему на международный уровень – попробовать вывести…

— Хорошо, я подумаю, — перебил Егор Дмитриевич. — Я подумаю. Полистаю… — Задумчиво кивая, он приоткрыл и снова захлопнул папку на кофейном столике. — Я вам позвоню завтра. Обсудим дальнейшие действия… Значит, этот загадочный агент бессмертия, как вы его называете… Им, если в двух словах, всё-таки можно заразиться. При этом есть риск стать идиотом. Я правильно понял?

Жук неуверенно повёл головой.

— Возможно, — сказал он. — С другой стороны, нельзя исключить, что этот побочный эффект имеет место только в раннем возрасте… Когда формирование коры больших полушарий не завершено… Историю Маркова можно интерпретировать в этом свете. Но, опять же, не совсем ясно, какая интеллектуальная деградация может иметь место у… Нет, в идеале, конечно, необходимы испытания – пересадить агент нескольким взрослым пациентам с достаточным уровнем интеллекта – при соответствующей контрольной группе – тогда можно быть более-менее уверенным – но так мы окончательно скатимся за грань всякой этики…

— Да неужели? А мы что, ещё не скатились? — Егор Дмитриевич резко поднялся. — Ладно, шучу. Шучу. Ещё раз спасибо. Остальное завтра. — Он протянул руку для прощального рукопожатия. Жук, застигнутый врасплох, поспешно захлопнул ноутбук, выдернул из него провода, засунул его под мышку и неуклюже вскочил навстречу протянутой руке.

— До свиданья, — сказал он виноватым голосом.

— Сергей внизу. Он вас отвезёт, — сказал Егор Дмитриевич, отворачиваясь от Жука.

Минуту спустя он услышал, как захлопнулась входная дверь.

Стало очень тихо. Было слышно, как черепаха ползёт из одного угла террариума в другой. Егор Дмитриевич посмотрел на свои руки. Мизинцы обеих рук дрожали. Безымянные пальцы подёргивались за компанию. Вены на запястьях казались особенно чёрными и неприятными.

Егор Дмитриевич прошёл в гостиную. Он не стал включать свет. В баре была тёмно-зелёная подсветка, которая всегда радовала его глаз. Он выбрал самую маленькую бутылку коньяка – сувенирный «Фоль Бланш» семилетней выдержки. Потом сел в ближайшее кресло и сделал несколько быстрых глотков прямо из горлышка.

Он торопился опьянеть прежде, чем станет совсем страшно.

Реальность была слишком однозначной и навязчивой.

Слишком настоящей.

Вечером Олег не обнаружил дома Женю.

Не менее десяти минут он как ошпаренный носился по квартире, впиваясь глазами в предметы и переворачивая их, пытаясь высмотреть записку или какой-нибудь – хотя бы косвенный – знак, который мог бы объяснить, куда она делась. Он застывал на месте и крутил головой, и мысленно спрашивал себя, видны ли вокруг следы героического сопротивления в виде разбросанных вещей и перевёрнутой мебели, но вещи с мебелью находились на своих местах, и даже ноутбук стоял на застеленном матрасе, а уж его-то, пытался урезонить себя Олег, уж ноутбук-то забрали бы в первую очередь – со всеми его потрохами, со всеми ценными текстами про банан-географию и чёрт знает что там ещё, а заодно и с произведением «Третий путь».

Тут ему пришло в голову, что в свете истории, рассказанной на кухне, многие сюжетные повороты «Третьего пути» стали гораздо понятней, несмотря на камуфляж в виде заокраинных земель и кабанов-оборотней, и от этой мысли Олег почему-то пришёл в ещё более неприглядную панику. Он принялся рыться в шкафах. Он выскочил на балкон и посмотрел вниз – не лежит ли там в кустах тело. Он почти собрался бежать к соседям, но вовремя сообразил, что не знает, о чём и как их спрашивать. И тогда он достал телефон и позвонил Кате.

— Олег?

— Катя! Женя – я прихожу с работы – её нет!

— Нет?.. Ушла из квартиры?

— Нигде нет, и утром ничего не говорила!

— Ой… Ну… — Катя закашлялась. — Вещи её на месте?

— Да всё на месте!

— Ну слава те господи… Олег, ты только не беспокойся, всё в порядке, мы тебя не подставим…

— Да я ж не об этом! — оскорблённо крикнул Олег.

