Михаил Лазарев привык тушить кризисы, считать деньги и спасать бизнесы, которые другие давно списали со счетов. Но после взрыва на собственном промышленном объекте он погибает… чтобы очнуться в теле молодого дворянина в совсем другой России.
На дворе 1925 год. Империей правят Годуновы. Аляска всё ещё русская. Европа пошла по иному пути. А магия давно стала частью быта, политики и промышленности.
Вот только новому Михаилу досталось не богатство и не сила древнего рода. Вместо этого — убитый отец, три сестры на руках, ресторан на грани долговой ямы, подозрения жандармерии и неизвестные враги, уже однажды бросившие роду вызов.
Чтобы выжить, мало быть дворянином. Придётся снова стать хозяином.
В двадцать первом веке большие компании умирали не от взрывов. По крайней мере, я долго в это верил. Чаще всего они погибали от плохих решений, от некомпетентных директоров, от отчётов, от подрядчиков или очередных странных решений государства, которые уж больно любят крутить гайки.
Взрыв был только финалом. Громким, огненным, удобным для журналистов и следователей. Настоящая катастрофа начиналась в кабинете, где кто-то подписывал акт приёмки, хотя прекрасно знал: оборудование работает не так, как должно.
Ночной звонок застал меня в машине. Я возвращался с совета директоров, где три часа объяснял акционерам, почему наш холдинг должен вкладываться не в очередной торговый центр и не в красивую презентацию для фондового рынка, а в собственные производственные площадки, аккумуляторные сборки, упаковочные линии и складскую автоматизацию. Половина совета считала это опасным расширением. Вторая половина — слишком медленным. Я же считал иначе: если компания хочет жить дольше одного цикла дешёвых денег, ей нужны не только склады, но и то, что эти склады наполняет.
Телефон завибрировал на сиденье. На экране высветилось сообщение от операционного директора, короткое, как всегда: «Северный хаб. Авария. Пожарный контур не держит. Есть люди внутри».
Я пробежался по строчке глазами раз, потом ещё и тут же вжал на экране кнопку принятия вызова.
— Что горит?
На другом конце линии шумели сирены. Даже через динамик я услышал фон катастрофы, который пробирает до самых костей. Этого звука было достаточно, чтобы вызвать настоящий ужас, древний, как сама жизнь, как у древнего человека, что видит идущую на него стену горящего леса.
— Блок D. Предварительно — аккумуляторная зона. Сработала система газового пожаротушения, но часть секций не закрылась. Пожарные едут. Смена эвакуируется.
— «Предварительно» и «эвакуируется» — плохие слова, Игорь. Сколько людей внутри?
— По списку — двадцать семь. На выходе отметились двадцать один.
— Значит, внутри шестеро.
— Возможно, не приложили карты.
— Возможно, сейчас умирают. Я еду.
— Михаил Андреевич, вам не нужно…
— Мне нужно знать, почему в блоке с промышленными батареями не закрылись секции. Через пять минут хочу на связи начальника безопасности, инженера по пожарному контуру и подрядчика, который ставил автоматику.
Я сбросил звонок и посмотрел в окно. Москва за стеклом была ночной, мокрой и дорогой. Огни офисов отражались в асфальте, машины тянулись по проспекту, рекламный экран обещал счастливую жизнь в новом жилом комплексе. Где-то там, за МКАДом, горел мой логистический центр: триста тысяч квадратных метров складов, роботизированных линий, упаковки, промышленных материалов, вендинговых аппаратов, запчастей, товаров для сетей, химии, батарей и всего того, что в спокойное время называли «эффективной цепочкой поставок».
В плохое время это называлось топливом.
— На Северный хаб, — сказал я водителю. — Быстро.
Мой холдинг назывался «Лазарев Индастриал Групп». Когда-то это были два склада, три старых грузовика и кредит, который я взял под такой конский процент, что сейчас бы сам себе не одобрил подобную сделку. Потом появились логистические контракты, упаковка, обслуживание торговых сетей, собственные распределительные центры, складская автоматизация, вендинговые линии, контрактное производство, промышленные материалы и инвестиции в стартапы, которым банки либо не верили, либо не понимали, что именно те пытаются сделать.
Я не был инженером. К сожалению, я не придумывал аккумуляторы, складских роботов, защитные покрытия, дешёвые упаковочные материалы или новые автоматы для напитков. Мой талант был другим: я видел, какая чужая идея может стать рынком. Кого нужно нанять. Где поставить производство. Как посчитать цену. У кого занять. Кому продать. С кем лучше не связываться, если хочется прожить дольше квартального отчёта.
За двадцать лет я научился отличать изобретателя от фантазёра, поставщика от паразита, партнёра от будущего истца и управленца от человека в дорогом костюме, умеющего только уверенно повторять чужие слова. И больше всего я ненавидел фразу: «Ситуация находится под контролем». Если кто-то говорил её в первые минуты кризиса, значит, контроль уже потеряли.
Пока машина летела по ночному шоссе, я собирал хаос в систему. Безопасность сообщила, что пожар начался у зоны тестирования аккумуляторных модулей одного из стартапов, куда мы вошли полгода назад. Инженер признался, что две противопожарные заслонки неделю работали с ошибкой, но подрядчик обещал приехать «после выходных». Подрядчик сначала не брал трубку, потом начал говорить про гарантийный регламент. Операционный директор пытался уточнить, не стоит ли сначала дождаться официального заключения.
— Официальное заключение будет утром, — сказал я. — Сейчас делаем следующее. Первое: полная эвакуация всего хаба, не только блока D. Второе: отключить питание соседних секций, кроме аварийного освещения. Третье: перекрыть доступ транспорта на внутренний двор, пожарные должны зайти без пробок. Четвёртое: вытащить сменные журналы и записи камер на внешний сервер, сейчас, пока ничего не «потерялось». Пятое: медиков к северным воротам. Шестое: пресс-службу поднять, но без заявлений до подтверждения служб.
— Акционеры будут против остановки всего хаба, — сказал Игорь.
— Акционеры не тушат пожар в окружении химии, Игорь. — я выругался одними губами. — Людей сейчас спасать надо, а об акционерах потом подумаем.
Говорить приходилось быстро, но голос я не повышал. Крик редко добавляет смысла. Он только даёт окружающим понять, что начальник тоже начал паниковать. А в кризисе люди смотрят не на инструкции, а на лицо того, кто берёт ответственность. Если он дрогнул, дрогнут все.
Северный хаб встретил меня красным светом. Сирены били по ушам. Над дальним корпусом поднимался чёрный дым, подсвеченный изнутри оранжевыми вспышками. Пожарные машины уже заходили на территорию, люди в спецодежде стояли у ограждений, кто-то кашлял, кто-то говорил по телефону, другие снимали происходящее, пока охрана не начала отбирать телефоны у сотрудников подрядчиков.
Я вышел из машины раньше, чем водитель успел открыть дверь.
— Где начальник смены?
Ко мне подбежала женщина в оранжевой каске. На лице — сажа, глаза красные, руки дрожат, но она молодец, держится.
— Здесь. Четверо не вышли. Двое из техподдержки, один кладовщик, одна уборщица. Метки последних карт — коридор D-7 и бытовка у южной стены.
— Почему бытовка не эвакуирована?
— Она не была в списке активной смены.
— А человек там был.
Женщина побледнела:
— Да.
Я взял планшет с планом секций и быстро посмотрел схему:
— Коридор D-7 связан с южной стеной через сервисный проход?
— Да, но там дым.
— Камеры?
— Часть умерла.
— Тепловизоры?
— У пожарных.
— Ведите.
— Михаил Андреевич, вам нельзя туда.
— Мне и не надо внутрь. Мне надо к тому, кто решает, куда идти.
Я не был пожарным и не собирался изображать героя. Но я знал объект. Знал, что хранилось в соседних секциях, и понимал, что если огонь действительно дойдёт до химии, то помрут многие и отравится ещё больше людей. На судебные разбирательства плевать, это будет потом, тем более что свою задницу прикрывать мне уже просто без толку. Всё равно сожрут, так что сейчас остаётся только людей спасать.
— Если заслонка открыта, дым пошёл в сервисный проход, — сказал пожарный командир.
— Там двое техподдержки?
— Вероятно.
— Не вероятно, а по картам. Идите туда.
— Мы не подчиняемся вам.
— Конечно. Но я знаю этот объект, а вы нет. Видите этот коридор? Там упаковочная плёнка и деревянные поддоны. Через десять минут вам придётся тушить уже не аккумуляторы, а половину секции. Если люди живы, они в зоне между D-7 и бытовкой, потому что дальше дым. Проверяйте отсюда и отсюда.
Он посмотрел на схему, потом на меня.
— Две группы. Быстро.
Первых двоих вынесли через семь минут. К счастью, живых. Кладовщика нашли без сознания у стеллажа с инструментом. Уборщицу — в бытовке, где она заперлась от дыма мокрыми тряпками и уже почти не могла дышать. Когда её передали медикам, начальник смены заплакала прямо в каску.
Я только кивнул. Рано было радоваться.
Пожарный контур блока D держался плохо. Инженер наконец признался, что подрядчик ставил часть автоматики не по исходному проекту, заменив привод на более дешёвый аналог. Документы были подписаны. Согласование прошло. Где-то в цепочке кто-то получил свою экономию, премию, откат или просто галочку за снижение затрат.
Я смотрел на горящий корпус и уже понимал, кого утром будут увольнять, кому передадут материалы, какие контракты разорвут и как придётся перестраивать всю систему приёмки оборудования. Впрочем, до утра ещё дожить умудриться надо.
Вторичная вспышка пришла изнутри блока. Сначала корпус словно вдохнул. Металлические ворота выгнулись наружу, из вентиляционных решёток ударил белый дым, пожарные крикнули что-то в рации. Я стоял у мобильного штаба, когда увидел, что у южного входа остались двое работников подрядчика. Один лежал на бетоне, второй пытался поднять его за куртку, но не справлялся.
— Назад! — крикнул пожарный.
Я уже бежал. Позже, если бы у меня было это «позже», я наверняка назвал бы собственный поступок глупостью. Руководитель не должен бегать в опасную зону. Руководитель должен руководить. Так написано в учебниках, регламентах и красивых статьях про кризисное управление.
Но между правильной управленческой теорией и человеком, лежащим на бетоне в двадцати метрах от огня, иногда остаётся только тело, которое уже приняло решение. Я добежал, схватил упавшего за ворот, помог второму поднять его под плечи.
— Ноги! Шевелите ногами! — рявкнул я. — К воротам!
— Там сейчас рванёт! — закричал подрядчик.
— Поэтому бегом!
Мы успели почти до линии машин.
Почти.
Взрыв не был похож на кино. Он не дал красивого огненного шара, которым можно любоваться. Детонация ударила давлением, жаром, осколками, рваным металлом и белой вспышкой, выжигающей мир. Меня оторвало от земли. Я успел вытолкнуть одного из мужчин вперёд. Успел понять, что сам уже не выйду. Успел с раздражающей ясностью подумать, что кризисный план придётся заканчивать без меня.
Потом пришла волна страшной боли. И тьма. Единственное, что я успел подумать, так это только: «Главное, чтобы люди вышли».
И тут сквозь темноту пробилась точка, столь яркая в своём белом свете, будто была Путеводной звездой. Она росла, быстро, стремительно, охватывая весь взор перед моими глазами, буквально вырывая из кокона тьмы.
И через мгновение я оказался в комнате — просто белоснежной, с очень скромным наполнением. Был здесь лишь такой же белоснежный стол с двумя простыми стульями. И за столом сидел молодой человек в классическом костюме-тройке. Он сидел, нервно постукивая пальцами в перчатках по столешнице, постоянно вертя головой по сторонам, словно не видел меня.
Но я всё же был и, к своему большому удивлению, прекрасно ощущал своё тело, но странно, что боли не было. Я досконально помнил, как получил новость о загоревшем складе, как меня ударило в спину ударной волной. Но сейчас ни боли, ни дыры от ожога в своём костюме я не видел. Пиджак был идеально выглаженным, без хоть какого-то повреждения, будто бы только-только покинул прачечную.
— А вот и ты. — Парень наконец подал голос и указал мне раскрытой ладонью на стул напротив себя. — Проходи, садись. У нас не так много времени есть.
Делать было нечего, и я повиновался жесту. Да и что я мог сделать? Сбежать? Да как-то уже набегался, настолько помер, попытавшись сбежать от стихии. А может, это просто необычная интерпретация ангела, который сейчас будет решать, куда меня отправить? Просто навскидку, учитывая нарушения, которых в жизни избежать почти невозможно, отправляюсь я в жаркий котёл под хохот чертей.
Как только я приземлил своё седалище на стул, парень вытянул из нагрудного кармана круглые часы, откинул крышку — и лицо его кисло скривилось. По всему виду этого молодого человека можно было понять, что ему нахождение здесь определённо не нравилось, но в этом вопросе помочь ему я точно был не в силах.
— В общем, слушай меня внимательно. Второй раз рассказать не успею. — Парень тяжело выдохнул, смотря мне в глаза. — Да, ты умер. Наверняка не так, как бы тебе этого хотелось, но уж извини, я тут бессилен. Но могу тебя порадовать — умер ты не окончательно, в отличие от меня.
— Чего…
— Того. — Парень ухмыльнулся, после чего мгновенно стал серьёзнее. — Я погиб окончательно, сейчас с телом меня связывает одна тоненькая нить. — Он вновь бросил взгляд на часы. — У меня есть минуты три, чтобы рассказать о том, куда ты провалился. — Увидев зарождающийся у меня на губах вопрос, он решительно выставил перед собой раскрытую ладонь. — В общем, ты переродишься в моём теле. Радуйся, ты дворянин. Не из самых богатых, не самых сильных, но всё же дворян. Однако мир немного отличается от того, где ты оказался. В твоём времени этот исторический период называется «Ревущие двадцатые», но здесь они ревут несколько иначе. Хотя нет, сильно иначе. Детали увидишь сам. — Собеседник бросил взгляд на часы. — Чёрт… А здесь время иначе идёт. В общем, клювом не щёлкай, иначе сожрут.
— Но…
— Всё, удачи!
Мир схлопнулся. Пропала белая комната, пропал странный парень, который уж больно сильно не вписывался в привычный мне двадцать первый век. Было в нём нечто странное, подсказывающее, что прибыл он совершенно из другого времени. Хотя, о чём я вообще говорю? Какое, блин, перемещение во времени? Я же не в книге Уэллса, да и машины времени в кармане не держу, разве что огонь пожара неожиданно заимел подобные функции, но всё равно это звучало как последняя блажь.
Но прежде чем я успел задаться остальными вопросами, сознание вновь обрело полную целостность, а органы чувств неожиданно заработали. В нос ударил острый медицинский запах, а до ушей добралась далёкая классическая музыка, звучащая с заметными помехами.
Я попытался открыть веки, в мгновение показавшиеся исключительно тяжёлыми, как налитые свинцом. Пусть и с трудом, но они всё же поддались, но картинка перед глазами была наполнена шумами, однако через несколько мгновений приобрела резкость, и я увидел перед собой человека.
Это был мужчина в летах, седой словно лунь и в белоснежно-белом халате. Он стоял рядом со мной и что-то писал в большом журнале, изредка бросая взгляд в мою сторону. Похоже, это был доктор.
С трудом мне удалось повернуть голову. Как и любой здоровый головой человек, я ожидал увидеть современную больничную палату с многочисленными приборами, отслеживающими моё состояние, и паутиной из трубок с проводами. Но мои предположения с реальностью не имели совершенно ничего общего. Это была отдельная комната всего с одной кушеткой. Стены по-больничному белые, полное отсутствие хоть каких-то современных приборов, потолок выложен не пластиковыми плитами, а просто белый, покрытый побелкой. Даже свет шёл не от электрических ламп, вмонтированных в потолок, а всего от единственной лампы, в которой плясал огонь. Всё казалось столь старым, словно я и вправду переместился минимум на век назад.
— Людочка, кажется, пациент просыпается. — Послышался мягкий, как перина, голос, и перед моими глазами пощёлкали пальцами.
Доктор наклонился к моему лицу, пальцами шире раскрывая веки и внимательно следя за одной только ему известной реакцией. Я же попытался поднять руку, но конечность слушалась с большим опозданием, никак не желая отрываться от мягкого матраса.
— Как вы себя ощущаете? — спросил доктор, оставив мои глаза в покое и сделав несколько быстрых надписей на бумаге. — Головная боль? Нечёткость зрения? Проблемы с дыханием?
Я прислушался к своим ощущениям, но тело, ставя слабость за скобками, на большие проблемы не намекало, отчего я ответил доктору, мотнув головой, пока сам с трудом тянулся рукой к боку. Он оказался цел. Нет, не так. ЦЕЛ. Ни раны, ни плотно натянутого бинта, ни шрама. Ни-че-го. Но не бывает же такого! Или я умер и мозг решил мне показать самые интересные галлюцинации? Но ведь нет, прикосновения доктора я ощущал в полноте всех чувств.
— Сколько пальцев видите?
Врач провёл манипуляции, попеременно показывая мне оттопыренные пальцы. Я же с трудом отвечал, ощущая, что горло саднит так, будто по нему не так давно прошлись наждачкой. Но больше всего меня напугал голос. Уж что-что, но здесь я был готов отдать руку на отсечение, что это был не мой голос. За прожитые полвека к нему я успел слишком сильно прикипеть, а этот… Молодой, мощный, не так давно сломавшийся и сумевший стабилизироваться вот-вот.
Доктор моими ответами точно был доволен, и тут же подоспела девушка в длинном медицинском халате и убранными под платок с ярким красным крестом волосами. Она аккуратно подошла к высокой кровати, с звонким хлопком открыла какой-то пузырёк и, поддерживая мне голову, влила его содержимое прямо в рот.
От вкуса напитка меня едва не вывернуло наружу, встряхнуло и завернуло обратно, но с большими усилиями я смог удержаться, ощущая, как тепло разливается по всему телу вместе со страшным приливом энергии.
— Полегчало?
— Да, — признался я, чувствуя, как стал ощущать себя гораздо лучше. — Где я?
— В больнице, ваше благородие. Раны затянули, но организм истощился. Лекари своё сделали, но дальше вам нужно больше покоя. Удивительно, что после того, как рядом с вами взорвалась граната, вы вообще находитесь в живых. Признаюсь, я бы не стал делать ставки на то, что вы так быстро выйдете из комы, но вы оказались значительно живучее, чем можно было предположить, несмотря на все старания наших специалистов.
— А что случи…
Но не успел я задать вопрос, как голова взорвалась иной картиной перед глазами.
— Вот чёрт…
В больнице меня продержали недолго, как для пациента, три дня пробывшего в коме. Доктор успел дважды меня осмотреть, с каждым разом только больше удивляясь тому, что я настолько быстро очнулся, и спрашивая меня, почему всё так быстро? Но что я мог ему на это вообще ответить? От прошлого хозяина тела у меня остались разве что малые отрывки воспоминаний, которые к тому мгновению не успели окончательно ужиться. Я вообще ощущал себя не в самом лучшем состоянии, прекрасно понимая, что нахожусь не в своём времени и точно не на своём месте. Я должен быть в двадцать первом веке, без всякого элемента магии, но теперь…
После второго осмотра ко мне в небольшую палату наконец заглянул уже новый гость. Я узнал его сразу — это Сергей Семёнович, которого в семье все просто звали Сергеем. Для семьи он был чем-то между семейного водителя и посыльного по мелким делам. Правда, при его-то возрасте, когда седина уже давно и прочно закрепилась на голове, пора бы уже уйти на покой, но частички памяти прошлого хозяина тела подсказывали, что у него желания уходить на пенсию не было, несмотря на всю готовность прошлого главы рода обеспечить Сергея деньгами на остаток жизни.
— Михаил Алексеевич, — на лице у Сергея было заметное и неподдельное выражение грусти, — хочу принести мои искренние соболезнования. Вы знаете, что Алексей Петрович для меня был не чужим человеком. Я много лет ему служил и не думал, что он отдаст Господу душу быстрее, чем я.
— Похороны уже провели?
— Да, ваше благородие. — Слуга кивнул и положил на кровать костюм, который нёс с собой. — Традиции требовали, чтобы его захоронили как можно быстрее, а вы, простите, находились на грани между жизнью и смертью. Потому Екатериной Алексеевной было вынесено решение, что нужно провести похороны.
Я кивнул, понимая, что, пусть этот человек и был мне чужим, но всё равно частичка воспоминаний, оставшаяся от прошлого владельца тела, точно бы сделала эти похороны намного тяжелее. В той жизни мне было немногим больше пятидесяти лет, но даже так я не сумел привыкнуть к похоронам. Тяжело это, особенно когда хоронишь человека, которого знаешь всю жизнь. Каким бы ты ни был крепким, суровым и мощным человеком, всё равно проступает скупая, ледяная слеза, открывающая ворота в тотальную грусть.
— В жандармерии попросили вас явиться, как только ваше состояние этого позволит. Екатерина Алексеевна дала показания, но сами понимаете, что её на месте не было и многого сказать она не могла.
— У следствия есть какие-то предположения?
Сам я, несмотря на отсутствие данных от следствия, был готов предположить, что всё произошедшее — не что иное, как заказное убийство, причём спланированное, но при этом крайне грубое в своём исполнении. Ни тебе минирования машины, точного выстрела от снайпера или отравления. Граната в окно — и все дела. Всё же в моём времени такое решение бы считалось моветоном лет так тридцать.
— Со мной, к сожалению, не поделились деталями следствия. — Сергей развёл руками. — Единственное, что я слышал краем уха, так это то, что жандармерия рассматривает варианты заказного убийства или теракта. Однако кто заказчик и почему оно случилось в ресторане вашего отца — то мне неведомо.
Сергей вышел, оставляя меня в одиночку. Я быстро оделся, поражаясь, насколько же сильно изменился в объёмах. Мало того, что был на голову выше, так ещё и сбросил килограмм тридцать по меньшей мере. В прошлом, признаюсь, успел немного позабыть о собственной форме, дела сжирали слишком много времени, чтобы можно было тратить их ещё и на посещение тренажёрного зала, но тут… Лучше бы не повторять ошибок.
На больничной регистратуре мне заявили, что раз я отказываюсь остаться ещё на неделю для полного восстановления, то нужно сделать несколько подписей, чтобы потом никто не предъявил больнице за возможные осложнения. Процедура вполне понятная и привычная, отчего я с радостью согласился, но когда предо мной поставили чернильницу и металлическое перо, то мягко опешил.
Сказать, что я в первый раз держал в руках перо, — слукавить. Когда-то давно, ещё в студенческие года, умудрился случайно попасть на одну занимательную экскурсию по Золотому кольцу. Так вот там нам и предложили сделать несколько надписей классическим пером, не превратив при этом сам лист в сплошную кляксу. Получилось у меня, сказать честно, плоховато, а теперь…
— А нельзя ли карандашом? — поинтересовался я у сестры милосердия, что и стояла за стойкой регистратуры.
По её удивлённому взгляду понял, что сморозил страшную глупость. Всё же, раз я дворянин, то должен быть образован и в совершенстве владеть популярными письменными принадлежностями. Так что пришлось мне вооружиться холодным пером, обмакнуть его в чернильницу и в последний момент остановить себя. Чуть не расписался за себя прошлого, как за Михаил Андреевич Лазарев. Потому и обратился к памяти предшественника и расписался как Читалова Михаила Алексеевича. Правда, предательская капля чернил всё же сорвалась с пера, оставшись на бумаге неровной кляксой.
Больничная сестра ничего мне не сказала, и на том спасибо. Я, распрощавшись, поспешил покинуть больницу как можно скорее, едва ли не бегом выбегая наружу. Хотелось как можно быстрее оказаться вне медицинских стен.
У входа в больницу меня уже ждал припаркованный автомобиль с необычной надписью на чёрном борту. «Руссо-Балт» — прочитал я и присвистнул. Выходит, что этот многострадальный завод всё ещё живой. Занимательно…
Завидев меня, Сергей открыл мне дверь, и я погрузился в мягкий салон машины. Длинный диван, вышитый из окрашенной в белый кожи, с удобным откидным подлокотником посередине и с пепельницами в двери. И курили здесь в прошлом точно часто, всё же табачный дым имел неприятную способность пропитывать собой любую поверхность, и кожа не стала большим от того исключением.
— Куда едем, Михаил Алексеевич? В ресторан или домой?
Я задумался. С одной стороны, стоило как можно быстрее вернуться домой, чтобы обрадовать оставшихся родственников своим нахождением в здравии, а с другой, раз и здесь меня не покидали дела бизнеса, то стоило провести хотя бы первичный осмотр. О полном аудите говорить было пока что рано, всё же не успел я освоиться в этом мире достаточно.
— Сёстры будут волноваться, — будто склоняя меня к решению, добавил Сергей.
Действительно, из живых «родственников» у меня осталось три сестры: Екатерина, Мария и Вера. Правда, я пока не мог представить встречи с ними. Не говорить же им о том, что в теле их брата теперь совершенно другой человек из альтернативного мира, попавший сюда отнюдь не по своей воле. Будь я на их месте, то отправил бы меня за подобные речи не просто в больницу, а под присмотр над душевнобольными. Так что нет, эту встречу пока оставим в стороне — сейчас в ресторан.
Сергей моё решение принял кивком, и мы выехали с парковки. Машина катила на удивление плавно и с куда большим комфортом, чем почти любая единица общественного автопрома в моём мире. Может, здесь взяточников просто вешают? Хорошее было бы решение. А то в моей вселенной от отечественного гражданского сектора автомобилестроения остались лишь жалкие попытки в транспорт, едва не монополизировавшие автомобильный рынок.
Перед тем как я успел упереться в окно взглядом, считывая непривычно низкие улочки города, Сергей предложил мне свежайший выпуск газеты. Признаться, никогда не любил этот источник информации, но где я сейчас достану телегу с информационными каналами? А информация в непонятной ситуации — самое первое дело. Без информации ты, считай, полностью слеп и глух.
Я тут же взял предложенную газету, своим рвением, кажется, насторожив водителя, но уж ладно, переживёт. А новости мне нужны были как воздух.
«Столичный Вестник» — гласило название газеты в моих руках. Выходит, что в столице я, а уж где эта столица — вопрос новый. Но это потом, выясним как-то. Главное, что мне стала известна дата выпуска этой газеты. Четырнадцатое апреля одна тысяча девятьсот двадцать пятого года.
Я развернул листы, стараясь не выглядеть слишком жадным до информации. Хотя, кого я обманываю? Я вцепился в газету, как утопающий в спасательный круг. Телефона нет, интернета нет, привычных каналов нет, а мозг уже который час визжит от информационной пустоты, требуя хоть каких-то мостиков для того, чтобы связать действительность в картину.
«ЕГО ИМПЕРАТОРСКОЕ ВЕЛИЧЕСТВО БОРИС V ГОДУНОВ ПРИНЯЛ ДЕПУТАЦИЮ СЕВЕРНЫХ ПРОМЫШЛЕННИКОВ»
Я перечитал заголовок ещё раз. Потом ещё. На третий раз буквы не изменились.
— Годунов… — тихо произнёс я, едва шевельнув губами.
Сергей, сидевший впереди рядом с водителем, чуть повернул голову.
— Что-то не так, Михаил Алексеевич?
— Нет, — ответил я слишком быстро и кашлянул, пряча собственное ошеломление за газетным листом. — Просто… голова ещё шумит.
Годуновы. Об этой малой династии часто забывают в вопросе династий России. А вот на тебе, живы, да ещё и царствуют.
Вот тебе и Романовы. Вот тебе и триста лет на престоле. Впрочем, какие Романовы? Тут, выходит, всё пошло наперекосяк ещё в начале семнадцатого века. Я быстро пробежался глазами по статье, выхватывая из напыщенных оборотов самое важное.
«…славное трёхсотдвадцатисемилетие воцарения Дома Годуновых…»
Трёхсотдвадцатисемилетие…
Значит, после местной Смуты они не сгинули, не были сметены боярскими интригами, самозванцами и польскими саблями. Удержались. Перемололи конкурентов. Придавили бунты. Договорились с кем надо или прирезали кого надо — тут уж история обычно вариантов не любит. Рюриковичи пресеклись, Ольговичи и Долгорукие, судя по всему, так и остались сильными родами, но не царскими. А вот Годуновы — молодцы, всех переиграть смогли и сидели здесь уже четвёртый век.
Да ещё как сидели. В статье Бориса V именовали не просто Императором Всероссийским, но и Государем Сибирским, Великим князем Московским, Царём Польским, Казанским, Астраханским, Таврическим, Финским и Аляскинским.
Я завис на последнем титуле. Аляскинским? Может, показалось? Ан-нет, не показалось. Действительно Аляскинский. Выходит, что в крутости титулов он таки сумел переиграть Николая Второго? А ведь это ещё нужно было стараться, а у этого получилось, чёрт возьми!
На соседней колонке красовалась заметка:
Ново-Архангельск. Аляска. Русская Аляска.
В моём мире её продали американцам за сумму, которую потом в спорах любили считать то гениальной сделкой, то историческим идиотизмом. Здесь, похоже, продавать не стали. То ли денег хватило, то ли флот оказался сильнее, то ли у власти сидели люди, которым мысль отдать кусок материка показалась уж крайне неразумной.
«…укрепление русских владений на северо-востоке Тихого океана…»
«…рост добычи меди, пушнины и каменного угля…»
«…необходимость сдерживания калифорнийских авантюристов…»
Калифорнийских авантюристов. Чудно. Америка тут тоже явно не та, что я знал.
Я перевернул страницу. Газета зашуршала в салоне слишком громко, будто специально решила подчеркнуть: вот он, момент, когда старый мир окончательно трещит по швам.
Следующий разворот оказался посвящён международным делам.
Я было напрягся и сделал это определённо не зря. Привычной единой Германии, выкованной Бисмарком, просто не было. Не в том смысле, что её смогли разбить в ходе очередной европейской мясорубки. Её, за рамками Священной Римской империи, вообще никогда не собирали в кулак. Вместо привычной карты с жирным серым пятном Германской империи находилась целая мозаика княжеств, королевств, вольных городов и других государственных образований. Пруссия, Бавария, Саксония, Ганновер, Вюртемберг, Гессен, Любек, ещё десятки названий помельче — всё живое, всё самостоятельное, всё грызётся между собой под доброжелательным присмотром соседей.
Особенно доброжелательным, судя по тону статьи, был Париж.
Я скользнул взглядом дальше — и едва не выругался вслух.
«ФРАНЦУЗСКИЙ НАМЕСТНИК В ЛОНДОНЕ ЗАЯВИЛ О НОВОЙ ПРОГРАММЕ ПРИМИРЕНИЯ ОСТРОВОВ»
Я даже прикрыл глаза. Французский наместник. В Лондоне. Твою же…
Открыл глаза — строка никуда не делась.
«…после подавления валлийских беспорядков…»
«…королевство островов остаётся неотъемлемой частью Французской короны…»
«…английская знать призвала к сохранению верности Парижу…»
Британские острова под Францией. Даже не наоборот. Не вечные соперники через Ла-Манш, не Британская империя, над которой не заходит солнце. Не-а, даже не ситуативные союзники по военному пакту. Видно, здесь франкам всё же удалось дожать островитян и заставить Альбион отказаться от имперских замашек.
Я невольно представил какого-нибудь местного чопорного английского лорда, который сквозь зубы произносит «vive la France», и чуть не расхохотался. Ладно ещё, когда французская аристократия пришла с норманами, но сейчас масштабы точно были иные. Но смешно было только первые полсекунды. Потом пришло понимание: если Британской империи нет, то весь мировой баланс должен быть перекошен до неузнаваемости.
Ответ нашёлся тут же.
«ИНДИЙСКИЕ КНЯЗЬЯ НЕ ДОГОВОРИЛИСЬ О ЕДИНОЙ ПОШЛИНЕ»
Индия, как выяснилось, тоже не была относительно единой колониальной махиной под чужим флагом. Она была раздроблена. Раджи, султаны, княжества, торговые республики, европейские фактории на побережье, какие-то священные города с собственными армиями. Газета писала об этом скучно и деловито, будто речь шла не о судьбе огромного субконтинента, а о перепалке между соседями из-за забора.
Но я-то понимал. Раздробленная Индия — это отсутствие единого рынка, единой армии, единой промышленной программы. И лакомый кусок для всех, у кого есть флот, деньги и желание сунуть нос в чужие дела.
На следующей полосе обнаружился короткий обзор Востока.
«ПЕКИНСКИЙ ДВОР ОТВЕРГ ПРЕДЛОЖЕНИЕ РУССКИХ ИНЖЕНЕРОВ О ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНОЙ МИССИИ»
Китай, Япония и Корея упоминались в одной аналитической статье под общим презрительным заголовком:
«ЗАКРЫТЫЕ ЦАРСТВА И ВЕК ПАРА»
Я пробежался по тексту и понял, что местный Восток застрял в режиме почти полной изоляции. Китайский двор пускал иностранцев только в несколько портов и то под таким количеством ограничений, что нормальная торговля превращалась в цирк с бюрократическими кандалами. Япония всё ещё держала чужаков на вытянутой руке, считая паровые машины опасной заразой для нравов. Корея, по словам автора, «предпочитала смотреть на мир сквозь щель в крепостных воротах».
При этом европейские державы уже вовсю делили рынки, строили броненосцы, тянули телеграф и железные дороги. Но при этом не дали по широкополой шляпе китайцам? Помнится, с этим вполне оказались способны справиться четыре тысячи британцев супротив кратно превосходящих сил китайцев. Или здесь вопрос лежит в иной плоскости? Сомневаюсь, что смогу так просто понять тонкости здешней геополитики, сидя внутри машины, но над вопросом стоит подумать.
«КРЕСТЬЯНСКИЕ БЕСПОРЯДКИ В ТУЛЬСКОЙ ГУБЕРНИИ: ПЯТЕРО РАНЕНЫХ, ДВА ИМЕНИТЫХ УПРАВЛЯЮЩИХ ПОД АРЕСТОМ»
Вот это уже было ближе к земле. И неприятнее.
Статья сообщала, что в нескольких волостях произошли столкновения между крестьянами и частной охраной помещичьих хозяйств. Поводом стали долги, аренда земли, спорные повинности и «самовольный захват общинных покосов». Автор, как водится, старательно изображал беспристрастность, но между строк сквозило: наверху этим недовольны, внизу кипят, а посередине стоят жандармы и пытаются не допустить пожара. Правда вот из силового аппарата, как это водится, пожарные такие себе. Скорее сами спичку могут поднести к поленнице народного недовольства.
Ниже шла редакционная колонка.
«СТО ДВАДЦАТЬ ПЯТЬ ЛЕТ СВОБОДЫ: ПОЧЕМУ КРЕСТЬЯНСКИЙ ВОПРОС НЕ ЗАКРЫТ?»
Я машинально задержал дыхание. Крепостное право здесь отменили сильно раньше. Больше чем на полвека назад. Согласно этому страна должна была получить приличную фору. Люди освободились раньше, а значит — толчок промышленности благодаря исходу из деревни в города.
Но колонка быстро охладила мой наивный оптимизм.
«…формальное освобождение не сопровождалось достаточным земельным наделением…»
«…дворянское землевладение сохранило решающее значение…»
«…крестьянские общины несут долговую нагрузку перед казной и частными банками…»
«…молодёжь уходит в города, где пополняет ряды фабричного пролетариата…»
«…агитаторы левого толка пользуются недовольством низших сословий…»
Ну да. Можно отменить крепостное право. Нельзя одним манифестом отменить бедность, обиду, голод и привычку господ смотреть на людей как на движимое имущество, просто временно получившее паспорт.
Я невольно сжал газету сильнее. Сто двадцать пять лет свободы, а социальная язва всё ещё гноится. Дворяне есть. Титулы есть. «Ваше благородие» есть. Родовые рестораны, автомобили, слуги, жандармерия, сёстры милосердия, императоры Годуновы, Аляска — всё в наличии. Но рядом люди, которым свободу вроде бы и дали, а жить по-человечески разрешить таки забыли.
— Плохие новости? — спросил Сергей, на мгновение оторвавший взгляд от дороги.
Я опустил газету и некоторое время смотрел в окно. Машина катила по мостовой, мимо вывесок с ятями, мимо лавок, мимо прохожих в картузах, цилиндрах, платках и форменных фуражках. Уличный мальчишка продавал папиросы. Чуть дальше двое мастеровых спорили с городовым. У витрины модного магазина стояла дама с собачкой, а за её спиной босоногая девочка лет десяти прижимала к груди корзину с цветами.
Выходит, что империя, пусть и не допустила Великой войны, но осталась всё такой же отставшей от действительности. Живая. Дышащая. Богатая и опасная. И теперь я в ней. Пусть и не самый богатый, не самый сильный, но всё же дворянин, человек с фамилией, положением и точно врагами, которые светили мне перспективой умереть повторно.
— Новости, Сергей Семёнович, — наконец ответил я, аккуратно складывая газету, — не плохие.
Он посмотрел на меня через зеркало, — А какие же?
— Отрезвляющие.
Сергей идеально подвёл машину к ресторану ровно в тот момент, когда я поглотил последнюю строку газетных заготовок. Мне даже кажется, что он специально замедлился так, чтобы я успел прочитать газету, что подняло водителя в моих глазах сразу на несколько пунктов. Раз уж он чувствует, как нужно помогать своему нанимателю, то работает он точно далеко не первый свой день.
И только я вышел, как встретил перед дверью швейцара. В прошлом я как-то привык, что охрана предпочитает скрываться, а швейцар чаще всего — это просто хорошо выглядящий мужчина. Здесь же практика явно была другой. Швейцар у ресторана — человек крепкий, широкий в плечах, с рублеными чертами лица и кобурой на поясе. По торчащей рукояти было понятно, что это едва ли не классический револьвер системы братьев Наган.
Никогда не был оружейным экспертом, но за всю жизнь у меня сложилось мнение, что этот револьвер уж больно отсталый даже для начала двадцатого века. Нет ни быстрой экстракции гильз, ни возможности отщёлкнуть барабан в сторону. Но, видимо, здесь армия была столь же консервативной и точно не в лучшем своём состоянии.
Швейцар, увидев меня, легко поклонился и тут же открыл дверь, пропуская меня в пространство ресторана. Место, сказать честно, казалось совершенно вычурным для моего глаза. Такие рестораны в двадцать первом веке исчезли почти полностью: тяжёлые портьеры, деревянные панели на стенах, зелёные обои, местами уже протёртый, но ещё выглядящий дорого паркет. Но теперь же, когда время было совершенно иное, сия вычурность выглядела достаточно органично.
Я остановился сразу за порогом, позволяя глазам привыкнуть к полумраку. Дневной свет падал из больших окон, отражался в лакированных столешницах, цеплялся за позолоченные рамы зеркал и разбивался о хрусталь бокалов. Ресторан ещё не был заполнен гостями, но уже дышал подготовкой к вечернему приёму: официанты двигались между столами, проверяя приборы, кто-то поправлял скатерти, где-то тихо звякнуло серебро.
И почти сразу бросилось в глаза окно и участок рядом с ним. Через это окно и должна была влететь граната, судя по воспоминаниям. Окно уже заменили. Рама свежая, лак не успел потемнеть. На паркете уже была заметна вставка из более светлых досок, относительно аккуратно подогнанная по прошлому рисунку. Стена была заново оштукатурена и оклеена теми же зелёными обоями, но если смотреть внимательно, переход всё равно угадывался. Не кричаще, не позорно, но вполне достойно. Мастер успел сделать всё, чтобы ремонт не бросался в глаза, осталось лишь дождаться, пока время всё сравняет.
Сделано всё было хорошо. Кто бы ни командовал этим заведением во время отсутствия главы рода, дело своё знал определённо. Становилось ясно, что после произошедшего ресторан уже готовился работать и принимать новых гостей.
И вот тут, совершенно не к месту, внутри меня шевельнулось знакомое чувство. Предпринимательская жилка. Это была мелкая, цепкая, вечно голодная тварь, которой хотелось подсчитать перспективность ниши. Я ещё толком не освоился в своём теле, не разобрался в том, кто это вообще хотел убить и как устроен этот мир, а мозг уже подмечал, что дело не мертво. У заведения есть имя, пусть и подпорченное случившемся, но точка опоры есть, а значит, существует и актив с точкой опоры. И пусть я не Архимед и землю не переверну, но сделать смогу многое.
— Ваше благородие!
Я повернул голову по непривычным рефлексам, оставшимся точно от бывшего хозяина. У стойки стоял официант с тщательно приглаженными волосами и лицом человека, что одновременно рад видеть хозяина живым, но опасается сказать что-то не то.
— Рад вас видеть в хорошем здравии, Михаил Алексеевич. — поклонился он.
Следом работники ресторана один за другим начали здороваться со мной. Кто кивками головы, другие — лёгкими поклонами. Голоса у всех были разные, но откровенной фальши в них я не услышал, что не могло не радовать.
— Благодарю вас, — произнёс я, стараясь говорить спокойно. — Продолжайте. Сегодня у нас рабочий день. Нужно восстанавливаться.
Персонал ожил. Официанты снова задвигались, но теперь на меня внимание уже особенно не обращали, занятые своими делами. И правильно. Пусть хозяин на месте, но сейчас гораздо важнее заняться делом, чтобы заведение вернулось в стандартный рабочий ритм.
Я уже было совершил несколько шагов вглубь зала и только сейчас заметил лампы. Тонкие бронзовые стойки, матовое стекло, изящные завитки. И внутри каждого плафона было не газовое пламя и не свет ламп накаливания, а живые маленькие огоньки. Они висели в воздухе, напоминая светляков, только куда ярче и ровнее. Иногда один из огоньков лениво вытягивался в тонкую змейку, после чего вновь собирался в шарик света.
— Занимательно…
Я поспешил отвести взгляд, пока кто-нибудь не заметил, что хозяин ресторана смотрит на обычную лампу так, будто она только что прочитала ему лекцию на латыни.
— Кухня всё там же? — спросил я у проходившего мимо официанта.
Парень моргнул:
— Конечно, ваше благородие. Господин Звёздин сейчас у себя.
Память прошлого Михаила отозвалась не образом, а скорее ощущением: громкий голос, запах жареного мяса, огромные ладони, смех, от которого дрожат кастрюли. Шеф-повар. Важный человек. Буквально клей, который заставляет двигаться сердце кухни и не даёт коллективу развалиться. И даже если хозяин идиот, то хороший шеф сделает всё, что от него зависит.
Я вошёл на кухню, и меня чуть не снесло стеной запахов. Мясо, лук, овощи, пряности, свежая выпечка и масло. Они ударили молотом по обонянию, и я даже остановился в дверном проёме, смотря на жизнь кухни. Повара и помощники двигались между столами: кто-то чистил овощи, кто-то возился с тестом, кто-то помешивал в огромной кастрюле густой соус.
А в центре кухонного царства стоял шеф. Громадный мужчина ростом под два метра, плечистый настолько, что поварской китель едва на нём не разрывался. Рукава закатаны, обнажая мощные мышцы. Перед шефом лежал большой кусок свежего мяса, и этот человек с пугающей скоростью рубил его двумя поварскими топориками до состояния фарша.
Тук-тук-тук-тук!
Лезвия мелькали, мясо под ними превращалось в фарш, по столу и везде вокруг летели красные брызги, а сам повар больше напоминал маньяка, которого застали прямо на месте убийства.
И тут он резко повернулся. На меня уставилось широкое лицо, перечёркнутое шикарными усами, забрызганное дополнительно кровью, а в руках — два топорика. Моё же тело автоматически сработало, решив, что гордое дворянское воспитание подождёт, а потому при необходимости стоит бежать.
— Михаил Алексеевич! — прогремел великан.
Я уже хотел было бежать, но великан вдруг расплылся в настолько доброй, почти детской улыбке, отчего вся его внешняя кровожадность сразу пошла прахом.
— Батюшки, да вы на ногах! А нам-то сказали, что вы ещё неделю лежать будете даже в лучшем случае! Ну слава Всевышнему, слава! — Он бросил топорики на стол, вытер руки о полотенце и, спохватившись, поклонился. — Пётр Звёздин, к вашим услугам. Хотя вы меня и так знаете, но вдруг с головой что-то не так.
Вот уж действительно, само собой. Передо мной стоял человек, чья внешность обещала переломанные кости, а голос и улыбка — пирожки с капустой и заботливое укрывание пледом.
— Рад видеть вас, Пётр… — я сделал короткую паузу, вылавливая из памяти отчество. — Иванович.
— А я уж как рад! Вы бы знали, как мы все перепугались. Алексей Петрович… — его лицо на мгновение помрачнело. — Царствие ему небесное. Хороший был человек. Строгий, да справедливый.
Пётр Иванович, к счастью, не стал развивать тему. Он хлопнул в ладоши так, что ближайший мальчишка-подмастерье едва не выронил миску.
— Дак чего же вы стоите? Проходите! Я вам всё покажу. У нас тут, признаться, после… происшествия порядок навели. Кухню не задело, но проверяли всё. Жандармерия едва ли не носом всё здесь обнюхала, каждого повара, который даже на смене не был, на допрос стаскали. Обидели меня знатно, признаться. Я же здесь каждого сам набирал. Каждого лично знаю! — он обвёл руками кухню. — Все как дети мои! За каждого горой встану!
Шефу я кивнул, и он аккуратно повёл меня вдоль рабочих столов с воистину полководческой гордостью, будто презентовал мне на параде войска.
— Здесь холодная заготовка. Здесь рыба. Там овощи. Вот печи основные. А это… — он с особым удовольствием распахнул массивную металлическую дверцу большого шкафа. — … холодильный ларь.
Изнутри пахнуло холодом. Я уставился на него с искренним удивлением. Казалось бы, чего необычного должно быть у стандартного холодильника? Морозит и морозит, чего ещё от него надо? Но нет, в боковой нише под толстым стеклом мерцал голубоватый кристалл, от него по внутренним стенкам расходился лёгкий иней.
— Водяной? — предположил я, пытаясь не выглядеть совершенным идиотом.
— Водяной с примесью ледяного, — охотно пояснил шеф. — Чистый ледяной, конечно, лучше держит, но стоит так, что проще самому в прорубь прыгнуть и продукты на себе морозить. Этот тоже ничего. Только менять скоро придётся.
— Дорого?
— А когда же, ваше благородие, оно дешёвым-то было? Хороший кристалл нынче как серебро. Купцы дерут три шкуры. Без них, конечно, никак, но иной раз думаешь: может, вернуться к ледникам да погребам? Только господа нынче привередливые. Им свежую рыбу подавай, крем холодный подавай, сорбет извольте не растопить.
Шеф закрыл ларь и повёл меня к печам. На этот раз в гнёздах светились уже другие кристаллы, красноватые, как тлеющие угли.
— Огненные, — сказал Звёздин. — Эти у нас добрые. Ровный жар дают, не капризничают. Печь на дровах, конечно, душевнее, спору нет, но для зала на шестьдесят посадок с одними дровами не набегаешься. А газ… — он махнул рукой. — Газ у нас только в дешёвых трактирах да на фабриках любят. Пахнет, коптит, да и опасность. Вот, случись как в прошлый раз, то большего взрыва могли бы не избежать.
— А печи электрические? — не удержался я, всё ещё рассуждая привычками прошлого мира.
— Какие электрические? — шеф посмотрел на меня с лёгким недоумением.
— Вот оно как…
Магия, похоже, съела электричество ещё на старте. Не полностью, возможно, но массово электрический быт здесь не распространился. Зачем тянуть провода, строить сети и обучать инженеров, если у тебя есть огненный кристалл в печи и летучий огонёк в лампе?
Но, судя по всему, такой подход себя отчасти оправдывал. Дорого, неэффективно с точки зрения промышленного масштабирования, но достаточно привычно. А привычка, как известно, иногда рынок держит лучше всяких законов.
Экскурсия закончилась, и из кухни я вышел с куда более тяжёлыми мыслями. Магия, ремонт ресторана, персонал, аренда, поставщики, жандармерия и многое другое наваливалось на плечи, едва не заставляя глаза дрожать. И только вчера ведь у меня была почти стабильная жизнь, без больших проблем, а теперь их вагон и малая тележка. Но уж что поделать? Придётся разбираться.
Нашёл кабинет управляющего в дальнем коридоре за самой неприметной дверью с самой простой табличкой. Ожидал застать там человека, который сейчас держал ресторан в живых, но внутренности оказались пусты. Никого, совершенно. И, видимо, никого здесь с утра и не было. Ну и ладно, будет у меня время самому разобраться в положении дел.
Я сел в кресло, раскрыл документы и принялся читать — с каждой минутой всё внимательнее. Да, голова болела, но разобраться — дело необходимое.
Провёл за бумагами едва ли не пару часов, машинально считывая страницу за страницей. И дело выходило весьма неоднозначное. Ресторан деньги приносил. Не сказочные, но вменяемые. И такой актив мог позволить семье не скатиться в бедность. Постоянные клиенты, хорошая выручка, особенно по выходным, сильная кухня и узнаваемое место.
Но вот расходы… От них голова шла кругом. Продукты стоят немало, алкогольные напитки — ещё дороже. Жалование персоналу крепкое, но резать его было опасно. Смета ремонта после взрыва сапогом ударила под дых. Вдобавок кристаллы, сжирающие бюджет с аппетитами чёрной дыры.
В нынешнем положении заведение не кормило семью. Оно держало её на плаву, но требовало постоянного внимания и денег. Шаг влево, шаг вправо — и вместо родового актива получишь красивую долговую яму с хрустальными бокалами. Можно и продать, но всё это… перспектива как минимум.
Я откинулся в кресле и потёр переносицу. Итак. У меня есть дворянская фамилия, три сестры, мёртвый отец, ресторан с хорошей репутацией, дорогущей магической инфраструктурой и дырой в бюджете после покушения. Ещё есть неизвестный убийца, жандармерия, мир с Годуновыми на троне и магия, которая одновременно даёт возможности и душит технический прогресс.
Нужно было разложить всё по полкам. Понять активы. Долги. Людей. Врагов. Союзников. И самое главное — решить, кем я здесь собираюсь быть.
Просто выжившим попаданцем или хозяином?
Я вздохнул, потянулся к следующей папке, но в это мгновение дверь кабинета дёрнулась и открылась. Я было представил, что сейчас вовнутрь ворвутся люди, но ошибся. Человек был одним единственным, но по характеру это точно была фурия, причём самая настоящая, рыжеволосая, от силы которой меня вжало в кресло.
— Ты какого чёрта здесь⁈
Это была старшая сестра Екатерина, кинувшаяся в мою сторону со смесью воинственной ярости и родственной милости. Сначала она замахнулась, едва не решив отвесить мне звонкую оплеуху, но схватила со стола папку, которой и дала мне по голове. Не с большой силой, но чтобы я полностью осознал свою вину, что я и сделал, но от следующего удара закрылся, пусть его и не последовало.
Девушка бросилась ко мне в объятья, сжав так, что позвоночник жалостливо заскрипел, а от самой Екатерины ударил приятный запах духов, отдалённо напоминающих розы, и объятия стали куда мягче, наконец по-родственному. Кажется, я даже успел услышать слёзное всхлипывание, но сестра самолично смогла взяться за руки.
— Почему ты сюда поехал, а не домой?
Прежде чем ответить, я осмотрел девушку. Удивительно высокая, с богатой копной вьющихся рыжих волос, с хорошенькой фигуркой, что в платье без корсета смотрелась просто замечательно. Старше она меня была всего на два года, но разница в возрасте всё равно была заметна в осмысленности взгляда. Голубые, почти лазурные глаза сейчас сверлили меня с силой промышленного перфоратора.
Странно, что сестра до сих пор была не замужем, несмотря на двадцатилетний возраст. Уж давно были должны найти хорошую пассию и выдать замуж, укрепляя порядки семейства, но, видимо, боевитый характер сестры всё же вносил свои коррективы. По остаткам памяти становилось ясно, что отец, пока ещё был жив, не хотел ей несчастного брака, а Екатерина тем и пользовалась, постепенно получая образование в Ярославской Академии, где было едва ли не единственное высшее образовательное учреждение для высокородных девиц, организованное бабушкой нынешнего государя Бориса Пятого.
— Дела не ждут, — единственное, что сумел сказать я, прекрасно понимая, что этого будет недостаточно.
— Ты едва не умер, а в дела теперь рвёшься! Ни домой, ни на могилу отца не заглянул! Решил после травмы за голову взяться⁈
А чего мне ответить? Да, за голову взялся, никак иначе. Другой человек в этой голове теперь сидит, которому жизненно необходимо организовать дела семьи так, чтобы другие семейства нас не сожрали. Оно ведь как бывает: время идёт, а право сильного никогда не изничтожается, продолжая действовать в любой правовой системе.
В это же время Екатерина всё же сменила гнев на милость.
— Ладно, сворачивай свои дела, успеешь ещё поработать. Давай домой, девочки тебя ждут.
Спорить с Екатериной оказалось занятием не просто бесполезным, а ещё и опасным для здоровья. В её взгляде было столько решимости, что я почти физически ощутил, как где-то в глубинах телесной памяти прошлый Михаил благоразумно поднимает руки и сдаётся. Я же поспешил воспользоваться его примером.
— Хорошо, — сказал я, закрывая папку. — Едем домой.
— Вот и замечательно, — кивнула Екатерина с таким видом, будто одержала важную военную победу.
Впрочем, может, так оно и было. Я ведь действительно собирался просидеть здесь до ночи, зарывшись в ведомости, счета и долговые записи. И, если быть честным, собирался не от великого трудолюбия, а от того, что бумаги казались значительно более понятными, чем люди, перед которыми придётся отыгрывать роль родного им человека, а я, не сказать чтобы, был хорошим лицедеем.
Сергей уже ждал у машины. Увидев Екатерину, тот почтительно поклонился и открыл дверь, не сумев скрыть удивлённого взгляда.
— Я не возражал.
Машина мягко тронулась, оставляя ресторан позади. Екатерина сидела рядом, сложив руки на коленях. С виду спокойная, даже строгая, но я замечал, как она то и дело бросает на меня короткие взгляды. Проверяет. Не побледнел ли, не трясутся ли руки, не свалюсь ли сейчас без чувств прямо на кожаный диван.
— Я правда в порядке, — произнёс я.
— В порядке он, — фыркнула она. — После комы, взрыва и похорон отца. Конечно, в порядке. Просто образец здравия.
— Екатерина…
— Молчи лучше. Пока я добрая.
Я и замолчал. В конце концов, у умного человека есть важное качество — способность вовремя закрыть рот. Особенно если рядом старшая сестра, которая уже доказала, что папкой владеет не хуже казачьей шашки.
Домом оказался не особняк, не усадьба в центре города и даже не крыло старого дворянского гнезда, как я, признаться, ожидал. Руссо-Балт остановился у солидного каменного здания в четыре этажа, с широкими окнами, коваными балконами и чистым подъездом.
— Мы здесь живём? — удивился я.
Екатерина же посмотрела на меня с подозрением:
— А где ещё должны?
— Голова, — напомнил я, постучав пальцем по виску. — Некоторые вещи вспоминаются не сразу.
Сестра смягчилась:
— Здесь. Уже восемь лет.