— Где у тебя ближайший магазин, где спиртное продают?

— Ты думаешь, она опять это?.. Блллин, ну как же это!..

— Она что, пила уже при тебе?

— Да на второй день, в прошлый четверг! Выпила весь коньяк. Поздно твоя эсэмэска пришла, я бы убрал иначе…

— Ой, Олег, извини, извини, пожалуйста. И, ну правда, успокойся, алкоголизм – это неприятно, само собой, но ведь она тихо пьёт, она же без эксцессов, даже если ушла куда-то, она вернётся, я уверена, она очень собранный человек, и стадия не та ещё, слава богу. Просто поговори с ней, когда она вернётся…

— У меня, вообще-то, мало магазинов тут, ларёк на остановке и двадцать четыре часа на Камышовой, но там есть всё…

— Значит, она сейчас вернётся, точно тебе говорю. Вернётся. Ой, Женька… Ведь говорила два часа назад со мной, поклялась мне, что прекрасно держится… Давай-ка я ей сейчас позвоню, одёрну её немножко, встряхну, на неё подействует…

Олег вздрогнул. Он оторвал телефон от уха и нервно помял его в руке. Съёжившийся Катин голос продолжал тараторить. По экрану слева направо бежало условное изображение радиоволн. Под волнами и словами «Пашутина Катя» контрастно синел МТСовский номер.

Олег медленно вдохнул и выдохнул в надежде немного успокоиться. Затем включил громкую связь.

— … когда стала работать у Айболита… Ну то есть, ты понимаешь, где. Она говорит, что и до этого выпивала почти каждый день. А там вошла окончательно в колею. Каждый вечер у себя, в одиночку. Этот – Жук не давал ей пить, когда она у него ночевала, но вообще ему, я думаю, не до того было… А мы с Борькой, естественно, не знали поначалу. Думали, ну что, у неё стресс, конечно, страшный, она расслабляется, всё нормально. Пока она не стала бегать в магазин постоянно и по литру вина днём прямо… Ты меня слышишь? Олег? Олег? Ты пропал куда-то…

— Слушай, Катя, пожалуйста, не звони ей пока. Пожалуйста. Я её дождусь, я сам с ней поговорю. И вообще… — Олег оторвал глаза от телефона, который в режиме разговора не показывал время, и дёрнул левой рукой, обнажая часы на запястье. — Я к вам, наверное, приеду сегодня. Может быть, поздно. Вы, в общем, ждите меня.

Он оборвал Катино недоумение и засунул телефон обратно.

Через семь с половиной минут, более не в силах ждать, Олег выбежал на улицу. Сначала он доскакал до ларька на остановке, потом до двадцати четырёх часов на Камышовой, потом обошёл по периметру своё заокраинное скопление десяти- и шестнадцатиэтажек, но увидел только много громогласных подростков и низкорослых мужчин с бурыми не от рождения лицами.

Оказавшись с другой стороны своего дома, Олег остановился. За недоделанным проспектом, по которому не ездили машины, начинался огромный пустырь, усеянный случайными кустами и гаражами. Где-то вдали (Олег знал это по виду из окна) пустырь упирался в жирный серебристый трубопровод, железную дорогу и параллельное скопление многоэтажек.

Посреди недоделанного проспекта, на разделительной полосе, стояла скамейка. Туда её из романтических соображений притащила молодёжь. На скамейке, спиной к Олегу, сидела девушка с волосами Жени.

— Женя! — Олег сиганул в её сторону.

Девушка повернула голову, увидела Олега и, пока он не остановился прямо перед ней, не отцепляла от него глаз.

— Женя!..

— Олег. — Женя потупила взгляд и сконфуженно протянула ему бутылку вина. — Я закат жду. Посиди со мной, а?

До заката оставалось не меньше часа. Бутылка была пуста на две трети. Олег взял её и, поколебавшись, сел сантиметрах в тридцати от Жениной левой руки. Рука держалась за один из обшарпанных деревянных брусков скамейки. Она была бледная и напряжённая, с неприятно чётким рисунком вен.

— Жень. — Олег осторожно накрыл выпирающие вены своей ладонью. — Ты, наверное, зря так на виду…

— Зрее некуда, — качнула головой Женя. — Вот, Олег, я о чём думала… Вот ты расскажи мне, как ты с Зиной познакомился?