Я поднял взгляд на фасад. Дом был богатым, но не доходным в привычном понимании. Не чувствовалось в нём той муравьиной сущности, когда каждая дверь — отдельная квартира, каждый коридор — чужая жизнь, а хозяин здания сидит где-то в стороне и собирает арендную плату. Здесь всё выглядело иначе. Меньше жильцов, больше пространства, приличнее отделка, на входе швейцар, но без ощущения гостиничного проходного двора.
— Квартира наша? — спросил я осторожно.
— Разумеется. Отец выкупил её ещё до смерти маменьки.
Вот оно как значит… Выходит, что практика покупки жилых помещений оказалась значительно более распространённой. Всё же дореволюционная Россия не могла похвастаться квартирами. Вот арендные дома — да, домовладельцы и аренда туда же. А тут дворянская семья, и не самая богатая, но владеющая большой квартирой. Не имение, не родовая усадьба, а именно городская собственность. Интересно. Очень интересно.
Сама квартира была просторной, с высокими потолками, паркетом и тяжёлой мебелью, хотя уверенная экономия всё же прослеживалась. Вещи всё больше дорогие, но отнюдь не блестели новизной.
— Миша!
Первая девчонка вылетела из гостиной с метеоритной скоростью, настолько, что едва успел подготовиться. Тонкая, светловолосая, с огромными серыми глазами и выражением лица, на котором радость боролась с желанием разрыдаться. Она врезалась в меня, обняла за пояс и тут же уткнулась лбом в грудь.
Следом появилась вторая. Чуть старше, темноволосая, более сдержанная, но губы у неё дрожали так, что вся сдержанность была бесполезна.
Мария и Вера.
Память услужливо подсказала имена, возраст и несколько смазанных сцен из детства. Марии пятнадцать, Вере четырнадцать. Погодки. Ещё дети, если смотреть моими прежними глазами. И уже почти не дети, если смотреть глазами этого времени.
Обе красивые. Не просто милые, а именно красивые той чистой, ещё не оформившейся красотой, которая через пару лет заставит кавалеров вытягиваться по стойке смирно, а матушек этих кавалеров — прикидывать приданое, связи и выгоду брака.
И это понимание накрыло меня новой волной. А я ведь теперь глава рода, что значит — новая проблема. Теперь на моих плечах ещё и две младшие сестры, которым совсем скоро понадобится приданое. Не смешная сумма на новое платье, а настоящее приданое, приличное для дворянок. Чтобы не краснеть перед знатными родами. Чтобы не отдавать девочек первому же богатому мерзавцу, готовому закрыть глаза на финансовые проблемы Читаловых. Чтобы у них был выбор.
И ещё Екатерина, которой двадцать, которая умная, сильная, не замужем и явно привыкла держать дом на себе.
— Живой, — прошептала Вера.
— Вроде того, — ответил я и осторожно погладил её по голове.
Мария подошла ближе и тоже обняла меня, но аккуратнее, будто боялась сломать:
— Мы думали… — начала она и не договорила.
— Я тоже много чего думал, — сказал я. — Но, как видите, рано меня списали.
Екатерина отвернулась, делая вид, что поправляет перчатку. Не вышло. Я заметил, как она быстро смахнула слезу.
В квартире, к моему удивлению, больше никого не оказалось. Ни горничной, ни лакея, ни кухарки, ни даже старой няньки, которая по законам жанра должна была хромать где-нибудь в глубине коридора и причитать о моём здоровье.
— А прислуга? — спросил я позже, когда мы уже прошли в столовую.
— Сергей Семёнович при машине и поручениях, — ответила Екатерина. — Анна приходит утром, убирает, готовит часть еды и уходит до шести. Иногда задерживается, если приём или большая стирка. Постоянную прислугу отец сократил два года назад.
Сократил, значит. Ещё один штрих к семейной картине. Денег не катастрофически мало, но экономия уже была. Причём экономия не показная, а настоящая. Отказ от постоянной прислуги для дворянской семьи — это не просто бухгалтерская мера, а удар по привычному укладу.
За ужином я больше слушал, чем говорил. И осторожно старался узнать вопросы, прикрываясь травмой после теракта. Как ни посмотри, но чтобы правильно отыгрывать роль, мне нужна была информация.
Быстро узнал, что оказывается, мать умерла пять лет назад после тяжёлой болезни. Оказывается, семья изначально решила, что то горячка обычная, но потом лекари объявили, что это порча крови. Причём приезжали даже лучшие маги, едва не сильнейшие, на чьи услуги ушли едва не все семейные накопления. Но магия оказалась далеко не всесильной, и смерть оказалась гораздо сильнее.
После воспоминаний о семье мы какое-то время молчали, но затем разговор сам по себе ушёл в сторону дня смерти отца.
— Отец в тот вечер встречался с кем-то в ресторане.
Екатерина подняла глаза:
— Да.
— Кто это был?
— Мы не знаем. — Девушка нахмурилась.
— Совсем?
— Отец не говорил. Сказал только, что у него важная встреча и ужинать дома он не будет.
— Имя? Род? Деловой партнёр?
— Ничего, — Екатерина покачала головой. — Я думала, ты знаешь.
— Нет.
Это было плохо. Очень плохо. Отец темнит, встречается с неизвестным человеком, а затем в окно влетает граната. А семья не знает даже имени второго участника встречи. И ведь он мог стать ключом к тайне, чьей руке принадлежала смерть двух истинных Читаловых.
— А тот человек? — спросил я. — Он выжил?
— Не знаю, — ответила Екатерина. — Жандармы ничего не сказали. Только спрашивали, не было ли у отца врагов, долгов, ссор с поставщиками.
— И были?
Сестра горько усмехнулась:
— У всякого человека, у которого есть дело, есть враги, долги и ссоры с поставщиками.
Вот тут я впервые за вечер посмотрел на неё не как на старшую сестру Михаила, а как на человека, который действительно держал ресторан, пока я валялся без сознания.
— Это ты управляла заведением, пока я был в больнице?
— А кто ещё? — она пожала плечами. — Управляющий растерялся, Пётр Иванович удержал кухню, но кто-то должен был говорить с мастерами, поставщиками и жандармами.
— Хорошо справилась.
Она замерла, будто не ожидала похвалы.
— Спасибо, — наконец сказала Екатерина.
А я сделал мысленную пометку. Старшая сестра — не просто фурия. Практичная. Уже в деле. Её нельзя отодвигать, наоборот, стоит использовать как союзника, причём беречь, ибо ценные люди на дороге не валяются, а особенно ценные родственники.
После ужина девочки постепенно начали клевать носом. День для них тоже был тяжёлым, да и моё возвращение выбило остатки сил. Екатерина отправила Марию и Веру спать, сама проверила, чтобы в комнатах всё было готово, а я остался в гостиной, чувствуя себя одновременно лишним и главным.
Когда в квартире стало тихо, я нашёл кабинет отца. Комната оказалась небольшой, но плотной, как хорошо набитый сундук. Письменный стол, шкафы с бумагами, полки книг, портрет какого-то сурового предка на стене и тяжёлое кресло, в котором, судя по продавленной коже, Алексей Петрович проводил немало времени.
Я сел за стол и снова принялся за бумаги, теперь уже семейные. Доходы. Расходы. Остатки по счетам. Доля в ресторане, которая, к счастью, была полной, без компаньонов. Небольшие вложения в городские облигации. Пара сомнительных долговых расписок. Квартира в собственности. Никаких крупных поместий, только кусок земли где-то в уезде, больше символический, чем доходный.
Я читал до тех пор, пока буквы не поплыли. Перо вывалилось из пальцев, голова опустилась на сложенные руки, и последняя мысль перед сном была удивительно спокойной.
Возможность есть. Да, положение плохое. Да, мир чужой. Да, магия ломает привычные схемы, а местную экономику ещё только предстоит понять. Но я уже управлял крупной компанией. Не лавкой, не семейной забегаловкой, а настоящей структурой с людьми, поставками, кризисами, проверками, кредитами и конкурентами, которым иногда хотелось пожать руку, а иногда — придушить этой же рукой. Значит, чисто математически, должен буду справиться.
У меня уже есть актив в виде ресторана. А любой ресторан — это поставки, что уже ведут к пищевой промышленности. Мука, мясо, соусы, напитки. Чисто технологически магия должна была внести свои перекосы, а где перекосы, там и возможность воспользоваться знаниями из будущего. А их у меня… Достаточно, в общем-то говоря.
С этой-то мыслью я и провалился в сон, прошедший буквально по щелчку пальцев, а разбудили меня абсолютно бесцеремонно.
— Миша.
Я открыл глаза и понял, что всё ещё сижу в кабинете, а шея затекла так, словно ночью на ней танцевал медведь. Передо мной стояла Екатерина, уже одетая, собранная и подозрительно бодрая.
— Ты спал за столом, — сказала она.
— Изучал документы с закрытыми глазами.
— Конечно.
Я выпрямился, поморщился и потёр лицо ладонями:
— Который час?
— Половина восьмого. Сергей ждёт. Тебе сегодня в жандармерию.
Прекрасно. День начинается с визита к силовым структурам. Я бы предпочёл чашку кофе вместо встречи с силовиками, но уж ничего не поделаешь.
— Екатерина, — сказал я, пока она не ушла. — Мне нужна информация.
— Какая?
— Всё, что найдёшь по пищевой промышленности. Производители муки, мясные поставщики, молочные хозяйства, консервы, сахар, напитки, кристаллические холодильные склады, крупные купцы, цены, проблемы с доставкой. Всё.
Она посмотрела на меня так, будто я попросил к завтраку живого павлина.
— Пищевая промышленность?
— Да.
— С чего вдруг?
— Если найдёшь что-то, то расскажу. — Я протянул ей лист, исписанный интересующими меня темами.
— Странный ты. — Девушка сощурилась. — Но хорошо. Постараюсь разузнать.
— Спасибо.
— Но после жандармерии сразу в ресторан. И без глупостей.
— Постараюсь.
— Не постараешься, а сделаешь.
С этим требованием спорить было трудно. Через полчаса я уже сидел в автомобиле. Сергей вёл машину уверенно, и теперь, когда газета не занимала всё внимание, я наконец начал по-настоящему смотреть на город.
Москва. Но не моя.
Даже не та Москва, которую я видел на старых фотографиях. Она была шире в одних местах и ниже в других. Купола церквей соседствовали с конторами купеческих домов, вывески с ятями висели над витринами, по мостовым шли автомобили, пролётки и грузовые повозки. На перекрёстках стояли городовые, трамваи…
Стоп. Трамваи? Этим-то нужно было постоянное соединение с электрической цепью, благодаря которой они и двигались. А здесь «рога» отсутствовали, вместо которых на крышах стояла странная установка, из которой прыскали странные разноцветные искорки.
Но затем я взглянул на небо, где медленно плыла фигура дирижабля. Огромный, серебристо-серый, с тёмной гондолой под брюхом и гербом на боку. Он шёл низко и величаво, будто кит в небесном океане. За ним, дальше, виднелся ещё один, поменьше. А на горизонте — третий, вытянутый, грузовой, с необычайно большой гондолой.
— Разлетались сегодня.
Сергей услышал и улыбнулся:
— Так Московский Дирижабельный Порт, ваше благородие, один из крупнейших в Европе. Грузы с севера, пассажиры из Варшавы, почта из Сибири, а иногда и аляскинские линии заходят. Над Москвой всегда людно.
— А самолёты?
— Самолёты? — Сергей задумался. — Есть, конечно. У военных, у спортивных обществ. Только толку с них? Далеко не летят, груза почти не берут, погоды боятся. Игрушка для смелых и богатых. Дирижабль — другое дело: идёт себе день, два, три, зато с грузом и людьми. И всё равно нет другого пути, чтобы перемещаться между континентами быстро. Говорят, что у магов каких-то червоточины есть, но я своими глазами не видел, так что почём узнал, потом продал.
В моём мире большая война подстегнула авиацию так, что за считаные десятилетия самолёт превратился из фанерной этажерки в стратегический инструмент. Здесь крупных войн не было. Значит, не было бешеного военного заказа, гонки моторов, массовой подготовки пилотов, необходимости летать дальше, выше и быстрее. Дирижабли остались главным воздушным транспортом, а самолёты отошли на второй план для авиаконструкторов. Правда, в моей линии дирижабли, особенно после падения «Гинденбурга», стали активно деградировать в объёмах производства и потребления. Видимо, здесь либо мирились с авиакатастрофами, либо придумали, как их можно избежать.
Районная жандармерия располагалась в строгом здании с казённым фасадом и двуглавым орлом над входом. Внутри пахло бумагой, сапожной ваксой, табаком и властью. Последний запах я знал хорошо. Он одинаков во всех мирах.
Следователь оказался человеком лет сорока, сухим, аккуратным, с острыми усами и глазами, которые не улыбались даже тогда, когда улыбался рот.
— Господин Читалов, — произнёс он, приглашая меня сесть. — Рад видеть вас в здравии. Следователь особых поручений Николай Андреевич Лавров.
— Михаил Алексеевич, — представился я, хотя он и так знал.
На столе перед ним лежала папка. Толстая. Неприятно толстая.
— Понимаю ваше состояние, — начал Лавров, — но вынужден задать вопросы. Что вы помните о вечере происшествия?
Я рассказал. Вернее, рассказал то, что мог. Ресторан, отец, неизвестный собеседник, окно, предмет, взрыв. Без деталей, которых не было. Без лишней паники. Без упоминания того, что память эта мне досталась как обрывок чужого кино. Следователь всё это слушал внимательно, не перебивал, иногда совершал какие-то пометки, суть которых я не знал.
— Лица человека не помню. Высокий, худощавый, светловолосый. Больше ничего не знаю, уж простите.
— Имя?
— Не знаю.
Следователь вздохнул, закрыл папку и пальцами огладил усы.
— У нас несколько предположений. Во-первых, это могут быть радикалы. Последние месяцы в столице очень неспокойно. Левые кружки, крестьянские агитаторы, бывшие ссыльные, анархисты. Для них ресторан, принадлежащий аристократу, мог стать хорошей добычей хотя бы в парадигме крупной новости. Они, знаете ли, террор в инструмент превратили.
«Так уж только и они!» — хотел было я воскликнуть, но удержался, вместо того сказав:
— Грубовато, — заметил я. — Гранату бросили в конкретное окно, когда отец сидел с определённым человеком.
— Соглашусь. — Лавров кивнул. — Потому есть второе предположение. Конфликт в ресторанном деле. Поставщики, конкуренты, долги, борьба за помещение или клиентуру.
— Убить владельца гранатой в зале, рискуя задеть гостей? Это не бизнес, это истерика.
— Бывает и истерика.
Меня его версии не убеждали. Не потому, что были невозможны. Вполне возможны. Просто слишком удобные. Радикалы — универсальный ответ на любой взрыв. Конкуренты — удобный ответ на любую смерть предпринимателя. А вот неизвестный собеседник отца в эту картину не вписывался.
— Тот человек, что был с отцом, выжил? — спросил я.
— Его тела не обнаружили в тот момент, когда мы прибыли на место.
— Вам его имя известно?
— Пока не имею права сообщить.
Я запомнил это выражение лица. Следователь не удивился вопросу, не полез в бумаги, не стал уточнять. Он уже знал имя. Просто не хотел делиться.
— Понимаю, — сказал я.
— Господин Читалов, — Лавров сложил пальцы замком. — Если вы вспомните что-либо ещё, даже мелочь, немедленно сообщите мне. Иногда дело решает не очевидное, а то, что кажется пустяком.
— Разумеется.
— И ещё. До завершения следствия советую соблюдать осторожность. Не ходить одному, не принимать неожиданных приглашений, не вступать в сомнительные разговоры.
— Вы полагаете, опасность сохраняется?
— Я полагаю, что человек, бросивший гранату в зал ресторана, не отличается чрезмерной щепетильностью. Возможна повторная попытка нападения.
Из жандармерии я вышел с неприятным ощущением, что получил больше вопросов, чем ответов. Радикалы. Конкуренты. Неизвестный раненый собеседник. Следователь, который явно знает больше, чем говорит.
Уже в ресторане Екатерина встретила меня в кабинете управляющего с новостью о том, что тот уволился, а сама сестра твёрдо решила, что займёт его место если не навечно, то уж точно до того момента, пока лично не найдёт кого-то подходящего. Хотя что-то в её голосе становилось понятно, что уселась в кресле она надолго.
— Присаживайся. — Сестра указала на стул напротив управленческого стола, ткнув пальцем в мой лист. — Узнала я насчёт твоих вопросов, и они у меня к тебе теперь появились.
Я сел напротив, чувствуя, как после жандармерии внутри всё ещё неприятно скребёт, но интриги потом, а сейчас нужно было действовать немного в другой парадигме.
— Начнём с напитков, — сказала Екатерина. — Ты отдельно подчеркнул сладкие газированные воды. Я не поняла, почему, но посмотрела.
— И?
Она взяла одну из вырезок.
— В Северо-Американских Штатах есть две заметные компании. Одна называется «Кола», другая — «Фанта». Производят сладкие бодрящие напитки. Торгуют в основном у себя, немного в Калифорнии, кое-где в Мексиканских землях. В Старом Свете почти не представлены. Были попытки зайти через французские порты, но, судя по всему, неудачные.
Я медленно выпрямился.
— Почему?
— Доставка дорогая. Сроки. Пошлины. Европейцы не очень доверяют американским сиропам. Плюс местные аптекари и трактирщики давят свои лимонады, морсы, квасы и фруктовые воды. У нас, как видишь, тоже всё больше по старинке.
Ага, значит, газировочные мастодонты зародились, но прорваться за территории своей родины особо не смогли, оставшись локальными североамериканскими производствами, о которых в столице знали немногие. Выходило так, что рынок этот свободен. Не полностью, само собой, но ниша газированных напитков в Европе не была схвачена мощными корпорациями.
— Миша? — Екатерина насторожилась. — Ты почему улыбаешься?
— Потому что это интересно.
— Ладно, — сестра нахмурилась, — дальше. Кофе. Совсем. Есть кофейные суррогаты, есть обжарщики, есть молотый кофе в жестяных банках, есть кофейные эссенции для кондитеров. Но чтобы залить порошок кипятком и получить напиток — нет. По крайней мере, в торговых отчётах и справочниках такого не числится.
Вот тут я уже не смог сдержать улыбку. Растворимого кофе нет. Значит, утренний ад миллионов чиновников, приказчиков, студентов, офицеров, машинистов, конторщиков и уставших матерей ещё не получил своего дешёвого спасения. Кофе здесь был либо дорогим удовольствием, либо заведением, либо хлопотами с помолом, туркой, фильтром и прочей вознёй.
— И сублиматы? — спросил я.
— Слово странное, но я поняла, что ты имел в виду сухие концентраты. Очень слабо развиты и не в том направлении, о котором ты мне написал. Есть армейские галеты, сушёное мясо, крупяные брикеты для экспедиций, аптечные питательные смеси для больных. Но чтобы продавать обычным людям готовые сухие смеси — нет. Не принято.
— Не принято, — повторил я почти с благоговением.
Какая же услада для ушей.
— Сети питания? — спросил я, стараясь не слишком выдавать азарт. — Быстрые столовые, одинаковые меню, единая вывеска, несколько точек под одним управлением?
Екатерина переложила несколько листов.
— В Европе такого почти нет. Есть трактирные дворы одного владельца, есть купеческие чайные на несколько заведений, есть вокзальные буфеты по договорам с железными дорогами. Но чтобы прямо сеть, с единым видом, правилами, поставками и одинаковыми блюдами… скорее нет.
Я откинулся на стуле, прикрыл глаза на несколько мгновений. В некоторых позициях этот мир точно отставал от моего. Не совсем пустые рынки, но ещё не успевшие организоваться. А значит, есть куда вклиниться и применить знания.
— Миша, — осторожно сказала Екатерина. — Ты меня пугаешь.
— Чем?
— Ты сияешь.
— Это плохо?
— Учитывая, что речь о сухих супах и американской сладкой воде, немного странно.
Я рассмеялся и вышел из комнаты, надеясь, что сестра прямо сейчас не набирает телефон ближайшей дурки. Как ни посмотри, но девица она разумная и семью любящая, так что таких поспешных решений принимать не должна.
А вот мне нужно было действовать и как можно быстрее. Репутация ресторана сильно подмочена, и нужен крепкий рекламный ход, который будут обсуждать многие. Вводить промышленное производство и новинки всем скопом не стоит. Сначала прикуём вниманием интересным, а когда взгляды людей будут направлены на ресторан, то вот тогда можно будет и разгуляться на полную катушку.
На самом деле я уже примерно представлял, с чего начну. Не с лимонада, не с кофейной империи и уж тем более не с сети закусочных, хоть эта мысль и грела душу сильнее печного кристалла. Начать нужно было с того, что ближе к ресторану и проще в проверке: концентраты, заготовки, сухие смеси для кухни, которые позволят уменьшить зависимость от части поставщиков и ускорить работу. Не революция для мира. Пока. Просто маленький клин, которым можно раздвинуть окно к богатству. Но и для этого клина нужны были финансы.
Но даже для клина требовались деньги. В моём случае далеко не самые маленькие.
— Сергей Семёнович, — позвал я, когда мы вышли к машине. — Какие банки в Москве не сидят на поводке у больших родов?
Сергей, уже открывший дверцу, замер.
— Простите?
— Банк. Небольшой. Чтобы не был карманом Голицыных, Долгоруких, Шереметевых или ещё кого-нибудь, кому стоит только услышать фамилию Читаловых, и завтра весь город будет знать, что мы ищем деньги.
Сергей помолчал, явно прикидывая.
— Есть «Финансовое общество Ермаков и компания». Не сказать, что великое учреждение, но крепкое. Купеческие деньги, промышленные обороты, мелкое кредитование. С большими дворянскими родами напрямую не связано. По крайней мере, так говорят.
— Прямо сейчас туда.
Екатерина, стоявшая рядом, вскинула брови.
— Ты даже не пообедаешь?
— Деньги любят голодных.
— Деньги любят разумных.
— Тогда ты будь разумной, а я немного поголодаю. И обоих деньги будут любить, — хмыкнул я, уже усаживаясь в салон.
До банка мы добрались за четверть часа. «Финансовое общество Ермаков и компания» занимало первый этаж строгого кирпичного здания с бронзовой вывеской, тяжёлой дверью и двумя сторожами у входа. Не имперская роскошь, не мраморные львы и не золото на каждом углу. Скорее купеческая основательность: чисто, крепко, без лишних сантиментов.
Меня приняли не сразу, но фамилия Читаловых и недавний случай в ресторане сделали своё дело. Через десять минут я уже сидел в кабинете управляющего отделением — плотного господина с аккуратной бородкой, золотыми очками и руками человека, который никогда не таскал мешки, но прекрасно знал, сколько стоит каждый мешок.
— Господин Читалов, — произнёс он, просматривая мои бумаги. — Примите соболезнования. Вся столица говорит о случившемся.
— Благодарю, — ответил я, выдержав нужную паузу. — Именно поэтому я здесь.
Он поднял взгляд.
— Понимаю. Восстановление заведения?
— Восстановление уже начато. Но после происшествия ресторану необходимо вернуть прежний уровень. Ремонт, закупка продуктов, расчёты с поставщиками, усиление охраны, реклама к открытию обновлённого зала. Люди должны увидеть, что Читаловы не закрылись после удара.
Банкир кивнул. Эта логика была ему понятна. Не новая технология, не рискованный рывок, не безумие молодого дворянина, которому в голову после комы ударили прожекты. Обычное восстановление доходного дела после громкого нападения.
— Какую сумму вы считаете достаточной?
— Две тысячи рублей.
Он чуть прищурился.
— Сумма немалая.
— Но и не чрезмерная для ресторана с нашей выручкой.
Я говорил спокойно. Не просил. Не суетился. За последние годы прошлой жизни я успел провести столько переговоров, что мог отличить момент, когда собеседник уже почти согласился, но хочет получить удовольствие от сопротивления.
— Ваш отец имел у нас небольшую кредитную историю, — сказал управляющий. — Без просрочек.
— Именно поэтому я обратился к вам. Мне не нужен покровитель. Мне нужен деловой партнёр, который умеет считать.
Это ему понравилось. Банкиры вообще любят, когда их считают не ростовщиками, а почти философами от мира арифметики.
Ну, а дальше уже табуном попёрли условия. Процент неприятный, но терпимый. Срок короткий, поджимающий, но где наша не пропадала? Я немного поторговался, уступил там, где и собирался уступить, нажал там, где уступать было нельзя, и через полчаса передо мной лежали бумаги.
Подписываясь пером, я с удовлетворением отметил, что кляксу на этот раз не поставил. Прогресс, не иначе.
Когда управляющий отсчитал две тысячи рублей крупными купюрами, аккуратно перевязал пачку и передал мне, внутри неприятно ёкнуло. Деньги были чужие. Долг был настоящий. Но вместе с тем это были первые средства, добытые мной уже здесь, в этом мире, не из семейной кубышки и не за счёт мёртвого отца. Мои первые патроны для грохочущего револьвера прогресса.
— Успехов в восстановлении, господин Читалов, — сказал банкир.
— Благодарю. Надеюсь, это начало долгого сотрудничества.
На улице стало свежее. Я убрал деньги во внутренний карман и направился к машине. Сергей стоял у Руссо-Балта, внимательно поглядывая по сторонам. Хорошая привычка, особенно после гранаты. Хотя что он мог сделать? Человек уже не молодой, оружия при нём не было, разве что запасной кривой стартер, что он хранил рядом со своим местом. Ну, хотя бы предупредит, случись чего, — и то хлеб.
Я уже взялся за дверцу, когда справа возникла тень. Рука легла мне на плечо. Тяжёлая. И чертовски наглая.
— Господин Читалов, пройдёмте, — сказал незнакомый голос.
Я повернул голову и увидел амбала. Натурального. Широкого, как платяной шкаф, с короткой шеей, плоским носом и явным флёром девяностых. Переодеть бы его в кожанку или спортивный костюм — и будет вылитый «браток». Второй точно такой же, пусть и волос на макушке чуть больше будет. Штампуют их где-то, что ли?
— Куда? — спросил я.
— Куда скажут.
Сергей резко шагнул вперёд.
— Руки убрал от его благородия!
Но слова шофёра эффекта не возымели. Первый амбал только усмехнулся и сильнее плечо сжал. И на этот раз тело сработало быстрее, чем мысль дошла до головы. Я просто шагнул внутрь захвата, сбил чужую руку и локтем ударил того в грудь, добавляя кулаком в квадратный подбородок.
В прошлой жизни я не был профессиональным бойцом, но несколько лет смешанных единоборств в расписании имелись. Просто чтобы держать форму и иногда выпускать пар. Тогда казалось — хобби. Сейчас тело Михаила оказалось молодым, быстрым и сухим, а чужие рефлексы неожиданно легли на него как подогнанная перчатка.
Амбал отшатнулся, удивлённо тряся головой, а его напарник тут же пошёл на меня. Он явно не ожидал, что худой аристократ вместо испуганного писка встретит его ударом по колену и коротким тычком в горло. Не сильно, но достаточно, чтобы сбить дыхание. Я ушёл в сторону, чувствуя, как сердце начинает колотиться уже не от страха, а от старого, хорошо знакомого боевого холода.
Первый рванулся в сторону, и его кулак со свистом летел мне в лицо. Я шагнул в сторону, желая уйти от кулака, но в этот момент в груди нечто щёлкнуло. По руке хлестнул жар, а воздух перед ладонью вспыхнул, и из пальцев вырвался хлёсткий язык пламени. Я не успел отреагировать и, пропустив мимо себя удар здоровяка, в ответ щёлкнул его с правой в челюсть. Амбал взвыл и отшатнулся, прижимая ладонь к щеке. Кожа у него покраснела мгновенно, по воздуху ударил запах палёных волос.
— Вот это сюрприз…
Пламя исчезло так же резко, как появилось. Моя личная магия. Сергей тоже застыл, но не от ужаса. Скорее от потрясённого узнавания.
— Михаил Алексеевич… — выдохнул он.
Амбал с обожжённой щекой рычал, второй держался за горло, но оба уже смотрели на меня иначе. Не как на надоедливого комара. Главное, чтобы за стволы не похватались, а то вон торчит рукоять пистолета из-за пояса. Уж им-то мне нечего противопоставить.
И тут рядом негромко хлопнула автомобильная дверца. Я только сейчас заметил лимузин у обочины. Чёрный, длинный, дорогой. Без гербов на дверцах, с самыми обычными номерами, но уж слишком ухоженный для случайной машины, просто припаркованный на месте.
Из него вышел молодой человек. Лет двадцать пять, может, чуть больше. Высокий, безукоризненно одетый, в тёмном пальто и перчатках. Лицо спокойное, породистое. Аристократ, как пить дать.
— Довольно, — сказал он достаточно громко для того, чтобы оба «братка» мгновенно отошли, как натренированные собаки, подчинившиеся хозяйскому голосу.
Сам я выпрямился, решив, что непременно стоит обзавестись оружием. По крайней мере, до того момента, пока не смогу обучиться магии, если такое вообще хоть сколько-то возможно.
Молодой чуть склонил голову в знак приветствия.
— Прошу прощения, Михаил Алексеевич! Думаю, нам не лишним будет поговорить.
Мужчина уже полчаса стоял в переулке и не представлял, сколько же за сегодня успел выкурить сигарет. Его поставили следить за молодым Читаловым три дня назад, когда он ещё лежал в больнице беспамятным овощем, балансирующим на грани жизни и смерти. Тогда он ещё полагал, что долго это дежурство не продлится и аристократ недолго пробудет в звании главы рода, после чего отправится за своим отцом прямо в могилу, но все его ожидания пошли прахом точно в тот момент, когда парень на своих двоих и без сопровождения вышел из больницы.
Сложно было описать удивление в тот момент: ведь разорвавшаяся бомба должна была нашпиговать всех в радиусе трёх метров так, что фаршированная свинья будет сочувственно глядеть на убитых, но нет — парнишка оказался на редкость живучим. Даже единственной отметиной, которую мужчина успел увидеть на лице аристократа, так это небольшой шрам, почти невидимый под линией волосяного покрова.
Но сколь бы странным ни было неожиданное пробуждение этого человека, задачу с него никто не снимал. Сказали следить — значит, придётся следить. И плевать, идёт ли дождь, свистит ли вьюга или жарит солнце. Мужчина уже привык к тому, что приказы их главы стоит исполнять, желательно в самом наилучшем виде.
Он преследовал Читалова везде, приходилось даже спать в машине, несмотря на немалый уже возраст и просящую о пощаде спину. Даже револьвер не убирал далеко. Да, приказа атаковать молодого Читалова не поступало, но что, если не получится сбежать? Тогда уж лучше выстрелить, но не погибнуть.
В желании не расставаться с оружием незнакомец убедился точно в тот момент, когда Читалов вышел из банка. Неясно, что он там вообще делал, но как только покинул здание, на него налетело двое верзил, попытавшихся отвести дворянина в сторону. Но здесь, неожиданно, в дворянчике прорезалась взрослая магия. Стихийная, не самая редкая и мощная, но делающая его в разы опаснее.
Удивительно, но Читалов всё же сел в машину, и здесь мужчина понял, что нужно сообщить об этом как можно быстрее. Чертовски плохо, что ему не выдали артефакт связи и придётся оставлять свой пост, но информация была слишком важной. Магия в человеке открывалась до десяти лет, а такие случаи, когда совершеннолетний человек вдруг показывает её проявления, были слишком редки.
Мужчина быстро сел в машину, завёл двигатель кристаллическим стартером и рванул с места. Читалов до сих пор сидел внутри лимузина, а значит, было несколько минут, которые можно использовать с пользой.
Дорога до нужного места заняла всего пару минут. Двигатель рычал, шины свистели по дороге, а незнакомец затормозил так, что машина едва не рухнула на бок. Он выпрыгнул из-за руля, чуть не обронив внутри машины свой револьвер, но вовремя тот заткнул за пояс.
Его целью был газетный киоск, в окошке которого стоял усатый мужчина, скучающе выжидающий посетителя. Отличная конспирация: никто не заподозрит человека, который зашёл за газетой, а что уж в это время они говорят, никого не волновало.
— У Читалова проклюнулись способности, и его затолкали в лимузин, — выпалил шпион, протягивая руку за газетой.
— Чёрт. Говорил ведь, что нельзя так резко действовать, — газетчик витиевато выругался. — Я передам главе, а ты возвращайся на позицию. Не хватало нам ещё чего из виду упустить.
— Михаил Алексеевич, простите меня за действия моей охраны. Это совершенно новая группа, я ещё не успел их правильно надрессировать.
Молодой аристократишка находился в полной уверенности, и его можно было понять. Я сидел в его машине, с обеих сторон прижатый его охранниками. Боец с обожжённым лицом же старался отодвинуться как можно дальше от меня, несмотря на самую широкую машину. При этом я не имел ни малейшего представления, как мне вновь вызвать магические силы, но виду не подавал, стараясь сохранять спокойствие на лице.
Но тут память услужливо предоставила мне своевременные воспоминания. Этот человек совершенно точно был мне знаком. Воробьёв Игорь Васильевич — средний сын богатого дворянского рода, нахальный и чересчур самоуверенный. Да и кто на его месте был бы не таким?
Василий Воробьёв был человеком, имя которого знал любой человек, что хоть кончиком пальца касался военной службы. Воробьёв был одним из поставщиков снаряжения и вооружения в ряды имперской армии, начиная от обувки и униформы, заканчивая рюкзаками и даже штыками на винтовки. Кажется, что едва ли не вся столичная жандармерия и городовые были одеты в одежду, производимую на фабриках Воробьёва.
И средний сын пользовался положением своего отца по полной. Деньги и связи могли открыть для двадцатиоднолетнего парня все ворота, включая даже двери княжеских домов, но его желание было весьма странным. Сей молодой дворянин страстно желал заполучить себе в жёны именно мою старшую сестру Екатерину. Да, красотой она обладала страшной, но вот к красоте примешивался сложный характер, никак не подходящий для того, чтобы сделать из старшей из ныне живущих Читаловых покладистую жену. Она, так скажем, была девушкой прогрессивной, насколько это вообще было возможно для девушки первой половины двадцатого века, где не успели самоуничтожиться старые порядки аристократии.
— Если вы хотели официального разговора со мной, то это можно было сделать у меня в ресторане, — заявил я, добавляя командирского железа в голос. — Зачем подобные варварские меры? Как видите, это стоило вашему человеку хорошей внешности.
— Шрамы только украшают мужчину, — улыбнулся Воробьёв. — Да и семья наша платит столько, что на подобные рабочие травмы можно не обращать внимания.
Воробьёв стянул с рук перчатки и щёлкнул пальцами. Его охрана, как вышколенные псы, тут же вышла из машины, а за ними хлопнула и водительская дверь. Будь я в своём времени, то наверняка бы решил, что сейчас наш разговор запишут на скрытый где-то среди машины микрофон, но технологическое развитие этого мира ещё не успело достигнуть подобной сложности производства.
Хотя кто может помешать использовать артефакт? Знания об этой области местных чудес у меня ограничены, но никто не отменяет возможности произвести какой-нибудь «Щебетун», но да ладно, задумываться об этом уже поздно.
— Михаил, давай без большого официоза, — голос Воробьёва приобрёл дружеские нотки. — Ты меня знаешь, я тебя тоже. К чему нам это официальное общение? Не на приёме у губернатора ведь.
— Согласен, Игорь. Только давай по существу. У меня сегодня ещё очень много дел, и длинные беседы ни о чём в эти планы никак не встраиваются.
Игорь улыбнулся:
— Само собой. — Хозяин машины прокашлялся в кулак. — Ты прекрасно знаешь о моих чувствах к твоей сестре. Она прекрасная и умнейшая девушка, которую увидеть в качестве своей жены был бы рад любой здоровый мужчина, но твой отец, царствие небесное, был против нашего с ней брака, и сколько бы я ни пытался договориться с ним для того, чтобы провести помолвку, непременно получал отказ. Сейчас же всё сильно изменилось, и я хотел бы сделать предложение именно тебе для того, чтобы ты согласился на нашу помолвку.
Я внутренне присвистнул, поражаясь тому, насколько же быстро Воробьёв решил справиться со своими амурными проблемами. Только недавно у семьи был траур, а теперь он старается вновь прожать собственные интересы. Нагло? Конечно, крайне нагло. Мне бы это могло понравиться в иных условиях, но вот сейчас перспектива выдавать старшую сестру за этого человека отдавала серьёзным негативом.
Воробьёв был богат. Воробьёв был знатен. Воробьёв был красив. Без сомнения, такой жених в глазах многих семей считался бы подарком судьбы. Особенно для рода вроде нашего.
Но вот за Игорем Васильевичем тянулся не самый приятный хвост. И даже не просто хвост, а полноценный обоз. Говорили, что он слишком часто бывал в домах мелкопоместных дворян, где задерживался не только для карточных партий. Говорили, что купеческие дочери, которым не повезло попасться ему на глаза, потом слишком быстро уезжали «к тётушкам» в провинцию. Говорили и о горожанках — актрисах, модистках, певичках, дочерях приказчиков, просто красивых дурочках, решивших, что внимание Воробьёва означает сказку.
А ещё судачили и о детях. Неофициальных, разумеется. Бастардов никто вслух не признавал. В приличном обществе такие слова произносили шёпотом, прикрывая рот веером или бокалом. Но деньги рода Воробьёвых, как я понял, умели закрывать не только долги, но и чужие животы, чужие обиды, чужие фамилии в метрических книгах.
Вот такой вот женишок и сидел предо мной. Отец мог решить многие проблемы удачным браком, но не захотел продавать её такому человеку. А Екатерина, с её характером, что-то бы точно сделала, чтобы разорвать брак как можно быстрее.
— У вас любопытный взгляд, Михаил Алексеевич, — произнёс Воробьёв.
— Думаю.
— Надеюсь, обо мне?
— В том числе.
— Тогда к делу.
Воробьёв откинулся на спинку сиденья. На его лице появилась та самая уверенность человека, который привык покупать не вещи, а обстоятельства.
— Я знаю, что ваш род переживает непростое время. Смерть отца, покушение, расходы на ремонт ресторана, необходимость содержать сестёр. Положение неприятное и требующее значительных финансов.
— Вы хорошо осведомлены.
— Осведомлённость — одна из форм вежливости.
— Любопытно. Я всегда думал, что это форма слежки.
— Тогда я скажу прямо. Моё намерение относительно Екатерины Алексеевны остаётся прежним. Я желаю видеть её своей женой. При жизни вашего батюшки вопрос продвигался сложно, — продолжил Воробьёв. — Алексей Петрович был человеком достойным, но упрямым. Теперь главой рода являетесь вы. И я полагаю, мы можем договориться разумнее.
— Разумнее?
— Да. Я готов передать в распоряжение семьи Читаловых одну из наших вспомогательных фабрик. Небольшую, но рабочую. Ткацкое производство с государственными заказами второго уровня. Не блеск, но стабильная прибыль. Кроме того, я готов предоставить финансовый пакет. Пятьдесят тысяч рублей единовременно и ещё двадцать пять тысяч после заключения брака.
— Красивый выкуп.
— Я бы назвал это платой за заливку фундамента крепкого союза.
— А я назвал так, как услышал.
— Не стоит быть грубым, Михаил Алексеевич. Я предлагаю вашей семье выход из трудного положения.
— Ценой Екатерины.
— Ценой брака, который ей не повредит. Она станет Воробьёвой. Получит дом, положение, деньги, защиту. Многие девушки мечтали бы о подобной судьбе.
— Многие, возможно.
— А ваша сестра?
— А моя сестра, насколько я понимаю, не мечтает.
Воробьёв впервые перестал улыбаться:
— Женщины часто не понимают собственной выгоды.
Я медленно повернул к нему голову. Ну уж нет, никогда не был рабовладельцем и начинать не собирался. Особенно родственников. Да, не по моей крови и памяти, но всё же.
— Игорь Васильевич, — сказал я спокойно. — Вы, кажется, ошиблись адресом.
— В каком смысле?
— Вы пришли покупать согласие главы рода. Но я не торгую людьми.
— Вы отказываетесь?
— Да.
— Даже не обсудив с Екатериной Алексеевной?
— Если Екатерина однажды решит, что хочет за вас замуж, я организую всё, что требуется главе рода. Переговоры, брачный договор, приданое, церемонию, хоть синхронное выступление дирижаблей над Кремлём. Но без её согласия — нет.
— Ваш отец тоже говорил похожие глупости.
— Значит, в чём-то он был умным человеком.
— Что ж, — произнёс он. — Надеюсь, вы не пожалеете о решении.
— Я тоже.
— Дверь господину Читалову.
Один из амбалов открыл дверцу, и я вышел на улицу, а лимузин быстро двинулся по дороге. Я понимал, что прищемил гордость Воробьёва и просто так он это не оставит, но ничего, переживу.
Сергей подбежал почти сразу:
— Михаил Алексеевич! Вы целы?
— Цел. Деньги на месте. Горел только чужой сотрудник.
— Я уже хотел жандармов звать.
— И правильно бы сделали.
— Куда теперь?
— На рынок, Сергей Семёнович, на рынок.
Шофёр замер и наверняка подумал, что ослышался:
— Простите?
— На рынок. Продуктовый. Где лучше выбор мяса, овощей, кореньев, специй и всякой сушёной мелочи.
Сергей посмотрел на меня так, будто я после похищения и магического всплеска попросил отвезти меня кататься на карусели. Хотя отдохнуть подобным образом я был бы точно не против.
— На рынок, ваше благородие?
— Именно.
— Может, сначала в ресторан? Или домой? Екатерина Алексеевна…
— Екатерина Алексеевна узнает позже. Сейчас — рынок.
Я сел в машину, посмотрел на руку. Самые обычные. Длинные, сухие, явно жаждущие крема, но без мозолей. Ни одного следа использования магии. Даже лёгкого покраснения не наблюдалось. Странновато это.
— Ну? — тихо сказал я.
Попытался вспомнить ощущения, щелчок под рёбрами, но ничего не получалось. Я же нахмурился, сосредоточился сильнее. Представил пламя. Вдох. Выдох. Ладонь вверх. Даже сложил ладонь в жест «коза», памятуя о попытках одного супергероя воззвать к своим способностям.
На кончиках пальцев мелькнула единственная крошечная искра и тут же погасла.
— Видели? — спросил я.
Сергей глянул в зеркало:
— Искру? Видел.
— Не показалось, ваше благородие. У вас всегда способности были… слабыми. Детскими, простите. После десяти лет почти и вовсе сошли на нет. Алексей Петрович даже лекарям вас показывал, но те сказали, что дар закрыт.
Видно, не совсем. Не совсем понятно, что вообще было катализатором такого изменения, но магия всё же решила показаться.
Я снова попытался вызвать огонь. На этот раз искра сорвалась с ногтя и больно щёлкнула по коже.
До рынка ехали минут двадцать. За это время я сумел выдавить из пальцев ещё три искры, одну тонкую полоску дыма и неприятное покалывание в ладони. Не густо, но уже эффект, может, получится развиться, чему я был совершенно не против.
Рынок встретил нас шумом. Настоящим, плотным, живым шумом столицы. Кричали торговцы, спорили покупатели, гремели телеги, ржали лошади, где-то ругался городовой, где-то смеялась девица с корзиной яблок.
Появление дворянина в приличном костюме среди торговых рядов вызвало эффект, близкий к падению дирижабля. Лавочники сперва замолкали, потом начинали кланяться, потом таращились так, будто я пришёл покупать не морковь, а их души.
— Говядина есть? — спросил я у первого мясника.
— Для вашего благородия — лучшая! — тут же ожил тот. — Вот вырезка, вот край, вот кости мозговые, вот хвосты на супец…
— Кости, обрезь, голяшка. Всё свежее. И не по цене вырезки.
Мясник моргнул:
— Так вашему благородию же…
— Моему благородию нужен бульон, а не демонстрация твоей любви к завышенной марже.
Сергей за моей спиной издал странный звук, похожий на подавленный кашель. Торговаться оказалось приятно. Даже очень.
Мясник сперва пытался держать цену, потом обиделся, потом вспомнил Бога, царя и собственных детей, потом уступил. В итоге я купил говяжьи кости, куриные каркасы, немного баранины, сушёные грибы у соседки, лук, морковь, корень петрушки, сельдерей, чеснок, лавровый лист, перец, соль крупного помола, зелень, пару пучков странной местной травы, которую лавочник клятвенно рекомендовал для «силы вкусу», и ещё несколько видов сушёных овощей. Потом вернулся за рыбой, после чего последовали копчёности, грибы. А от цены на специи захотелось ругаться, причём долго и витиевато. Уж не знаю, что так сильно повлияло на ценообразование: то ли изменения в геополитике востока, то ли сложности с механизацией сельского хозяйства, то ли чёрт знает ещё почему, но специи продавали едва ли не по цене янтаря.
Каждый раз на меня смотрели всё удивлённее. Дворянин, который лично щупает морковь, нюхает сушёные грибы, спорит за каждую копейку и заставляет мясника рубить кости нужного размера, явно был для рынка событием дня.
— Ваше благородие, — осторожно сказал Сергей, когда в машину погрузили уже третью корзину. — У нас место заканчивается.
— Значит, берём только самое важное.
— Вы это говорили две корзины назад.
— Тогда я ошибался.
К концу закупки «Руссо-Балт» напоминал не автомобиль дворянской семьи, а передвижную лавку. На сиденьях лежали авоськи, в ногах стояли корзины, одна связка кореньев торчала сбоку так, что Сергей мрачно поправлял её каждые пять минут. В салоне пахло рынком, специями и будущей прибылью.
— Теперь в ресторан, — сказал я.
— Слава Всевышнему, — пробормотал Сергей.
Поездки действительно заняли непозволительно много времени. Солнце уже садилось, когда мы подъехали к ресторану. В окнах горели летучие огни, зал жил вечерней сменой, но по движению официантов было понятно: пик уже прошёл, дело близится к закрытию.
Швейцар, увидев загруженную машину, на мгновение потерял дар речи.
— Помоги Сергею занести всё на кухню, — распорядился я. — И позови Петра Ивановича. Если он ещё не ушёл — попроси остаться. Срочное дело.
— Слушаюсь, ваше благородие!
На кухне было жарко и устало. После рабочего вечера повара двигались медленнее, кто-то мыл столы, кто-то разбирал печи, кто-то пересчитывал остатки. Пётр Иванович вышел ко мне с полотенцем на плече и выражением добродушного недоумения.
— Михаил Алексеевич? А это что ж такое?
— Продукты.
— Это я вижу, — он оглядел корзины. — Только зачем их столько, да ещё разных? Поставка же достаточно скоро должна будет приехать. Если бы вы мне сказали, то я бы всё сделал. Зачем же вам самому по рынкам ходить?
Я снял пальто, закатал рукава и схватил один из ножей со стола, пока шеф удивлённо смотрел на меня, видно, подозревая, что удумал я нечто плохое. Но я же лишь ногтем проверил остроту кухонного инструмента, которая оказалась удивительно острой. Хотя как должно быть на кухне? От ножа всегда зависела скорость работы на кухне, так что инструмент должен всегда быть готов к работе.
— Пётр Иванович, мне нужно, чтобы вы сегодня задержались.
— Случилось что?
— Возможно, случится.
— Хорошее?
Я улыбнулся:
— Если получится — очень хорошее. Хочу поставить опыт. Для нового блюда. Вернее, для основы множества блюд. Причём лёгкого в использовании. Нужны будут только прямые руки и немного кипятка.
Шеф прищурился, и в его глазах проснулся профессиональный интерес.
— Основа, говорите?
— Бульонная. Но не простая.
Пётр Иванович медленно потёр ладони, словно перед ним уже лежал не набор костей, кореньев и специй, а загадка, которую нужно непременно расколоть.
— Ну, ваше благородие, — сказал он наконец. — Раз уж вы притащили ко мне половину рынка почти к закрытию, грех будет не посмотреть, что за бес вас укусил.
— Бес предпринимательства, Пётр Иванович. — Я усмехнулся, — Самый прожорливый из всех. Если не считать жабу, которая душила меня во время закупки всего этого добра. — Я обвёл рукой множество корзин и авосек, которые заполоняли пустые столы под удивлённые взгляды поваров.
— И насколько же мне придётся задержаться? — Повар улыбнулся, крутанув нож в ладони. — Давайте же, друзья мои, на сегодня доделывайте свою работу и можете отправляться домой. Сегодня мы с Михаилом Алексеевичем будем экспериментировать!
Повара тут же оживились. Не так, чтобы очень радостно, но любопытство всё же проступило на их лицах. Я же быстро понял, что совершил пусть и первую, но от того ещё более серьёзную ошибку. Сейчас здесь было слишком много глаз и слишком много ушей.
Продукт, который я собирался нащупать, был для этого мира слишком непривычным. Не в смысле «невозможным» — как раз невозможного здесь ничего не было. Магия сильно успела раздвинуть рамки всего возможного в этом мире. Но вот идея еды, которую можно хранить, перевозить и превращать в суп кипятком, могла заинтересовать не только честных покупателей.
Наверняка кому-то раньше могло показаться, что можно просто использовать ледяные кристаллы, которые могут охлаждать продукты в небольшом объёме. Но кристаллы — это дорого, доступны далеко не каждому, а вот такие растворимые продукты могут стать хитом, пусть и не сразу.
И после встречи с Воробьёвым я стал понимать, что нужно стартовать с места в карьер. И пусть сам «женишок» был всего лишь вторым сыном в своей семье, но он был дополнительным показателем того, что крупные акулы легко могут оказаться хищниками по отношению к родам поменьше.
— Пётр Иванович, — сказал я тихо, когда ближайшие поварята начали подтягиваться к столам. — Оставьте двух самых толковых. Остальные пусть идут домой.
Шеф повернул ко мне голову и сощурился:
— Секретничать изволите?
— Изволю не разбрасывать по городу то, за что нас завтра могут попытаться купить, украсть или придушить.
Улыбка с лица Звёздина исчезла не сразу, но исчезла. Он посмотрел на меня уже иначе. Уже не как на молодого хозяина, которого укусил бес предпринимательства, а как на человека, который, возможно, всё-таки думает головой, а не только сияет глазами.
— Степан! Аркашка! Остальным закончить уборку и по домам. И чтобы ни одного лишнего носа возле кухни. Поняли?
— Так точно, Пётр Иванович!
Двое оставшихся помощников оказались разными до смешного. Степан — сухой, жилистый парень лет двадцати пяти, с длинным лицом и такими внимательными глазами, будто он мог по запаху определить не только сорт перца, но и характер человека, который его молол. Аркашка — круглолицый крепыш, совсем молодой, но руки у него двигались быстро и уверенно. Пётр Иванович явно выбрал не любимчиков, а тех, кто не сорвёт процесс и не побежит болтать в первую же пивную, что крайне важно. И пусть ещё до мира сверхкрупных корпораций этот мир ещё не дошёл, но промышленный шпионаж может нам серьёзно помешать. Одно дело, когда всего один ресторан заявляет о новинке, и совершенно другое, когда едва не каждое заведение в столице трубит из всех щелей. Пропадёт этот приятный для кошелька вкус эксклюзивности.
Когда лишний народ разошёлся, кухня сразу изменилась. Шум стал ниже, воздух плотнее, а столы с моими рыночными закупками будто вышли на первый план.
Звёздин подошёл к корзинам, начал доставать продукты и раскладывать их по столу.
— Кости говяжьи… куриные остовы… обрезь… грибы сушёные… морковь… лук… корень петрушки… сельдерей… соль… перец… лавр… — он всё больше хмурился. — Ваше благородие, вы меня простите, но пока это похоже на хороший бульон и плохую попытку изобрести очередной модный соус.
— Не соус.
— Тогда что?
— Основа.
— Для чего?
— Для супа. Для подливы. Для каши. Для рагу. Для всего, чему нужен быстрый вкус.
Пётр Иванович сложил руки на груди и нахмурился, напоминая теперь древнего истукана. Не хватало ему только шикарной бороды — и можно было бы прямо сейчас на капище ставить для молитвы.
— Быстрый вкус — это когда повар заранее сделал хороший бульон.
— А если повара нет?
— Тогда надо найти повара.
— А если человек в дороге?
— Пусть зайдёт в трактир.
— А если он на складе, на пристани, в казарме, на фабрике, в экспедиции, в дешёвой квартире, где нет кухни и даже возможности разжечь огонь?
— Вот именно, — сказал я. — А мы сделаем так, чтобы Бог посылал через нас. За деньги.
Пётр Иванович некоторое время молчал.
— Вы хотите приготовить суп без кухни?
— Я хочу сделать такую основу, которую можно хранить месяцами, перевозить в любых объёмах, продавать небольшими плитками или брикетами, а потом бросать в кипяток и получать бульон. Вкусный, наваристый, насколько это возможно, питательный.
Шеф посмотрел на меня так, будто бы я оскорбил его любимое искусство. И в чём-то он был прав. Всё же местная культура питания определённо не предполагала такого новшества. Одно дело есть что-то домашнего приготовления, другое — из редких уличных заведений, а третье — в ресторанах. Я же предлагал столичному шеф-повару перенести ресторанное качество супов и бульонов в небольшие кубики, которые может испить едва ли не каждый, быть может даже, что и бедные люди.
— Михаил Алексеевич, — произнёс он медленно, сдерживаясь явно из уважения к моему титулу. — Суп — это не кирпич. Его нельзя слепить, высушить и потом размочить. Суп — это работа. Мясо, огонь, время, рука повара. Вы же хотите кухню в коробку посадить.
— Именно.
— Так кухню в коробку не посадишь!
— Посадишь, если коробка правильная.
Звёздин шумно выдохнул. Степан и Аркашка сделали вид, что очень заняты продуктами, но уши у обоих явно выросли раза в два, фигурально выражаясь. И ведь с их стороны меня можно было бы и на смех поднять, будь я не хозяином их заведения. Ишь ведь, удумал чего-то странного барин и теперь их тут сверхурочно заставляет спины гнуть. Я-то им заплачу, не деспот всё же, но первое мнение поменять проблематично.
— Пётр Иванович, — сказал я спокойнее. — Я не собираюсь заменять ресторан. Человек, который может прийти сюда, сесть за стол, заказать ваше блюдо и получить его горячим из кухни, всё равно выберет ресторан. Мы продаём не это. Нам нужен товар, который будет зарабатывать даже тогда, когда зал пуст. — Я тут же поднял руку, когда увидел, что шеф собирается мне возразить. — У нас достаточно проблем для того, чтобы полагаться на самые обычные методы работы. — Я ощутил, что неожиданно для себя распаляюсь, хотя обычно пытаюсь сохранять над собой полный контроль. — Понимаете⁈ У меня есть три сестры, и я не собираюсь поднимать свою семью тем, что продам свою сестру мажорчику!
— Кому? — шеф нахмурился, услышав незнакомое слово.
— Не важно.
— Нет-нет, Михаил Алексеевич. — Он попытался успокоить меня жестами. — Воробьёв приходил?
— Сегодня. Предлагал фабрику и деньги за согласие на брак.
Шеф медленно положил ладонь на стол. Под его пальцами доска жалобно скрипнула.
— Алексей Петрович ему отказывал.
— Я тоже.
— Правильно сделали, — тихо сказал Пётр Иванович. — Не для того Екатерина Алексеевна умницей выросла, чтобы её этому щеглу в клетку.
— Вот поэтому мне нужен не просто хороший бульон, — сказал я. — Мне нужен продукт. То, что можно продать. Много раз. И поверьте, если этот продукт сработает, то он станет лишь первой придумкой, которую вы услышите из моих уст.
Звёздин несколько секунд смотрел на продукты, потом на меня, потом снова на продукты.
— Ладно, — наконец буркнул он. — Посмотрим, как вы собираетесь издеваться над супом.
— Считайте это не издевательством, а промышленным ухаживанием.
— Промышленное ухаживание у нас обычно заканчивается браком, — мрачно заметил шеф.
— Надеюсь, этот брак окажется удачным.
После этих слов управление кухней Пётр Иванович забрал без лишних переговоров. Если уж делать кулинарное святотатство, то хотя бы правильно.
Он приказал Степану разрубить кости мельче, Аркашке заняться кореньями, сам взял мясную обрезь, понюхал, осмотрел и одобрительно кивнул. Через несколько минут кухня снова ожила, но теперь уже иначе. Без ресторанной суеты. Как мастерская, где четверо людей пытаются нащупать мысль, которая находится где-то рядом, но ещё не успела оформиться в полноценную идею.
Кости пошли на противень и в раскалённую печь. Оттуда вскоре потянуло жареным мясом и карамельной корочкой. Лук разрезали пополам и подпалили на сухой поверхности до почти чёрных отметин. Морковь, коренья и сельдерей отправились следом. Сушёные грибы залили горячей водой, и воздух наполнился густым лесным запахом.
— Бульон должен быть глубоким, — ворчал Звёздин, двигаясь вокруг печи. — Если уж вы хотите делать из него сапожную подошву, пусть хоть подошва будет благородная.
— Вот за это я вас и ценю.
— Не подлизывайтесь, ваше благородие. Я ещё не решил, прощу ли вам это надругательство над кулинарией.
В большую кастрюлю заложили обжаренные кости, обрезь, коренья, грибной настой и специи. Вода зашумела. Шеф лично снимал пену, не доверяя это дело никому. Я же смотрел и отмечал то, что мне было важно не как повару, а как человеку из промышленного мира.
Жир убрать максимально. Соль не жалеть — не до смерти, но так, чтобы она работала не только вкусом, но и защитой от преждевременного состаревания. Овощи и грибы измельчать отдельно. Бульон выпаривать медленно, не давая ему кипеть бешено, иначе вкус уйдёт в грязь. Сухой остаток делать тонким, чтобы он не гнил внутри и быстрее расходился в кипятке. На словах всё звучало просто. На деле оказалось кошмаром. Первая попытка умерла ближе к полуночи.
Густую массу, получившуюся после выпаривания, мы вылили на широкий противень и попытались довести до плотности у печи. Жар оказался слишком сильным. Снизу всё прихватилось почти мгновенно. Сверху масса ещё блестела, а снизу уже пахла горечью, отчего назвать этот вариант удачным вряд ли было возможным.
Пётр Иванович торжественно подцепил ножом край, поднял тёмный комок и посмотрел на меня с выражением победителя.
— Поздравляю, Михаил Алексеевич. Вы изобрели солёную гарь.
— Пробуем.
— Вы серьёзно?
— Нужно понять, насколько плохо.
Кусочек растворили в чашке кипятка. Вернее, попытались растворить. Он расползся неохотно, оставил хлопья, муть и запах пережжённого лаврового листа. Я сделал глоток и тут же пожалел о собственной храбрости. Солёная мутная вода с привкусом обиды.
Аркашка, рискнувший попробовать следом, закашлялся. Степан дипломатично сказал:
— Насыщенно. Достаточно насыщенно…
Но Звёздин уже в открытую ухмылялся, ощущая превосходство над моими домыслами.
— Вот видите? Кухню в коробку не посадишь.
— Первую коробку мы сделали плохую, — ответил я, отпивая воды. — Это не значит, что идея плохая.
— Упрямый вы.
— Предприниматель.
— Это, видимо, одно и то же.
Вторая попытка началась уже после полуночи. Мы уменьшили количество лавра, добавили больше грибов, аккуратнее сняли жир и попытались выпаривать медленнее. Но проблема оставалась прежней: кристаллическая печь, будь она неладна, давала хороший ровный жар для кастрюли и выпечки, но очень плохо подходила для тонкой сушки. Чуть отвлёкся — масса уже прихватилась. Недогрел — осталась липкой и влажной.
Я смотрел на очередной противень, на красноватое гнездо огненного кристалла в печи и вдруг вспомнил искру в машине. А потом обожжённую щёку амбала. Дар закрыт, сказал Сергей. Закрыт, но не исчез.
— Уменьшите жар, — попросил я.
— Ещё? Тогда мы тут до Второго пришествия сушить будем.
— Уменьшите.
Шеф-повар пожал плечами и отдал распоряжение Степану. Тот ловко повернул латунный регулятор у печи, и алый кристалл потускнел.
Я помял руку пальцами противоположной руки, поднёс ладонь к краю противня и попытался вызвать то самое ощущение. Жар под рёбрами. Щелчок. Открытая дверца печи внутри. Ничего. Только пальцы неприятно занемели.
— Ваше благородие? — осторожно спросил Аркашка.
— Тихо.
Я выдохнул. Вдохнул. Снова выдохнул. На кончике указательного пальца щёлкнула крошечная искра и тут же умерла.
Пётр Иванович прищурился:
— Так вот оно как…
— Пока никак, — пробормотал я.
С третьей попытки искр стало больше. С четвёртой по ладони пробежало тепло. Не пламя, не вспышка, не боевая магия, с которой можно было красиво разбрасывать врагов по стенам. Просто тонкое, ровное, почти стыдливое тепло, будто я держал руку над кружкой горячего чая.
Я испугался. Когда из тебя идёт тепло, которого там быть не должно, организм начинает задавать вопросы. Причём очень громко. Но я удержал ладонь над противнем и заметил, что поверхность массы начала подсыхать ровнее. Не пузыриться. Не чернеть. Именно подсыхать.
— Пётр Иванович, — тихо сказал я. — Смотрите.
Шеф уже смотрел.
Смотрел так серьёзно, как ещё ни разу за ночь.
— Не жарьте, — сказал он. — Держите ровно. Как сейчас.
— Я стараюсь.
— Поздно стараться. Сразу делайте.
Тепло держалось недолго. Через минуту ладонь задрожала, пальцы закололо, и я вынужден был отступить. Но этого хватило, чтобы понять главное: слабое магическое тепло работало лучше печи именно в тонкой сушке. Возможно, потому что я воздействовал не на весь противень сразу, а на поверхность. Возможно, потому что магия в этом мире вообще плевала на нормальную физику. Разбираться будем потом.
— Это можно повторить без меня? — спросил я, потирая пальцы.
Звёздин не ответил сразу. Он взял нож, осторожно провёл по подсохшему краю массы, понюхал, лизнул кончик и задумался.
— Можно, — наконец сказал он. — Не так быстро, но можно. Надо тоньше размазывать. Не на противень толстым слоем, а на листы. Сушить не у самого жара, а в тёплом шкафу. Воздух пустить. У нас сушильный шкаф для грибов есть, с воздушным кристаллом. Если жар малый, а тяга ровная, не пригорит.
— Без магии рук?
— Без вашей — можно. С вашей быстрее, но если для товара, нельзя зависеть от того, выспались вы или нет. Это подход мастерских, а у вас замахи… Фабричные, я бы сказал. Большими партиями если нужно будет изготавливать, то от мага никак нельзя зависеть будет. День не поспали, в другой день заболели — и всё, заказ сорван будет.
К трём часам ночи кухня выглядела так, будто здесь прошёл не опыт, а небольшая война. На столах стояли кастрюли, миски, ножи, противни, мокрые полотенца, банки со специями, горы костей, очистки кореньев и чашки с образцами разной степени отвратительности. Аркашка зевал так широко, что мог проглотить половник. Степан молчал, но глаза у него блестели. Пётр Иванович был в своей стихии и, кажется, уже забыл, что собирался домой.
К утру мы получили первые плитки. Вышли они не очень: кривые, тёмные, неровные. На вид больше походили на пятку сапога. Без упаковки определённо не очень, но если завернуть в правильную упаковку? Из этого может что-то и сносное выйти.
Я выдохнул и заварил один из кусочков, размешивая ложкой внутри эмалированной кружки. Через полминуты у меня была кружка, доверху наполненная бульоном. Я проглотил, стараясь прочувствовать каждую частичку вкуса.
— Ну как? — с интересом спросил меня шеф.
Вкус грубоватый, самую малость пересоленный, лавр слишком яркий, но это был бульон. Не ресторанный, конечно, но выпить такой на обеде или просто проголодавшись — просто отлично. Особенно если с куском чёрного хлеба.
— Лей, — не дождавшись моего ответа, он протянул кружку.
Звёздину положили кусок, заварили. Он сделал мощный глоток кипятка, нахмурился, но уже не от неудовольствия, сколько от работы мысли, отлично проступающей на лице.
— Лавра меньше. Вдвое. Нет, втрое. Грибов больше. Мясо перед варкой сильнее обжаривать, но без гари. Жир убрать полностью, иначе прогоркнет. Соль оставить крепко, но не так, чтобы язык скукоживался. Сушить тоньше. Очень тонко. Потом ломать на плитки. Или резать, пока ещё мягкое. И коренья надо сушить отдельно, в порошок, а потом вмешивать в массу ближе к концу.
— То есть кухню в коробку всё-таки можно посадить? — улыбался я, сияя как начищенный шар.
Шеф махнул рукой, но всё же улыбнулся краем губ:
— Не кухню не трогайте, Михаил Алексеевич. — Здоровяк мотнул головой. — Нет, кухню не трогайте, но признаюсь, что задумка ваша реализуема оказалась.
— Производить сможете на кухонных масштабах?
— Конечно. Делаем? — шеф блеснул глазами.
— Делаем! — хохотнул я, хлопая шефа по плечу.
Следующие несколько дней застать меня на одном месте было почти невозможно. Единственное, когда я заходил домой, — это только поздней ночью, чтобы несколько часов поспать, и ранним утром покидал квартиру, даже не пересекаясь с сёстрами. Да, стоило бы больше внимания отдать младшим сёстрам, но сейчас всё моё внимание кружило вокруг будущего новшества.
Каждая минута у меня была едва ли не расписана многочисленными встречами. Мало было изготовить небольшую партию продукта, нужно было подготовить рекламу и громкий запуск. Это раньше всё можно было сделать прямо через экран ноутбука, ни к кому не обращаясь, если получилось изучить вопрос, а вот сейчас… Нет ни интернета, радио не развито, и единственная реклама, которую можно массово использовать, — это печатная продукция.
Два дня мне пришлось встречаться со столичными печатниками, заказывая рекламу то у одного, то у другого. Можно было послать просто Сергея, чтобы он просто передал техническое задание, но тот, пусть и был исполнительным, но выполнить сложные задачи не сможет, особенно при условиях не самого большого нашего капитала.
Но миновать встречи с сестрой не получалось. В то мгновение я просто заглянул в ресторан узнать у Звёздина степень готовности продукта, но сестра в тот момент словно почувствовала моё появление. Только я перешёл порог, как огненная фурия тут же оказалась рядом со мной, расстреливая злым взглядом.
— И чего ты удумал⁈
Екатерина едва не кричала, и пришлось прикрыть ей рот, чтобы та не напугала немногочисленных днём гостей. Так что кипящая сестра разразилась возмущением только когда мы оказались в кабинете.
— Мы ресторан, Миша, ресторан! А ты удумал людей этими кирпичиками кормить⁈
Я выдохнул, почувствовав, что меня сейчас разорвут без оружия и магии. Пришлось выложить перед Екатериной весь свой план. Сестрица села в кресло за столом, слушая внимательно и постепенно не оставляя от прежней злости и следа.
А план у меня был простой. Я уже успел заказать несколько разных упаковок у печатников, чтобы разделить наше производство на две части. Одна должна отправиться на столы высшего общества якобы из лучших продуктов, с эксклюзивными специями, хотя именно этот рынок можно было считать второстепенным. Крестьяне и рабочие — вот кто должны были стать главными потребителями моих продуктов. Скорость, вкус, насыщенность и простота. Им не нужно будет часами вываривать насыщенный бульон из костей или овощей. Пара крупных кусочков сухого бульона, бросить туда овощи или иных продуктов — и всё, вот тебе и суп.
— Ты уверен, что это будет пользоваться интересом? Может, армейским это предложить?
Мысль от сестры была разумной, и я о ней думал. Но государство и армия, в частности, — заказчик сложный и тяжёлый. Одни воруют бюджеты, вторые стараются это прикрыть, требуя от частных производителей большие скидки с огромными объёмами.
А сколько мы можем изготовить сейчас? Если пользоваться ресторанными мощностями по ночам, с отдельной сменой, то даже этого не хватит, чтобы утолить хотя бы кусочек от снабжения армии. Солдаты точно будут не прочь получить себе в сухой паёк вот такой концентрат, для готовки которого нужен только лишь кипяток. А горяченького в промозглых окопах хочется всегда и каждому.
Но тут в голове у меня мелькнула мысль, что такими темпами можно повторить историю одного персонажа из моей реальности. Сначала поставки армии провианта, потом наберу себе целый штаб уличных крикунов для всяких выступлений государственных и её мысли продвижения, потом бригаду частную найму и захочу поиграть с гранатой где-то на дирижабельном борту…
Согнав наваждение, я посмотрел на сестру:
— Соглашусь, но есть у меня мысль, что женишок твой сильно нам в этом помешать захочет.
— Опять Воробушек договориться хотел? — сестра брезгливо поджала алые губы.
— Он самый. Пришлось подпалить шкурку одному из его охранников.
Екатерину как током пробило. Она замерла, смотря мне прямо в глаза, а потом резко встала и схватила за ладонь, всматриваясь в рисунок. Я сразу почувствовал себя не искушённым жизнью человеком, который купился на предложение цыганки погадать на ручке «за просто так».
— А чего же ты не говорил, балда⁈ — сестра отвесила мне щелбан, щелчком отозвавшийся по мозгу. — В таком возрасте дар открываться не должен! Срочно едем в больницу.
Я не успел ничего ответить, как меня буквально потянули из ресторана, не оставляя даже шанса на сопротивление. Да и стоило ли отнекиваться? Природу магии этого мира я до конца не понимал, а так, может, меня смогут спасти от местной страшной болезни или добавят отнюдь не лишних способностей. В любом случае я буду точно не в минусе.
— В машину, — сказала она.
— Катя, у нас тут…
— В машину.
— Пётр Иванович как раз…
— Миша. Я третий раз повторяться точно не буду.
Я посмотрел на её лицо и понял, что дальнейший спор приведёт либо к новой папке, либо к рукоприкладству уже без канцелярских посредников.
— В больницу? — уточнил я.
— В больницу. Ты вчера обжёг человека голой рукой, ночью сушил бульон пальцами, а теперь делаешь вид, что всё в порядке. Нет, дорогой братец, сегодня тебя посмотрит специалист.
— Очень заботливо.
— Я ещё и злюсь. Не путай.
Дорога оказалась быстрой. Сергей гнал Руссо-Балт увереннее обычного, но не нарушая достоинства дворянского экипажа. Москва за окнами уже проснулась: лавки открывались, трамваи с искрящими установками на крышах звенели на поворотах, над городом медленно ползли дирижабли, а уличные мальчишки разносили свежие газеты, выкрикивая новости так, будто от силы их лёгких зависела судьба Империи.
Больница, к которой мы подъехали, выглядела куда внушительнее той, где я очнулся. Не частная лечебница на несколько палат, а целый комплекс из трёх корпусов, с колоннами у главного входа, широкими окнами и гербом медицинского ведомства над дверями. На вывеске значилось:
Московская Императорская клиническая больница имени святителя Алексия
У входа суетились многочисленные извозчики, санитарные автомобили, сёстры милосердия и люди самого разного состояния здравия и кошелька. И уже рядом можно было почувствовать мощный запах лекарств, идущий от самой больницы.
Сестра уверенно повела меня внутрь.
— Ты здесь ориентируешься слишком хорошо, — заметил я.
— После маменьки трудно не ориентироваться.
Я сразу замолчал.
Внутри нас провели не в общий приёмный покой, а в боковое крыло. Там было тише, чище и как-то напряжённее. На дверях кабинетов висели латунные таблички: «Лекарская магия крови», «Нервные повреждения», «Аурическая диагностика», «Стихийные расстройства». Последнее сильно мне не понравилось, но именно туда меня и повели. Врач же оказался сухим стариком с аккуратной бородкой, круглыми очками и усталыми глазами, в которых усталость застыла навечно.
Доктор медицины и магии Семён Аркадьевич Вельяминов
— Екатерина Алексеевна, — сказал он, поднимаясь. — Рад видеть. Хотя поводы наших встреч обычно не отличаются хорошими причинами.
— Доброе утро, Семён Аркадьевич. Это мой брат, Михаил.
— Наслышан, наслышан. — Доктор посмотрел на меня внимательно. — Расскажите же мне, в чём же причина вашего здесь сегодня появления? Неужели спонтанное проявление магических способностей?
— Они самые, Семён Аркадьевич. Не сообщил мне об этом, наглец этакий. Сказал, что случайно проявились магические способности огненной стихии.
— Восемнадцать лет?
— Да, — ответил я.
— Любопытно. Не невероятно, но любопытно. Обычно родовой дар, если он есть, проявляется куда раньше. Детские вспышки, подростковые срывы, первые управляемые реакции к двенадцати-шестнадцати годам. После восемнадцати пробуждение случается редко.
— Но случается? — спросил я.
— Да. Травма, сильное потрясение, пограничное состояние, иногда лекарское вмешательство. У вас, как я понимаю, было всё сразу. Граната — прекрасный способ напомнить организму, что он смертен.
— Ничего себе терапия.
Доктор хмыкнул:
— Это сложно назвать терапией. Скорее экстремальный способ активации способностей. Ну, и повод написать статью, конечно же.
Екатерина побледнела:
— Семён Аркадьевич…
— Шучу, Екатерина Алексеевна. Почти. Однако обследовать нужно тщательно.
Он позвонил в маленький серебряный колокольчик. В кабинет вошли двое помощников: молодой врач и сестра милосердия с необычной тёмно-синей повязкой на рукаве. По приказу Вельяминова они начали приносить артефакты. И вот тут я понял, что попал не в больницу, а в смесь лаборатории Теслы, кабинета спирита и лавки безумного ювелира.
На стол легли стеклянные шары в латунных кольцах, плоские зеркала с мутной глубиной, кристаллические линзы, серебряные иглы, медные обручи, тонкие цепочки, чаши с водой, каменные пластины с вырезанными знаками и какой-то прибор, подозрительно напоминающий граммофон, только вместо трубы у него торчала спираль из синеватого металла.
— Екатерина Алексеевна, вам лучше выйти, — сказал доктор.
— Я останусь.
— Нет. Часть приборов реагирует на эмоциональные связи и посторонние ауры. Кроме того, молодой человек может вспыхнуть. В прямом смысле.
— Тогда я буду за дверью, — заявила девушка.
— Постараюсь не сгореть.
— Постарайся очень хорошо.
Когда дверь закрылась, доктор повернулся ко мне:
— Раздевайтесь до рубашки и садитесь в кресло. Не бойтесь. Если станет больно — скажете. Если станет очень больно — скажете громче.
— Обнадёживает.
Проверка началась спокойно. Мне на запястья надели тонкие серебряные браслеты, к вискам приложили прохладные пластины. Шар передо мной мутно засветился, внутри него закружились красные искры, похожие на рыбок в аквариуме.
Потом стало менее спокойно. Медный обруч над головой вдруг завибрировал и издал тонкий свист. Зеркало на стене вспыхнуло оранжевым отблеском. Один из кристаллов на столе треснул сухим щелчком, отчего помощник ойкнул и получил от доктора испепеляющий взгляд, заставивший его мгновенно вернуться в рабочее состояние.
— Дышите ровно, — приказал Вельяминов.
— Я и так ровно.
— Врёте. Дышите ровнее.
Следующий прибор заставил воздух вокруг ладоней дрожать. Из моих пальцев посыпались искры — сначала редкие, потом целой россыпью. Они не жгли, но выглядели так, будто я держу в руках бенгальский огонь без палочки.
Доктор оживился:
— Огонь подтверждён. Основная стихия огневая. Есть слабый отклик воздуха… нет, возможно, это вторичная проводимость. Вода глухая. Земля почти не отвечает.
— Это плохо?
— Это обычно. Полных универсалов любят в романах и родословных легендах. В жизни маг чаще всего дружит с одной стихией, терпит вторую и оскорбляет остальные самим фактом существования. Не представляете, сколько мне пришлось вылечить юношей, которые решили провести дуэль ради глупого желания проверить, чья же магия всё же лучше и сильнее. И ведь сколько лет они пытаются это выяснить, но к единому решению так и не пришли.
Проверка продолжилась. Одна чаша с водой закипела, хотя я к ней даже не прикасался. Серебряная игла над ладонью завертелась так быстро, что стала похожа на светящийся круг. Граммофонная спираль засвистела, потом вдруг выдала низкий басовый гул, от которого у меня заложило уши. В воздухе запахло озоном, горячей медью и палёной пылью.
— Прекрасно, — сказал доктор.
— У нас разные представления о прекрасном.
— У пациента есть чувство юмора. Значит, мозг после взрыва работает.
Наконец Вельяминов разложил перед собой несколько пластин с делениями. На одной стрелка застыла посередине, на другой дёргалась между четвёркой и шестёркой, на третьей вообще описывала круги, словно пьяная.
— Хм.
Это «хм» мне не понравилось.
— Что-то не так?
— Смотря что считать «так». По шкале Распутина ваша сила сейчас достигает пяти баллов из десяти. Это средний уровень. Даже, если говорить строго, посредственный для боевого мага благородного рода.
— Простите… по шкале кого?
— Распутина, — спокойно повторил доктор. — Григория Ефимовича Распутина. Вы же слышали?
Полумистический тобольский старец нашёл себе место и здесь. Вот только здесь его вера в магию была более чем оправдана и даже сумела войти в официальную науку. Удивительно.
— Григорий Ефимович — глубоко уважаемый учёный в области познания магии. Его работы по аурической проводимости, позднему раскрытию дара и связи воли с элементальной реакцией до сих пор остаются основой диагностики. Человек редчайшей интуиции. Не академического происхождения, разумеется, из-за чего его долго не принимали, но наука ценит результат.
Распутин. Уважаемый учёный. Основатель диагностической шкалы. Мир, дорогой мой, ты сегодня снова победил.
— Пять из десяти, значит, — повторил я, чтобы не выдать лишнего.
— На данный момент. Однако есть странность. Не все артефакты дали точные значения. Видите? — он показал на мечущуюся стрелку. — Потенциал нестабилен. Один прибор даёт четыре с половиной, другой — почти шесть, третий вообще отказывается фиксировать предел. Это бывает при травматическом раскрытии. Силы могут измениться.
— В лучшую сторону?
— Или в худшую.
— Прекрасно.
— Вот теперь мы наконец сошлись во мнении.
Доктор снял с меня браслеты и пластины. Искры на пальцах моментально потухли, оставляя после себя только лишь призрачное покалывание. Сам же врач сел за свой стол, взял металлическое перо и вывел несколько надписей на бумажном листе.
— Что мне делать?
— Не геройствовать, в первую очередь. Не пытаться метать огонь без надзора. Не использовать дар в раздражении. Лучше вообще не думать о том, чтобы постигать глубины магических сил без надзора учителей. Если нужен такой специалист, то я готов порекомендовать.
— Нет, спасибо. Пока времени для этого нет, так что, может быть, позже.
— Хорошо. — Доктор нисколько не обиделся отказу, лишь сделал пару росписей на листе, который и сунул мне в руки. — Можете расплатиться на регистратуре. Вам, как постоянным клиентам, скидка.
— Спасибо.
Я вышел и коротко пересказал обеспокоенной сестре, что ничего особого не случилось, а способности мои сложно назвать чем-то запредельным. Она не поверила сразу, тут же схватилась за листок, буквально пожирая его глазами, но когда дочитала, то немного успокоилась, после чего, предварительно оплатив услугу, мы вышли из больницы. Как потом мне стало понятно, оплата медицинских услуг в стране была с весьма своеобразной системой. Человек высшего сословия должен был обязательно оплатить услуги, тогда как иному подданному короны частично услуга компенсировалась из императорского фонда.
Сергей встретил нас у машины, внимательно посмотрел на меня, потом на Екатерину, но вопросов задавать не стал. Умный человек. Вместо этого открыл дверцу, дождался, пока мы сядем, и только после этого спросил:
— В ресторан, Михаил Алексеевич?
— В ресторан, — кивнул я.
Машина тронулась. Некоторое время мы ехали молча. Москва за окнами шумела обычной дневной жизнью: лавки, вывески, извозчики, трамваи с искрами над крышами, городовые на перекрёстках. Всё казалось почти нормальным, если не считать, что слово «нормально» для этого мира с каждым часом всё больше теряло смысл.
Мы свернули с широкой улицы в промышленный район. Здесь город менялся. Каменные фасады становились проще, окна меньше, воздух тяжелее. Пахло углём, горячим металлом, кислой водой из канав и человеческой усталостью. Над крышами висел серый дым, а в просветах между зданиями виднелись фабричные трубы.
И тут впереди дорога начала забиваться людьми. Сергей замедлил ход.
— Что там? — спросила Екатерина.
Я подался вперёд.
У ворот большого кирпичного производства стояла толпа. Рабочие. Мужчины в потёртых куртках, бабы в платках, несколько подростков почти мальчишеского возраста. Человек двести, может больше. Они не дрались, не ломали ворота, не бросались камнями. Просто стояли плотной массой перед проходной, держа самодельные плакаты и транспаранты.
«ХЛЕБ ДОРОЖАЕТ — ПЛАТА ПАДАЕТ»
«ДВЕНАДЦАТЬ ЧАСОВ — НЕ ЧЕТЫРНАДЦАТЬ»
«ОБЕДЕННЫЙ ПЕРЕРЫВ — НЕ МИЛОСТЬ, А ПРАВО»
«ПРОФСОЮЗ РАБОЧИМ»
Я почувствовал, как внутри неприятно похолодело.
— Остановите, Сергей Семёнович.
— Михаил Алексеевич…
— Остановите.
Сергей нехотя подвёл машину к краю мостовой. Екатерина бросила на меня тревожный взгляд, но ничего не сказала.
Из толпы слышались голоса:
— Детям жрать нечего!
— Плату урезали, а мука опять вверх пошла!
— Четырнадцать часов у станка! Да мы не железные!
— Хозяин пусть выйдет!
На ступенях проходной стояли несколько приказчиков и заводская охрана. Охранники держались мрачно, но пока не лезли. Стачка была мирной. Тяжёлой, злой, но мирной. Оружия, по крайней мере с моей точки зрения, видно не было.
— Миша, — тихо сказала Екатерина. — Нам лучше уехать.
Я уже открыл рот, чтобы ответить, но в этот момент толпа качнулась. С дальнего конца улицы донёсся топот копыт.
Появились жандармы. Сначала конные, с длинными дубинками, на крупных конях. За ними бежала куча пеших, но на их плечах уже были видны фигуры винтовок. Их было не так много, но хватило, чтобы шум толпы изменился. Люди перестали кричать разрозненно. В голосах появился страх.
Офицер на гнедом коне выехал вперёд.
— Разойтись! — крикнул он. — Сборище незаконно!
— Мы мирно стоим! — ответил кто-то из рабочих. — Нам бы хозяина!
— Разойтись!
— Плату верните!
— Обед дайте!
Кто-то поднял плакат выше. Офицер даже не стал ждать третьего предупреждения. Он резко рубанул ладонью воздух. Конные двинулись.
Первый удар пришёлся по краю толпы. Лошадь грудью врезалась в людей, те посыпались назад. Женщина упала на мостовую, кто-то попытался её поднять, но получил дубинкой по плечу. Дерево глухо стукнуло по кости, и человек закричал. Дубинки опускались на спины, руки, головы. Плакаты ломались с сухим треском. Рабочие, ещё минуту назад стоявшие плечом к плечу, начали метаться. Кто-то пытался закрыться локтем. Кто-то бросился к воротам. Кто-то, наоборот, кинулся помогать упавшим и тут же получил сапогом в живот.
В этот момент к машине подскочил жандарм. Лицо красное, злое, на усах слюна, в руке дубинка.
— Эй! Чего встали? Убирайтесь отсюда! Живо!
— Здесь дворяне, — жёстко сказал Сергей.
— Хоть сам государь! Проезд освободить! Или под раздачу попадёте!
В ресторан мы вернулись уже другими людьми, хотя, если смотреть со стороны, ничего особенного с нами не случилось. Екатерина сидела рядом молча, сложив руки на коленях, но пальцы сжимала так крепко, что костяшки едва не белели. Я же смотрел в окно и видел теперь отнюдь не обычные московские улицы. Яркие вывески, трамваи и искрящие магические кристаллы как-то умудрились отойти на второй план, оставив пред глазами обычного мальчишку, которого перетянули по спине за самую обычную человеческую просьбу. Для меня — самое обычное требование, а для этих людей не иначе как прорыв в правовой области.
Кухня ресторана ударила привычным жаром, запахом бульона и ворчанием Петра Ивановича, который с раннего утра пытался довести нашу тёмную кривую плитку до более благородного состояния. На столе уже лежали новые образцы, тоньше прежних, ровнее высушенные, с аккуратно подрезанными краями, и от них пахло куда лучше моего последнего эксперимента. Звёздин явно не спал почти столько же, сколько и я, но по глазам было видно, что теперь его злость сменилась азартом мастера.
— Ваше благородие, — начал он, едва завидев меня, — я тут покумекал насчёт подачи. Если уж делать ресторанный бульон, который можно увезти с собой, то надо коробочку хорошую, бумагу плотную, печать нашу, подпись кухни и, может, даже маленькую карточку с рекомендацией, как разводить. Чтобы человек понимал, что покупает не сухарь для нищих, а кусочек приличного заведения.
— Нет, — отрезал я.
Пётр Иванович осёкся и посмотрел на меня так, будто я только что плюнул в кастрюлю.
— Как это нет?
— Не ресторанный. Не для господ. Не сейчас.
Екатерина перевела взгляд с меня на шефа, но впервые за всё время не стала вмешиваться. Она, похоже, уже поняла, куда повернулась моя мысль после увиденного у фабрики, и это понимание ей самой давалось тяжело, потому что дворянское воспитание одно, а кровь на мостовой совсем другое.
— Михаил Алексеевич, — медленно произнёс Звёздин, — мы всю ночь делали продукт, который должен нести имя кухни. Нашей кухни. Моей кухни. А вы теперь говорите, что его надо отдать в дешёвые лавки?
— Я говорю, что его надо сделать понятным и доступным тем, кому горячий бульон нужен больше всего, — ответил я, стараясь не давить голосом, потому что с Петром Ивановичем приказной тон дал бы только упрямство. — Господа всё равно придут в ресторан, а вот рабочий, приказчик, студент, извозчик, мелкий чиновник, фабричная девчонка и солдат в казарме не придут к нам на обед, зато они смогут купить кубик и получить кружку горячего бульона за умеренные деньги.
Звёздин нахмурился сильнее, но Екатерина неожиданно кивнула.
— Он прав, Пётр Иванович. После того, что мы видели сегодня, мне трудно думать о красивых коробочках для богатых столов. Стоит сделать всё попроще.
Шеф посмотрел на неё, потом на меня, и в его широком лице мелькнуло что-то тёмное, усталое и очень человеческое. Он мог ругаться сколько угодно, мог защищать ремесло и достоинство кухни, но он сам был не из тех, кто родился с серебряной ложкой во рту. И пусть он был человеком, который сумел добраться до неизведанных высот социальной лестницы, но память о прошлом точно просто так не исчезала.
— Дешёвый продукт быстро начинают делать плохо, — сказал он уже тише. — Сначала для народа якобы, потом абы как, потом туда костную пыль, тухлый жир и крашеную соль, лишь бы дешевле вышло.
— Ага, и пальмовое масло, — я невесело ухмыльнулся. — Поэтому делать будем не плохо, а разумно, — ответил я. — Без ресторанной роскоши, но с честным вкусом, понятной ценой и таким качеством, за которое вам не придётся краснеть перед собственным людом.
На следующий день Екатерина помогла составить небольшую газетную заметку, причём сделала это куда лучше, чем смог бы я. В ней не было ни громких обещаний, ни дешёвого хвастовства, ни слов про чудо, хотя именно чудом этот продукт для большинства и выглядел бы. Там говорилось, что через два дня на одной из московских площадей дом Читаловых и кухня ресторана «Северная трапеза» будут бесплатно угощать всех желающих горячим наваристым бульоном нового приготовления, удобным для дороги, дома и труда.
— Это пустая трата денег, — ворчал Звёздин, когда я оплатил публикацию сразу в нескольких газетах. — Мы ещё продукт до конца не довели, а вы уже собираетесь кормить полгорода бесплатно, словно у нас казна государева в подвале зарыта.
— Это реклама, — сказала Екатерина, не отрываясь от списка расходов. — И не просто реклама продукта, Пётр Иванович. Это заявление, что род Читаловых не только ресторан держит, но и о простых людях думает, а после вчерашнего разгона людям надо видеть хоть кого-то из дворян, кто приходит не с дубинкой и не с приказом разойтись. И даже это будет нам только в плюс. Считайте, что это народная реклама. Если никто не напишет в газетах, то народная молва разнесёт.
Пётр Иванович пробурчал что-то про то, что добрыми намерениями можно разорить даже приличную кухню, но спорить дальше не стал. Вместо этого он загнал помощников в работу, и два дня ресторан жил между обычной подачей блюд и маленьким ночным производством бульонных кубиков, которые становились всё ровнее, суше и лучше на вкус. К утру назначенного дня у нас были ящики с тёмными плотными плитками, несколько больших баков, складные столы, кружки, миски, кипятильные баки на огненных кристаллах и нервный шеф, который каждые десять минут грозился лично утопить меня в бульоне, если москвичи сочтут его работу помоями. На его угрозы я не отвечал, хотя и понимал, что разница в силах у нас слишком большая и дойдёт до драки — так он из меня отбивную сделает.
На площадь мы подъехали ещё до рассвета, когда город был серым, сонным и неприветливым. Сергей и двое рабочих разгружали машину, Пётр Иванович командовал установкой баков так, будто готовил кухню для людей перед Бородинским — по меньшей мере — сражением. Екатерина же проверяла привезённые столы, взятую с собой простейшую утварь и маленькие листки с названием будущего продукта, развешанные вокруг на манер рекламы. Я же стоял рядом, чувствуя, как холодный ветерок прорывается под воротник, и пытался убедить себя, что люди придут.
И сначала судьба мои планы хотела активно нарушить. Несколько дворников прошли мимо, с подозрением покосившись на баки и вывеску. Один городовой на другом конце площади долго смотрел в нашу сторону, но подходить не стал. Извозчик остановился, прочитал объявление, хмыкнул, сказал, что бесплатное хорошим не бывает, и всё же остался неподалёку, видимо, решив проверить собственную мудрость практикой. Но, само собой, точно не на себе.
— Наливаете, барин? — спросила она недоверчиво, глядя не на меня, а на бак, из которого уже поднимался густой мясной пар.
— Наливаем, матушка. Бесплатно.
Она приняла кружку обеими руками, осторожно подула, сделала маленький глоток, потом второй, а потом вдруг перекрестилась и посмотрела на меня так, будто я не бульон ей дал, а письмо от давно умершего сына.
— Горячий, — сказала она. — И мясом пахнет, а мяса внутри нет. Но и ладно, за бесплатно и рак рыбой будет.
Этого оказалось достаточно. Через несколько минут к нам подошли ещё трое, потом десяток, потом с разных сторон начали стекаться люди. Всё больше рабочие, лавочники, гимназисты, приказчики, извозчики, две прачки с красными руками, солдатик с перевязанным пальцем, мальчишки, которые сначала крутились рядом ради любопытства, а потом выстроились в очередь с чужими кружками, мисками и даже одной маленькой кастрюлькой.
Я наливал сам, хотя Сергей несколько раз пытался забрать у меня половник. Мне нужно было слышать людей. Мне нужно было видеть лица в тот момент, когда они понимали, что перед ними не мутная солёная вода и не благотворительная похлёбка на отстань, а настоящий горячий вкус, который появился из сухого тёмного кубика прямо у них на глазах. Всё же, как ни посмотри, продукт был от большой части моим, а потому и отзывы были важны.
— Это что же, так и дома можно?
— А в дорогу взять можно будет?
— По чём продавать станете, ваше благородие?
— А почему оно мясом пахнет, ежели кусок сухой?
— Тут магия, что ли?
— Секрет фирмы, товарищи-горожане, — отвечал я уже в десятый раз, улыбаясь так спокойно, как только мог. — Очень скоро поступит в продажу, и тогда каждый сможет взять с собой горячий бульон хоть в дорогу, хоть на работу, хоть домой.
Вау-эффект случился не громко, не как взрыв и не как овация, а куда ценнее. Люди возвращались в очередь второй раз, приводили знакомых, просили налить больной жене, спорили, лучше ли добавить хлеб, спрашивали, будет ли грибной вкус, и уже начинали сами придумывать нам рынок. Звёздин, который поначалу стоял мрачнее грозовой тучи, постепенно расправил плечи, потому что каждое довольное причмокивание попадало ему прямо в профессиональную гордость.
Половину запасов мы разлили быстро, и именно тогда на площадь вышел городовой, которого я видел ещё на рассвете. За ним шли двое помощников, и по их лицам было понятно, что бесплатный бульон успел превратиться в административную проблему. Толпа, пусть и мирная, всё равно была толпой, причём управляемой на честном слове. А власть, как и везде, плохо переносила людей, собравшихся без особого разрешения.
— Это что за лавочка? — спросил городовой, подойдя к столу. — Кто разрешил торговлю на площади?
— Мы не торгуем, — ответил я, положив половник на край бака. — Мы угощаем прохожих в рамках благотворительной акции дома Читаловых.
— Свернуть немедленно.
— На каком основании?
Городовой не ожидал вопроса, а потому нахмурился, сведя кустистые брови к центру переносицы.
— На основании скопления народа. Распоряжение есть не допускать таких собраний. Значит, прямо сейчас вы должны всё свернуть без всяких пререканий.
— Скопление народа стоит в очереди за горячим бульоном, никого не теснит, проход не перекрывает и денег с него никто не берёт. Если у вас есть письменное распоряжение о запрете благотворительности, я с интересом его прочитаю и уж поверьте, постараюсь разузнать, от чего же такие приказы появились.
Екатерина бросила на меня взгляд, в котором одновременно жили гордость и желание ударить чем-нибудь тяжёлым за врождённую способность нарываться. Городовой покраснел, а его помощник уже махал рукой кому-то на соседней улице. Через несколько минут подошло подкрепление, и воздух снова начал густеть.
Но тут люди в очереди притихли. Кто-то начал отходить, кто-то, наоборот, сжал кружку крепче, словно из неё могли отобрать не бульон, а право на маленькое утреннее тепло. Я почувствовал, как в груди поднимается злость, но теперь старался держать её под замком, потому что пять баллов по Распутину в толпе могли натворить беды больше, чем пользы.
— Люди, — раздался из толпы хрипловатый голос, — что за шум из-за кружки бульона?
Люди расступились, и к столу вышел седой военный в простой, но безукоризненно сидящей форме. На нём не было показной роскоши, зато орденские планки и манера держаться говорили громче любого золота. Городовые, ещё мгновение назад готовые давить нас служебным рвением, вдруг расплылись в поклонах так дружно, что я сразу понял: перед нами не просто прохожий ветеран с хорошей осанкой.
— Юрий Платонович, — шёпотом сказал Звёздин у меня за спиной. — Курков. Генерал-майор Первой Гвардейской Московской бригады.
— Господин генерал-майор, — я поклонился достаточно уважительно, но без раболепия. — Михаил Алексеевич Читалов, к вашим услугам.
— Читалов, значит, — произнёс военный, внимательно меня разглядывая. — Это у вас ресторан недавно взорвали?
— У нас, ваше превосходительство.
— А теперь вы решили Москву бульоном лечить?
— Пытаемся начать с малого. Не всё же господ и купцов кормить.
Курков усмехнулся, потом протянул руку к ближайшей кружке.
— Налейте и мне вашего диковинного бульона, Михаил Алексеевич. Раз уж городовые так встревожились, надо понять, чем именно вы угрожаете порядку.
Я налил ему полную кружку. Генерал поднёс её к лицу, вдохнул пар, сделал глоток и неожиданно надолго замолчал. В его строгом лице что-то дрогнуло, будто горячий вкус достал не желудок, а куда более дальнюю память.
— Интересная задумка, — сказал он наконец. — Покойная бабка моя похожий крепкий бульон варила, когда я ещё босым мальчишкой по деревне бегал с шеей простуженной. Только она день у печи стояла, а вы, выходит, в сухой кусок его загоняете.
— Мы ещё дорабатываем способ, ваше превосходительство.
— Дорабатывайте, — он сделал ещё один мощный глоток круто заваренного бульона и добавил: — В бригаду как-нибудь загляните, поговорим о такой еде подробнее. Солдату в дороге горячее важнее многих красивых слов, а если это можно возить без кухонного обоза, то разговор выйдет не пустой.
— С почтением прибуду, Юрий Платонович.
Я уже чувствовал, как внутри начинает разворачиваться новая цепочка возможностей: бригада, армейские поставки, испытательная партия, рекомендации, совсем иной масштаб. Но додумать я не успел, потому что разговор перекрыл резкий хлопок выстрела.
Толпа рванулась. Не вся сразу, а волной, как ткань, которую дёрнули за край. Где-то справа закричала женщина, кто-то уронил кружку, горячий бульон плеснул на мостовую, и в образовавшемся просвете я увидел двух сцепившихся мужчин. Один держался за ворот другого, второй пытался выдернуть руку из кармана, а потом в его пальцах мелькнул револьвер.
Я бросился раньше, чем успел подумать. Тело само ушло в молниеносное движение. До стрелка было всего лишь несколько шагов, но в толпе они растянулись едва не на километр. Он уже поднимал револьвер — неважно на кого, на спорщика, на меня, на генерала или просто в панике, — и я понял, что не успею выбить оружие рукой.
Тогда из ладони сорвался огонь. Сжатый, злой, почти круглый всплеск пламени, кнутом ударивший незадачливого стрелка прямо по кисти с оружием. Мужчина заорал так, что перекрыл шум площади, револьвер выпал из обожжённой руки и стукнулся о камни. Я врезался в него плечом, сбил на землю, прижал коленом и только тогда понял, что моя ладонь дымится, а люди вокруг смотрят уже не на бульон.
Сергей оказался рядом первым, Звёздин — вторым, а жандармы — третьими, причём на этот раз их служебное рвение оказалось очень к месту. Курков подошёл неторопливо, поднял револьвер носком сапога, посмотрел на обожжённую руку стрелка, потом на меня.
— Смело, — сказал он. — Не слишком аккуратно, но смело.
— Я работаю над аккуратностью, ваше превосходительство.
— Работайте быстрее. Огневик без аккуратности опаснее пьяного артиллериста. А я, уж поверьте, такого успел навидаться.
Он отдал короткий приказ, и жандармы, уже забывшие о разгоне благотворительной лавочки, увели стрелка вместе с тем человеком, с которым он сцепился. Генерал задержался ещё на мгновение, бросил взгляд на баки, на очередь, которая постепенно приходила в себя, и сказал городовым несколько тихих слов. После этих слов никто больше не пытался нас сворачивать.
Когда Курков ушёл, площадь ещё долго шумела, но люди не разошлись. Наоборот, многие решили, что раз уж сам генерал пил бульон, а молодой Читалов ещё и стрелка обезоружил огнём, то очередь стоять стоит. Мы разлили остатки до последней капли, пока Пётр Иванович бурчал, что теперь его бульон будут помнить не по вкусу, а по пальбе, ожогам и генеральским усам.
Домой я вернулся ближе к вечеру, хотя по ощущениям прожил не день, а маленькую войну с перерывом на общественное питание. Сил не осталось даже на разговоры, поэтому я добрался до своей комнаты, рухнул на кровать в одежде и провалился в сон, успев подумать только о том, что завтра нужно будет разбираться с газетами, жандармами, Курковым, рецептурой, упаковкой и собственной дурной привычкой бросаться на вооружённых людей. Откуда эта привычка вообще взялась? Ума не приложу.
Разбудили меня в полдень, судя по пробивающемуся сквозь шторы свету. Екатерина стояла рядом с кроватью и тыкала мне в лицо сразу несколькими газетами. Я попытался отмахнуться, но она оказалась настойчивее комара и куда опаснее. Пришлось открыть глаза, сфокусировать взгляд и увидеть крупные заголовки, от которых сон слетел быстрее любой магической микстуры.
«ДОМ ЧИТАЛОВЫХ НАКОРМИЛ МОСКВИЧЕЙ ДИКОВИННЫМ БУЛЬОНОМ»
«ОГНЕННЫЙ ДВОРЯНИН И ЧУДО-КУБИК: НОВИНКА НА СТОЛИЧНОЙ ПЛОЩАДИ»
«ГЕНЕРАЛ КУРКОВ ОЦЕНИЛ ДОРОЖНЫЙ БУЛЬОН МОЛОДОГО РЕСТОРАТОРА»
Я сел на кровати, забрал у неё одну газету и начал читать. Журналисты, как всегда, соврали местами, преувеличили почти везде, добавили романтики, которой не было, и сделали из меня то мецената, то изобретателя, то чуть ли не защитника простого люда с огнём в руках. Но главное они написали правильно: люди попробовали, люди удивились, люди захотели узнать, когда продукт поступит в продажу.
— Ну? — спросила Екатерина.
Я перечитал заголовок ещё раз, потом откинулся на спинку кровати и впервые за несколько дней позволил себе улыбнуться без тревоги.
— Это успех, Катя.
Почтовый ящик я проверил почти случайно, уже выходя из квартиры. Вернее, это сам я себя убедил в том, что случайно в него заглянул, хотя всем естеством ждал целой охапки писем. Слишком уж хорошо я помнил, как в прошлой жизни после удачного публичного события начиналась вторая волна — письма, звонки, предложения, приглашения, угрозы, просьбы о комментарии и люди, которые ещё вчера не знали твоего имени, а сегодня уверяли, что всегда верили в твой талант.
Здесь всё оказалось почти так же, только вместо электронной почты — плотные конверты, сургуч, визитные карточки и запах типографской краски.
Я вытащил пачку писем, пролистал глазами адреса и едва удержался от усмешки. «Столичный Вестник», «Московские ведомости», «Купеческий листок», «Голос столицы», ещё несколько изданий помельче, а между ними — конверт из грубой красноватой бумаги с печатью в виде поднятого кулака на фоне заводской трубы.
«Красный Июль».
— Интересно, — сказал я.
Екатерина, уже надевшая перчатки, обернулась.
— Что там?
— Газеты. Много газет. И среди них, кажется, откровенно левое издание.
Она подошла ближе, увидела конверт и нахмурилась.
— «Красный Июль»? Осторожнее с ними. Газета шумная, неприятная, но читаемая среди рабочих и студентов. Название, как я понимаю, в честь ганноверского восстания.
— Ганноверского?
— В июле тысяча девятисотого года рабочие в Ганновере подняли бунт после расстрела стачки. Потом всё это подавили, правда, город четыре месяца перестрелки разрывали. Другие немцы, французы и наш император даже думали туда контингенты вводить, но как-то всё утрясли, замяли без открытого вмешательства. Но для левых кружков тот июль стал почти священной датой. Ты не помнишь?
— Помню обрывками, — привычно соврал я, убирая письма во внутренний карман. — Разберусь в ресторане. Сейчас не хочу терять время.
На самом деле письмо от «Красного Июля» заинтересовало меня куда сильнее остальных. После вчерашней стачки, после дубинок, после мальчишки на мостовой и моего бесплатного бульона левые могли увидеть во мне либо полезного дурака из дворян, либо возможность поговорить с человеком моего сословия, который хотя бы на один день оказался не по другую сторону дубинки. И то и другое было опасно, но опасность не гипотетической полезности.
Сергей уже ждал у машины. Екатерина села рядом со мной, и Руссо-Балт покатил к ресторану, а я всю дорогу перебирал письма пальцами через ткань кармана, пытаясь понять, сколько же разных сил теперь начали на нас смотреть.
У входа в ресторан нас встретил швейцар, сияющий так, будто именно он изобрёл сухой бульон, обезоружил стрелка и лично пожал руку генерал-майору Куркову. Впрочем, причина стала понятна сразу, стоило войти внутрь.
Все столы были заняты. Не «почти все», не «для утра хорошо», а именно все. В зале гудели разговоры, звенела посуда, официанты двигались с опасной скоростью, удивительно легко лавируя между столов с многочисленными подносами, стабильность которых противоречила законам физики. За столами сидели купцы, чиновники, несколько офицеров, дамы в модных шляпках, пара студентов, какой-то бородатый журналист с блокнотом и даже трое людей, которых я по одежде скорее отнёс бы к зажиточным мастеровым, чем к привычной ресторанной публике.
Газеты точно сработали. Но уже через несколько шагов я заметил столик у окна, где сидела девушка, резко выбивавшаяся из общего шума. Не потому, что была слишком громкой или нарочито роскошной. Наоборот, в ней было то редкое спокойствие, которое не нуждается в доказательствах. Светлое платье тонкой работы, жемчужная заколка в тёмных волосах, ровная осанка, изящные пальцы на ручке чашки, взгляд внимательный и чуть насмешливый.
Я поймал себя на том, что пытаюсь вспомнить её имя, и в памяти бывшего Михаила что-то шевельнулось, но не успело оформиться.
— Миша, — шепнула Екатерина, и в её голосе внезапно прозвучало почти восхищение. — Ты видишь, кто к нам приехал?
— Пытаюсь понять.
— Наталья Гладкова. Младшая дочь великих Гладковых.
— Купцы?
— Большое купеческое семейство, очень большое. Они поднялись на торговле с Китаем.
Я моргнул:
— С Китаем? Но Пекин ведь почти закрыл страну от иностранцев.
Екатерина посмотрела на меня как на последнего идиота. Но к такому её взгляду я уже успел как-то привыкнуть, постоянно списывая глупые вопросы на травмы головы. Да и пусть за дурака принимает, главное, что я информацию необходимую получаю.
— Именно поэтому Гладковы так богаты. По слухам, у них есть особый договор с самим цинским императором или с кем-то настолько близким к трону, что разницы почти нет. Шёлк, чай, фарфор, лакированные изделия, лекарственные травы, редкие пряности — всё, что из Поднебесной идёт в Империю официально и дорого, чаще всего проходит через их руки.
Я снова посмотрел на девушку:
— И что она делает в нашем ресторане?
— Обедает, очевидно. А ещё она известна тем, что почти единолично ведёт все благотворительные программы семьи. Больницы, приюты, бесплатные столовые, помощь вдовам и детям рабочих. Для купеческой дочери у неё влияние почти неприличное.
— А вот это уже интересно. Обслужить по высшему порядку, — сказал я ближайшему официанту, который едва не проскочил мимо с подносом. — Столик госпожи Гладковой держать под личным вниманием. Если что-то потребуется — ко мне или к Петру Ивановичу.
Официант кивнул так резко, что чуть не уронил соусник. Нервные они какие-то стали. Я же, поймав взгляд Натальи Гладковой, понял, что скрываться поздно. Она смотрела прямо на меня и явно ждала, подойду ли я сам или решу остаться в стороне. В таких случаях лучше идти первым, пока тебя не поставили в положение приглашённого.
— Добрый день, Наталья… — я сделал крошечную паузу, вылавливая отчество из памяти и подсказок этикета. — Сергеевна. Позвольте приветствовать вас в нашем заведении.
— Михаил Алексеевич Читалов, — девушка обворожительно улыбнулась, — человек, о котором сегодня говорит вся Москва.
Вблизи она оказалась ещё красивее. Не кукольной красотой, не той сахарной миловидностью, которой так легко восхищаться и так же легко забывать, а чем-то куда более опасным для мужского здравомыслия. Тёмные глаза, ясный лоб, мягкая линия губ, и при этом взгляд совсем не девичий, а спокойный, оценивающий, привыкший видеть цену вещам, словам и людям. В двадцать лет она могла бы разбить немало кавалерских сердец просто тем, что улыбнулась бы не туда.
— Боюсь, Москва преувеличивает, — сказал я. — Я всего лишь наливал бульон и один раз неудачно махнул рукой.
— Если это называется неудачно, то мне страшно представить ваш успех.
— Могу присесть?
— Я как раз надеялась, что вы это сделаете.
Я сел напротив, стараясь не выглядеть слишком усталым, слишком заинтересованным и слишком поражённым одновременно. Наталья Сергеевна отложила ложечку, едва заметно кивнула официанту, который поставил перед ней новое блюдо, и снова перевела внимание на меня.
— Признаюсь, я приехала именно из-за вас.
Я на мгновение сбился:
— Из-за меня?
— Не смущайтесь, Михаил Алексеевич. Вернее, из-за вашей новинки.
— Вот теперь я почти не смущаюсь.
Девушка вежливо рассмеялась:
— Вчера несколько моих людей были на площади. Они принесли мне образец вашего сухого бульона и рассказали, как именно вы его раздавали. Я попробовала. Вкус ещё грубоват, но идея замечательная. Удобная, дешёвая в перевозке, понятная простым людям и, что особенно важно, годная для благотворительных раздач без необходимости каждый раз разворачивать полноценную кухню.
— Вы хотите купить партию? — я почувствовал, как внутри привычно щёлкнул деловой механизм.
— Большую партию. Для начала — на шесть тысяч рублей. При хорошей цене, разумеется. Мне нужны бульонные кубики для наших приютов, ночлежек и рабочих столовых. Если продукт покажет себя хорошо, разговор можно будет продолжить уже о постоянных поставках.
Шесть тысяч сейчас казались мне большими деньгами. От назначенной цифры удалось удержать лицо, но внутренне всё же присвистнул. Это ведь не просто крупный заказ, а возможность хапнуть кислорода, на котором и двигаться дальше.
— Наталья Сергеевна, — сказал я осторожно, — я не стану обманывать вас ради красивого договора. На площади мы раздали почти все запасы, а текущее производство очень мало. По сути, это кухня ресторана, несколько помощников и Пётр Иванович, который пока ещё не решил, гордиться продуктом или стыдиться его. Мы не сможем быстро выполнить такой заказ в полном объёме.
— Насколько не быстро?
— Если работать честно и не терять качество, мне нужно как минимум две недели, чтобы развернуть отдельное помещение, наладить сушку, найти людей и обеспечить сырьё.
— Прекрасно, — сказала она.
— Прекрасно?
Наталья открыла маленькую сумочку, достала аккуратную пачку купюр и положила её на стол так спокойно, будто речь шла не о деньгах, а о салфетке.
— Шесть тысяч рублей. Я готова подождать две недели.
Я посмотрел на купюры, потом на неё.
— Я не беру новые займы без договора и обеспечения.
— Это не заём.
— Тогда что?
— Оплата заказа вперёд. И, если хотите, личное вложение в ваше будущее.
— Почему?
— Потому что вчера вы показали себя человеком с совестью. В наше время это редкость, особенно среди людей, у которых есть титул, магический дар и повод считать себя выше толпы. Вы могли сделать дорогую игрушку для господ, но пошли на площадь и стали кормить тех, кого обычно гонят дубинками. Мне это близко.