Мимо прокатились трое подростков на роликах. Олег отдёрнул руку. Он ярко представил, как выглядит со стороны: тридцатилетний жлоб в костюме и при галстуке одной рукой сжимает бутылку, а другой типа успокаивает девушку. На романтической скамейке посреди проспекта.

— Ну, это не я с ней. Скорее она со мной. Точнее, мы на курсах познакомились, английского. В девяносто восьмом, что ли, году…

— В апреле двухтысячного, — бесстрастно поправила Женя. — В Language Planet. Международная языковая академия Армена Арутюняна.

— Точно! — Знакомство Жени с деталями его биографии ошарашило Олега и сначала польстило ему. В следующее мгновение, впрочем, он с раздражением понял, что речь идёт о деталях Зининой биографии. — …Меня записали в группу интермидиат, вторник и четверг. Половина группы там продолжала обучение, с при-интермидиат, и Зина была среди них…

— И Катя была. — Женя откинулась на спинку скамейки. Она жмурилась на падающее в многоэтажки солнце. — С ноября месяца…

Олег отвернулся и бессознательно отхлебнул из бутылки, пытаясь заглушить раздражение.

— Зачем спрашиваешь, если и так всё знаешь?

— А нет, я не всё знаю… Я только хронологию. Но мне вот интересно, а как же это вы её видели – два раза в неделю – и не замечали?

— Что она бессмертная? У неё на лбу не было написано.

— Нет, что она патологическая дура. Клиническая идиотка. Как вы этого не замечали?

Олег задумался.

— Да не было в ней ничего из ряда вон, — решил он в конце концов. — Дура как дура. По-английски так даже бойко говорила. Без времён и без предлогов, правда, ну так этим не одна она грешит… Ну, чушь несла дикую, когда в перерыве у нас заходил разговор про что-нибудь. Так ведь в той же группе была, ну, например, преподаватель экономики — Лариса, по-моему — из главного универа нашего. Автор монографий и прочее. Тоже дура абсолютная, но эта ещё и с претензиями. Они с Зиной сцепились один раз по поводу Солженицына. Такую пургу несли – непонятно было, кто из них дурней… Да, а Стас! — Олег чуть не вскочил со скамейки. — Стас же ещё! С мозгами в пидараске! Вот у кого всё на лбу было написано. Увязался со мной раз до метро. Рассказывал, как он крут в сетевом маркетинге дисконтных карт. Давал советы, как женщин надо воспитывать. Никогда не забуду… А ты, Жень, говоришь… Да включить телевизор – там же что ни рожа, то Зина. Одна в Думе есть – даже внешне похожа на Зину чем-то. А как рот откроет, так вообще две капли воды, только эта, в Думе которая, злее раз в десять… Как её фамилия… Склизкая, Скользкая…

Женя расхохоталась так громко, что где-то за их спинами затявкала собака.

— А действительно, есть в ней от Зины что-то… — Она наконец оторвала руку от скамейки и утёрла слёзы, выступившие от смеха.

— Не выделялась Зина особенно, — подытожил Олег, снова отхлебнув. — Потом да, она меня достала со своими приглашениями. Знаками внимания бесконечными. Но я не подозревал, что так серьёзно всё. Пока она не повесилась.

Он скосил глаза на безмятежную улыбку на лице Жени и решил воспользоваться моментом.

— Жень? Может, пойдём всё-таки? Закат с балкона можно посмотреть… У меня есть новости кое-какие.

Женя не обратила никакого внимания на его инициативу.

— Ни-че-го кли-ни-чес-ко-го… — музыкально протянула она. — А у меня тоже сегодня новости! Не простые, а прямо от Айболита.

— От кого?

— От Жука Романа Романовича.

— …Это который клиникой командовал?

Женя размашисто кивнула, всё так же жмурясь.

— Он тебе написал?

— Типа того. Написал.

— И что он… — Вопрос застыл у Олега на губах. — Погоди, он на твой почтовый ящик написал?

— Ннндя! — Ещё один размашистый кивок.