— Вы делаете опасные выводы по одному дню.
— Возможно. Но торговля с Китаем научила мою семью простой вещи: иногда нужно рискнуть до того, как остальные поняли, где лежит выгода.
Она доела свой заказ неспешно, с явным удовольствием, отдельно похвалила соус и сказала, что кухня у нас действительно первоклассная. Потом поднялась, позволила мне проводить её до выхода и на прощание сказала, что через две недели пришлёт людей за первой партией, а до того с удовольствием примет короткий отчёт о ходе производства.
Когда её экипаж отъехал, я вернулся к столику и несколько секунд смотрел на деньги перед собой.
— Либо мне крупно повезло, — пробормотал я, — либо эта девушка имеет на меня какие-то очень интересные планы.
Потом забрал купюры и почти бегом отправился в кабинет управляющего, где Екатерина уже разбирала счета, письма и несколько газетных запросов. Она подняла голову, увидела выражение моего лица и сразу насторожилась.
— Что случилось?
Я положил перед ней шесть тысяч:
— Наталья Гладкова заказала большую партию бульонных кубиков. Оплата вперёд. Две недели сроку. Мы прямо сейчас едем расширять производство.
— Она дала тебе шесть тысяч просто так?
— Не просто так. Под заказ.
— Миша, такие девушки ничего не делают просто так и даже под заказ делают не только под заказ. Она на тебя глаз положила.
— Катя, я после бессонной ночи, драки, больницы, газет и бесплатной раздачи супа. На меня сейчас можно положить разве что компресс.
— Не притворяйся глупее, чем ты есть.
— Некогда притворяться. Нам нужно действовать.
Дальше день превратился в гонку со временем. Мы нашли большое помещение на краю Москвы быстрее, чем я ожидал, потому что Екатерина вспомнила старый склад, принадлежавший знакомому поставщику вина, который давно хотел избавиться от пустующих площадей. Место было не роскошным, но сухим, просторным, с подъездом для машин и возможностью поставить печи, сушильные шкафы и склад сырья. Цена кусалась, но уже не смертельно, особенно когда на столе лежали купюры Гладковой и мои банковские деньги.
Пётр Иванович, вызванный на место, сначала долго ходил по помещению, стучал кулаком по стенам, нюхал воздух, проверял тягу и ругался на пол, который, по его словам, «видел слишком много вина и слишком мало порядка». Потом, однако, признал, что для начала сойдёт, если быстро вычистить, побелить, поставить хорошие столы, завезти баки, печи и сушильные шкафы.
— Огненные кристаллы нужны ровные, — говорил он уже в лавке оборудования, споря с продавцом так, будто покупал не технику, а выбирал жеребца для царского выезда. — Не такие, что вчера греют, сегодня плюются, а завтра тухнут. Воздушные — для сушки. И шкафы с тонкой регулировкой, иначе я вам всю лавку этим вашим товаром забью обратно. И компенсацию такую выбью, что вы меня запомните на всю оставшуюся жизнь и детей пугать моим именем станете!
Мы закупали баки, противни, ножи, мясорубки, большие печи, сушильные шкафы, столы, решётки, весы, формы для нарезки кубиков, упаковочную бумагу и печати. Следом пошли продукты: кости, мясная обрезь, сушёные грибы, коренья, соль, пряности, связки лука, мешки моркови, целые короба того, что ещё недавно казалось просто рыночной мелочью, а теперь становилось сырьём будущего производства.
Звёздин вызвался лично обучить новых поваров всему процессу, хотя тут же уточнил, что если кто-нибудь испортит бульон небрежностью, он не ручается за собственное христианское милосердие. К вечеру он уже начал набрасывать технологическую карту, где строгим почерком расписывал обжарку костей, время варки, снятие жира, выпаривание, долю соли, отдельно сушёные овощи, грибную поправку, толщину слоя и признаки правильной готовности плитки.
Екатерина взяла на себя поставщиков.
— Завтра утром поговорю с мясниками, грибниками и соляными купцами, — сказала она, уже составляя список. — Если мы покажем постоянный объём, цену можно сбить. Ещё нужно договориться о бумаге и коробках, если не хотим заворачивать продукт как свечное сало.
— А я поеду к генералу Куркову, — сказал я. — Нужно хотя бы понять возможный масштаб военного заказа, прежде чем мы построим производство.
— Павел Герасимович, позволите?
Дверь кабинета отворилась, и в проёме показалось уставшее лицо крупного мужчины, затянутого в синюю форму Тайной Полиции.
Сам Павел Герасимович был старым псом, человеком, о нюхе которого можно было слагать легенды, а опыту и влиянию можно было завидовать. Уже много лет он заведовал Тайным Сыском по всей столице, под его руководством задавили множество ячеек радикалов и ещё больше заглушено ртов. Иногда на время, а иной раз навсегда. Сейчас же он сидел за большим дубовым столом и внимательно изучал отчёты, попивая из чашки китайской работы душистый чай. Увидев своего подчинённого, он по-отечески улыбнулся и отставил в сторону лист.
— А, Виктор, конечно-конечно. Присаживайся. Чаю? Может быть, кофе?
— Нет, спасибо, Павел Герасимович, — Виктор вежливо мотнул головой. — Если я выпью ещё одну чашку, то сам всецело буду состоять из кофе.
— Такова работа. — Павел Герасимович посмотрел на принесённую папку. — Принёс отчёт по делу Читаловых?
— Если бы было что-то новое, — Виктор вздохнул. — К сожалению, поиски тайного собеседника старшего Читалова ничем не закончились. Я использовал все ресурсы своего отделения, но тот словно в воду канул. Никто из информаторов не обладает необходимой нам информацией.
— А ты хорошо спрашивал?
— Конечно, — Виктор улыбнулся. — Как вы учили. Со стволом револьвера у самого сокровенного места.
— Хорошо. Но подвижки всё же есть?
— Есть. Читалов, который Михаил Алексеевич, с неожиданной прытью принялся за дело. Взял небольшой заём в частном банке. Ничего криминального. Был замечен во встрече с Воробьёвыми и Натальей Сергеевной Гладковой.
— Не вижу ничего странного. В условиях произошедшего его встреча с главным меценатом Москвы не удивительна. А про желание Воробьёва жениться на Екатерине Читаловой не знает только глухой. — Павел Герасимович постучал пальцами по столу. — Это всё?
— Нет. Известно о том, что ему поступило письмо от газеты «Красный Июль». Текст мне неизвестен, но прошу у вас разрешения провести обыск в редакции газеты. Возможно, что там найдётся информация об убийце.
— Думаешь, что Читалов связан с левыми?
— Не уверен, но не стал бы сбрасывать этого варианта со счетов.
— Тогда действуй. Только постарайся аккуратно. В этом деле уже достаточно крови.
Военное Министерство оказалось зданием, которое даже не пыталось нравиться стороннему созидателю. Не вычурное, как здания других министерств, а огромная серая громада с тяжёлыми колоннами, узкими окнами, которые почти доходили до размера бойниц, и вооружённым караулом у входа. Причём бойцы были в полном облачении, при стальных кирасах и касках. У каждого по карабину в руках и револьверу на боку.
Сергей остановил машину у бокового подъезда, куда нас направил дежурный офицер, проверивший приглашение от генерал-майора Куркова. Дворянский титул, фамилия Читаловых и недавняя газетная шумиха, как выяснилось, здесь имели значение, но не то, на которое мог рассчитывать самоуверенный идиот. Меня не выгнали и не заставили ждать под дождём, зато обыскивать начали так тщательно, будто перед ними стоял как минимум анархист, в некрологе семьи которого были только смерти от подрыва.
— Руки в стороны, ваше благородие, — сказал старший караула, и голос его был вежлив ровно настолько, насколько требовал мой статус.
— Надеюсь, револьвер вы у меня не найдёте, — заметил я, позволяя одному из солдат проверить карманы пиджака.
— Надеюсь тоже, ваше благородие. Тогда нам всем будет проще.
Нашли у меня перочинный ножик, бумажник, несколько писем, сложенный лист с расчётами по бульонному производству и маленький образец сухого кубика, который я прихватил на случай, если разговор с Курковым неожиданно уйдёт в практическую сторону. Кубик вызвал больше всего подозрений, и один из караульных даже понюхал его.
— Это еда, — сказал я.
— В министерстве всякое едой называют, — мрачно ответил солдат, после чего старший караула всё же вернул образец в маленькую жестяную коробочку.
Уже после этого он заглянул в сопроводительную бумагу, которую, как я понял, получил заранее, и лицо его стало ещё менее радостным. Видимо, где-то в документе имелась свежая отметка о моих магических способностях, потому что старший бросил короткий взгляд на мои руки и протянул ладонь к стоявшему у стены унтер-офицеру.
— Ограничительное кольцо.
— Что ещё за кольцо? — спросил я, хотя по его тону уже понял, что ничего приятного в этом украшении не будет.
Унтер-офицер достал из маленького железного ящичка тусклое серебристое кольцо с тёмной прожилкой внутри. Оно выглядело слишком простым для ювелирной вещи и слишком неприятным для медицинского инструмента. Вокруг него будто стояла тонкая прохлада, не физическая даже, а такая, от которой кожа на ладони заранее начинала вспоминать, что ей может быть больно.
— Стандартная мера для посещающих министерство магов, — сказал старший караула. — Снижает стихийную проводимость, препятствует вспышкам и непреднамеренному воздействию. Надевается на время пребывания в режимной части здания.
— А если я откажусь?
— Тогда вы останетесь здесь, ваше благородие.
Логика была железная и потому крайне неприятная. Я уже вытянул руку, мысленно прикидывая, насколько эта штука может быть опасна для моего и без того нестабильного дара, когда из коридора донёсся знакомый хрипловатый голос.
— Оставьте господина Читалова без кольца.
Курков шёл к нам неторопливо, но караул вытянулся так резко, словно по ним прошёлся значительный разряд тока. В министерских стенах генерал-майор выглядел ещё основательнее, чем на площади. Там он был седым военным, случайно вышедшим из толпы, а здесь — частью самой системы, человеком, который знал цену приказу и привык, что его слова исполняются до того, как их успеют обсудить.
— Ваше превосходительство, порядок требует…
— Порядок я знаю, — перебил Курков. — Господин Читалов приглашён мной лично, беседа будет в моём кабинете, и если он вдруг решит устроить пожар в Военном министерстве, я сам надену на него не кольцо, а петлю эшафота.
Старший караула на мгновение застыл, затем убрал кольцо обратно в ящик.
— Слушаюсь, ваше превосходительство.
— Прошу, Михаил Алексеевич, — Курков указал мне в сторону коридора. — Пойдёмте, пока мои доблестные служаки не решили проверить, не спрятали ли вы ещё один бульонный кубик в сапоге.
Кабинет генерал-майора оказался куда скромнее, чем я ожидал от человека его положения. Большой стол, карты на стенах, несколько шкафов с папками, полка с книгами, знамя в углу и три стула для посетителей. Единственной почти домашней вещью была старая деревянная кружка с потемневшими краями, стоявшая рядом с чернильницей, и почему-то именно она сказала о хозяине кабинета больше, чем все ордена и карты вместе взятые.
Курков предложил мне сесть, сам опустился в кресло и без долгих вступлений открыл папку, в которой уже лежали газетные вырезки, чей-то доклад о нашей акции и, к моему удивлению, аккуратно завернутый образец бульонного кубика. Военные работали быстро, особенно когда речь шла о еде, которую можно возить без кухни и разводить кипятком.
— Итак, Михаил Алексеевич, — сказал он, сложив руки на столе. — Вчера вы на площади устроили шум, сегодня половина интендантских писарей спрашивает, что это за новый припас, который можно носить в кармане, а я имею дурную привычку интересоваться вещами раньше, чем они попадут на стол к людям, которые умеют хоронить любую полезную мысль под бумагами.
— Рад, что вызвал интерес, ваше превосходительство.
— Не обольщайтесь. Интерес в министерстве бывает трёх видов: полезный, опасный и такой, после которого человек сам не рад, что родился. Пока ваш бульон находится где-то между первым и вторым, но всё будет зависеть от того, что вы сможете дать армии не в газетах, а на деле.
— На деле мы сможем обеспечить вашу бригаду не раньше чем через месяц, — сказал я честно. — Сейчас технология ещё дорабатывается, производство только разворачивается, а первый крупный заказ уже оплачен вперёд. Я не хочу обещать то, что не смогу выполнить без потери качества.
Курков кивнул, и, кажется, мой отказ прыгать выше головы ему понравился куда больше, чем понравились бы красивые обещания. Он взял бульонный кубик, повертел его в пальцах и положил обратно на бумагу, будто перед ним лежал не кусок концентрата, а маленькая модель будущей поставочной войны.
— Месяц, значит. Для армии это почти мгновение, если речь не идёт о вчерашнем голоде. Вы можете подготовить опытную партию для полевых испытаний, скажем, на одну роту?
— Если речь идёт о разумном количестве и с учётом отчёта по результатам, то да. Мне также важно понять, как мой продукт будет работать в поле. Это практический расчёт. Всё же мне хочется смотреть не на одно блюдо, а на цепочку.
— И что же вы собираетесь делать дальше, кроме этого вашего бульона? Не верю, что человек, который за неделю успел привлечь газеты, купцов, рабочих, жандармов и мою бригаду, остановится на одном сухом супе.
Вот он шанс. Даже не просьба о покровительстве, не жалкая попытка продать больше, чем имеешь, а возможность показать крупному военному, что перед ним не случайный юноша с удачной кухонной мыслью. В прошлой жизни такие моменты решали многое. Иногда инвестор покупал не продукт, а направление. Иногда начальник поддерживал не проект, а человека, который видел дальше одного отчёта.
— Есть идея растворимого кофе, — сказал я.
Курков не то чтобы разочаровался, но энтузиазма у него явно поубавилось.
— Кофе?
— Он самый. Не зерно, с которым нужно возиться, а такой же сухой порошок, который можно будет развести крутым кипятком.
— Солдату чай привычнее.
— Привычнее, не спорю. Но солдату на марше важна бодрость, особенно когда ночь, холод, караул, переходы или работа с техникой. Офицерам кофе тоже нужен, чиновникам нужен, писарям нужен, студентам нужен, фабричным мастерам нужен. Вопрос только в цене и удобстве.
Курков откинулся в кресле и постучал пальцами по столешнице. Он уже не смотрел на меня как на поставщика бульона, но и не загорелся сразу, потому что кофе для армии звучал куда менее насущно, чем горячая пища в дороге.
— Кофейное зерно недешёвое. Если вы захотите делать напиток массовым, вам придётся думать о поставках серьёзнее, чем о костях и овощах. Смею предположить, что цепочка уведёт вас за границы нашей державы. — Генерал улыбнулся. — Как бы ни колдовали наши природные маги, но так им и не удалось придумать, каким же образом заставить расти южные продукты на севере.
— Я понимаю.
— Не уверен. Кофе идёт через длинные руки, и каждая хочет свою монету. Хотя… — он нахмурился, словно вспомнил что-то из давно лежавших в голове карт. — Прямые поставки можно попробовать через наши фактории в Африканском Роге. Там есть крепости, склады, торговые дворы, кофейные партии проходят, пусть и не такими объёмами, как хотелось бы.
Я едва не переспросил, но удержался. После стольких элементов, не сходящихся с известной мне историей, не стоило удивляться такому изменению. Раз уж тут не было Великобритании как владычицы морей, то и африканская авантюра не должна была статься столь же сложной и анекдотичной, как в моей вселенной. Вот и вышло так, что русские таки здесь закрепились и теперь могли стать для меня возможным кофейным каналом.
— Если есть возможность работать с такими поставками, то идея становится ещё интереснее, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Растворимый кофе можно сделать не дворянской забавой, а массовым продуктом. Дешевле в употреблении, быстрее в приготовлении, удобнее в дороге. Для армии это не замена всему, но дополнение, которое даёт заряд бодрости там, где некогда разводить нормальную кухню.
Курков некоторое время молчал, потом усмехнулся.
— Вы опасный человек, Михаил Алексеевич. Сначала кормите солдата бульоном, потом бодрите кофе, а там, глядишь, и сапоги сами ходить научите.
— Если найду технологию, начну.
А технология-то была, причём лежащая почти на поверхности. Я не просто так приглядывался ко всем силовикам, с которыми мне удалось столкнуться. Обувка была важнейшим элементом снаряжения, причём крайне подверженным износу. А сейчас каждый носил на себе самые настоящие кожаные сапоги, отличные в своём качестве, но крайне накладные для казны, которой нужно было обеспечивать столь многих людей, что не каждый мог представить. И кожу нужно было менять, а у меня задумки в эту сторону всё же имелись. Осталось лишь проработать вопрос чуть глубже.
Генерал хмыкнул:
— Дерзость при вас есть, но пока она не перешла в глупость. Делайте бульон, покажите опытную партию, а насчёт кофе принесите расчёт, пусть грубый. Сырьё, способ обработки, цена кружки, предполагаемая партия. Если идея окажется не фантазией молодого дворянина после удачной газетной статьи, я поддержу начинание.
— Благодарю, ваше превосходительство.
— Не благодарите раньше времени. Моя поддержка иногда приносит не только двери, но и врагов. Впрочем, подозреваю, с врагами у вас уже недостатка нет.
С этим трудно было спорить. На выходе меня снова провели через коридоры, но теперь кольцо никто не предлагал, а караульные смотрели уже не так настороженно. Видимо, человек, вышедший из кабинета Куркова без криков, уже был достаточно благонадёжным.
Именно возле лестницы я столкнулся с Игорем Воробьёвым. Он шёл в сопровождении двух офицеров, одетый безупречно, с тем самым выражением лица, которое словно говорило окружающим: мир создан не идеально, но хотя бы он, Игорь Васильевич, украшает его своим присутствием. Завидев меня, Воробьёв чуть приподнял брови и остановился, вынудив остановиться и своих спутников.
— Михаил Алексеевич, — произнёс он. — Не ожидал встретить вас в Военном министерстве. Решили сменить ресторанную ложку на строевую лопату?
— Пока только проверяю, всем ли здесь хватает горячего питания, — ответил я. — Судя по некоторым лицам, у министерства есть проблемы с поставками.
Один из офицеров едва заметно улыбнулся, второй сделал вид, что изучает стену. Воробьёв же улыбки не потерял, но взгляд его изменился. В нём мелькнуло нечто вроде раздражения, а за ним — не испуг даже, нет, но внимательный интерес человека, который вдруг увидел, что мелкая заноза находится куда ближе к нерву, чем казалось.
— Осторожнее с армейскими делами, Читалов. Там, где ходят большие обозы, мелких людей часто давят колёсами.
— Значит, надо вовремя научиться строить свои обозы.
— Или не вставать поперёк чужих.
— Благодарю за совет. Я обязательно учту его в списке чужих ошибок.
Мы смотрели друг на друга всего несколько секунд, но этого хватило, чтобы я понял: случайной эта встреча не будет считаться никем из нас. Он увидел меня в министерстве. Я увидел, что его это задело.
Я не стал задерживаться. Поклонился ровно настолько, насколько требовала вежливость, и пошёл дальше, чувствуя между лопатками взгляд Игоря Васильевича.
В ресторан я вернулся ближе к полудню. Зал снова был полон, кухня гремела, Екатерина где-то ругалась с поставщиком бумаги, а в кабинете управляющего меня ждала гора писем, которая за утро будто успела размножиться делением. Газеты хотели комментарии, интервью, образцы, приглашения на встречу, объяснения технологии, а одна особенно наглая редакция просила «кратко описать секрет производства для просвещения публики», видимо, полагая, что я родился вчера и всё ещё пахну больничной микстурой.
Я отвечал быстро, вежливо и почти одинаково. Благодарю за интерес. Продукт находится в стадии развёртывания производства. Открытая продажа будет объявлена дополнительно. Технологические подробности составляют коммерческую тайну. Ресторан «Славянская трапеза» рад видеть представителей прессы в зале на общих основаниях.
Отдельно я отложил только письмо от «Красного Июля». Конверт лежал на столе неприятным красным пятном среди белой и кремовой бумаги. Я вскрыл его последним и прочитал аккуратный, неожиданно грамотный текст, где меня не восхваляли и не ругали, а задавали вопросы. Почему дворянин решил кормить рабочих? Как он относится к разгону стачки? Считает ли он возможным улучшение положения рабочих без права на организацию? Не является ли его благотворительность всего лишь рекламой нового товара?
Вопросы били в самую точку. В ответ я мог написать длиннющий ответ с осторожными формулировками, выверенный и идеальный, чтобы комар носа не подточил, а у жандармерии не потянулись к наручникам. Но вот длинная переписка могла растянуться ещё сильнее, утечь куда не нужно и превратиться в цитатник супротив меня самого. Оттого я и схватился за чистый лист и ответил коротко:
«Судари, если у вашей редакции имеются ко мне вопросы, я готов ответить на них при личной встрече с одним из ваших корреспондентов. Предпочитаю живой разговор длинной переписке, поскольку речь идёт о вещах, которые слишком легко исказить при пересказе. Место и время предлагаю согласовать через посыльного. Михаил Алексеевич Читалов».
Василий Романович Воробьёв терпеть не мог, когда сын входил в кабинет с лицом влюблённого идиота. К сожалению, средний сын Игорь делал это слишком часто, стоило разговору коснуться Екатерины Читаловой. Девица была красива, спору нет, умна сверх меры, что для жены скорее недостаток, чем достоинство, и происходила из рода, который ещё можно было подобрать за разумную цену, не унижаясь перед равными. Но после смерти старого Читалова дело стало слишком шумным, а после газетной выходки Михаила и вовсе начало пахнуть неприятностями.
— Если ты снова о Читаловой, — сказал Василий Романович, даже не предложив сыну сесть, — то я не желаю слушать ни слова. Забудь девицу. Есть дочери семейств куда полезнее, богаче и послушнее. Мы не будем бегать за рыжей сиротой, чей брат внезапно решил играть в народного благодетеля.
Игорь, к удивлению отца, не вспыхнул и не начал спорить. Он снял перчатки, положил их на край стола и сказал совсем другое.
— Читалов был сегодня в Военном министерстве.
В кабинете стало тихо.
Василий Романович медленно поднял взгляд от бумаг. Он был крупным мужчиной с тяжёлым лицом и седыми висками, человеком, который привык считать не деньги даже, а потоки денег. Деньги сами по себе были мелочью. Настоящая власть начиналась там, где ты контролируешь, кто, сколько и за что получает десятилетиями. Армейские поставки были именно таким потоком, широким, глубоким и достаточно мутным, чтобы кормить не одно поколение рода Воробьёвых.
— У кого? — спросил он.
— У Куркова.
Это имя не испугало Василия Романовича, но неприятно сдвинуло внутренние счёты. Курков был не самым старшим человеком в армии, зато из тех, кто продавался легко, и хуже того — имел репутацию офицера, который помнил своё крестьянское происхождение не как позор, а как право и необходимость говорить о солдатских нуждах громче прочих.
— Зачем?
— Думаю, из-за его сухого бульона. После площади о нём говорят и в канцеляриях тоже. Курков пил этот бульон лично, а сегодня Читалов пришёл к нему в кабинет, вышел довольный и ещё имел наглость сострить мне в лицо.
Василий Романович не обратил внимания на последнее. Обиженное самолюбие сына стоило недорого, а вот появление Читалова в военных коридорах стоило отдельного разговора. Если мальчишка сумеет дать армии дешёвый, удобный и газетами расхваленный припас, интенданты начнут задавать вопросы.
— Ты говорил с ним?
— Коротко. Он держится наглее, чем раньше.
— Значит, придётся действовать резче, — сказал он.
Игорь усмехнулся.
— Наконец-то.
— Не радуйся, дурак. Речь не о твоей девице, а о делах рода. Если Читалов полезет в армейское снабжение, его надо остановить до того, как он получит первый настоящий контракт.
Василий Романович нажал кнопку механического звонка. Через минуту в кабинет вошёл мужчина лет сорока, одетый как обычный старший охранник богатого дома, но держался он не как слуга. Широкие плечи, спокойное лицо, старый шрам у подбородка и глаза, в которых не было ни любопытства, ни страха. Такие люди не задают лишних вопросов, потому что ответы обычно мешают работе.
— Савелий, — сказал глава рода.
— Ваше сиятельство.
— Есть молодой дворянин. Михаил Алексеевич Читалов. Ресторан, новый пищевой товар, связи с Гладковыми, теперь ещё и визит к Куркову. Нужно разобраться.
— Понял, ваше сиятельство. Приступаю сейчас же.
На следующий день письмо от «Красного Июля» принёс Сергей.
— Михаил Алексеевич, — сказал шофёр, протягивая мне конверт. — Посыльный оставил. Просил передать лично в руки.
Я вскрыл конверт ножом для писем и быстро пробежал глазами короткий текст. Без лишних реверансов, без угодливости и без страха. Редакция принимала моё предложение о личной встрече и направляла корреспондента Георгия Константиновича Молотова, место — один из городских парков у старой липовой аллеи, время — после полудня.
— Что пишут? — спросила Екатерина.
— Зовут поговорить.
— Где?
— В парке.
Сестра подняла глаза от бумаг, и взгляд у неё сразу стал таким, что я внутренне приготовился к спору.
— В парке? Не в редакции, не в ресторане, не в общественном месте с нормальной охраной, а в парке?
— Парк тоже общественное место.
— Не притворяйся глупым, Миша.
— Я возьму Сергея.
— Сергей не армейский взвод.
— Если уж на то пошло, то в случае возможного нападения меня этот взвод ни разу не спасёт. Да и я иду на простую встречу.
Она хотела возразить, но, видимо, поняла, что я всё равно поеду. Не потому, что был безрассудным идиотом, хотя иногда со стороны это могло выглядеть именно так, а потому что отказаться от разговора означало добровольный отказ от понимания происходящего под поверхностью газетных лозунгов. А ещё мне нужно было узнать, могли ли они иметь хоть какое-то отношение к убийству моего «отца».
Сначала мы завезли Екатерину в ресторан. Там уже кипела жизнь: Пётр Иванович ругался с привезёнными учениками, которых предстояло отправить на новое производство, в зале спорили поставщики бумаги, а у входа дежурил журналист, притворявшийся обычным посетителем с такой бездарностью, что мне стало его почти жалко.
— Без глупостей, — сказала Екатерина, уже выходя из машины.
— Это слишком широкое требование.
— Тогда конкретнее. Не дерись, не жги людей, не спорь с жандармами и не обещай левым революцию.
— Постараюсь ограничиться разговором.
— Вот это меня и пугает сильнее всего.
Сергей повёз меня в парк молча. Он не любил лишних вопросов, но сегодня его молчание было особенно плотным, и я прекрасно понимал причину. Встреча с левыми газетчиками для молодого дворянина могла означать серьёзные потери и дополнительное внимание со стороны жандармерии, чего хотел определённо не каждый.
Георгий Константинович Молотов ждал у липовой аллеи. Он оказался моложе, чем я ожидал. Лет двадцать, может, немногим больше, худой как жердь, с острым лицом, тёмными глазами и плохо подшитым пальто. На нём не было ни бороды, ни красного банта, ни прочей театральной атрибутики революционера из карикатур. Просто молодой человек, коих сотни и даже тысячи живёт по всей стране.
— Михаил Алексеевич Читалов? — спросил он.
— Он самый. Георгий Константинович?
— Да. Благодарю, что согласились встретиться.
— Я сам предложил.
— Многие предлагают, когда хотят выглядеть открытыми. Не многие приходят.
Мы пошли вдоль аллеи, держась так, чтобы разговор не слишком привлекал внимание. Молотов сразу показал себя человеком неприятно прямым, и это мне даже понравилось. Он не тратил время на восхищение моим бульоном, газетными статьями или сценой с генерал-майором, а начал с того, что действительно его интересовало.
— Вы видели разгон стачки у фабрики?
— Да.
— Что вы об этом думаете?
— Что людей били за требования, которые в нормальном обществе должны быть предметом переговоров, а не поводом для дубинок.
Молотов бросил на меня быстрый взгляд. — Какие требования вы считаете нормальными?
Я пожал плечами, хотя внутри всё же напрягся. Сейчас каждое слово могло превратиться в статью, донос или и то и другое сразу.
— Рабочий день, который не превращает человека в расходный материал. Обеденный перерыв. Регулярная и понятная оплата без внезапного урезания. Запрет детского труда на опасных производствах. Больничная касса, чтобы болезнь не становилась смертным приговором для семьи. Представители рабочих, с которыми можно обсуждать условия, пока люди ещё говорят, а не бросают камни.
Чем дальше я говорил, тем внимательнее становился Молотов. Для меня это был почти скучный набор базовых норм из двадцать первого века. Для него же, судя по взглядам, слова звучали похожими на манифест.
— Вы понимаете, что такие взгляды многим не понравятся? — спросил он.
— Подозреваю, я уже многим не нравлюсь, так что очередь придётся упорядочить.
— Вы говорите как человек, которому есть чем рисковать, но который ещё не решил, насколько далеко готов зайти.
— Возможно. А теперь мой вопрос, Георгий Константинович. Что вам известно о взрыве в моём ресторане?
Он остановился не сразу, но шаг замедлил. — Вы думаете, это сделали левые?
— Я думаю, что мой отец погиб, я едва не умер, а человек, который всё это устроил, может решить добить семью. Поэтому я обязан рассматривать все версии, даже неприятные.
Молотов посмотрел на меня уже без журналистского интереса. В этом взгляде было что-то более личное — обида, злость и, возможно, понимание того, что вопрос всё равно справедлив.
— Я не знаю всех подпольных кружков Москвы, Михаил Алексеевич. Никто не знает. Но из тех, с кем связана редакция, и из тех, о ком говорят в рабочих районах, никто не брал на себя подобного дела. Более того, такой удар нам невыгоден.
— Почему?
— Потому что граната в дворянском ресторане даёт жандармам прекрасный повод давить всех подряд. После вашего взрыва уже шли обыски у типографщиков, студентов и двух кружков взаимопомощи. Если это сделали люди, называющие себя левыми, то они либо идиоты, либо провокаторы. Я бы склонялся к последнему, понимая всю опасность возможного.
— Охранка?
— Тайная полиция, частные люди родов, фабричная охрана, кто угодно. Иногда легче бросить бомбу самому, чем дождаться, пока её бросит настоящий фанатик.
Мы дошли до сбитенщика. Старик с красным носом и паром, клубящимся над медным баком, посмотрел на нас с профессиональной надеждой, которая одинаково узнаваема в любой вселенной.
— По стакану? — предложил я.
— За ваш счёт, дворянин? — сухо спросил Молотов.
— Считайте это попыткой развратить вас мелкобуржуазным гостеприимством.
Он усмехнулся краем губ. — Тогда беру.
Старик только начал наливать густой горячий сбитень в стеклянные стаканы с металлическими подстаканниками, когда мир щёлкнул. Звук выстрела в парке был сухим, злым и коротким, как резко сломанная ветка прямо у уха. Стоящий рядом Молотов дёрнулся, будто споткнулся о тяжёлый камень под своими ногами. Я не сразу понял, что произошло. Но затем увидел, как его рука судорожно схватилась за горло, а между плотно сжатыми пальцами быстро проступила тёмная кровь.
Молотов упал на колени, а пуля прошила горло, перебив ему речь, дыхание и все недосказанные вопросы мгновенно. Второй выстрел ударил по стволу липы рядом со мной, выбив щепу. Третий просвистел там, где мгновение назад была моя голова. Люди закричали.
Парк рассыпался движением. Дамы рванули детей за руки, гимназисты бросились к кустам, сбитенщик опрокинул стаканы и полез под свою тележку, а я рухнул за ближайшее дерево, почти падая на влажную землю. Сердце ударило так сильно, что на секунду заглушило всё вокруг, но голова работала холодно и очень быстро.
Стреляли слева, из-за павильона или с линии кустов. Не просто по толпе, а прицельно, прямо по мне. Молотов умирал в трёх шагах, выгибаясь на земле и хватая воздух ртом, из которого выходили только влажные хрипы. Я хотел броситься к нему, зажать рану, сделать хоть что-то, но новый выстрел разорвал кору над плечом и окончательно объяснил: если я выйду, рядом будет два трупа, а не один.
И тут один человек побежал не от выстрелов, а ко мне.
Не панически, не случайно, не в попытке укрыться. Он шёл низко, быстро, почти бесшумно, огибая деревья, и с первого же взгляда было ясно: это не прохожий. Обычное тёмное пальто, рабочая кепка, лицо ничем не примечательное, но вокруг его рук воздух странно дрожал, словно над раскалённой мостовой. Только вот дрожал он не от жара, а от влаги.
Вода возникла у него между пальцами тонкой серебристой лентой прямо из воздуха, собираясь из пара, тумана, дыхания людей и, возможно, самой весенней сырости. Лента вытянулась, уплотнилась и хлестнула по дереву, за которым я прятался. Кора лопнула, будто по ней прошли острым ножом.
Водный маг.
Прекрасно. Просто замечательно. Именно этого мне не хватало для полного счастья — стрелок где-то в кустах и боевой маг прямо перед носом.
Я сорвался с места, уходя за следующую липу. Водяной хлыст ударил по земле позади, рассёк мокрую глину и поднял фонтан брызг. Я попытался вызвать огонь, но ладонь ответила жалкой искрой, которая умерла раньше, чем я успел её разозлить. После больницы, после предупреждений врача, после всех этих разговоров о нестабильном даре я знал, что рассчитывать на управляемое чудо глупо, но организм в такие моменты не просит у разума разрешения надеяться.
Маг двигался уверенно, совершенно не бросаясь вперёд, а просто методично сокращал расстояние, раз за разом выбрасывая из рук водяные ленты, которые то превращались в хлысты, то сжимались в прозрачные лезвия. Одно такое лезвие срезало ветку над моей головой, второе разбило чугунную ножку скамейки, третье прошло так близко, что холодная вода полоснула по щеке, оставив тонкую жгучую царапину.
Я отступал, петлял между деревьями, пытался держать между нами стволы и одновременно не попасть под стрелка. Выстрелов больше не было, видимо, нападавший с револьвером или винтовкой боялся задеть своего, зато водный маг работал за двоих. Воздух вокруг него становился белым от пара, вода срывалась с пальцев, кружилась, уплотнялась, и каждый новый удар был точнее предыдущего.
— Кто тебя послал⁈ — крикнул я, отскакивая за каменную урну.
Ответом стал удар, разбивший урну пополам. Осколок больно ударил по плечу, но я уже бежал дальше. Внутри поднимался жар, однако он был не таким, как раньше. Не послушным теплом, не случайной вспышкой, а чем-то тяжёлым, глухим, будто под грудной клеткой просыпался зверь, которому очень не нравилось, что его загнали.
Водяной хлыст настиг меня у низкой ограды.
Удар пришёлся по ноге чуть ниже бедра. Сначала я даже не понял, насколько всё плохо, только почувствовал ледяной рывок и рухнул на одно колено. Потом боль пришла сразу, белая, режущая, ослепительная. Ткань брюк разошлась, кровь горячо потекла по ноге, а края раны выглядели так, будто их не разрезали, а выдрали тонкой пилой. Маг подошёл ближе. Я поднял голову и увидел его лицо. Совсем обычное. Такое лицо забываешь ещё до того, как отвернёшься.
Он поднял руку, и вода свернулась в прозрачный клинок над его головой. И уже тогда во мне что-то сорвалось. Жар под рёбрами рванул наружу без формы, без команды, без моего согласия. Я помню, как выставил ладонь, но не помню, хотел ли ударить. Помню, что воздух перед глазами стал оранжевым. Помню, что водяной клинок вспыхнул паром раньше, чем достиг меня.
Дальше всё пошло кадрами. Я видел белую стену пара, летящую в мою сторону, затем то, как с моей руки срывается раскалённый вихрь. Запомнил крик, возможно, даже мой, и лицо мага, впервые потерявшее спокойствие.
Я двигался, но словно не сам. Боль в ноге исчезла, страх тоже, мысли сгорели первыми. Осталось только пламя, огромное, голодное, радостное до ужаса. Оно лилось из рук, из дыхания, из кожи, из самой крови, обнимало стволы деревьев, стелилось по траве, поднималось стеной между мной и всем миром. Водный маг пытался защищаться, собирал влагу в щиты, бросал прозрачные копья, но каждый его удар исчезал в шипении, а каждый мой шаг превращал землю вокруг в чёрную корку. Последнее, что я запомнил, был страшный жар. Жар, который поглощал всё вокруг.
Потом пришла тьма.
Очнулся я от жажды, такой страшной, будто меня пару дней сушили вместо бульонных кубиков. Горло превратилось в наждак, язык чувствовался чужим, губы потрескались, и первая осмысленная мысль возникла о невыносимом желании воды.
— Воды, — прохрипел я.
Кто-то поднёс к губам стакан. Я попытался выпить его залпом, но строгая рука удержала голову, заставив делать маленькие глотки. Вода показалась лучшим напитком во всех мирах, включая тот, где уже изобрели нормальный кофе.
Когда зрение прояснилось, я понял, что снова в медицинской палате. На этот раз приборов и артефактов вокруг было куда больше: над кроватью висел матовый шар, в котором плавали синие искры, у ноги стояла стойка с кристаллической пластиной, от которой тянуло прохладой, а сама нога была перевязана так основательно, будто её собирались отправить отдельной посылкой.
Боль пришла следом. Глубокая, тяжёлая, с острыми краями.
— Не дёргайтесь, — сказал доктор. — Боевое рассечение водной стихией. Неприятная рана, но ногу сохраним, если вы не будете изображать героя.
— Я уже изображал?
— Судя по тому, что вас принесли обожжённым, обезвоженным и без сознания, да. Весьма убедительно.
Рядом с доктором стоял ещё один человек.
Не Лавров. Этот был моложе, лет тридцать пять, гладко выбрит, в штатском тёмном костюме, но принадлежность его к силовым структурам читалась лучше любого мундира. Спокойное лицо, цепкий взгляд, руки без суеты. Такие люди не повышают голос, потому что знают: за них повышают температуру в камере.
— Виктор Андреевич Сомов, — представился он. — Тайная полиция.
Я прикрыл глаза и тяжело выдохнул. — Прекрасно. А жандармерия уже закончилась?
— Жандармерия охраняет дверь. Я задаю вопросы.
— Мне можно сначала узнать, что произошло?
— Именно для этого я здесь.
Он взял со стола несколько плотных карточек и разложил их передо мной. Фотографии. Не очень чёткие, зернистые, но достаточно подробные, чтобы желудок неприятно сжался.
Парк. Обугленные деревья. Вокруг чёрный круг выжженной земли, напоминающий воронку от попадания снаряда. Даже скамейка, превратившаяся в кучку угля и чугуна. И рядом с местом, где, судя по подписи, нашли меня, лежал испепелённый скелет. Почти полностью чёрный, с остатками обугленной ткани на рёбрах и странно вытянутой рукой, будто человек до последнего пытался закрыться.
— По остаточным частицам водной энергии мы предполагаем, что это один из нападавших, — сказал Виктор Андреевич. — Гипотетически — маг, который нанёс вам рану. Личность на данный момент не установлена.
Пять баллов по шкале Распутина, говорили они. Посредственный уровень, говорили они. Интересно, что тогда делают десять баллов — плавят Кремль?
— Молотов?
— Мёртв. Пуля оказалась смертельной.
— Он не был целью.
— Почему вы так решили?
— Потому что после первого выстрела стреляли в меня. А маг шёл ко мне. Молотов оказался рядом.
— Очень удобное объяснение для человека, которого нашли рядом с мёртвым корреспондентом левой газеты и испепелённым неизвестным.
— Вы хотите спросить о моих связях с подпольем?
— Уже спрашиваю.
— У меня нет связей с подпольем. Я ответил на письмо газеты, потому что хотел понять, не причастны ли левые к взрыву в моём ресторане. Мой отец погиб. Я хочу знать, кто его убил. Если вы считаете это преступной связью, то у нас очень разные представления о логике.
Виктор Андреевич не обиделся. Он вообще выглядел человеком, которого трудно обидеть без специальной подготовки и тяжёлого предмета.
— О чём вы говорили с Молотовым?
— О рабочих условиях. О стачке. О разгоне. О взрыве. Он сказал, что известные ему московские левые группировки к взрыву непричастны и что подобная атака больше похожа на провокацию.
— Провокацию кого?
— Он не успел уточнить. Его убили.
Доктор тихо кашлянул, явно напоминая, что пациент, вообще-то, только очнулся после магического срыва и потери крови. Виктор Андреевич это услышал, но отступать не спешил.
— Господин Читалов, вы за последние дни оказались в центре слишком многих событий. Покушение в ресторане, публичная благотворительная акция, контакт с армейским генералом, переписка с левой газетой, теперь нападение в парке и погибший корреспондент. Для случайностей это тесновато.
— Согласен.
— И что вы об этом думаете?
Я снова посмотрел на фотографию обугленного круга. — Думаю, кто-то очень не хочет, чтобы я задавал вопросы и занимался своим делом.
— Это всё?
— Нет, — сказал я, чувствуя, как жажда возвращается вместе со злостью. — Ещё думаю, что этот кто-то уже дважды промахнулся.
Виктор Андреевич впервые едва заметно улыбнулся. — Осторожнее с такими словами, Михаил Алексеевич. В вашем положении бравада может стоить дорого.
— Я уже успел это понять.
Больница снова стала моим временным домом, и эта повторяемость начинала меня раздражать куда сильнее, чем боль в раненой ноге.
В прошлой жизни в больницу меня было просто не затащить. Вся эта стерильная обречённость, вечный запах лекарств, мягкие шаги персонала и попытки уверить в том, что скоро излечишься — всё это раздражало и не позволяло спокойно расслабиться, чтобы полностью вылечиться.
Хотя здесь больницы были иными. Нет тебе пищащих приборов, нет электрического света, да даже постоянных уколов удалось избежать. Зато над дверью висели светящиеся в темноте защитные знаки, а у кровати стояли кристаллические пластины, которые то охлаждали рану, то вытягивали из неё воспаление, то, по словам доктора, «успокаивали остаточную стихийную возмущённость». Звучало почти научно, хотя, если наукой не заниматься, то весь мир точно будет магией.
Доктора держали меня под наблюдением несколько дней, а потом ещё несколько, потому что боевое рассечение водной стихией оказалось куда неприятнее обычной рваной раны. Нога заживала медленно, несмотря на мази, перевязки и регулярные сеансы лекарской магии. Доктор Вельяминов, заглянувший ко мне после известия о случившемся, долго хмурился над карточкой, потом сказал, что я «одарён талантом притягивать клинически любопытные обстоятельства», и запретил пользоваться магией хотя бы неделю. Ну, а я что? Не по своей воле это делал, а в качестве самозащиты. Но под злым взглядом доктора всё же пришлось капитулировать и согласиться с его требованиями.
Виктор Андреевич Сомов навещал меня ещё дважды. Не допрашивал так жёстко, как в первый день, но задавал вопросы, на которые я по-прежнему не имел нормальных ответов. Стрелка в парке не нашли. Личность водного мага устанавливалась, но обугленный скелет, как выяснилось, не слишком охотно делился биографией. Молотова похоронили быстро, редакция «Красного Июля» выпустила злую статью, где осторожно намекнула на провокацию, не называя ни меня, ни Тайную полицию прямыми виновниками, что само по себе говорило о наличии в редакции не только ярости, но и инстинкта самосохранения. Постарайся они выдать особенно злую статью, то недолго было и дождаться отряда Тайной полиции, чего никому разумному не хотелось.
Я же большую часть времени читал. Сергей привозил мне книги из отцовского кабинета, Екатерина добавляла к ним газеты и деловые отчёты, а Мария с Верой, когда их наконец пустили на короткое посещение, принесли роман, выбранный, кажется, по принципу «чтобы Миша не умер от скуки окончательно». Литература этого мира оказалась странным зеркалом моего прошлого. Часть имён сохранилась, часть исчезла, часть изменилась так, что я несколько раз перечитывал обложки, пытаясь понять, шутит ли надо мной вселенная.
Пушкин здесь всё равно был Пушкиным, и это почему-то успокоило меня сильнее любых лекарских кристаллов. Гоголь тоже нашёлся, хотя его биография ушла в сторону после службы при одном из малороссийских магистратов. Толстой существовал, но писал меньше о войне и больше о дворянской морали, потому что больших войн с начала девятнадцатого века мир почти не знал. Достоевский оказался ещё мрачнее, что казалось невозможным, пока я не добрался до романа о маге-следователе, сходящем с ума от чужих мыслей. А вот некоторых знакомых имён не было вовсе, и эти пустоты ощущались странно, словно на книжной полке истории кто-то вырвал несколько важных корешков.
Но я не только читал, часто думая о том, кто же мог организовать новое покушение. Воробьёвы подходили слишком хорошо, чтобы не подозревать их первыми. Я отказал Игорю, влез в армейское снабжение, получил внимание Куркова и публичность, которая мешала тихо сломать меня через банки или поставщиков. Для рода, кормящегося военными контрактами, признавать нового человека точно не хотелось. Устранить меня быстро, пока производство не окрепло, было логично, особенно если руками наёмников, которых потом можно списать на левых, провокаторов или случайное уличное безумие.
Но была и вторая версия, куда неприятнее. Кто-то уже убил Алексея Петровича и прежнего Михаила. Вернее, прежний Михаил не умер сразу только благодаря тому, что в тело засел я, но организатор покушения об этом знать не мог. Для него дело осталось незавершённым. Отец мёртв, сын выжил, а значит, возможный свидетель и наследник всё ещё ходит, задаёт вопросы и каким-то образом стремительно обрастает связями.
Самое мерзкое состояло в том, что обе версии могли быть верны одновременно.
Выписали меня с тростью, которую я почти сразу выкинул, ощущая достаточные силы в ноге, строгими указаниями и предупреждением, что если я снова попытаюсь геройствовать на раненой ноге, то доктор лично привяжет меня к кровати медицинскими ремнями. Екатерина встретила меня у входа в больницу, осмотрела с головы до пят и не стала обнимать только потому, что вокруг было слишком много народу.
— Теперь ты едешь в ресторан, сидишь в кабинете и не вмешиваешься в работу кухни, склада, производства, поставщиков и собственного дара.
— То есть мне разрешено дышать?
— Под надзором.
В машине она рассказала главное, и к концу рассказа я уже не знал, что у меня болит сильнее: нога или самолюбие. Пока я лежал в больнице, Екатерина не просто удержала дело, а сделала то, что я сам считал почти невозможным. За неделю производство развернулось настолько, что заказ Гладковой был выполнен досрочно. Не идеально, не без сбоев, не без бессонных ночей Звёздина и ругани поставщиков, но выполнен. Первая партия ушла в приюты и рабочие столовые, отзывы пришли хорошие, а теперь цех уже готовился делать опытную партию для армии.
— Ты понимаешь, что я теперь чувствую себя лишним? — спросил я, когда она закончила.
— Хорошо. Может, это научит тебя иногда лежать спокойно и не мешать умным людям работать.
— Катя, ты чудовище.
— Эффективное чудовище.
Уже в ресторане Пётр Иванович выбежал с кухни, облапил меня так, что докторова работа над рёбрами едва не пошла прахом, потом вспомнил про рану, отскочил и принялся ругаться на магов, водяных убийц, больницы и мою привычку попадать туда чаще, чем приличный человек в баню.
Мы с Екатериной только успели пройти в кабинет управляющего, чтобы наконец спокойно обсудить цифры, когда в дверь постучали. Вошёл человек в сером чиновничьем костюме, с кожаной папкой под мышкой и лицом, специально созданным для того, чтобы портить аппетит налогоплательщикам.
— Проверка санитарно-торгового управления, — сказал он, не здороваясь. — Старший инспектор Колесников.
Екатерина медленно поднялась из-за стола.
— Простите, но ресторан проверяли совсем недавно, после происшествия. У нас имеются акты.
— После происшествия вас проверяла жандармерия и пожарная комиссия, а моё ведомство вправе провести отдельную проверку при наличии поступивших сведений о нарушениях.
— Каких сведений?
— Это будет установлено в ходе осмотра.
Слова были правильные, тон — казённый, бумага — с печатью. И всё же мне с первой секунды не понравилось, как он слишком быстро прошёл глазами по кабинету, сейфу, папкам на столе и моей трости. Не так смотрит человек, пришедший искать грязную разделочную доску. Так смотрит тот, кто заранее знает, что должен найти хоть что-нибудь. Да и что уж тут говорить. Я уже давно был знаком с подобными «карательными» проверками. Недовольный чиновник или конкурент вполне мог санкционировать подобную проверку в собственных интересах. И сколь хорошо бы ты ни был к ней готов, этот проверяющий точно найдёт к чему прикопаться.
Как и ожидалось, Колесников лез вообще везде. На кухню, в кладовую, к винному шкафу, к кристаллическим печам, к холодильным ларям, к столам для разделки, к журналам закупок, к ведомостям поставок, к остаткам продуктов и даже к моим бульонным кубикам, которые он осматривал едва ли не под лупой. В это же время Екатерина держалась великолепно. Пока я валялся на больничной койке, они действительно привели ресторан в едва ли не идеальное состояние: журналы были заполнены, полки подписаны, кристаллы учтены, продукты свежие, кухня вычищена.
Колесников ничего не находил, и от этого злился только больше. Он не отвечал ни на один из задаваемых вопросов и просто пёр дальше, напоминая паровоз. В кладовой ему не понравилась партия алкоголя, хотя на каждую бутылку имелся документ. В холодильном ларе он обнаружил, что ледяной кристалл «излучает сверх допустимой нормы», хотя Пётр Иванович тут же поклялся, что этот ларь проверяли три дня назад. В журнале закупок он нашёл расхождение в весе костей для бульонного производства, потому что часть сырья ушла уже на цех, а не на ресторанную кухню. Каждое замечание было мелким, спорным, а по натягиванию совы на глобус ему точно можно было выдавать золотую медаль.
— До выяснения обстоятельств деятельность ресторана подлежит приостановлению, — объявил он, промокая чернила. — Также будет рекомендовано проверить связанное производство пищевых концентратов.
Екатерина побледнела от ярости, аккуратными пальцами сжимая столешницу едва ли не до хруста.
— Вы не имеете права закрывать ресторан на основании сочинённых вами нарушений.
— Госпожа Читалова, ваше мнение будет приобщено к акту при наличии письменного возражения.
— А моё мнение? — спросил я.
Колесников посмотрел на меня с лёгкой брезгливостью.
— Ваше благородие вправе подписать акт или отказаться от подписи. В обоих случаях документ вступит в силу.
Он протянул мне отпечатанный лист, и в этот момент дверь кабинета распахнулась.
Виктор Андреевич Сомов вошёл без стука, как в свой кабинет где-то в Тайной полиции. Следом в коридоре мелькнуло два жандарма, оставшихся снаружи. Колесников поднял голову, и на этот раз надменность сменилась неподдельным страхом.
— Продолжайте, — сказал Виктор Андреевич мягко. — Мне всегда интересно, как люди с поддельной уверенностью выписывают настоящие бумаги.
— Господин… — Колесников запнулся. — Я исполняю служебные обязанности.
— Без сомнения. Просто вопрос, чьи именно.
Он подошёл к столу и взял акт. Прочитал быстро, глазами, привыкшими вылавливать ложь не по словам даже, а по тому, как они поставлены. Потом перевёл взгляд на инспектора, и в кабинете стало холоднее, хотя огненная лампа над столом горела ровно.
— Несанкционированные кристаллы, алкоголь неизвестного происхождения, нарушение пищевой отчётности, подозрение на производство без разрешения. Слишком много для одного чистого ресторана, который уже осмотрели наши люди после убийства Алексея Петровича Читалова.
— Я не знал, что Тайная полиция…
— Знали.
И в это мгновение я ощутил магию. Она не имела визуального сопровождения, удивительных спецэффектов или чего-то их заменяющего. Мне будто положили ледяные пальцы прямо под мозг, минуя кожу и кости черепа. Мне стало неприятно даже со стороны, хотя вся сила была направлена не на меня.
Маг-менталист. Да, маг отнюдь не боевого профиля, но в его-то службе гораздо лучше подходила магия, которая работала напрямую с мозгом.
Колесников дёрнулся, попытавшись что-то сказать, но слова застряли во рту. Виктор же продолжил говорить.
— Кто вам заплатил?
— Никто… я… поступили сведения…
— Кто вам заплатил?
У инспектора затряслись губы. Лицо покраснело, потом посерело, глаза забегали. Я ожидал допроса, угроз, бумажной процедуры, но всё оказалось куда страшнее именно потому, что было почти бесшумным. Виктор не кричал. Он просто спрашивал, и вопрос, усиленный магией, становился крючком, который цеплял ответ где-то глубоко внутри и тянул наружу вместе с кровью достоинства.
— Человек… — выдавил Колесников. — Не знаю имени. Через посредника. Деньги… пятьсот рублей. Сказали найти нарушения. Закрыть ресторан. Потом цех.
Екатерина медленно сжала кулаки.
— Какой человек?
— Не знаю.
— Род? Герб? Дом? — спросил Виктор.
— Не знаю… клянусь… посредник из трактира на Сенной… сказал, что бумаги будут настоящие… что начальство прикроет…
Виктор убрал давление так же внезапно, как включил. Колесников обмяк на стуле, покрытый потом и уже совершенно не похожий на важного инспектора, который несколько минут назад собирался закрывать мой ресторан. В кабинет вошли жандармы, поставили его на ноги и вывели, не обращая внимания на попытки бормотать что-то о недоразумении, службе и семье.
— Будет официальный акт о неправомерности проверки, — сказал Виктор, закрывая папку Колесникова. — Но советую всё равно держать документы в идеальном порядке. Следующий может оказаться умнее.
— Вы вовремя, — сказала Екатерина, и голос у неё всё ещё дрожал от сдержанной злости.
— Не совсем случайно. Я приехал проверить персонал ресторана при помощи своих способностей. После гибели Алексея Петровича наши люди уже смотрели кухню, зал и служащих, и в качестве услуг я уверен, иначе не ел бы здесь вчера пирог с рыбой. Но после нападения в парке круг подозрений расширился.
— Вы думаете, кто-то из наших связан с убийцей? — спросил я.
— Я думаю, что разумный следователь проверяет даже неразумные версии.
Проверка персонала прошла быстро, но оставила после себя тяжёлое впечатление. Виктор не устраивал спектакля, не выворачивал людям сознание наизнанку при всех, не задавал унизительных вопросов. Он говорил с каждым в отдельности, иногда просил посмотреть на него, иногда касался пальцами виска или запястья, иногда просто молчал несколько секунд, пока человек перед ним бледнел, потел и начинал судорожно вспоминать все грехи от украденного яблока до любовной записки чужой жене.
Следов причастности к убийству не нашлось. Официанты боялись потерять работу. Поварята боялись Звёздина. Швейцар скрывал, что иногда подрабатывал охраной в карточном клубе. Один мальчишка на кухне украл два пирожка для младшей сестры и после проверки так рыдал, что Пётр Иванович сам сунул ему ещё четыре, велев не позориться.
На шефе Виктор остановился дольше. Я успел напрячься.
Пётр Иванович стоял перед сотрудником Тайной полиции, огромный, хмурый, с руками, которые могли бы согнуть кочергу в дугу, но глаза у него были не злые, а настороженные. Виктор смотрел на него спокойно, потом вдруг чуть приподнял бровь.
— Стихийный дар.
Кухня замерла. Звёздин тяжело вздохнул.
— Было дело.
— Скрытый, не поставленный на учёт.
— Не скрытый. Просто никому не нужный.
— Любой магический дар подлежит регистрации.
— А потом мне бы предложили личное дворянство, службу, казённый мундир, приказы и начальство, которое скажет, где мне жить, кого греть, кого морозить и когда являться. Я повар, Виктор Андреевич. Не офицер, не чиновник и не фокусник при министерстве.
— Какой дар? — спросил я, не удержавшись.
Звёздин посмотрел на меня виновато, будто скрывал не способность, а долги по карточной игре.
— Земляной немного. Соль чувствую хорошо. Камень, крупу, муку, иногда металл. Потому и тесто у меня слушается, и специи чувствую просто идеально. Не боевой я маг, Михаил Алексеевич. Я кухню люблю, а людей мне рубить никак не хочется.
Виктор несколько секунд изучал его, потом кивнул.
— К убийству отношения не имеет. К сокрытию дара — имеет, но сегодня я здесь не за этим. Советую, однако, подумать о регистрации, пока кто-нибудь менее расположенный не сделал из этого рычаг против вас.
Пётр Иванович буркнул что-то неразборчивое, в котором слово «рычаг» соседствовало с явно нецерковным определением чиновников.
Когда Тайная полиция ушла, ресторан будто выдохнул всем зданием. Екатерина вернулась к бумагам с видом человека, который теперь не просто наведёт порядок, а построит вокруг документов крепостную стену. Я же задержался на кухне, наблюдая, как Пётр Иванович делает вид, что ничего особенного не произошло.
— Земляной маг, значит, — сказал я.
— Чуть-чуть, — буркнул он. — И не смотрите так. Я не пряник с сюрпризом.
— Наоборот, теперь многое объясняется.
— Что именно?
— Почему у вас вкус получается устойчивее, чем у других. Вы чувствуете сырьё глубже. Для производства это бесценно.
Он подозрительно посмотрел на меня.
— Вы сейчас меня хвалите или уже придумали новую каторгу?
— И то и другое.
— Я так и знал. — Шеф театрально выдохнул.
Я сел на высокий табурет, вытянул больную ногу и посмотрел на медный сифон, стоявший на полке среди прочей кухонной утвари. В голове давно крутилась следующая мысль, но до этого дня я не был уверен, что стоит открывать ещё один фронт. Теперь же, после попытки закрыть ресторан, было понятно: нас всё равно будут бить, а значит, лучше расти быстрее, чем противник успеет подобрать новый инструмент.
— Пётр Иванович, что вы думаете о газированной воде?
— О шипучке? Для дам с сиропом?
— О напитке, который можно продавать бутылками. Сладкий, холодный, с пузырьками, одинаковый по вкусу, узнаваемый. Лимонад, фруктовые воды, тоники, потом, возможно, бодрящие напитки. Только не ресторанной подачей, а производством. Думаю, вы уже успели понять, что я не готов ограничивать себя такими узкими рамками. Ресторан — это хорошо, но вот завод будет куда более перспективным.
— Пузырьки как держать будете? Воздушные маги способны насыщать напиток шипучестью, но большую партию… — он задумался. — Это ведь надо штатного воздушного мага держать, а это дороговато выйдет. Добрую часть дохода точно съест.
— Давлением. Нужен углекислый газ, баллоны, крепкие бутылки, укупорка, сиропная линия, фильтрация воды, охлаждение, контроль сахара и вкуса. Часть оборудования есть в аптеках и у производителей минеральных вод, но для постоянной линии придётся многое переделывать.
— А вкус?
— Вот тут без вас никак. Сиропы, травы, ягоды, цитрус, пряности. Нужно сделать не просто сладко, а так, чтобы человек попробовал и захотел ещё. Каждый раз тот же вкус.
Звёздин медленно потёр ладони.
— Значит, опять кухню в коробку?
— На этот раз кухню в бутылку.
— Вы когда-нибудь дадите кухне спокойно жить?
— Пожалуй, когда у меня будет достаточно средств для того, чтобы переключиться на другие технологии.
— Тогда зовите Екатерину Алексеевну. Если уж снова разоряться, то пусть она хотя бы заранее узнает, кого потом душить.
С Екатериной мы в тот же день поехали смотреть оборудование. Часть нашлась быстро: баки для сиропа, фильтры для воды, моечные чаны, столы, бутылочные ящики, укупорочные ручные станки. Часть пришлось искать через аптекарей и торговцев минеральной водой, которые умели насыщать воду газом, но делали это мелкими партиями, дорого и без мысли о массовом производстве. А часть, как я и опасался, пришлось чертить самому, сидя вечером за столом с линейкой, пером и больной ногой на подставке.
Я рисовал схему насыщения воды газом, систему подачи сиропа, узел розлива, примитивный конвейер на ручной тяге, стойку для бутылок и охлаждающий шкаф с водяно-ледяным кристаллом. Руки пачкались чернилами, линии выходили не такими ровными, как в чертёжных программах прошлого мира, но мастера понимали главное. Иногда спорили, иногда чесали затылки, иногда просили объяснить, почему нельзя просто наливать сироп половником и закрывать бутылку пробкой, на что я терпеливо объяснял: можно, если мы хотим лавочку, а не производство.
Через несколько дней рабочие в соседнем с бульонным цехом помещении начали устанавливать первую линию.
Пахло свежими досками, металлом, маслом, мокрой известью и будущим сахаром. Вдоль стены уже стояли баки для сиропов, в центре крепили тяжёлый стол розлива, у окна монтировали странный аппарат с медными трубками, кристаллическим охлаждающим гнездом и толстым стеклянным цилиндром, в котором должна была рождаться первая русская газировка. Рабочие ругались, подтягивали болты, таскали ящики с бутылками, а Пётр Иванович ходил между ними с видом человека, который всё ещё считает происходящее святотатством, но уже хочет попробовать, каким оно будет на вкус.
Я стоял у входа, опираясь на трость, и смотрел, как под ударами молотков и скрипом креплений в арендованном цеху собирается оборудование, пусть и понимал, что всё это ещё мелкая возня и нужно быстрее переключаться на нечто большее.
Новое производственное помещение было ещё далеко от гордого звания «фабрики». Даже не маленький заводик, если уж быть честным. Скорее большая мастерская, которую человек с хорошим воображением, усталостью в глазах и нехваткой денег мог назвать будущим производством, не слишком сильно погрешив против истины. Вдоль одной стены стояли баки для сиропов, пока пустые и вымытые до тусклого блеска. У другой рабочие заканчивали крепить мойку для бутылок, рядом громоздились ящики со стеклом, мешки сахара, связки лимонов, пучки мяты и смородинового листа, привезённые Петром Ивановичем, который продолжал ворчать на тему того, что я продолжаю издеваться над кулинарией, хотя и успел чуть смягчиться.
В углу уже стояли кристаллические охладители — три массивных шкафа с голубоватыми гнёздами внутри. Они стоили так, что я старался на них лишний раз не смотреть, потому что бухгалтерия в голове тут же начинала плакать и просить милосердия. Рядом мастера возились с медными трубками, толстым стеклянным цилиндром и латунными вентилями, собирая из этого странный аппарат, который, если мои расчёты не врали окончательно, должен был насыщать воду газом под давлением.
— Всё, — сказал Пётр Иванович, оглядев помещение тяжёлым взглядом. — Теперь вы окончательно тащите ресторан в промышленность. Сначала кухню в коробку посадили, теперь кухню в бутылку засунуть решили. Что дальше? Борщ в таблетках?
— Не подсказывайте, Пётр Иванович. Я записываю удачные идеи, и ваше предложение мне уже начинает сильно нравиться.
— Шутит он. А я ведь старый человек, мне вредно смотреть на такое безобразие.
Екатерина стояла чуть в стороне с папкой расходов, и по её лицу было видно, что безобразием она считает не газированную воду, а цифры. За последние дни деньги уходили так быстро, будто у них выросли ноги и прямо сейчас они готовятся к покрытию олимпийских рекордов. Аренда помещения, оборудование, бутылки, сахар, кристаллы, мастера, упаковка, охрана, срочные поставки для бульонного цеха — всё это превращало даже шесть тысяч Натальи Гладковой и мой банковский кредит в тающий лёд. А ведь армейский заказ ещё не был одобрен, отчего поступления из казны не появились, а я уже скакал галопом, собираясь застолбить очень выгодное местечко на пищевом рынке.
— Миша, — сказала она, не отрывая взгляда от записей, — мне очень хочется верить, что ты понимаешь, насколько быстро мы сейчас растягиваем оборотные средства.
— Понимаю.
— Ты говоришь это голосом человека, который понимает в основном то, что хочет понять.
— Это голос предпринимателя, Катя. У меня такая болезнь.
— Болезни лечат.
— Эту — прибылью. И я хочу стать самым эффективным доктором!
Она посмотрела на меня так, будто уже мысленно выбирала санаторий, где меня будут лечить от идей под присмотром трёх строгих врачей и одного священника. Впрочем, спорить она не стала. После бульонных кубиков Екатерина больше не отбрасывала мои безумия сразу, что, с одной стороны, радовало, а с другой — накладывало ответственность. Одно дело рисковать собственными деньгами, и совсем другое — смотреть, как сестра молча доверяет тебе семейное будущее, хотя в любой момент может оказаться, что ты просто сумасшедший с хорошей подачей.
— Объясни ещё раз, — попросила она. — Не про пузырьки, а про рынок.
Я опёрся на трость и едва не рухнул. У меня так и не появилось привычки с ней ходить, но мысль о том, чтобы выбросить её, тут же встречалась трёхголосым криком сестёр, перед которым пришлось капитулировать, пусть нога под лекарскими мазями быстро затягивалась, оставляя после себя лишь грубый белый шрам.
— Обычный лимонад для зала ресторана нам не нужен. Вернее, нужен, но это мелочь. Здесь уже есть квас, морсы, минеральные воды, аптекарские шипучки, дорогие фруктовые напитки при ресторанах и трактирные настойки без алкоголя. Но нет культуры бутылочной газировки как массового городского продукта. Одинаковый вкус, узнаваемая этикетка, доступная цена, продажа в лавках, трактирах, на вокзалах, в гимназических буфетах, в театрах, в парках, на пристанях. В общем, абсолютно везде, где появляются люди, причём простые, а не как мы с тобой.
— Ты хочешь, чтобы человек покупал бутылку не потому, что ему просто хочется пить, — медленно сказала Екатерина, — а потому что он уже знает, какой вкус получит.
— Именно. Он видит этикетку и понимает, что внутри. Не лавочник на глаз смешал сироп с водой, не трактирщик вчера налил одно, сегодня другое, а один и тот же вкус под одним именем. Бутылка, за которую отвечает конкретный человек.
— И этот человек, конечно, ты.
— Разумеется. Название будет простое: «Шипучія воды М. А. Читалова».
Пётр Иванович фыркнул:
— Скромно.
— Надёжно. Люди доверяют имени больше, чем безликой вывеске. Родовое имя уже на слуху после бульона, газет и всей этой истории с площадью. Пусть теперь оно будет не только в разделе происшествий. Монетизировать имя нужно. Почти такой же товар, как и сама бутылка.
Екатерина записала название на отдельном листе, несколько секунд смотрела на него и кивнула. Судя по выражению лица, она уже видела будущие этикетки, счета за печать и то, как я пытаюсь объяснить, почему нам срочно нужна не одна линия, а три. Впрочем, пока даже одна линия ещё не работала, и для начала стоило получить хотя бы напиток, который покупателю понравится. А это сложно, учитывая, что я строю культуру, которой до этого не было.
Первый сироп готовил сам Звёздин, но постоянно при этом ворчал. Не будь он магом-элементалистом, я точно бы заподозрил его в колдовстве. Лимонная цедра пошла в медный таз, следом сахар, горячая вода, немного сока, затем мята и смородиновый лист, которые Пётр Иванович добавил совсем чуть-чуть, объяснив, что сладкая вода без характера — это не напиток, а жидкая скука. Сироп получился светло-золотым, пах свежестью, лимоном и чем-то зелёным, летним, хотя на дворе всё ещё стояла довольно прохладная весна.
Потом начались опыты с газом. Мастера проверили крепления, рабочий осторожно пустил давление, стеклянный цилиндр зашипел, вода внутри пошла мелкими серебристыми пузырями, а я поймал себя на том, что задержал дыхание. Когда первую бутылку наполнили, добавили сироп, закупорили и отправили в охладитель, в цеху стало странно тихо. Даже Пётр Иванович перестал ворчать. Через несколько минут бутылку достали, вытерли влажное стекло полотенцем и поставили на стол, как маленький снаряд, только направленный не на врага, а на рынок.
— Кто открывает? — спросил мастер.
Все почему-то посмотрели на меня.
— Смелые люди закончились? — уточнил я.
— Это ваша авантюра, Михаил Алексеевич, — сказала Екатерина. — Вам и взрываться.
— Тем более что опыт есть…
Шеф пошутил, даже прыснул в усы, но тут же скукожился, как только рыжая бросила в его сторону тяжёлый взгляд.
Чтобы ситуацию остановить, я схватил бутылку, поддел пробку ударом о трость, и та открылась с громким хлопком, улетев куда-то в неизведанные высоты. Пена рванулась к горлышку, несколько капель брызнули мне на рукав, в воздух ударил запах лимона и свежей травы. Я налил немного в стакан, посмотрел на живые пузырьки, поднимающиеся вверх, и сделал первый глоток.
Сладко. Кисло. Свежо. Просто замечательно!
Пузырьки ударили в язык, лимон не забивал всё остальное, а лёгкая травяная нота действительно делала вкус не похожим на банальную сахарную воду. До идеала было далеко, но первый образец не просто получился. Он был хорош.
Я молча передал стакан Екатерине. Она попробовала осторожно, ожидая подвоха, потом удивлённо подняла брови и сделала второй глоток. Пётр Иванович взял стакан следующим, понюхал, нахмурился, отпил.
— Опасная штука. Вроде баловство, а вторую хочется.
Лучшей похвалы от него ждать не приходилось. Но даже так радость продержалась около пяти минут.
Сначала в одном из ящиков раздался резкий треск, похожий на маленький выстрел. Мы все обернулись. Из щели между досками брызнула пена, потом послышался звон падающего стекла. Рабочий, стоявший рядом, выругался и отскочил. Через несколько секунд треснула вторая бутылка, уже на столе, и осколки разлетелись веером. Один из них полоснул молодого парня по руке, оставив на коже длинную кровавую линию.
— Всем назад! — рявкнул я так резко, что даже Пётр Иванович замер.
Цех сразу ожил, но уже тревожно. Раненому перевязали руку, ящики оттащили от прохода, давление в аппарате сбросили, а я, глядя на мокрое стекло и пену на полу, почувствовал, как внутри вместо радости включается холодный расчёт. Это был не просто производственный сбой. Это была смерть бренда, если подобная бутылка взорвётся у покупателя дома, в лавке или, не дай бог, у ребёнка в руках.
— Работаем по новым правилам, — сказал я, когда шум немного стих. — С этой минуты каждая бутылка сортируется по толщине стекла. Тонкое, мутное, с пузырями, с трещинами, с неровным горлом — в брак. Каждая партия получает номер в журнале. Давление фиксируется. Время охлаждения фиксируется. Кто заливал, кто укупоривал, кто осматривал — всё записывается. Любая лопнувшая бутылка — отдельная отметка. Без осмотра партия не выходит из цеха ни под каким предлогом.
— Это же время, барин. — мастер поморщился.
— Это жизнь. И деньги. Если бутылка взорвётся в руках покупателя, мы можем закрываться раньше, чем откроемся.
Екатерина уже писала. Быстро, чётко, без лишних вопросов. Вот за это я всё больше её уважал: спорить она могла до хрипоты, но если понимала необходимость, превращалась в машину организационного порядка.
Пока рабочие наводили порядок, появилась новая неприятность.
Сергей вошёл в цех так быстро, что я сразу понял: дело не в пробках и не в стекле. Обычно он двигался спокойно, экономно, как человек, который прожил достаточно, чтобы не бегать без крайней нужды. Сейчас же на лице у него было то самое выражение, от которого у меня внутри всё сжалось.
— Михаил Алексеевич. Екатерина Алексеевна. Вера не вернулась после занятий.
Екатерина побледнела мгновенно:
— Как не вернулась?
— Из гимназии вышла, но домой не приехала. У Марии спрашивали — та говорит, что Вера сказала, будто заедет ненадолго по одному делу, но куда именно, не объяснила.
Первая мысль была самая дурная — похищение, с будущим давлением на семью. Грязно, но чертовски эффективно.
Воробьёвы, неизвестный организатор убийства отца, люди, охотящиеся за бумагами, кто угодно. Мозг мгновенно нарисовал слишком много вариантов, и ни один не был хорошим. Екатерина уже схватила перчатки, Сергей готов был ехать по знакомым, а я вцепился в трость так, что пальцы заболели.
— Сначала гимназия, потом подруги, потом лавки и типографии рядом с маршрутом, — сказал я. — Сергей, кто мог её видеть?
— Кучер гимназического двора сказал, что барышня спрашивала дорогу к типографии на Мясницкой.
— Типография?
Мы с Екатериной переглянулись. Через двадцать минут «Руссо-Балт» уже стоял у мрачного двухэтажного здания, из которого пахло краской, бумагой и горячим металлом. Веру мы нашли внутри, у стойки приёмщика заказов. Она стояла прямая, бледная и очень старалась выглядеть взрослой, но по глазам было видно, что она уже поняла: дело зашло слишком далеко, а назад идти поздно.
Перед ней лежали листы с набросками этикеток: «Шипучія воды М. А. Читалова».
И ниже, крупно, с завитушками: «Свобода въ каждомъ пузырькѣ».
Я закрыл глаза на секунду. Прекрасно… Просто великолепно!
Для четырнадцатилетней девочки это звучало красиво, современно и гордо. Для меня, человека, недавно допрошенного Тайной полицией после встречи с левым корреспондентом, это звучало как приглашение жандармам вломиться с обыском, а конкурентам — написать донос с красивым бантиком поверх сургуча.
Приказчик, круглый мужчина с жирным блеском на лице, как раз расписывал Вере стоимость полного тиража. Судя по сумме, он решил, что перед ним неопытная дворянская девочка с доступом к семейным деньгам, и собирался содрать с неё не просто лишнее, а почти всё, что позволяла совесть. Причём совесть у него была явно маленькой, больной и давно не выходила на свет.
— Кроме того, барышня, — говорил он масляным голосом, — лозунг у вас смелый, свободолюбивый. Такие вещи иногда требуют особой осторожности. Могут заинтересоваться нужные люди. Но если типография берёт работу полностью, мы, так сказать, берём и часть забот на себя.
— Какие именно нужные люди? — спросил я.
Приказчик дёрнулся так, что чуть не уронил перо. Вера обернулась и побледнела ещё сильнее.
— Миша…
— Добрый день, — сказал я спокойно. — Михаил Алексеевич Читалов. Вижу, вы обсуждаете с моей сестрой крайне интересный заказ.
Приказчик быстро сменил выражение лица. Слишком быстро. Масляность уступила место почтительности, но глаза остались жадными и настороженными.
— Ваше благородие, мы только принимали предварительную работу…
— Клише готово?
— Частично.
— Покажите.
Он хотел было возразить, но посмотрел на Сергея, стоявшего за моей спиной, и передумал. Клише действительно уже начали делать, несколько листов с пробными оттисками лежали рядом. Я забрал всё: наброски, пробники, клише, листы с расчётами, которые Вера каким-то образом утащила из моего кабинета, включая заметки о вкусах, бутылках и давлении. Видно, стоило всё же поменять сейф, чтобы старые ключи не подходили. Раз уж она стащить смогла, то и дальше лучше не будет.
— Я оплачиваю фактически выполненную работу, — сказал я. — Не полный тираж заранее, не ваши заботы о свободолюбивом духе, не молчание, которое вы так неуклюже попытались продать несовершеннолетней девочке. Только работу.
Приказчик покраснел:
— Ваше благородие, вы неправильно поняли…
— Нет. Я понял ровно. И потому объясню один раз. Типография живёт репутацией не меньше ресторана. Если в городе станет известно, что здесь пытаются шантажировать дворянских детей политическими намёками, вам станет трудно получать приличные заказы. Очень трудно. А, может быть, вы так и вовсе неожиданно для себя увидите, как неаккуратно курит сигарету.
Цвет лица мужчины сменился на белый, настолько, что мел был недостаточно светлым:
— Сумма фактических работ составит… значительно меньше.
— Я рад, что мы нашли общий язык.
На улице Вера держалась ровно до машины, а потом всё же сорвалась.
— Я хотела помочь, — сказала она тихо. — В гимназии смеялись. Сказали, что мы теперь не дворяне, а трактирщики. Что ты скоро будешь торговать сладкой водой на углу, а Екатерина — считать копейки за стойкой. Я хотела показать, что это будет модно. Красиво. Что они сами ещё просить будут.
Екатерина шагнула к ней первой, но я поднял руку, останавливая. Не потому, что хотел быть жёстким, а потому что здесь нужна была не только жалость.
— Вера, ты хотела защитить семью. Это я понимаю. Но ты взяла бумаги из моего кабинета, ушла одна, заказала печать у чужих людей и придумала лозунг, из-за которого нас могли бы обвинить в политической агитации.
— Но свобода же… это просто красиво.
— В нашем положении красивое слово может стать петлёй. Особенно если его напечатают на тысяче бутылок.
Она опустила голову, я уже хотел было смягчиться, но просто не успел.
Двое мужчин вышли из переулка слишком быстро. Первый двинулся к Вере, второй — к Сергею, и рука первого сразу потянулась не к её сумочке, не к украшениям, а к папке с бумагами. Сергей успел заслонить девочку плечом, ударил одного локтем в грудь, но второй уже рванул папку на себя. Я шагнул вперёд, забыв про больную ногу, и тут же едва не рухнул, когда рана отозвалась резкой вспышкой боли.
Дальше всё случилось быстро. Из соседнего складского двора вышел седой мужчина в старом военном пальто. Он будто по щелчку оказался там, где это было нужно. С размаху всадил тростью по колену одному из напавших, заставив его сложиться вдвое. Второго, уже почти выдернувшего папку, взял за ворот и развернул, с усилием впечатывая лицом в кирпичную стену, от удара о которую послышался неприятный хруст.
Он развернулся, и двоица тут же устремилась вон из переулка. Один бежал, подволакивая ногу, тогда как второй едва не ревел, удерживая рукой собственную челюсть.
— Не грабители, ваше благородие, — сказал он. — Деньги их не интересовали. Только папка.
— Вы кто?
— Степан Кузьмич Носов. Бывший унтер. Сейчас сторожу склад купца Лапина.
Сергей, всё ещё закрывая Веру собой, кивнул мужчине с уважением, которое у него не выдавалось просто так.
— Служили?
— Кавказская линия, потом Аляска, потом охрана факторий в Африке. Хватило мне приключений. На свой век опыта уж поднабрался столько, сколько у целой роты жандармов может и не быть. — он улыбнулся, показав пару отсутствующих зубов.
— Степан Кузьмич, — сказал я. — Чувствую, что мне не лишним будет человек для охраны. Цех, ресторан, дом, сёстры, поставки. Многовато мест для одного раненого мага, который и шагать-то нормально, как оказалось, не может. — я взглядом показал на раненую ногу. — Сначала старшим, дальше посмотрим по обстоятельствам. Платить буду достойно.
Носов посмотрел на меня внимательно. Думал недолго, сощурив острый взгляд, но затем кивнул.
— Условия мои.
— Слушаю.
— Журнал посетителей в цеху и доме. Проверка рабочих перед допуском. Сестёр одних не отпускать, хоть ругаться будут. Поставщиков смотреть не только по бумажкам, но и по людям. У ворот дежурный всегда, ночью обход. И ещё: если хозяин делает глупость, я имею право сказать ему, что он делает глупость, прямо в лицо.
Екатерина неожиданно сказала:
— Берём.
Я посмотрел на неё:
— Я вроде бы глава рода.
— Вот как глава рода и прими умное решение.
— Значит, договорились.
К вечеру мы вернулись в ресторан с задержанными, которых передали городовому, с испуганной Верой, с новой охраной в лице Носова и с папкой, которая теперь казалась мне опаснее револьвера. Лозунг «Свобода в каждом пузырьке» был немедленно запрещён, пробные этикетки уничтожены, а Вере я поручил придумать десять новых вариантов, но уже без слов, способных заинтересовать жандармерию, Тайную полицию, левых и семейных врагов одновременно.
Первая безопасная партия газировки вышла в зал ближе к ужину. Мы не объявляли её громко, не вывешивали плакаты и не устраивали бесплатных раздач. Просто предложили постоянным гостям новую шипучую лимонную воду дома Читаловых, охлаждённую и поданную в бутылке. Первый гость выпил половину стакана, удивился и попросил бутылку с собой. Второй спросил, можно ли заказать ящик для домашнего обеда. Третья дама сказала, что напиток «забавно щекочет язык» и тут же потребовала ещё один, но с меньшим количеством льда. В общем, старт можно было назвать достаточно удачным.
Поздним вечером, когда ресторан начал пустеть, Носов вошёл в кабинет управляющего и молча положил передо мной клочок бумаги. Его нашли у одного из нападавших, зашитым во внутренний карман. Почерк был чужой, короткий, без лишних слов.
«Взять бумаги. Девку не трогать без нужды. Главное — документы».
Утро после первых продаж газировки началось не с кофе, которого в этом мире всё ещё не хватало до неприличия, а с подсчёта бутылок. Вечером гости ресторана неожиданно проявили себя куда смелее, чем я ожидал. Назвать такой проданный объём триумфом язык не повернётся, но это уж точно сигнал, что продукт родился как минимум не мертворождённым, а значит, тянуть было нельзя и нужно быстрее знакомить публику с товаром.
Если оставить газировку в стенах ресторана, она так и останется ресторанной забавой. Красивой, приятной, выгодной на мелком уровне, но всё равно забавой. Мне же нужен был город. Шумный, жадный, недоверчивый, упрямый, но живой город, который сначала морщится на всё новое, а потом вдруг не понимает, как жил без этого вчера.
Так что по моему приказу собрались все. Из непривычных фигур был только Степан Носов, который постоянно сохранял некоторую осторожность, не забывая время от времени бросать взгляд на окна. Такого человека отпускать точно было никак нельзя, и со своей работой он справлялся просто на «ура».
— Итак, — сказал я, когда рабочие поставили перед нами первые ящики с этикетками. — Сегодня выходим за пределы ресторана.
Екатерина подняла взгляд от бумаги:
— Масштаб?
— Осторожный. Несколько ящиков в бакалейную лавку у рынка, часть — в лавку возле трамвайной остановки, часть — в вокзальный буфет. Ещё пробуем гимназический буфет и трактир у фабричных ворот. Для больших продаж мы пока не успели разогнать производство, так что будем пока понемногу протискиваться.
— Под реализацию? — уточнила она.
— Да. Лавочники берут без полного выкупа, мы считаем остаток к вечеру, забираем непроданное или оставляем по договорённости. Всё равно никто сейчас скупать большими партиями не станет, так что будем меньшими темпами двигаться.
— Так может, продадим по малой цене? — с надеждой спросила сестра. — Лавочники будут куда заинтересованнее в том, чтобы сбыть наши бутылки.
— Оно может так и не уйти с полок, а им сейчас товар бесплатно поставят, посмотрят, посчитают, а мы их на крючок-то и подхватим.
Екатерина поморщилась, но записала. Для неё продажа под реализацию выглядела как неприятный риск: товар наш, место чужое, деньги ещё неизвестно когда. Для меня же это был способ зайти туда, куда иначе нас просто не пустят. Никто не станет сразу закупать новый напиток ящиками, пока не увидит спроса. Значит, спрос придётся показать.
— Пузырьки ещё никого не кормили, — буркнул Звёздин.
— Неправда, Пётр Иванович. Если пузырьки продаются с хорошей наценкой, они кормят владельца производства, его семью, работников и даже шеф-повара, который делает вид, что ему всё это неинтересно.
— Мне интересно только, чтобы людей не травили всячиной разной и имя кухни не опозорили.
— Именно поэтому ты здесь.
Он фыркнул, но спорить дальше не стал. Носов тем временем закончил осмотр ящиков и подошёл ко мне. С первого взгляда было понятно, что военный опыт в нём не выветрился ни на грамм. Он не оценивал товар как товар. Он оценивал маршрут, людей, опасные точки, возможность подмены, толпу, отходы и то, сколько секунд потребуется, чтобы добраться до машины, если что-нибудь пойдёт не так.
— Ящики целые, — сказал он. — Бутылки проверены выборочно. Партии отмечены, но отметку лучше ставить крупнее, чтобы в лавке не перепутали. На каждом маршруте нужен сопровождающий, хотя бы один толковый человек. И ещё: у вокзала я бы держал глаза открытыми. Там толпа, суета, чужие руки.
— Согласен. Пойдёте со мной?
— Пойду. Сергей при машине, я рядом с товаром. Рабочих предупредил: кому придёт в голову болтать, тот сперва будет говорить со мной.
— Убедительно предупредили?
— Не жаловались.
Я почему-то поверил. Этот человек вызывал ощущение, что спорить с ним не стоит. Встреть я подобного в прошлой жизни, то наверняка бы нанял его к себе на службу, ибо грамотного главу службы безопасности днём с огнём не сыщешь.
Первые поставки выглядели бодро только в наших глазах. Чистые бутылки с аккуратной этикеткой «Шипучiя воды М. А. Читалова» стояли в ящиках очень красиво. Пробки хлопали весело. Лимонная вода была холодной, сладкой, с приятной травяной ноткой. Вся эта конструкция в моей голове уже почти продавала себя сама, как и положено продукту, который должен был стать первым массовым городским напитком.
Город, как выяснилось, не читал моих планов.
В бакалейной лавке у рынка хозяин принял ящики с осторожностью человека, которому принесли подозрительно красивую мину. Поставил их в угол, похвалил этикетку и тут же вернулся продавать привычный квас, крупу, свечи и селёдку. Покупатели косились, спрашивали цену, морщились и отходили.
— Сладкая вода? — сказал один мужик, почесав бороду. — Так я дома сахару в кружку брошу, дешевле будет.
— Пузырится, — недоверчиво заметила баба с корзиной. — Небось испортилась.
— Для господ баловство, — подвёл итог лавочник, пожав плечами. — Может, вечером кто из молодых возьмёт.
У трамвайной остановки ситуация оказалась не лучше. Люди смотрели, слушали объяснения, даже улыбались, когда пробка хлопала, но покупали плохо. Один мастеровой спросил, не скрутит ли живот от таких пузырьков, другой поинтересовался, «не аптекарская ли это химия», а пожилая дама заявила, что хорошая вода тихой должна быть, потому что шумят только дурные люди и плохое вино.
Вокзальный буфет принял товар вежливее, но там ящики тоже ушли в угол. Буфетчик охотнее продавал чай, пирожки, бутылочную минеральную воду и квас, потому что это люди знали и понимали. Гимназический буфет вызвал интерес у мальчишек, но надзирательница посмотрела на хлопающую пробку так, будто я собирался вооружить детей артиллерией. У фабричных ворот трактирщик сказал, что рабочие такую барскую шипучку пить не станут, если рядом есть квас и дешёвый чай.
Через час стало абсолютно ясно — товар не идёт.
Не потому, что плохой. Не потому, что дорогой, хотя цену ещё предстояло выверять до копейки. Проблема была в привычке. Люди не понимали, зачем им это. Для меня газировка была очевидным потребительским удовольствием, почти инстинктивным товаром: холодно, сладко, шипит, удобно, красиво. Да, отчасти удача разного рода газировок в моём мире зависела от сложностей в экономике, где люди хотели получить дешёвое удовольствие, но сейчас лишь только часть моих планов перекрывалась продажами. Причём очень и очень небольшая.
— Ну? — спросила Екатерина, когда мы вернулись к машине после третьей лавки. — Город пока не бросился к твоим пузырькам.
— Город не знает, что ему нужно броситься.
— И что ты сделаешь?
Я посмотрел на улицу, на прохожих, на лавку, где наш ящик стоял в углу, словно наказанный школьник, и вдруг вспомнил старое правило из прошлой жизни. Когда человек не понимает продукт, ему нужно не объяснить, а показать, что другие уже пользуются им с удовольствием. Социальное доказательство иногда сильнее рекламы, вкуса и здравого смысла вместе взятых.
— Покажу.
Через полчаса мы уже нанимали людей. Не актёров, конечно, хотя один из студентов, которого привёл знакомый приказчик, держался так, будто всю жизнь мечтал сыграть роль «довольный покупатель газировки номер один» и наверняка бы с большим удовольствием поступил бы в театральный. Нам нужны были бойкие лица: пара студентов, двое приказчиков, рабочие, мальчишки-разносчики и чистильщики обувки, а также говорливая торговка семечками, которая, как мне кажется, могла и арабам песка продать, если те хоть на секунду вникли в разговор.
— Задача простая, — объяснил я. — Не раздавать бесплатно, не хватать людей за рукава, не врать про чудесное исцеление от всех болезней. — Я обвёл их взглядом, задержавшись на каждом по несколько мгновений. — Никакого вранья. Просто покупаете на виду, пьёте на площади, у лавок, возле остановки, спорите о вкусах, хвалите, если нравится. Если не нравится — молчите и возвращаете деньги мне, потому что плохая ложь хуже плохой рекламы.
Студент тут же кивнул с такой торжественностью, будто ему поручили поднять восстание.
— Понимаю, Михаил Алексеевич. Создать атмосферу общественного одобрения.
— Нет. Просто выпейте бутылку так, чтобы остальные захотели тоже.
Он, разумеется, переиграл. У лавки возле трамвайной остановки этот несчастный гений сцены открыл бутылку, откинул голову и произнёс после первого глотка:
— О, дивное освежение современности!
Я едва не схватился за голову, мой внутренний Станиславский едва ли не матерился. Екатерина отвернулась к витрине, плечи её подозрительно дрожали.
Зато рабочий отыграл просто идеально, именно потому, что играть и не пытался. Он вышел из фабричной территории, весь серый от пыли, усталый, с красными глазами и руками, на которых въелась грязь. Купил бутылку, открыл без всякого театра, выпил в несколько больших глотков и вдруг честно выдохнул:
— Ляпота… После работы самое то!
Рядом стояли ещё трое рабочих. Один хмыкнул, второй спросил цену, третий сказал, что тоже попробует, если живот не скрутит. Через десять минут у трактирщика уже купили пять бутылок, и тот перестал смотреть на всю идею как на дурь очередного молодого барина.
У гимназии всё пошло по-своему. Мальчишки быстро поняли, что пробка хлопает почти как маленький выстрел, и начали соревноваться, кто откроет громче. Надзирательница сперва возмущалась, потом попробовала сама и признала, что в жаркий день напиток может быть уместен, если юноши не станут использовать бутылки как средство нарушения дисциплины. Девочки рассматривали этикетку, спрашивали, будут ли другие вкусы, и одна особенно серьёзная гимназистка заявила, что лимонный приятен, но смородиновый был бы приличнее для дам.
У вокзала дело пошло лучше всего.
Пассажиры вообще любят вещи, которые можно взять в дорогу, даже если ещё не понимают, зачем. Мальчишка-разносчик прошёл вдоль очереди к билетным кассам, хлопнул пробкой, выпил, громко сказал, что в вагоне с таким не задохнёшься от духоты, и уже через несколько минут буфетчик продал первый десяток бутылок. Кто-то брал детям, кто-то себе, один офицер взял сразу три и спросил, не будет ли крепкого имбирного вкуса для дороги.
И тут стало ясно, что транспортные узлы есть не что иное, как золотая жила. Вокзалы. Пристани. Дирижабельный порт. Буфеты на линиях. Ящики в дорогу. Газировка как спутник путешествия, как маленькая роскошь для человека, который проводит часы в пыльном вагоне или ждёт отправления под гул чужих разговоров. Если бульон был теплом и сытостью, то шипучая вода могла стать ощущением движения, новизны, радости.
Но, разумеется, тогда появились провокаторы. Глупо было думать о том, что никто не подумает даровать мне возможность торговать спокойно. Конкуренты нос держали по ветру, так что первый человек возник у рынка. И ведь не обязательно, что это был некто из Воробьёвых. Плотный мужик с красным лицом вдруг начал кричать, что напиток делают из болотного газа, от которого у людей синеют языки и выпадают зубы. Второй у трамвайной остановки попытался случайно задеть ящик плечом, но сделал это слишком целенаправленно, и Носов успел перехватить его за рукав раньше, чем стекло оказалось на мостовой. Третий у фабричных ворот пугал покупателей отравой и уверял, что «дворянская шипучка» нужна только для того, чтобы простому человеку живот испортить и на лекарях разорить. И ведь, зараза, эффективно у него получалось. Люди начали шугаться, и даже те, кто подходили было к лавкам, тут же отступали, портя продажи не только мне, но и самим лавочникам, которые мой товар реализовали. Нехорошо.
Но здесь сыграла скрипка Носова, который вопрос решил без драки, от чего становилось только страшнее. Он поймал одного из провокаторов за руку, отступил с ним в сторону не больше чем на три шага, сказал что-то тихо, и лицо у того сразу стало влажным от пота. Потом Носов при свидетелях вытащил из кармана мужчины несколько монет, маленький листок с адресами наших точек и заставил повторить вслух то, что человек сперва бормотал себе под нос.
— Заплатили, — выдавил тот. — Сказали ящик разбить. Шум поднять. Что отрава, мол.
— Кто заплатил? — спросил я.
— Не знаю. Человек в сером. Не знаю, барин, честно не знаю! — на последних словах он буквально взвыл.
Его отпустили из-за того, что городовой, которому Носову пришлось бы передать провокатора, с радостью бы мог провести всё дело в ещё одну проверку супротив нас же. Но главное, что люди всё это видели, а публичные выступления запомнились в разы лучше, чем сухие сводки официальных отчётов.
— Теперь точно следят, — сказал Носов, когда мы отошли.
— За нами уже следили.
— Теперь мешают продажам. Это другое. Это значит, что товар считают опасным.
— Или меня.
— Одно другого не отменяет.
К вечеру ситуация изменилась. Не чудесно и отнюдь не сказочно, не так, чтобы все ящики опустели и лавочники дрались за остатки. Но утром они ставили наш товар в угол, а вечером сами присылали тележки, попутно запряжённые мальчишками-помощниками. У рынка попросили ещё один ящик лимонной. У трамвайной остановки захотели взять пробную партию на завтра. Вокзальный буфет продал почти всё и требовал больше к утренним поездам. Гимназический буфет взял немного, но попросил вкус «для барышень», что я записал как смородину или малину.
Продано было не всё, но главное случилось: город заметил «Шипучiя воды М. А. Читалова». Наверняка стоило вложиться ещё больше. Начать использовать массовую рекламу. Яндекса с его директ-ом ещё не придумали, так что придётся использовать куда более консервативные методы. Сарафанное радио уже успело запуститься, дай ему немного — и раскочегарится. Нужны новые заметки в газетах, расклейка объявлений и массовые билборды. И пусть мне не хотелось превращать своей рекламой Москву в тот ужас, который был в девяностых и нулевых, но продукт доказал интерес общества и возможность быстрого сбыта, так что дальше надо только ускоряться.
В ресторан я вернулся уставший, злой и довольный одновременно. Нога болела, голова гудела, в кармане лежали первые отчёты по точкам, а в памяти всё ещё звучал чудовищный студенческий возглас про «дивное освежение современности». Пётр Иванович, узнав, что у фабричных ворот газировку всё же купили, буркнул, что народ не обманешь, но попробовать можно, и тут же пошёл думать над новым сиропом. Я пытался его остановить, прекрасно понимая, что у нас всего одна линия, и ту мы разогнать на полную мощность ещё не успели, но сестра остановила, напомнив, что рецепты могут и подождать, а пока у шефа было вдохновение, пусть творит.
В кабинете меня ждал посыльный. Мальчишка был одет аккуратно, держался прилично и передал письмо с великой бережностью. На конверте стояла печать Гладковых. Я сразу узнал аккуратный почерк Натальи Сергеевны и почему-то почувствовал, как Екатерина, вошедшая следом, замерла у двери.
— От Натальи? — ехидно прищурилась сестра.
— Она самая, — ответил я, лёгким движением вскрывая конверт.
Наталья Сергеевна приглашала меня принять участие в благотворительном боевом турнире магов, который устраивался в пользу приютов, ночлежек и рабочих столовых. Формально — как поставщика напитков для гостей и участников. Неформально… А это предстоит ещё узнать.
— Благотворительный боевой турнир магов, — произнёс я вслух.
Екатерина подошла ближе и заглянула в письмо.
— Она приглашает тебя как поставщика?
— Формально.
— А неформально?
— Неформально, кажется, как человека, который ей интересен.
Сестра посмотрела на меня с выражением, которое старшие сёстры, видимо, получают при рождении, вместе с правом бить младших братьев.
— Я же говорила.
— Катя, завтра мне придётся продавать напитки высшему обществу, а ты опять про женские планы.
— Высшее общество и женские планы, Миша, часто очень опасны. Особенно, если женщину ты оставишь недовольной. — Сестра подмигнула мне.
— Может, ты и права…
На благотворительный боевой турнир я поехал один. Это пришлось подчеркнуть дома трижды, в ресторане дважды и ещё один раз уже у машины, когда Екатерина стояла у подъезда с таким лицом, что Сергей, кажется, заранее приготовился прикрывать меня дверцей Руссо-Балта от возможного семейного правосудия. Приглашение пришло лично мне. Не дому Читаловых в полном составе, не Екатерине Алексеевне как фактическому управляющему нашими делами, не младшим сёстрам ради светского выезда, а Михаилу Алексеевичу Читалову — молодому предпринимателю, поставщику напитков и человеку, которого Наталья Сергеевна Гладкова решила вывести на новую публику.
— Мне это не нравится, — сказала Екатерина, поправляя перчатки. — Совсем не нравится.
— Я это уже понял.
— Тогда почему ты всё равно едешь?
— Потому что отказ от приглашения Гладковой будет выглядеть по меньшей мере глупостью. Она дала нам заказ, деньги, теперь открывает дверь к тем, кто завтра может купить ящики, партии, контракты, технологии и, что сильно важнее, связи. Быть может, в нас даже вложение сделают, и признай, что нам это точно будет не лишним.
— Ты слишком быстро привык к мысли, что за дверями стоят возможности. Иногда за дверью стоит человек с револьвером.
— После последних дней я это отлично помню.
Екатерина тяжело вздохнула. Она не спорила против самой поездки, потому что понимала: появление рядом с Натальей Гладковой могло дать роду Читаловых то, чего не купить ни за две тысячи кредита, ни за шесть тысяч предоплаты. Видимость. Признание. Доступ к кругам, где фамилия решает больше, чем расчёт, а благосклонный разговор за бокалом лимонной шипучки может открыть путь к контракту быстрее обычного развития.
Но отпускать меня одной ей точно не хотелось. Сергей в этот раз оставался при машине, Носов — при доме и цехах. Я сам настоял. После нападения у типографии нельзя было разбрасывать людей по разным местам, оставляя производство и сестёр под присмотром судьбы и госпожи Удачи. Екатерине, как второй по юридическому старшинству, пришлось согласиться с этим.
— Не лезь в поединки, — сказала она напоследок. — Не спорь с пьяными магами, не вызывай никого на дуэль, не обещай Наталье Сергеевне завод в подарок и, пожалуйста, не устраивай пожар в благотворительном манеже.
— Последнее от меня не всегда зависит.
— Вот именно это меня и тревожит.
Манеж, где проходил «Кубок Милосердия», занимал целый квартал возле старых казарм, давно переделанных под учебные корпуса, выставочные залы и спортивные площадки для родовых клубов. Снаружи здание казалось суровым: красный кирпич, высокие арочные окна, массивные ворота, у которых уже толпились экипажи, автомобили и несколько военных машин. Внутри суровость быстро сменилась ярмарочной роскошью.
Под потолком висели флаги попечительских обществ, гербы спонсоров, широкие полотнища с надписью «Кубокъ Милосердiя» и эмблемы приютов, больниц, ночлежных домов, бесплатных столовых, которым обещали передать сборы. Вдоль стен стояли буфеты, столы для пожертвований, места для прессы и отдельные ложи для крупных гостей. Толпа шумела, переливалась дорогими тканями, мундирами, студенческими тужурками, купеческими шубами, офицерскими портупеями и спортивными куртками молодых магов, пришедших смотреть на тех, кто уже умел превращать дар в оружие.
Мои бутылки стояли в буфетах. Лимонная «Шипучiя вода М. А. Читалова» поблёскивала чистым стеклом, этикетки смотрелись прилично, пробки были покрыты аккуратной сургучной отметкой партии, а рядом стояла маленькая карточка: «Новинка дня. Поставлено домом Читаловых».
Я остановился всего на секунду, но этой секунды хватило. Ещё вчера я едва не уговаривал лавочников не прятать ящики в угол. Сегодня мои бутылки стояли на столах у тех людей, к которым я неделю назад не смог бы подойти без поклона, рекомендации и долгого объяснения, почему моё существование вообще заслуживает их внимания.
Наталья Сергеевна встретила меня не как ресторанная гостья. Здесь она была хозяйкой мероприятия, и это чувствовалось в каждом движении. Светлое платье с тёмной вышивкой, тонкая папка в руках, жемчужная заколка, собранные волосы, спокойный голос. Вокруг неё постоянно кто-то возникал: просил подпись, подтверждение, разрешение пустить журналиста к барьеру, вопрос по рассадке офицеров, уточнение по сбору пожертвований. Наталья отвечала быстро, точно и без суеты, и все эти люди расходились с видом, что получили не просто ответ, а окончательное решение мира по частному вопросу.
Увидев меня, она улыбнулась.
— Михаил Алексеевич. Рада, что вы всё же приехали.
— После такого приглашения не приехать было бы невежливо. И глупо.
— Значит, вы признаёте, что умеете отличать первое от второго?
— Стараюсь. Не всегда успешно, но я пытаюсь.
Она провела меня к буфету, где уже открывали первые бутылки. Один молодой офицер, явно желая произвести впечатление на даму, попросил шипучую воду именно потому, что о ней говорили за соседним столом. Пробка хлопнула весело, офицер сделал глоток, удивился, потом потребовал вторую бутылку для своей спутницы. Я отметил продажу машинально, а Наталья заметила это и рассмеялась.
— Вы даже на благотворительном турнире считаете бутылки.
— Профессиональная болезнь.
Наталья взяла стакан, поднесла к губам, сделала глоток и неожиданно сморщила нос, когда пузырьки ударили вверх. Потом рассмеялась — не светски, не сдержанно, не так, как смеются в гостиных. Удивительно живо, даже тепло, очень по-настоящему. Я задержал взгляд дольше, чем следовало. Она это заметила сразу.
— Вы так смотрите, будто только что нашли новый рынок.
— Рынки так не улыбаются.
Наталья на миг замолчала, и уголки её губ дрогнули. Она не смутилась. Скорее приняла удар, оценила точность и решила пока не отвечать сильнее, чем нужно. Умная женщина опасна тем, что не спешит пользоваться всеми преимуществами сразу.
— Осторожнее, Михаил Алексеевич. В высшем обществе фразы иногда стоят дороже акций.
— Тогда считайте это малым пожертвованием на благотворительность.
Первый бой начался под гул трибун. Арена занимала центр манежа: круг, обведённый светящейся линией, несколько рядов защитных барьеров, судейские стойки и высокие мачты с амулетами, отслеживающими силу ударов. Участники вышли в специальных защитных костюмах. Кожано-металлические пластины закрывали грудь, плечи и бёдра, на рукавах тускло светились рунические амортизаторы, лица защищали маски с прозрачными вставками, а на запястьях сидели браслеты-счётчики. На нагрудниках были индикаторы повреждений: зелёные при норме, жёлтые при пробитии слабого контура, красные при опасном попадании.
Правила оказались простыми. Выбить противника из круга, пробить защитный контур или набрать очки за чистые попадания. Но простота правил не означала лёгкости турнирного боя.
На арену вышли огневик и земляной маг. Земляной начал первым. Он ударил ногой по покрытию круга, и из пола поднялись три плиты, смещаясь уступами. Не полноценные каменные стены, а быстрые выступы, которыми он ломал дистанцию и заставлял противника отступать не туда, куда тот хотел. Огневик не стал метать красивые шары, на что я в глубине души почему-то рассчитывал. Он бил короткими вспышками, плотными, резкими, почти ударными. Вспышка в плечо — руны на броне мигнули жёлтым. Вспышка в бедро — земляной потерял шаг. Вспышка в плиту перед ногами — та лопнула, осыпавшись пылью.
Это не было фокусом. Это был спорт на грани драки, фехтования, бокса, борьбы и карманной артиллерии. Магия работала не отдельно от тела, а вместе с ним. Шаг, уклон, удар плечом, разворот, вспышка, защита, рывок. Земляной поймал момент, поднял плиту у самого края круга, прижал огневика к барьеру, но тот выбросил пламя вниз, не в противника, а под собственные ноги, подпрыгнул, прокатился по плите и ударил сверху по нагруднику. Индикатор вспыхнул красным, трибуны взревели, судья поднял руку.
— Чистое попадание, — сказала Наталья, наклоняясь ближе из-за шума. — За голову запрещено, за грудь считается, если контур просел больше чем на треть.
Её голос прозвучал почти у самого уха, и мне пришлось сосредоточиться на арене сильнее, чем требовала ситуация.
— Вы хорошо разбираетесь.
— Когда устраиваешь турнир, приходится понимать, за что платят зрители.
Следующая схватка оказалась командной. Вода залила арену тонким слоем, воздух тут же разрезал её на паровые завесы, зрители поднялись с мест, пытаясь увидеть, что происходит внутри белой пелены. Один маг воздуха работал почти невидимо: не резал людей, а сдвигал равновесие, сбивал дыхание, подхватывал пар, открывая проходы. Каменный маг из другой команды ворвался в ближний бой, принял водяной удар на плечевой щит, развернулся и корпусом снёс соперника за линию круга. Трибуны завыли, ставки полетели от ряда к ряду, журналисты зацарапали перьями, а Наталья, наклонившись ещё ближе, объясняла мне, почему судьи дали не три очка, а пять.
Из-за шума мы почти касались плечами. Это было опаснее, чем часть ударов на арене. Нас сейчас видело множество людей и точно совершало выводы. И ладно бы просто обо мне, но мои неосторожные движения могли бросить тень на Наталью, чего бы мне сильно не хотелось. Её род за неправильное понимание моих жестов мог превратить из барахтающихся Читаловых песчинку, частичку праха.
Но чем дольше шёл турнир, тем сильнее меня начинали отвлекать детали за пределами круга. У одного служебного входа охрана сменилась без видимой команды. Не вся, только двое, но Носов приучил меня смотреть на такие вещи внимательнее. Несколько человек в простой одежде грузчиков пронесли серые ящики вдоль задней стены, и сначала это не вызвало реакции: на мероприятиях всегда таскают ящики, стойки, канаты, инвентарь, воду. Но эти люди двигались слишком ровно, не оглядываясь на распорядителей, не спрашивая дороги и не ругаясь, как нормальные грузчики, которых заставили работать среди нарядной публики.
У них были потёртые куртки, рабочие кепки, грубые сапоги и серые повязки на рукавах. Не форма. Не герб. Скорее знак для своих, настолько простой, что его легко принять за принадлежность к обслуживающей артели или политическим крикунам, которых часто пускали на благотворительные мероприятия, если они не слишком громко портили настроение богатым гостям.
Потом один судья исчез перед финальным боем. По регламенту он наверняка должен был объявить замену, но этого не случилось. Просто на его месте оказался другой человек с тем же знаком судейского стола, но с иной осанкой и слишком спокойными руками.
— Наталья Сергеевна, — тихо сказал я.
— Да?
— У вас менялась охрана у восточного входа?
Она не повернула головы, но взгляд стал внимательнее.
— Не должна была.
— А серые повязки у грузчиков — это чьи?
— У нас нет грузчиков с серыми повязками. У них простая униформа нашей компании. Без дополнений.
Ответ был сказан так же тихо, но вся лёгкость между нами исчезла. Наталья сделала едва заметный жест одному из распорядителей, стоявшему у ложи, но тот не успел даже отойти.
Финальный бой начался.
Два сильных мага вышли на арену под рёв трибун. Один был огневиком из родового клуба князей Урусовых, второй — воздух и металл, офицер из гвардейской школы. Они столкнулись без долгой разведки. Огневик ударил серией коротких пламенных всплесков по щиту, гвардеец развёл их потоком воздуха и пошёл в ближнюю, закрывая дистанцию рывками. Металлические пластины на его перчатках светились рунами, каждый удар оставлял в воздухе тонкий звенящий след. Огонь бил по барьерам, руны трещали, защитные нагрудники мигали красным, публика уже не сидела, а стояла.
Гвардеец подсёк огневика воздушным ударом по ногам, тот упал у самого барьера, но успел развернуться на ладони и выбросить пламя вверх. Удар пришёл так близко к нашей ложе, что внешний барьер вспыхнул золотой сеткой. Горячая волна докатилась до первого ряда, Наталья резко схватила меня за рукав, удерживаясь на месте. Я заметил её пальцы на ткани. Она тоже заметила. И не отпустила сразу.
А затем турнир закончился. Не финальный бой. Не раунд. Не поединок двух чемпионов. Просто сразу мне стало ясно, что кубок точно пошёл не по плану.
Купол над ареной потемнел. Сначала публика решила, что это часть шоу. По рядам прокатился восторженный шум, кто-то хлопнул, кто-то крикнул имя бойца. Но бойцы на арене не продолжили. Оба остановились, подняли головы, и в этот момент их защитные костюмы погасли. Рунные амортизаторы на плечах умерли один за другим, индикаторы повреждений вспыхнули белым и потухли, судейские амулеты на мачтах выдали короткий визг и рассыпались искрами.
По манежу прошла волна подавления. Маги на трибунах схватились за головы. У ближайшего ко мне молодого участника пошла кровь носом, он согнулся пополам, пытаясь вдохнуть. У меня под рёбрами дёрнулся огонь, возмущённый и злой, но я вцепился в него изнутри, запирая дар всеми силами. В толпе, среди детей, женщин, магов, амулетов и паники, мой срыв мог убить больше людей, чем захватчики. На этот раз нельзя было гореть.
Люди с серыми повязками начали действовать. Быстро. Точно. Без речей и прокламаций. Одни взяли выходы, вытеснив охрану ударами коротких дубинок и артефактных игл. Другие раскрыли серые ящики, установили низкие стойки с тёмными кристаллами, от которых давление усилилось. Третьи выкатили на арену устройства для проверки дара: металлические дуги, стеклянные трубки с цветным светом, браслеты, похожие на те, что применяли в больнице, только грубее и гораздо неприятнее. А в руках у некоторых захватчиков показалось огнестрельное оружие. Револьверы, пистолеты, обрезы ружей и винтовок — всё, что можно было относительно скрытно пронести под одеждой. Хотя факт отсутствия у них тяжёлого вооружения нисколько не успокаивал.