Мысли в голове Олега параноидально заметались из угла в угол. Жук послал ей письмо – при помощи компьютера, не иначе – Жук арестован – компьютер просматривается насквозь – они проверят все ушедшие пакеты – Женин ящик – владельцы почтового сервера – Женин интернет-провайдер – Женин ноутбук – телефонный номер – его телефонный номер!!! – связался, блядь – ещё эти микробы в Швецию – ну и что, что симпатичная – геморрой один от этих баб – ещё и алкоголичка – найдут ведь, блядь, найдут! – это бред, это страшный сон, этого не может быть – может, всё-таки врут они это всё – и фэнтэзи ещё пишет – чего делать-то? – чего делать? – Александрийская библиотека, твою мать…

Женя перестала жмуриться и теперь смотрела на Олега, как будто забавляясь смятением на его лице.

— Олег, ты такой… впечатлительный. — Она погладила его по плечу. — Ты прямо как я… Если через телефонную линию выходишь в интернет, они тебе – как же это – каждый раз новый этот…

— Айпи-адрес, — процедил Олег.

— Точно. Каждый раз другой дают. Борис узнавал для меня…

— Да выследят как не фиг делать! Они выследят и по динамическому! Они по какому хошь айпи запеленгуют! Нашла кого спрашивать… Борись, блинн, Борис…

— Олег, ну не кипятись ты так. — Женя хихикнула. – Ну пускай айпи… Это же не конец фильма. Всё в почту упирается. У меня ящик на хотмэйле, на имя Ханс Вихтельманн. Адрес вихтельманн 1971 собака хотмэйл ком. Я тебе покажу. У Айболита на йаху. Его ящик. Чайниз подчёркивание кьюти. Эту кьюти зовут Янь Пихань. Мы с ней параноидально стираем все сообщения. По прочтении. Никто на нас не выйдет через почту… — Она снова хихикнула. — Да и вообще. Глупости это всё. Он сбежал! Айболит сбежал!

Олег не почувствовал особой радости.

— Он щас не ко мне едет, надеюсь?

Женя энергично замотала головой.

— Об этом не написал. Знаешь, что он написал? Он написал… — Она взялась за край скамейки и начала раскачиваться, словно произнося мантру. — «Женька, привет, я ушёл от них три дня назад. Действие на кору как предполагали. Будет время и возможность, напишу подробно. Надеюсь, ты за границей и вообще молодцом. Жэ». Жээээ… Олег?

— Здесь я.

— Ты такой впечатлительный. Я тебя так понимаю. Что я могу для тебя сделать? Я для тебя что-нибудь хочу сделать… Ты такой хороший человек…

— Да ладно, какой я хороший… — Олег внутренне обмяк и внешне зарделся.

— Может, я тебе нравлюсь? Хочешь, мы – как же это – займёмся любовью? Если я тебе нравлюсь, то есть?

Олег нелепо огляделся. Ближайшие люди – всё те же подростки на роликах – маячили метрах в ста справа. Он огляделся снова, потом ещё раз, стараясь оттянуть свою реплику и как можно дольше не встречаться с девушкой взглядом.

Женя положила руку ему на колено.

— Я же вижу, я тебе нравлюсь… Ты не думай, мне не трудно. Ты ничего, симпатичный…

— Спасибо.

Олег бросил оглядываться и нерешительно удалил Женину руку с колена. Если бы её предложение прозвучало в квартире, а не на скамейке посреди проспекта, ему бы не пришли в голову мысли о благородстве. Он даже не мог внятно объяснить себе, что такое благородство. Смутно помнилось, что благородство – это когда ты не забираешь себе найденный кошелёк с пачкой евро или отказываешься заниматься сексом. Про кошелёк было понятно, про секс – не очень, но целоваться на скамейке не хотелось в любом случае, потому что в определённый момент всё равно бы пришлось прерваться и переместиться домой, а это было как-то негладко для первого раза, а если не начинать целоваться здесь и сразу идти домой, она может передумать, и всё получится неловко и беспросветно, и при таком раскладе благородство – наилучший выход, потому что это произведёт на неё впечатление, а там, глядишь, шанс повторится, особенно если оставить бутылку вина в шкафу…

Так, стоп. Подумав про бутылку вина в шкафу, Олег понял, что рядом не лежал ни с каким благородством. Он ужаснулся и невольно обхватил уже имеющуюся бутылку обеими руками, но мысли не перестали метаться: а ведь если он откажется, она и вправду может решить, что она ему не нравится, или просто настроение никогда не повторится, с алкоголем или без, сегодня же она получила письмо от этого Жука, нууу жук, она так радуется, словно спала с ним раньше, тут ещё и любовная линия в этом шпионском романе – это бред, это страшный сон, этого не может быть – один геморрой только от…

Метания Олега прекратила лада с мигалкой и бело-голубой раскраской. Лада свернула с недостроенного шоссе, в которое упирался недостроенный проспект, неторопливо проехалась вдоль разделительной полосы, проплыла мимо скамейки, но тут же осадила назад и остановилась.