— На места! — крикнул один из людей с повязкой. — Обычных — вправо. Одарённых — вниз. Сильных — к кругу. Быстро!
Никаких требований. Никакого «именем народа». Никаких долгих пламенных заявлений о справедливости.
Публика, ещё минуту назад богатая, уверенная и шумная, превратилась в стадо, которое сортировали по полезности. Обычных — отдельно. Одарённых — отдельно. Сильных — ближе к арене.
Главным капиталом здесь были пленные маги. Наталья побледнела, но не закричала. Она оглядела ложе, прикинула выход, людей, расстояние до лестницы. Я видел, как работает её мысль. Деловая, холодная, привыкшая не падать в обморок при первой беде. Но и сейчас беда была отнюдь не самая обычная.
— Не сопротивляйтесь сразу, — сказал я тихо. — Здесь подавление. Если рванём сейчас, нас уложат до лестницы.
— Вы предлагаете ждать, пока нас отсортируют?
— Я предлагаю дожить до момента, когда появится шанс.
Она посмотрела на меня, и на секунду между нами снова возникло то самое напряжение, только теперь не романтическое. Острый союз двух людей, которые ещё не доверяют друг другу полностью, но уже понимают, что рядом — не худший вариант для катастрофы.
Нас спустили к арене вместе с другими. Один за другим люди проходили через проверочные стойки. Обычных отправляли к правой стене, где их держали под присмотром. Слабых одарённых — вниз, к скамьям. Средних — ближе к кругу. Сильных отделяли сразу, надевая на руки ограничительные браслеты. Пара молодых магов попыталась сопротивляться, но подавление сработало быстрее: один упал на колени, второй захрипел и ударился лбом о барьер.
Когда очередь дошла до Натальи, прибор вспыхнул сильным зелёно-золотым светом. Захватчики переглянулись.
— Сильная. В сторону.
Её тут же отделили, и мне это не понравилось настолько, что пальцы сами начали теплеть. Наталья оглянулась, поймала мой взгляд и едва заметно покачала головой. Не сейчас. Не срываться. Не давать им повод.
Потом очередь дошла до меня. Я шагнул к стойке, чувствуя, как вокруг давит чужой артефакт. Один из захватчиков схватил меня за запястье, вложил ладонь в металлическую дугу и дёрнул рычаг. В стеклянной трубке вспыхнул красный свет. Предсказуемо. Огонь. Позднее раскрытие. Средняя сила. Ничего такого, чего я сам не слышал от Вельяминова.
— Огневик, — сказал человек у прибора. — Средний. Поздний. Мелочёвка, но заберём.
Я уже приготовился, что меня отправят к группе средних, но прибор не погас. Красный свет потемнел. Не угас, а словно провалился внутрь самого себя. В глубине трубки, под красным слоем, появился второй оттенок. Сначала тонкая нить. Потом холодное синее мерцание, лишённое живого блеска воды или воздуха. Оно было неподвижным, мёртвым, режущим глаз. Захватчик у прибора замер.
— Ещё раз, — сказал он.
Принесли второй артефакт. Браслет с тремя кристаллами.
Красный вспыхнул сразу. Синий появился через секунду и заставил два других кристалла покрыться инеем изнутри.
Третий прибор был старше, сложнее, с серебряной пластиной и иглой. Игла дёрнулась к огненной отметке, остановилась, потом резко ушла в сектор, где не было подписи. Пластина издала тонкий треск.
Теперь молчали не только захватчики. Молчали ближайшие пленники, несколько судей, молодые маги, кто-то из офицеров. Наталья смотрела на меня иначе. Не испуганно даже. Внимательно, глубоко, впервые без привычной игры в глазах.
Главарь захватчиков медленно улыбнулся: — Вот теперь, господа, добыча стала по-настоящему интересной.
После слов главаря налётчиков наступила неприятная тишина. Не полная, конечно, ведь манеж продолжал гудеть. Где-то плакали женщины, охрана спорила с людьми в серых повязках, на арене стонал один из бойцов, которому при падении вывернуло плечо. Но внутри этого шума возникла пустота, и в этой пустоте слишком отчётливо звучало моё собственное дыхание.
Красное сияние вокруг ладони уже погасло. Синее тоже исчезло, но ощущение холода осталось глубоко под кожей, рядом с жаром огня, к которому я хотя бы начал привыкать. Теперь во мне было нечто второе, неизвестное, мёртвое на вид и, судя по лицам захватчиков, крайне ценное.
— В сторону его, — приказал главарь. — Вместе с сильными. Остальных по списку.
Двое в серых повязках подошли ко мне одновременно. Один держал короткий артефактный жезл, второй — ограничительный браслет с двойным замком. Я не стал сопротивляться. Подавление давило на дар, вокруг стояли заложники, а Наталья была уже в отдельной группе, куда согнали сильных магов и людей с громкими фамилиями. Попытайся я что-то предпринять сейчас, то получил бы как минимум удар, а может, и вовсе пулю. Всё же фамилию мою богатой назвать было невозможно, так что и в расход пустить могли.
Стальной браслет защёлкнулся прямо на запястье. Жар под рёбрами сжался в единый комок, оказавшийся жалкими искрами. Где-то внутри шевельнулся холодный отклик, и браслет на миг болезненно впился в кожу. Повстанец, крепко державший мою руку, резко отдёрнул пальцы.
— Что там?
— Ничего, — быстро сказал он. — Повело замок.
Главарь посмотрел на меня с новым интересом, но времени разбираться у него уже не было. Захватчики торопились. Не суетились, не метались, а именно торопились, работая по заранее отработанной схеме. Обычных зрителей отгоняли к дальним стенам. Раненых оставляли там же, рядом с медиками, которых заставили помогать под дулами стволов. Ценных пленников строили отдельными группами, проверяли по спискам, сверяли фамилии, надевали браслеты и выводили к служебным воротам.
Наталью вели аккуратно. С ней не грубили, не толкали и даже не держали за локоть слишком сильно. Дочь Гладковых стоила дорого, это понимали все. Купеческие деньги весили гораздо больше титула, особенно когда за ними стояли не просто поставки, а эксклюзивные договоры с китайцами. Чуть впереди ругался мужчина лет сорока пяти, широкоплечий, с резкими чертами лица и голосом, привыкшим перекрывать машинный цех.
— Вы хоть понимаете, чьё судно там висит⁈ — орал он. — Если вы угробите мой заводской образец, я вас из-под земли достану, серые вы недоноски!
— Заткнуть его, — приказал кто-то.
— Попробуйте! — рявкнул мужчина. — Я Александр Павлович Ветров, и если у вас в головах есть хоть капля разума, вы будете слушать меня, а не тыкать железками!
Имя оказалось мне знакомым. Ветров был человеком отнюдь не последних порядков. Он владел третьим по размерам концерном дирижаблестроения. Владелец множества заводов, мастерских и нескольких патентов на революционные винтовые группы. И пусть он не первый в своём направлении, но пленником он всё равно оставался ценным. Так что и к нему силовые меры никто применять не стал. Только обхватили плотнее со всех сторон и повели вместе с остальными, с намёком прижав ствол револьвера к спине.
Служебные ворота открылись, открывая творящийся на улице хаос. Перед манежем кричали люди, где-то свистели городовые, дальше по улицам уже бежали первые жандармы. Дым тянется от боковой пристройки, над крышами мелькали вспышки сигнальных огней, на мостовой валялись перевёрнутые столы, сорванные афиши и разбитые бутылки моей газировки. На дальнем углу двое конных пытались пробиться сквозь толпу, но поздно. Захватчики уже контролировали короткий коридор от ворот до открытой площадки за манежем.
Грянули разрозненные выстрелы мятежников. Откуда-то с вершины крыши щёлкнула винтовка, и бегущий вперёд жандарм споткнулся, лицом ударившись о брусчатку. Остальные всё больше палили в воздух, разгоняя всё более и без того кипящую панику, контролировать которую уже было невозможно.
А над площадью висел дирижабль. Огромный, серый, без гербов и названия на борту. Его вытянутая оболочка закрывала половину неба, нижняя гондола висела так низко, что канаты спускались почти до мостовой. Я не сразу понял, как такая громадина оказалась почти в центре Москвы. Потом увидел якоря. Не обычные. Тяжёлые металлические «кошки» с кристаллическими сердечниками были сброшены на крыши соседних зданий, на мостовую, на железные фермы. Они держали судно очень крепко, магическими цепями, дрожавшими в воздухе полупрозрачными звеньями. У лебёдок работали люди, канаты натягивались, гондола чуть покачивалась, но дирижабль не садился. Он завис достаточно низко, чтобы быстро принять живой груз и уйти, пока город только собирается понять, что произошло.
Они подготовились отлично, заранее, прямо до последнего болта. Пленников погнали к трапу, продолжая отделять простых зрителей от остальных. Раненых тоже оставляли, если они не входили в списки. Зато молодых наследников родов, сильных магов, детей чиновников, купеческих представителей и людей вроде Ветрова отбирали тщательно. Не толпа, а капитал. Уж не знаю, в деньгах ли они исчисляли стоимость каждого пленника или как переговорный капитал, но цель становилась очевидной.
Один из мятежников, услышав проклятия какого-то офицера, резко повернулся:
— Нам не трупы нужны, барин. Нам вес за столом нужен. Империя не слушает, ну так мы её заставим. Послушают, никуда не денутся, когда у нас половина её будущего.
В нижнюю гондолу нас загнали быстро. Канаты снаружи начали уходить вверх, якоря отстреливались один за другим, гондола просела, потом качнулась и пошла на подъём. Через узкое окно я увидел манеж сверху. К нему наконец стягивалась жандармерия, пожарные, военные экипажи. Люди бежали по улицам, поднимали головы, кто-то стрелял сигнальными огнями, но никто не открывал настоящий огонь по дирижаблю.
И это было правильным решением. На борту было много заложников. Под нами находилась столица. Сбить такое судно над городом означало убить не только нас, но и накрыть обломками улицы, дома, прохожих. Захватчики точно выбирали транспорт специально для того, чтобы столица внизу становилась для него щитом.
Я проверил цепь. Короткая, крепкая. Браслет на запястье продолжал давить дар. Двери охраняли четверо, у носовой перегородки стоял пулемётчик, ещё двое следили за пленниками с артефактными жезлами. Окна слишком узкие, чтобы пролезть даже ребёнку. Огонь здесь был почти бесполезен. Ткань, масло, лак, дерево, маготехника, оболочка с газом — один неосторожный всплеск — и я сожгу не врагов, а всех.
Наталья тоже просчитывала варианты. Её лицо оставалось спокойным, но пальцы на коленях сжимались и разжимались. Она смотрела на замки, на охрану, на расстояние до двери, на стойки подавления. Умная. Холодная. И, что особенно ценно, не склонная к истерике.
— Плохие варианты? — тихо спросил я.
— Очень скудные, — ответила она. — Ваши?
— Примерно такие же. Разница только в количестве пожаров, которые я могу устроить до смерти.
— Тогда лучше без пожаров.
— Согласен.
Ветров, сидевший рядом, перестал ругаться и теперь смотрел на внутренности судна с таким выражением, что мне захотелось спросить раньше, чем он сам начал говорить.
— Это не обычная модель, — сказал он вполголоса.
— Что именно?
— Всё. Корпус похож на скоростной почтовый, но гондола грузовая. Винтовые группы усилены, рули переразмерены, оболочка вытянута больше нормы. Собрано грубо, дерзко, с нарушениями трёх десятков правил, но… — он сжал зубы, — быстро. Очень быстро. Если они выйдут за зону городской ПВО, догнать будет почти невозможно.
— Дирижаблями?
— Большинство не успеет подняться и набрать ход.
— Самолёты?
Ветров скривился:
— Трипланы? Они у нас всё ещё капризные игрушки с мотором и крыльями. Смогут подняться, покружить, напугать. Преследовать долго они не способны. А атаковать при заложниках не рискнут — потери будут слишком большими. Сомневаюсь, что кто-то станет рисковать подобным образом. — Он мотнул головой в сторону одного из надзирателей: — Эти всё продумали, до мелочей.
Следом за его словами послышался далёкий рёв моторов. Один, нет, три. Через узкое окно я увидел три маленькие угловатые машины, поднимавшиеся со стороны аэродромов за городом. Трипланы шли неровно, вибрировали в воздухе, набирали высоту с натугой, но всё же догоняли нас по дуге. Догнав на дистанцию выстрела, они не начинали стрелять, продолжая лишь только кружить рядом, пытаясь как-то заставить дирижабль принять выгодный им курс или вовсе заземлиться.
Захватчики занервничали. Внешне они всё ещё держались уверенно: рабочие куртки, серые повязки, грубые сапоги, короткие команды. Но внутри гондолы уже было видно, что это не просто толпа политических самоубийц. На борту имелись пулемётные точки, маготехники у стоек подавления, командиры, знавшие схему судна. Слишком много профессионализма для случайного бунта. Слишком много рабочих лиц для чистой операции родов или охранки. Всё смешалось, и от этого картина становилась непонятнее, отчего и в разы опаснее.
Один из трипланов подошёл слишком близко. Он прошёл вдоль левого борта, мотор надрывно ревел, крылья дрожали. Пилот, кажется, пытался показать, что может ударить по винтовой группе или заставить нас отвернуть. В носовой точке гондолы пулемётчик мятежников не выдержал.
— Не стрелять! — рявкнул командир, но уже слишком поздно.
Пулемёт надсадно закашлялся длинной очередью. Стекло в окне задрожало, а самолёт дёрнулся, и из его мотора вырвалась чёрная струя дыма, отчего машина завалилась на крыло. Я успел представить лицо пилота, который пытался уйти вниз и в сторону, но высоты и расстояния не хватило. Триплан врезался в бок дирижабля, и удар сотряс всё судно разом.
Меня сорвало со скамьи, цепь больно ударила по запястью, люди посыпались на пол. Лампы мигнули и частично погасли. Где-то сверху завизжал металл, треск прошёл по балкам, гондола резко накренилась. Снаружи раздался глухой хлопок, затем рвущий звук, длинный и жуткий. Одна винтовая группа оторвалась, пролетела мимо окна тёмным комом деталей и исчезла внизу.
К великому счастью, дирижабль не повторил судьбу «Гинденбурга», но всё равно полетел вниз. Пока что не камнем, но терял высоту, резко развернувшись боком к ветру, а это было откровенно плохо. Вся гигантская конструкция пошла в неуправляемый занос, оболочку едва не порвало по секциям, а воздух страшно засвистел в повреждённых отсеках, тогда как в задней части гондолы вспыхнуло ярким огнём масло.
Ветров побледнел.
— Плохо, — сказал он.
— Насколько?
— Не повреждение плохо. Поток. Нас разворачивает. Воздух сейчас дорвёт оболочку и потянет пламя внутрь. Если камера лопнет полностью, нас размажет по крышам до реки.
Командир мятежников уже отдавал приказы:
— Сбросить лишний вес! Готовить задний люк!
Несколько человек схватили ближайших пленников. Женщина закричала. Один из молодых магов попытался вырваться и получил удар жезлом в живот.
— Идиоты! — заорал Ветров. — Это не поможет! Вы потеряете время и баланс!
Командир повернулся к нему с револьвером:
— Молчать!
Я поднялся, держась за стену. Нога протестовала после прежней раны, браслет жёг запястье, но голова стала холодной. Очень холодной.
— Если вам нужен переговорный капитал, перестаньте паниковать и слушайте человека, который понимает дирижабли, — сказал я. — Мёртвые пленники никого за стол переговоров не посадят.
Наталья подхватила сразу, голос её прозвучал ровно и властно:
— Если погибну я, Гладковы не будут торговаться. Они заплатят за вашу смерть. Если погибнут наследники родов, с вами тоже не будут говорить. Вы хотели вес за столом? Не выбрасывайте его за борт.
Командир смотрел на нас несколько секунд. Потом резко махнул Ветрову:
— Говори.
— Открыть аварийные клапаны на повреждённой камере, сбросить давление, развернуть рули вправо до упора, иначе поток положит нас на бок. Носовую группу не трогать, заднюю перегрузить нельзя. Проход к рычагам?
— Завален, — крикнул кто-то из хвоста. — Балка упала!
— Обход через боковой лаз.
— Один клапан заклинило!
Ветров выругался так, что даже мятежник с револьвером на миг заслушался:
— Тогда мы не успеем.
Я посмотрел на огонь в задней части гондолы. Первая мысль была привычной: сжечь, прожечь, расплавить, расчистить. Но тут же стало ясно — нельзя. Огонь здесь враг. Мой огонь здесь враг. Любой сильный выброс подхватит масло, ткань, газовые смеси и превратит нас в похоронный факел над Москвой.
Нужна была принципиально другая стихия. Воздух. Вельяминов говорил о слабом отклике воздуха. Считал его вторичной проводимостью. Я сам почти не обращал внимания, потому что огонь был ярче, проще и опаснее. Но сейчас пламя убьёт. А воздух уже убивает нас без моей помощи, разрывая оболочку и толкая судно боком к потоку.
Я закрыл глаза. Браслет давил. Подавление давило. Вокруг кричали люди, металл стонал, гондолу трясло, Наталья что-то говорила, Ветров снова ругался, но я пытался слушать не их. Я старался ощутить, как энергия внутри действует.
И чувство пришло, ощущение потока. Едва заметно поползла пыль по полу к пальцам тонкими нитями. Пламя в хвосте качнулось в мою сторону, а не туда, куда тянул сквозняк.
Я открыл глаза и ощутил, что ощущаю дирижабль. Но не разумом, а будто всем телом. Но сил моих не хватало для того, чтобы создать бурю или поднять судно повыше. Уж ничего не поделаешь, ведь великим магом за минуту не стать. Но малое мне было возможно сделать — чуть сдвинуть поток, оттолкнуть пламя от взрыва и дать клапану один вдох свободы.
Я поднял руку. Воздух вокруг пальцев закрутился, тонкий, злой, сухой. Браслет на запястье зашипел и раскалился, но не успел погасить всё. Пламя в хвосте отпрянуло от разрыва. Поток ударил в сторону. Где-то над нами металлически взвыл заклинивший клапан.
— Сейчас! — крикнул я.
Ветров рванул аварийный трос, и судно провалилось. Всех бросило вниз. Кто-то ударился головой, кто-то закричал, цепи звякнули, стекло посыпалось из окна. Гондолу развернуло, потом снова дёрнуло, но боковой занос начал уходить. Мы всё ещё падали, но уже не кувырком, не с разрывом оболочки до хребта, а по длинной уродливой дуге за городскую черту.
И в этот миг сорвало боковую дверь. Поток ворвался в гондолу с такой силой, что Наталью подняло с пола и потянуло к проёму. Цепь на её руке лопнула, не выдержав рывка, платье забилось от ветра, пальцы сорвались с поручня.
Я метнулся к ней. Схватил за руку. Тело отозвалось болью, запястье едва не вывернуло, но я удержал. На одну секунду. На половину. Поток тянул её наружу, меня — следом, а сил было мало. Слишком мало.
Тогда воздух под ней уплотнился. Невидимая подушка сняла часть веса, притормозила падение, дала мне мгновение, чтобы перехватить её выше локтя и рвануть обратно. Наталья ударилась о меня, мы оба рухнули на пол, Ветров и один из пленников помогли затянуть её подальше от сорванной двери.
Ветров смотрел на меня широко раскрытыми глазами:
— Воздушник…
— Потом, — прохрипел я.
Потом не наступило, ведь земля пришла раньше. Дирижабль ударил по верхушкам деревьев за городской чертой. Сначала пошёл треск ветвей, затем гондола зацепила землю, подпрыгнула, снесла деревянный сарай у старого склада, распахала пустырь, сорвала половину нижней обшивки и заскрежетала металлом по камням. Людей швыряло из стороны в сторону. Стойки подавления падали, решётки мялись, кто-то стрелял, кто-то молился, кто-то кричал уже без слов.
Последний удар пришёлся боком. Мир потемнел.
Сознание вернулось вместе со звоном в ушах, со злым и непрерывным писком, который закрывал вообще все другие ощущения. Потом мир начал собираться обратно. Рот был полон крови, пепла и кислого привкуса горелого масла. Воздух резал горло. Где-то рядом трещали ветки, шипел огонь, кто-то кричал высоким сорванным голосом, а над всем этим тяжело скрипел металл, продолжая умирать после падения.
Я лежал на лесной дороге где-то далеко за городской чертой. Вернее, только недавно это точно было дорогой. Гондола дирижабля качественно пропахала тракт, разметав землю вокруг, и теперь перегородила путь искорежённой массой дерева, металла и оборванных балок.
Разорванная оболочка висела на соснах огромными серыми полотнищами, цеплялась за ветви, шевелилась от ветра и местами дымилась. В нескольких шагах горело разлитое масло. Пламя лизало землю, добиралось до сухой хвои и заставляло её вспыхивать жадными жёлтыми языками.
Я попытался встать, но попытка тут же обернулась неудачей. Тело ответило болью сразу со всех сторон, и рана на ноге, кажется, открылась. Браслет подавления всё ещё был на запястье, но треснул по дуге, одна пластина отвалилась, и теперь он не давил дар непрерывно, а кусал короткими рывками. От этих рывков пальцы то немели, то вспыхивали покалыванием.
Наталья.
Я повернул голову, выискивая её среди дыма и обломков. Она лежала у сорванной перегородки, прижимая руку к рассечённой брови. Жива. Оглушена, вся в пыли, с разорванным рукавом, но жива. Рядом стонали другие пленники: молодые маги с турнира, двое дворянских наследников, один старый чиновник из ложи, Ветров, пытавшийся подняться с перебитой рукой, и ещё несколько человек, которых я не успел запомнить до падения.
Но мятежники, что самое страшное, тоже выжили и нисколько не рассыпались. Я было надеялся встретить панику, беготню, людей, потерявших командование. Но ничего подобного даже близко. Они шатались, сплёвывали кровь, вытаскивали друг друга из-под обломков, но команды уже звучали. Короткие, жестокие. Один из командиров мятежников уже отдавал команды, стоя на обломке трапа и раздавая жестами указания.
— Ценных собрать! Гладкову сюда! Ветрова живым! Боевых магов не добивать, браслеты проверить! Раненых, кто не идёт, бросить! Нам не трупы нужны!
Если дать им перегруппироваться, они уйдут. Не на дирижабле, так пешком, через лес, к заранее подготовленной точке. За городом могли ждать машины, лошади, укрытие, второй отряд. Власти ещё только стягивались к манежу, а место падения могли вычислять несколько драгоценных минут. Для тех, кто уже продумал захват и воздушный отход, запасной план был почти обязателен.
Я перевёл взгляд на Наталью. К ней уже направлялись двое. Один хромал, стараясь трясущимися руками перезарядить пистолет, второй был с револьвером.
Ну уж нет, Наталью им отдавать было ну никак нельзя.
Я попытался вызвать огонь и сразу остановил сам себя. Вокруг было слишком много слишком горючих веществ, чтобы так просто разбрасываться заклинаниями.
Нужен был воздух, и я поднял ладонь, стараясь нащупать стихию.
Первый рывок вышел жалким. Тёплая струя ударила в сторону и подняла с земли пепел. Мятежник с револьвером обернулся, увидел меня и вскинул руку. Второй рывок получился лучше: вспышка сорвала с земли горячую золу и бросила ему в лицо. Он заорал, ослеплённый огненной пылью, выстрелил в небо и попятился.
Второй бросился на меня. Я ударил не пламенем, а воздухом. Слишком грубо, слишком низко. Толчок сбил его с ног, и он прокатился по земле, ударившись плечом о гондолу. Но тут же появился третий прямо из дыма, потянулся к жезлу. Я направил в его сторону вытянутый палец, выпустил тонкую струю жара и прожёг ремень на оружии. Жезл упал в грязь, и мятежник машинально наклонился за ним, но кто-то из пленников, показавшийся рядом, обрушил ему на голову доску.
— Поднимайтесь! — крикнул я. Голос сорвался, но люди услышали. — В лес! Быстро!
Наталья пришла в себя резко. Без долгих стонов и лишних вопросов. Поднялась на локоть, огляделась, увидела мятежников, Ветрова, раненых, меня, дым и сразу стала действовать.
— Вы двое, помогите ему! — приказала она молодым магам, показывая на чиновника с разбитым коленом. — Не стоять! Руки под плечи — и в лес! Вы, с синим шарфом, держите девочку, она не видит! Господин Ветров, куда идти?
Ветров, держась за сломанную руку, поднялся с трудом. Лицо у него было белым, но глаза уже работали.
— Дорога идёт к старому складу у реки, дальше почтовая станция. Если не свернём в болото, выйдем к людям.
— Значит, туда, — сказала Наталья. — Двигайтесь!
Из обломков вылез огромный мужчина в порванном медицинском жилете. Я сначала решил, что это один из охранников, но на рукаве заметил знак Лекарского общества. Шея толстая, лоб разбит, борода в копоти, в руке пожарный топор, найденный возле аварийного щита. Он поднял за ворот молодого мага, поставил на ноги и рявкнул:
— Ноги целы? Тогда идёшь. Умрёшь позже, когда будет время.
— Вы лекарь? — спросил я.
— Целитель, — ответил он. — Лев Семёнович Бурцев. Сейчас не до поклонов, уж извините.
Хороший человек, полезный и очень своевременный. Так мы собрали тех, кто был рядом, тогда как остальных вытаскивать было просто невозможно. Все они слишком далеко, врагов слишком много, а времени наоборот. Это понимание пришлось проглотить вместе с горькой кровью во рту.
Но наше отступление продлилось не настолько долго, насколько бы этого хотелось. Мы успели пройти по лесной дороге не больше двухсот шагов, когда позади поднялись крики. Мятежники быстро поняли, что потеряли лучших заложников. Командир не орал зря. Он развернул людей жестами: стрелки пошли по дороге, двое ушли через лес, маготехник потащил на груди подавляющий кристалл, от которого уже тянуло знакомым холодным давлением.
Их было слишком много, и я тут же пожалел, что при мне не было пулемёта. Так бы можно было залечь и отрезать преследователям путь, пока не закончится короб, а так нас догонят через пару минут, и то при условии, что особенно торопиться не станут. А им торопиться нужно. Сейчас все московские жандармы и окружные воинские части должны были быть подняты по тревоге и ехать сюда на всех парах. Но они не успеют. Нас схватят быстрее, и дальше ищи-свищи.
Я остановился, но Наталья поняла мой план раньше, чем я успел хоть что-то сказать.
— Нет.
— Да.
— Вы едва стоите.
— Именно поэтому далеко всё равно не уйду. А задержать смогу.
— Михаил…
— Уводите их. Ветров знает дорогу. Бурцев нужен раненым. Молодые маги без толку, пока подавление работает. Если нас снова соберут в кучу, всё закончится.
Она смотрела на меня несколько секунд. Без флирта, без светской игры, без попытки красиво спорить. В её глазах была злость, страх и расчёт. Она понимала цену моего решения. И потому не стала тратить время на благодарности.
— Живым останьтесь, — сказала она.
— Очень деловой приказ.
— Это не просьба.
Наталья развернулась и повела людей дальше, но Бурцев остался.
— Вы с ними, — сказал я.
— Я лекарь. Значит, могу позволить себе первым принимать удары. — Он перехватил топор удобнее. — Вы не поверите, насколько маг-лекарь способен быть живучим. — Лекарь стрельнул в мою сторону взглядом. — Да и не гоже мне полагаться на одного паренька.
Спорить было некогда, ведь первые мятежники вышли из дыма на дорогу. Трое стрелков, один с жезлом и маготехник, тягающий кристалл за спиной. За ними шли ещё люди, и двое точно обходили нас с фланга по лесу.
— Живыми брать! — рявкнул один из командиров мятежников. — Гладкову главное вернуть!
Стрелок поднял винтовку, целясь мне прямо в грудь. Я импульсом метнул в его сторону кучку пепла. Пыль, горячая и едкая, поднятая потоком воздуха. Он выругался, выстрел ушёл в сторону. Второй стрелок целился спокойнее. Бурцев шагнул вперёд и принял пулю плечом. Ткань на рукаве взорвалась кровью, но он только рыкнул, сделал ещё два шага и метнул топор не лезвием, а обухом вперёд. Стрелок рухнул на землю с перебитым предплечьем.
Рана на плече лекаря затягивалась прямо на глазах. Отнюдь не мгновенно: мясо дрожало, а кровь темнела, и самому магу было больно. Но он продолжал двигаться вперёд.
Двое мятежников бросились в ближний бой. Бурцев встретил их топором и плечом. Один ударил ножом под рёбра. Лезвие вошло глубоко, но целитель поймал руку нападавшего, вывернул кисть, ударил лбом в переносицу и оттолкнул. Кровь из раны остановилась через несколько секунд. Удар прикладом сломал ему нос. Бурцев отшатнулся, приложил ладонь, хрустнул костью обратно и снова двинулся вперёд.
Зрелище было жуткое. Он не был бессмертным. Каждая рана забирала силы. Каждое заживление вытягивало из него цвет, дыхание, скорость. Но пока остальные падали от одного удара, Бурцев возвращался из боли снова и снова.
Я держал дистанцию. Вернее, пытался. Магия шла грязно, неровно, рывками. Огненная вспышка срывалась слишком широко, и я гасил её воздушным толчком раньше, чем пламя добиралось до хвои. Воздушное лезвие, которым я хотел перерезать ремень подавляющего кристалла, ушло ниже и рассекло землю. Следующий удар получился точнее: горячий поток ударил по креплению, металл лопнул, кристалл сорвался с ремней и покатился в кювет, потеряв часть силы.
Но мятежники даже так не дрогнули, продолжая давить числом и дисциплиной. Один ставил щит из артефактной пластины, второй стрелял из-за плеча, третий обходил, четвёртый бросал маленькие подавляющие шарики, которые раскрывались на земле серыми кольцами. Магия в этих кольцах глохла, воздух становился тяжёлым, пламя сжималось. Я отступил, поднял вихрь пепла, сбил прицелы двум стрелкам и ударной волной свалил их в кювет.
Сбоку хрустнула ветка, которую я едва услышал. Нас обходили, и я резко повернулся, выпуская короткую огненно-воздушную вспышку. Она должна была ослепить, оттолкнуть и погаснуть. Вместо этого пламя подхватило сухую ветку, ушло вверх и зацепило крону молодой сосны.
— Чёрт!
Теперь у нас был пожар. Небольшой, но в ветре после крушения небольшие пожары быстро становятся большими. Я сжал зубы, потянул воздух вниз, пытаясь отрезать огонь от кислорода на кромке, но опыта не хватало. Пламя то прижималось, то снова поднималось. Приходилось драться и одновременно не давать огню отрезать Наталью и остальных, уходящих по дороге.
Лёгкие жгло. Руки дрожали. В глазах темнело по краям. Браслет на запястье снова ожил. Повреждённый, злой и чертовски нестабильный. Вместе с новым подавляющим кристаллом он провалил мой дар вниз. Огонь исчез. Воздух рассыпался. Я упал на одно колено и попытался поднять волну, но вместо удара получил боль в груди и горячую кровь из носа.
Заметив мою слабость, мятежники двинулись вперёд. Бурцев тоже сдавал. Его регенерация замедлилась. Рана на боку уже не закрывалась полностью, кровь пропитывала жилет. Топор стал тяжёлым, удары потеряли прежнюю точность. Он всё ещё держал ближний бой, но теперь каждый шаг давался ему через зубы.
— Уходи, лекарь, — прохрипел я.
— Поздно, — ответил он и сплюнул кровь. — Да и не люблю, когда меня торопят.
Стрелок поднял карабин на меня, и я попытался встать, но сил на это уже не хватало. Зато увидел между деревьями, очень далеко, мелькнувшее светлое платье Натальи. Они ушли достаточно далеко, чтобы их не получилось так легко догнать. До спасения было ещё очень далеко, но всё же смогли вырваться из первой хватки. Это уже стоило боли.
Стрелок нажал на спуск. Выстрела не было. Его рука опустилась сама. Лицо стало пустым, колени подогнулись, и он рухнул на землю без звука. Следом упал второй. Третий успел обернуться и получил удар ледяной полосой по ногам, рухнув лицом в грязь.
Из дыма вышли люди, и я понял, что это бойцы Тайной полиции. Тёмные пальто, очки-авиаторы, карабины с кристаллическими насадками на стволах, перчатки, покрытые светящимися рунами, короткие, скомканные жесты вместо громких команд.
— Левый край закрыть.
— Подавитель снять.
— Живыми брать командира.
— Пожар к дороге не пустить.
Менталисты валили противников на землю без видимых ударов. Подавители глушили артефакты серыми вспышками. Боевые маги резали пространство огненными и ледяными ударами, не давая мятежникам собраться. Один воздушник прошёл к горящей кромке леса, поднял обе руки, и пламя на секунду просело, потеряв дыхание. Двое водников ударили паром и тяжёлой влажной волной. Земляной маг поднял грязь с обочины и завалил горящие пятна, оставляя после себя чёрные мокрые кучи.
Мятежники ещё пытались сопротивляться, пытались уйти в лес под защиту зелёных деревьев, хаотично отстреливались, но их уже дробили на части, окружали, готовясь добить окончательно. Маготехника сразу прижали к земле. Двое нападавших попытались схватить пленника у обломков гондолы и сбежать, но по ним аккуратно отстрелялись, ранив в ноги так, чтобы не было возможностей отступить.
Я с трудом стоял на колене, из всех сил пытаясь не пасть в грязь лицом. Рядом стоял Бурцев, отбросивший топор и прижимающий ладонь к кровоточащей ране. И по белоснежности лица его можно было понять, что сил у него осталось немного. Оттого он и сел прямо в окровавленную грязь.
Из дыма вышел Виктор Андреевич Сомов. На нём тоже было тёмное дорожное пальто, только без пыли оно продержалось недолго. Очков он не носил. Шёл спокойно, осматривая дорогу, обломки дирижабля, оплавленные деревья, поваленных мятежников, Бурцева с топором и меня на колене. В его лице не было удивления. Это раздражало. Иногда человеку, заставшему тебя посреди горящей лесной дороги после крушения дирижабля, стоило бы хоть немного удивиться.
— Михаил Алексеевич, — сказал он. — Вы удивительно часто оказываетесь в центре государственных происшествий.
Я попытался подняться. Нога подвела, грудь сжала боль, в глазах резко потемнело. Я удержался только ладонью о землю. Вокруг пальцев ещё крутилась тонкая спираль пепла, уже почти незаметная.
— Рад… разнообразить вашу службу, — выдавил я.
Бурцев поднял топор в знак приветствия.
— Лев Семёнович Бурцев. Медицинское сопровождение.
Сомов посмотрел на его раны, на топор, на лежащих мятежников.
— Вижу, сопровождение было убедительным.
— Старались.
Я хотел сказать что-то ещё. Про Наталью. Про Ветрова. Про беглецов, которых нужно найти раньше мятежников. Про серые повязки, дирижабль, списки, приборы, мой воздух, синий свет в артефактах. Всё это толпилось в голове, требуя выйти наружу, пока я снова не окажусь на больничной койке с очередным доктором, который запретит мне жить активно. Но сил уже не осталось.
Кабинет самодержца Бориса V Годунова был устроен так, чтобы человек, входивший в него, сразу понимал: здесь власть не нуждается в украшениях. Высокие окна выходили на внутренний двор дворца. За стёклами медленно падал мокрый майский снег, редкий, злой, неуместный для весны. На стене висела карта Империи, от польских земель до Аляски, от ледяных северных портов до дальних крепостей Африканского Рога. Под картой стоял длинный стол, заваленный папками, телеграфными лентами, фотографическими снимками и докладами с красными печатями.
Борис сидел во главе стола. Он не повышал голоса, не стучал кулаком, не перебивал докладчиков. Только читал. Медленно, внимательно, иногда делая пометки узким карандашом на полях. Человека менее опытного такая тишина могла бы обмануть, но все присутствующие знали: государь в спокойствии был опаснее, чем многие в ярости.
Рядом стоял его младший брат, Великий Князь Всеволод Алексеевич. Вот в нём-то спокойствия не было и в помине. Он ходил вдоль стола, заложив руки за спину, и каждый его шаг отдавался по паркету коротким сухим ударом. Высокий, темноволосый, с резкими чертами лица и холодными глазами, Всеволод сейчас напоминал клинок, который слишком долго держали в ножнах. Внутри него кипел гнев, и даже старшие чины силовых управлений, привыкшие к крикам, допросам и смертям, старались не встречаться с ним взглядом.
— Ещё раз, — произнёс Великий Князь. — Медленно. Чтобы я понял, где именно Империя вчера ослепла, оглохла и лишилась рук.
Начальник столичной жандармерии вытянулся.
— Ваше Императорское Высочество, захват манежа был проведён группой численностью от сорока до шестидесяти человек. Часть проникла под видом обслуживающего персонала, часть — через служебные ворота. Были применены артефакты подавления дара неизвестного образца, предварительно размещённые внутри здания.
— Неизвестного образца, — повторил Всеволод. — Как удобно. У нас всё теперь неизвестного образца. Дирижабль неизвестно где переделали, артефакты неизвестно кто собрал, людей неизвестно кто провёл, а потом неизвестные мятежники похитили десяток представителей известных фамилий прямо из столицы. Может, мне тоже сделаться неизвестным, чтобы наконец начать действовать свободно?
— Вы представляете, что это значит для общественности⁈ — вскипел в одно мгновение Всеволод. — Недовольство и без того уже выплёскивается наружу среди низших слоёв населения, а теперь ещё больше вопросов появится и у аристократии с купечеством. Зачем им подчиняться такому государству, которое не в силах их защитить?
Борис не поднял головы от отчёта:
— Всеволод.
Одного имени хватило для того, чтобы Всеволод замолчал. Он отнюдь не успокоился, просто сжал челюсть и повернулся к следующему докладчику.
Глава столичной Тайной полиции, тайный советник Артамонов, выглядел уставшим. Усталость эта была не физической, а той, что появляется у человека, которому приходится говорить правду, заранее зная, что она никого не устроит.
— Что вы достали из пойманных? — спросил Всеволод. — И не надо канцелярских оборотов.
Артамонов поклонился:
— Почти ничего, Ваше Императорское Высочество.
— Почти⁈
— Все задержанные мятежники, находившиеся в сознании после боя у места крушения, раскусили ядовитые капсулы при попытке допроса или сразу после обезоруживания. Действовали синхронно. Яд быстрого действия, нервный. Лекари успели стабилизировать двоих, но оба скончались до извлечения показаний. Ментальное считывание дало только обрывки данных, над которыми сейчас работают наши специалисты. Но можно сказать одно точно: исполнители были подготовлены к захвату специально.
— То есть никто ничего не знает, — сказал Всеволод очень тихо.
— Мы знаем, что это не стихийная рабочая группа, — ответил Артамонов. — Уровень подготовки выше. У них были схемы манежа, списки ценных гостей, судно, подавители, запасной маршрут и дисциплина. Среди них могли быть настоящие радикалы, но кто-то обеспечил их тем, что радикальным кружкам недоступно.
— Кто?
Артамонов промолчал. Всеволод резко обернулся к Борису:
— Вот именно, брат. Кто? Род? Иностранная агентура? Французы? Германские князьки? Наши собственные революционеры, которым захотелось устроить нам маленькую войну в столице? Или охранка сама разводит такой хлев, что уже не отличает приманку от пожара?
Император наконец отложил лист в сторону:
— Сейчас нас интересует не ярость, а конечный результат.
— Результат? — Всеволод усмехнулся. — Результат в том, что Гладкова, Ветров и ещё несколько наследников оказались спасены случайностью, а часть похищенных увели. Если бы дирижабль не столкнулся с трипланом, они ушли бы за пределы Москвы в неизвестном направлении. Если бы не какой-то юный Читалов, то мы бы потеряли гораздо больше людей. Разве это можно назвать эффективным результатом работы управлений?
Государь взял другую папку. На её обложке стояла отметка Магического ведомства.
— О Читалове, — сказал Борис. — Михаил Алексеевич. Восемнадцать лет. Позднее раскрытие огненной стихии. Предварительная оценка — пять баллов по шкале Распутина. Посредственный уровень. Так?
Министр магического развития, сухой человек с седыми бакенбардами и голосом преподавателя, вынужденного объяснять очевидное нерадивым студентам, поправил очки.
— Так, Ваше Императорское Величество. Первичный осмотр показал нестабильный огневой дар средней силы. Несколько артефактов дали колеблющиеся значения, но в пределах допустимого после травматического раскрытия.
Борис поднял на него глаза:
— А теперь он использует воздух. Странный результат для мага, которого, судя по цифрам, можно было назвать посредственным.
— По докладам очевидцев, да. Однако это мог быть вторичный эффект огневой проводимости, усиленный аварийными условиями, давлением, повреждением подавляющего браслета и стрессовым состоянием.
— Вы сами верите в то, что сказали?
Министр побледнел:
— Нет, Ваше Императорское Величество.
Всеволод резко остановился, повернувшись на каблуках:
— Тогда почему раньше никто не заметил, что молодой дворянин способен работать двумя стихиями без долгого обучения?
— Потому что никто не мог предположить подобного развития, — ответил министр уже тише. — У посредственного мага с поздним раскрытием, без академической подготовки, после комы и ранений… Двойная стихия сама по себе редка. Самопроизвольный переход к управляемому воздушному воздействию в течение нескольких дней — это выходит за рамки обычной практики. Мы бы заметили потенциал при длительном исследовании, но первичная диагностика была медицинской, не академической.
— Меня не интересует формула из ведомственной отписки.
— Мы не знаем, Ваше Императорское Величество. Ни один из стандартных отчётов не описывает сочетание красного огневого спектра с холодным синим остаточным свечением такого типа. Это не вода. Не воздух. Не лёд. Возможно, повреждение приборов подавлением. Возможно, редкая аномалия дара. Возможно… нечто иное, наукой до сих пор не описанное. Нам нужно провести более глубокое исследование.
— В чём же проблема?
— Полагаю, что в лабораторных рамках оно не будет столь эффективно. Уже было отмечено, что его способности развиваются скачкообразно, в кризисные моменты, смоделировать которые трудно или почти невозможно.
Борис снова посмотрел в бумаги. На одном из фотографических снимков был виден юноша на лесной дороге, стоящий на одном колене среди дыма, пепла и срезанных ветром ветвей.
— Он спас много знатных людей, — сказал государь. — Дал время для отступления, пока не прибыли отряды Тайной полиции. Но до того, по показаниям Ветрова, помог стабилизировать повреждённый дирижабль, иначе число погибших было бы кратно выше.
— Наградить, — резко сказал Всеволод. — И немедленно взять под наблюдение.
— Наградить стоит, — согласился Борис. — Но не сейчас.
— Почему?
— Потому что часть похищенных всё ещё у врага. Пока они не найдены, публичная награда одному спасённому герою превратится в признание нашей слабости для семей тех, кого мы не вернули. Сначала — найти оставшихся. Потом — награды, благодарности, речи и все прочие утешения. — Он закрыл папку. — Читалова лечить. Охранять ненавязчиво. Не давить, пока он полезен и пока сам не понимает, насколько заметным стал. Магическому ведомству подготовить закрытое заключение. Тайной полиции — выяснить, кто дал мятежникам дирижабль, подавители и списки гостей. Жандармерии — перекрыть город без показательных истерик со стороны радикалов. Один удавшийся эпизод не должен дать им понимание того, что возможно и дальше атаковать государство без ощутимых последствий. Мы обязаны ответить самым жестоким образом. Всё, выполнять.
Мне в очередной раз пришлось покидать больницу с чётким пониманием того, что стоит обзавестись уже личным лекарем, чтобы каждый раз не посещать при этом лечебных учреждений.
К счастью, в этот раз лекари не стали держать меня дольше необходимого. Доктор, уставший от моего лица почти так же, как я от его кабинета, ограничился сеансом оздоравливающей магии, перевязкой, длинным списком запретов и ещё более длинным взглядом, в котором читалось всё его мнение о молодых дворянах, регулярно оказывающихся то под гранатой, то под водяным клинком, то внутри падающего дирижабля.
— Покой, — сказал он, вручая мне бумаги. — Настоящий покой, Михаил Алексеевич. Не ваш обычный покой, после которого жандармы присылают раненых, а газеты требуют комментариев.
— Доктор, я постараюсь.
— Вот именно этого я и боюсь. Когда вы стараетесь, в городе что-нибудь горит.
Спорить было трудно, а потому я подписал всё, что требовалось, забрал рекомендации, накинул пальто и вышел в коридор. Нога болела меньше, чем могла бы, плечо тянуло, в рёбрах ещё жила тупая тяжесть, зато голова работала достаточно ясно, чтобы я начал строить список дел уже на лестнице. Нужно было понять, что с цехами, как Екатерина пережила очередную мою госпитализацию, что пишут газеты о турнире, как дела у Натальи, что сказал Ветров, и почему второй свет внутри моего дара так напугал всех, кто видел проверочные приборы.
У выхода я ожидал увидеть Сергея, но вместо этого увидел целую колонну автомобилей. Перед больницей стояли четыре машины с одинаковыми тёмно-зелёными кузовами и небольшими знаками на дверцах: золотой журавль, держащий в клюве ветвь чайного дерева. Символ Гладковых. Возле автомобилей находились люди в строгих пальто, без показной формы, но с той собранностью, которую нельзя купить вместе с дорогой тканью. Они смотрели на улицу, окна, крышу больницы, прохожих и даже на вывеску аптечной лавки напротив, не упуская из внимания ничего.
Среди них я ощутил магов. У двоих аура была жёсткой, ощутимой, собранной, боевой. Рядом с центральной машиной стоял пожилой человек в форме медицинского отделения с серебряной цепью лекарского общества на груди. От него не шло элементального давления, тогда как густая теплота валила плотной волной. Личный маг-лекарь, вероятно крайне дорогой специалист, которого держат при человеке, жизнь которого ценна до невозможности.
Один из охранников подошёл ко мне и поклонился.
— Михаил Алексеевич Читалов?
— Он самый.
— Господин Гладков просит уделить ему несколько минут. Машина подана. Мы доставим вас домой после разговора.
«Просит», значит. Сказано было вежливо, даже почтительно, но вся улица перед больницей говорила, что просьба здесь лежит на очень крепком фундаменте. С такими людьми шутить не стоило. Отказать можно, конечно, дворянство ещё давало право на красивую глупость, но только идиот отказался бы от разговора с главой рода, чья внучка недавно едва не улетела через сорванную дверь дирижабля.
— Ведите.
Меня проводили к центральному автомобилю. Дверцу открыл другой охранник, внутри пахло дорогой кожей, сухими травами, табаком и чем-то медицинским. На широком сиденье напротив уже ждал старик.
Если Наталья Сергеевна была живым лицом богатства Гладковых — собранным, молодым, красивым и уверенным, — то этот человек был их корнем. Очень древним корнем, уходящим в землю так глубоко, что его уже невозможно вырвать без того, чтобы не обрушить вокруг половину сада.
Григорий Артемьевич Гладков выглядел старым даже по меркам людей, которым судьба дала время. Тело его давно сдавало: тонкие руки с выступающими венами лежали на тёплом пледе, плечи казались слишком узкими для тяжёлого пальто, кожа на лице стала почти прозрачной, а дыхание время от времени перехватывало сухим коротким хрипом. Но глаза были ясными. Совершенно ясными. В них не осталось лишней суеты, зато сохранился разум человека, который прожил достаточно.
Рядом с ним сидел тот самый лекарь. Не вмешивался, только следил за дыханием старика и едва заметно держал пальцы на маленьком кристалле, вделанном в серебряный браслет.
— Михаил Алексеевич, — произнёс Гладков. Голос был слабый, но слова ложились точно. — Благодарю, что согласились на разговор.
— В вашем положении и при таком сопровождении отказ выглядел бы неблагодарно.
Старик чуть улыбнулся:
— Приятно видеть молодого человека, который понимает не только в бульоне и шипучей воде, но и в обстоятельствах.
Машина тронулась мягко. Остальные автомобили двинулись следом, колонна развернулась от больницы и пошла по улице так, что извозчики сами освобождали дорогу, не дожидаясь требований.
— Прежде всего, — сказал Гладков, — я должен поблагодарить вас за Наталью.
Я замолчал. Шутить здесь не хотелось.
— Я сделал не так много, как хотелось бы.
— Вы сделали достаточно, чтобы она жила. Для старого человека, у которого любимая внучка осталась среди живых, этого больше чем достаточно. Мне доложили подробно. Крушение, погоня, дорога, бой. Необученному магу, да ещё после ранений и под повреждённым подавителем, должно было быть почти невозможно удержать силу и не сжечь всех вокруг. Вы сумели.
— Не уверен, что «сумел» здесь подходящее слово. Скорее мне несколько раз повезло. Будь госпожа Фортуна чуть менее расположенной ко мне, ситуация могла измениться не в нашу сторону.
— Везение любит тех, кто движется. Лежащим оно обычно не помогает.
Старик некоторое время молчал, переводя дыхание. Лекарь чуть подался вперёд, но Гладков едва заметно поднял пальцы, останавливая его.
— Как ваше здоровье?
— Доктора считают, что я жив. Остальное их не радует.
— Доктора вообще мало что радует, кроме покорного пациента и своевременной оплаты. Вы, полагаю, к первому не относитесь.
— Уже получил замечания.
— Получите ещё. Жизнь упряма, когда молодой человек не умеет беречь себя. Но я позвал вас не только для благодарностей и старческих наставлений.
— Слушаю вас, Григорий Артемьевич.
— Мой род заинтересован в том, чтобы Читаловы были нашими союзниками. Не должниками, не младшими приказчиками, не людьми, которых можно купить одной предоплатой за бульонные кубики. Союзниками. Вы проявили себя быстро, дерзко и, что важнее, не бесчестно. Наталья считает, что за вами стоит больше, чем удачная хозяйственная смекалка. После докладов о турнире и крушении я склонен с ней согласиться.
— Сильные слова для рода, который мог бы выбрать союзника среди куда более крупных фамилий.
— Крупные фамилии часто слишком заняты тем, что считают себя крупными. Малый род, который хочет расти, иногда полезнее старого дома, который умеет только требовать уважения за портреты предков.
Гладков кашлянул. Лекарь всё же коснулся кристалла на браслете, и дыхание старика стало ровнее.
— Наталья рассказывала мне о ваших пищевых концентратах. О шипучей воде. О разговорах про растворимый кофе, которые до меня дошли через тех, кто считает, что купцы не должны слышать военные коридоры. Мне интересно, какие ещё выдумки есть у вас в голове, Михаил Алексеевич.
Я улыбнулся:
— Если начну перечислять, вы можете пожалеть, что посадили меня в машину. Обычно такие рассказы клонят в сон.
— Я стар, но терпелив.
— И всё же я бы хотел рассказать вам об этом в других условиях. Идей у меня слишком много, чтобы пересказать их в короткой беседе.
— Хорошо.
Я посмотрел на него внимательнее.
— Хорошо?
— Да. Человек, который раскрывает все секреты после первого разговора, либо глуп, либо уже продался. Ни одно из этих качеств мне в союзнике не нужно. Я не прошу чертежи сейчас. Я говорю, что Гладковы готовы рассмотреть финансирование, если вы принесёте нам не мечту, а расчёт. Сырьё, производство, сбыт, риски, кто мешает, кто покупает, как отбить вложения. Мы умеем ждать, когда понимаем, зачем ждём.
Это было опаснее кредита, опаснее предоплаты и даже опаснее покровительства Куркова. Передо мной лежал шанс на деньги другого масштаба. Миллионы рублей, числа совершенно фантастические. Такой род был способен поставить столь большие средства, что освоить их в короткое время было почти невозможно.
— Я подготовлю предложения, — сказал я. — Но не сегодня.
— Разумеется. Сегодня вы будете отдыхать, если у вас сохранился хотя бы обломок здравого смысла.
— Мои сёстры проследят.
— Умные девушки. Особенно Екатерина Алексеевна, насколько я понимаю.
Я чуть напрягся, но старик не стал развивать тему.
— И ещё одно. У Натальи скоро день рождения. Празднество будет большим. Очень большим, потому что после похищения семья желает показать, что её не запугали, а столица желает посмотреть, кто из гостей явится, не дрожа коленями. Вы приглашены лично. Не как поставщик. Как один из наиболее важных гостей.
— Это честь.
— Это также испытание.
— Я заметил, что в этом мире честь часто идёт рядом с испытаниями.
— А вы быстро учитесь.
Колонна остановилась у моего дома. Я уже потянулся к дверце, но охрана Гладковых вышла первой. Двое вошли в подъезд, ещё один проверил двор, маг земли коснулся ладонью стены у входа, водник осмотрел водостоки и тёмные углы. Соседи, выглянувшие из окон, получили зрелище, которое завтра наверняка разойдётся по дому быстрее запаха свежей выпечки.
— Ваш подъезд чист, — доложил охранник.
— В нынешнее время странная фраза, — заметил я.
Гладков усмехнулся:
— Не нужно ли представить к вам несколько наших людей? Временно. До прояснения обстоятельств с похищением и нападениями. Это не будет выглядеть как вмешательство, если оформить их охраной грузов или сопровождением поставок.
Принять охрану Гладковых значило публично показать, что Читаловы уже под их рукой. Это могло защитить от одних врагов, но привлечь других. А ещё дома были Екатерина, Мария, Вера, Носов, Сергей, и я не хотел превращать собственную квартиру в филиал купеческой крепости, пока ещё мог выбирать.
— Благодарю, но пока откажусь. У нас есть свой человек по охране, и я не хочу без крайней необходимости показывать всем, что мой дом нуждается в чужом щите. На день рождения Натальи Сергеевны я прибуду. И, если позволите, с чертежами и идеями, которые могут быть вам интересны.
Старик вдруг нахмурился почти обиженно:
— Михаил Алексеевич, день рождения моей внучки — праздник. Не биржа, не заседание правления и не складской совет. Нужно праздновать и веселиться, а не обсуждать дела.
Я моргнул, смутившись:
— Прошу прощения.
— И правильно. Делами мы займёмся отдельно. На празднике вы будете гостем, а не ходячим портфелем с чертежами. Наталья этого заслужила. Да и вы, если верить докторам, тоже ещё не окончательно превратились в производственную машину.
Пришлось склонить голову:
— Приму к сведению.
— Вот и славно. Отдыхайте. Это просьба старого купца, который слишком много видел молодых людей, решивших умереть до того, как научились зарабатывать по-настоящему.
В подъезд я вошёл под взглядами охраны, соседей и швейцара, который не понимал, нужно ли ему кланяться мне, автомобилям Гладковых или самой судьбе, внезапно припарковавшейся у нашего дома.
Дома меня встретили сёстры. Вернее, сначала меня попытались задушить. Вера бросилась первой, Мария следом, Екатерина держалась на полшага позади, но её лицо выдавало, что она готова и обнять, и убить, и вызвать доктора, и снова убить уже после осмотра. В итоге меня посадили в гостиной, напоили чаем, заставили съесть бульон, который, по иронии, был сделан из нашего же кубика, и выслушали мой краткий рассказ, из которого я убрал самые страшные детали. Судя по взгляду Екатерины, она поняла, что я убрал половину, но решила пока не устраивать допрос.
— Тебя похитили с турнира, ты падал на дирижабле, дрался в лесу, опять попал в больницу, а теперь тебя привёз сам Гладков, — сказала она. — Я ничего не упустила?