— Вечер добрый, молодые люди. — Розовощёкий лейтенант с густыми советскими усами условно козырнул им, не вылезая из машины. — Рядом ведь живёте-то, небось?

— Рядом, — беспомощно кивнул Олег.

Женя, совершенно окаменев, поедала милиционера глазами.

— Вот и идите домой вино-то пить, — добродушно посоветовал лейтенант. — Вы знаете, что административное нарушение совершаете?

Олег знал.

— Извините, товарищ лейтенант, мы на закат просто хотели посмотреть… — зачем-то залепетал он, плохо соображая от облегчения.

— Да мне-то что… Слышь, извиняются! — Смеясь, он повернулся к напарнику. Потом снова высунул голову в окно машины. — А вот попадётесь кому другому, могут и привлечь. Идите, идите домой. На закат можно из окна посмотреть.

— Спасибо, — сказал Олег.

Как только лада отъехала, они поднялись со скамейки и молча пошли домой. Недопитую бутылку Олег поставил в урну рядом с подъездом.

В квартире он рассказал Жене о поручении, которое получила его компания. Потом о командировке в Стокгольм. Женя слушала рассеянно. Вяло нахмурилась первому, вяло обрадовалась второму. Выслушав, сказала, что завтра надо встретиться с Борей и всё «переобсудить», а сейчас она ни о чём больше не хочет думать. Она хочет в душ и спать.

Олег содрал с шеи галстук и изготовил себе бутерброд. Полюбовался закатом из окна кухни. Ехать к Боре с Катей совершенно расхотелось.

Перед сном он минут сорок думал о благородстве, сексе, российском законодательстве и какую одежду брать в Стокгольм. Вязкое чувство бредовости происходящего не покидало его ни на минуту.

Пресс-служба Каролинского института (Стокгольм, Швеция) распространяет предварительный отчёт о работах по исследованию «инфекционного агента нового типа», которые ведутся в институте с конца мая «на основе данных и материалов», собранных на территории России.

Отчёт содержит подробное описание механизма воскрешения и «псевдоклеток», при помощи которых «инфекционный агент» передаётся от носителя к носителю (условия такой передачи не сообщаются). Также упоминаются «ухудшение аналитических способностей», «деградация критического мышления» и «общая инфантилизация сознания», которыми, по-видимому, характеризуется «психическое состояние больных уже через несколько дней после заражения». Отмечается, что влияние «инфекционного агента» на работу головного мозга, возможно, приводит к заметным изменениям поведения только у людей: первая серия опытов с заражёнными крысами не показала «ощутимого ухудшения способности находить дорогу к корму в сложном лабиринте».

После презентации отчёта ректор Каролинского института Харриет Вальберй-Хенрикссон даёт развёрнутое интервью CNN, в котором, в частности, говорит:

Реакция РПЦ на информацию, распространённую Каролинским институтом, становится известна в середине дня. Пресс-служба Московского Патриархата именует вышедший отчёт «пасквильным измышлением», демонстрирующим стремление «очернить православную веру и дискредитировать Россию в целом», а также неспособность «техногенной западной цивилизации, утратившей духовное ядро», принять «истинное христианское чудо».

Официальное заявление российского МИДа выдержано в аналогичных тонах и завершается обещанием не допустить шведских исследователей к участию в независимой комиссии «ввиду уже запущенной подготовки к откровенной фальсификации результатов расследования».

Мнение ведущих российских идеологов можно суммировать словами Г. Бабловского, сказанными на следующий день: «Этой фабрикацией, совершенно беспрецедентной по своей гнусности, Европа и Запад в целом расписались вчера в своей духовной нищете… Они страшно боятся религиозного авторитета России, они боятся нашего народа-богоносца… Диалог с такими трусами и духовными лилипутами нам не к лицу».