— Ещё я отказался от их охраны.
— Это я уже считаю отдельной глупостью.
— Носов справится.
— Носов один. Гладковы предложили людей.
— Если мы принимаем их людей в дом, город решит, что мы уже их младшие партнёры. А я хочу выбирать союз, а не входить в него с табличкой «спасите нас».
Екатерина помолчала и нехотя кивнула. Она могла злиться, но считать умела лучше многих.
— Тогда что ты предлагаешь?
Я посмотрел на сестёр. На Веру, которая пыталась держаться бодро, но всё время стискивала платок. На Марию, у которой глаза покраснели от недосыпа. На Екатерину, слишком собранную для человека, которому тоже страшно. В последние дни мы жили как штаб во время осады: больницы, покушения, производство, письма, охрана, угрозы, деньги, новые идеи. Дом всё меньше походил на дом.
— Отдохнуть, — сказал я.
Все три посмотрели на меня с недоверием.
— Ты? — спросила Вера.
— Да, я. Предлагаю конную прогулку. Без дел, без бумаг, без цехов, без ресторанных ведомостей. Просто выехать и проветриться.
— Доктор тебе разрешил? — спросила Екатерина.
— Доктор запретил почти всё, но не успел отдельно запретить сидеть на лошади под надзором трёх сестёр.
— Это не означает, что можно.
— Зато означает, что лазейка есть.
Через час мы были в одном из городских парков с манежем и аллеями для верховой езды. Я честно пытался держаться бодро, но после больницы и разговора с Гладковым усталость накатила быстро. Поэтому, сославшись на ногу, я устроился на скамье у дорожки, предоставив сёстрам возможность сделать круг под присмотром конюха и Носова, который, конечно, поехал с нами и теперь наблюдал за окрестностями внимательнее, чем за лошадьми.
Мне принесли свежие газеты.
Первые полосы, разумеется, гудели о похищении, крушении, спасении Гладковой, неизвестных мятежниках и героизме силовых управлений, причём последнее выглядело особенно нагло с учётом того, что большая часть этих управлений явилась уже после того, как дирижабль успел упасть. Моё имя тоже мелькало, иногда осторожно, иногда с преувеличениями, которые могли бы понравиться только человеку с тяжёлой формой тщеславия, которой я, к большому счастью, не обладал.
Я уже собирался отложить газету, когда взгляд зацепился за небольшую заметку в светской колонке. Заголовок был сладким до тошноты.
«РЫЖАЯ ХОЗЯЙКА РЕСТОРАННОГО ДОМА: КУДА ВЕДУТ НОВЫЕ НРАВЫ МЕЛКОГО ДВОРЯНСТВА?»
Автор, спрятавшийся за псевдонимом «Светский наблюдатель», писал о том, как некоторые разоряющиеся дворянские семьи «теряют представление о приличиях», позволяя незамужним барышням заниматься торговыми делами, вести переговоры с поставщиками, распоряжаться мужским персоналом и появляться в кабинетах ресторанов без должного сопровождения. Имя Екатерины прямо не называлось, но намёки были такими толстыми, что ими можно было забивать гвозди. Рыжие волосы. Старшая сестра молодого главы рода. Заведение, недавно прогремевшее из-за покушения и бульонной благотворительности. Намёк на то, что девушка «слишком долго остаётся незамужней, чтобы общество не задавало вопросов».
Дальше было хуже.
Там не было прямого обвинения. Только яд. Осторожный, светский, ползучий. Мол, не пора ли некоторым семьям вспомнить, что честь барышни требует не торговых книг и кухонных распоряжений, а скорого и достойного брака. Мол, если родной брат не способен обеспечить сестре приличное будущее, общество вправе делать выводы. Мол, отказ от «блестящих предложений» иногда говорит не о принципах, а о неблагодарности и гордости, неуместной при скромных средствах.
Воробьёв. Я не сомневался ни секунды.
Не сам писал, конечно. И, возможно, даже не сам диктовал. Но рука его. Его обида. Его желание наказать Екатерину за отказ. Раз не смог получить её как жену, решил ударить по репутации, сделать так, чтобы вокруг неё поползли шепотки, чтобы каждый новый жених считал себя вправе торговаться, чтобы само слово «Читалова» в светских гостиных сопровождалось кривыми улыбками.
Я поднял глаза. Екатерина ехала по аллее верхом, прямая, рыжеволосая, упрямая, живая. Вера смеялась чуть впереди, Мария держалась осторожнее, Носов наблюдал за дорожкой, конюх поправлял повод. На миг это было почти нормальной семейной картиной.
А потом я снова посмотрел на газету. Нет. Бизнес — это одно. Угрозы мне — тоже дело почти привычное. Но вот по своей семье я бить не позволю. А значит, Воробьёвы за это ответят, тут уж точно.
Письмо в газеты я составил на следующий день после прогулки. Не потому, что злость прошла. Абсолютно нет. Она никуда не делась, просто остыла до состояния стали, которую уже можно не махать в воздухе, а точить. Статья о Екатерине лежала в ящике моего стола, аккуратно сложенная и перечитанная трижды, причём с каждым разом желание найти автора, редактора, заказчика и всю цепочку посредников становилось всё спокойнее. А спокойное желание мстить обычно куда опаснее вспышки.
Но для удара по Воробьёвым мне нужны были не только гнев и честь. Нужны были деньги, связи, новые рынки и то, чего в этом мире отчаянно не хватало: технологии.
Я слишком хорошо понимал собственное положение. В голове у меня лежал двадцать первый век, но лежал он не в виде подробных инженерных чертежей, а скорее в виде общего понимания, куда бежали рынки, какие продукты выстреливали, какие привычки людей можно было создать почти из ничего и какие отрасли меняли государства. Я знал, что растворимый кофе нужен, что газировка станет массовым продуктом, что концентраты можно продавать армии, что дешёвая прочная обувь способна перевернуть снабжение, а электричество рано или поздно должно выгрызть себе место даже в мире магии. Но между «знаю» и «могу построить» лежала пропасть.
В прошлом мире я руководил компанией, а не проектировал батареи, ткацкие станки, двигатели, телефонные сети и промышленные линии. У меня были идеи, коммерческое чутьё и понимание будущих рынков, но не хватало людей, умеющих превращать безумие в чертёж, чертёж в образец, а образец в производство. А раз в одиночку обучиться мне будет невозможно, то придётся таких новаторов отыскать.
Я написал коротко, сухо и достаточно дерзко, чтобы объявление не утонуло среди просьб о продаже дач, уроков французского и лечебных пилюль от всех болезней.
«М. А. Читалов, владелец ресторана „Славянская трапеза“ и производитель пищевых концентратов, ищет изобретателей, механиков, химиков, технологов и новаторов, имеющих практические разработки в области пищевой промышленности, материалов, транспорта, бытовой техники, хранения энергии и массового производства. Перспективные разработки могут получить финансирование, защиту и содействие в выводе на рынок. Просьбы направлять письменное описание, расчёты и сведения о прежних испытаниях по адресу ресторана».
Екатерина прочитала объявление, подняла на меня глаза и некоторое время молчала.
— Ты хочешь, чтобы все городские безумцы начали писать нам письма?
— Не все. Только те, у кого хватит денег на бумагу и марку.
— Утешил.
— Катя, среди ста безумцев может оказаться один человек с полезной идеей. Среди тысячи — десять. Если мы найдём хотя бы двух, объявление окупится.
— А если найдём только тысячу безумцев?
— Тогда поручим Петру Ивановичу изобрести из них новый бульон.
В тот же день через Носова я занялся охраной. После нападения у типографии, крушения дирижабля, визитов Тайной полиции и статьи против Екатерины стало ясно: прежние меры больше не подходят. Носов один был хорош, но один человек не может одновременно следить за домом, рестораном, цехами, поставками, сёстрами и моей привычкой влезать туда, где стреляют.
— Мне нужны люди. — объявил я ему в кабинете ресторана. — Только вот картонных швейцаров мне вообще не надо. Желательно отыскать ветеранов с боевым опытом. Хоть из тех же африканских полков набирать.
— Сколько платить готовы?
Я назвал сумму. Он подумал, почесал подбородок и сказал:
— На хороших хватит не всех. На надёжных — трёх-четырёх. Остальных позже.
— Начинайте с надёжных.
— Тогда беру двух бывших армейских из охраны складов, одного старого городового, которого выгнали за то, что не захотел закрывать глаза на поборы, и парня с Аляскинской линии. Тот нервный, зато ночью слышит лучше собаки.
— Проверите лично?
— Уже начал бы, если бы не разговаривал. Позволите приступать?
— Конечно. — я кивнул. — Необходимые средства у Екатерины получите.
Через три дня у ресторана, цехов и дома появилась новая охрана. Не слишком броская, но заметная ровно настолько, насколько требовалось. Швейцар у входа получил напарника. У цехов ввели журнал посетителей. Курьеров начали осматривать при входе. Поставщиков встречали не мальчишки, а люди, способные отличить мешок муки от мешка неприятностей. Сёстрам назначили сопровождение, и Вера попыталась возмущаться только один раз, после чего Носов очень спокойно спросил, хочет ли барышня снова объяснять брату, почему его бумаги крадут в переулке. Удивительно, но Вера больше вслух не возмущалась, хотя и приобрела странную для её возраста привычку бубнить.
Я же быстро понял, что охрана может работать ещё и как реклама. В Москве после похищения с турнира люди стали настороженными. Богатые боялись ходить без сопровождения, купцы проверяли слуг, родители не отпускали детей одних, а светские дамы обсуждали не только новые шляпки, но и способы защитить экипаж от магического нападения. На этом фоне ресторан с крепкими людьми у входа, проверенными поставками и славой места, где хозяин пережил гранату, дирижабль и два покушения, вдруг стал не опасным, а надёжным. Кто-то даже сказал Екатерине, что у нас «спокойно, потому что Читаловы теперь знают цену безопасности». Вот уж воистину, любой нарыв можно назвать особенностью кожи, если придумать правильную вывеску.
У меня же вся неделя прошла в восстановлении. Я лечил ногу, занимался лёгкими упражнениями с воздухом, которые Вельяминов прислал с пометкой «без огня, без публики, без геройства», проверял отчёты по газировке, подписывал письма поставщикам, смотрел первые продажи в лавках и отвечал на предложения от газет. Бульонные кубики уходили стабильно, особенно через линии Гладковых и несколько рабочих столовых. Газировка продавалась неровно, но росла. Вокзал просил больше. Гимназический буфет требовал малиновую. Трактир у фабрики хотел партию дешевле и крепче по вкусу. Всё это радовало, но письма от новаторов начали приходить таким потоком, что радость быстро сменилась усталостью.
И Екатерина в очередной раз подтвердила силу своего чутья. Писали нам все. Человек из Твери предлагал вечный двигатель на основе «магического маятника и природной совести металла». Один отставной поручик уверял, что изобрёл сухую воду, которую можно разводить водой. Купеческий сын из Калуги прислал схему самоварного автомобиля на углях и молитвенном ходу. Дама из Петербурга уверяла, что нашла способ консервировать супы внутри янтаря, правда, есть их после этого было нельзя, зато «получалось весьма красиво для подарков». Трое разных людей предлагали улучшить газировку добавлением спирта, и каждый считал себя первооткрывателем.
Через пять дней я уже подумывал признать эксперимент провальным.
— Ещё одно письмо про двигатель на эфирной тяге, и я начну отвечать матом, — сказал я, отодвигая очередную пачку.
Екатерина сидела напротив, проверяя счета, но на этот раз даже не стала ругать меня за грубость.
— Я предупреждала.
— Да, и я почти готов признать твою правоту.
— Почти?
— Полное признание подорвёт мой авторитет главы рода.
— Миша, твой авторитет уже пережил многое. За несколько недель ты сделал достаточно, чтобы можно было позволить себе несколько ошибок. По крайней мере, наш прибыток вырос в шесть раз, если отсчитывать от момента смерти отца.
Я соглашался и именно в этот момент мне на глаза попалось уже что-то стоящее. Бумага была простая, почерк неровный, но не безграмотный. Писал некто Егор Матвеевич Рыжов из Томска, мастер-химик при кожевенной артели, а позже самостоятельный изобретатель. Уже с первых строк стало ясно, что передо мной не фантазия, а практический человек. Он описывал способ изготовления дешёвого прочного материала на основе плотной хлопчатой ткани, пропитанной смесью каучуковых, смоляных и масляных составов с последующей горячей обработкой. Материал должен был имитировать часть свойств кожи: держать влагу, сопротивляться истиранию, гнуться без быстрого разрушения и стоить в разы дешевле хорошего сапожного сырья.
— Кирза…
Не тем словом, не той рецептурой, не в промышленной зрелости, но направление было именно туда. Я давно думал об этом. Дешёвая армейская и рабочая обувь в Империи могла стать золотой жилой, особенно если вспомнить разговор с Курковым и вечные проблемы снабжения. Но самому лезть в материалы я пока не решался. Слишком много химии, испытаний, производственных нюансов, требований к прочности и сопротивления рынка. А тут человек уже прошёл часть дороги, оставалось его только подтолкнуть, придать необходимый импульс.
Рыжов писал, что пытался предложить образцы армии и жандармерии. Его даже выслушали в нескольких канцеляриях, но после первых же испытаний к нему пришли люди от обувных производителей. Не угрожали прямо, конечно. Просто объяснили, что кожа веками была материалом достойным, проверенным, благородным, а всякие искусственные заменители вредят ногам, рынку, ремеслу и, вероятно, духовному состоянию подданных. Затем у него возникли проблемы с поставками ткани, каучука, смолы и арендой мастерской. Один пожар. Два отказа в кредите. Странная проверка. Намёк, что Томск большой, но возможности человека в нём маленькие.
Я отложил письмо и долго смотрел на подпись.
— Что? — спросила Екатерина.
— Кажется, нашёл человека, которому не хватило не ума, а крыши.
— В смысле покровительства?
— В смысле возможности сражаться с теми, кому его идея опасна. Обувщики не хотят, чтобы кожа потеряла исключительность. Армейские поставщики не хотят пересматривать контракты. Чиновники не хотят ссориться с теми, кто уже платит. А простой изобретатель без рода, денег и защиты быстро понимает, что хорошие материалы горят не хуже плохих.
— Ты хочешь его принять?
— Я хочу, чтобы он приехал в Москву. И чтобы доехал. Желательно в целости и сохранности.
Ответ я написал сразу. Приглашал Егора Матвеевича прибыть для личной встречи, обещал оплатить дорогу, проживание и обеспечить безопасность. Последнее слово подчеркнул отдельно. Потом позвал Носова и попросил найти людей на вокзале, чтобы встретили изобретателя, когда придёт ответный телеграф.
— Из Томска дорога не близкая, — сказал Носов. — Если за ним уже смотрели, могут смотреть и дальше.
— Поэтому нам нужно знать раньше, чем он приедет.
— Сделаем.
Второе письмо нашлось вечером. На хорошей бумаге, с аккуратным инженерным почерком и с куда более странным содержанием. Автором был Павел Андреевич Кольцов, изобретатель и бывший владелец частной лаборатории в Подмосковье. Он предлагал мне рассмотреть разработку солевых батарей — дешёвых элементов накопления и отдачи электрического тока, основанных на растворах солей, металлических пластинах и особой мембранной перегородке. В письме было мало красивых слов и много схем, расчётов, пометок о плотности раствора, сроке работы, коррозии, возможной замене дорогих металлов и перспективах освещения малых помещений без кристаллов.
Я читал уже не моргая. Екатерина, заглянувшая через плечо, вдруг резко выпрямилась.
— Кольцов?
— Знаешь?
— Помню фамилию. Шесть лет назад была история. Взорвалась лаборатория в Подмосковье. Газеты писали, что он проводил опасные опыты с электричеством и едва не спалил соседнюю слободу. Потом его, кажется, отстранили от работ. Или запретили держать лабораторию. Или вовсе посадили. Уже не вспомню, сама не так интересовалась, но случай громкий тогда был.
— Найдёшь статью?
— Сергей найдёт быстрее.
Сергей действительно вернулся через полтора часа с пожелтевшей вырезкой шестилетней давности. Газета писала о «неосторожном экспериментаторе», «опасности электрических забав», «мудрости маготехнического надзора» и «необходимости ограничить работы, не имеющие достаточной практической пользы». На фотографии был виден сгоревший деревянный корпус лаборатории, рядом стояли чиновники, пожарные и какие-то люди в мантиях магической гильдии.
Несовпадения полезли почти сразу. Взрыв якобы начался в северной пристройке, где хранились кислоты, но на снимке сильнее всего была разрушена южная часть, где, судя по подписи к схеме, стояли опытные элементы. Соседние дома не пострадали, хотя статья пугала «едва не уничтоженной слободой». Кольцова называли безумцем, но не приводили ни одной жалобы до взрыва. Зато отдельно подчёркивалось, что магические кристаллы остаются надёжнейшим и безопасным источником бытового света, проверенным традицией и государственным надзором.
— Катя, — сказал я медленно, — а кто контролирует кристаллы для освещения, охлаждения и нагрева?
— Добыча — частично роды, частично казна, купеческие компании. Обработка — гильдии. Установка — лицензированные мастера, как частные, так и государственные. За сертификаты отвечают маготехнические палаты в губерниях. Почему спрашиваешь?
— Ты думаешь, лабораторию взорвали?
— Пока думаю, что статья выглядит так, как обычно выглядят статьи после хорошо оплаченной лжи.
Мысль, пришедшая следом, оказалась настолько простой, что от неё стало холодно.
Магия не просто замедлила электрические технологии потому, что людям было удобно пользоваться кристаллами. Маги, гильдии, поставщики, мастера и роды могли сознательно давить всё, что угрожало их положению. Не всегда приказом. Иногда отсутствием кредита. Иногда проверкой. Иногда пожаром. Иногда газетой, объясняющей, что новое опасно, а старое благородно и надёжно.
Мир не отстал сам. Его могли удерживать. Причём не какими-то высшими силами, а вполне земными интересами некоторых слоёв населения.
— Принимаем Кольцова, — сказал я.
— Это опасно.
— Именно поэтому принимаем. За опасностью часто скрывается достаточно большой куш.
Встречу назначили в ресторане через два дня.
Павел Андреевич Кольцов оказался худым мужчиной лет сорока, с впалыми щеками, длинными пальцами и взглядом человека, который слишком долго разговаривал с приборами, потому что люди отвечали хуже. Одет он был бедно, но чисто. Папку с чертежами держал так крепко, что костяшки побелели. В зал ресторана вошёл неуверенно, однако, увидев отдельный стол в кабинете и мою готовность слушать, постепенно собрался.
Он говорил быстро. Не красиво, не коммерчески, а именно с инженерной изюминкой. Солевой раствор, разность потенциалов, дешёвые пластины, защита от коррозии, срок службы, возможность собирать батареи в блоки, освещать мастерские, питать звонки, малые двигатели, лабораторные приборы. Он не обещал заменить кристаллы завтра. Не обещал чудес. Зато показывал расчёты, а это было куда ценнее.
— Главная трудность в мембране, — говорил он, наклоняясь над схемой. — Если она слишком пористая, элемент быстро умирает. Если плотная — падает отдача. Я нашёл состав, но после пожара потерял часть записей. Образцы сохранились только малые. Мне нужна лаборатория, материалы и защита от очередных проверок.
— Кто к вам приходил до пожара? — спросил я.
Кольцов замолчал, — Мастера из маготехнической палаты. Двое чиновников. Один человек от гильдии кристальных осветителей. Он был вежлив. Очень вежлив. Сказал, что мои опыты могут расстроить равновесие отрасли.
— А потом лаборатория взорвалась.
— Через месяц.
Мои рассуждения становились всё менее параноидальными и всё более неприятно правдоподобными. Именно в этот момент я заметил слежку.
Человек у окна в зале менял положение слишком редко, чтобы быть обычным посетителем, и слишком часто смотрел не на еду, а на отражение двери кабинета в зеркале. Шляпа надвинута низко, газета раскрыта на одной и той же странице, чашка нетронута. Раньше я мог бы не обратить внимания. Теперь Носов быстро лечил такую невнимательность.
Я поднял руку и едва заметно провёл пальцем по краю стола. Это был условный жест для Носова. И тот, стоявший у дверей кабинета, незаметно исчез. Вот только был и теперь его нет. Через минуту в зале что-то тихо стукнуло, кто-то удивлённо охнул, потом всё снова стало спокойно. Носов вернулся ещё через две минуты, уже с человеком в шляпе, которого держал за локоть так, что тот не решался даже дышать слишком активно.
— Документы чужие, — сказал Носов. — В кармане фотографии.
Он положил на стол несколько снимков. На всех них был Кольцов. Вот он у входа в ресторан, вот на улице, возле дешёвой гостиницы. И я, выходящий из машины пару дней назад.
Кольцов побледнел:
— Они снова…
— Кто? — спросил я.
— Не знаю. После пожара я иногда замечал людей. Потом они исчезли. Я думал, всё закончилось.
Шпион молчал. Носов чуть усилил хватку, и тот сглотнул, но героически решил не становиться разговорчивым без более убедительных причин.
— Передайте его Виктору Андреевичу Сомову, — сказал я. — С фотографиями. Пусть Тайная полиция узнает, кто у нас так интересуется солевыми батареями.
Носов кивнул и вывел человека. В кабинете стало тихо. Кольцов смотрел на снимки, Екатерина — на меня, а я — на чертёж батареи, лежавший рядом с пятном остывшего чая. Ещё утром мне казалось, что я просто ищу перспективные технологии. Теперь стало ясно: я открываю дверь не в мастерскую изобретателей, а в войну против отраслей, гильдий и родов, которым новое угрожает не меньше, чем мятежникам угрожала имперская полиция.
— Павел Андреевич, — сказал я, снова беря письмо Кольцова в руки. — Вам нужна лаборатория, материалы и защита. Мне нужны работающие образцы, расчёты и честность. Если вы готовы рискнуть ещё раз, дом Читаловых готов рискнуть вместе с вами.
Кольцов долго смотрел на меня. Потом медленно кивнул.
— Готов.
Егора Рыжова мы ждали очень внимательно. Ответ из Томска шёл удивительно быстро, доставленный явно дирижабельной почтой, пусть и дорогой, но быстрым и надёжным способом пересылки информации. Оказался он удивительно сухим и будто бы вовсе лишённым эмоций: «Согласен. Выезжаю первым возможным поездом. Прошу встретить. Слежка вероятна». Последняя фраза понравилась мне меньше всего, но зато подтвердила главное: Рыжов прекрасно понимал, что вокруг его изобретения крутятся не только сапожники с оскорблённым чувством ремесленной гордости.
Носов прочитал телеграмму, убрал её в карман и сказал:
— Встречать нужно не на перроне.
— Почему?
— Потому что тот, кто захочет взять его на вокзале, тоже будет ждать на перроне. Пусть наш человек встретит у вагона, проводит через служебный проход, а мы заберём уже у почтовых ворот.
— Люди есть?
— Теперь есть.
Это «теперь» стоило нам денег, но последние дни доказали, что экономить на безопасности — всё равно что экономить на крышке пороховой бочки. Носов к тому времени уже успел собрать вокруг себя небольшой костяк, готовый действовать, так что людей для охраны ценного гостя найти было не столь сложно.
На вокзале, как всегда, пахло паром, углём, мокрой одеждой, дешёвым чаем и человеческой усталостью. Поезда прибывали один за другим, мальчишки носились с газетами, носильщики ругались из-за багажа, жандарм у входа пытался делать вид, что контролирует хаос, хотя хаос явно считал иначе. Я оставался в машине у почтовых ворот вместе с Сергеем, пока Носов со своими людьми растворился в вокзальной толпе.
Через двадцать минут из бокового прохода вывели невысокого мужчину в потёртом дорожном пальто. Егор Матвеевич Рыжов оказался совсем не похож на кабинетного изобретателя. Сухой, жилистый, с обветренным лицом, тяжёлым взглядом и руками человека, который не только пишет рецептуры, но и сам месит, варит, режет, сушит, тянет и чинит. В одной руке он держал скромный саквояж, второй прижимал к груди плоскую кожаную папку. Так прижимают не бумаги, а последнее, что осталось от жизни.
— Михаил Алексеевич? — спросил он, едва увидев меня.
— Да. Добро пожаловать в Москву, Егор Матвеевич.
— Хорошо, что вообще добрался.
— Дальше вас отвезут в гостиницу Гладковых. Там безопаснее, чем у нас дома или в обычном номере.
Рыжов посмотрел на меня внимательно.
— Вы всё-таки связаны с Гладковыми.
— Союзники. Временно, частично и с осторожностью.
— Осторожность с большими людьми лишней не бывает.
— Согласен.
До гостиницы мы ехали двумя машинами. В первой — Сергей, я и Рыжов. Во второй — Носов с людьми. Гостиница Гладковых находилась не в самом шумном месте, но рядом с торговыми конторами, чайными складами и представительствами купеческих домов, где охрану у входа никто не воспринимал как излишество. Четыре этажа, крепкие стены, широкий подъезд, собственный двор, люди у ворот и на крыше. На фоне последних событий это выглядело почти уютно, если не смотреть на пулемётные вышки на крыше. Уж откуда они у торгового рода — одному только Императору известно, но факт есть факт.
Но даже так без проблем обойтись не удалось. Выстрел прозвучал, когда Рыжов уже выходил из машины. Пуля ударила над дверью гостиницы, а Рыжов дёрнулся, на щеке у него появилась тонкая кровавая полоска от осколка, но пуля прошла выше. Снайпер промахнулся на несколько вершков по неизвестной причине.
И дальше всё произошло удивительно быстро. Охрана Гладковых сорвалась с места без команды. Двое сразу закрыли Рыжова щитами, третий оттолкнул меня к стене, четвёртый поднял руку, и над подъездом вспыхнул прозрачный купол водяной защиты. Носов не стал смотреть туда, куда смотрели все. Он бросил взгляд на противоположную крышу, потом на окно мансарды через улицу и коротко свистнул. Прохор уже бежал в переулок, Арсений — к соседнему подъезду, а один из гладковских магов ударил по карнизу тонкой ледяной полосой, срезая кусок водостока.
На крыше мелькнула тень, но второго выстрела не было.
— Внутрь, — сказал Носов. — Быстро.
Рыжова не повели, а почти внесли в гостиницу. Я шёл рядом, чувствуя, как под пальцами шевелится воздух, но заставил себя держать дар запертым. Стрелять по крыше огнём посреди улицы было плохой идеей даже по моим нынешним, заметно подпорченным стандартам осторожности.
В номере Рыжов наконец сел. Руки у него дрожали, но папку он всё ещё держал.
— Это не первая попытка? — спросил я.
Он усмехнулся без веселья в эмоциях:
— Далеко не первая. В Томске меня уже пытались сжечь вместе с мастерской. Потом отравить. Потом двое пришли ночью, но я сменил комнату у знакомого. Последние месяцы жил то у артельщиков, то на складах, то в бане у старого приятеля. Я думал, что в Москве будет безопаснее.
— В Москве просто дороже стреляют.
Рыжов хрипло рассмеялся, потом расстегнул папку.
— Вы хотели состав. Вот.
Я читал его записки почти с жадностью. Плотная хлопчатая основа. Пропитка составом из каучуковых фракций, смол, масел и наполнителей. Горячая прокатка. Сушка. Повторная пропитка. Обработка поверхности. Попытки добиться водостойкости без полной потери гибкости. Пометки о трещинах на морозе, о запахе, о способе удешевить состав, о том, что лучший результат получался на ткани с определённым плетением.
Это была почти кирза князя Поморцева. Не один в один, конечно, память моя была не справочником по химической промышленности. Но по сути почти оно. Искусственная кожа, которую можно пустить на сапоги, ремни, сумки, перчатки, элементы экипировки. Для армии просто идеальная находка, а для обувных фракций — настоящий кошмар.
— Вы понимаете, что у вас в руках? — спросил я.
— Понимаю. Потому и бегаю.
— Тогда бегать больше не будете. Будете работать.
Он посмотрел на меня с недоверием.
— Просто так?
— Нет. За долю, договор, жалование и под охраной. Но сначала я покажу это тому, кто может дать нам деньги, стены, людей и политический вес.
К Гладкову я пошёл уже с двумя папками. Кольцовские батареи и рыжовская искусственная кожа лежали рядом в моём портфеле, а поверх них — мои собственные пометки, сделанные карандашом и чернилами. Я не притворялся инженером. Не выводил формулы там, где не знал деталей. Зато добавлял то, что мог: возможные рынки, схему производства, военное применение, потребительские товары, риски, врагов, способы защиты, варианты патентования, необходимость отдельных цехов и строгого режима доступа.
Григорий Артемьевич Гладков принимал нас в своём доме, в кабинете, тотально пропахшем лекарствами и мощным китайским чаем. За окном шумел двор, по которому ходили люди его охраны, но внутри было тихо. Старик сидел в кресле, укрытый пледом, рядом дежурил личный лекарь. На столе уже стояла лупа, лампа с летучим огнём и пустая папка для заметок.
— Вы быстро вернулись с чертежами, Михаил Алексеевич, — сказал Гладков. — Я ведь просил не превращать день рождения Натальи в правление компании.
— До дня рождения ещё есть время. Выходит, что я успел.
— Скользкий ответ. Показывайте.
Он читал долго. Задавал вопросы о сырье для кирзы, о доступности хлопчатой ткани, о каучуке, о смолах, о том, какие кожевенные артели могут стать врагами, какие, наоборот, можно купить или втянуть в дело. Потом перешёл к батареям: что с металлами, где брать соли, насколько опасны растворы, можно ли делать малые осветительные блоки для складов, насколько батареи конкурируют с кристаллами и как скоро маготехнические палаты начнут хвататься за сердце.
Я отвечал честно. Где знал — говорил твёрдо. Где не знал — то приходилось заявлять, что требуется испытание. Где предполагал — там отмечал риск.
После часа расспросов Гладков положил листы на стол и неожиданно для меня рассмеялся. Он зашёлся хохотом так, что лекарь встревоженно подался вперёд, но старик отмахнулся. И всё же смех перешёл в кашель, после чего он провёл платком под глазами.
— Старый дурак, — сказал он наконец. — Всё-таки старый, но не совсем дурак.
— Простите?
— Я оказался прав. Сделал ставку на вас, и ставка уже начала платить. Материалы для армии и дешёвый ток против кристальных монополий. Две двери, за каждой — целая отрасль. И за каждой, конечно, люди с ножами.
— Ножи уже были. И винтовка.
— Значит, вы нравитесь рынку.
Я не удержался и усмехнулся:
— Странный у вас способ определять перспективность.
— Самый надёжный. Если тебя никто не пытается остановить, ты либо никому не нужен, либо ещё не нашёл золото. — Гладков постучал пальцами по папкам. — Условия простые. Читаловы получают необходимые вложения: помещения, оборудование, сырьё, юридическое оформление, охрану, часть управляющих людей и доступ к нашим торговым каналам. В обмен Гладковы получают сорок процентов владения будущими предприятиями по этим двум направлениям.
Я ожидал большего, гораздо большего. Как минимум контрольный пакет, чтобы они не боялись, что у меня сорвёт крышу и я решу продать свою часть другим людям.
— Это очень щадящие условия, Григорий Артемьевич.
— Да.
— Почему?
— Потому что за свою жизнь я научился искать союзников правильно. Раба можно купить целиком, но раб не растёт. Младшего партнёра можно задушить процентами, но он всю жизнь будет искать, как тебя обмануть. А союзник, который понимает, что с ним обошлись честно, приносит больше денег и меньше яда в чай.
— Читаловы кажутся вам такими союзниками?
— Вы кажетесь. Ваш род пока догоняет. Да и ваша старшая сестра — точно очень разумная девушка. Если она и не обойдёт своего брата, то точно станет далеко не самой худшей представительницей вашего дома.
— И ещё, — сказал Гладков почти небрежно, — ваш кредит в «Финансовом обществе Ермаков и компания» погашен.
Я замолчал:
— Вы не должны были…
— Конечно, не должен. Я захотел. Сумма мала по сравнению с тем, что мы сейчас обсуждаем, но оставлять нашего будущего партнёра с мелким банковским крючком в губе неразумно. Считайте это жестом доброй воли. Или раздражающей старческой привычкой убирать со стола мусор перед большой игрой.
— Благодарю.
И благодарность была искренней. Две тысячи теперь действительно казались каплей на фоне будущих вложений, но это была капля, которая ещё недавно висела у меня над головой отдельным грузом. Гладков одним движением снял этот груз и одновременно напомнил: он может решать мои проблемы быстрее, чем я успеваю их обдумать. И этого было достаточно для того, чтобы осознать всю его силу.
Но затем началась работа — страшная, плотная, почти без передышки. Люди Гладковых действовали так, как умеют только большие торговые дома: вчера ещё ничего не было, сегодня уже найден склад, мастерская, управляющий, бухгалтер, сторожа, поставщик ткани, человек по смолам, посредник по каучуку, договор с артелью на первые опытные партии и отдельная комната для Рыжова, где окна выходили во двор под охраной. Кирзовое направление решили запускать открыто, но под другим углом: «новый прочный материал для рабочей и армейской экипировки». Без громкого вызова коже, без лишних газетных криков, но с твёрдым расчётом на военный тест.
С батареями поступили иначе. Кольцов получил помещение при дальнем гладковском складе, куда не пускали никого без двойной отметки. Официально там ремонтировали измерительные приборы для чайных складов. На деле собирали первые элементы, проверяли мембраны, подбирали металлы и спорили о том, как сделать корпус безопасным. Это направление Гладков велел держать тихо.
— Кожу будут защищать сапожники и поставщики, — сказал он. — Неприятно, но понятно. А вот кристальные гильдии могут ударить тоньше. С ними лучше не шуметь, пока не будет работающего образца.
Полную секретность сохранить не удалось. Это стало ясно уже на четвёртый день. Один из людей Носова задержал в переулке возле нового цеха подозрительного приказчика, который слишком долго считал окна, слишком часто менял сторону улицы и имел в кармане записку с именем мастера, которого мы наняли на прокатку ткани. При нём нашли жетон частной охранной службы, связанной с домом Воробьёвых.
— Не доказательство, — сказал Носов, кладя жетон на стол.
— Но привет.
— Очень вежливый.
Враг не дремал. И чем быстрее росли наши начинания, тем активнее вокруг шевелились чужие руки. Но теперь мне было не страшно. Теперь я уже видел, куда бить в ответ.
На следующий день после инцидента мы с Гладковым отправились в Военное министерство. Старика, разумеется, сопровождала целая процессия: лекарь, двое охранников, секретарь, представитель торгового дома. Я ехал с ним в одном автомобиле, держа на коленях образцы: пару сапог из нового материала, ремень, две сумки, перчатки, подсумки и несколько пластин для испытаний на изгиб, влагу и истирание. Рыжов всю ночь почти не спал, доводя внешний вид сапог до приличия. Получилось грубовато, но не стыдно. Хотя к грубости солдатам было не привыкать — главное функционал, а уж о красоте можно подумать и попозже.
Курков же принял нас значительно быстрее, чем я мог ожидать. Генерал-майор выглядел так, словно последние события отняли у него сон, но добавили злости. На столе лежали карты предстоящих учений, бумаги по снабжению и несколько докладов с красными пометками. Увидев Гладкова, он встал. Не из вежливости, а потому что старик принадлежал к когорте людей, которых в Империи не игнорировали даже генералы.
— Григорий Артемьевич. Михаил Алексеевич. Что вы принесли на этот раз? Надеюсь, не ещё один напиток.
— Обувь, — сказал я.
Я поставил сапоги на стол, следом ремни, сумки и перчатки. Курков взял один сапог, сжал голенище, провёл пальцем по поверхности, согнул подошву, посмотрел на шов.
— Не кожа.
— Нет.
— Но держит форму.
— Держит. Материал дешевле хорошей кожи, легче стандартизируется, лучше подходит для массового производства и может идти не только на сапоги. Ремни, подсумки, чехлы, рабочие перчатки, сумки, часть походного снаряжения, чехлы на технику и ещё очень много разного.
— Воду держит?
— Опытные образцы держат лучше плохой кожи, хуже лучшей выделки. Но это только первая партия.
Курков снял свой сапог без всякого смущения, примерил наш образец, прошёлся по кабинету. Потом ещё раз. Потом остановился и посмотрел на меня уже серьёзнее.
— По ноге сидит прилично. Жёстче, чем надо, но это правится колодкой. Запах есть.
— Уберём обработкой.
— На холоде?
— Нужно испытание.
— В грязи?
— Тоже.
— На марше?
— Обязательно.
Он кивнул и сел обратно.
— Качеством не хуже средних кожаных. До хороших пока не дотягивает, но если цена будет такой, как вы намекаете, это станет интересно. Очень интересно.
Гладков до сих пор молчал, давая мне говорить самому. Только сейчас он мягко добавил:
— Дом Гладковых готов обеспечить производство опытной партии, если министерство сочтёт испытания полезными.
— Министерство ещё не знает, что оно сочтёт, — сухо ответил Курков. — Но моя бригада узнает раньше.
Он взял перо и быстро написал распоряжение. Потом позвонил в колокольчик, вызвал адъютанта и велел оформить приказ на поставку опытной обуви и нескольких элементов экипировки для целого полка.
— Большой тест, — сказал Курков, подписывая бумагу. — В Подмосковье готовятся серьёзные учения. После истории с манежем обществу нужно увидеть, что жандармерия, полиция и армейские части не развалились и находятся в полной боеготовности. Марши, полевые лагеря, охрана объектов, взаимодействие с дирижабельными группами. Там и проверим вашу обувку. Если ноги солдат скажут спасибо, разговор продолжим.
Когда мы вышли из кабинета, Гладков молчал до самой лестницы. Потом остановился у окна, опираясь на трость, и посмотрел на меня с тем самым блеском в глазах, который совсем не соответствовал его древнему телу.
— Крупный заказ не за горами, Михаил Алексеевич.
— Если тест пройдёт удачно.
— Пройдёт. Или мы узнаем, что исправить, и пройдёт следующий. Важно другое: вы вошли в армейскую дверь не с просьбой, а с вещью, которую генерал надел на ногу и не снял до подписи.
— Вы заметили?
— Я стар, а не слеп. И пусть моё тело начало меня подводить, но глаз и ум остаётся острым.
Мы спустились к автомобилю. Уже у двери Гладков вдруг сменил тон.
— А теперь оставьте сапоги, батареи, бульон, газировку и все ваши будущие перевороты хотя бы на два дня.
— Почему?
— Потому что через два дня день рождения Натальи. И вы, молодой человек, должны готовиться к празднику.
Следующие дни мне пришлось готовиться к празднику. К настоящему светскому выезду, где любое неверное слово, неудачный поклон или плохой подарок могли стоить дороже, чем испорченная партия газировки. И это раздражало сильнее, чем я был готов признать.
В прошлой жизни я умел одеваться. Костюм, часы, обувь, уместный цвет галстука, понимание, когда нужно выглядеть дороже, а когда надёжнее, — всё это было частью профессии. Руководитель крупной компании не мог являться на серьёзную встречу в виде человека, которого случайно достали из дорожной сумки. Но местный высший свет оказался сложнее деловых ужинов с инвесторами. Здесь одежда говорила не только о вкусе и деньгах. Она говорила о роде, возрасте, трауре, положении, намерениях и даже о том, насколько ты осознаёшь собственное место в иерархии.
Поэтому процессом полностью завладела Екатерина.
— Нет, — сказала она, едва я показал первый вариант фрака.
— Почему?
— Потому что ты не старый сенатор, не вдовец и не человек, который пришёл хоронить надежду.
— Хорошее начало.
— Второй жилет тоже нет. Третий можно оставить, но только если мы захотим, чтобы тебя приняли за провинциального жениха, которого привезли показать перед обменом на приданое.
— Катя, я начинаю понимать, почему мужчины идут на войну. Там хотя бы понятно, откуда стреляют.
— В свете стреляют точнее.
Она подбирала ткани, пуговицы, перчатки, трость, цвет шейного платка, даже то, насколько заметной должна быть цепочка часов. В итоге мой наряд вышел строгим, молодым и достаточно дорогим, чтобы не выглядеть жалкой попыткой казаться богаче, чем мы были. Екатерина умела это тонкое искусство: показать достоинство без крика. Наверное, именно поэтому статья в газете так меня взбесила. Человек, написавший её, бил не просто по сестре, а по тому хребту, на котором держался наш дом.
С подарком вышло хуже. Я, полный деловой логики и искреннего желания не выглядеть жадным идиотом, предложил купить Наталье Сергеевне хорошее украшение. Не запредельное, конечно, не бриллиантовую диадему уровня императорской фаворитки, но изящную вещь: брошь, браслет, редкий китайский камень в оправе. В ответ Екатерина смотрела на меня очень долго и пристально. Настолько, что я на полном серьёзе искал дырку у себя на костюме.
— Ты это серьёзно?
— Украшение — нормальный подарок.
— Для кого?
— Для девушки на день рождения.
— Миша, Наталья Гладкова — младшая дочь одного из богатейших купеческих домов Империи. Если она захочет украшение, её семья купит пол-лавки вместе с ювелиром, его домом, его любовницей и собакой. А если молодой дворянин, которого она поддержала, принесёт ей дорогую безделушку, это может прозвучать как попытка ответить деньгами на покровительство. Или, что ещё хуже, как намёк.
— Какой?
— Такой, после которого старшие женщины в гостиных будут улыбаться, а Наталья получит повод обидеться.
Я потёр переносицу.
— Значит, я сглупил.
— Да.
— Прекрасно. Что дарить меценату, которому не нужны деньги?
— То, что подтверждает её дело.
Вот это уже было понятно. В тот же день я распорядился перевести часть семейных средств в один из детских домов столицы, связанный с благотворительными программами Гладковых. Туда же отправили сухой бульон на несколько недель, несколько ящиков лимонной газировки, немного сладких булочек от Звёздина и короткое письмо: «В честь дня рождения Натальи Сергеевны Гладковой, чья забота о детях и нуждающихся служит примером для всех, кто считает достаток обязанностью, а не только привилегией».
Екатерина прочитала текст и кивнула:
— Так лучше.
— То есть не ужасно?
— Даже хорошо.
— Потрясающий успех.
— Не привыкай — это дурная привычка.
В день праздника мы ехали вместе. Изначально приглашение действительно пришло лично мне, но после истории с похищением, крушением дирижабля и последующими событиями Гладковы отправили второе, отдельное приглашение Екатерине. Формально — как представительнице дома Читаловых и человеку, фактически управляющему рестораном в тяжёлые дни. Неформально — потому что Наталья Сергеевна явно понимала, что вести меня в высший свет без старшей сестры не очень хорошо. Ведь и ей нужно найти жениха, а день рождения дочери одного из известнейших семейств — отличный вариант.
Дом Гладковых за Москвой оказался не домом. И даже не особняком. Это был дворец. Купеческий, широкий, громадный, построенный с тем размахом, который появляется у людей, однажды решивших, что раз древние роды веками хвастаются гербами, то новые деньги будут хвастаться метрами, колоннами, стеклом, садами и количеством помещений, в которых легко заблудиться без проводника. Фасад тянулся вдоль подъездной аллеи так долго, что я успел мысленно подсчитать примерную стоимость камня, работ, кованых решёток, зимних галерей и охраны, после чего внутренний бухгалтер попросил меня остановиться.
— Закрой рот, — тихо сказала Екатерина.
Я понял, что действительно смотрю слишком откровенно.
— Я видел богатство, — пробормотал я. — Но это уже географическое явление.
— Не позорь меня перед швейцаром.
Швейцар, кстати, выглядел дороже большей части чиновников, с которыми я успел познакомиться. Нас провели внутрь по широкой лестнице, через вестибюль с мрамором, китайскими вазами выше человеческого роста и мозаичным полом, где журавли Гладковых летели через облака из полудрагоценных камней. Дальше были залы. Много залов. Один для приёма, другой для танцев, третий для карт, четвёртый для музыки. Отдельный театр на несколько сотен мест. Зимний сад под стеклянным куполом, где среди влажного тепла росли пальмы, апельсиновые деревья, чайные кусты и какие-то китайские цветы с названиями, которые даже проводник произносил осторожно. Библиотека занимала целое крыло и по размерам могла бы поспорить с крупным государственным собранием, а столовые тянулись вдоль анфилады так, что длинные столы там смотрелись не мебелью, а частью ландшафта.
— У них ещё псарня есть, — шепнула Екатерина, пока нас вели дальше. — С редкими породами. В том числе китайскими.
— Конечно. После библиотеки-государства и театра-дворца мне как раз не хватало императорской собачьей державы.
— Миша.
— Молчу.
Она несильно коснулась моего локтя, возвращая к действительности. И правильно сделала. Здесь нельзя было терять дар речи. Здесь его могли подобрать, красиво упаковать и обсудить в трёх гостиных до ужина.
В одном из залов мы встретили Куркова.
Генерал-майор явился при полном параде: мундир, ордена, перевязь, выправка человека, которому даже мягкий ковёр не мешает звучать как строевой плац. Но взгляд мой сразу упал ниже. На сапоги. Наши сапоги — кирзовые.
Пётр Иванович, будь он здесь, наверняка перекрестился бы от такого святотатства: генерал-майор на празднике у Гладковых, среди шёлка, жемчуга и парадных туфель, стоит в опытной армейской обуви.
— Ваше превосходительство, — сказал я, кланяясь. — Не ожидал увидеть наши изделия в столь торжественной обстановке.
Курков посмотрел на сапоги и невозмутимо ответил:
— Любой военачальник должен пробовать одежду, которую собирается надеть на своих солдат. К тому же удобнее, чем я думал. Жмёт только справа, но это уже вопрос к колодке, а не к идее.
— Учтём.
— Учтёте обязательно. Иначе солдаты учтут сами, но выражаться будут проще. А люди у меня суровые, на реверансы размениваться не привыкли.
Он перевёл взгляд на Екатерину и поклонился ей с уважительной строгостью:
— Екатерина Алексеевна. Рад видеть женщину, которая, по слухам, удерживает дом Читаловых от окончательного превращения в экспериментальную лабораторию.
— Слухи преуменьшают тяжесть задачи, ваше превосходительство.
Курков хмыкнул:
— Верю.
Празднество действительно было громадным. Гостей оказалось столько, что я быстро перестал пытаться запоминать всех по именам. Дворяне старых фамилий, купцы, чиновники, офицеры, меценаты, артисты, маги, промышленники, несколько иностранных представителей и журналисты, допущенные в специально отведённую часть зала. Столы ломились от блюд, причём слово «ломились» здесь почти не было преувеличением. Мясо, рыба, птица, пироги, фрукты, сладости, китайские деликатесы, французские сыры, индийские пряные закуски, аляскинская рыба, целые горы десертов, и среди всего этого — отдельный стол с нашими напитками.
«Шипучiя воды М. А. Читалова» стояли на льду рядом с вином и шампанским, каждая бутылка которого стоила едва ли не по нескольку офицерских зарплат. Я заметил, что их берут. Не массово, не так, как на вокзале, но именно берут. Из любопытства, из-за имени, из-за связи со мной, из-за Натальи. Какая разница. Первая задача бренда — попасть в руку. Всё остальное потом.
Музыканты сменяли друг друга. Пели романсы, играли квартеты, выступали артисты из императорских театров. Потом объявили поэтическое чтение.
И на сцену вышел Маяковский. Я едва не подавился глотком газировки, страшно при том закашлявшись и получив десяток ударов девичьей ладонью от сестры по спине.
Высокий, резкий, с голосом, который не просил внимания, а забирал его, он стоял перед полным залом дворян, купцов и чиновников и читал стихи, от которых у половины старших гостей лица становились каменными. Левые, дерзкие, рваные строки о городах, рабочих руках, новой силе улиц и том, что старый мир не вечен, даже если его стены сделаны из мрамора. В моём прошлом он был символом совсем другой эпохи, голосом революции, боли и железной энергии времени. Здесь он читал в купеческом дворце под покровительством именинницы, а Наталья слушала с явным удовольствием.
Я посмотрел на Наталью. Она стояла у края зала, чуть в стороне от старших родственниц, и улыбалась не светской улыбкой, а настоящей. Для неё это было не скандалом, а позицией. Пустить Маяковского читать такие стихи перед сливками общества — это был не каприз. Это был вызов, поданный на хрустальном блюде.
— Не закрывай рот, — тихо сказала Екатерина. — Опять.
— Я понял. Просто у меня сложные отношения с поэзией.
Однако чем дальше шёл вечер, тем сильнее я чувствовал, что роскошь, музыка, улыбки и стихи скрывают под собой тот же напряжённый город. После похищения на турнире все стали осторожнее. Охрана была повсюду. У входов стояли люди Гладковых, среди гостей двигались неприметные маги, у окон дежурили стрелки в гражданском. Праздник должен был показать, что семью не испугали, но сама необходимость показывать это говорила слишком о многом.
И, разумеется, среди гостей оказался Игорь Воробьёв. Я заметил его у колонны, когда он разговаривал с двумя молодыми дворянами. Красивый, вылощенный, с безупречной причёской и улыбкой. Увидев меня, он замолчал. Взгляд его скользнул к Екатерине, потом вернулся ко мне, и в нём плеснула такая желчь, что я даже удивился, как она не разъела ему глаза.
— Читалов, — произнёс он, подходя. — Вы удивительно живучи.
— Мне часто это говорят. Начинаю считать семейным достоинством.
— Ваша семья за последнее время приобрела странную славу. Рестораны, бульоны, шипучая вода, рабочие, левые газеты, дирижабли. Не скучно вам?
— Иногда хочется скуки. Но люди вроде вас заботятся, чтобы её не было.
Воробьёв улыбнулся шире:
— Осторожнее. В некоторых кругах дерзость простительна только тем, кто способен её защитить.
— А я пока не жаловался на полную беззащитность.
Напряжение стало заметным. Один из его спутников сделал полшага назад, другой оживился, ожидая скандала. Екатерина стояла рядом совершенно спокойно, но я чувствовал, что её пальцы сжали веер чуть сильнее.
Ситуацию спасла Наталья. Она подошла вовремя с хозяйской лёгкостью и группой высоких гостей, перед которыми вступать в конфликт было бы плохо.
— Господа, надеюсь, вы обсуждаете нечто приятное для моего праздника.
— Разумеется, Наталья Сергеевна, — сказал Воробьёв, поклонившись.
— Мы как раз проверяли, насколько разные представления о приятном бывают в высшем обществе, — добавил я.
Наталья перевела на меня взгляд с лёгкой насмешкой:
— Михаил Алексеевич, вы сегодня обещали мне быть гостем, а не причиной нового газетного заголовка.
— Я держусь из последних сил.
— Тогда держитесь ещё. И примите мою благодарность за подарок детскому дому. Мне сообщили утром.
Я поклонился:
— День рождения человека, который столько делает для детей, должен радовать не только гостей.
На её лице появилось мягкое выражение, ради которого стоило отказаться от любой броши:
— Это был хороший подарок.
Воробьёв услышал. Конечно, услышал. И ему это не понравилось. Но при Наталье он промолчал, а я уже почти решил, что вечер удастся пережить без пожара, дуэли и очередного визита доктора.
Почти.
Позже, когда часть гостей перешла в зимний сад, а в бальном зале готовились к танцам, Воробьёв снова оказался рядом. На этот раз Натальи поблизости не было. Курков разговаривал с кем-то из офицеров. Гладковы принимали поздравления. Екатерина стояла у окна, слушая старшую купчиху, и я направлялся к ней, когда услышал голос Игоря.
— Признаю, Читалов, вы нашли удобный способ прикрывать семейные затруднения благотворительностью. Сестра торгует, брат кормит бедных, младшие, вероятно, скоро будут разносить бутылки по вокзалам. Очень современно.
Я остановился.
— Выберите следующие слова осторожнее.
Он сделал вид, что не услышал предупреждения.
— Хотя, возможно, я несправедлив. Екатерина Алексеевна, без сомнения, обладает редким коммерческим талантом. Не каждая незамужняя девица способна так уверенно распоряжаться мужчинами на кухне и в кабинетах. Некоторые сказали бы, что для её положения это даже слишком свободно.
Екатерина побледнела. Веер в её руке остановился. Вокруг стало тихо не сразу, но быстро. Несколько гостей повернулись. Кто-то понял смысл сказанного, кто-то только уловил тон, но этого хватило. Воробьёв ударил туда же, куда била газетная статья. Не прямо, не грубо, но с расчётом: честь женщины легче испачкать намёком, чем прямым обвинением.
Я подошёл к нему на шаг.
— Игорь Васильевич, — сказал я ровно. — Вы сейчас оскорбили мою сестру.
— Я лишь отметил общественное впечатление.
— Значит, ответите за общественное впечатление лично.
Он поднял брови.
— Вы вызываете меня?
— На магическую дуэль. Здесь и сейчас, если хозяева дозволят.
В зале прошёл шорох. Воробьёв на мгновение застыл, потом улыбнулся. Видимо, решил, что я сам сделал глупость. Он не мог не знать, что я ранен, недавно вышел из больницы. А он был родовым огневиком, тренированным и здоровым.
— Принимаю, — сказал он. — Мой секундант — князь Оболенский.
Один из его спутников тут же выступил вперёд.
— Согласен.
Воробьёв повернулся ко мне с издевательской улыбкой:
— А кто же готов выступить вашим секундантом, Михаил Алексеевич? Или ваши новые друзья из лавочников ещё не прибыли?
— Я, — сказал Курков.
Генерал-майор возник сбоку так спокойно, что несколько человек вздрогнули только после его слова. На нём всё ещё были парадный мундир и наши кирзовые сапоги. Он посмотрел на Воробьёва без малейшего выражения и повторил:
— Я буду секундантом господина Читалова.
Игорь потерял часть улыбки. Гладковы не могли отказать. Дуэль оставалась священным правом дворянства, особенно когда речь шла об оскорблении чести женщины. Можно было попытаться отложить, уговорить, смягчить условия, но запретить без страшного скандала — нет. Старший распорядитель быстро переговорил с людьми семьи, затем с Курковым и Оболенским, после чего было решено провести поединок во дворе, на тренировочной площадке за зимним садом, где защитные барьеры ставились для домашних магических упражнений. И пусть у их семьи не было родовых магов, но даже так подобные гости нет-нет да появлялись.
Наталья нашла меня уже перед выходом.
— Михаил Алексеевич.
— Да?
— Вы уверены?
— Нет, — сказал я честно. — Но это нужно.
— Из-за Екатерины?
— Из-за семьи.
— Тогда победите.
— Постараюсь сделать это достаточно аккуратно, чтобы не испортить ваш праздник.
— После Маяковского мой праздник уже выдержит многое.
Во двор вышли почти все.
Ночной воздух был холодным. На площадке быстро установили барьеры: четыре стойки по углам, серебристая линия круга, защитная сетка для зрителей. Правила оговорили коротко. До пробития личного контура, явной невозможности продолжать бой или признания поражения секундантом. Запрещены удары в голову прямым пламенем, разрушение барьеров, атака после остановки.
Курков лично проверил мой контур.
— Силы есть? — спросил он тихо.
— Есть.
— Уверены?
— Достаточно.
— Воробьёв будет давить сразу. Он считает вас слабым после больницы. Не пытайтесь перекричать его огнём. Пусть тратится.
— Я так и собирался.
— Тогда не умрите. Мне нравятся ваши сапоги.
— Очень трогательная забота.
Воробьёв стоял напротив, снимая перчатки. Его руки уже светились красноватым жаром. Улыбался он спокойно, уверенно, с удовольствием человека, который получил возможность публично наказать раздражающего выскочку и ещё выйти из этого защитником собственного достоинства.
— Готовы, господа? — спросил Оболенский.
Курков посмотрел на меня. Я кивнул.
— Готов.
Воробьёв атаковал сразу, едва дождавшись команды. Он выбросил вперёд обе руки, и по кругу ударила широкая волна огня. Пламя шло низко, быстро, с загибом к моим ногам, заставляя либо отступить, либо прыгнуть, либо принять жар на защиту. Я выбрал отступление и воздух. Сдвинул поток в сторону, не гася пламя полностью, а отводя его дугой мимо себя. Барьер за спиной вспыхнул, зрители отшатнулись.
Второй удар пришёл сверху.
Короткие огненные всплески, плотные, как кулаки. Один, второй, третий. Я поднял защиту, смешивая жар и воздух, создавая перед собой дрожащую прослойку. Первый удар распался, второй продавил слой и обжёг рукав, третий едва не достал грудь. Контур на моём жилете мигнул жёлтым.
Воробьёв наступал. Он был хорош. Очень хорош. Тренированный родовой маг, привыкший к бою на ограниченном пространстве. Огонь у него был чище моего, послушнее, плотнее. Он бил сериями, менял высоту, подрезал дистанцию, вынуждал двигаться по кругу туда, куда ему нужно. Несколько раз я едва успевал уходить, и каждый раз толпа шумела громче.
— Что-то не видно вашей знаменитой живучести, Читалов! — крикнул он, посылая очередной веер пламени.
Я не ответил. Нельзя было сбивать дыхание. Я в ответ только считал. Его атаки были сильными, но слишком щедрыми. Воробьёв хотел не просто победить. Он хотел унизить. Показать, что я слаб, что мои газетные подвиги — случайность, что против настоящего родового мага я могу только пятиться. Он вкладывал в удары больше силы, чем требовалось, и каждый раз его огонь вспыхивал чуть ярче, чем нужно. Красиво. Эффектно. Дорого.
Я отступал. Шаг назад, поворот, защита, сдвиг воздуха, короткая вспышка в землю, чтобы сбить его следующий выпад. Один раз я поднял огонь навстречу, но тут же понял: в чистой силе проиграю. Тогда ушёл ниже, крутанул поток пыли с площадки и заставил его пламя потерять форму на долю секунды.
Но Воробьёв разозлился. Он поднял обе руки, и вокруг него развернулся огненный венец. Гости ахнули. Оболенский довольно улыбнулся. Я почувствовал, как жар давит на лицо даже через защиту.
— Хватит бегать! — крикнул Игорь.
Он ударил. Пламя пошло спиралью, сжимаясь к центру круга, отрезая мне боковые отходы. Хороший приём. Если принять на защиту — продавит. Если отступить — упрусь в барьер. Если прыгнуть — подхватит сверху.
Тогда я впервые за бой использовал воздух по-настоящему. Я резко вытянул поток из центра спирали вверх, вырывая из его огня дыхание. Пламя Воробьёва на миг просело, потеряло жадность, стало ниже и тоньше. Этой секунды хватило. Я шагнул внутрь, почти навстречу удару, чувствуя, как жар обжигает щёку, и собрал собственную силу не в шар, не в волну, а в узкий горячий толчок.
Воздух сжал пламя. Пламя окрасило воздух. Удар получился коротким, мощным и злым. Огненно-воздушный клин вошёл в защитный контур Воробьёва под грудь, не прожигая тело, но пробивая магическую оболочку. Нагрудный индикатор вспыхнул красным, его отбросило назад, ноги скользнули по камню, и он рухнул на одно колено у самой линии круга.
Тишина наступила мгновенно. Оболенский побледнел.
— Поражение, — произнёс он, и голос его не скрывал злости. — Секундант признаёт поражение Игоря Васильевича Воробьёва.
Курков кивнул:
— Принято.
Толпа выдохнула. Кто-то начал хлопать, потом ещё несколько человек, затем аплодисменты стали громче. Этого хватит газетам на неделю светских хроник.
Я опустил руки. Силы уходили быстро. Пальцы дрожали, лёгкие болели, в голове шумело. Но я стоял, пусть и желал рухнуть на ближайший стул, чтобы мало-мальски перевести дыхание.
Екатерина смотрела на меня из-за барьера. Бледная, прямая, с глазами, в которых было всё сразу: страх, гордость, злость и облегчение. Наталья стояла чуть дальше, рядом со старшим Гладковым. Она не хлопала. Только смотрела.
Я сделал шаг к Куркову, и в этот момент за спиной ударила вспышка жара. Воробьёв атаковал после признания поражения. Грязно и чертовски подло.
Я не успел подумать. Тело среагировало раньше. Воздух вокруг спины ударил назад, разворачивая меня, правая рука поднялась сама, а огонь вырвался наружу слишком резко, слишком близко, слишком сильно. Я не бил в грудь. Не целился в сердце. Я просто отразил атаку, сдвинул её в сторону и встретил чужой огонь своим.
Но мой огонь был уже не тем, что в начале дуэли. Пламя Воробьёва разорвалось передо мной, его собственный удар вернулся обрывком жара, а мой ответ прошёл по касательной к его лицу. Вспышка сорвала защиту, лизнула кожу от скулы к виску и оставила тёмный страшный след.
Игорь рухнул на землю, вереща так, что закладывало уши, а празднество затихло в одно мгновение.
Неизвестные
На празднике их никто не замечал. Впрочем, для такого пышного приёма это было неудивительно. Здесь собралось столько людей, что никто из хозяев дома не смог бы назвать по памяти и половину гостей, не прибегая к помощи своих секретарей и книги гостей.
Двое мужчин из этой толпы совершенно не выделялись. Оба одеты отлично, но ничего вызывающего. Один в тёмном фраке, с седыми висками и спокойным лицом университетского профессора, который давно уже привык слушать всякие бредни, нисколько при том в лице не меняясь. Второй был моложе, с тщательно повязанным галстуком, узкими пальцами и лёгкой скованностью в движениях, которую внимательный человек мог принять за последствие старой и неприятной раны. Они говорили мало, двигались неторопливо, угощение брали умеренно, не лезли к именитым гостям и не пытались привлечь к себе внимания. Люди охотно не замечали тех, кто сам просил быть незамеченным, благо на каждом шагу было достаточно людей, с которыми можно перекинуться парой фраз или утонуть в долгой дискуссии.
— Он должен был уже появиться, — тихо сказал младший.
Голос у него был ровный, но пальцы снова поднялись к лицу. Он почесал щёку, затем край подбородка, где под тщательно наложенной пудрой и умелой работой лекарей скрывался след ожога. Кожа там восстановилась плохо. Слишком глубоко вошло стекло, слишком близко прошёл жар, слишком много крови он потерял в тот вечер, когда встреча с Алексеем Петровичем Читаловым закончилась взрывом, смертью хозяина ресторана и исчезновением части бумаг. С тех самых пор лицо постоянно чесалось. Лекари уверяли, что это нервное, но было понятно, что лгут. Магическая регенерация иной раз оставляла память в ранах, отчего и пламя от лица полностью не уходило.
— Появился, — ответил старший.
Он обозначил взглядом часть помещения, где появились старшие из ныне живущих Читаловых. Молодой дворянин держался куда лучше, чем тот, кто не так давно вышел из комы. Даже трость в молодой руке не портила впечатления, наоборот, довершая образ.
Младший посмотрел на него и снова коснулся шрама.
— Изменился.
— Это было ожидаемо.
— Не в такой степени.
Старший промолчал. На его лице не отразилось ни согласия, ни возражения, но глаза стали внимательнее. Тот внимательно наблюдал за движениями, даже самыми мелкими, тогда как контекст этого общения его нисколько не волновал.
Позднее раскрытие часто меняло человека. Но здесь перемена шла глубже. Изменилось не только поведение, но и привычка двигаться, чего никто не ожидал. Для чужого человека такие изменения были почти незаметны, но вот наблюдатель ощущал эти изменения едва ли не спинным мозгом.
— Состояние после травмы могло ускорить процесс, — сказал старший наконец.
— Травма не создаёт того, чего нет.
Они замолчали, когда мимо прошли две дамы в сопровождении молодого офицера. Младший поднял бокал, сделал вид, что рассматривает вино на свет, и только после того, как посторонние отошли, продолжил:
— В отчётах говорилось о пяти баллах.
— В первичных отчётах.
— Затем огонь с нестабильным воздушным откликом.
— Затем воздух, проявленный в аварийных условиях.
— Затем этот странный синий спектр.
Старший впервые позволил себе лёгкое раздражение:
— Не здесь.
Младший опустил глаза:
— Разумеется.
Оба они понимали, что вокруг было слишком много ушей. Даже проходящие мимо официанты были не простыми людьми. Каждый человек Гладковых был ушами и глазами, запоминающим абсолютно всё, что только могло попасть ему на глаза.
Но вечер перестал быть томным, когда начался конфликт. Сначала небольшое напряжение у колонн, обмен репликами, появление Воробьёва, слишком заметная неподвижность Екатерины Читаловой. Затем Наталья Гладкова временно развела разговор, и младший даже усмехнулся.
— У девицы хороший инстинкт.
— У Гладковых плохих инстинктов не держат. Они купцы. Половина их дела в том, чтобы проявлять свои инстинкты.
Но вечер не собирался идти мирно. Когда Воробьёв задел Екатерину снова, на этот раз достаточно громко, чтобы слова легли в зал грязным пятном, Читалов двинулся вперёд без задержки. Не вспыхнул. Не начал кричать. Не стал искать поддержки взглядом. Просто подошёл и бросил вызов.
Старший едва заметно выпрямился:
— Интересно. Воробьёв не самый худший дуэлянт.
— Он ранен, — тихо сказал младший. — Он не успел восстановиться полностью.
— Тем важнее посмотреть, что останется, когда тело мешает силе.
Они вышли во двор вместе с остальными гостями, но заняли место чуть в стороне, за группой офицеров, откуда было видно и круг, и лица секундантов. Появление Куркова в роли секунданта Читалова младший отметил коротким взглядом.
— У мальчика появляются хорошие щиты.
Воробьёв начал сильно. Чистый родовой огонь, поставленная школа, уверенная атака, работа сериями. В техническом смысле он был лучше. Это было видно сразу. Сильнее поставлен корпус, ровнее выход энергии, меньше лишних движений, лучше контроль над температурой края. Такой маг мог уверенно побеждать в клубных дуэлях и казаться опасным противником большинству неподготовленных одарённых. Читалов отступал.
Младший на мгновение сжал бокал так сильно, что стекло хрустнуло:
— Не справляется.
— Смотри внимательнее.
Отступление Читалова не было паникой. Неровное, тяжёлое, с явной экономией сил, но осознанное. Он не пытался победить огонь огнём. Он тратил пространство, заставлял Воробьёва тратить энергию, работал не формами, а срывами форм. Воздух у него выходил грубо, но там, где другой неопытный маг ставил бы щит, Читалов менял условия удара. Сдвигал пламя. Гасил его дыхание. Разрывал край.
— Он чувствует среду, — сказал младший почти беззвучно.
— Наконец.
— Это выше расчёта.
Когда Читалов вошёл внутрь огненной спирали Воробьёва, младший перестал чесать шрам. Его рука застыла у лица. Старший, обычно неподвижный, подался вперёд на едва заметную долю. Удар получился неправильным. Воздух сжал пламя, пламя утяжелило воздух, и вся связка ударила в контур Воробьёва под таким углом, что защита не успела перераспределить нагрузку. Красный свет вспыхнул на нагруднике, тело Игоря отбросило назад, секундант объявил поражение.
На лице младшего появилось выражение, которое он тут же спрятал за бокалом. Восторг.
— Не увлекайся.
— Вы видели?
— Да.
— Он сильнее даже наших допусков.
— Пока он опаснее, а не сильнее. Не путай. Он не умеет контролировать свои силы, а значит, опасности от него куда больше, чем возможной пользы.
Но младший уже почти не слушал. В его голове, натренированной годами закрытых расчётов, сопоставлений и наблюдений, складывались новые таблицы, новые вероятности, новые линии. Они ожидали роста. Ожидали нестабильности.
Лучший результат. Нет. Это слово нельзя было произносить даже мысленно слишком громко.
Воробьёв атаковал со спины.
Оба наблюдателя напряглись одновременно. Причина была в профессиональном ужасе перед потерей ценного явления из-за грязной дворянской выходки. Если бы удар прошёл, годы скрытой работы могли оборваться на камнях купеческого двора, среди криков гостей и бессмысленного скандала.
Но Читалов развернулся.
Ответная вспышка прошла по лицу Воробьёва, оставляя ожог, крик, хаос, движение людей и начало новой родовой беды. Младший снова коснулся собственного шрама, на этот раз медленнее.
— Теперь его будут ненавидеть всерьёз.
— Его уже ненавидят.
— Воробьёвы попытаются убить.
— Уже пытались. И ты не хуже моего знаешь, что у них не получилось.
— Магическое ведомство заинтересуется глубже.
— Уже заинтересовалось.
— Тайная полиция?
— Сомов не слеп.
Младший повернулся к старшему:
— Значит, нам нужно забрать его раньше. Не пора ли нам начать действовать в открытую?
— Нет.
Ответ был тихим, но окончательным.
— Почему?
— Потому что нас заметят.
— А если его убьют?
Старший посмотрел на Читалова, вокруг которого уже собирались люди: Курков, Гладковские, Екатерина, Наталья, врач, охрана. Молодой дворянин стоял бледный, с дрожащими руками, но не сломленный. Не просил помощи, не оправдывался, не смотрел на Воробьёва с сожалением. Он уже понимал: война стала открытой.
— Тогда сделаем так, чтобы не убили, — сказал старший.
— Через кого?
— Через всех понемногу. Подсказать Гладковым, где смотреть. Подтолкнуть Сомова к нужной нитке. Увести от него тех, кто слишком рано задаст правильный вопрос. Пусть вокруг Читалова станет тесно от защитников, врагов и наблюдателей. В такой толпе труднее увидеть настоящую руку.
— Разумно. — Младший медленно кивнул. — Но что будем делать мы?
— Мы уходим в тень.
Читалов
Праздник не окончился, несмотря на не самый лучший исход произошедшей дуэли. В моём прежнем мире любое светское мероприятие после подобного превратилось бы в хаос, скандал, вызовы полиции, отменённую программу и потом неделю объяснений для прессы. Но Гладковы были Гладковыми, и их дом умел переваривать катастрофы лучше некоторых государственных управлений.
Игоря унесли лекари. Его секундант, бледный и злой, исчез вместе с ним. Часть гостей шепталась у колонн, кто-то с жадным блеском в глазах уже пересказывал увиденное тем, кто стоял слишком далеко, а несколько старых дворян смотрели на меня так, словно впервые решили всерьёз уточнить, из какой именно ветви происходят Читаловы и почему раньше никто не говорил им, что мы настолько неприятные люди.
Екатерина не отходила от меня почти четверть часа.
— Ты ранен?
— Нет.
— Рука?
— Цела.
— Лицо?
— Моё или Воробьёва?
— Миша.
— Моё цело.
Она выдохнула, но взгляд всё равно остался острым.
— Ты понимаешь, что теперь они не остановятся?
— Понимаю.
— Нет, не понимаешь. До этого они могли считать тебя помехой. После сегодняшнего они будут считать тебя личным оскорблением.
Я посмотрел туда, где ещё недавно лежал Игорь.
— Можешь считать, что это у нас ныне взаимно.
Потом подошёл Курков. Он не поздравлял. Только оглядел меня, кивнул и сказал:
— В следующий раз, когда противник признан побеждённым, не поворачивайтесь к нему спиной, пока его не связали, унесли или похоронили.
— Учту.
— Учтёте обязательно. Иначе ваши сёстры однажды придут ко мне с претензиями, почему я плохо исполнял обязанности секунданта.
— Вы и так спасли мне репутацию.
— Репутацию вы спасли себе сами. Я только стоял рядом и не мешал.
Пиршество тем временем продолжалось. Сначала это казалось невозможным, но Гладковы сделали всё почти бесшовно. Музыка вернулась. Гостей мягко, но настойчиво увели из двора в театральное крыло. По залам снова разнесли вино, шипучую воду, закуски и сладости. Распорядители улыбались, лакеи двигались быстрее обычного, старшие женщины семьи Гладковых беседовали так спокойно, что сам факт дуэли начинал казаться не катастрофой, а досадным эпизодом, который приличные люди обязаны обойти стороной ради именинницы.
Театральное выступление оказалось отдельным миром.
В домашнем театре Гладковых выступали лучшие актёры Московского Императорского Театра. Домашним его можно было назвать только по принадлежности хозяевам, потому что зал с ложами, росписью потолка, сценой, оркестровой ямой и занавесом из тяжёлого бордового бархата мог бы принять полноценную премьеру. И принимал, судя по качеству происходящего. Комедия сменилась музыкальным номером, затем вышла трагическая сцена, затем снова лёгкая пьеса с таким темпом, что даже самые оживлённые сплетники замолкли и начали смотреть.
Гладковы знали, что делают. Хорошо поставленный праздник оказался сильнее свежего скандала. Людям дали зрелище, музыку, еду, разговоры, возможность сделать вид, что всё под контролем. И они ухватились за это с явным облегчением. После похищения на турнире, крушения дирижабля и сегодняшней дуэли им всем хотелось верить, что мир ещё держится на своих местах.
Я же смотрел не только на сцену. После дуэли в доме стало больше охраны. Эти новые люди почти не отличались от обычных служащих. Один держал поднос, другой поправлял лампы, третий помогал гостям найти ложу, четвёртый стоял у бокового прохода с видом скучающего дворецкого. Но я уже достаточно насмотрелся на Носова, Сомова и людей Гладковых, чтобы видеть разницу. У этих «служащих» были слишком спокойные глаза. Они не смотрели на гостей как на гостей.
Бойцы родовой службы безопасности. Их стало больше настолько явно, что не заметить мог только человек, не желающий замечать. Впрочем, большинство гостей именно этим и занималось.
Наталья держалась от меня дальше, чем прежде. Сначала я списал это на последствия дуэли. Всё же день рождения, её праздник, её дом, её гости — и тут я обжигаю лицо человеку из влиятельного рода во дворе её семейного дворца. Да, Воробьёв сам атаковал со спины. Да, секунданты и свидетели это видели. Но свету не нужны факты, когда есть повод для разговоров.
Наталья не избегала меня открыто. Она улыбалась, когда наши взгляды встречались, принимала мои короткие поздравления, даже подняла бокал с моей газировкой, когда её попросили сказать несколько слов о благотворительном сборе. Но рядом не задерживалась. Не давала возможности для долгого разговора. Не подходила ближе, чем требовало приличие. И при этом иногда смотрела так, словно хотела убедиться, что я нахожусь именно там, где должен. Это было странно и настораживало сильнее, чем могло бы быть.
Конец праздника был назначен после фейерверка. О нём говорили весь вечер. Гладковы выписали пиротехников из Петербурга, существовавшего здесь, пусть и наречённого именем совершенно другого царя. Они добавили к обычным зарядам магические огненные фигуры, обещали цветы, драконов, журавлей над зимним садом и финальный залп в виде золотого дерева, распускающегося над дворцом. После театра гостей начали выводить на широкую террасу и в сад. Ночь была холодной, но ясной. Над домом висели звёзды, в парке горели фонари с летучими огнями, слуги разносили горячий сбитень, шампанское и пледы для дам.
Я вышел вместе с Екатериной. Наталья стояла впереди, ближе к лестнице в сад, рядом с несколькими родственницами и двумя молодыми купеческими наследниками. Гладков-старший из-за здоровья наблюдал из застеклённой галереи, но, я был уверен, видел всё. Курков находился чуть левее, рядом с офицерами. Люди охраны растворились по краям площадки.
Первый залп ударил в небо. Золотые искры раскрылись над садом огромным цветком. Гости ахнули. Второй залп ушёл выше, рассыпался зелёными звёздами, из которых сложились журавли Гладковых. Потом красные и синие огни прошли дугой над деревьями. Музыка из дома стала громче, и на несколько секунд даже я позволил себе просто смотреть.
Именно тогда движение у правой лестницы показалось неправильным. Один из лакеев нёс поднос с бокалами. Обычный жест, обычная походка, обычная ливрея. Но он держал поднос слишком высоко, закрывая правую руку от тех, кто стоял на террасе. Он шёл не туда, где было больше гостей, а по линии к Наталье. И, в отличие от настоящих слуг, не смотрел на лица тех, кому якобы собирался предлагать напитки.
Я уже начал двигаться, но не успел. Лакей дёрнул руку из-под подноса. Блеснуло узкое лезвие. Но тут же из толпы появилось три человека, в одно мгновение нейтрализовавшие неудачливого убийцу. Поднос выбили из рук, затем послышался влажный хруст ломаемой кисти, тут же заглушенный новыми взрывами.
Нападавший попытался дёрнуть челюстью, но ему тут же вставили кляп, закрыв всяческие попытки умереть. Всё оказалось под контролем силовиков, в которых только сейчас я признал не людей Гладковых, а бойцов Тайной полиции.
Из темноты у колонны вышел Виктор Андреевич Сомов.
— Наталья Сергеевна, — сказал он, чуть поклонившись. — Прошу простить испорченный фейерверк.
— Вы его не испортили, Виктор Андреевич, — ответила она ровно. — Вы подтвердили его необходимость.
Я посмотрел на неё. Потом на Сомова. Потом снова на Наталью.
— Значит, вы знали.
Она не стала лгать, лишь хищно при этом улыбнувшись:
— Предполагала.
Сомов поправил перчатку:
— После захвата турнира мы исходили из того, что часть сети осталась в столице. Праздник Гладковых был слишком заметной целью, чтобы они не попытались сделать ход. Особенно после публичного спасения Натальи Сергеевны и вашего участия в тех событиях.
— То есть праздник был приманкой?
— Праздник был праздником, — утвердительно сказал Сомов, позволив себе лёгкую ухмылку. — И одновременно возможностью. Мы работали в союзе с родовой службой безопасности Гладковых. Госпожа Наталья настояла, чтобы мероприятие не отменяли.
Я повернулся к ней:
— Вы поэтому держались в стороне?
— Если бы рядом со мной всё время стоял человек, который уже дважды срывал их планы, они могли бы выбрать другую цель или уйти. А нам нужен был тот, кто придёт достаточно близко.
— Замечательно, — сказал я. — Все вокруг сегодня торговали риском, просто мне забыли выдать прайс.
Наталья чуть опустила глаза, но не извинилась. И, пожалуй, правильно. Извиняться за удачную операцию, спасшую ей жизнь и давшую шанс найти похищенных, было бы странно.
Сомов тем временем наблюдал, как его люди уводят захваченного. У нападавшего уже связали руки, на шею надели ограничительный обруч, рот зафиксировали так, чтобы он не мог сомкнуть зубы. Живой. Первый живой после всех этих капсул с ядом.
— Он заговорит? — спросил я.
— Да, — сказал Сомов.
Просто. Без сомнений. От этого стало неприятно холодно. Хотя у местных чекистов должно было быть достаточно сил и опыта, чтобы развязывать и не такие языки. Пожалуй, одной только силы Сомова должно будет хватить. Он если и не вскипятит мозги, то залезет в самые дальние отделы человеческой памяти.
— И вы думаете, он знает, где держат остальных пленников?
— Не всё. Но достаточно, чтобы навести нас на цепочку. Люди такого уровня не знают главной норы, зато знают тропы к ней. Посыльных, явки, запасные комнаты, имена посредников. Иногда этого хватает.
Операция Сомова
Через три дня после праздника Гладковых Виктор Андреевич Сомов стоял на краю лесной дороги в Тверской губернии и смотрел на туман. Туман был низким, тяжёлым, утренним. Он цеплялся за сырые ели, лежал между стволами, прятал просеку и делал лес на редкость удобным местом для тех, кто не хотел быть найден. Впрочем, это уже не имело значения. Район был закрыт.
С севера стояла армейская цепь. Не пара взводов для вида, а нормальное полевое оцепление с пулемётными расчётами, сигнальщиками и двумя лёгкими маготехническими станциями. С востока лес перекрыла жандармерия, причём не столичные парадные красавцы, а люди из уездных команд, привыкшие ходить по болотам, искать беглых и не жаловаться на мокрые сапоги. С юга лежала река, а у переправ уже находились конные разъезды. Запад держала Тайная полиция. Кольцо было столь плотным, что прорваться через него сможет разве что муха.
Сомов не любил громких операций. Громкие операции хорошо смотрелись в газетах, но плохо работали в жизни. Чем больше людей знали о готовящемся ударе, тем выше шанс, что кто-нибудь проговорится, испугается, продастся или просто ошибётся. Однако после похищения в манеже и покушения на Наталью Гладкову выбор стал простым. Нужны были не отдельные аресты. Нужно было закрыть район целиком и не дать мятежникам уйти в лес, раствориться по деревням или вывезти пленников дальше.
Живой, которого смогли схватить на празднике, дал не очень много информации. Он мог держаться первые часы, потом из чистого упрямства или из простой уверенности. Менталисты смогли вытащить обрывки: старая смолокурня, лесная сторожка, склад у заброшенного тракта, знак серой повязки, два имени, одно неверное направление и одно настоящее. Но этого было достаточно, чтобы можно было начать охоту.
Сомов поднял руку. Его группа захвата была небольшой, но этого было достаточно, чтобы добраться до врага.
— Время, — сказал он.
Сигнал ушёл без звука. Один кристалл в руке связиста мигнул, затем второй ответил тусклым зелёным огнём. Северная цепь начала сжиматься. Восточная — тоже. У реки взлетела сигнальная птица жандармского мага, показывая, что переправы закрыты. Всё двигалось тихо, тяжело и неотвратимо.
Убежище нашли в низине за старой смолокурней. Снаружи оно не выглядело значительным. Полуразрушенные сараи, обваленный навес, чёрная труба, несколько куч гнилых брёвен и две тропы, уходящие в лес. Но земля вокруг была слишком свежо притоптана. У дальнего сарая стояла сторожевая точка, плохо замаскированная под дровяной штабель. Над крышей висел слабый след подавляющего артефакта.
— Посты снять без выстрелов, — сказал Сомов.
Двое бойцов ушли вправо. Ещё один растворился в тумане слева. Через полминуты на сторожевой точке коротко хрустнула ветка, затем всё стихло. Сомов не повернул головы. Он смотрел на дверь сарая, за которой, по данным ментального извлечения, должен был быть вход вниз.
Первый выстрел прозвучал, когда один из мятежников всё же заметил движение у стены. Он успел поднять револьвер, выстрелил почти в воздух и тут же упал, получив ментальный удар. Второй попытался рвануть сигнальную верёвку, но руническая перчатка одного из бойцов ударила по механизму, срезая крепление вместе с пальцами. Крик оборвался. Подавители вошли следом, серые кристаллы погасили внутренние амулеты, и дверь сарая вынесли одним направленным толчком земли.
Штурм длился меньше трёх минут. На первом уровне оказалось восемь человек. Четверо погибли сразу, двое попытались применить артефактные жезлы и были срезаны ледяными ударами по рукам и груди, ещё двое отступили вниз. Сомов шёл третьим, не спеша и не останавливаясь. Его сил было достаточно для того, чтобы просто давить силой всяческое сопротивление.
Внизу мятежники встретили их баррикадой из ящиков и мебельных щитов. Кто-то кричал о свободе, кто-то о предателях народа, кто-то просто матерился. Ответа Сомов не давал. Его люди не пришли спорить. Огонь подавили паром. Второй проход вскрыли через стену. Воздушник выбил дым обратно в коридор, не давая спрятаться за завесой. Жандармы, вошедшие с другого входа, перекрыли отход к старому колодцу. Когда один из мятежников попытался вытащить из кармана капсулу, боец Тайной полиции сломал ему челюсть рукоятью карабина. Бесполезно. Тот успел проглотить яд раньше, чем его связали. Другие поступили так же.
Не все имели капсулы, но те, кто не имел, просто не сдавались. Один бросился на клинок. Второй подорвал маленький заряд у собственных ног, убив себя и ранив двух жандармов. Третья, совсем молодая женщина с серой повязкой на рукаве, до последнего держала коридор водяными лезвиями, пока её не срезал армейский стрелок. Когда бой закончился, живых мятежников почти не осталось. Те двое, кого взяли связанными, умерли от яда до прибытия лекарей.
Сомов смотрел на тела мятежников без всякой злости. Он давно уже перестал смотреть на мёртвых как на врагов. Но он поймал себя на мысли, что люди были готовы не только к войне, но и к собственному исчезновению. Причём умирали быстро, правильно, если так вообще можно было сказать. Значит, кто-то опытный им противостоял, и забывать этого не стоило. Этот противник успел щёлкнуть даже Тайную полицию по носу, и что-то подсказывало, что это была отнюдь не последняя акция.
Пленников нашли за второй железной дверью. Дверь была усилена рунами подавления. Ключа не оказалось, поэтому землю под порогом разжали, металл перекосило, петли лопнули под совместным ударом двух магов. За дверью находились три комнаты, переделанные под камеры. Внутри — грязные тюфяки, ведро, кувшины с водой, бинты, несколько кристаллов слабого света и люди.
Сомов узнал их по спискам. Молодой князь Шаховской, пропавший с турнира. Дочь чиновника из Департамента путей сообщения. Два боевых мага родовых клубов. Купеческий наследник, раненный при захвате. Племянник одного из сенаторов. Ещё трое, которых в первые часы считали погибшими или вывезенными дальше. Измученные, грязные, некоторые со следами побоев и подавляющих браслетов на руках, но живые.
— Всё, — удовлетворённо сказал Сомов.
Михаил Читалов
О блестящей операции Тайной полиции я узнал прямиком из газеты. В то время я сидел в кабинете ресторана, пил чай, который отчаянно пытался заменить мне нормальный кофе и каждый раз проигрывал с разгромным счётом, и читал «Столичного Вестника». Газетчики не жалели чернил: «стремительный удар», «мятежное гнездо раскрыто», «заложники освобождены», «слаженные действия Тайной полиции, жандармерии и воинских частей», «государственная воля пресекла злодейский замысел».
Имя Сомова, конечно, не называли. Но глупо было не предполагать, что его нет между строк. В сухости операции, в отсутствии лишних подробностей, в том, как газета ловко уходила от ответа на вопрос о том, как же мятежники смогли устроить столь серьёзное происшествие в самом центре столицы. Однако же газета с восторгом рассказывала, как быстро государство смогло исправить последствия. Пленников нашли, и для многих это было главное, но что-то мне подсказывало, что невозможно так быстро разделаться с группировкой, у которой имелись возможности организовать подобного рода выступление.
Я отложил газету и поймал себя на мысли, что можно было наконец хоть немного выдохнуть. Почти одновременно принесли вторую новость: подмосковные учения с участием армии, жандармерии и полицейских подразделений назначены на ближайшие дни. Там же должны были испытывать нашу опытную обувь и часть экипировки из нового материала.
— Поедете? — спросила Екатерина, заглянув в кабинет.
Я посмотрел на собственную ногу, на стопку писем, на отчёты по батареям, на записи по газировке и на бульонные поставки.
— Нет.
— Серьёзно? — брови сестры взметнулись вверх. — Ты отказываешься от возможности лично посмотреть армейский тест?
— Курков разберётся без меня. У него опыта вагон и маленькая тележка. Если обувь плохая, солдаты скажут так, что даже на Аляске услышат. Если хорошая, бумага придёт сама. А я, если снова полезу в гущу событий, доктор Вельяминов найдёт меня и прибьёт медицинским справочником.
— Впервые за долгое время ты сказал что-то разумное.
— Не привыкай.
Вместо учений я отправился к Кольцову. Производство батарей держали тихо, почти подпольно, хотя формально всё было чисто. Помещение при дальнем гладковском складе уже изменилось до неузнаваемости. Там, где раньше хранили ящики с чайной упаковкой и запасные детали к складским подъёмникам, теперь стояли длинные столы, стеклянные сосуды, аккуратно подписанные банки с солями, металлические пластины, мембранные рамки, сушильный шкаф и небольшая испытательная линия. Несколько помощников в фартуках работали под надзором Кольцова, и сам изобретатель выглядел впервые не затравленным, а живым. Уставшим, злым до невозможности, фанатично сосредоточенным — но живым.
— Вы рано, — сказал он вместо привычного приветствия.
— Хорошие хозяева всегда прибывают не вовремя.
— Тогда вы прекрасный хозяин.
На столе перед Кольцовым лежал фонарик. Самый обычный, ручной, привычный электрический фонарь, пусть и в явно опытном корпусе — слишком грубом, тяжеловатом и угловатом. Впрочем, пусть корпус и был тяжеловат, но самое главное было в том, что работал он не от магического кристалла, а от солевой батареи конструкции самого Кольцова.
Увидев мой интерес, изобретатель взял фонарь, направил его в сторону стены и нажал на кнопку, ударив лучом света в побелку стены. Сильно слабее, чем привычные мне фонари из двадцать первого века, свет был тёплым, но всё же это было электричество. Переносной, независимый от дорогостоящих кристаллов — настоящий луч будущего, пробившийся удивительным образом сквозь все проблемы.
— Фонари у нас имеются, — заметил Кольцов, показывая мне собственное изобретение. — Дорогие они с лицензированным кристаллическим сердечником. Мой образец пока вышел слишком тяжёлым и определённо требует доработок, но даже в таком виде обойдётся конечному покупателю в пятнадцать раз дешевле.
— Пятнадцать⁈
— Да. — Кольцов замялся. — Хотя я должен признать, что энергоёмкость кристаллов всё же будет выше, чем у моих батарей. Примерно в три раза, но всё же. Если вы сможете дать мне больше времени, то я постараюсь доработать конструкцию и производство корпусов с мембранами, тогда всё может стать экономически ещё более целесообразным.
Кольцов посмотрел на меня внимательнее, видно, не заметив на моём лице большого удивления.
— Вы понимаете?
— Портативный свет. Сигналы. Ночные работы. Железные дороги. Склады. Шахты. Полиция. Армия. Дома, где не хотят платить за кристаллическую установку. А дальше — звонки, малые приборы, измерители, переносные устройства, которые ещё предстоит придумать. Если человек может взять энергию с собой, то это меняет всё.
Изобретатель молчал несколько секунд. Потом медленно улыбнулся.
— Именно.
Я пожал руку Кольцова — сухую и потрескавшуюся от долгой работы.
Но от Кольцова я поехал прямо на кирзовое производство. Вот уже там темпы были совершенно другие. Если батареи росли в тишине и максимально возможной конспирации, под замком, то кирзовый цех шумел как при стахановском движении. Пропиточные ванны, прокатные валы, сушильные рамы, раскройные столы, сапожные колодки, нитки, подошвы, ременные заготовки, мешки ткани и бочки со смолистыми составами — всё двигалось, стучало, нагревалось и требовало новых рук.
Гладковы придали сильно ускоренный темп. Они решили снабдить собственных складских и фабричных рабочих обувью из нового материала. Сначала я принял это за жест доверия, потом понял, что старик Гладков сделал ещё один расчёт. Если его рабочие начнут носить эти сапоги до армии, мы получим испытание в реальных условиях. Да, они сильно отличаются от военных, но не одной ведь армией едины. Заодно слух о крепкой дешёвой обуви пойдёт прямо по ушам людей путём известнейшего сарафанного радио.
К удивлению моему, на производственной конторе меня ждали. Но там был не только сам Рыжов и управляющий производством, но и совершенно незнакомый мне мужчина в форменном наряде железнодорожного ведомства.
— Инженер-приёмщик Московско-Волжской железнодорожной службы, Николай Фёдорович Аладьин, — представился он. — До нас дошли сведения, что вы испытываете новый материал для рабочей обуви.
— Сведения у вас быстрые, — удивлённо хмыкнул я, смотря на управляющего, который лишь плечами двинул.
— А мы ухом к рельсам прикладываемся и все слухи слышим, — приёмщик хохотнул. — Прошу прощения, профессиональный юмор. — Он улыбнулся мне, смотря прямо в глаза. — Правда ли это?
Мне этот инженер понравился. Аладьин говорил прямо. Железной дороге нужна крепкая обувь для путейцев, обходчиков, ремонтных бригад, складских рабочих, стрелочников. Кожаные сапоги дороги, изнашиваются быстро, в сырости требуют ухода, а экономить на обуви рабочих выходит себе дороже: больные ноги, травмы, задержки, жалобы, потери времени. И ведь не из большой любви к народу им это необходимо, а из практического интереса — железная дорога должна развиваться. Так что Аладьин хотел от меня опытную партию, но не хотел платить цену кожи за материал, который ещё не доказал себя.
Я назвал цену почти вдвое ниже хороших кожаных сапог. В кабинете стало тихо. Аладьин долго смотрел на меня, потом на Рыжова, потом на образец сапога.
— Вдвое?
— Почти. При опытной партии и условии письменного отчёта после месяца носки. Нам нужны данные, вам нужна обувь. Обе стороны рискуют, обе получают выгоду. Как по мне, это отличная сделка.
— Триста пар, — сказал он. — Для начала.
Рыжов едва заметно побледнел.
— Триста?
— Для железной дороги это не число, а проба пера, — сухо ответил Аладьин. — Представляете, сколько людей у нас работает? Одних только кочегаров на нашем направлении без малого полторы сотни. А это только кочегары.
Контракт подписали через час. Почти три сотни пар обуви. Отдельные условия по замене брака. Обязательный отчёт по износу. Возможность расширения поставки после испытаний. Когда Аладьин ушёл, я несколько секунд просто смотрел на подписи, а потом потянулся за чистой бумагой.
— Что теперь? — спросил Рыжов.
— Экспансия, — я хищно улыбнулся.
К вечеру я написал десятки писем для разных адресатов. Фабрики. Склады. Пристани. Почтовые службы. Извозчичьи артели. Дорожные общества. Частные охранные конторы. Строительные подрядчики. Речные перевозчики. Все, кому нужно было обувать людей в крепкое, дешёвое, рабочее. В письмах не было ни одного слова о революции, будущем и перевороте рынка. Только цена, прочность, водостойкость, опытные партии, отчёты, снижение расходов.
Я прекрасно понимал: такую рассылку не смогут не заметить производители кожаной обуви. Именно этого я и хотел. Пусть покажут зубы сейчас. Пока Гладковы рядом, Курков заинтересован, железная дорога подписала пробный контракт, а Воробьёвы ещё заняты собственной семейной злостью после дуэли. Если противник начнёт бить, мы увидим направление удара и успеем ударить в ответ. Это было гораздо лучше, чем ждать аккуратного удара ножом в спину. Уж что-что, а в столкновениях лицом к лицу я успел поднатореть и в этом мире.
Екатерина приехала на производство ближе к вечеру. Озадаченная. Даже встревоженная. В руках у неё был плотный конверт с императорской печатью.
— Это привезли в ресторан, — сказала она. — Императорский посыльный. Лично для тебя.
Внутри лежало приглашение на Императорский Приём. Приём — собрание важнейших людей Империи, крупных дворянских и купеческих родов, высших чинов, военных и тех, кого государь хотел видеть лично для разговора о важных делах страны.
Я перечитал текст дважды.
— Нас приглашают?
— Тебя, — сказала Екатерина. — Отдельной строкой указано, что глава рода Читаловых приглашён по личному распоряжению государя-императора. Миша… такой императорской милости наш род ещё не знал…
К Императорскому Приёму мы готовились так, словно не во дворец собирались, а на суд, где приговор уже вынесен, но ещё не объявлен. Вера и Мария, разумеется, видели в происходящем сказку. Императорский дворец, государь, высшие роды, придворные дамы, гвардейцы, музыка, золото, ордена — всё это для них звучало так, как для девочек и должно звучать: волшебно, тревожно и непостижимо далеко от обычной жизни. Они то и дело забегали в гостиную, задавали Екатерине вопросы, спорили между собой, какое платье приличнее, и смотрели на меня с таким восторгом, что я чувствовал себя мошенником, случайно выигравшим билет в ложу.
Но старшая сестра восторга не испытывала совершенно. Она проверяла мой фрак, перчатки, шейный платок, часы, запонки, трость, даже то, насколько заметно на левом рукаве лежит складка. Сестра держалась собранно, но я видел: её тревожит не одежда. Нас звали туда, куда Читаловы ещё недавно не могли попасть даже в качестве полезных мелких знакомых. Императорский Приём был не балом, не светским ужином и не благотворительным вечером у Гладковых. Это было собрание тех, кому государь позволял стоять достаточно близко к престолу, чтобы слышать не только музыку, но и шорох государственных дел.
— Ты понимаешь, что сегодня нельзя шутить так, как ты обычно шутишь? — спросила Екатерина, поправляя мне воротник.
— То есть умно, тонко и вовремя?
— То есть дерзко, опасно и тогда, когда лучше молчать.
— Постараюсь изображать покойного предка на портрете.
— У предков на портретах обычно больше благоразумия.
Носов, стоявший у двери, сухо заметил:
— На портретах по ним уже никто не стреляет. Оттого и благоразумные.
Екатерина бросила на него взгляд, но возразить не смогла. После недавних событий Степан Кузьмич получил в доме особое право говорить неприятные вещи без долгих предисловий. И пользовался им с военной экономией, но метко.
— Охрана дворца будет сильнее любой нашей, — сказал я.
— От чужого ножа, может, и сильнее, — ответил Носов. — От чужого слова охраны не бывает.
Именно поэтому Екатерина ехала со мной. Официально — как представительница рода Читаловых. Фактически — как человек, способный вовремя наступить мне на ногу, если я решу ответить кому-нибудь слишком честно.
Императорский дворец не походил на богатство Гладковых. У Гладковых деньги радовались себе. Они лились как из рога изобилия, но здесь всё было критически иначе. Хвастаться Годуновым не было никакого смысла, так что дворец лишь утверждал их власть всё больше. Широкие лестницы, колонны из тёмного камня, гвардейцы в парадной форме, гербы губерний под сводами, портреты Годуновых от Бориса первого до нынешнего Бориса пятого, громадные карты Империи. В каждом зале чувствовалась не роскошь сама по себе, а тяжесть государства, которое пережило Смуту, съело соперников, удержало престол и теперь смотрело на всех вошедших сверху вниз без необходимости поднимать голос.
На императорский приём собралось множество людей, чьи фамилии пропускать мимо ушей не стоило. Шереметевы разговаривали с Юсуповыми у колонн. Старый князь Долгорукий стоял рядом с представителем Ольговичей, и по их лицам было видно, что четыре века под властью Годуновых так и не научили древние роды искренне любить друг друга. Нарышкины, Воронцовы, Оболенские, Столыпины, Витте, Демидовы, Морозовы, Рябушинские, Третьяковы — дворянские, купеческие, промышленно-банкирские фамилии переплетались в залах, образуя живую карту силы.
Но были и другие фамилии, от которых у меня внутри странно ёкало. Молодой офицер Жуков из гвардейской артиллерийской школы. Сухой военный теоретик Тухачевский, споривший с Будённым о кавалерии и механических тягачах. Представитель департамента внешней торговли Громыко, слишком молчаливый для своего возраста. Инженер Косыгин при комиссии снабжения. Профессор Капица у группы маготехников. Капитан Курчатов, связанный с кристаллической энергетикой.
Гладковы присутствовали отдельно, большим плотным кругом. Григорий Артемьевич из-за здоровья сидел в кресле у стены, но от этого не казался слабее. Наталья стояла рядом, собранная, спокойная, в тёмно-зелёном платье, подчёркивающем и молодость, и достоинство дома. Увидев нас, она улыбнулась, но в этот раз без прежней лёгкости. После покушения на её собственном празднике между нами осталось много недосказанного.
Курков тоже был здесь. При параде. С орденами. И, к моему восхищению, снова в наших опытных сапогах.
— Михаил Алексеевич, — сказал он, когда мы подошли. — Екатерина Алексеевна.
— Ваше превосходительство, — поклонилась сестра. — Вы снова испытываете обувь?
— Солдат не спрашивают, удобно ли ему испытывать казённое снабжение в неподходящий день. Значит, и мне не к лицу капризничать. К тому же во дворце полы лучше, чем подмосковная грязь. Начнём с лёгкого.
— Надеюсь, сапоги не подведут.
— Если подведут, я скажу вам лично. Громко.
И после встречи с Курковым кавалькадой понеслась настоящая светская проверка. Люди подходили к нам не сразу, сначала присматривались, оценивали, сверяли слухи с действительностью, но всё же шли сплошным потоком. Для светского общества мы были слишком свежей темой, чтобы пройти мимо.
Первым подошёл сухой старик из Столыпиных. Его представили как Петра Аркадьевича, человека, державшего огромные земельные дела и комиссию по переселенческим хозяйствам. Он долго расспрашивал меня о рабочих столовых, сухом бульоне и цене питания для фабричных людей, но каждое слово у него было не про еду, а про порядок.
— Голодный рабочий слушает агитатора лучше, чем сытый, — сказал он.
— Сытый тоже слушает, если с ним обращаются как со скотиной.
Старик посмотрел на меня внимательно, потом едва заметно улыбнулся.
— Опасно прямолинейно. Но полезно.
Купцы были практичнее. Один из Рябушинских интересовался, можно ли газировку возить по речным складам. Морозов спрашивал о цене кирзовых ремней для фабричных рабочих. Демидовский представитель почти сразу заговорил о шахтёрских сапогах. Я же сразу предложил ему не простую обувку, а с металлическим квадратным носком. Да, дороже, да, тяжелее, но куда как безопаснее. Зато упавший камень пальцы не раздробит. Так что представитель заявил, что мысль интересная и обязательно доставит предложение самим заводчикам.
А вот люди Магического ведомства смотрели иначе. Один высокий чиновник с серебряным знаком академического совета на груди слишком мягко спросил, как моё здоровье после «известных стихийных перенапряжений». Второй поинтересовался, не ощущаю ли я остаточных холодных эффектов после применения огня. Третий упомянул, что поздно раскрытые маги часто недооценивают необходимость системного обучения.
— К счастью, я окружён людьми, которые напоминают мне об осторожности каждый день, — сказал я.
— Осторожность, Михаил Алексеевич, не заменяет школы.
— А школа не заменяет осторожности.
Чиновник улыбнулся:
— Разумеется.
Екатерина держалась великолепно. К ней обращались уже иначе. Не как к рыжей сестре ресторанщика, не как к девице, которой «пора бы замуж», не как к удобной цели для грязных намёков. После приглашения государя даже самые ядовитые языки стали осторожнее. Один старый Воронцов прямо поздравил её с «необычайным умением сохранить семейное дело в тяжелейших обстоятельствах».
Когда же в зал вошёл государь, разговоры стихли едва не моментально. Государь не был высоким гигантом, не сиял театральной харизмой и не нуждался в том, чтобы давить зал громом голоса. Он просто вошёл — и пространство перестроилось вокруг него. Спокойный, сухой, вдумчивый и опасный. По одним глазам было понятно, что ему нет необходимости прилюдно громить своих подчинённых, ведь и злость он способен проявить до опасности холодно.
Рядом шёл его младший брат, Великий князь Всеволод. Вот в нём чувствовалось другое: жёсткость, военная злость, нетерпение к слабости. После истории с манежем и похищением зал явно ожидал от него ярости, но сегодня он молчал.
Борис говорил недолго. Сначала о спасённых пленниках. О том, что Империя не забыла и не простит тех, кто попытался торговаться с престолом человеческими жизнями. О благодарности жандармерии, армии и Тайной полиции. О семьях погибших. О том, что смута всегда рядится в разные одежды, но суть её одна: заставить государство склонить голову перед страхом. Иногда даже удачно, но точно не в этот раз. Люди его слушали с большой внимательностью, но и не заметить сомнений было невозможно.
Потом он назвал несколько имён. Курков получил отдельное упоминание за действия после происшествия. Гладковы — за мужество, проявленное после покушения, и поддержку благотворительных дел. Ветров — за помощь при разборе дирижабельного расследования. Но затем он сделал короткую паузу, добавляя значимости следующим словам.
— Дом Читаловых, — произнёс Борис, и мне показалось, что зал стал тише ещё на один невидимый шаг, — недавно понёс тяжёлую утрату. Смерть Алексея Петровича Читалова могла бы сломить малый род, лишить его дела и достоинства. Но мы видим обратное.
Я почувствовал, как Екатерина рядом замерла.
— Екатерина Алексеевна Читалова сохранила семейное заведение, удержала людей и показала редкую твёрдость в обстоятельствах, где многие мужчины потеряли бы голову. Это достойно уважения.
Эта фраза ударила по залу сильнее любого приказа. Я видел, как несколько дам переглянулись, как представитель Воробьёвых, старший мужчина с тяжёлым лицом, чуть сильнее сжал губы, как Екатерина побледнела и впервые за вечер едва не потеряла своё идеальное самообладание. Я уж и не думал, что её можно выбить из полного спокойствия.
— Михаил Алексеевич Читалов, — продолжил Борис, — проявил мужество при спасении заложников, содействовал сохранению жизней после крушения дирижабля и, несмотря на молодость, уже показал, что дворянское достоинство измеряется не только древностью рода, но и делом, полезным Империи.
Меня вызвали вперёд.
Я шёл по залу под сотнями взглядов и впервые за долгое время был рад, что Екатерина так тщательно выбирала мой фрак. Глупая мысль, но в такие моменты мозг цепляется за мелочи, чтобы не думать о том, что тебя сейчас рассматривают люди, способные одним разговором поднять или утопить семейство.
Борис лично вручил мне знак ордена Святого Бориса третьей степени. Небольшой, строгий, красно-золотой, с тонкой эмалью и императорской короной над крестом. Не высшая награда, не безумный скачок для вчерашнего полудохлого ресторанного наследника, но достаточно высокая, чтобы зал понял: это не вежливость.
— Служите делом, Михаил Алексеевич, — сказал государь тихо, так, чтобы слышал прежде всего я.
— Постараюсь быть достойным, Ваше Императорское Величество.
— Постарайтесь быть полезным. Достойными себя многие считают заранее, но доказать этого неспособны. Не совершайте эту ошибку.
Он продолжил речь, и уже по первому изменившемуся тону я понял: сейчас прозвучит главное.
— Империя вступает в век, где служение должно принимать новые формы. Земля, кровь, чин и оружие остаются основой порядка, но к ним прибавляются промышленная отвага, научное дерзновение и забота о тех, чьим трудом держится держава. Мы не можем позволить, чтобы полезные начинания гибли от невежества, случайности или недостатка школы.
Вот оно. Я почувствовал, как в зале установилась звенящая тишина.
— Посему, — сказал Борис, — мы сочли правильным предоставить Михаилу Алексеевичу Читалову место особого слушателя Императорской Магической Академии по направлению промышленного применения стихийной магии. Не как юноше, нуждающемуся в надзоре, — продолжил государь, и от этой фразы мне стало особенно весело, потому что именно надзор и имелся в виду, — но как дворянину, чьё дарование, предприимчивость и верность могут принести пользу промышленному развитию Империи.
Сначала зал осознал масштаб. Потом первыми хлопнули Гладковы. Следом Курков. Потом купцы. Потом часть дворян. Затем уже весь зал, потому что не аплодировать императорской милости было бы признаком либо глупости, либо политического самоубийства.
Внешне это было невероятно. Читаловы получали признание. Академия. Императорская наука. Опытная база. Военное снабжение. Защита статуса. Екатерина рядом со мной стояла с таким лицом, словно не знала, можно ли позволить себе радость прямо здесь. Гладков-старший смотрел из своей стороны зала с довольным блеском в глазах. Курков кивнул мне почти незаметно, но одобрительно.
А я слушал аплодисменты и чувствовал, как вокруг меня закрывается не дверь даже. Клетка. Золотая, красивая, украшенная гербами, орденом и добрыми словами. Меня не связали. Можно сказать, что мне подарили ленту и самому затянуть себе на руках такой узел, чтобы лишний раз руками не размахивал. Зашибись.
Отказаться было невозможно. Отказ от такой милости стал бы плевком в лицо государю. Согласие давало знания, защиту, доступ к магической промышленности и шанс понять собственный дар. Но это сложно было назвать свободным развитием. Скорее заточением, которое многие бы приняли с удовольствием, но не я. Слишком много контроля со всех сторон, и избежать его невозможно.
После официальной части меня подвели к государю в малой галерее. Не одного, конечно. Рядом был церемониймейстер, недалеко стоял Всеволод, у окна — один из людей Тайной полиции, а в дальнем конце галереи беседовали двое министров. Но всё равно разговор оказался почти личным.
Борис смотрел на меня без враждебности. И от этого было сложнее.
— Вы понимаете, Михаил Алексеевич, что сегодняшняя милость открывает перед вашим родом большие возможности?
— Понимаю, Ваше Императорское Величество.
— И большие обязанности.
— Это тоже понимаю.
— Хорошо. Империи нужны люди нового склада. Не разрушители, не болтуны, не мечтатели с бомбой в кармане, а те, кто способен делать. Вы начали делать рано, быстро и рискованно. Это похвально, но опасно.
Я молчал.
— Ваш дар, по мнению специалистов, требует школы. Ваши промышленные начинания требуют фундаментального образования. А роду необходима защита от слишком стремительного роста. Академия может даровать вам всё это.
И возьмёт взамен не меньше, подумал я.
— Я благодарен за доверие.
— Доверие не отменяет наблюдения, — сказал Борис спокойно. — Но наблюдение не всегда враждебно. Иногда государство смотрит на человека потому, что хочет не дать ему погибнуть раньше времени.
Великий князь Всеволод до этого молчал, но теперь шагнул чуть ближе.
— Необученный дар, Читалов, рано или поздно убивает не врагов, а своих.
Фраза была резкой. Почти грубой. Но после Воробьёва, после лесной дороги, после пламени у ресторана спорить с ней было трудно.
— Я это помню, Ваше Императорское Высочество.
— Запомните лучше.
Борис бросил на брата короткий взгляд, и тот снова замолчал.
— С сентября, — продолжил государь, — вы будете в Академии. До этого времени занимайтесь делами, но без ненужного геройства. Ваши предприятия будут работать. Екатерина Алексеевна, насколько мне докладывают, вполне способна удержать управление. Гладковы заинтересованы в вашем успехе. Армия — тоже. Это редкое сочетание. Не растратьте его на гордость.
Меня отпустили обратно в зал, где ко мне тут же начали подходить с поздравлениями. Кто-то искренне, кто-то осторожно, кто-то с лицом человека, который уже пересчитывает свои прежние оценки. Представитель Воробьёвых поздравил тоже. Очень сухо. Очень правильно. И настолько холодно, что я почти увидел будущие неприятности в воздухе между нами.
Екатерина подошла ко мне позже, когда поток людей чуть ослаб.
— Миша, — сказала она тихо. — Это невероятно.
— Невероятно опасно, — дополнил я слова сестры. — Но ничего, справимся.
Хотя уверенности у меня не было никакой совершенно. Академия, как и любое замкнутое общество, должно быть наполнено множеством змей, которые наверняка пожелают сожрать меня. Но где наша не пропадала?
Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.
Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.
Еще у нас есть:
1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее.
2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на
Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: