Бывший парадный въезд обзавелся утилитарными функциями. Створки обшили свежим тесом, боковой столб ощетинился новыми скобами, главным новшеством стал дежурящий под навесом мужик с учетной доской. Этот человек кардинально отличался от декоративного лакея или заспанного сторожа, он целенаправленно ждал конкретных гостей. Подскочивший первым Давыдов бросил пару фраз, после чего кортеж начали грамотно сортировать. Карету завернули к деревянному настилу по правому флангу, грузовую подводу отправили техническим проездом, «Аврору» же аккуратно завели на брошенные поверх слякоти широкие доски.

За воротами Архангельское перестало быть светской резиденцией. Парадная часть с особняком и аллеями никуда не делась, зато вплотную к ней прирос индустриальный слой. Юсупов избежал соблазна возвести посреди имения монументальную крепость или пафосный каменный завод. Обновления выглядели грубее, проще, оттого смотрелись максимально органично: сплошные дощатые навесы, разметочные вехи, снующие учетчики, раскисшие опилки и свежая колея грузовых саней. И это вдобавок к тем строениям, что были в прошлый раз.

Слева функционировал дублирующий тракт для тяжеловозов, где прямо сейчас шла разгрузка досок и бочек. Двое рабочих споро таскали тяжести, третий педантично сверял меловые иероглифы на таре с накладной. Простая логистика: куда складировать, с кого спрашивать. У соседнего сарая дрова высились ровными штабелями под козырьком. Уголь защитили от осадков бревенчатым накатом, деликатную кожу заперли в сухой вентилируемой пристройке.

Мои давние, раздраженные пометки на полях чертежей материализовались в правильную логистику. Даже для «Авроры» организовали отдельный паркинг с доступом к корме. Правда, скат крыши вышел низковатым, суля неминуемый взрыв старика Кулибина.

Ожидаемая реакция последовала.

Едва приехали Иван Петрович с помощью Мирона и помощников выехал на своей коляске. Что интересно, водительское кресло сместилось к пассажирскому, а было ранее наоборот, когда Мирон был за рулем в тот день, когда приехала Екатерина. Старикс посмотрел на навес, габариты насоса и хлипкие доски под сапогами. Резкий взмах руки приказал Мирону подойти. Поскользнувшись на мокром горбыле, парень чудом удержал равновесие и извлек ручку. Механик тыкал пальцем то в корму машины, то в стропила, то в скапливающуюся под настилом лужу. Лицо фиксирующего эти недочеты мальчишки выражало концентрацию, словно он стенографировал личный указ императора.

Место остановки нашей кареты тоже выбрали с умом: зону высадки заботливо засыпали смесью песка и золы. Даже предусмотрели безопасный грунт для моей хромой ноги, для переломанного Ивана, для всех измотанных трактом пассажиров. Предупредительный Фигнер оценил обстановку, выскочив из кареты.

Перенеся вес на трость-саламандру, я ступил на надежные доски. Шероховатая поверхность обеспечила хорошее сцепление с каблуком.

Борис Юсупов появился со стороны хозяйственного флигеля. Практичный теплый сюртук и основательно уделанные грязью сапоги выдавали глубокое погружение князя в процесс. Навстречу шагал изрядно уставший, бесконечно довольный результатами организатор. Последние месяцы этот человек многое наделал.

— Долго вы, Григорий Пантелеевич, — приветствовал он меня. — Я уже устал людей к воротам гонять.

— Тракт раскис.

— Вижу. Да и Москва, полагаю, расставалась неохотно.

Я улыбнулся, мы обменялись рукопожатиями.

Скользнув взглядом по «Авроре», грузовой подводе и потрепанной карете, Юсупов подытожил:

— Сперва разместим ваших людей. Распекать меня за просчеты будете позже.

— Кое-какие просчеты лезут в глаза даже отсюда.

— Отличная новость, — буркнул князь.

Но при этом в его тоне слышалось искреннее облегчение. Князь жаждал получить въедливого партнера, запустившего всю эту масштабную зимнюю стройку.

Появление Ивана стерло улыбку с лица хозяина. Опирающийся на трость богатырь выглядел бледновато, перенося последствия марш-броска гораздо тяжелее остальных. Сохраняя фирменное молчание, он поклонился князю и начал медленно изучать двор, дощатые настилы, копошащихся у сараев мужиков и отдыхающую под навесом машину.

Юсупов развернулся к маячившему позади управляющему.

— Комната на первом этаже, смежная с теплой стеной. Печь перепроверь лично. Обеспечить всем необходимым.

Получив утвердительный кивок, князь замолчал.

Я удивленно посмотрел на князя. Моего человека он решил расположить в господском доме? Уважил князь, уважил. Меня тронула такая забота.

Спешившийся Давыдов целенаправленно двинулся инспектировать местный караул. Эстетика ворот гусара волновала в последнюю очередь. Денис выяснял численность и график смен. Вытянувшийся караульный рапортовал по каждому пункту. Очевидно, здешняя охрана прекрасно осознавала уровень возложенной на нее ответственности.

Двумя руками прижимая к груди бесценный архив, Прошка смотрел на Архангельское с легкой растерянностью. Мой юный ученик оценивал потенциал места. Повинуясь жесту княжеского слуги, парень потащил ящик прямиком в отапливаемую комнату при мастерских.

— Успели за пару месяцев? — поинтересовался я у Бориса.

— Успели куда меньше запланированного, — скривился он. — Два навеса пришлось пересобирать заново. Хранилище изначально воткнули на влажную землю, сырость поперла снизу. Вскрывали полы, подрядчики выли. Зато уголь больше не соседствует с провиантом.

Мы неспешно двинулись по настилу вдоль преобразившихся хозпостроек. Во время моего прошлого визита эта территория выглядела совершенно иначе. Хромота замедляла темп, однако отказываться от инспекции я не собирался. Юсупов тащил меня в гущу событий. Рядом с временным горном аккуратно складировали стальные полосы, ободья, крепеж и заготовки для стоек. Откуда-то справа доносился ритмичный стук молотков, слева сосредоточенный клерк оприходовал содержимое прибывшего ящика. Здесь царил промышленный порядок, пусть слегка шероховатый. Кажется, Борис всерьез решил сделать промзону, которую я только наметил. Это радовало, значит пневматика будет делаться быстрее.

Пространство за двором расчертили сигнальными вехами, формируя полноценный испытательный полигон с очищенными обочинами и маркерами будущих весенних луж. На опушке выросли две сторожевые будки, соединенные натянутой веревкой с цветными флажками — кордон, отсекающий зевак от секретной зоны.

Остановившись, я окидывал взглядом перспективу. Архангельское сохранило свое привычное, аристократическое лицо с богатым фасадом. Параллельно с этим имение отрастило вторую, рабочую голову — сколоченную из досок, местами кривоватую, нуждающуюся в доработке, но пульсирующую реальной жизнью. И это я еще не вижу «гоночную» трассу для «Аврор», она в противоположном краю имения.

Бумажные схемы сошли со страниц. Борис пристально изучал мою реакцию, пытаясь оценить по моему лицу оценку своих усилий.

Мне откровенно нравилось, поэтому я и не скрывал этого.

Миновав хозяйственный двор мы вышли на небольшой пятачок. Логика подсказывала маршрут в сторону мастерских или просторной учетной комнаты при складах.

Однако Борис уверенно свернул к особняку. Снаружи Архангельское успело обрасти индустриальной броней: навесами, дощатыми настилами, дублирующими проездами и военизированным караулом. Внутренние покои сохраняли фирменный юсуповский лоск. Пространство дышало ароматами полированного дерева и первосортных тканей. Бесшумная прислуга, тяжелые рамы картин, блики ламп на паркете, темнеющий в высоких окнах мартовский вечер… Резкий контраст с раскисшим двором провоцировал расслабиться. Вот только Борис повел меня в дом явно с другой целью.

Фигнер следовал за нами. Давыдов остался на улицн. Измученному трактом Ивану уже готовили покои у теплой стены.

Миновав боковую галерею, Юсупов завел нас в малую библиотеку — уютный, почти домашний кабинет. Письменный стол, пара глубоких кресел, книжные шкафы, массивные подсвечники, плотная зеленая портьера у стены. Жарко натопленный камин со свежими поленьями боролся с сыростью.

Дождавшись установки лампы на стол, Борис выставил слугу вон. Дверь захлопнулась. Хозяин подощел к стеллажу, извлек тяжелый том в кожаном переплете и нажал на скрытый механизм задней стенки.

Деревянная панель возле портьеры бесшумно ушла вглубь стены.

Я с уважением посмотрел на князя. Эту систему маскировки мы обсуждали на уровне чертежей, без особых надежд на столь скорую реализацию.

— Мое почтение, князь.

— В этом доме слишком много ушей, — пожал плечами Юсупов. — В тайной комнате их нет.

Истинно хозяйский ответ. Кстати, куда делся камердинер-француз? Надо будет потолковать на эту тему с Борисом.

Узкий коридор щеголял белеными стенами и застеленным звукопоглощающими досками полом. Пара шагов — и мы оказались в помещении без окон.

Тайная комната выглядела еще краше, чем была в прошлый раз. Я так понял, что сюда есть два входа. Один старый и этот — новый.

Грамотно выведенная сквозь стену печь явно подключалась к соседнему дымоходу. Жестяные рефлекторы ламп давали ровный рабочий свет. Аскетичную обстановку формировали закрытые шкафы, стеллажи с тубусами, наборы фишек, мешочки с песком, писчие принадлежности… Максимальный функционал и ноль декораций. У входной двери висела доска.

Центр помещения оккупировал массивный стол. Фигнер еще помнит как мы вели учебную «войну» на нем.

Лежащий на столе объект отличался от той бумажной карты.

Я приблизился. Борис действительно спрятал свое главное сокровище в самом надежном месте.

Стол занимал детализированный макет окрестностей Архангельского.

Ювелирная ручная работа: дерево, глина, картон, воск, подкрашенный песок и ткань. Многослойный рельеф наглядно демонстрировал перепады высот. Темные провалы оврагов контрастировали с лентами дорог и гладью искусственных водоемов. Главный особняк обозначался белым прямоугольником, хозпостройки — грубыми брусками, ворота — крошечными створками. Совсем недавно пройденный нами грязный тракт был присыпан настоящим песком.

Крошечные колышки фиксировали посты охраны. Красная нить маркировала маршруты подвоза, черная — зоны грядущих весенних затоплений. Белые метки закрепляли склады, синие — производственные цеха. Свинцовые миниатюры из стоящей рядом коробки позволяли моделировать перемещения людей без ущерба для самого макета.

Я долго изучал эту потрясающую диораму. Да, она именно ею и была.

Моя давняя, раздраженная ремарка о том, что плоская карта всегда «врет», материализовалась в полноценный тактический инструмент.

Передо мной лежал мощный аналитический комплекс, позволяющий просчитывать логистику грузов, траектории испытаний, зоны патрулирования и точки их неизбежного пересечения.

— Кто ваял рельеф? — нарушил я тишину.

— Землемер, столяр и один феноменально упрямый пацан из мастеровых, — отозвался Борис. — Землемер плевался ядом. Столяр ворчал про испорченное дерево, предлагая заказать нормальный шкаф. А мальчишка же молча резал слои. И вышло у него гениально.

— Как зовут этот талант?

— Андрей. Я знал, что вам понравится, Григорий Пантелеевич.

Отлично. Юсупов начал понимать реальную стоимость правильных кадров.

Опираясь на трость, я медленно обошел макет. Диорама наглядно демонстрировала слепые зоны подходов, низины для скрытного маневра, непроходимые в распутицу участки. Становилось ясно, где караул контролирует периметр, а где пялится в пустоту. Где безопаснее тестировать «Аврору», куда убрать уголь от сухого леса и на каких маршрутах нужно обучать людей держать дистанцию.

Соседнюю стену занимал реестр ресурсов: личный состав, гужевой транспорт, инструмент, провиант, топливо, расходники. Напротив некоторых фамилий красовались едкие характеристики: «пишет чисто», «знает лошадей», «пьет — убрать от склада», «слеп в темноте», «крепкие руки», «болтун».

Я ткнул пальцем в последний эпитет.

— Это кто у нас такой?

— Федор из охраны, — пояснил Борис.

Он подавил горделивую ухмылку. Одобрение его не волновало, князю требовалось подтверждение, что весь этот тайный штаб — реально работающий механизм, а не блажь.

Обогнувший стол Фигнер завис над оврагом у заднего въезда. Он держал руки за спиной.

— Кто еще имеет доступ сюда? — бросил он, не отрываясь от макета.

Юсупов кивнул на доску у входа.

— Я, управляющий, Федор и землемер по вызову. Теперь вы. Доступ прислуги закрыт. И есть еще несколько лиц, о них потом…

Борис извлек деревянную фишку, водрузив ее у технического въезда.

— Раньше здесь творился кромешный ад. Гости, грузы, телеги смешивались в кучу. Я развел потоки: теперь обозы идут так. Караул возмущался, кучера пытались срезать угол. Пришлось два дня лично торчать у ворот с палкой. Помогло, привыкли.

Фишка переместилась к разделительной полосе за двором.

— Это наш испытательный прогон. Пока сыроват. Однако отряд уже тренируется: ходят, держат дистанцию, привыкают выполнять команды. Естественно, справляются единицы.

— Толстой? — поинтересовался я.

Борис выдержал паузу. Аккуратно, с маниакальной педантичностью вернув фишку в коробку, он обронил:

— Граф как всегда…

Я вопросительно вскинул бровь. Юсупов промолчал.

Борис, как мне кажется, не хочет некоторые вещи говорить даже при Фигнере. Что-то про отряд и самого Толстого?

Разглядывая диораму, я анализировал ситуацию. Москва в лице Ростопчина жаждала купить красивый символ, подмять под себя «Аврору», присвоить технологию будущего. Здесь же символы никого не интересовали, ведь здесь царила прагматика: доски, реестры, уголь, караулы, работа над ошибками. Этот стол превратил раскисшую усадьбу в управляемую корпорацию.

Тихий, ритмичный стук в дверь — два удара, пауза, один удар. Даже так? Есть некий протокол допуска.

Юсупов приоткрыл панель. В проеме топтался заляпанный грязью человек в дорожном кафтане, благоразумно не пересекая порог.

— Ваше сиятельство, граф Толстой изволили прибыть. Отряд размещен у нижнего двора, приводят в порядок амуницию. Ждут дальнейших распоряжений.

Я резко повернулся к Борису. Толстой уже здесь.

Юсупов выдал серию команд вестовому:

— Графа проводить в нижнюю прихожую. Людей обеспечить горячим питанием.

Дверь захлопнулась. Князь наконец-то повернулся ко мне. Он видел мой интерес к Толстому и его отряду.

— Григорий Пантелеевич. Толстой — далеко не самый интересный персонаж из тех, кто сегодня месил грязь на полигоне.

Дорожная усталость испарилась без следа. Я вновь уставился на тактический стол, на деревянные фишки испытательного прогона и черные нити грядущей распутицы.

Неужели князь пошел еще дальше? Архангельское прекрасно функционировало без моего прямого участия. Более того, кажется система начала активно стягивать людей, ради которых, собственно, и затевалась вся эта грандиозная игра.

Борис направился на выход. С потайной панелью Юсупов управился быстро. После сумрачной залы с рельефной картой было тяжело привыкнуть к свету.

Мы нырнули в боковой ход, Фигнер следовал по пятам. После визита в тайную комнату он перестал видеть в усадьбе жилой дом, оценивая ее как объект с набором узлов и креплений. Двери, лестницы, углы, где можно подслушать лишнее — взгляд профессионала всегда ищет изъяны.

Пройдя теплую галерею, мы вышли в следующую комнату. На стенах стало заметно меньше картин, полы укрыли тяжелые дорожки. Вдоль стен тянулись лавки с крючьями для платья и стояли сундуки с щетками.

В прихожей толпились люди. Слуги споро счищали грязь с сапог, кто-то возился с тазами. На лавках живописным беспорядком валялись промокшие перчатки и ремни, от тяжелых шинелей валил пар.

Толстой обнаружился у самой двери.

Мокрый подол шинели, сбившиеся волосы и заляпанные сапоги — он изрядно устал, но явно был доволен прожитым днем. Заметив меня, он направился навстречу.

— Доехали все-таки, Григорий Пантелеевич. Я уж опасался, что мартовская распутица тебя не выпустит из Москвы.

— Вы, я смотрю, тоже чистотой не блещете.

— Чистота здесь вредит, — отрезал он, фыркая и дружески приобнимая. — Мужики должны видеть, что барин пришел работать.

Бенкендорф держался особняком у окна. Давно его не видел.

Он не спешил с приветствиями, изучая обстановку: слуг, окна, дверные проемы и даже Фигнера у прохода. Только закончив этот беглый осмотр, он обратился ко мне:

— ГригорийПантелеевич.

— Александр Христофорович.

Он приблизился, поигрывая перчатками. Грязи на нем было поменьше, зато во взгляде читалась сосредоточенность.

— Нижнюю дорогу необходимо перекрывать, — твердо произнес он. — Причем не у ворот, а у кустарника. Оттуда «дорожный полигон» как на ладони.

Юсупов отреагировал:

— Завтра же с утра выставлю охрану.

На лавке у стены я заметил Сергея Муравьева-Апостола. Несмотря на наше прошлое знакомство, я невольно задержал на нем взгляд. Он был неприлично молод для той ноши, которую со временем взвалит на него история. Сейчас передо мной сидел промокший юноша с грязными манжетами.

— Сергей Иванович.

— Григорий Пантелеевич, — он поднялся, коротко кивнув.

Его голос звучал серьезно, возмужал юноша. Заметив грязь на руках, он нахмурился.

Юсупов представил мне офицера, державшегося чуть поодаль. По следам мела на перчатках и грязным сапогам было ясно, что этот человек не боится замарать руки, да и ноги.

— Александр Николаевич Муравьев. Помогал с рельефом. Без его участия наша карта выглядела бы куда более приглаженной.

Муравьев поклонился.

— Наслышан о вас, Григорий Пантелеевич.

Это родственник Сергея, насколько я помню. Будущий декабрист.

— А я уже оценил вашу работу.

— Ее придется править, — отозвался он. — Весна вскроет такие нюансы, о которых мы сейчас и не догадываемся.

Последним представили Раевского.

Он стоял у лавки, пока слуга чистил его обувь. Сбросив верхнюю одежду, он остался в забрызганных панталонах; его лицо горело от холода, а глаза светились интересом. Понимая свой статус младшего, он держался подчеркнуто прямо.

— Владимир Раевский, — представил его Толстой. — Был сегодня с нами. Больше наблюдал, зато под ногами не путался.

Юноша вспыхнул.

— Без приказа лезть в дело не решался, граф.

— И правильно, — одобрил Толстой.

Раевский повернулся ко мне.

— Григорий Пантелеевич.

— Рад знакомству. Что в записях? — спросил я, заметив его блокнот.

Он на секунду смутился:

— Фиксировал слова людей после проходов, особенно где застряли, а где возница бранился и где дворовые сбежались глазеть вопреки запрету.

Я окинул их взглядом, уже не пытаясь разделять на чины и имена. Промокшая ткань, грязные руки. Да, Толстой привел людей дела. Отряд, я бы сказал — команда.

Юсупов стоял рядом, ожидая вердикта. В ювелирном деле это называется «черновой монтаж», это когда металл отожжен, камни подобраны, форма намечена, но одно неловкое движение резцом и все превратится в лом.

Я только собрался расспросить Юсупова о том где он Раевского откопал, как послышался сигнал, то ли свисток, то ли рожок. А затем донесся неестественный скрежет металла о дерево. В прихожей разом остановилось движение, перестала плескаться вода, и смолкли голоса.

Толстой первым бросился к выходу, подхватив шинель. Остальные направились за ним.

Я сжал набалдашник трости. У плеча возник Фигнер.

— На улице склизко. Ступайте за мной.

С первым же толчком двери тепло прихожей улетучилось. Обманчиво мягкий мартовский вечер лез под воротник. На крыльце хрустела под ногами мокрая крупа, скрывавшая коварные ледяные проплешины. Фигнер скользил рядом, на полшага опережая мою трость и безошибочно выбирая самые надежные участки настила. Он безмолвно указывал путь.

Размашистым шагом Толстой направлялся к дальнему двору. Его шинель быстро темнела от влаги, а тяжелые сапоги впечатывались в почву. Бенкендорф же, напротив, медлил у крыльца, распоряжаясь судьбой двух юсуповских охранников.

— Кустарник закрыть. Дворню не пускать. Всех праздных — к сараям.

Люди сорвались с места. Один, было, замешкался, зачарованно глядя в сторону, откуда донесся крик, но Бенкендорф припечатал его коротким:

— К сараю. Немедля.

Этого хватило. Шагавший рядом Юсупов заметно помрачнел. Не зная точно, что произошло на треке, а звук был оттуда, он уже предчувствовал беду.

Миновав хозяйственный корпус, мы вышли к размеченной полосе. Испытательный трек, обустроенный за сараями, представлял собой вычищенный кусок земли, утыканный вехами. Здесь все было всерьез: прямые участки, крутые виражи, настилы и короткие подъемы заканчивались полосой густой грязи, которую нарочно оставили нетронутой. Я это все запомнил еще с прошлого раза. В сухой солнечный день даже безнадежный агрегат кажется надежным, но мартовская жижа быстро расставляет все на свои места.

Из четырех опытных образцов-собратьев «Авроры», только три остановились на дистанции. Четвертая машина беспомощно завалилась на повороте.

Там и кипела основная суматоха.

Машину повело юзом. Передок впечатался в стойку настила, вздыбив доски острыми зубьями; массивная плашка зажала грузовой ящик. Из-под настила, вытесненная весом металла, сочилась черная вода. Водитель, прижатый плечом к боковой стойке, сидел в кабине как-то неестественно, боком. Голову он держал прямо, значит, жив, но малейшее движение рамы грозило превратить его в калеку.

Двое мастеровых тянули ящик на себя, какой-то парень из трековой команды полез под передок, где доски еще хоть как-то удерживали остов. В воздухе стоял гвалт, кто-то сзади требовал тащить машину назад. Слишком много суеты при полном отсутствии толка.

— Прекратить! — Голос Толстого лег поверх шума так, что люди невольно обернулись.

Он указал на ретивых помощников у ящика.

— Руки убрать. Стоять здесь. Без приказа — не шевелиться.

Один из тверских попытался возразить, дескать ящик давит на ногу, но Толстой его проигнорировал.

Верхом на коне вынырнул Давыдов. Он пересек край трека, отрезая толпу от места аварии, спрыгнул в грязь и оттеснил зазевавшегося дворового, чуть не угодившего в промоину.

— К вехам! Всех лишних — к вехам! Кто без дела шагнет, тот этот экипаж на собственном горбу в Москву потащит.

Он явно не шутил, поэтому толпа отхлынула.

Я подошел. Фигнер стоял у самого края, готовый подхватить меня в случае малейшего скольжения. Картина аварии сложилась в принципе. Это как работа с дефектной оправой, когда камень перекошен, лапка согнута, и любой дилетант так и норовит поддеть там, где ярче блестит. А ведь опытный мастер знает, что сперва нужно снять напряжение с противоположной стороны.

— Ящик не трогать, — скомандовал я. — Сначала подпорку под раму. Выбрать землю от колеса и только потом приниматься за груз.

Толстой вопросительно глянул на старшего мастера из Твери. Тот кивнул:

— Понял, — он повернулся к своим помощникам. — Несите брус и клинья.

Сергей Муравьев-Апостол уже опустился на колено у края настила. Не пытаясь залезть под саму махину, он внимательно изучал место, где вода уходила под доски.

— Если подпереть здесь, — его рука указала точку опоры, — машина перестанет заваливаться. Назад тянуть нельзя, перекосит еще сильнее.

Старший мастер окинул юношу сомневающимся взглядом, больно уж молод, да еще и барин. Сергей продолжал указывать на просевшую доску. Мастер присел рядом, пощупал край и выругался:

— Твоя правда. Подпорку сюда. И клин готовьте, короткий.

Сергей отступил. А он хорошо, все по делу, без лишнего умничанья. И судя по всему весь Отряд неплохо так изучил как машины, так и их возможности — вон как споро решают проблему.

Александр Муравьев тем временем изучал сам вираж. Отойдя чуть в сторону, он поднял с земли ком мокрой глины.

— Вода идет верхом и скапливается прямо здесь, — сообщил он Юсупову. — Под настилом вымыло полость. На картах этот участок выглядел суше.

Князь хмуро посмотрел на черную жижу.

— Ошиблись в расчетах?

— Скорее, не учли весну. В сухой сезон проскочит любая телега, после оттепели и с полным весом — без шансов.

Я думал, что это все намеренно сделано, как естественный участок для прохождения, а оно вона как.

Муравьев говорил без поиска виноватых, просто констатировал факт.

Вернувшийся Бенкендорф доложил вполголоса:

— У старой дороги уже трое любопытных. Отправил обратно.

— Закрыть подступы до самого сарая, — распорядился Юсупов.

— Уже исполняют. Но шум разнесся далеко.

Бенкендорф говорил тихо, его взгляд пересчитывал свидетелей. Он прикидывал, кто из слуг донесет и что именно скажет о «кровавых испытаниях» в имении князя.

Когда принесли брус, один из мастеров, распластавшись на животе, начал заводить опору под раму. Толстой контролировал, пресекая ненужную инициативу.

Раевский обнаружился у самой кабины. Сначала он неудачно загородил проход у колеса, но на окрик Толстого отреагировал сразу. Сорвав с шеи платок, он бережно подложил его под голову водителя.

— Поддержите его, так дышать легче, — бросил он рабочему.

Серый от боли водитель попытался было что-то прохрипеть, но Раевский уже протягивал ему флягу. Юноша был по локоть в грязи, но, казалось, совершенно этого не замечал.

Эта его искренняя вовлеченность не укрылась от моего взгляда. Стоит запомнить.

Брус наконец встал в паз.

— Держи! — выкрикнул мастер.

Клин вошел со второго удара. Машина вздрогнула, осела, но уже не на водителя, а на подпорку.

— Выбирайте землю! — распорядился я.

Поскольку лопаты где-то застряли, первые комья глины выгребали обломками досок. Сергей указывал, где почва наиболее нестабильна.

— Выше бери, — прикрикнул Давыдов на рабочего, когда тот засомневался. — Слыхал, что сказано?

Грузовой ящик освобождали медленно, по миллиметру. Сперва сняли верхнюю поклажу, затем ослабили обвязку. Трое дюжих мужиков под присмотром Толстого аккуратно отвели ящик от стойки. Водитель судорожно вздохнул и дернулся, пытаясь выбраться из ловушки.

— Лежать! — Раевский прижал его к земле с неожиданной для своего возраста властностью.

Толстой даже не обернулся, распоряжение было верным.

Ногу водителя освободили последней, буквально вырезав ее из остатков сапога. Когда пострадавшего наконец вытянули на настил, он зашелся в кашле, судорожно вцепившись в доски.

— Не вставай, — я подошел ближе, опираясь на трость. — Сначала лекарь осмотрит.

Мужик хотел возразить, но, наткнувшись взглядом на меня, притих. Глупо, конечно, но раненому всегда проще довериться такому же «битому», чем пышущему здоровьем офицеру.

Когда человека уложили на солому и суета улеглась, Толстой отошел в сторону и негромко бросил одному из своих:

— Запомни тех, кто полез без команды.

В этой фразе не было угрозы, но я уже знал, что кому-то потом явно прилетит.

Юсупов стоял у развороченного настила. Заляпанный грязью, с потемневшим лицом, он усиленно думал о причинах происшествия.

Перекошенный остов машины в лунном свете казался скелетом какого-то зверя, завязшего в болоте. Эти несколько минут вскрыли суть присутствующих.

С эвакуацией раненого не спешили. Уложив его, мужики подсунули под плечо скатанный кафтан и рванули ворот рубахи. Водитель поначалу дергался, яростно сверкая глазами, но потом внезапно обмяк и затих. Лицо его сделалось землистым.

Разбитую машину бросили на месте. Перекошенная рама, развороченные доски настила и черная жижа в провале под колесом — картина была удручающей. Всякая вещь рано или поздно дает сбой, это закон. Настоящим браком является попытка завуалировать изъян, который приведет ко второй, более серьезной беде. В моем ювелирном ремесле это правило всегда работает: поленился надежно закрепить камень, понадеялся на «авось» — и ищи потом бриллиант в ворсе ковра.

Александр Муравьев палкой очертил контур промоины, тянущийся от верхнего прогона.

— Вода дырочку найдет. В сушь этот изъян не разглядеть, но после оттепели настил подмыло.

— Что предпринять до утра? — коротко спросил Юсупов.

— «Полигон» закрыть. Прорезать временный сток вот в этой точке, чтобы увести поток от опор. А завтра придется перемерять весь поворот.

Сергей, стоявший чуть поодаль явно колебался. Спорить со старшими офицерами в его возрасте — занятие неблагодарное, особенно когда твое предложение звучит как критика.

— Выкладывайте, Сергей Иванович, — подбодрил я его.

Он быстро переглянулся с Толстым и Юсуповым.

— Прямая канава не спасет, вода снова просочится под край. Надежнее отвести сток к низине по дуге. И опору лучше сделать составную: две короткие вместо одной длинной. В случае просадки земли короткую заменить — дело быстрое.

Старший мастер, слушавший его с плохо скрываемым скепсисом, присел у края доски и хмыкнул.

— Верно мыслит барин. Длинную опору просто вывернет.

Бенкендорф, вернувшийся от дороги, стянул забрызганные перчатки.

— Посторонних разогнали, — доложил он.

— К утру вся округа будет знать, — отозвался Юсупов.

— Значит, нужно дать им официальную версию, — вставил Бенкендорф. — Обычная поломка, доска лопнула, кучер получил ушиб, вот испытания и остановлены. Если промолчим, завтра по деревням поползут истории о чертях и прочей дьявольщине.

— Пустить слух через своих людей, — добавил Фигнер. — Подать это как мелкую неприятность, не более.

Тем временем Толстой выговаривал Давыдову, кивая на сбитую веху:

— Видели этот балаган? Один лезет в пекло, второй за ним, третий орет «тяни назад».

— На прогон нужно ставить меньше людей, — согласился Давыдов. — И только тех, кто понимает маневр. Доброе, но глупое сердце под колесом — прямая дорога к нехорошим делам.

Раевский, услышав это, густо покраснел. Заметив его замешательство, Давыдов смягчил тон:

— Это ко всем относится. Героизм здесь ни к чему.

К усадьбе возвращались во тьме. Фонари раскачивались, выхватывая из темноты мокрые спины носильщиков. Один из слуг бережно нес шапку пострадавшего и разрезанный ремень от его сапога. Эта трогательная деталь мне запомнилась, если в суматохе кто-то заботится о такой мелочи, значит все хорошо в Архангельском. Раненного отправили в больничное крыло, которое в свое время выделили для Беверлея и его людей. Там было несколько людей британца.

Едва переступив порог нижней прихожей, все начали суетится.

Сапоги снимали, вешали сушиться тяжелые шинели.

В столовой быстро накрыли. Горячие щи, каша и пироги были нарасхват. Вино стояло в стороне, к нему почти не прикасались. Первые десять минут был слышен только стук ложек — люди грелись.

Постепенно завязался разговор. Толстой с Давыдовым составляли «черный список» тех, кого нельзя подпускать к технике. Бенкендорф и Фигнер вполголоса обсуждали контрразведывательные меры, намечая, где перекрыть тропы и какие байки скормить дворовым. Так и знал, что они найдут общий язык. Александр Муравьев прямо на скатерти, используя каплю воды как ориентир, показывал Юсупову новую схему стока. Хозяин слушал хмуро, внимал.

Кулибин, которому вкратце рассказали о происшествии, ворчал, обсуждая что-то с Сергеем Муравьевым-Апостолом. Судя по тому, что старик слушал юношу внимательно, вопросы того были по существу. Раевский сидел неподвижно, почти не притрагиваясь к еде.

— А ему что скажут? — вдруг спросил он.

Голос его прозвучал негромко, но за столом наступила тишина. Раевский переводил взгляд с Юсупова на меня.

— Мужику объявят, что он исполнил свой долг, — произнес Борис. — Обеспечим лекаря и выплаты на все время болезни. Если же нога подведет и к рулю он не вернется, найдем ему место в мастерских. С руками у него порядок, такие люди всегда в цене.

Раевский выдержал взгляд князя, не думая отводить глаза.

— А как же семья?

Юсупов задумчиво провел пальцем по ободку чашки с остывшим чаем.

— Коли есть семья, и ее не оставим.

Раевский заметно смутился, осознав, что его вопрос придал беседе новый, куда более серьезный оборот. Он не собирался вступать в спор, но озвучил то, что вертелось на языке. В таких молодых людях всегда скрыта и великая польза, и немалая опасность. Они все еще ждут прямого ответа на прямой вопрос, в то время как человек искушенный первым делом прикидывает, кому этот ответ может навредить.

Постепенно за столом снова зазвучала посуда. Наваристые щи обдавали едоков жирным паром. Подавали кашу, пироги и холодную говядину с крепким соленым огурцом. Старшие грели ладони о чашки с чаем.

Юсупов, казалось, слышал всех разом. Наклонившись ко мне, он произнес негромко:

— Меня кое-что беспокоит.

Я посмотрел на князя, вскинув бровь.

— Машины, чертежи, офицеры, муштра… Сегодня — сломанная нога, завтра — случайный выстрел, а послезавтра в Петербург полетит донос о тайном войске князя Юсупова. И ведь доносчик будет почти прав. Я помню, что мы это уже обсуждали, но все же…

Я отпил чай.

— Значит, нельзя давать им повода использовать определенные слова.

— Какие именно?

— Полк, приказ, команда.

Юсупов посмотрел на меня с пристальным интересом.

— Мастерские, — продолжил я. — Испытания механизмов. Охрана имущества и складов. Дорожные и землемерные работы. Поименные списки только для допуска к технике. Стрельба — только для нужд охоты или защиты складов. Никакой показной муштры на виду у слуг.

Борис слушал внимательно.

— Любой чиновник, вошедший сюда, должен увидеть преуспевающее хозяйство. Здесь не должно быть тайных арсеналов или не должно вестись речей о грядущих сражениях при лакеях.

Юсупов усмехнулся.

— А война?

Я помедлил с ответом, за столом кипела жизнь, было довольно шумно.

— Все указывает на нее. Бонапарт не знает меры, а торговые путы душат слишком многих. Но даже если я ошибаюсь, порядок в делах еще никому не вредил.

— А если вы правы?

— Тогда придет день, когда государю потребуются люди, обозы и деньги. И в этот день у вас на руках будут готовые списки специалистов.

Юсупов медленно поставил чашку.

— Списки.

— И люди, твердо знающие свой маневр.

На этом разговор не закончился, он просто перешел в иную плоскость.

— А вы, — вдруг спросил Юсупов, — кем видите себя во всем этом?

Я взглянул на свои ладони. Несмотря на трость и разговоры о большой политике, это были руки ювелира. А ведь раньше я полагал, что мой предел — камни, замки и тонкие пружины.

— Мастером, — ответил я с наглой улыбкой.

От автора: не забывайте нажимать на этот значок ❤ если история Григория Вам по нраву)

Утром Архангельское просыпалось медленно. На кухне суетилась прислуга, они переговаривались вполголоса.

Опираясь на трость, я брел по коридору. Нога уже не беспокоила. Голова была забита разными мыслями.

Раненого водителя устроили как следует, он получал должный уход.

В конце коридора, у самого окна, стоял Юсупов. Борис Николаевич явно был озадачен вчерашним происшествием, видимо, хотел показать свою усадьбу с лучшей стороны, но вышло как вышло. При этом, я не думаю, что произошло что-то из ряда вон выходящее. Подобные ЧП свойственны, когда имеешь настолько уникальное «предприятие». Не ошибается только тот, кто ничего не делает.

Неподалеку, у стены с видом на край хозяйственного двора, обнаружился Иван. Он вцепился в свою трость обеими руками. Лицо парня казалось осунувшимся, под глазами залегли тени. Он просто стоял и вслушивался в возню Архангельского.

Разум предлагал отправить его к печи, расспросить о самочувствии, напомнить про Беверлея и необходимость беречь здоровье. Все эти слова разбились бы.

Взгляд Ивана скользил к стоящим за постройками машинам. В прежней жизни мне доводилось наблюдать подобный взгляд, так мастер, потерявший чувствительность пальцев, долго и жадно изучает чужой инструмент.

Иван повернул голову. Наши взгляды скрестились. Его лицо оставалось непроницаемым.

Он отвесил поклон и двинулся по коридору. Медленный шаг, короткая заминка, новый рывок. Глядя ему в спину, мне оставалось только вздохнуть и направиться в «штаб», нужно отвлечься.

В потайной комнате собрались вчерашние знакомцы.

Контраст с сырым коридором был налицо, жарко натопленная печь заливала пространство теплом. Перед нами расстилался подробный рельеф Архангельского — дом, флигели, хозяйственные блоки, прогон и извилистая дорога.

На столе находилась стопка листов разного толка: фиксация аварии, перечень стоявших у поворота людей, анализ дворовых слухов и будущий регламент прогонов. Почерки выдавали авторов. Юсуповские строки выделялись крупным нажимом. Управляющий выводил буквы со старательным наклоном. Фигнер ограничился рубленой сводкой. Бенкендорф набросал пару абзацев о состоянии старой дороги и настроениях среди челяди. Муравьев же дополнил картину изящной, лишенной украшательств схемой отвода воды у поворота. Я даже почувствовал себя лодырем, эти то уже успели бумаги накропать.

Вся эта документальная база делала обсуждения излишними.

Склонившись над перечнем людей, Толстой изучал свежие пометки на полях: «слышит приказ», «бежал без дела», «держал брус», «полез под раму», «вернулся после окрика», «у вех стоял». Отсутствовали чины и витиеватые характеристики. Фиксировалось поведения в первые секунды хаоса, подобный подход подкупал.

Мой взгляд зацепился за строчку с именем конюха. Простой мужик, поставленный вчера сбоку для удержания толпы у вех. Соседняя строка описывала реакцию: метнулся к повороту без приказа, получил окрик, вернулся, вцепился в брус и больше не дергался.

Я подтянул к себе «регламент» будущих испытаний. Безымянных к прогону не допускать. Возле машин оставлять только технический персонал. За вехи без прямого распоряжения не заходить. К каждому испытанию прикреплять человека с лекарским ящиком. Распустить слухи через управляющего с формулировкой: настил подломился, водитель ушиблен, жив, до завершения технического осмотра работы свернуты. У старой дороги выставлять караул в дни занятий.

Радовало отсутствие трескотни про «воинский порядок», «секретные отряды» или «особые команды». Текст содержал только термины мастерских, прогонов, допусков и дренажных систем. Все выглядело как обычная хозяйственная рутина. А на деле выстраивалась жесткая дисциплина. Качественное изделие всегда устроено именно так: гладкая внешняя поверхность скрывает сложнейшую систему внутренних креплений.

Проведя пальцем по кромке листа, я мысленно сравнил происходящее с черновой сборкой оправы. Следы инструмента еще режут глаз, металлу не хватает полировки, некоторые узлы требуют тонкой доводки. Зато драгоценный камень посажен и не вылетит от случайного толчка.

Юсупов зашел и встал у дальнего края стола. Он смотрел на разложенные бумаги. Озвучивать очевидное не имело смысла. Каждый присутствующий уже взвалил на себя свою часть ноши.

Постепенно завязался разговор. Люди начали обсуждать планы на следующие недели. Попытка втянуть меня в свои планы со стороны Юсупова, не удалась, я аккуратно дистанцировался от их учений, у меня были свои планы.

Покинув потайную комнату, я направился в свою мастерскую, которую мне обустроили в небольшом флигеле. Настало время браться за работу.

Чертежи гипнотизировали меня. Аккуратные линии ствола, ложи, редуктора и прочих деталей — манили. На бумаге любое оружие ведет себя благопристойно. Но жизнь всегда преподносит свои корректировки, с грязью, спешкой мастеровых, ленивыми стрелками с их «и так сойдет» и нерадивыми учениками.

Сборка единичного экземпляра поддавалась моим рукам. Долгий процесс, сопровождаемый руганью на весь свет и маниакальной доводкой каждой детали. Подобный шедевр тешит самолюбие ювелира. Но партия из десятка штук переводила работу в плоскость учета и небольшого конвейера.

Среди разложенных на столе номеров от первого до десятого главной угрозой зиял баллон.

Сжатый в медном брюхе воздух таил коварство. Запорченный ствол дает кривой выстрел, сбой в клапане травит давление, капризный редуктор заставляет ошибаться. Разорвавшийся резервуар просто рвет металл, калечит руки и стоящих рядом зевак.

Урок с водителем был словно намеком на то, что запас прочности превыше всего. Баллоны будут весить больше, обрастая защитными кожухами в самых уязвимых местах. Я споро вносил коррективы. Футляры обзавелись отдельными ложементами, каждая деталь клеймилась номером, проходя проверку давлением до закачки воздуха. Малейшее сомнение на шве или резьбе означало отбраковку.

Послышался шепоток. Мирон втаскивал коляску Кулибина, старик как всегда что-то ворчал. Я увлекся и не обращал внимания на гостей.

Изучая наброски, Кулибин ожидаемо насупился. Избыточный вес претил нам обоим. Приятно вертеть в руках изящную и легкую игрушку, собирая восторженные отзывы, вот только мертвецу эстетика без надобности. Проведя мозолистым пальцем по контуру защитного кожуха, Иван Петрович придвинул лист к себе. Я даже услышал одобрительный хмык.

А ведь именно ему предстояло взвалить на плечи основной объем работы — наладить повторяемость деталей. Десяток одинаковых лож, идентичных крышек, стандартизированных винтов и проверочных шаблонов. Сторонний сборщик должен брать первую и третью деталь без нужды применять молитвы и молоток для их стыковки. Мне хотелось именно так, хотя и понимал, насколько это сложно будет осуществить. Я сомневался, что это реально сделать, но все же надеялся на гений старика.

Всю следующую неделю мы налаживали производство моих винтовок.

Разбив людей по отдельным операциям, Кулибин установил контроль над шаблонами. Попытки мастеровых проявить творческую инициативу пресекались стариком. Стоило одному подмастерью снять «лишнюю» толщину с дерева ради приятного хвата, как Иван Петрович заставил его держать в руках испорченную заготовку вместе с контрольной, пока до парня через мозоли не доходила ошибочность своих желаний.

Моя вотчина ограничивалась сложными узлами. Редукторы, посадка клапанов, тончайшая регулировка и прицелы. Микроскопическая царапина или перекос толщиной в волос впоследствии могут принесту кучу неприятностей, поэтому нужны были руки ювелира.

Прошка благоговейно заполнял новенький гроссбух. Я ему доверил это дела, надеясь, что Мирон передаст свой опыт в этом. И я не ошибся.

На развороте гроссбуха красовались номера десяти винтовок и соответствующих резервуаров, разбитых на графы: мастер, дата проверки, метод контроля, допуск к конкретному ружью, отметки о травлении и имя ответственного лица. Мальчишка наслаждался чистотой пустых строк. Это хрупкое ощущение порядка стоило беречь.

Я появился в потайной комнате Юсупова. На рельефном макете усадьбы выросли новые отметки. Зону опрессовки баллонов вынесли подальше от людей и других построек. Хранилище готовых сосудов получило пропускной режим. Линию огня направили в сторону лесного оврага, который будет гасить звук выстрелов. Перекрыли доступ зевак к испытательным зонам.

Отдельным пунктом значился первый полевой выход. Для испытаний требовался особый контингент из десятка дисциплинированных людей. Мое присутствие там задумывалось в роли инженера-настройщика. Мастерская предлагает тепличные условия, и только поле покажет истинную картину: где ремень натирает плечо, от чего стучит баллон в гнезде, насколько быстро перегревается насос на холоде и в какой момент уставший стрелок перестает различать деления прицела. А еще я заказал рюкзаки через Юсупова. Там будут хранится и баллоны и часть деталей оружия.

Пригнанная нами «Аврора» была мобильной зарядной станцией, за счет насоса на задней платформе. Эксплуатация быстро выявила слабые места механизма: кожаные прокладки сырели, пыль забивалась в чистые узлы, а перегрев цилиндра заставлял расчет спешить и суетиться. Детских болезней хватало.

Нужен был еще водитель. Я машинально поглаживал саламандру на рукояти трости.

Мирон. Мальчишка умел водить, был любопытен. Пацан гипнотизировал «Аврору», замечал скрипы, люфты и слабину в креплениях. Он мог стать идеальными глазами для «Авроры». Эдакий механик-водитель. Вот только возраст его меня смущал. Все же хотел сразу сформировать команду, не Мирона же брать на войну.

Я ручкой вывел состав отряда: десять стрелков, мастер при оружии, машина с насосом, запасные резервуары и Мирон в напарниках.

Ближе к вечеру Фигнер отвел меня в сторону для разговора без лишних ушей. Оказывается Беверлей перед отъездом беседовал с Фигнером и дал подробный прогноз по Ване. Его восстановление шло с опережением графика: ноги ходят, руки работают, горячка отступила, разум чист.

Вот только легкие могли не вернуться в нужное состояние. Доктор говорил, что не стоит надеятся на прежнюю выносливость, нужно исключить долгие марши, бег, резкие перегрузки и работу на холоде. Тот железный Иван, способный сутками шагать рядом и закрывать собой дверные проемы, остался в прошлом.

Да уж, Толя. Вот и цена за твою жизнь.

После тяжелого разговора с Фигнером, я грузно опустился за стол. Металл откровенно не шел в руки.

Перед глазами громоздились чертежи винтовок, схемы воздушных баллонов, книга проб и пометки о редукторах. Самое время браться за инструмент и продолжить работу, вот только пальцы не подчинялись.

Взгляд блуждал. Нужно заставить себя работать.

Рука сама потянулась к чистой странице ради наброска усиленного защитного кожуха для баллона. Но там вроде и так все в порядке было. Утолщенная стенка, надежный кожух, ложемент, Что еще?

Тем не менее рука вывела линию, никак не связанную с оружейной скобой, машиной или баллоном.

Перо ручки порхало над бумагой. Направление собственных мыслей удивило.

Татьяна Лукьяновна… Удивительная штука эта человеческая память: вместо цельного образа она подкидывает россыпь мелочей. Сознание цепко выхватывает изящную руку с ключами, тонкие пальцы, кольцо, край рукава, уверенный жест, останавливающий слугу и перенаправляющий таз с горячей водой по верному адресу. Следом всплывает другая картина: Татьяна придирчиво инспектирует кладовую, проверяя целостность ящиков. Затем третья: запечатывание отцовской записки тормозится из-за отсутствия нужной печатки под рукой.

На таких мелочах держится ее усадьба.

Мужчинам свойственно мыслить глобально: заводы, машины, поставки, охрана, капиталы. Татьяна управляла домом поразительно тихо. Ее воля легко ускользала от поверхностного взгляда. Мое прозрение тоже слегка запоздало.

Стандартный подарок с украшением граничил бы с оскорблением. Кольцо подразумевало интимность, браслет неприлично сокращал бы дистанцию. Хотелось сделать подарок такой, чтобы он был функциональным, эдаким сплавом пользы и эстетики.

Смяв первый набросок, я начал заново. Сейчас был тот редкий случай, когда мысли шли потоком, рука будто жила своей жизнью.

За основу взял брошь-шатлен. Внешний контур сделал в форме серебряного овала с мягкой нижней дугой, таким и должен быть солидный атрибут настоящей хозяйки.

Для эмали я подобрал вишневый оттенок, передающий тепло московского дома: вечерний свет на фарфоровой чашке, благородный лак старого шкафа. Дорисовал тончайшую чернь по краю и впаял внутрь серебра стальную линию. Венчать композицию должен был единственный крошечный камень — гранат или сердолик. Он служил для оживления, чтобы не было ассоциаций с измерительным прибором.

Дальше предстояла самая ювелирная работа. Гладкая лицевая поверхность хороша на бархатной подушечке. В полутемном коридоре, когда требуется нащупать защелку вслепую, она становится бесполезной. Перо вывело тиснение — расходящиеся лучи, напоминающие бороздки крошечного ключа. Сторонний наблюдатель увидит лишь изящный орнамент, а вот пальцы найдут дорогу к скрытому механизму.

Легкое нажатие ногтем на нужную точку заставит нижнюю дугу тихо откинуться. Должен быть «дорогой» звук, присущий дорогим шкатулочным замкам. Весь секрет был в простой часовой пружине, которая подгонялась с маниакальной точностью. Никакой магии, просто ювелирная посадка, качественный металл и мое глубокое уважение к будущей владелице.

От нижней дуги струились три изящные цепочки, спроектированные так, чтобы не было звона. Татьяне подобный звуковой шлейф ни к чему.

Первая цепочка заканчивалась миниатюрной печаткой с личным домашним символом: ключом и ветвью. Ключ символизировал очевидное, ветвь же олицетворяла жизнь усадьбы, растущую благодаря заботе. Подобным знаком удобно штамповать записки для кладовой, бумажные ярлыки лекарств, небольшие свертки и внутренние распоряжения — домовая печать, понятная узкому кругу своих.

В этот момент идея получила интересное развитие. А ведь печаткой можно ставить не только восковые оттиски. На обороте я набросал крошечную, съемную стальную матрицу. Она предназначалась для тиснения на тонкой коже, плотной бумаге или ярлыках. Такой рельефный след отлично читается на свету и ощущается подушечками пальцев. Свой человек увидел сигнал: бумага не была в руках хозяйки. Подобное решение превращало его в систему доверия размером с ноготь. Не сложно ли? Думаю, что нет, с учетом того, что впереди война, а она в Москве. Лишним не будет.

Вторая цепочка удерживала серебряную трубку с коротким графитным стержнем. Я спроектировал надежную выдвижную конструкцию с запасным грифелем внутри. Снял, черканул отметку, вернул на место. Управляющей усадьбой женщине совершенно незачем метаться в поисках пера ради коротких пометок. Отдельно предусмотрел замену на кулибинскую ручку. Тоже лишним не будет.

Третью позицию занимала миниатюрная группа пластин, которые откидывались поочередно. Любой кузнец выточит нужные ключи из этих пластин-заготовок.

Под нижней дугой скрывался зажим для единственного, самого важного ключа. Мягкая защелка фиксировала его.

Я потянулся добавить четвертую цепочку с флакончиком нюхательной соли, правда я вовремя одернул руку, заштриховав лишнюю деталь. Изделие начинало пухнуть. Перегруженные функциями вещи в итоге не справляются ни с одной задачей. Нужен строгий функционал: печатка, грифель или ручка, пластинки заменяющие связку ключей и главный ключ-зажим. Плюс тактильное тиснение, читаемое вслепую.

Зашел Прошка, который явно учился ходить тихо. Подойдя ближе, ученик уставился на бумагу, спрятав руки за спину.

— Заказ?

— Подарок. Рабочий инструмент для хозяйки.

Ответ заставил мальчишку нахмуриться. Внимательно изучив подвесы и миниатюрную печатку, он выдал верную догадку:

— Выходит, это для раздачи указаний?

Хваткий пацан, зрит прямо в корень.

— Скорее для того, чтобы распоряжение добралось без искажений.

Прошка долго гипнотизировал орнамент.

— К чему такая мелкая резьба?

— Чтобы в темноте было проще, так легче найти скрытый замок, при этом можно следить за окружением.

Мальчишка задумчиво покрутил пальцем в воздухе, имитируя скольжение по металлу, и удовлетворенно махнул головой. Затем он понизил голос:

— Только вот камень зачем прикрепили?

— Думаешь лишний?

— Не знаю, учитель.

Я хмыкнул.

— Он нужен в качестве напоминания. Вещь остается подарком.

Крыть этот аргумент ученику было нечем.

— Барышня оценит замысел?

Взгляд снова скользнул по наброску. Ключ и ветвь, благородная эмаль, скрытая механика замка, тиснение матрицы и костяная пластинка для записей. Не перемудрил? Не думаю, подарок функционален. Более того, у нее будет напоминание обо мне.

— При должном качестве исполнения — обязательно оценит.

Прошка положил инструменты и вышел. Оставшись в одиночестве, я продолжил сверлить взглядом чертеж. Задумка таила в себе опасный подтекст. Дорогую безделушку преподнести легко, а вот мой проект нес послание о том, что я разглядел истинную суть этой женщины. Наверное. Хочется верить, что я увидел в ней стержень, на котором держится огромный дом, человека, по праву владеющего ключами.

С наступлением вечера усадьба затихала. За стеной переставляли ящики, в дальней печи уютно потрескивало полено, где-то скрипнула дверь.

Пространство стола занимали винтовки, пока существующие в виде чертежей. По соседству расположился план первого полевого выхода: диспозиция стрелков, стоянка «Авроры» с насосом, безопасный схрон для запасных баллонов и укрытие для меня, позволяющее контролировать каждую поломку, не путаясь под ногами. Да, пришлось заморочиться. Изучение этих схем приносило понимание о том, что с десятком ружей войну не выиграть.

Заполучив в руки передовое оружие, человек легко поддается опасной дури. Начинает казаться, будто стоит наклепать тысячу-другую таких штуковин, и мировая история покорно свернет по начертанной тобой линии. Вот только исторический процесс устроен иначе. Сколько ни вычерчивай идеальные прямые на картах, колеса реальности все равно найдут свою грязную яму.

Зато десяток бесшумных дальнобойных ружей способен выбить ключевые шестеренки из вражеского механизма. Речь о точечных ударах. Одиночный курьер с важнейшим донесением. Французский сапер-инженер у переправы. Конный разъезд, засекший наш обоз, или подпрыгнувшая на ухабе пороховая телега. Вражеский штабист с картой, который утром еще пьет кофе, а к полудню «теряется» в лесу — невидимая, ювелирная работа, которая заставляет военную машину захлебываться и сбоить

Перед глазами были картины Бородинского поля, растерзанная ядрами земля. Горы трупов, которые позже станут считать тысячами из-за невозможности назвать каждого по имени. Лошади с вывернутыми шеями, стонущие у грязной воды раненые. Тотальное месиво из крови. Затем вспыхивала Москва, задыхающаяся в дыму. Выбитые двери, брошенные сундуки, не успевшие уйти старики и огонь, пожирающий всех без разбора.

Да, Россия выстоит, Бонапарт уберется восвояси, а Европа еще долго будет делать вид, будто усвоила урок. В будущих учебниках эта мясорубка приобретет величественный ореол. Но ведь в реальности триумф оплачен штабелями гниющих вдоль дорог тел.

Моя цель заключалась в полном предотвращении той бойни, которую я помнил. Избавить историю от Бородина в его самом кровавом варианте. Сохранить Москву от пожара. Спасти тысячи мужиков, которым еще предстоит пить чай, торговаться за овес, растить детей, молиться по утрам и жульничать по мелочи у приказчика. Они не должны ложиться в братские могилы просто потому, что венценосные гиганты решили помериться силами. И это я еще со всем уважением к Александру. Не представляю каково это отвечать за всю страну.

Десяток винтовок тут не спасет. Слишком ничтожный аргумент против имперской армады, равно как и «Аврора», насос, юсуповские капиталы, связи Толстого и секретные карты. Даже мое проклятое знание будущего не могло переломить ситуацию в одиночку.

Тем не менее в моем распоряжении имелись кое-какие рычаги.

«Улей». Царский презент Бонапарту, фирменная работа Саламандры, тешащая тщеславие корсиканца.

Устройство должно сработать строго в день начала вторжения, при условии, что доживет. Если пытливые французские умы не разберут его на винтики, смазка не пересохнет, тряска в дороге не собьет ход, а сам подарок не сгинет в пыльном шкафу.

Возлагать на него все надежды было бы наивно. Часовая механика обожает стерильность. Случайный удар или неловкость лакея — и моя диверсия превратится в обычную дорогую побрякушку. Однако при удачном стечении обстоятельств первые часы кампании могут пойти по совершенно иному сценарию. Огромному медведю порой достаточно вовремя загнанной в лапу занозы, чтобы заставить его свернуть с проторенной тропы.

Я вывел ручкой краю чертежа: «Узел. Время. Люди». И тут же жирно зачеркнул написанное. Пафосно то как.

Нужно распределить: баллоны отдельно, винтовки отдельно. Стрелки подбираются по принципу умений. При удачном раскладе через пару недель мы получим надежный костяк будущего подразделения. Горькая усмешка сама скривила губы. Забавная эволюция старого ювелира: научился конструировать оправы для войны.

Тьфу, снова потянуло на высокопарность. Что поделать? Времена такие.

С улицы донесся шум, следом послышались шаги. Голову я даже не поднял. За прошедший день через мою дверь прошло столько народа, что любой визит стал восприниматься как часть фонового шума: принести сводку, уточнить размер, забрать баллоны на склад, передать поручение от князя.

Дверь приоткрылась. Я уже набрал в грудь воздуха, собираясь бросить привычное разрешение войти, как ухо уловило характерный звук.

Один глухой удар тяжелой трости о деревянные половицы. Секундная пауза. Второй.

Подняв глаза, я заинтересованно наклонил голову. На пороге возвышался Иван. Он был один. Плотный кафтан сидел на нем тяжело, правая рука намертво вцепилась в набалдашник, на лице спокойствие. Зайдя внутрь, богатырь по привычке занял стратегическую позицию у входа, держа в поле зрения и меня, и коридор.

Безмолвное присутствие Вани всегда ощущалось как надежный засов на входной двери — замечаешь тогда, когда он вдруг исчезает.

С языка уже готова была сорваться фраза о том, что я уже заканчиваю, как вдруг Иван заговорил.

Да, именно заговорил. Хриплый звук сорвался с его губ.

— Григорий Пантелеевич… приставьте к машине меня.

На пару долгих секунд мозг наотрез отказался обрабатывать поступившую информацию. Смысл слов и суть дошли не сразу. Разум просто отказывался верить, что мой всегда молчащий телохранитель заговорил.

Несколько секунд я изучал Ивана, не в силах привыкнуть к его голосу. Прежде этот человек годами обходился многозначительным взглядом. Если он и размыкал губы, то только ради самого необходимого. Теперь же он стоял у порога мастерской и впервые говорил, даже больше — просил.

В окне было видно, как люди возятся у «Авроры», освещая навес раскачивающимся фонарем. Блики падали на стекло мастерской, выхватывая из полумрака заваленный стол.

— Сядь, — велел я, машинально постучав пальцем по трости.

Иван покосился на лавку у стены, но остался неподвижен.

— Сядь, Ваня, сядь.

Сделав два тяжелых шага, он остановился у скамьи, правда не спешил садится. Стоять ему было трудно, это выдавал частый ритм дыхания. Иван отчаянно не хотел демонстрировать слабость, и оттого тратил на сохранение достоинства вдвое больше сил, чем имел.

— Беверлей сказал вам, — прохрипел он. Слова выходили так, будто он с трудом вытаскивал их из груди.

— Сказал.

— Про дыхание?

Я опустил глаза.

— Значит, знаете.

Подойдя к двери, я притворил ее плотнее.

— Знаю я далеко не все, — буркнул я, возвращаясь к столу. — Только то, что записал доктор. Ходить ты будешь, работать руками — тоже. Вот только бегать и носить тяжести будет сложно.

Иван смотрел куда-то мимо меня. Я отметил:

— Именно поэтому не стоит сейчас рубить с плеча.

— Я не с плеча, — отозвался богатырь.

— Я видел, как ты сегодня вертелся у машины. А если на тракте начнется тряска, ударит холод или дыхание перехватит в самый неподходящий момент?

Иван перевел взор на свою трость, сжал пальцы и все же опустился на лавку. Он будто признавал поражение перед собственным телом.

Глядя на него, у меня что-то внутри неприятно кольнуло. Раньше Иван никогда не садился в моем присутствии. Да, я ему разрешил, но его воля всегда была выше. Он мог часами стоять навытяжку или шагать рядом, пока я сам не начинал мечтать о привале. Теперь же он сидел, уткнувшись взглядом в собственные руки.

— Я не смогу, как раньше, — произнес Иван.

Твою ж… Эх, Толя, надо спасать парня.

— Рано загадывать, — я попытался возразить, набрав в грудь воздуха, но так и не нашел нужных слов.

— Ходить долго — в тягость, — продолжал он. — Бежать — не смогу. В драке… проку будет мало. Но руки-то при мне. Глаза видят, голова соображает.

— Ваня, для управления машиной этого недостаточно.

— Как и для прежней службы, — согласился он.

Я принялся мерить шагами комнату, не находя себе места. Внутри все протестовало против этой затеи.

— Механика не знает жалости, Иван. Это тебе не лошадь, которая может вывезти пьяного из канавы по старой памяти. Вокруг рычаги, давление, вес. А за спиной — насос и баллоны под завязку. Любая оплошность обернется катастрофой.

— Видел, — коротко отсек он.

— Вот именно, что видел! Вчера только смотрел.

Иван поднял на меня глаза, в них была странная сосредоточенность.

— Там же сила не на первом месте, — тихо проговорил он. — Тот мастер раненный, который водитель, он говаривал. Надо ждать. Слушать. Не дергать лишнего.

Слово «слушать» правильное. Ваня разглядел в «Авроре» место, где человек может быть полезен. И слово выучил — «водитель».

— Где ты набрался этому? — спросил я вздыхая. — «Водитель»?

Он повернул голову к окну.

— Вы говорили. Иван Петрович повторял. Мальчишки подхватили.

Действительно. Сами ввели это слово в обиход, старое «кучер» не вязалось, а «машинист» не нравилось мне. Так и прижилось это «водитель».

— Тебе нужна новая служба, — подытожил я.

— Да.

— И если я откажу?

— Буду просить снова, — ответил он, правда без вызова.

Упрямец. Вот же упрямец.

Я сел, опираясь подбородком на набалдашник трости.

— Послушай меня внимательно. Прямо сейчас — я не могу так рисковать. К испытаниям на треке я тебя не допущу, в дальний выезд — тем более. Даже во двор с включенным ходом пока нельзя.

Лицо Ивана осталось неподвижным.

— Но сидеть в машине можно, — продолжил я. — Пока она не заведена. Пусть тебе покажут посадку, объяснят, как держать руки, куда смотреть. Научат ждать и не тянуть рычаги почем зря. Нужно привыкнуть к рулю. Потом Беверлей еще раз проверит тебя и мы вернемся к этому разговору.

Я впервые за вечер улыбнулся. Ваня ответил тем же.

Вытянув из стопки чистый лист, я набросал несколько строк, эдакую памятку для самого себя на завтрашнее утро: «Иван. Машина. Посадка в сарае. Без хода. Проинструктировать. Беверлею осмотреть». Внизу я размашисто добавил: «Без трека!» — и подчеркнул дважды.

Иван следил за движением пера.

— Доволен? — спросил я, откладывая перо.

— Нет, — последовал незамедлительный ответ.

Я вскинул брови, вглядываясь в его лицо. Вот паршивец.

— Это еще почему?

— Доволен буду, когда поведу.

Я хмыкнул. В богатыре проступала былая сила.

Он начал подниматься. Грудь вздымалась с трудом, справился, не позволив себе ни единого стона. Счастливый богатырь поклонился и направился к выходу.

— Ваня, — окликнул я его у самого порога. — Почему именно сейчас?

Он долго стоял ко мне спиной, я уже решил, что вопроса он не услышал.

— Ждал, — донеслось до меня.

Я не стал допытываться.

— Я уже умирал один раз. Второй раз лежать не стану.

Дверь за ним закрылась.

На следующий день Архангельское внешне все оставалось прежним, мокрый мартовский двор, тягучий дым над кухней и пар от лошадей. Однако у дверей мастерских больше не ошивались праздные ротозеи, а на старой дороге, ведущей к зарослям, выставили людей. Теперь к «Авроре» допускали строго по списку; человек у нижнего входа сверял наличие нужной пометки в своей тетради.

Происшествие на треке охладило пыл любителей зрелищ. Водитель восстанавливался, а рабочие разбирали настил у поворота.

Работа с винтовками началась с проверки технической готовности нашего производства. Вроде бы все подходило.

Я понимал какая ответственность ложится на плечи при работе с емкостями для сжатого воздуха. Стоит проглядеть слабину в металле, и человек рискует лишиться руки или глаза от разлетевшихся осколков. А после свидетели будут разводить руками, сокрушаясь, что «никто не ожидал». Я же привык ожидать худшего. Да, во мне проснулся пессимист. Гладкая стенка сосуда сама по себе еще не гарантирует безопасности, а красивая фаска усыпляет бдительность, скрывая огрехи.

Утром в мастерскую заехал Кулибин со своим подмастерьем. Старик выглядел хмурым. Я подвинул ему листы с новыми требованиями.

— Тяжелая выйдет штука, — проворчал он. — Солдаты за такое спасибо не скажут.

— Зато останутся живы, — отрезал я.

Кулибин посмотрел на меня исподлобья и забрал бумаги. Несмотря на свою страсть к спорам, он прекрасно умел отличать прихоть от необходимости. Работа предстояла колоссальная. Пока один занимался деревом, а другой металлом, третий готовил футляры, каждый сверял свою работу с контрольной заготовкой.

Работа спорилась.

После обеда я вышел под навес к «Авроре». Заднюю часть машины открыли, откинув промасленный холст для осмотра насоса. Рядом на досках аккуратно разложили кожаные прокладки и инструменты. От железа тянуло маслом и сырой древесиной. После переезда из Москвы машина выглядела грозным инструментом.

Водителю запрещалось спешить, после каждой поездки требовался осмотр креплений.

Возле «Авроры» крутились Мирон и Иван. Ваня следил за хватом мальчишки-наставника, перехватывал его взгляд на рычагах. В нем было слишком много огня.

Я разрешил Ивану сесть на место водителя. Трость лежала сбоку. Под руководством мальчишки он привыкал к посадке. Иван не задавал вопросов и не пытался казаться знатоком. Он скупо и медленно повторял каждое движение.

Я наблюдал за ними от края навеса. Если Иван и справится, то только благодаря своей воле. За ним требовался пригляд как за человеком, способным терпеть до самого конца, когда станет уже слишком поздно.

Последующие дни превратились в бесконечную череду технических пометок. Мой график определяла рука Прошки, фиксировавшая номера ружей, фамилии мастеров и результаты притирки каждой детали. В его книгах отражалась вся наша изнанка, водяные проверки сосудов, выявленные пропуски воздуха и случаи, когда мастеровые пытались сдать работу, которую я заворачивал.

За это время мы перекроили привычный уклад Архангельского сильнее, чем за месяц любой стройки. В нижних мастерских теперь стоял дух свежего дерева и масла. Пока в одном покое люди подгоняли ложи, в другом сушили футляры, добиваясь того, чтобы крышка закрывалась плавно. Возле стен теснились деревянные гнезда для воздушных сосудов, каждое из которых было снабжено выжженной меткой и подогнано под нужный размер. Рабочие у «Авроры» возились с прокладками насоса и проверяли ремни, стараясь уберечь механизм от сырости.

Кулибин юрко перемещался на своей коляске между столами, и одно его присутствие заставляло мастеровых работать лучше. Иван Петрович обладал редким даром, он чуял фальшь кожей. Он не тратил силы на борьбу с ленью, ведь нерадивого работника видно сразу, по вялой руке и блуждающему взгляду. Больше хлопот доставляли люди старательные, но самонадеянные. Один порывался сделать «красивее», другой вносил правки в чертеж «на свой взгляд», а третий гнался за скоростью.

— Если один стрелок привыкнет к определенной форме ложи, а другой получит иную, они нас помянут недобрым словом, — наставлял я мастеров.

Кулибин добивался единообразия во всем. Мое рабочее место находилось чуть поодаль. Здесь люди невольно переходили на шепот, работая среди тонких клапанов, притертых седел и кожаных прокладок. Прошка поначалу выводил каждый номер с чрезмерным усердием. Но позднее он втянулся и стал деловитым, делал на автомате все.

Как-то к нам попал узел, сопряженный с сосудом из второй пары. На первый взгляд работа казалась нормальной, и я уже готов был отложить деталь, но Прошка, сверившись с книгой, вдруг остановил. Я не стал его торопить; в такие моменты ученик должен сам решиться и переступить через авторитет мастера. Закусив губу, мальчишка развернул ко мне книгу и указал на строку. Выяснилось, что при первичной водяной проверке деталь дала небольшую осадку, а отметки о повторном испытании после правки не было. Кто-то ограничился короткой припиской: «внешне чисто».

Мастеровой, стоявший рядом, заметно напрягся, он явно злился на мальчишку, который посмел сомневаться в его труде. Я раскрыл линзу со своего кольца и, повернув металл к свету, обнаружил едва заметную царапину у самой посадки. В теплом покое она могла не дать о себе знать, но при резком перепаде давления или на холоде была бы утечка.

Без лишних слов, я отправил узел на переделку. Прошка сам внес запись о браке; его рука слегка дрожала. Хвалить его я не стал, в нашем деле похвала превращает норму в подвиг, а мне нужно было, чтобы он привыкал к ответственности.

К вечеру мы снова собрались в потайной комнате Юсупова. Александр Муравьев на рельефной модели усадьбы указал на участок за оврагом, защищенный естественным валом. Мы готовили режимный объект.

Толстой лично отбирал людей для первой пробы, игнорируя охотничьи заслуги. Его интересовали дисциплинированные. Раевский, кстати, попал в этот список. Он принял это назначение молча, видимо, осознав, что сейчас его главная польза — в точном исполнении приказа.

Иван продолжал свои занятия под навесом. Сидя на месте водителя в неподвижной машине, он осваивал порядок движений. Его явно раздражало, что на пути к цели теперь стояли медицинские ограничения.

Первое полевое испытание винтовки назначили на раннее утро. Ночной морозец, несмотря на март, еще надежно держал почву, позволяя людям добраться до оврага, не увязая по колено в весенней хляби. Выбранное Александром Муравьевым место идеально подходило под наши цели. За мишенями высился надежный земляной вал, старая дорога уходила в сторону, а непролазный кустарник скрывал нас от посторонних. Бенкендорф и Фигнер заблаговременно расставили посты.

Юсупов, облаченный в неброский дорожный сюртук, изучал участников. Происшествие на треке явно научило его искать изъяны в человеческой породе. Толстой привел с собой стрелков особого толка — людей приученных к монотонному ожиданию и точному следованию приказам.

Прошка бережно прижимал локтем кожаный чехол с книгами, укрывая его от порывов ветра. «Аврору» неспешно выкатили. Место за рычагами занял Мирон. Возле машины развернули полевой склад.

Перед началом стрельб я собрал людей у временного стола. Я в который раз провел инструктаж и разжевал названия частей винтовки. Под конец, опираясь на трость, я обратился к стрелкам:

— Повторяю, баллон на землю не класть. В санях не бросать. Каждое движение — только по команде и с обязательной отметкой в книге. Помните: поврежденная емкость стоит кому-то из вас руки, а то и жизни.

Один из солдат опасливо отодвинулся от ящика. Тело среагировало быстрее ума — это добрый знак. Демонстрируя винтовку, я продолжил:

— Здесь нет кремня и дыма. Забудьте об отдаче. Если дернете спуск, пытаясь «помочь» выстрелу, — только все испортите. После выстрела сохраняйте неподвижность до особого распоряжения.

Я задумался о прицельной трубке. Глаз каждого стрелка искал центр по-своему, что давало ненужный разброс. И только сейчас я пришел к тому, что внутри требовалась метка. Возможно, тонкая рамка с нитями, которая не мешала бы чистке и не давала бликов. Я быстро черкнул пометку в блокноте.

Наконец на огневой рубеж вышел первый человек из команды Толстого — немолодой солдат. Расположившись на ткани, он прильнул к прикладу. По напряженному плечу было видно, что мышечная память ждет порохового удара. Сверив номера по книге Прошки, я дал отмашку.

Спуск сработал почти бесшумно. Вместо грохота и облака дыма раздался щелчок механизма, за которым последовал стук пули о щит у земляного вала.

Наступила тишина. Даже не тишина, а громкое безмолвие. Я с довольным видом разглядывал вытянутые лица соратников. Эх, Толя, то ли еще будет.

Давыдов перестал щуриться, осознав, что на таком расстоянии цель поражена без единой вспышки. Толстой подошел к стрелку, проверяя положение его рук, и только убедившись в соблюдении инструкций, позволил осмотреть мишень.

Попадание оказалось рабочим, без лишних чудес, что меня вполне устраивало. Дальнейшие испытания вскрыли реальную картину: один стрелок долго подгонял ложу под плечо, у другого выявились проблемы с центровкой прицела, а четвертое ружье пришлось вовсе снять из-за нестабильной работы редуктора.

Молодой солдат, потянувшийся к замку раньше команды, был отстранен Толстым. У машины же работа шла слаженно.

К концу стрельб в наших руках было много материала для осмысления. Мы выявили огрехи в креплении футляров, ненадежность одного из редукторов и потребность в доводке прицелов. Прошка исписал несколько страниц.

Домой возвращались в молчании. Юсупов задумчиво смотрел на закрытые кофры. Я шел последним, прокручивая в голове цепочку действий. Судьба этой системы теперь зависела от каждой пары рук: стрелка, мастера у насоса и меня, как ремонтника.

Возле нижней мастерской мы спешно организовали приемку. Прошка разложил свои книги с такой тщательностью, что я невольно ощутил гордость за мальчишку — он начал бояться профессиональной небрежности. Моя школа. Стрелки подходили по одному, сдавая футляры под строгую сверку номеров. Пока я изучал клейма на ложах и редукторах, Толстой внимательно выслушивал замечания: кому ремень натер плечо, а у кого палец непроизвольно дернулся к замку после выстрела.

С баллонами работали с удвоенной осторожностью. Я лично осматривал каждый кожух и резьбу, пока Кулибин проверял сохранность гнезд, пострадавших от дорожной тряски. Мастера, отогнав «Аврору» под навес, принялись за ревизию насоса. Иван, опираясь на свою трость, сидел на скамье у колеса. Готовится стать водителем.

Сверка продвигалась без заминок. Все было хорошо ровно до тех пор, пока мы не услышали крики, а после чего послышались выстрелы. Благо, все пневматическое оружие было сдано, поэтому на улицу выбрались без винтовок.

Вернувшиеся вскоре Бенкендорф и Фигнер подтвердили худшие опасения. На старой дороге видели чужака в темном платье, сумевшего скрыться в ельнике. Если бы этот соглядатай интересовался нашей стрельбой, он бы затаился у оврага.

Юсупов был в гневе. Он поднял на уши всех. Я был спокоен, ведь по сути, охрана отработала как надо. Да, упустили лазутчика, но ведь испытания винтовок «гость» не углядел. Наверное.

Но если предполагать самый плохой вариант, то все не так радужно как могло бы мне казаться. Если кто-то понял, что из себя представляет наше главное оружие, то это значит, что мы превратились в мишень.

Окинув взглядом стрелков и офицеров, Юсупов подозвал управляющего. Он велел топить баню, готовить сухое белье, людей пускать по очереди, у мастерских выставить караул.

Возражать никто не думал. После пронизывающего ветра и раскисшей грязи даже самые двужильные держались на упрямстве.

Усадьба преобразилась, забегали слуги, таская к мыльне ведра, стопки простыней и чистые чулки. Возле нижнего крыльца двое дворовых мальчишек ожесточенно скребли грязь с офицерских сапог. Один вцепился в давыдовскую обувку с такой яростью, что едва сам не ухнул в лужу.

Давыдов остановился. Напустив на себя максимально важный вид, он наставительно произнес:

— Ты, братец, сапог-то не казни. Он сегодня и без тебя настрадался.

Пацан замер, испуганно хлопнул глазами, но, сообразив, что барин не гневается, расплылся в щербатой улыбке. Денис Васильевич двинулся дальше с видом монарха, только что успешно разрешившего кризис в малом государстве.

А вот Фигнер париться не спешил. Обойдя усадьбу и проверив секреты у дальнего угла двора, он сунул нос даже под навес к «Авроре». Вернулся Александр Самойлович с промокшими ногами и свирепой физиономией.

Проводив его взглядом, Давыдов усмехнулся:

— Вот человек. Отправь его в баню — он и пар допросит.

— И даже пар у него сознается, — поддакнул я.

Денис Васильевич оценил сарказм, весело хмыкая.

К моменту, когда подошла наша очередь, уже стемнело. У банного сруба накидали песка, чтобы господа офицеры не переломали ноги на скользких досках. Рядом с массивной дверью парильщик приготовил медную шайку с кипятком и объемистую кадку холодной воды. Из приоткрытой щели тянуло распаренным деревом и дымком. После целого дня на холоде этот дух казался лучшим в мире.

Оставив трость с набалдашником-саламандрой в предбаннике, я вошел последним.

Юсупов уже обосновался на лавке. Завернувшись в холст, с прилипшими ко лбу влажными волосами, он растерял светский лоск, сделавшись проще и земнее. Давыдов устроился у стены, с хищным прищуром изучая парильщика. А Толстой растирал ноющее плечо. Бенкендорф занял место поближе к двери. Привычка — вторая натура.

Мне выдали веник. От потемневших в кипятке листьев резко пахло свежестью. Осторожно присев на краешек лавки, я вытянул ногу. Забавно. Утром голова пухла от мыслей о грядущей войне и людях. А вот сейчас горизонт планирования сузился до простой задачи: не приложиться хромым коленом о деревянный настил.

Парильщик плеснул из ковша на каменку. Разговоры стихли. Кусачий жар ударил в лицо, облепил плечи и спину. Тело наконец-то расслабилось. Весь день я держался на адреналине, но теперь пришлось капитулировать, я чертовски устал.

Первый заход Давыдов выдержал стоически. На втором начал подозрительно коситься на мужика с веником. На третьем не выдержал:

— Борис Николаевич, он у вас всех гостей так люто потчует, или только тех, кто еще нужен короне живым?

Юсупов едва заметно дернул уголком губ:

— Вас щадят, Денис Васильевич.

— Щадят⁈ — фыркнул гусар, разворачиваясь к мужику. — Слышишь, братец? Если это милость, то избавь меня от своей любви. Я человек простой, могу и не сдюжить.

Мужик и ухом не повел. Перехватив веник поудобнее, он с таким знанием дела прошелся по гусарским ребрам, что Давыдов сперва крякнул, а затем раскатисто захохотал:

— Во! Другое дело. Никаких разговоров, кавалерийская рубка.

Толстой приоткрыл один глаз:

— Кавалерия шумит как обычно.

— Так баня же ж, граф. Здесь и строевой конь о душе бы задумался.

Бенкендорф отвернулся к бревенчатой стене, пряча усмешку. Мы тихонько посмеивались.

Мой парильщик оказался понятливым мужиком. Кто-то явно успел шепнуть ему про увечье, поэтому выздоравливающую ногу он деликатно огибал, зато по спине и лопаткам прошелся от души. После первых жгучих ударов мелькнула мысль остановить экзекуцию. Передумал, пусть лупит. Иногда полезно и такое.

Давыдов не унимался, не знал, что баня ему так по душе. Ему было весело, кажется он думал, что Толстому оказывают слишком много почтения.

— Графа-то пожестче! — скомандовал он. — Он сегодня людей взглядом строил. Пусть теперь веник им покомандует.

Граф и ухом не повел.

После второго захода я вышел остудиться. Слуга накинул на плечи теплый халат, подсунул сухие чулки и всучил кружку с обжигающим сбитнем. Из-под входной двери тянуло сквозняком. После адского пекла парилки этот контраст бодрил. Сделав большой глоток, я обжег небо, поморщился и внезапно понял, что зверски голоден.

За бревенчатой перегородкой Давыдов требовал свежих веников, грозясь иначе ославить княжескую мыльню на всю Москву. Бенкендорф, вынырнув в предбанник, уже застегивал ворот чистой рубахи.

Спустя пару минут нарисовался и Фигнер. Распаренное лицо, мокрые волосы, он умудрился помыться, одеться и снова включить режим ищейки.

Выскочивший следом Давыдов экспрессивно всплеснул руками:

— Александр Самойлович, ну имейте совесть! Человек из бани должен выходить хоть немного размякшим. А вы как вошли, так и вышли.

— Кто-то обязан следить, чтобы вы, Денис Васильевич, размягчались без ущерба для окружающих, — иронично хмыкнул Фигнер, насухо вытирая шею.

Давыдов расхохотался во весь голос.

Юсупов нас повел в небольшую, жарко натопленную комнату без прислуги. На столе была гора снеди: исходящие паром щи, соленые огурцы, грузди, ломти холодной говядины, пироги и пузатый графин алкоголя. То, что доктор прописал для тех, кто сперва выморозился до костей, затем ошпарился кипятком, и кого следовало срочно накормить.

Накинув сухой сюртук, Юсупов дождался, пока хлопнет дверь за последним лакеем.

— Сперва поедим, господа.

Давыдов плюхнулся на стул, уважительно обозревая миску с щами.

Денис Васильевич проводил пузатую бутылку таким взглядом, каким гусар смотрит на породистую кобылу.

Плеснув себе водки, Толстой опрокинул стопку, занюхал коркой хлеба и принялся за щи. Работал ложкой он основательно.

Первая тарелка щей сняла напряжение. Разговоры свернули с высоких материй на насущное: у кого протекли сапоги, кому парильщик едва уши не отмотал.

Идиллию прервал скрип двери. Ввалились оба Муравьевых в компании Раевского. Замыкал взъерошенный Кулибин с мокрой бородой и свирепым видом, яростно работая руками, въезжая к нам. Вся четверка застыла у порога. Вид у них был донельзя рабочий: рукав Александра щедро вымазан мелом, на пальцах Сергея засохла глина, а Раевский рассеянно тискал в кулаке деревянный колышек.

Юсупов оглядел процессию с явным интересом.

— Господа, вы из «штаба» или прямиком из землемерной ямы?

Александр Муравьев виновато поклонился:

— Разбирали ход по модели, Ваше Сиятельство. Раевский передвигал обоз, да так с ним в руке и ушел.

Заметив наконец колышек в собственной ладони, Владимир Федосеевич покраснел. Давыдов оживился.

— Позвольте полюбопытствовать, сударь, это обоз или неприятельская артиллерия? Если обоз — располагайте его рядом со мной, беру под личную опеку. Если артиллерия — отодвиньте подальше от моих щей.

Смутившись еще сильнее, Раевский все же выдавил улыбку:

— Это мостовой знак.

— Изумительно. Мост к пирогам нам сейчас нужен.

Кулибин, подъехал, отломил горбушку и сварливо забубнил:

— Они на вашей модели, князь, мост прямо в болото воткнули. А теперь спорят, что красиво вышло.

— Не в болото, Иван Петрович, — без задора огрызнулся Сергей Муравьев-Апостол, защищая проект. — На край низины.

— Край низины по весне и есть болото.

Оказывается, Юсупов отправил к ним лакея, чтобы те пришли в баню, но они увлеклись учениями на «диораме» Архангельского.

Получив тарелку, Александр Муравьев принялся чертить вилкой в воздухе, объясняя, как они тестировали обходной маневр после проливного дождя на рельефной модели. Разговоры предсказуемо скатились к жарким спорам.

Я гонял по тарелке остатки говядины и просто слушал. Вся эта веселая перепалка казалась невероятной роскошью. Люди, которые часами месили грязь на холоде, сейчас самозабвенно ржали над тем, что кавалерию на картах надо обозначать стопками с водкой — для наглядной демонстрации ударной мощи.

Под конец трапезы у косяка снова выросла фигура Фигнера. Давыдов немедленно салютовал ему рюмкой.

— Александр Самойлович, присоединяйтесь! Мы тут конницу штофом заменяем.

Фигнер схватил кусок хлеба и ломоть холодного мяса, он привалился спиной к стене. Давыдов посмотрел на него со вселенской скорбью:

— Вот человек, которому даже стул не мил.

Меланхолично прожевав, Фигнер сообщил:

— Стул ни при чем, Денис Васильевич. Возле двери лучше слышно и видно.

— Сдаюсь, — гусар воздел руки к потолку. — Его нельзя победить. Его можно только подкармливать на посту.

Сытая дрема развязала языки, градус беседы пополз вверх. До пьяного разгула, впрочем, не дошло: Юсупов спаивать гостей не планировал. Зато Давыдова после бани, наваристых щей и пары рюмок — понесло. Денис Васильевич превратился в эталонного краснолицего гусара, искрящегося весельем и готового божиться, что с тремя казаками, парой дохлых кляч и крепким матерным словом прошел бы маршем до самого Парижа, кабы не путались под ногами штабные крысы.

Редкое зрелище, никаких лозунгов и пафосного позерства. Мужики отогрелись, набили желудки и теперь с упоением болтали. Давыдов про маневры и лошадей, Кулибин про сломанные оси и тягловую силу, а Муравьевы про рельеф и мосты.

Подхватив кураж, Денис Васильевич выдал байку о молодом корнете, который в распутицу так лихо повел полуэскадрон к «сухому перелеску», что спустя четверть часа трое гусар вытягивали его из сапога, двое держали бьющуюся в грязи лошадь, а сам герой доказывал, что маневр был гениален, просто земля попалась подлая. С тех пор, божился Давыдов, он оценивает дорогу по роже местного крестьянина. Если мужик молчит и смотрит в сторону — соваться туда не след. Если чешет репу, можно рискнуть. Если лыбится — все, разворачивай коней.

— А если мужик крестится? — полюбопытствовал Раевский.

— Тогда надлежит спешиться, поклониться ему в пояс и топать пешком следом за батюшкой.

Ко дну второй бутылки застольный гомон стал солиднее. Толстой, лениво цедя слова, припомнил случай с учений, когда самый горластый храбрец полез на рожон без приказа и едва не сорвал операцию нормальным, спокойным людям. Разомлевший гусар спорить не стал, согласившись, что самые крикливые в строю обычно первыми просят пощады.

И тут в дверном проеме вырос управляющий.

Он стоял на пороге, дожидаясь, пока князь повернет голову. В руках слуга держал запечатанный пакет с дорожной пометкой, такие доставляли только курьеры с почтового тракта.

Юсупов потянулся за письмом, видимо, ожидая очередную хозяйственную сводку. Но князя вдруг напрягся, едва он разглядел сургучную печать.

До этой секунды застолье еще по инерции катилось по рельсам гусарских баек. За столом давились от смеха.

Вместо того чтобы вскрыть конверт, Юсупов сдвинул его по столешнице в мою сторону:

— Вам, Григорий Пантелеевич.

Голос прозвучал слишком равнодушно для пустячной бумаги, доставленной ночным курьером.

Я взял пакет. Веселье вытекало из комнаты, стирая улыбки с лиц.

Канцелярский почерк гласил: «Барону Григорию Пантелеевичу Саламандре». Рядом алела пометка о срочности. Сургуч явно шлепнули в императорской канцелярии.

Заглушив желание изодрать обертку в клочья, я аккуратно сломал печать. Внутри обнаружились лаконичные строчки, в которых Вдовствующая Государыня Императрица Мария Феодоровна изволила требовать моего присутствия в Петербурге. Без промедления и без указания причин.

Зато в самом конце пряталась приписка: надлежало явиться «в приличном виде».

Я перечитал фразу. Еще раз.

Тяни они меня на ковер из-за мастерских Архангельского — потребовали бы бумаги, образцы и сметы. Заподозри в измене — тон был бы другим.

Словосочетание «приличный вид» отдавало интригами. Я сразу вспомнил Элен с ее горячим поцелуем у кареты и уверенностью в то, что Вдовствующая императрица решила меня окольцевать.

Сложив бумагу, я аккуратно положил ее на стол. Юсупов настороженно смотрел на меня.

— Что там?

Я придвинул письмо к нему. Пробежав короткий текст глазами, князь «споткнулся», Толстой подался вперед.

— Без промедления, — прошептал Борис. — И без причины.

— Причина имеется. Просто ее не сочли нужным указывать.

— Из-за нашего Архангельского?

Князь зыркнул на стоящего у дверей управляющего, затем перевел тяжелый взгляд на Фигнера. В голове Юсупова наверняка уже крутились мысли о том: кто донес, кто сдал тайные работы в мастерских, как именно Петербург планирует придушить нашу самодеятельность, выставив Архангельское рассадником заговоров. Благо, того француза-дворецкого уже нет, его отправили в Петербург, дабы хорошенько «расспросить». Может из-за него переполох? Да нет, же не может быть.

С другой стороны картина с позиции Юсупова выглядела погано: магнат-затворник, секретные цеха, офицеры, стрельба, рельефные карты. Идеальная фактура для завистников.

Но меня напрягало другое. Я кивнул на письмо.

— Для допросов с пристрастием гардероб не оговаривают, Борис Николаевич.

— Вы думаете о придворной интриге?

— О семейной.

Давыдов присвистнул. Сунув проклятое письмо во внутренний карман сюртука, я постучал пальцами по столу.

— Кажется, меня тащат под венец.

На следующий день Юсупов поднял усадьбу на ноги. В нижних сенях чадили две лампы. На улице конюхи уже выводили застоявшихся лошадей, а у крыльца управляющий по списку отмечал тех, кому предстояло трястись со мной до самого Петербурга.

Опираясь на трость, я спустился на крыльцо в накинутом дорожном сюртуке, на ходу застегивая перчатки. Казалось бы, всего пара строчек, однако из-за них я уже рефлекторно фиксировал взглядом каждый темный угол во дворе.

Дворовые суетились. В задок кареты уже трамбовали мой дорожный сундук. Рядом конюх яростно, но строго шепотом материл подпругу верховой лошади — разбухшая от сырости кожа никак не лезла в пряжку. Возле второго экипажа люди князя пересчитывали мешки с сухарями, запасные рукавицы и походную аптечку. По бумагам выглядело как рутинное сопровождение барона по вызову императрицы, на деле же Юсупов с Толстым сколачивали мне полноценный боевой отряд.

Двадцать сабель.

Князь явно порывался отрядить больше, я прекрасно читал это по его хмурому взгляду. Толстой же отсек лишних. Взяли только проверенных, тех, кто умеет спать в седле, держать язык за зубами и не хвататься за тесак. Оголять Архангельское ради моей персоны было нельзя.

Вынырнувший из сумерек Фигнер щеголял в дорожном кафтане. Лицо — непроницаемое.

— Поеду в вашей карете, — отчеканил он. — На станциях выходите только после меня.

— А если по прибытии меня с порога потащат во дворец?

— Во дворце их правила. На тракте — мои.

Сказал как отрезал. Из боковой двери выкатился взъерошенный Прошка. Воротник перекошен, правый чулок сполз гармошкой, зато под мышкой зажат кожаный тубус с бумагами. Следом семенила девка из бельевой, сердито размахивая каким-то свертком.

— Ваш грамотей сухие портянки опять бросил! — пожаловалась она мне. — Башку бы свою так не забывал!

Пацан покраснел:

— Да положил я, матушка!

— Одну! У тебя, выходит, одна нога для Петербурга припасена?

Проходивший мимо Давыдов радостно оскалился:

— Не брани юношу! В столице иногда и одной ноги за глаза хватает, ежели уметь вовремя на колено упасть.

Девка смерила гусара подозрительным взглядом, не разобрав — барин шутит или издевается, всучила Прошке сверток и удалилась.

Мастерскую сторожил донельзя важный Мирон. Перед ним на верстаке уже разложили амбарную книгу, руччку и стопку чистых листов. За его спиной нависал Кулибин, умудрившийся перемазать пальцы в ружейном масле еще до восхода солнца.

— Прохор едет со мной, — бросил я старику. — Учет на время поездки на Мироне. Выдача и прием деталей только под запись: номер, мастер, время.

Мирон судорожно сглотнул, вытягиваясь:

— Буду писать!

— Бумагу марать всякий горазд, — проворчал Кулибин. — Ты попробуй пером не сбрехать.

— Вот и проконтролируете, Иван Петрович.

Старик исподлобья зыркнул на меня, затем перевел взгляд на пацана. Затем дошла очередь до арсенала. Я решил взять один экземпляр пневматической винтовки. Его упаковали в неприметный деревянный кофр. Мне хотелось поработать над ним в Петербурге. Еще не ясно как долго я буду отсутствовать. Правда без насоса он бесполезен, но все же.

Кулибин ревниво следил, как я защелкиваю замки на кофре.

— В столице чужим в руки не суй.

— Само собой.

— И своим без нужды не свети.

Я улыбнулся. Под своим ворчанием он прятал заботу. Я всучил ему сложенный вдвое лист со списком допустимых работ и перечнем того, к чему прикасаться категорически запрещалось. Пробежав глазами по строчкам, Кулибин молча сунул бумагу за пазуху. Согласен, значит.

У навеса обнаружился Иван.

Тяжело опираясь на палку, он стоял с хмурым лицом.

— Тебя не беру, — рубил я с плеча. — Дорога вымотает. Тряска, сквозняки на станциях, сырость. Здесь от тебя толку больше. Занимайся «Авророй», но только в меру.

Он молчал. Прошка за моей спиной нервно переминался с ноги на ногу.

Я коротко похлопал его по здоровому плечу и развернулся к карете.

Давыдов инструктировал конный резерв, оставляемый в усадьбе для связи.

Перехватив мой взгляд, гусар подошел к экипажу:

— Барон, во дворце держитесь поближе к Александру Самойловичу. От агрессивной невесты он вас, пожалуй, не отобьет, зато потом укажет следствию, кто первый начал.

— Умеете вы успокоить перед дорогой, Денис Васильевич.

— Обращайтесь! Я вам еще и половины возможных пакостей не перечислил.

— Оставьте барону хоть каплю интриги, гусар, — устало осадил его Юсупов.

Толстой подошел, понизив голос:

— На перегонах из кареты не высовывайся, Григорий Пантелеевичь. Начнутся споры из-за свежих лошадей — пусть лаются наши люди.

Я согласно махнул головой.

Внутри экипажа пахло кожей. Фигнер занял место напротив. Прошка примостился сбоку, вцепившись в свой тубус. Кофр с винтовкой мы задвинули под сиденье так, чтобы снаружи он казался обычным багажом.

Я махнул рукой в окно.

Экипаж дернулся, ухнув колесом в мокрую колею.

К полудню начался ад. Утренний холод сменился раскисшей жижей. Ямщики искали твердую почву, конюхи спешились, а верховым то и дело приходилось вытягивать застрявшие в колее экипажи. В какой-то момент двое юсуповских мужиков по колено ухнули в грязь, пытаясь подсунуть хворост под увязшее переднее колесо.

На первой же почтовой станции Фигнер выпрыгнул наружу еще до полной остановки.

Осмотрел двор, сунул нос в конюшню, оценил праздношатающихся у ворот, проверил сени и только затем распахнул мою дверцу. Местный смотритель, помятый тип в засаленном сюртуке и с опухшей со сна физиономией, протрезвел, углядев юсуповские печати на бумагах. Он было завел привычную шарманку про распутицу, загнанных лошадей и вчерашний обоз, подчистивший все резервы, но старший конвоя молча сунул ему под нос подорожную. А затем добавил пару непечатных аргументов, которые в России всегда работают магическим образом. Лошади, трезвый ямщик и пузатый самовар появились в рекордные сроки.

В станционной горнице воняло овчиной. Хозяйка метнула на стол грубые плошки, краюху хлеба, миску каши и исходящий паром чайник. Прошка поначалу уселся словно на светском рауте, но, заметив, как один из конвойных жрет кашу прямо с ножа, слегка оттаял. После кружки кипятка он и вовсе порозовел.

Сменив лошадей, мы двинулись дальше. В таком ритме прошли следующие несколько дней. Мы не гнали лошадей в мыло — тяжелые экипажи, два десятка сабель сопровождения, распутица, да и спрятанная пневматика требовали аккуратности. На одних станциях смотрители стелились ковриком при виде печатей. На других — жаловались на хворых ямщиков и гнилой овес. В таких случаях во двор выходил Фигнер. Говорил он мало, смотрел долго. И чудодейственным образом свежая пара и абсолютно здоровый кучер находились в течение четверти часа.

На очередном постоялом дворе баба, подавая капустные пироги, подозрительно долго косилась на оружейный кофр. Прошка клацнул челюстью, намереваясь выдать какую-то поясняющую глупость, но мой каблук вовремя опустился ему на ногу. Пацан прижал язык, покрываясь красными пятнами. Позже я заметил, как он старательно выводит в тетради: «Без прямого вопроса рта не разевать. При вопросе — смотреть на барина». Растет смена.

Наматывая на колеса версты, я все чаще гонял в голове причину вызова. Не могло же все крутиться вокруг моей возможной женитьбы? Не верю я в это. Тогда что?

Вариант первый: очевидный и паршивый. Кто-то слил в Петербург информацию об Архангельском. Рассказ про закрытые цеха, вооруженных людей, секретные чертежи и пневматику легко подать так, что во дворце увидят не оборонный заказ против Бонапарта, а личную армию амбициозного князя. Хотя про пневматику не могли так быстро узнать. Но все же, если Мария Феодоровна проглотила эту наживку, меня выдергивали для первого удара. Без меня Юсупову будет сложнее.

Вариант второй. Что еще могло быть? Вот ничего не лезет в голову.

Элен, дьявол ее дери, могла оказаться права. Вдовствующая императрица решила, что Саламандру пора окольцевать. Свободный я непредсказуем — сегодня работаю на Юсупова, завтра пью чай с Екатериной Павловной, а послезавтра собираю станки в собственном гараже. А вот женатый человек себе уже не принадлежит. Появляются тесть, теща, званые ужины, визиты вежливости, куча родни и совершенно законное право супруги совать нос в мой рабочий кабинет.

Паршиво, если именно в этом дело. Надеюсь, все же будет третий вариант, что-то проще. Может к балу какому-то нужно украсить драгоценностями помещение дворца. Возможно? Хотелось бы верить.

На четвертый день Прошка перестал глазеть по сторонам, он фиксировал где подсунули прелый овес, где смотритель взял на лапу и даже не покраснел, где ямщик знал расположение рытвин лучше. Наблюдая, как конюх остервенело растирает соломой взмыленную лошадь, пацан выдал с искренним удивлением:

— Выходит, без овса, печки и бумаги с печатью никто никуда не едет.

— А еще без людей, которые не украдут все это по дороге, — хмыкнул я.

Он старательно заскрипел пером. Перечитал, смутился и спрятал тетрадь за пазуху. Я деликатно отвернулся к окну. Пусть строит в голове модель империи на реальных данных. Это всяко полезнее парадных манифестов.

Чем ближе мы подбирались к Петербургу, тем сильнее менялась публика на станциях. Поперли курьеры, штабные щелкоперы, купеческие обозы и слуги при богатых каретах. Из обрывков фраз неслись столичные цены, слухи об отставках и сплетни Зимнего. Один чересчур ретивый смотритель, вычитав в подорожной предписание о срочности, начал так усердно заглядывать мне в лицо, что Фигнер вывел его за шкирку в сени. Вернулся разведчик один. После короткой профилактической беседы смотритель изучал половицы, а свежую упряжь нам подали с феноменальной скоростью.

К вечеру пятого дня ямщики подобрались, почтовые чиновники засуетились, встречные экипажи щеголяли дорогими гербами. В окнах постоялых дворов горело больше свечей, на тракте прибавилось следов.

К моему поместью мы подкатили в рассветный час.

О теплой постели не стоило и мечтать.

Фигнер выскользнул из экипажа первым. Конвой уже перекрыл въезд, каретный сарай и парадное крыльцо. Во дворец два десятка сабель, разумеется, не попрутся. У дома Юсупова они законная княжеская охрана, а у императорской резиденции с такой толпой меня не поймут.

Опираясь на трость, я направился к дому. Давно я тут не был, соскучился.

Анисья вылетела на крыльцо едва ли не бегом. Платок сбился, рукава закатаны по локоть. Взглянув на меня, она еле сдерживалась дабы не обнять меня:

— Ненадолго пожаловали, батюшка.

— К императрице. Прямо сейчас.

Она взяла себя в руки и поджала губы. Не взглянув на сына, она кинулась обратно в дом, раздавая указания своим подчиненным:

— Воду греть! Чистое белье! Синий сюртук! Серый жилет! Сапоги! — понеслась она раздавать команды.

Пацан удивленно смотрел то на меня, то на мать. Я пожал плечами. Женская душа — потемки.

Я вошел в дом. Анисья поймала сына, прижала мальчишку к груди. Прошка не стал сопротивляться, изображая взрослого.

Только переступив порог, я осознал, насколько соскучился по собственным стенам. Следом материализовался Фигнер, поигрывая оружейным кофром, который Прошка потом отнесет в мою лабораторию.

Слуги сноровисто стащили с меня дорожный сюртук. Я плеснул в лицо горячей водой, смывая дорожную копоть. В зеркало намеренно не смотрел, не горел желанием видеть физиономию барона после стольких дней непрерывной тряски по колдобинам.

Анисья всучила мне чашку с бульоном, подсунув тарелку с хлебом и мясом.

— Пейте, батюшка.

Чашка пододвинулась вплотную к лицу. Заглотив горячий бульон и кусок мяса, я почувствовал, как желудок благодарно заворчал.

Я как раз застегивал чистую рубаху, когда в коридоре раздались шаги. Анисья постучалась и зашла протягивая конверт. Точно такой же был у меня в кармане.

Я сломал печать. Суть — еще пакостнее. Меня ждали без задержек. В парадном платье. Без свиты. И с подробным указанием, через какой именно подъезд надлежит прибыть.

Скомкав записку, я процедил:

— Изумительно.

Стоявшая рядом Анисья истово перекрестилась.

После второй депеши сборы ускорились до армейских нормативов. Меня упаковали в свежий жилет, синий сюртук и наваксили сапоги так, что в них можно было смотреться. В кармане остались оба императорских письма.

Прошку я отловил в малой гостиной. Пацан умял ужин, но вид имел насупленный.

— Будешь здесь. Не расстраивай мать.

Он шмыгнул носом, глядя в пол.

Анисья критически оглядела меня перед выходом. Дернула манжету, смахнула несуществующую пушинку с лацкана и удовлетворенно кивнула:

— С Богом, батюшка.

Фигнер из сопровождения он отобрал нескольких бойцов. Остальные остались стеречь пневматику.

Экипаж дернулся, Фигнер оккупировал место напротив.

Петербург после трактовой грязи был приятнее: мокрый гранит, караульные будки и блики фонарей на ряби каналов. Я сидел в накрахмаленной рубахе, стараясь не нервничать.

Возле императорской резиденции мы вышли. Нас никто не подгонял. Лакей, узнав кто прибыл, отправился внутрь дворца, чтобы сообщить о моем приезде.

Фигнер оставался у кареты.

Опираясь на трость, я направился в сопровождении лакея, во дворец. Слуга повел меня на женскую половину. С каждым шагом я все меньше верил в версию об Архангельском.

Собирайся они трясти меня на предмет тайных чертежей и юсуповских секретов — не стали бы заморачиваться с антуражем. За делами ведут в кабинет, а не в дамскую гостиную.

Меня перехватила сухая, как вобла, пожилая фрейлина. Назвала бароном. Попросила обождать. Она успела осмотреть с головы до ног так въедливо, что я почти услышал удовлетворенное хмыканье Анисьи. Сюртук прошел тест. Манжеты тоже. Лицо, надеюсь, кирпичом.

Проводили в небольшую, богато обставленную приемную. Кресло для меня воткнули так, чтобы вошедшая хозяйка сразу видела лицо гостя в мельчайших деталях. Свет выставили грамотно, мне било в глаза, зато зона внутренних дверей тонула в полумраке. У окна оставили свободный пятачок, явно на несколько дамских юбок. У стены стояла дежурная фрейлина, вроде бы смотрящая в никуда.

Я стоял, пока не разрешили сесть. Опустившись в кресло, заставил себя расслабиться. Старый ювелирный рефлекс: когда клиент изучает камень в лупу, руки не должны дрожать.

Фигнера не хватало. Александр Самойлович сразу бы срисовал, кто дышит в спину, а кто переглядывается у дверей. Приходилось работать самому, попутно изображая благовоспитанного барона. Паршивое занятие.

В голове калейдоскопом крутились Юсупов, Ростопчин, шпионы у тракта и архангельские станки. А потом я вспоминал Элен. Ведь предупреждала же. Может действительно стоило жениться на Татьяне?

Ох, Толя, попал ты.

А ведь гораздо комфортнее воевать с Бонапартом.

Створки внутренних дверей распахнулись и в комнату вплыли три молодые девицы под конвоем дородной дамы-наставницы. Я встал.

Первая упорно сверлила взглядом паркет. Скромность могла быть искренней, а могла быть выдрессированной. За такими тихими омутами обычно стоят бетонные кланы из теток, духовников и управляющих.

Вторая мазнула по мне цепким взглядом, успев оценить рост, плечи и перчатки, после чего мгновенно спрятала глаза.

Третья держалась спокойно, не выказывая ни испуга, ни кокетства.

Три девицы под окном, чтоб их…

Они рассредоточились у окна и столика. Ни одна не проронила ни звука. Они смотрели на меня, а я на них. Негласные смотрины? Прелесть двора в том, что ты участвуешь в игре еще до того, как тебе объяснят правила.

И только после появилась Мария Федоровна.

Она двигалась неспешно, окружающие подстроились под ее ритм. Вдовствующей императрице не нужно было повышать голос. Ее власть держалась на том, что каждый в этой комнате на генетическом уровне знал свое место.

Я склонился насколько требовал этикет.

Императрица плавно повернулась к девицам. Жест получился домашним. Тихоня опустила голову еще ниже. Любопытная стрельнула в меня глазами. Спокойная даже не моргнула, отчего напрягла меня.

Я только и успел мысленно выписать Элен персональное проклятие.

Мария Федоровна ласково улыбнулась и припечатала:

— А вот и жених приехал.

Мария Федоровна выдала самую милую улыбку. Мне вдруг стало тесно в сюртуке. Я оперся на трость, поклонился, выгадывая себе немного времени.

Императрица смотрела на редкость приветливо.

— Ваше Императорское Величество застали меня врасплох, — ответил я. — После дороги хотелось сперва привести себя в божеский вид и поберечь глаза присутствующих дам.

Какая-то из девушек прыснула в кулак. Дама постарше окатила ее хмурым взглядом, и фрейлина мгновенно заткнулась.

Мария Федоровна продолжала улыбаться. Мое «ворчание» по поводу ее срочного вызова она проигнорировала.

— Но вы успели привести себя в порядок, барон.

Мысленно я поблагодарил Анисью. Горячая вода и вычищенные сапоги сделали свое дело. Надо накинуть ей жалованье.

— Позвольте представить вам тех, чьи глаза вы решили поберечь.

Начала императрица с опытных дам.

Екатерина Петровна Валуева склонила голову с ленцой. Из возраста невест она давно вышла, такие дамы умеют придавить взглядом или вовремя вытянуть из собеседника лишнее слово. Здесь она работала глазами хозяйки. Я поклонился ей с максимальной осторожностью, поскольку недооценивать подобных женщин могут только клинические идиоты.

Следующую представили Марию Дмитриевну Гурьеву. Это одна из тех трех девиц, что я заметил вначале. Она словно впитывала и интонации Марии Федоровны, и каждое мое движение. Она не кокетничала и держалась с достоинством. Мужа такая истериками донимать не станет, зато быстро спеленает полезными знакомствами.

Я поймал себя на мысли, что каждую даму примеряю на вакантную должность вменяемой мне жены. Аж свело скулы, будто лимон разжевал.

Прасковья Николаевна Головина стушевалась — это вторая дама из тех трех. Выглядела она моложе Гурьевой, и эти смотрины доставляли ей дискомфорт. Девушке было по-человечески неловко.

Очередную даму я запомнил — Александру Ивановну Архарову. А это третья из девиц. Только сейчас я внимательнее ее рассмотрел. Я внутренне застонал, ведь совсем еще ребенок. Девочка совершенно не умела прятать любопытство и то и дело стреляла глазами в сторону Валуевой в поисках одобрения.

Мне начали представлять остальных и в какой-то момент я начал напрягаться от обилия новых лиц. Под конец представили Софью Юрьевну Нелединскую-Мелецкую. Она таращилась на меня с каким-то щенячьим восторгом. Роль возможной невесты ее интересовала мало — ей больше хотелось поглазеть на сказочного Саламандру, думаю, так разглядывают диковинного зверя в клетке.

Я отвесил всем общий поклон и постарался ни на ком не задерживать взгляд. Лишняя секунда внимания — и я попал.

Мария Федоровна пригласила меня пройти вперед. Я повиновался и остановился на самом виду.

— Вы много трудитесь, барон, — мягко сказала Мария Федоровна. — Постоянно в разъездах, устраиваете мастерские. Сказывают, даже ваш отдых прячут за очередным поручением.

Тонкий укол, однако. Но при этом мне слышалась такая материнская забота, что захотелось сбежать. Я перехватил трость покрепче.

— На мне висит слишком много незаконченных дел, Ваше Императорское Величество.

Она приподняла одну бровь.

— К сожалению, мне всегда не хватает времени, — дополнил я.

Валуева едва заметно скосила глаза на девушек. Тех, троих, что я заметил в начале: Гурьева, Головина и Архарова. Вдовствующая императрица молчала, поэтому мне пришлось дальше «оправдываться». Меня посетила интересная мысль, поэтому тут Остапа понесло.

— Мое жилище сейчас напоминает скорее мануфактуру, — развел я руками. — Грязно, шумно, повсюду инструменты. Привычным к изяществу людям там придется туго.

— Отличный повод навести порядок.

Приплыли. Меня грамотно обложили словами о заботе и доме, и крыть было нечем.

— Боюсь, если привести неподготовленную хозяйку в мои владения, она первым делом потребует плотника, лекаря и лошадиную дозу успокоительного на год вперед.

Мелецкая тихо фыркнула. Головина тоже заулыбалась. Мало кто сообразил, что я обрисовываю вполне реальную картину.

— Терпение полезно всем, — отрезала Мария Федоровна.

Я промолчал и склонил голову. Ответишь — признаешь, что вслух обсуждаешь свою будущую семью.

Архарова дернулась вперед и тут же остановилась под тяжелым взглядом Валуевой.

— Ваше Императорское Величество… — девушка покраснела. — Могу я задать барону вопрос?

— Спрашивайте, Александра Ивановна.

Архарова, та что ребенок, повернулась ко мне и смущенно спросила:

— Простите, Григорий Пантелеевич. Наверное, это сущая глупость… Правда ли говорят, что Саламандра совершенно не горит в огне?

Пальцы Валуевой вцепились в веер. Старая фрейлина будто бы хотела рявкнуть. Девчонка сквозь землю провалилась бы от стыда.

Не знаю, что мной двигало в тот момент, но я сделал полшага и принял огонь на себя.

— Горят все, сударыня. — Я чуть приподнял трость с глазастой саламандрой на набалдашнике. — Просто ювелир постоянно возится с раскаленным металлом и тут поневоле начинаешь соображать, куда не стоит совать руки.

Девочка захлопала ресницами и тихо рассмеялась от облегчения.

— Выходит, сказки врут? — осмелела Архарова.

— На то они и сказки. Иначе бы скучно судачить в петербургских гостиных.

Мария Федоровна благосклонно кивнула.

— Стало быть, сплетни вас не задевают, барон?

Во как завернула. Эти словесные кружева — ее поле битвы. Зря я туда лезу. Нужно отступать.

— Не задевают. Более того, из сплетен всегда понятно, чего столичная публика боится.

Тут в разговор без приглашения влезла Гурьева, это первая из «трех девиц».

— И чего же?

О, умница, влезай в разговор, а то императрица съест меня не поморщившись.

— Опростоволоситься при свидетелях.

Попадание оказалось удачным. Архарова прыснула в кулак, вспомнив свою недавнюю оплошность, а Головина посмотрела на нее с сочувствием. Императрица прикрыла глаза и явно оценила, что я не выставил девчонку идиоткой.

— Вы весьма снисходительны к чужому любопытству, — заметила она. — Подобные признания могут обеспокоить вашу будущую хозяйку.

Мария Федоровна произнесла это, слово «будущую» царапнуло мой слух.

Я учтиво поклонился.

— В таком случае ей стоит заранее знать одну вещь. Ювелир делает драгоценные вещи сам преисполнившись любопытством от того, как поведет себя камень при огранке.

Не думаю, что все поняли истинный смысл моих слов. Хотелось расшифровать свою фразу, сделав упор на то, что в графике ювелира на «супругу» может не хватить времени. Ведь именно об этом мечтают эти юные особы? Или я чего-то не понимаю в женской психологии? Я сдержал хмыканье, чтобы никого не обидеть. Из меня тот еще психолог. Вон в какую ситуацию попал — сама Вдовствующая императрица решила устроить мою семейную жизнь.

Архарова хотела улыбнуться, но напоролась на строгий взгляд Валуевой. Гурьева задумчиво кивнула, оценив мои слова. А Головина посмотрела на меня почти с теплотой, а Мелецкая кажется убедилась, что со страшным бароном можно спокойно болтать обо всем на свете.

Скверно. Я бы сказал — отвратительно.

Я приехал отбиваться от свадьбы, но за пару минут умудрился обаять, зацепить и не обидеть. Императрица прекрасно все видела и наслаждалась моментом. Торопиться ей было некуда. Меня просто заперли в комнате с женщинами.

— Что ж, барон, — Мария Федоровна указала на стол. — Начнем с чая. Горячая чашка после дороги взбодрит вас.

Я поблагодарил императрицу и подошел к столу. Первый раунд я пережил и даже остался стоять на ногах. Разговор получился сумбурный, но я надеюсь на то, что родившуюся идею получится реализовать.

По указу Марии Федоровны мы переместились ближе к небольшому чайному столу. Рассаживались без лишней спешки. Место мне определили не слишком близко к императрице, но так, чтобы любая из фрейлин могла разглядывать меня в свое удовольствие. Приняв фарфоровую чашку, я вдруг остро пожалел об отсутствии рабочего кожаного фартука. В заляпанном наряде я сошел бы за обычного ремесленника, а чистый сюртук выдавал во мне образцового жениха.

Екатерина Петровна Валуева устроилась чуть сбоку от молодежи. Эта опытная дуэнья обходилась без словесных команд, отлично управляя стайкой девиц одними взглядами. Под ее прицелом Архарова поспешно бросила теребить ленту на веере, а Софья выпрямила спину. Головина придвинула к себе чашку, явно пытаясь занять чем-то дрожащие руки. И только Гурьевой не требовалось ничего поправлять — она изначально заняла нужную позу.

Эх, Толя, куда ты попал?

Мария Федоровна сделала маленький глоток. Ее ласковый взгляд наинал раздражать.

— О дорожных тяготах расспрашивать не станем, барон, — произнесла императрица. — Полагаю, что дамам будет интереснее послушать о вашем ремесле.

Валуева тут же вступила в разговор:

— Если барон не сочтет вопрос праздным, расскажите, как именно вы выбираете камень? Мне всегда казалось, что руководствоваться ценой недостаточно.

О, ремесло? Это мы могём.

Хотя, выглядит как наживка. Стоит мне увлечься и пуститься в профессиональные рассуждения, как я расслаблюсь и потеряю контроль. Я вцепился обеими руками в блюдце, всерьез размышляя о том, что стоять под пистолетным дулом на дуэли сейчас было бы комфортнее. Там хотя бы понятно, с какой стороны прилетит пуля.

— Заоблачная стоимость тешит гордыню покупателя, — отозвался я. — Многие господа требуют вставить самый огромный бриллиант просто от неумения разбираться в красоте.

Архарова тут же навострила уши. Следующий удар нанесла Гурьева:

— А случалось ли вам, барон, сталкиваться с заказчиками, которые выбирают украшение не заботясь о даме?

Серьезная заявка. В этой девице отсутствовало глупое любопытство. Гурьева желала видимо проверить, начну ли я обсуждать женщин как безмозглых витринных кукол. Краем глаза я отметил, что Мария Федоровна превратилась в слух.

— Сплошь и рядом, Мария Дмитриевна. В итоге мы получаем помпезную вещь, которую физически тяжело носить. Я, конечно, могу честно предупредить, что массивный рубин портит лиц, тяжелая оправа оттянет ухо, а цвет камня сделает кожу землистой. Только мало кто любит слушать правду за свои же деньги.

— И как вы поступаете? — поинтересовалась фрейлина.

— Пытаюсь по мере сил сгладить дефекты. Если клиент уперся, просто отказываюсь ставить на работу личное клеймо.

Предыдущие рассуждения о деньгах Головину совершенно не трогали, а вот сейчас она с живостью вскинула голову.

Девушка провела тонким пальцем по краю блюдца и тихо произнесла:

— Мне доводилось видеть изумительные парюры, причиняющие своим владелицам ужасные страдания. Весь свет сыплет комплиментами, а несчастная сидит и терпит боль.

Дежурная светская беседа внезапно перестала быть игрой. Головина говорила об ожерельях, но подразумевала нечто глубоко личное. Пришлось отвечать осторожно:

— Если украшение высасывает силы и требует постоянной муки, значит, мастер напортачил с расчетами. Или муж оказался самодуром.

От благодарного взгляда Головиной мне захотелось прикусить себе язык. Сболтнул лишнего. Валуева оценила обстановку и технично сдвинула вазочку с сахаром подальше от края стола. Обычная забота о сервизе, зато эта секундная заминка позволила императрице сделать все необходимые выводы о моих взглядах на женскую долю.

Толя! Да что ж такое? Ты наоборот должен отгородится и стать самым непривлекательным женихом. А получается, что только хуже делаешь. Они так смотрят…

Софья Нелединская-Мелецкая, та, что представили последней, она сидела поодаль, спросила:

— Барон, а отчего крохотный камень порой притягивает взоры сильнее крупного? Я видела на одном балу скромный гранат, и он затмил все бриллианты.

Стоит расслабиться, и я прочту вдовствующей императрице лекцию об углах огранки, показателях преломления и глубине посадки. А она в этом разбирается. Волевым усилием я вернул чашку на стол.

— Софья Юрьевна, с мелким камушком ювелиру приходится возиться дольше: искать правильный угол, давать металлу свет, прятать крапаны. Грамотно закрепленный кристалл заберет на себя все внимание.

Софья закивала. Архарова заозиралась по сторонам и выпалила:

— А с людьми так тоже можно?

И тут же испуганно сжала губки. Валуева сверкнула глазами. Разумеется, несмышленая девчонка ляпнула вслух то, о чем взрослые дамы предпочитали помалкивать. Мария Федоровна не стала вмешиваться.

— Людьми манипулировать гораздо опаснее, Александра Ивановна, — усмехнулся я. — Кварц по крайней мере не затаит обиду, если переставить его в другое гнездо.

Услышав «шутку», младшая фрейлина облегченно выдохнула. Даже с лица Гурьевой ненадолго слетела ледяная маска.

Окончательно осмелев, Архарова снова подала голос:

— А можно выковать такой талисман, чтобы женихи всегда говорили правду?

Дуэнья открыла рот, готовясь прервать этот детский сад, но опоздала. Вопрос прозвучал с двойным дном, и присутствующие дамы мгновенно примерили его на меня.

— За такую работу я бы не взялся под страхом смерти, сударыня. Кавалеры перестали бы кланяться мне на улице, отцы семейств удавились бы за монетку при торге, а разгневанные матери потребовали бы изготовить точно такие для своих дочерей.

По гостиной прокатился легкий смешок.

— Вы так печетесь о душевном равновесии петербургских женихов, барон? — поинтересовалась Мария Федоровна.

— Скорее о собственной шкуре, прости Господи. У нас и без того хватает сумасшедших заказов, после которых тянет плюнуть на все и пойти вырезать из дерева обычные ложки.

Очередной взрыв веселья заставил меня мысленно взвыть. Мой гениальный план с треском проваливался. Я удачно шутил и всем своим видом демонстрировал редкую для двора адекватность. Валуева наверняка уже подшивала эти данные в мысленное досье, а императрица с каждой минутой убеждалась, что вытащила прекрасный матримониальный билет.

Мария Федоровна аккуратно отставила фарфор в сторону.

— Вы проницательно обсуждаете дамские заботы. Как же при таком таланте вы до сих пор избегаете мыслей о собственной семье?

Получи, Толя. Доигрался?

Она хладнокровно вернула светский треп к главной повестке дня, даже не меняя интонации.

— Семья занимает все мои мысли, Ваше Императорское Величество. — Ага, рад, что смог удивить и лицезреть вытянутые лица. — Оттого я и не спешу. Мой быт сейчас напоминает стройку: постоянные разъезды, толпы мастеровых, разбросанные эскизы. Заведи я в этот хаос благородную даму, она обнаружила бы там каторгу и свору беспризорных учеников, за которыми нужен глаз да глаз.

При упоминании беспризорников Головина прониклась к моим проблемам явным сочувствием.

Мария Федоровна спокойно выслушала эту «проникновенную» речь, снисходительно кивнула и забила последний гвоздь:

— Вы весьма красочно описали работу для настоящей хозяйки, барон. Женский глаз способен приметить, где потеряны ключи, кому из учеников пора выдать чистую рубаху и почему старый мастер раздраженно ворчит на подмастерьев.

Крыть было нечем.

— Мне крайне претит мысль, — я тщательно подбирал слова, — что благородная девица пожертвует собственным покоем ради уничтожении моего бардака.

Императрица лишь благосклонно улыбнулась. Да, слабенько я парировал, слабенько.

— Следовательно, нам стоит подыскать ту, чье спокойствие все это выдержит.

Я вцепился в остывающую чашку, пытаясь скрыть раздражение.

Она позволила дамам попить чаю и поулыбаться. Этот раунд я проиграл.

Вдовствующая императрица повернулась ко мне с тем же участливым выражением лица.

— Вы слишком много в разъездах, барон. Москва, Архангельское, Петербург. Здоровье следует беречь.

Я мысленно сделал зарубку, что если получится выпутаться из сегодняшней западни, то обязательно напьюсь. Такое надо отпраздновать с размахом. Обещаю себе.

— Дорога — неизбежная часть моего ремесла, Ваше Императорское Величество. Камни по своей воле к ювелиру в мастерскую не запрыгивают.

Мария Федоровна проигнорировала мою шутку и гнула свою линию:

— Сказывают, князь Юсупов предоставил вам массу удобств.

Приехали. Добрались до Архангельского.

Ни полслова про секретные оружейные контракты, механизмы, солдатское оцепление вокруг усадьбы и офицеров с чертежами. «Удобства», забота и быт, эдакая ласковая удавка.

— Князь выделил угол, где я могу спокойно пошуметь, — отозвался я. — В столице звон молотов сводит соседей с ума.

Валуева технично подцепила щипцами кусок сахара, отправила его в чашку младшей фрейлины и добавила как бы между прочим:

— Скопление ремесленников, конюхов и механиков обычно приносит владельцу страшную головную боль. Никакая тишина таких хлопот не окупает.

Старая дуэнья даже не ждала ответа — просто стелила ковровую дорожку для императрицы. Жуткая баба.

— Да, хлопот в избытке, Екатерина Петровна. Оттого Борис Николаевич и завел учет. Расписал по реестрам конюхов, столяров, кузнецов. Без контроля русский мужик быстро решает, что работу можно скинуть на соседа.

— А господа офицеры тоже помогают вам с записями? — вклинилась Гурьева.

Ах ты ж егоза. Прям клубок змей. Как только Архарова сюда попала, но она еще юна, наберется всего «этого».

Тон самый что ни на есть невинный. Однако умная девка прекрасно раскусила мою тактику, я прятал военные разработки за скучной бюрократией.

— Военные счетоводам только мешают, Мария Дмитриевна. Поди объясни пылкому корнету с саблей, что чертеж порой решает исход дела лучше клинка.

Мелецкая заулыбалась, но вот Гурьева осталась серьезной.

— Забавная у вас, мужчин, привычка. Любую возню вы именуете хозяйством.

Я промолчал. А что ей сказать? Пусть думает что хочет.

Тут влезла Архарова:

— Барон, а кто доставляет больше хлопот — хозяйство или подмастерья?

Валуева тяжело вздохнула. Младшая фрейлина пискнула и залилась краской, но слово не воробей. Я мысленно воздвиг девчонке памятник: она перебила императорскую атаку.

— Ученики, Александра Ивановна, они вне конкуренции. Сломанный станок по крайней мере не хамит в ответ на замечания.

Ответ им понравился, заулыбались. Императрица тоже благосклонно хмыкнула. Удачно сострил, снял напряжение, показал себя компанейским парнем — забил очередной гвоздь в крышку своего холостяцкого гроба.

— Молодежь требует неусыпного надзора, — констатировала Валуева, придвигая Архаровой вазочку с сахаром. Явно чтобы занять рот юной особы едой.

— Бесспорно. Тут главное не перегнуть палку. Начнешь лупить за каждую оплошность — мальчишка научится виртуозно врать и прятать ошибки. Дашь полную волю — он разнесет мастерскую. Приходится стоять над душой и изображать веру в его здравый смысл.

— Звучит точь-в-точь как гувернерское воспитание, — заметила Софья.

— С одной поправкой, сударыня. Мои воспитанники обычно вооружены рашпилями и тяжелыми молотками.

Дамы весело зафыркали. Переждав шум, Мария Федоровна вернула разговор на заданные рельсы:

— Вы досконально разбираетесь в управлении хозяйством. И после этого пытаетесь убедить меня, будто прекрасно обходитесь без домашнего очага?

Ох, Толя, да чего ей надо? Отговорки про занятость больше не работают. Императрица выворачивает любой мой аргумент наизнанку. Пора бить тяжелой артиллерией. По их правилам.

Я вздохнул. Что же, сама напросилась.

— Ваше Императорское Величество, я не противник семейного уюта, меня пугает банальная спешка.

Лицо императрицы осталось непроницаемым.

— Еще вчера я был мастеровым. Сегодня нацепил баронский герб. Завтра сплетники решат, что я выгодная партия. Если я прямо сейчас полезу свататься, великосветские салоны немедленно начнут чесать языками. Несчастную девушку станут оценивать как бесплатное приложение к Саламандре, выданное мне в качестве аванса за лояльность.

Веселье за столом как корова языком слизала. Улыбки погасли. Я ударил в самую уязвимую точку: ни одна нормальная женщина не хочет выходить замуж ради такого. По крайней мере мне так кажется. Тут уж надо судить о степени меркантильности особы.

— Втягивать девицу из хорошей семьи в свою кочевую жизнь — это же свинство, — добил я. — Супруге достанется жизнь в каретах, статус инструмента в чужих политических играх.

Меня самого начало мутить от собственного пафоса. Слишком длинно и красиво звучит, но сдавать назад поздно.

Мария Федоровна выслушала эту тираду.

— Значит, вы просто бережете репутацию будущей супруги?

Эка завернула, однако.

— Я ограждаю невинного человека от брака, который свет неизбежно заклеймит.

Гурьева медленно моргнула, признавая мое превосходство на этом поле. Валуева быстро сканировала реакции своих подопечных, явно делая мысленные пометки.

Императрица чуть прищурилась.

— Вы на редкость осмотрительны, барон.

— Жизнь заставляет, Ваше Императорское Величество.

— И весьма заботливы.

Ага, я такой. Не будет же она заставлять жениться, наплевав на репутацию невесты. Мария Федоровна в присутствии свидетелей на это не решилась.

— Что ж, — мягко заявила она. — Подобные вещи действительно не терпят суеты.

Я вежливо склонил голову. Кажется, я выторговал себе временную передышку.

На этом аудиенция стала плавно сворачиваться. Императрица отпускала меня без суеты. Сначала поднялась дуэнья, за ней зашуршали юбками фрейлины. Гурьева кивнула, Головина проводила меня проницательным взглядом, а младшую Архарову Валуева благоразумно ухватила за локоть, предотвращая очередную выходку.

Распрощавшись, я двинулся по коридору вслед за лакеем и только сейчас позволил себе шумно выдохнуть.

У парадной лестницы меня перехватил совсем молоденький служка. В руках он сжимал перчатки, которые я на нервах оставил возле чайного столика. Заодно слуга ловко сунул мне в пальцы вдвое сложенную бумажку.

— Барон, велено передать лично в руки.

— Кем велено?

— Не могу знать-с.

Посыльный испарился с подозрительной прытью. От письма без печати веяло духами. Разворачивать послание в коридоре я не рискнул и сунул бумагу во внутренний карман.

Александр Фигнер дожидался у подножия лестницы.

Едва дверца кареты захлопнулась, я со стоном откинулся на бархатные подушки.

— Еле ноги унес.

— Пытали? — впервые пошутил Фигнер.

— Хуже. Взяли в осаду.

Точно напьюсь. Надо Давыдову дать задачу.

Я выудил пропахший духами листок. Фигнер деликатно отвернулся к окну, изображая безразличие. Подвинувшись ближе к тусклому фонарному свету, я вчитался в первые неровные строчки.

Твою ж…

Интерлюдия

Проводив барона, Мария Федоровна выждала, пока лакей уведет юных фрейлин и в коридоре окончательно растает легкий смех Сашеньки Архаровой. Императрица велела подать в малый кабинет настоящего, крепкого чаю безо всяких парадных серебряных тарелочек со сладкими безделицами.

Екатерина Валуева осталась подле нее. Как женщина опытная и давно служившая при дворе, она не топталась у порога в ожидании поручений, сразу расположилась поближе к столу. Оставшись в кабинете после приема, Валуева прекрасно понимала, что настоящий разговор только впереди.

Стянув перчатки, государыня аккуратно пристроила их на краю столешницы. Потерла запястье, тугая ткань намяла кожу до красноты.

— Присядь.

Поклонившись, Валуева с бесстрастным лицом опустилась на стул. Она не предпринимала попыток заговорить первой.

Бесшумно возникший лакей расставил чашки, поймал отсылающий жест государыни и притворил за собой дверь. С его уходом кабинет погрузился тишину.

Взяв чашку, Мария Федоровна погрела об нее пальцы.

— Что скажешь?

Екатерина Петровна ответила не сразу:

— Барон держался достойно.

— Даже слишком достойно. Гораздо лучше, чем мне бы хотелось.

Валуева опустила взгляд на сложенные на коленях руки:

— Повода зацепиться он так и не дал.

— Вот именно! Ни испуга, ни дерзости. Никакого ломания, лести. И девиц очаровал, мерзавец. А уж как ловко выгородил Архарову! Теперь эта дурочка будет трещать о нем неделю напролет, если не приструнишь.

— Всенепременно приструню, Ваше Императорское Величество.

— Только помягче. Рявкнешь — она возомнит себя участницей великого государственного секрета.

По губам Валуевой скользнула едва заметная улыбка.

— Александра Ивановна уже успела это возомнить.

Императрица с легким стуком опустила фарфор на блюдце

— Сущая девочка. А этот Саламандра ловко ее очаровал. Мог ведь поднять на смех или осадить. А он вывернулся так, что теперь она глядит на него с обожанием.

— Он умел, щадит слабости.

— И это оружие, моя дорогая.

Поднявшись с кресла, Мария Федоровна прошлась до стола с кипой бумаг и обратно.

— Бог с ними, с девицами. Подождут, — бросила государыня. — Что там с Архангельским?

Фрейлина чуть поправила шаль на плечах.

— С тех пор как Юсупов выставил старого дворецкого, ручеек сведений совсем обмелел.

— Обмелел? — Мария Федоровна резко обернулась. — Он пересох! Тот пройдоха и так не таскал мне великих заговоров. Зато он щедро сыпал семейными сплетнями. Какая карета въехала во двор, кому грели воду, кого лечили в людской. Какие тюки таскали в подвалы и с кем старый князь шептался после ужина. По таким мелочам проще все понять, чем по пухлым доносам.

— Теперь в усадьбе за слугами приглядывают в оба.

— Выходит, догадались, куда текли вести. Или нет…

Валуева прекрасно слышала клокочущую досаду в голосе императрицы. Провалившую смотрины девицу сменить ничего не стоит, а вот внедрить новые глаза и уши в закрытый дом Юсупова — задачка иного порядка.

— Архангельское ведь не просто поместье, — задумчиво продолжила Мария Федоровна. — Денег у немало.

— Сегодня барон много распинался о хозяйственных нуждах.

— Естественно! Станет он выбалтывать секреты посреди цветника фрейлин. Сгреб в одну кучу мастерские, мастеровых, охрану, офицеров, обозы… Налепил сверху ярлык «хозяйство» и преподнес нам на блюдечке с почтительной миной.

— Но откровенно при этом не лгал.

— Слишком хитер.

Императрица села и снова потянулась к чашке. Сделав поспешный глоток, поморщилась — кипяток ошпарил язык, зато удержал на губах рвущуюся брань.

— К тому же этот человек — наставник, — процедила она сквозь зубы. — Вхож к Николаю и Михаилу.

— Мальчики к нему явно тянутся.

— Николай ловит каждое его слово, Ламздорфу такое и не снилось. А Михаил перестал попусту махать саблей и начал вникать в устройство вещей. Все это прекрасно, спору нет. Однако из-за этого своего подручного барон на целых два месяца забросил уроки!

— Его Иван получил тяжелую рану, Ваше Величество. Защитил Саламандру.

— Будто я не знаю! И упаси Бог, я не требую бросать верных слуг помирать. Мужчина, вытаскивающий своих с того света, преподаст моим сыновьям урок даже этим. Меня злит другое: кто дал этому хромому господину с тростью право единолично решать, когда великим князьям изволить ждать⁈

Валуева благоразумно промолчала. В такие моменты пылко соглашаться было так же опасно, как и перечить. Да и пустым это было возмущением, просто ворчала императрица.

— Можно поставить его на место, — осторожно заметила она.

— Разумеется. Только делать это в присутствии стайки девиц было не с руки. Он бы выкрутился: либо прикинулся без вины виноватым, либо разыграл карту благородного спасителя. Фрейлины скушали бы любой спектакль и попросили добавки.

— С глазу на глаз внушение подействует вернее.

— О, он все прекрасно усвоит. А переварив, непременно обернет услышанное в свою пользу.

Злость в голосе Марии Федоровны пропала. Держать барона за дурака вышло бы себе дороже. Окончательно отодвинув остывающий чай, она скомандовала:

— Ладно, что скажешь еще про него? Только без придворных кружев.

Фрейлина подобралась:

— Архарова совершенно очарована. Смотрит на него телячьими глазами, вы сами видели.

— Вычеркиваем дуреху из списка невест.

— Софья Юрьевна Нелединская-Мелецкая заметно растаяла, оценив его великодушие к чужому конфузу.

— Слишком податлива.

— Ваша правда. В качестве супруга столь сложный человек ей не по зубам, она ищет романтических охов-вздохов.

— Дальше.

— Головина купилась на его речи о девичьей чести. Бедняжке явно было неуютно, и барон мастерски на этом сыграл.

Мария Федоровна с тяжелым вздохом обвела пальцем золотую кайму блюдца.

— Излишне совестливая натура. Из тех, кто сначала пустит слезу над сироткой, а потом грудью бросится на защиту. Нам в его постели нужна послушная фигура.

— Зато Гурьева вслушивалась предельно внимательно.

— Думаешь?

— Очарованием там и не пахнет, но интерес пристальный.

— Даже не знаю, хорошо это или нет! Влюбленная дурочка теряет голову, а умная девица начинает прикидывать выгоду. За спиной Марии Дмитриевны маячит папенька с его деньгами, связями и министерскими креслами. Попади барон в эту семью, его быстро приберут к рукам чиновники. Моего влияния там не останется. Я меньше всего на нее рассчитывала.

Возражать Екатерина Петровна не рискнула. Гурьева и впрямь мало годилась на роль декоративной занавески в чужом особняке; с подобной невестой Григорию пришлось бы держать ухо востро. Да и не только ему.

— Следовательно, сегодняшний выводок мы убираем, — грустно заявила императрица.

Валуева подытожила:

— Выходит, смотрины не удались.

— Он умеет нравиться женщинам, паршивец! И берет ведь не смазливой физиономией или пустыми расшаркиваниями. Слушает так внимательно, что любая дурнушка возомнит себя пупом земли. Юную глупость снисходительно покрывает, скользкие темы обходит за версту, сохраняя при этом почтительность. Обычного волокиту легко вывести на чистую воду и пристыдить, а к этому бесу не подкопаешься. Заявит, что блюдет светский политес, и ведь окажется прав.

— И ни на кого конкретно глаз так и не положил, — тихо обронила Валуева.

— Еще бы он рискнул делать это под моим носом! Осторожности ему не занимать.

Мария Федоровна вытянула из стопки ведомость по закупкам белья для сиротского приюта. Скользнула взглядом по цифрам и швырнула обратно. Большинство столичных франтов рассмеялись бы, увидев императрицу за подсчетом холщовых рубах. Но барон, как ни тошно было это признавать, иронии бы не понял.

— Никаких больше попыток с этими клушами, — резюмировала она. — Влюбленности, жалость или министерские амбиции Гурьевой нам ни к чему. Придется искать иные пути.

Валуева тактично промолчала в ожидании дальнейших инструкций. Окончательно отбросив казенные бумаги, Мария Федоровна оперлась ладонями о край стола:

— Кто там из женщин уже вьется вокруг этого набалдашника с саламандрой?

С ответом Валуева не спешила. Тема юных фрейлин незаметно отступила на второй план. Настала очередь тех, кто уже успел завладеть вниманием Григория.

Повертев в пальцах кулибинскую ручку, государыня отложила ее в сторону.

— Катишь. Как это не грустно, но она на него тоже виды имеет.

При посторонних императрица никогда не позволяла себе домашних прозвищ, однако наедине с Екатериной Петровной могла расслабиться.

— Ее Императорское Высочество открыто покровительствует его самобеглым коляскам, — отозвалась наперсница. — После московских событий слухов прибавилось.

— О, Катишь всегда умела дать пищу для пересудов. Даже из собственного несчастья выжала толк.

Государыня уставилась на подрагивающее пламя свечи.

— Любая другая после такого уродства заперлась бы в темной комнате. Густые вуали, слезы, бесконечные соболезнования от родни. А этот наглец соорудил ей этот личник.

— Вещь поистине поразительная.

— Это ее спасение, Екатерина Петровна.

При всей сухости тона в голосе Марии Федоровны промелькнула тщательно скрываемая материнская боль.

— До его появления моя девочка готовилась похоронить себя под бархатом. А теперь вступает в бальную залу так, что придворные давятся собственной жалостью и начинают трепетать. Он подарил ей вторую жизнь. Простой ремесленник!

— Вы гордитесь им, Ваше Величество?

— Меня радует, что в России сыскался подобный талант. Но до смерти злит, что этот талант на глазах превращается в живую легенду.

— Губернские сплетни насчет этих масок наверняка раздуты, — осторожно заметила Валуева.

— Еще как раздуты. Беда в том, что дурной пример заразителен. Говорят, иные барышни готовы нарочно себя изуродовать, лишь бы заполучить подобную игрушку. Набитые дуры!

Фрейлина поспешно опустила глаза, пряча дрогнувший в усмешке уголок губ. Государыня сделала вид, что ничего не заметила.

— Благодаря этим повозкам и личнику дочь вырвалась из роли калеки. Теперь она сама диктует обществу моду. И рядом с ней маячит тень Саламандры.

— Екатерина Павловна безмерно ему признательна.

— Катишь признательна всему, что дает ей силу. Будь то живой человек или еще кто. В этом она вся в покойного батюшку. Да и в меня, увы.

Мария Федоровна бросила:

— Ладно, дальше. Мадам Элен?

Спина Валуевой едва заметно напряглась. Обсуждать юных дурочек было безопаснее, чем лезть в дебри политических интриг — имя мадам неразрывно связывали со Сперанским.

— Прямых доказательств их связи нет. Так, встречи, обрывки сплетен…

— Хватает и этого.

— В свете ее считают протеже Михаила Михайловича.

— Именно это мне и не дает покоя. Сперанский получил слишком много власти. Реформы, проекты, перекройка законов… Этот выскочка так сладко поет о государственной пользе, что породистые дворяне краснеют за дедовские обычаи. А теперь при нем женщина, умеющая слушать. Раз она обхаживает Саламандру, значит, в стане секретаря смекнули, чего стоит этот барон.

— Одной ласковой улыбкой такого мужчину в оборот не взять.

— Полноте, Екатерина Петровна. Таким смотрят в рот. Умоляют снизойти до объяснений. Дают полную иллюзию свободы, чтобы они сами с радостью надели хомут. Это работает безотказно.

Крыть было нечем. Сперанского при дворе терпеть не могли, но дураком не считали. И если барон попадет в его сети, любовными интрижками дело не ограничится.

— А в Москве он один был? Никого из дам не было? — поинтересовалась императрица.

— Сведения скудные, однако сходятся в главном. Купцы Якунчиковы. Саламандра дневал и ночевал у старика. Тот приютил его людей, выделил площади под работу, ссудил мастерскими. Там же проживает хозяйская дочь, Татьяна Лукьяновна. Девица на выданье. Скромная, домовитая.

— Купчиха.

За показным снобизмом Валуева уловила тревогу.

— Соглядатаи клянутся, что ничего предосудительного между ними не происходило.

— Глупости! Предосудительное пресечь раз плюнуть. Откровенная охотница за титулом видна за версту. Настоящая угроза — это тихая, порядочная барышня в сытом доме.

Мария Федоровна устало откинулась на спинку кресла.

— Смертельно уставшего мужчину сперва досыта кормят. Обихаживают его людей. Не лезут в душу с расспросами и тщательно охраняют его покой от чужаков. Не успеешь оглянуться, как он добровольно остается в этой теплой луже. Уж поверьте мне, половина громких династий началась с вовремя поданной тарелки горячих щей.

— Татьяна Лукьяновна вроде бы лишена корысти.

— Тем хуже! Алчную девку легко отвадить, а вот заботливую хозяйку мужик станет защищать до последней капли крови.

Вытащив из стопки случайный документ, государыня скользнула взглядом по сургучной печати и раздраженно бросила его на место.

— Купец обеспечит барона тем, что ни одной восторженной фрейлине не по карману. Склады, звонкая монета и верные работники. Сольется он с Якунчиковыми — и плакал наш придворный Саламандра. Вместо него мы получим независимого фабриканта с московским капиталом за спиной.

— Но ведь они не ровня Юсуповым.

— Зато эти торгаши умеют высиживать свою прибыль годами, пока дворяне скандалят.

В коридоре глухо стукнули чьи-то каблуки. Мария Федоровна понизила голос:

— Ты только полюбуйся на расклад. Катишь одаривает его ореолом спасителя. Юсупов предоставляет защиту и усадьбу. Люди Сперанского манят государственной значимостью, а купец стелет перину и кормит пирогами. А императрице Всероссийской, стало быть, остается подбирать крохи? Ждать, когда господину барону наскучат его железяки и он соизволит навестить Николая с Михаилом?

Валуева напряглась. Возвращение к этому вопросу ее озадачило. Видимо, не так уж и показная была злость за отсутствие уроков.

— Сегодня этот хитрец прикрылся девичьей честью, — напомнила Екатерина Петровна. — Надавим открыто — снова выскользнет.

— Стало быть, зайдем с тыла. Ему не подходят кисейные барышни, которых нужно спасать или утешать.

— Требуется фигура из высшего света, преданная лично вам.

— Требуется женщина, которая не станет вымаливать у него очередное чудо! — припечатала императрица.

Валуева уловила суть. Вокруг Саламандры вечно толпились просители: Катишь жаждала вернуть красоту, мастеровые тянулись за секретами, а фрейлины хотели красивой сказки. Очередной проситель его только отпугнет.

— Выходит, нужна та, кто вместо стихов попросит показать гроссбух с расходами?

Государыня посмотрела на нее оценивающим взглядом.

— Возможно так. Он полезен, Катенька. Я же не слепая. Этот хромоножка вернул моей дочери жизнь, когда лучшие европейские светила расписались в бессилии. Он положительно влияет на сыновей. И, смею полагать, нужен Империи сильнее, чем готовы признать все остальные. Но если не накинуть на него узду прямо сейчас, завтра он возомнит себя хозяином положения.

— Он уже ведет себя так.

— О том и речь.

Императрица вздохнула. Валуева подобралась.

— Значит, надо решить, с кем рискнем сыграть.

Губы Марии Федоровны изогнулись в полуулыбке.

— Я тебя внимательно слушаю.

Валуева не спешила с ответом.

— Старые дворянские гнезда. Титулованные фамилии, стоящие в стороне от торговли и министерских дрязг. Княжеская ветвь, — прошептала Валуева. — Засидевшаяся в девках барышня хороших кровей. Не блещущая красотой, зато прекрасно вымуштрованная. Приученная к политесу и достаточно взрослая, чтобы не падать в обморок от запаха гари в горне.

— Брак с титулованной особой приглушил бы шепотки о его худородном происхождении.

— Зато породил бы новые, Ваше Величество. В придачу к жене барон получит какую-нибудь спесивую тетушку, которая примется попрекать зятя-ремесленника оказанной честью.

Мария Федоровна вскинула взгляд:

— Эту ошибку он нам не простит. Хлопнет дверью и начнет действовать нам назло.

— Тогда, девица должна быть попроще.

Императрица откинулась в кресле.

— Дочь служащего дворянина средней руки. — Негромко начала Валуева. — Из тех семей, что кормятся от ваших благотворительных ведомств. Отец заседает при больничном или опекунском совете. Не нищие, чтобы брак не выглядел унижением, но и не слишком влиятельные. Девица при больной матушке или ораве младших братьев, привыкшей гонять прислугу и экономить.

— Ты мне сейчас старшую экономку описываешь, Екатерина Петровна.

— Возможно, этому черту как раз экономка и требуется. Жена, способная за красивой легендой о Саламандре разглядеть и неустроенный быт, и грязные рубахи, и вечно голодных подмастерьев.

Мария Федоровна смерила фрейлину долгим, испытующим взглядом. Валуева выдержала его с каменным спокойствием, ведь из-за таких моментов государыня и держала ее при себе.

— Мужчина не станет делить постель с такой.

— Зато он сбежит от клуши, которая будет сидеть у окна и требовать чудес. Увлекись будущая жена романтикой — мы потеряем контроль над ней еще до венчания.

— А рявкнет на нее? — прищурилась императрица.

— Бровью не поведет.

— Забудет про ужин, увлекшись своими железками?

— Велит разогреть по новой, а уж потом вытрясет душу — где его носило.

— Запрется в кузнице?

— Отправит следом лакея с подносом. Заодно велит отобрать у мальчишек лишние свечи дабы пожара не было.

Мария Федоровна впервые за весь вечер позволила себе искреннюю улыбку.

— Звучит не плохо.

Екатерина Петровна кивнула:

— Искать придется в ваших заведениях. Среди сиротских домов, бельевых складов и больничных попечительств. Наверняка там завалялась барышня с приличной родословной.

— Только без крайностей, — предупредила Мария Федоровна. — Спесь титулованных дур нам не нужна, восторженность — тем паче. Требуется середина.

Мария Федоровна хмыкнула.

— Стало быть, ищем ту, чью хозяйскую хватку он примет за домашний уют. Протащим ее через мое ведомство?

— Всенепременно. Выпишем предписание, отправим с инспекцией или устройством лазарета. Никаких смотрин, пусть сперва принесет зримую пользу окружающим.

— Чтобы он не успел захлопнуть створки.

— Чтобы ему пришлось рассыпаться в благодарностях за спасенные жизни.

Отодвинув бумагу, государыня устало потерла виски. Лобовые атаки провалились, зато теперь наметился прекрасный обходной маневр.

— Барон уверен, что сегодня мастерски выпутался из сетей. Пусть тешит себя. Завидь он на пороге очередную барышню с веером — сбежит. Застань он деловую даму за перевязкой или проверкой бумаг — ввяжется в спор. А это уже половина победы.

— Завтра же наведу справки, Ваше Величество.

Мария Федоровна вздохнула.

— Саламандру нельзя ломать через колено. Он нужен Империи. Однако оставлять этого господина болтаться на вольном выпасе я не намерена. Проверяй свою кандидатку, Екатерина Петровна.

— Всенепременно.

— И умоляю, мне нужен надежный цепной пес, а не очередная томная поклонница его талантов.

Разговор подошел к концу, но Екатерина Петровна не спешила подниматься. Она глубоко задумалась. Через пару секунд, чуть подавшись вперед, она произнесла почти шепотом, словно боясь спугнуть удачную мысль:

— Кажется, государыня… я точно знаю эту особу.

Я мысленно выматерился так, что покойная бабка из прошлой жизни велела бы вымыть мне рот хозяйственным мылом.

Кучер гнал нашу карету. Мы тряслись по мокрому камню и ловили взглядом мелькающие за стеклом фонари и караульные будки.

Сжимая развернутый лист, я обнаружил, что забыл как дышать.

Фигнер деликатно помолкивал. Ему хватало наблюдений: вот я проглядел первые строки, запнулся, добрался до конца и уставился в пустоту.

Пришлось перечитать послание.

Государыня выводила буквы уверенно, шлейфа духов не было. Автору письма неведома робость, она ставила силок.

'Барон Саламандра.

Сегодня Вы изволили рассуждать о вещах, коим надлежит соответствовать как веяниям моды, так и нраву их владелицы. Желаю предоставить Вам случай доказать правоту Ваших суждений на деле.

Если Вы представите украшение, способное удивить меня мыслью и мастерством, я сочту Ваши доводы о преждевременности семейного устройства заслуживающими внимания.

В случае же уклонения от испытания или недостойного исполнения, буду вправе полагать: забота о Вашем будущем доме не терпит отлагательств.

М. Ф.'

Эту бумагу я держал двумя пальцами.

Позднее пришла злость, больно хитро все обставили, чисто.

Императрица обошлась без грубого слова. Государыня лишила меня зацепок для возмущения принуждением.

«Семейное устройство». «Будущий дом». «Забота».

Слова-то какие мягкие, материнские. Только под каждым спрятан хороший рыболовный крюк.

Я попытался усмехнуться, однако подавился собственным весельем. От подобной ловкости зверски чесались руки впечатать кулак в обивку кареты. Пришлось сдержаться: Фигнер смотрит, да и возраст у меня давно не мальчишеский, чтобы психовать из-за придворной оплеухи.

А ведь знакомые же приемчики. В моем будущем для такого придумали кучу цветастых терминов вроде манипуляции, фрейминга, токсичного контракта или выбора без выбора. Здесь это именовалось заботой Вдовствующей императрицы.

Формально руки мне никто не выкручивал. Замечательно. Схватить барона, притащить к алтарю и насильно обвенчать не посмеет ни одна живая душа. При всех местных нравах откровенная принудиловка вызвала бы скандал. Александр ничего подобного на дух не переносил. Екатерина Павловна непременно подняла бы бурю, да и Юсупов стороне не остался бы. Сперанский наверняка настрочил бы доклад.

Императрица пыталась заставить меня выставить неблагодарным при отказе.

Уклонился от испытания? Выходит, барон Саламандра струсил. Охотно принимал милости, титул, покровительство и жирные заказы. Зато стоило императрице попросить «сущую безделицу» — пошел на попятную. Или вообще возомнил себя птицей слишком высокого полета.

Я даже представил картину расползающихся по столичным гостиным шепотков. Громкие сплетни давить легко, а вот въедливое шушуканье… За чайным столиком обронят фразу о внезапной гордыне барона. Какой-нибудь старик в кресле прошамкает насчет склонности ремесленного люда к зазнайству. Молодой офицер снисходительно добавит, дескать, у горна Саламандра хорош, однако в приличном обществе пасует. И сплетня станет истиной.

И при этом в случае моего проигрыша государыня наверняка ласково улыбнется и посетует на растраченный впустую талант, остро нуждающийся в крепком семейном тыле. Заботливо подсунутая после этого девица покажется окружающим лекарством от моей личной неустроенности.

Взгляд снова зацепился за фразу «удивить меня».

От этого пробрало. Судьей, мерилом удивления, арбитром приличий и сроков назначалась она сама. Эдакий придворный подлог.

Притащи я ей хоть пуд алмазов или невиданную механику — ответом станет приподнятая бровь — любопытно, но чересчур смело. Или работа тонка, впрочем, сердце совершенно не трогает. Возразить-то некому, ведь оценивается степень личного удивления Ее Величества, не объективная ценность изделия.

А что, если она заранее решила остаться равнодушной?

Вполне возможно, Вдовствующая императрица сделала уверенную ставку на мой провал. Искусного ювелира проще подловить на профессиональном гоноре. Предложи хорошему кузнецу невыполнимую работу, и тот сам шагнет в пламя ради демонстрации твердости руки.

Внутри разрасталась ярость. Под ее влиянием мозг начал работать как под допингом.

Раскусила, стерва. Истинной моей сути попаданца она разглядеть физически не могла, зато вычислила мастера.

Я-то готовился держать оборону против навязанного брака, да отбиваться от фрейлин и нотаций о долге. Ждал давления на жалость или одиночество. Государыня обошла баронское тщеславие, нанеся точечный удар по профессиональной гордости.

— От Марии Феодоровны? — подал голос Фигнер.

Сложив и заново развернув проклятый лист, я молча протянул бумагу собеседнику:

— Изучайте.

Александр Самойлович подхватил послание за самый уголок. Текст он пробежал быстро, не выдав эмоций.

— Срока нет, — констатировал собеседник.

И точно. Хоть что-то положительное.

— Назначит, наверное.

Фигнер вернул лист. Он пристально сверлил взглядом в мои пальцы, вцепившиеся в края листа. Еще секунда, и бумага изомнется под давлением ярости. Подавив желание скомкать послание, я заставил себя разжать хватку. Плохая привычка — портить чужой труд из-за собственной досады.

Разгладив сгибы, я сунул письмо во внутренний карман сюртука.

Фигнер помалкивал. Мы выкатились из полосы света уличного фонаря, погрузившись в темноту под мерный перестук копыт. Усилием воли я растер ладонью колено, сгоняя скопившееся в суставах напряжение.

Думай, Толя, думай! Не может быть, чтобы выхода не было.

Отказ равносилен капитуляции. Согласиться — значит добровольно шагнуть в капкан, где судья заранее установила жесткие рамки. Остается только выигрывать время, может, затребовать особые материалы. Долго водить Зимний за нос тоже не выйдет, государыня раскусит этот маневр.

Хуже всего было другое. Я до одури желал принять вызов.

Любой здравомыслящий царедворец на моем месте уже рыскал бы в поисках лазейки, союзников или протекции государя. Я же, скрежеща зубами от бешенства, представлял перед собой рабочий верстак с лампой, штихелями, россыпью камней, тонкими перегородками эмали и долгими часами кропотливого труда.

Но какая же интриганка…

Мария Феодоровна заставила меня жаждать права остаться холостяком через демонстрацию превосходства у ювелирного горна.

Коварство замысла даже вышибло из меня ярость, заставляя жутковато восхищаться чужой многоуровневой интригой.

Откинувшись на спинку сиденья, я прикрыл глаза. Требовалось разобраться в собственных мыслях.

Вдовствующая императрица нажала на триггер, который я добровольно выставил напоказ всему Петербургу, на гордыню мастера.

Александр Самойлович украдкой поглядывал на меня.

Кучер не гнал коней по мокрой брусчатке. После сырого дня экипаж легко мог пойти юзом на каменных поворотах, рискуя переломать оси. Из дверной щели сквозило. В салон просачивался сыроватый запах Петербурга.

— Екатерине Павловне доложить? — вдруг спросил Фигнер.

О как. А почему бы и нет? Да и все равно ведь он обязан ей это сказать, он же ее человек по сути.

— Докладывайте.

Фигнер принял указание. Я прекрасно понимал степень риска: прямо сейчас я открывал сыщику изнанку дворцовых интриг. Выбора не оставалось. Между этими двумя женщинами хватало застарелых обид, влезать туда третьим камнем мне совершенно не улыбалось. Но и оставить как есть я не мог.

Поэтому пришлось рассказать вкратце о приеме. Всякие милые улыбочки государыни с запрятанными за ними ножницами я опустил. Выдал суть. Встретили как потенциального жениха, окружили девицами, поболтали, плавно свернули к домашнему очагу. Напоследок позволили откланяться без формального ответа, сунув вслед послание. Сперва продемонстрировали красивую витрину, затем вогнали крюк под ребра.

Фигнер впитывал информацию бесстрастно.

— Выдернула из Архангельского ради этой беседы, — резюмировал собеседник, стоило мне замолчать.

— Прислала официальный вызов.

— Выдернула. А теперь хочет усадить за работу. Или получить согласие на распоряжение вашей судьбой, Григорий Пантелеевич.

Возразить было нечем.

— Свадьба ей выгодна. Уж больно удачно подобрано время.

Я подался вперед.

— Удачно для кого?

Фигнер скосил глаза на окно.

— Для желающих убрать барона Саламандру из Архангельского.

Архангельское. Пневматика. Кулибинские мастера, допуски, юсуповские земли. Огромный механизм остался там, продолжая работать вслепую, пока я торчу в столице.

— Давайте без загадок. На что именно вы намекаете?

— Требуется проверить французский след.

Я усмехнулся.

— Снова французы? При Вдовствующей императрице?

— Все те же люди.

Александр Самойлович вздохнул:

— Посольство Коленкура готовит смену. Об этом уже шепчутся. У французов сейчас горячая пора. Посол отбудет, однако его уши в столице останутся. Кто-то присягнет новому посланцу, кто-то попытается продать старые секреты дважды. В подобные моменты всякая челядь и конюшенные становятся на редкость болтливыми.

То, что Коленкур действительно паковал чемоданы я и так знал.

— Располагаете какими-то фактами? — подобрался я.

— Дворецкий-наводчик работал не вслепую. Ему четко обрисовали цель. Кто-то грамотно его направлял.

— На Коленкура это пока не тянет.

— Верно. Поэтому я говорю о его связях.

Я нахмурился. Не очень-то хочется верить, что Коленкур участвует в том, что меня хотят отвлечь путем женитьбы. Фигнер продолжил:

— Взять ту же мадам Элен. Она возникает там, где требуется прощупать ваше настроение. Эта беседа в английском клубе. А теперь спешный вызов в столицу под видом заботы о вашем семейном благополучии. По отдельности — случайности. В сумме…

Я нахмурился.

Складывалась паршивая картина. Марии Феодоровне совершенно незачем работать на французов. У императрицы хватало собственных мотивов: интриги вокруг Катишь, рост моего влияния, непонятная возня в Архангельском. Однако ловкий кукловод вполне мог подкинуть ей нужные сплетни в подходящий момент. Сгустить краски вокруг офицеров Юсупова, намекнуть на сомнительные связи барона. И государыня сама сделает ход, совпадающий как с ее интересами, так и с чужими.

Качественная агентурная работа всегда выглядит естественно.

— Какая Коленкуру печаль до моего венчания? — хмуро уточнил я.

— На супругу вашу ему плевать. Главное, отвлечь барона Саламандру от мастерских. Ведь наверняка ему не нравится что такой мастер вдруг пропадает в дали. Чем он там занимается? Зачем и почему?

Да уж, жутко.

Я отвернулся к окну. В мутном стекле маячило собственное отражение, помятый придворный сюртук и осунувшееся лицо.

Коленкур. Для окружающих он блестящий дипломат, доверенное лицо Наполеона, опасный противник. Я же знал его будущую биографию детальнее. Этот человек пройдет с Бонапартом всю войну. Более того, до последнего станет отговаривать корсиканца от вторжения в Россию.

Ценный враг. Паршивая расстановка.

Но и мой личный счет к нему стремительно рос. Элен. Иван. Тот продажный дворецкий. Если Фигнер учуял верный след, теперь он еще и накинул мне на шею брачную удавку.

От следующей мысли я почувствовал легкое недомогание.

У меня есть пневматическая винтовка.

Мы создали оружие скрытного, дальнего боя. Да, еще сырое. Мы сдуваем пылинки с резервуаров, только учимся прицельно бить на дистанции. Однако сама возможность уже есть. Любой человек в прицеле перестает быть важной персоной.

Кровь меня не пугала — в этом времени я насмотрелся всякого и давно растерял иллюзии. Страшило другое. Я впервые ясно осознал, что знание будущего вкупе с новыми технологиями легко превращают любого исторического деятеля в лишнюю деталь. И ее можно вычеркнуть. Оправдать убийство благом России, спасением тысяч жизней в грядущей войне.

Или, убрав Коленкура, случайно сорвать последний тормоз в голове Наполеона. Да уж, задачка.

Я машинально потер переносицу.

— Ваши мысли сейчас далеки от послания императрицы, — заявил Фигнер.

— Ошибаетесь.

— Отнюдь. На фамилии Коленкура у вас резко изменилось дыхание.

Глазастый у меня человек в окружении.

— У меня к французам накопились долги, — признался я.

— Личного характера?

— Уже да.

Фигнер махнул головой, принимая ответ.

Коленкура следовало задвинуть подальше. Временно выбросить из головы саму мысль о французе, запереть ее в дальнем углу сознания, не надо лезть к нему на эмоциях. Сорвусь — и к родному крыльцу подъедет палач.

Тьфу, аж самому тошно.

Ладно, допустим я согласился на пари. Только допустим. Что я мог бы сделать?

Требовалось украшение, способное поразить.

Главная неприятность заключалась в неплохом вкусе самой государыни. Штихель она держала в руке, да и насмотренность у императрицы колоссальная. Через ее руки прошли лучшие вещи Европы, она легко отличала настоящую работу от дорогой безвкусицы. Россыпью брюликов такую даму не возьмешь. При виде камней, от которых любая провинциальная княгиня лишилась бы чувств, Мария Феодоровна снисходительно пожмет плечами. Ей подавай идею.

Притащи я ей уникальный булыжник — равнодушие государыни окажется искренним. Демантоид однажды уже спас мне шею, второй раз этот фокус не прокатит. Бриллианты осточертели императрице. Хитрые механические броши с тайными замочками, микропортретами и раскрывающимися от нажатия лепестками тоже уже отпадают. Ее Величество сразу опознает Саламандру с его любовью к пружинам. Она именно этого и ждет.

Надо ломать шаблон. Заставить искушенный взгляд признать, что подобного уровня вещицы в Петербурге не появлялись очень давно. Возможно — никогда.

Я мысленно перебирал варианты. Искал работу со светом.

Технология обычной эмали примитивна. Кидаешь цветное стекло на металл, суешь в печь — на выходе получаешь гладкую, похожую на леденец поверхность. Дорого-богато, а при моем опыте — весьма надежно. Одно плохо: под цветом всегда находится металлическая подложка. Словно тарелка под слоем варенья.

Существовал иной путь. Витражная эмаль. Техника «plique-à-jour» — от одного только французского звучания сейчас скулы сводило, но сути это не меняло. Дна нет, ведь мастер паяет тончайшую золотую решетку, эдакое крошечное окно с кучей ячеек, и заливает пустоты прозрачной массой. Опора идет на боковые стенки. Стоит поднести готовую вещицу к свече, как стекло вспыхивает изнутри живым огнем. Настоящий миниатюрный витраж на девичьей груди.

Отличный капкан для Ее Величества. Сама технология миру известна давно, однако из-за капризности в производстве применяется крайне редко. Изобретать велосипед не придется. Достаточно исполнить работу настолько чисто и безупречно, чтобы искушенная императрица физически не смогла от нее отмахнуться. Ей придется капитулировать перед мастерством ювелира, либо пойти на сделку с собственным вкусом.

Пальцы машинально погладили набалдашник трости, мысленно осязая золотую проволоку. Серебро здесь не годится. Конечно, его можно позолотить ради экономии веса, однако малейший окисел на краях убьет прозрачность, превратит ее в муть и грязь. Золото в тандеме с чистым стеклом ведет себя послушно. С толщиной перегородок придется повозиться: грубый металл сожрет воздушность, а вот излишне деликатную пайку в печи поведет винтом.

Ячейки надо делать крошечными, под силу поверхностного натяжения без дна. Дилетант оценит пестрый узор, а вот профессионал сообразит степень риска. Широкий просвет ведет к провалу. Вытаскиваешь заготовку из горна, подносишь к лампе — здрасьте, приплыли. Пузырь, трещина или помутнение. Неделя каторжного труда летит в мусор из-за ошибки с температурой или спешки при закладке слоя.

С наскока такую штуку не возьмешь. Главный козырь Саламандры — системный подход. Сперва изведу гору материала на тестовые пластинки. Буду варьировать высоту стенок, степень помола стекла, время сушки и режимы обжига. Остужать крайне медленно. Каждую неудачу, каждый мутный пузырь придется скрупулезно фиксировать в журнале с указанием рецептуры и температуры.

А форма? Колье вульгарно. Серьги — удел молоденьких вертихвосток. Браслет подразумевает интимную близость. Вдовствующей императрице требовался статусный предмет.

Крупная брошь. Почти орден. Вытянутый по вертикали строгий овал, стилизованный под стрельчатое окно. Лицевая сторона должна показывать идею порядка и благородного света. Сдержанная палитра. Глубокий синий задаст строгость, янтарный добавит тепла, приглушенный изумрудный вдохнет жизнь. Рубиновыми вкраплениями придется пользоваться осторожно, дабы не скатиться в ярмарочную цыганщину. При вечернем освещении брошь должна светиться изнутри.

В голове мелькнуло пафосное название «Свет под покровом». Я тут же мысленно дал себе по рукам. Что за чушь? Да и почему я уже веду себя так, будто говорю о решенном деле? Я всего лишь представляю один из вариантов, верно? Техника «plique-à-jour» — может быть выходом.

Вторым дном станет изнанка. Столичный бомонд ослепнет от витражного свечения, а сама владелица получит нечто личное. На обороте золотой решетки можно пустить микрорельеф — крошечные, сплетенные в орнамент символы ее реальной власти. Что-то вроде гроссбуха, амбарный ключ, буханка хлеба, крест и лекарская чаша. Перевернув украшение, вдовствующая императрица поймет что барон Саламандра разглядел за царственным венцом управленца, контролирующего империю через ведомости и сиротские приюты.

Точное попадание. Сентиментальность и попытки выбить слезу умиления государыня растопчет. А вот проигнорировать факт признания ее истинных заслуг она вряд ли сумеет. Со шкатулкой тогда это сработало. Окружающие привыкли славить ее статус и сыновей-великих князей, игнорируя ежедневную каторгу над счетами за белье.

Мелькнула мысль интегрировать в композицию барочную жемчужину, обыграв ее неправильную форму. Пришлось отбросить. Жемчуг работает на ближней дистанции, сливаясь в невнятное пятно с пары шагов. Мне же требовался быстрый вау-эффект. Сперва владелицу парализует невозможная прозрачность эмали, и затем она обнаружит скрытый смысл на изнанке.

Я слишком рано начал прокручивать в голове технологию.

Мозг еще пытался сопротивляться, зато тело отреагировало. Большой палец машинально скользнул по шву перчатки, очерчивая овал, затем проложил воображаемую линию перегородки под заливку. Поймав себя на этом движении, я со злостью сжал кулак. Паршивый симптом. Здравый смысл велел послать интриганов к лешему, а внутренний мастер мысленно расчищал верстак под первую заготовку.

Тут вдовствующей императрице оставалось только поаплодировать. Гениальный ход, ведь никаких прямых приказов, конвоя у дверей или насильного привода к алтарю. Государыня загнала меня в вилку, любой выбор гарантировал катастрофу.

Официально я мог соскочить.

Накатать учтивое письмо: дескать, безмерно польщен высочайшим доверием, однако государственные подряды, обязательства перед великими князьями и масштабные работы не оставляют ни секунды свободного времени. Бумага стерпит, чернила высохнут, гладкая формулировка уйдет в Зимний. Двор мгновенно переварит отказ и выдаст нужный результат.

Уже завтра в столичных салонах пустят слух о том, что барон Саламандра горазд хапать прибыльные заказы, но при малейшем риске для репутации трусливо прячется в кусты. Соседний кружок подхватит мотив о ремесленниках, окончательно потерявших берега после получения титула. Третьи начнут лить елейные слезы — ах, бедный талант, без женской руки идет вразнос.

Вариант принять вызов выглядел не менее суицидально.

Добровольно, с благодарным поклоном сунуть голову в петлю. Императрица самолично установит сроки, назначит «критерии удивления». В случае необходимости Ее Величество с легкостью подберет нужные аргументы для моего провала. Объявит изделие чересчур авангардным. Попеняет на недостаток крупных камней или переизбыток скрытых смыслов. Изящно намекнет на отсутствие женственности в грубой работе. Столичный бомонд обожает подобные удавки.

Тянуть резину?

Самый логичный путь. Затребовать время на поиск редких материалов, согласование эскизов, создание пробников. Продемонстрировать бурную деятельность, не отвечая ни да, ни нет. Выигрыш составит от силы пару недель. Мария Феодоровна явно не из тех, кто забывает собственные ультиматумы. Напомнит сама. Или задействует Валуеву. Или обронит за чаепитием небрежную фразу, после которой весь Петербург поймет, что Саламандра саботирует высочайшую волю.

Взгляд уперся в темное окно экипажа. Сознание параллельно удерживало две совершенно разные картины: золотую вязь будущего витража и покинутое мной Архангельское.

Где-то там, за спиной, остались пневматика, компрессоры и насосы. Кулибин может сколько угодно материться над чертежами, но в одиночку он эту махину не вытянет.

И вот меня изящно возвращают к истокам: к ювелирному верстаку, пламени горна и риску спустить неделю каторжного труда в помойное ведро из-за малейшей ошибки с температурой. Уютная клетка. На моей собственной территории меня же и запирали.

Самое паршивое — я зверски хотел принять этот вызов.

А ведь победа даст только короткую передышку. Через месяц императрица перегруппирует силы и зайдет с другого фланга. Мной двигало желание увидеть лицо Марии Феодоровны в момент, когда она возьмет заказ в руки и осознает, что попытка скрыть удивление обернется для нее пошлым враньем.

Насмотренность государыни оставалась моим единственным козырем. Окажись на ее месте провинциальная дура — пиши пропало, она бы просто не оценила уровень технологии. Но Ее Величество все поймет. Прозрачная эмаль без подложки, идеальные перегородки, игра света сквозь цветное стекло и скрытые символы реальной власти на реверсе. При чистом исполнении, без малейших следов брака, ей придется капитулировать.

Если соглашусь, ювелирная блажь не должна парализовать Архангельское, придется рассылать депеши.

Я едва не рассмеялся в голос. Еще не дал официального согласия, а мозг уже купирует риски от предстоящей работы.

Фигнер, похоже, считал мое состояние по очередной серии постукиваний пальцами по колену. Александр Самойлович не мог знать точных раскладов, но нервный ритм уловил. Раз, два, три. Закладка в печь. Остывание. Запись в журнал. Депеша в имение. Ответ государыне. Сроки.

Экипаж мягко накренился на повороте, снаружи раздался хриплый оклик караульного. Почти приехали. Совсем скоро покажутся освещенные окна поместья, суетливая Анисья и Прошка.

Внутренний мастер уже сорвался с цепи.

Снаружи заскрипели тяжелые створки, в салон ворвались запахи родного дома.

Фигнер спросил:

— Принимаете пари?

Я промолчал.

Кучер уже осаживал лошадей у ворот. В щели тянуло, зима вроде бы отступила, оставив после себя почерневшие сугробы у стен да залитые водой колеи. Лошади осторожно переставляли ноги по брусчатке. Рядом со сторожкой чадил фонарь, бросая дрожащие желтые блики на мутное стекло.

В темном окне кареты словно отпечатались проклятые строки Марии Федоровны. Вдова Павла та еще интриганка.

Экипаж вкатился во двор. Слуги не спали, правда обошлось без дурацкой суеты.

Как только лакей распахнул дверцу, я выбрался наружу. В сенях меня сразу обдало печным жаром. Дворовые проворно стянули плащ и забрали шляпу, тут же донесся зычный голос Анисьи:

— Полотенце чистое тащи! И воду горячую, да пошевеливайся!

Фигнер переступил порог следом, пристроившись у стены. Стягивая перчатки, я растирал пальцы, мышцы затекли после целого вечера светских расшаркиваний.

Возвращаясь к брошенному в карете вопросу, я ответил:

— Императрице я служить не нанимался. Но и отказать не в силах.

Его лицо осталось непроницаемым. Кажется, он уловил контекст, я отказывался играть роль придворной марионетки, соглашаясь на ювелирный вызов.

— Понял, — донеслось от Фигнера.

Из коридора вынырнул Прошка. Волосы всклокочены, рубаха застегнута криво, а глаза сонные. Услышал стук колес и подхватился — переживал, стервец.

— Григорий Пантелеевич… — пацан осекся, разглядев мою перекошенную физиономию.

Да уж, устал я знатно. Даже хотелось рявкнуть на него, прогоняя спать. Пришлось взять себя в руки. Мальчик не виноват в моем дурном настроении.

— Не спится? — проворчал я, смягчая тон. — Ладно, тащи бумагу и ручку.

Прошка подобрался, а после умчался в кабинет.

В сенях нарисовалась Анисья с перекинутым через руку полотенцем. Она окинула меня цепким взором, замечая раздражение и вымотанность.

— В кабинет пожалуйте, — скомандовала она. — Вода поспела, самовар гудит. Мясо, огурчики.

— Анисья, мне сейчас не до этого…

— Сначала надобно умыться и поеть! — отрезала она, удивляя напором. — На пустой желудок таких дел наворотите — на утро сами ужаснетесь.

Фигнер деликатно отвернулся к двери. Смеется, негодник?

Внутри как-то отпустило напряжение. Дома всем плевать на мою политическую ценность, здесь следят, чтобы хозяин не упал в голодный обморок.

— Четверть часа.

Она уперла руки в бока:

— Григорий Пантелеевич… У вас такой вид, что один чай тут бессилен.

Я непроизвольно улыбнулся.

— Уговорила.

Анисья умчалась на кухню. Без нее мое поместье давно превратилась бы в захламленную мастерскую с топчаном в углу.

Слуга уже пристроил таз в умывальне. Плеская в лицо горячую воду, я усердно смывал остатки раздражения. Натянув сухую домашнюю рубаху, я с облегчением выдохнул. Старый халат пахнул воском.

На столе дожидались хлеб, мясо и соленья. Анисья над душой стоять не стала — заставила поужинать, но не душила опекой. Смел я все это в пару минут. Организм настойчиво требовал своего.

К моменту, когда Прошка скользнул в кабинет с письменным прибором, голова прояснилась. Пацан ловко расставил все на столе.

Пристроившись на краешке стула, ученик терпеливо ждал, это видать его любопытство распирало, однако парень держал язык за зубами.

— Не сожрали меня, не боись, — буркнул я. — Просто попытались загнать в угол.

Прошка вскинулся:

— Вывернулись?

— Пока да.

Я придвинул чистый лист. Писать ответ Марии Федоровне я не собирался. Сперва нужно обезопасить тылы.

В Архангельское решил отправить короткие депеши. Люди там тертые, рассусоливать бессмысленно. Темп сохраняем, допуски остаются прежними. Опасные материалы под замок, спорные моменты проверять дважды. Ивана заставь беспрекословно подчиняться Беверлею, пускай засунет свою удаль куда подальше.

Через час все было готово, письма переданы Прошкой курьеру.

Но нормально поспать не удалось. После дворцового приема сон упорно не шел. Едва прикрыл веки — сразу всплывала гостиная Марии Федоровны, улыбки фрейлин, строки записки и эта удавка про «будущий дом». Под утро реальность смазалась, все же побыл в некоем полусне.

Из дремы меня вырвал голос Анисьи. За дверью она вполголоса, но с угрозой песочила кого-то из дворовых. Провинившемуся наверняка хотелось сквозь землю провалиться.

— Дворцовую слякоть на ночь оставляют только бездельники, — чеканила она. — Мягче три. Сдерешь кожу — к графу Толстому отправлю, будешь у него с недельку на полигоне подметать.

Разглядывая трещинки на потолке, я вдруг поймал себя на мысли, что морок Вдовствующей императрицы отступил. Я с облегчением перевел дух.

Нос уловил запах чая и свежей выпечки. Снизу донесся грохот. Кто-то крался по коридору. Челядь давно стояла на ногах, просто меня берегли от лишнего шума.

Возле тазика для умывания дожидалось чистое полотенце.

Плеснув в лицо воды, я натянул домашний сюртук, подхватил трость и спустился в кабинет. Прошка дремал у стола над черновиками. При моем появлении он вскочил как ужаленный. Вид всклокоченный и сонный. На самом краю столешницы сиротливо черствел надкусанный кусок хлеба.

Я выразительно уставился на горбушку. Ученик виновато потупился.

— Иди завтракать, трудоголик, — велел я, устраиваясь в кресле.

Парень хотел поспорить, но наткнулся на мой прищур и направился на кухню Интенсивно работать челюстями.

Я вспомнил вчерашние послания. Вроде ничего не забыл. Юсупов прекрасно знает, как охранять периметр. Толстому нет нужды разжевывать вред длинного языка у людей с ружьями. Кулибин порвет любого за самовольное вмешательство в его вотчину.

Около полудня в дом потянулись сплетни. Принес их обычный дворовый вернувшийся из города, который шепнул Анисье о долгих кулуарных беседах в Зимнем. Обсуждали барона Саламандру и присутствие неких «барышень». Анисья запретила разносить слухи по людской. Поставив передо мной свежую чашку чая, она вполголоса посоветовала загрузить челядь работой от греха подальше.

Поблагодарив за бдительность, я сказал, что она сама справляется с этим. Получив мое одобрение, будто оно ей действительно было нужно, Анисья распорядилась перетряхнуть дорожную кладовую, разобрать закапанные воском подсвечники и провести ревизию муки на кухне. Праздная дворня обычно греет уши, а вот заваленная тяжелой работой быстро забывает о столичных интригах.

Вскоре нарисовался посыльный от Варвары с запиской. Она была рада моему приезду, обещала навестить. Сообщала, что клиентки аккуратно прощупывали почву. Одна интересовалась порядком приема заказов в связи с грядущим «домашним устройством» барона. Другая переживала за статус старых клиенток из-за моего «нового положения». Слухи будто в деревне разносятся, а еще столица…

Сплошной проброс слухов.

Мария Федоровна еще даже не получила мой ответ. Пари не принято, невеста не названа. Зато публика вовсю обсуждает мою будущую свадьбу и перестановки в бизнесе. Виртуозная работа, никаких прямых приказов, пара многозначительных улыбок в нужной гостиной запускают цепную реакцию по всем салонам.

Варваре полетел ответ: график работы прежний, старые договоренности в силе. Тему мифического дома я просто проигнорировал. Оправдываться перед сплетнями — только подливать масла в огонь.

Я отложил ответ Марии Федоровне на двое суток. Трусость или желание выдержать театральную паузу тут ни при чем. Напиши я сразу — и первый же черновик пришлось бы предать огню — думаю, «наговорил» бы гадостей. Второй вариант наверняка вышел бы чересчур подобострастным, после вспышки гнева маятник часто качается в сторону лакейских поклонов. Требовалось пройти по лезвию. Вдовствующая императрица должна увидеть, что вызов принят, однако играть по ее правилам я отказываюсь.

За это время усадьба вернулась к привычному ритму. Анисья загрузила дворню работой до седьмого пота. Кухня щедро источала ароматы печного жара и свежего хлеба. Две короткие записки от Варвары из лавки лишь подтвердили опасения, что слух пошел в массы.

На третье утро, после крепкого чая, я заперся в кабинете. За окном дворник с остервенением сгребал в кучу весенний мусор. А я сверлил взглядом чистый лист бумаги, словно примериваясь штихелем к девственной золотой пластине.

За соседним столиком Прошка приводил в порядок инструмент.

Первый черновик я забраковал. Формально придраться не к чему, но между строк отчетливо читалось мое бешенство от монарших манипуляций.

Второй вариант оказался еще хуже. Поймав себя на том, что машинально вписал в текст изящный пассаж про свой «будущий дом», я грязно выругался и жирно перечеркнул страницу. Использовать терминологию противника, значит добровольно лезть в петлю.

Я придвинул третий лист. Начал с полного титула, затем выразил глубокую признательность за возможность подтвердить делом наш недавний разговор. При этом решил не упоминать свое будущее или какие-то матримониальные планы. Я ограничил содержание темами ремесла, вкуса и сроков.

Следом шло официальное согласие на профессиональное испытание. Фразу пришлось вычищать от малейших следов обиды. Суть сводилась к следующему, к тому, что желание Ее Величества увидеть торжество мысли и мастерства над банальной стоимостью камней требует особого подхода. Купить булыжник и впихнуть его в типовую оправу можно за неделю. А вот создать подлинный шедевр можно после долгого отбора сплавов, температурных тестов и поиска идеальной формы.

Вдаваться в технологические дебри я не стал. Секреты технологии обязаны оставаться в стенах мастерской. Чем меньше деталей бродит по дворцовым коридорам, тем сложнее обесценить готовое изделие.

Срок сдачи я обозначил к Новому году. И следил за формулировками, избегая просьб об отсрочке. Тон оставался деловым, для достойного выполнения монаршего вызова требуется время. Отказ автоматически превратит высочайшее испытание в рядовой заказ на побрякушку. Уж в таких нюансах Мария Федоровна разбиралась.

В итоге, в моем ответе отсутствовали невесты, брачные узы и домашний уют. Оспаривать право императрицы лезть в мою жизнь я не стал — вступая в дискуссию, ты легитимизируешь предмет спора. Я попросту вымарал эту тему из повестки. На завуалированное приглашение накинуть удавку ответил готовностью выполнить сложный ювелирный заказ.

Перечитав готовое послание дважды, я хмыкнул.

Вывел размашистую подпись: барон Григорий Пантелеевич Саламандра.

Задержав взгляд на чернильных вензелях, я усмехнулся. Давно исчез подмастерье Поликарпова, испарился покорный исполнитель дворцовых прихотей, бесследно растворился загнанный в угол жених. На бумаге расписался независимый барон и опытный ювелир. Пафосно? Плевать. Я сам устанавливаю собственные правила игры. По крайней мере, если есть возможность.

Фигнер выделил своего человека, серого, незаметного топтуна. Я лично вручил ему запечатанный пакет.

— Передать прямо в руки.

Молчаливый курьер спрятал письмо под камзол, подальше от уличной сырости, и растворился за дверью.

Формально пари заключено. Однако на стол Марии Федоровны ляжет деловой контракт. Теперь ход за ней: императрице придется крепко подумать, как урезать сроки, не уничтожив при этом сам дух придуманного ею испытания.

После отправки депеши в Зимний я даже выдохнул. Стало легче на душе. Но при этом, ждать у моря погоды — удел тех, кому нечем занять руки и голову.

Поэтому я с головой ушел в работу.

С утра навестил ювелирную лавку. Варвара встретила меня радостно, соскучилась по своему кумпаньону. Она была все той же, деловая собранность управляющей, отбившей за последние дни десяток бестактных расспросов и пару наглых попыток влезть без очереди. Из мастерской доносился визг мелкого инструмента, в воздухе стояла взвесь каменной пыли. За стеклянной стеной матерился мастер, уронивший крошечный винт в стружку. Его подмастерье ползал на карачках, разыскивая пропажу.

Варвара придвинула мне книгу заказов. Клиентура стала богаче, осторожнее и в разы въедливее. Раз она мне их сует, значит есть много тяжелых и необычных заказов. Она рассказывала, как сегодня утром вновь отбивалась от слухов. Особо любопытные дамы ненавязчиво интересовались сроками моей «занятости при высочайшем дворе». Варвара парировала эти выпады, любопытство клиенток оставалось неудовлетворенным, зато кошельки исправно худели. Пробежав глазами стройные столбцы оплат, отсрочек и закупленных материалов, я проникся к ней искренним уважением. Эта женщина просто умница.

Раздав все заказы мастерам, указав что и как делать, я с разочарованием понял, что сложных заказов-то и нет, все было в пределах мастерства моих подчиненных. Поэтому я вернулся с чистой душой в поместье.

Там я направился в свою подземную лабораторию. В отличие от просторной архангельской мастерской с ее громоздкими станками, здесь царила теснота. Низкий каменный свод, забитые реактивами шкафы, отдельный стол для тонких операций. Несмотря на растопленную Прошкой печь, сырость быстро пробиралась под одежду. Я велел парнишке застегнуть жилет на все пуговицы — подвальный холод вгрызается в кости надолго.

На столешнице я разложил свой будущий бунт против Марии Феодоровны. Куски цветного стекла, старые запасы эмалевых порошков, тончайшая проволока, серебряные полоски и слюда. Ступка, щипцы, лупа. Прошка пожирал богатство глазами, но руки держал при себе. Дисциплина растет.

Я подцепил щипцами обычную эмалевую пластинку на металлической подложке и поднес к свече.

— Смотри. Цвет лежит на дне. Надежно и предсказуемо.

Ученик вытянул шею.

— А для Ее Величества это пойдет?

— Пойдет. И именно поэтому мы так делать не будем. Подобного она навидалась сполна.

Отложив пластинку, я взял пустую рамку с проволочными ячейками, без всякой подложки.

— Здесь дна нет. Только стенки. Эмаль должна держаться между ними и пропускать свет насквозь. Чуть передержишь в печи — получишь мутную лужу. Сделаешь ячейку шире допустимого — стекло треснет или высыплется. Дернешься раньше времени — начнешь все с нуля.

Прошка недоверчиво посмотрел на свет сквозь пустую рамку.

— Выходит, это вроде крошечного окна?

— Вроде того. Только это окно дама повесит себе на грудь, а мастер перед этим изведет гору бракованных деталей.

Пацан остался серьезным, понял, что я не шучу.

Первую пробную плавку мы провели ради тренировки моторики. Я заставил Прошку скрупулезно фиксировать размер ячеек, толщину перегородок, пропорции порошка и время выдержки. Поначалу он недоумевал: зачем протоколировать заведомый брак?

— Если эксперимент провалится, эти записи покажут нам, где именно мы свернули не туда, — пояснил я, наблюдая за его скрипящим пером. — Брак без документации — это мусор. Задокументированный брак — ступенька к результату.

В его тетрадке кривым почерком появилось: «мусор без памяти». Смешок я сдержал. По сути так и есть. Главное, суть уловил верно.

Ближе к вечеру, когда мы с Прошкой остужали очередную запоротую пластинку, на лестнице нарисовался Фигнер. Вниз спускаться не стал, встал на границе света и тени.

— Мадам Элен в столице, — бросил он.

О как.

Я аккуратно положил щипцы на жаропрочный кирпич.

— Где?

— Видели ее возле дома на Миллионной.

Мне нравится подход Фигнера. По сути, он подчиняется Екатерине, поэтому, люди Сперанского, а я думаю, что Элен именно его человек, у Фигнера на особом контроле. Тем лучше.

Прошка с удвоенным усердием загремел ступкой, делая вид, что оглох на оба уха.

Я не стал развивать тему. Появление Элен означало, что в уравнение с Марией Феодоровной и дворцовыми слухами добавилась новая переменная. С Элен никогда не угадаешь, действует она сама или лишь пускает пыль в глаза.

Фигнер ушел. Ученик, дождавшись, пока стихнут шаги, так и не проронил ни слова. Умница. Не каждое имя, всплывающее в подвале, должно становиться темой для расспросов.

Спустя неделю Ответ от Катишь прибыл.

Я торчал в подземелье, грязно ругая очередную помутневшую в печи ячейку. Прошка строчил в тетради состав неудачной смеси. Сверху раздались голоса, позвали Фигнера. Вскоре он спустился в мастерскую, сжимая в руке конверт.

Курьер, по словам Анисьи, был уделан дорожной грязью по самые уши. От шинели разило конским потом. То, что пакет передали лично Фигнеру, минуя дворню, уже говорило само за себя.

Конверт был измят. Сургучная печать Катишь уцелела. Я подцепил ее тонким ювелирным ножом.

Внутри обнаружился огрызок бумаги с парой торопливых строчек:

Спустившись в подземную лабораторию раньше обычного, я встреил Прошку. Мальчишка терся возле полки с коробками. Встал боком, старательно делая вид, будто изучает старую медную пластинку, однако глаз не сводил с ящика с неудачными эмалевыми пробами. Держался он подчеркнуто невозмутимо, вот только пылающие уши выдавали его с головой.

Одергивать паршивца я не стал, хотя любопытство ученика полезно держать на коротком поводке.

Убрав пластинку на место, я чуть задержал руку на деревянной крышке. В голове складывался ответный ход для Марии Федоровны. Пока это была концепция. От такой вещи императрице с ее наметанным глазом отмахнуться не получится.

Вслух, разумеется, пока ни слова.

Только я пододвинул к себе записи, заявился слуга с письмом — дорогая бумага, аккуратный почерк без финтифлюшек. Екатерина Петровна Валуева.

Вот даже как.

Настроение испортилось от одной подписи. После недавнего приема это имя прочно ассоциировалось с душной комнатой и оценивающими взглядами фрейлин, а фоном елейный голос Вдовствующей императрицы.

Взломав печать, я пробежался по строкам. Валуева мягко стелила, передавала, значит, озабоченность Ее Величества затянувшимся перерывом в учебе великих князей. Все мои прежние объяснения и уважительные причины приняты, тем не менее дальнейшее промедление нежелательно. Завтра же пожалуйте во дворец.

Отбросив лист на стол, я наткнулся на настороженный взгляд Прошки. Пацан пытался по моему лицу угадать масштаб проблемы.

— Худые вести? — не выдержал он.

— Не радостные, да, — хмыкнул я.

Проблема заключалась в адресанте. За учебный распорядок мальчишек отвечал Ламсдорф, и напоминать мне о долге — его прерогатива. Письмо же Валуевой являлось еще одной шелковой ниточкой из паутины Марии Феодоровны.

Спорить я не собирался, конечно. Я сам просил у вдовствующей отсрочку. Да, причины у меня были весомые — ранение Ивана, да московские разборки. Для пацанов наставник либо есть, либо его нет, а пустые разговоры о порядке они не воспринимают, если конечно им это не вдалбливает Ламсдорф. Кстати, наверное, стоит провести урок и именно на эту тему — логика, порядок, ответственность. Почему бы и да?

Я решил обойтись без ответных расшаркиваний. К лешему красивую каллиграфию, только предупрежу об уроке их наставника. Быстро написав о предстоящем уроке, я приказал закладывать экипаж, и вышел в сени. Прошка проводил меня, без попыток увязаться следом. В другой раз я бы потащил его с собой, но сегодня мне предстояло разбираться с собственными хвостами.

Пока карета тряслась по колдобинам, Петербург предстал в узнаваемом образе. Дворники лениво сталкивали грязное месиво в канавы, прохожие кутались в воротники. Обычный день, которому совершенно не было дела до того, что один ушлый барон едет заново отвоевывать авторитет у двух сопляков королевских кровей.

Фигнер как всегда был со мной.

Маршрут по дворцовым коридорам проходил вдали от покоев Марии Феодоровны. Сегодняшний урок обходился без незримого присутствия государыни. Учебную территорию контролировал Ламсдорф. Впервые Вдовствующая императрица не присутствовала на уроке. Видимо застал ее врасплох своим приездом. Еще и повезло, что палки в колеса не ставили, выделили мне время на урок.

Генерал поджидал прямо в классе. Он терпеть не мог мою независимость, ревновал к мальчишкам и искренне презирал тот факт, что в воспитатели затесался ювелир. Впрочем, лицо старый служака держал отменно.

— Ее Императорское Величество ожидает возобновления занятий, барон, — сухо отчеканил он.

Даже не поздоровался. Разыгрывать светские любезности мы оба не собирались.

— Именно за этим я здесь, — я чуть склонил голову, опираясь на трость.

Ламсдорф шагнул в сторону, освобождая проход. В учебной комнате царил интересный антураж: карты, массивный глобус, пара фортификационных моделей и строй деревянных солдатиков на столе. Вот прямо до тошноты идеально выверенный строй. Рука Николая просматривалась в этом строе. Михаил бы обязательно сдвинул крайнего флангового хоть на полпальца, просто из внутреннего протеста.

Сам будущий император вытянулся. Радости от встречи он не выказал, зато демонстрировал офицерскую выправку и, судя по всему, обиду за сбитое расписание. Губы сжаты, подбородок вздернут, взгляд устремлен куда-то поверх моей головы.

Михаил, в противоположность брату, едва сдерживал улыбку, но бросаться навстречу не спешил. Зыркнул на брата, на Ламсдорфа и только потом уставился на меня. В его глазах читался вопрос: надолго ли почтил присутствием?

Отвесив положенный поклон, поздоровавшись, я подошел к столу.

— Мы давно не занимались, барон, — первым подал голос Николай.

И что тут скажешь? Он будто говорил: если вы, взрослые, постоянно твердите о порядке, почему сами его нарушаете? Что же, это мне на руку.

— Верно, Ваше Высочество.

Начни я расписывать свои злоключения с раненым Иваном и покушениями, они бы выслушали. Но привычка оправдываться перед детьми — не лучшая затея.

— Я был нужен своему человеку. Теперь я снова в вашем распоряжении.

Михаил расслабился. Николай сфокусировал взгляд на моем лице. Главное сделано — я не стал придумывать сказки и обесценивать свой пропуск. Там был долг, теперь я исполняю его здесь. Кажется, мальчишка принял эту логику.

Затягивать не имело смысла. Долгие разговоры о дисциплине убивают саму дисциплину, поэтому я опустил на край стола продолговатый футляр. Великие князья уставились на него, причем, если Михаил с нескрываемым любопытством, то Николай настороженно. После прошлых уроков они наверняка ожидали хитрой машинерии или взрывоопасного опыта. Ламсдорф тоже покосился на коробку, явно готовясь терпеть новые фокусы Саламандры.

Я сдержал хмыканье. Не стоит провоцировать этого человека.

Уперев обе руки в набалдашник трости, я оглядел своих великосветских учеников.

— Сегодня обойдемся без чертежей, стрельбы и драгоценностей. Мы разберем одну крохотную ошибку, которая обходится государству очень дорого.

Откинув крышку футляра, я с удовлетворением отметил, как вытянулось лицо Николая Павловича. Мальчишка явно ждал очередного урока с «вау-эффектом». Да уж, разбаловал я их. Ничего, им полезно работать не руками, а головой. Я выложил на стол сущую ерунду: сложенную вчетверо записку, медный ключ, обрывок ремня с лопнувшей пряжкой, грубую деревянную ложку и ломоть хлеба в чистой бумаге. Остальной реквизит вроде мешочка с дробью пока оставил внутри. Вывалишь на пацанов весь ассортимент барахольщика разом — начнут гадать вместо того, чтобы шевелить мозгами.

Михаил тут же уставился на ломоть. В дворцовой учебной комнате кусок хлеба смотрелся дико. Старший брат старательно держал лицо, хмуря брови. У стены презрительно поджал губы Ламсдорф — в генеральскую картину мира этот урок не вписывался.

— Чудес сегодня не завезли, Вашие Высочества, — подшутил я над мальчишками. — Будем изучать одно испорченное утро.

— Из-за хлеба? — прыснул Михаил.

— Да, — я улыбнулся. — Хлеб тут единственное невинно пострадавшее лицо. — Я постучал тростью по ножке стола. — Его с вечера приготовили в дорогу. Только никто никуда не поехал.

Младший растерянно на меня посмотрел. Да, не привыкли они к моему странному юмору. Ничего, это дело поправимое.

Подвинув записку на середину стола, я задал вводные:

— Итак, дано: маленький загородный двор. Раннее утро. Фельдъегерю нужно срочно доставить это послание лекарю. Нет никаких заговоров или пожаров, просто ночью барин занемог. Лошадь оседлана. Гонец в сапогах. Бумага написана. Вопрос первый: как будем отправлять человека?

— Дать приказ и вывести коня, — сходу выпалил Николай.

— Годится. Дальше?

Будущий император нахмурился, соображая.

— Осмотреть упряжь.

— Блестяще. Вы только что срезали мне половину лекции.

Михаил наигранно возмутился:

— А мне что?

— Спасать фельдъегеря от голода, ключа и вот этого, — я подцепил наболдашником трости обрывок ремня. — При осмотре выясняется пренеприятнейшая вещь. Пряжка-то лопнула. Металл уставший, кожа дрянная. Самое смешное, что накануне вечером трещину видели и клятвенно обещали поутру заменить.

Николай брезгливо покрутил рванину в руках.

— Выпороть конюха.

— Справедливо. Конюх стонет на конюшне. Гонец поскакал?

Мальчишка осекся, разгадав подвох. Виноватый назначен, а воз и ныне там.

Подвинув медный ключ, я продолжил усложнять задачу:

— Целый ремень лежит в кладовой. Кладовая под замком. А эконом, стервец, укатил на рынок за хорошей крупой, потому что повар спозаранку поднял хай. Ваши действия?

— Послать за экономом! — оживился Михаил.

— Вариант. Бегайте по рынку, ищите. Тем временем посланник тоскливо взирает на лошадь.

— Выходит, эконом виноват, — резюмировал старший.

— Безусловно. — Я сгреб ключ со стола и спрятал в карман сюртука. — Эконома я убрал. Дверь все еще заперта.

Николай сердито засопел. Такая математика ему не нравилась. Наказание выписано, а система не работает. Мне кажется, что он готов был возмутиться тем, что так не бывает и я намеренно все усложняю. И в чем-то он прав, вот только зачастую судьбы империи решались именно такими вот глупыми стечениями обстоятельств. Пусть думают. Бытовые «загадки» полезны, заодно я наконец сделаю выводы о том что из себя представляют эти двое. Ведь я прекрасно знаю их судьбу. Мне только интересно, насколько в этой реальности они похожи на самих себя. Вдруг мне все же удалось сдвинуть историю с ее колеи.

— Погодите, а почему запасных ключей нет у старшего по двору? — вдруг встрял Михаил.

— Хороший вопрос, — хмыкнул я. — Вы ищете способ сделать так, чтобы решить дело, а не найти крайнего.

Мое высказывание заставило Ламсдорфа брезгливо поморщиться. Переживет.

Настал черед деревянной ложки.

— Пока мы бегаем за ключом, на сцену врывается повар и требует вернуть инвентарь.

— На кой-черт фельдъегерю ложка? — изумился младший.

— Ни на кой. В этом и трагедия. Поварешкой мешали кашу для дворни, потом схватили зачерпнуть овса в торбу, потому что мерная кружка исчезла в неизвестном направлении. Вчера ее якобы «клали на место».

Михаил наконец-то понял, что это просто утрированный абсурдный юмор. От осознания этого он согнулся пополам, зажимая рот кулаком. Николай, кажется, тоже понял «юмор» и растерял царственную спесь. Что удивительно, даже Ламсдорф изобразил полуулыбку. Так вот чем тебя можно пронять? Абсурдный юмор?

Я подытожил:

— Итак, лошадь бьет копытом, бумага ждет. Но ремень в кладовой, ключ на рынке, кружка пропала, а голодная дворня требует каши. Кто крайний?

Старший приосанился.

— Конюх. Он недосмотрел с вечера.

— Отлично. — Я смахнул ремень на край стола. — Выпороли. Едем?

Михаил почесал нос:

— Кладовая заперта.

— Эконом! Увез ключ! — упрямо гнул свою линию Николай.

— В Сибирь его. — Я постучал пальцем по месту, где лежал ключ. — Что-то поменялось?

— Ремня-то нет, — тихо констатировал Михаил.

— И каша не жрамши, — добавил я в тон.

Братья снова переглянулись. Ложка на столе теперь выглядела проблемой.

— Может, повара наказать? За шум? — неуверенно предложил младший.

— Орет он действительно знатно. Жаль, криком упряжь не зашьешь.

Князья хихикнули. Я скосил глаза на графа — тот усиленно изучал корешки книг в шкафу. Тяжело старому вояке смотреть на этот балаган.

Придвинув оставшийся реквизит друг к другу, я сменил тон:

— Все гораздо проще. Не нужно подвигов и секретных приказов. Чтобы курьер отбыл, требуются гонец, конь, целая сбруя и доступ к инструментам. Точка. Но один отложил починку на утро, второй забрал связку, третий посеял мерку. Трое идиотов играючи сломали работу на ровном месте.

Николай буравил взглядом сукно.

— Выходит, виноваты все вместе?

— Слово «все» означает «никто». Отвечать будет каждый за свое. Только экзекуции надо проводить потом. Первоочередная задача — выпровадить курьера.

Михаил осторожно подвинул хлеб к записке.

— Можно хоть накормить бедолагу.

— Хлеб вообще молодец. — Я кивнул. — Лежал, ждал, никому не мешал. Эталонный госслужащий.

Николай весело фыркнул.

— Ну, и как будем чинить все это? — спросил я.

Будущий самодержец не спешил с расправами. Мальчишка соображал.

— Проверять амуницию вечером. Поломки записывать.

— Так.

— Завести дубликат ключей для дежурного! — вставил Михаил.

— В точку.

Николай покосился на злосчастную ложку:

— Прибить мерную кружку гвоздем к стене. Или купить вторую. Дешевле обойдется.

Михаил ткнул пальцем в записку:

— А гонца будить затемно, пока повар не поднял вой.

— Государственно мыслите, Ваше Высочество. Половина дел в России решалась бы успешнее, делай мы их до того, как проснется какой-нибудь повар.

Михаил улыбнулся, Николай вторил брату.

Выстроив предметы в ровную линию, я наглядно продемонстрировал им цепочку событий. Никаких тайн мадридского двора. Обычное разгильдяйство и надежда на русское «потом».

— Катастрофа происходит не в тот момент, когда все бегают и орут. Она начинается накануне, когда кто-то заметил мелкую пакость и решил: «А, до завтра потерпит».

Николай молча взял треснувшую пряжку и положил ее в самое начало цепочки.

Больше я ничего не разжевывал. Поняли — и ладно. Получилось немного сумбурно, но суть они уловили.

Смахнув обратно «инвентарь», я выставил на обозрение две одинаковые склянки. В одну плеснули густой горькой настойки, во вторую — подкрашенной водицы. На вид — близнецы-братья. Рядом легла красная шерстяная нитка.

— Вводная вторая, медицинская, — объявил я. — Больному прописали микстуру. Слуга перепутал склянки и принес не то.

Николай сходу выдал:

— Высечь слугу!

Прямо как по уставу, я даже внутренне ухмыльнулся, сразу почуял угрозу и потребовал крови.

— Справедливо, — ответил я. — Врачебная ошибка часто стоит жизни.

Михаил потянулся было к стеклу, однако вовремя отдернул руки. Скосил глаза на меня, затем на Ламсдорфа. Генерал стоял у стены соляным столбом, но слушал уже без прежнего скепсиса. Видимо, решил, что мои закидоны имеют право на существование.

— Они же одинаковые, — подал голос младший.

— Есть такое, да.

— Как тогда слуге отличить?

— Спросить, — отрезал за меня Николай.

— Блестяще.

Подцепив рецепт, я пододвинул его старшему князю. Писал я дома левой пяткой, имитируя почерк лекаря, свято уверенного, что челядь обязана расшифровывать его каракули телепатически.

Николай брезгливо прищурился.

— Мазня какая-то.

— А если холоп вовсе грамоте не обучен? — подбросил я.

— Такого нельзя посылать за лекарством.

— Принято.

Вернув записку, сдвинул пузырьки вплотную друг к другу.

— Итак, первого негодяя мы выпороли. Наступает завтра. К этой же полке топает другой слуга. Флаконы стоят рядом, каракули врача не изменились. В спальне воет пациент, надсмотрщик орет, доктора след простыл. Ваши прогнозы?

Будущий самодержец насупился. Понятная ему схема не сработала, экзекуция проведена блестяще, но от повторной катастрофы она, зараза, не спасает.

Михаил сцапал красную нитку:

— Может, привязать на нужную?

— Действуйте.

Младший старательно обмотал горлышко одной из склянок. Вышел корявый, зато приметный узел.

— Теперь и дурак не перепутает, — довольно резюмировал он.

Николай разглядывал шерстяную нитку с явным отвращением. Сама мысль о том, что жизнь больного висит на куске красной пряжи, его коробила.

— Нитка может слететь, — припечатал он.

— Запросто. Значит, одной нитки мало. Что еще?

Михаил набрал в грудь воздуха, однако промолчал, уступая брату. Умный ход.

— Хранить порознь, — распорядился Николай. — Отраве не место рядом с питьем.

— Уже теплее.

— А пустую тару немедленно выкидывать.

— Идеально.

После паузы, старший упрямо процедил:

— Но слугу все равно выпороть.

Одергивать его я не собирался. Начни я сейчас разводить сопли и обесценивать наказание — потеряю парня навсегда. Такие натуры мягкотелость презирают.

— Выпороть, — согласился я. — Только экзекуция нужна для осознания цены ошибки, а не ради сотрясания воздуха. А вот следом старший обязан перетряхнуть полку, заставить лекаря писать как нормального человека и впредь не посылать неграмотных туда, где нужно читать. Логично?

Вопрос задавил задуматься. Младший князь подхватил бутылочку с водой и отставил ее на самый край стола.

— Так надежнее.

— Люди сами роют себе могилу, когда бросают опасное вперемешку с безопасным и уповают на русское авось.

Михаил поспешно убрал пальцы от стекла, словно оно раскалилось. Николай, проследив за этим жестом, переставил меченую склянку в сторону и придвинул к ней злосчастный рецепт.

— Выходит, виноват не один. Опять.

Выдавил он это сквозь зубы. Его картина мира дала трещину. Виновный наказан, а проблема осталась — для Николая это звучало как личное оскорбление.

В этом насупленном подростке уже проступал железный стержень: маниакальная тяга к строю, ненависть к бардаку и рефлекс карать за нарушение устава. Сама по себе эта черта — не порок. Государству нужны люди, умеющие жестко спросить за результат. Главное, не перемудрить с этим.

Разумеется, толкать речи о будущем я не стал.

— Искать крайнего нужно всегда, Ваше Высочество. Иначе любая служба сгниет за месяц. Однако если после показательной порки склянки остались на тех же местах, завтра жди трупа. Порядок должен работать на опережение беды.

Ламсдорф перевел взгляд с меня на Николая. Такая расстановка акцентов ему нравилась, да и крыть было нечем. Я не призывал миловать идиотов, просто учил не зацикливаться на поиске козла отпущения.

— А если этот лекарь опять начнет писать так? — не унимался Михаил.

— Значит, управляющий заставит его переписывать.

— Так он же взбеленится!

— И флаг ему в руки. Больному от оскорбленных чувств доктора ни холодно ни жарко.

Михаил тихо хмыкнул. Выскочило у меня фраза из будущего, но им она зашла.

Если я сейчас сам разжую мораль, весь эффект от урока пойдет прахом. Мальчишки просто заучат правильную формулировку и выкинут ее из головы. Вывод должен созреть у них самих — тогда есть шанс, что он приживется.

Ламсдорф хранил у стены гробовое молчание. Обычно такая придворная немота не сулит ничего хорошего, но сейчас она играла мне на руку. Генерал терпеть не мог мои методы.

Я молча сгреб реквизит в футляр.

— На следующем занятии займемся серьезным делом, — бросил я напоследок. — Более того, без помощи Ваших Высочеств мне один заказ не осилить.

Михаил радостно вскинулся, а Николай, как ни старался сохранить невозмутимость, все равно покосился на меня с неподдельным интересом.

Откланявшись и выслушав сухую реплику Ламсдорфа о времени следующего визита, я вышел в коридор. В классе остались двое пацанов, которые только что опытным путем уяснили: порка не чинит сломанную систему и никаких революций в сознании. Просто крошечный сдвиг в нужную сторону.

Карета ждала у подъезда. Кучер гнать не рисковал, питерские дороги раскисли, колеса вязли в жиже. За окном проплывала весенняя распутица. Извозчик материл дворника, бабы с корзинами жались к стенам, спасаясь от брызг, какой-то пацан в безразмерном кафтане волок дрова, путаясь в мокрых рукавах.

Столица занималась своими делами. Пока экипаж трясло на ухабах, из головы не шли ни Мария Федоровна, ни предстоящее пари, ни заказы. Перед глазами стоял Николай, застегнутый на все пуговицы, прячущий за агрессией обычный детский страх перед хаосом.

Ребенок не виноват в том дерьме, которое взрослые заботливо грузят ему в голову. Проблема в том, что потом этот ребенок вырастает. Получает абсолютную власть. И начинает перекраивать империю по тем лекалам, которые усвоил. Детские страхи, унижения и привычка к бессмысленной муштре выплескиваются ссылками, казнями и проигранными войнами.

Взять того же Павла Петровича, их отца. Матушка всю жизнь держала его на коротком поводке у самого трона, но сесть не давала. Учила жрать обиды, подозревать всех и каждого, ждать удара в спину. А потом человек дорвался до короны и начал кроить империю единственным знакомым способом, через паранойю, гатчинские плацы и мелочные истерики. Все вокруг ахали — надо же, какой странный тиран! А чему удивляться? Человека тридцать лет начиняли порохом, а потом искренне поразились, что он рванул и разнес половину дворца.

Или Людовик во Франции. Ребенком насмотрелся на Фронду, когда всякая аристократическая рвань вытирала ноги о королевскую власть. Вырос, отстроил Версаль и согнал туда всю эту спесивую шляхту. Заставил их грызться за право подать монарху ночную рубашку или постоять у нужника. Вельможи думали, что греются в лучах Короля-Солнца, а он просто посадил их на золотую цепь, отомстив за детские страхи.

Далеко ходить не надо — вон, Наполеон. Нищий корсиканец с дурацким акцентом в парижской военной школе. Столичные снобы смотрели на него как на кусок грязи. Мальчик вырос и доказал, кто тут главный. Только для компенсации его подростковых комплексов понадобились Великая армия и половина перекроенной Европы. Великие чудовища почти всегда вырастают из пацанов, которых в свое время либо недолюбили, либо слишком качественно втаптывали в грязь.

Я снова вернулся мыслями к Николаю.

Внушать ему абстрактные идеи о милосердии — дохлый номер. Да и вредный. Стране в будущем понадобится железная рука, чтобы выгрести из грядущего болотца. Расхлябанности хватит с избытком. Но эта твердая рука не должна быть слепой.

Если пацан усвоит, что кладбищенская тишина после экзекуции и есть истинный порядок… Люди ведь молчат не только от радости. Чаще всего они помалкивают от страха, чтобы не получить плетей за треснувшую пряжку до того, как она окончательно лопнет.

Именно эту разницу я и пытался вбить им в головы, простыми вещами, которые князья сами сегодня двигали по столу.

Николай не стал добрее, да ему это и не нужно. Он сделал более важный шаг: на пару минут разглядел за спиной виноватого гнилую систему. Для мальчишки — мелочь. А вот для будущего императора — навык, который однажды спасет не одну губернию.

И если привычка искать причину раньше виноватого приживется в голове будущего государя, то это перевесит мои пневматические винтовки.

Неделю после урока с великими князьями я откровенно вкалывал. Мотаясь между домом, лавкой и лабораторией, к третьему дню я довел Анисью до того, что она бросила расспросы о еде. Просто ставила тарелки там, где я непременно на них натыкался. В «Саламандре» Варвара держала оборону. И все о том же. Варвара ни с кем не спорила.

До меня доходило лишь то, что требовало личного вмешательства. Поправив пару эскизов, один заказ я отложил до лучших времен, а еще от один завернул. Какой-то франт возжелал «нечто в духе личника», разве что для пышущей здоровьем дамы и без трагического флера. Выслушав мою отповедь о том, что чужое горе — паршивый фасон для новой моды, визитер удалился с надутыми губами. Варвара, проводив его взглядом, молча вписала изрядно подросшую цену на следующий заказ из этого семейства. Ее умение конвертировать бестактность в деньги работало как надо.

В лаборатории я делал наброски идеи, которую пытался отполировать до блеска.

Из Архангельского доходили короткие письма. Толстой натаскивал людей в стрельбе, Юсупов прикрывал тылы, Кулибин колдовал над винтовками. Сообщили, что Иван, под бдительным оком Беверлея, осваивал управление «Авророй». Пару раз рука сама тянулась накатать очередную инструкцию, но я вовремя одергивал себя. Отряд самодостаточен, марионетки, ждущие команды на каждый чих, мне даром не сдались.

Вечером нарисовался Фигнер. Поднявшись из подземелья с паршивым настроением, я застал его в гостиной.

— Коленкур готовится к отъезду.

Я пожал плечами и направился к графину с водой, хотелось пить. Фигнер присел.

— Сдает дела? — бросил я выпивая целый стакан.

— И людей заодно. Французское посольство лихорадит, суетятся, некоторые ищут новых покровителей. Вокруг переводчиков и поставщиков овса настоящая толкотня.

— Обычная преддорожная суета.

— Слишком нервная.

В его голосе скользнуло что-то, от чего я подобрался.

— Напомню, Екатерина Павловна, — продолжил Фигнер. — Считает, что, матримониальную удавку на вашей шее затянули не без помощи французов. Его отъезд может ослабить эту удавку, глядишь и Мария Федоровна будет меньше ратовать за это дело.

Я сомневаюсь, что императрица откажется от своей идеи. Я покрутил эту мысль. Коленкур дергает за ниточки, подсылает шептунов, а Мария Федоровна — лишь слепое орудие. Чушь. Вдовствующая императрица брала людей за горло, заморские суфлеры ей для этого не требовались.

— Белыми нитками шито, — хмыкнул я.

Гость пожал плечами:

— Возможно.

— А какой прок послу от моей женитьбы?

— Связать вам руки. Загнать в угол, из которого просто так не выберешься.

А вот здесь он, наверное, прав. Пари с государыней держало крепко, отступить перед профессиональным вызовом гордость не позволит. И все же что-то не складывалось. Вряд ли Коленкур будет так пакостить мне, глупо же.

На следующий день я отправился в церковь. Местный батюшка слезно просил глянуть треснувшую застежку на окладе и лампадную цепь. Возня копеечная, совершенно не моего уровня, однако на окладе значилось имя весьма влиятельного жертвователя. Варвара еще с вечера прозрачно намекнула, что дешевле починить, чем отказать.

Под сводами храма было прохладно. Прихожане натаскали на каменный пол грязной жижи. У алтаря сгорбленная старуха ловко орудовала щипцами, выковыривая оплывшие огарки и освобождая место для новых свечей. Воздух настаивался на запахах топленого воска и лампадного масла. За перегородкой надсадно кашлянул певчий, после чего вновь затянул молитву сиплым тенором. Рядом дородная купчиха одергивала вертлявого пацана, а седой старик, выудив из бездонного рукава затертую копейку, дрожащими пальцами пристраивал самую дешевую свечку.

Я осмотрел цепь. Перекинувшись парой слов с батюшкой, велел тащить оклад ко мне в мастерскую, не на коленке же чинить старое серебро. Направившись к выходу, я остановился. До ушей долетела до боли знакомая интонация. Даже не сам голос, а фирменная манера ронять «благодарю» так, что собеседник осознавал свою ничтожность.

У бокового придела стояла Элен. Закутанная в темную накидку, она все также была грациозна. Она переминалась с ноги на ногу, то и дело цеплялась пальцами за край дубовой скамьи.

Заметив меня, она обрадовалась:

— Барон. Весь Петербург судачит, будто вы без пяти минут окольцованы.

В другое время я бы сострил, но сейчас не было настроения. Да и хотелось просто поговорить, спросить про здоровье, про ее дом.

— Как вы себя чувствуете?

Элен осеклась. Похоже, готовилась к колкости.

— Обычное дело для женщины, пережившей… чрезмерное внимание недоброжелателей.

— Доктор Беверлей дает хорошие прогнозы?

Она всмотрелась в мое лицо. Ироничная улыбка никуда не делась, зато тон заметно просел:

— Он подоспел как раз вовремя. Этот долг я помню. И, сдается мне, кое-кто еще тоже его запомнил.

Дожидаясь продолжения, я вопросительно поднял бровь. Повернув голову в сторону алтаря, Элен заговорила тише:

— На днях господин Коленкур изволил интересоваться о моем самочувствии. Разумеется, через десятые руки — в наших гостиных не принято интересоваться в лоб, сдох ли оппонент. Его ищейки вынюхивали, кто именно меня вытащил и с какой стати Беверлей нарисовался столь быстро. Забавно, не находите? Человек, жаждавший моей кончины, внезапно проникся к ней живейшим участием.

Я подобрался. Когда-то Элен пыталась устранить Коленкура, француз решил ответить любезностью на любезность, позволив болезни или яду завершить начатое. А я влез поперек батьки в пекло, прислав Беверлея. Посол вычислил, кто перешел ему дорогу. Вот и мотив. Неужели именно это является причиной маниакального желания императрицы окольцевать меня? Или все еще глубже?

Накануне отбытия Коленкур решил опутать меня по рукам и ногам. Пока наглый русский ювелир захлебывается в интригах, отбиваясь от государыни, шпионская сеть спокойно перейдет в новые руки. В целом, логично.

Церковное пение отошло на второй план. Перед глазами плясало лишь крошечное пламя свечи. Я вспомнил старушку, которая «нашептала» мне о необходимости жениться. Тоже его рук дело?

Расценив мое молчание по-своему, Элен виновато повела плечом.

— Простите за бестактность.

— Вы здесь ни при чем.

— Кто тогда?

— Да есть один… отъезжающий.

Оборвав беседу, я откланялся. Уже на крыльце я обернулся и перекрестился на купола. Тащить за пазухой ярость из божьего дома совершенно не хотелось.

Вернувшись, я проигнорировал работу. Запершись в комнате с архангельским арсеналом, откинул крышку длинного кофра. Внутри покоилась пневматическая снайперская винтовка в компании двух баллонов.

Я провел руками по стволу. В голове было абсолютно пусто. Месяц простоя обязывал к ревизии. Клапан мог дать слабину, прокладка — рассохнуться, а воздух — потихоньку стравить. Подобная механика капризна.

Коленкур паковал чемоданы, и другого шанса могло не представиться.

Пускать ему пулю в лоб нельзя. Превращать личную злобу в казнь я не собирался. К тому же в будущем именно этот француз окажется среди тех немногих адекватных лиц, кто попытается отговорить Бонапарта от самоубийственного похода на Москву. Ирония судьбы: мировая история порой держится на ублюдках, которым прямо сейчас хочется оторвать голову.

Однако уехать в полной уверенности собственной безнаказанности посол не должен. Ему требуется предельно доходчивое послание. Эдакая «черная метка» без перевода. Или красная.

Я придвинул к себе баллоны. Сперва надо протестировать.

На снайперскую пневматику ушел весь следующий день. Механика опережала эпоху, но стоит мастеру расслабиться — жди беды.

Разложив на столе масло, тонкий ключ и записи пристрелок, я взялся за баллоны. Первый сразу мне не понравился. Воздух он травил еле-еле, за месяц простоя давление чуть просело. На рабочей дистанции такая мелочь превратится в промах.

Второй резервуар проверку прошел. Накрыв его чистой тряпицей, я убрал емкость на край стола. Тратить боевой воздух на разогрев глупо, когда под рукой есть стравленный баллон для тестов.

У дверей маячил Прошка. Пацан пялился на стол. Я не спешил его звать его, все равно ведь не выдержит, спросит.

Я положил тяжелую винтовку на стол. Она была лишена изящества, но при этом выглядела дико в нынешних реалиях.

Из Архангельского оружие приехало с одной недоработкой. Прицел стоял грубоватый: без рисок приходилось брать поправки интуитивно, прикидывая в уме баллистику. Уток бить сгодится, а вот для моих задач — увольте. Вооружившись краской и волоском от кисточки, я принялся наносить на планку едва заметные засечки. Коллиматор не заменит, но глазу поможет зацепиться за нужную дальность. Оставалось только привязать эти метки к реальному полету пули.

— Можно? — тихо подал голос Прошка.

— Валяй.

Спрятав руки за спину, ученик подошел ближе. Изучил арсенал, покосился на инструмент в моих пальцах.

— Зачем портите?

— Делаю метки дальности. Раньше руки не доходили.

— На глаз нельзя?

— Ошибешься — второго шанса не дадут.

Пацан понятливо заткнулся. Дошло, что речь идет не о развлечениях и не о стрельбе по мишеням. Я боялся, что это не будет работать из-за меньшего давления, но хотелось надеяться, что лучше хоть какой-то ориентир, чем вовсе без него.

Пристреливать оружие на полигоне я не хотел. В подземном тире было интереснее. Для того он и создавался. В длинном коридоре у стены находился плотный щит с несколькими слоями старой ткани.

Стравивший резервуар пошел в расход. Первые пули легли ниже цели — в боевых условиях это означало бы провал. Я скорректировал надфилем одну риску, затем вторую. Прошка стоял рядом с тетрадью, молча фиксируя отклонения, звук и поведение свинца на ткани.

К пятому выстрелу детская улыбка окончательно сползла с его лица.

— Тихо бьет, — выдохнул он.

— Смотря с чем сравнивать. Но порохом не воняет, это факт.

Над красящими капсулами пришлось попотеть. Загнать в ствол обычный свинец проще простого, а мне требовался хрупкий снаряд. Такой, чтобы не развалился от давления воздуха в стволе, но гарантированно лопнул при ударе о ткань, оставив яркое пятно без ущерба для ребер мишени. Да-да, побудем иногда и пацифистами, как бы иронично это ни звучало.

Первые образцы ушли в брак. Твердую оболочку промяло сукно, мягкую разорвало еще в стволе. Третий вариант выдал невнятную грязную кляксу. И лишь четвертый сработал как надо, расплескав по темной ткани сочное, издалека заметное багровое пятно.

Радовало еще, что давление не сильно уменьшалось.

Прошка заворожено уставился на щит:

— Прямо как кровь.

— Кровь так просто не отстираешь. И цвет другой.

Ученик вскинул на меня испуганный взгляд.

— Значит, бить будете не в тело? — хрипловато спросил он.

— В грудь. Чтобы послание прочитали, а мишень осталась на ногах.

Мальчишка сжал губы. Внутри него восторг от тайной операции зашкаливал.

Ближе к вечеру появился Фигнер. Возник на пороге, посмотрел немигающим взглядом на щит с красной кляксой и выдал:

— Плохая идея.

— Кучность отличная.

— Я не об этом.

Скрипнув зубами, я отложил винтовку.

— Поймают, — ровным тоном продолжил гость, — и ответный удар прилетит. Накроют Архангельское. Юсупова. Великую княжну. Всех, кто связан с этими игрушками.

— Не поймают.

Фигнер вздохнул, качая головой. Все же не выдержал, выдал эмоции.

Прошка даже дышать перестал. Я спросил о точной дате отъезда Коленкура.

Пожевав губы, поручик выложил день и примерное время. Посольство сейчас напоминало растревоженный муравейник, клерки носились с бумагами, сжигали архивы. В подобном хаосе легко затеряться, но так же легко и нарваться на неприятности.

— Я против, — припечатал Фигнер.

— Знаю.

Фигнер скривился.

Пару следующих дней мы убили на предварительную разведку и визуальное обследование местности. Изображали респектабельного барона и его подмастерье, решивших проветриться. Да, Прошку решил взять с собой.

Оценивая маршрут, я плевал на красивые театральные ракурсы. Мой мозг автоматически фиксировал рытвины, где карета неизбежно сбавит ход. Примечал зевак у ворот, прикормленных лоточников, куда можно нырнуть, не срываясь на бег.

На одной из улочек Прошка негромко бросил:

— Вон оттуда удобно.

Я прикинул векторы. Точка действительно годная: обзор хороший и дистанция рабочая. А через секунду из соседней арки с визгом выкатились пацанята с деревянным колесом.

Ученик насупился:

— Хотя нет.

— Почему?

— Мелюзга может выскочить и помешать.

Я сдержал смешок.

Я истратил остаток баллона на тренировки. Оказалось, что не так уж и легко стрелять из такого оружия, но при должной сноровке, все возможно.

Накануне операции я провел финальную сборку. Истраченный на пристрелку резервуар отправился в запас. Боевой баллон давление удержал — на один гарантированный плевок его мощности хватит за глаза. Я аккуратно уложил ствол с размеченной планкой в кофр. Несколько капсул с краской спрятал в карман жилета.

Прошка подавал инструмент в молчании. Щенячий восторг из него выветрился.

И слава Богу. Мы ведь не в казаков-разбойников играть собрались.

В день отъезда посла мне не спалось. По сути это обычный, здоровый мандраж накануне дела. Такое только на пользу — не дает суетиться и дергает за нужные нервы. Хуже утренняя злость. Поддашься ей, вгонишь в ствол настоящий свинец, сдвинешь прицел на пару линий, спустишь курок… И все.

Снизу доносилось тихое бряцанье у печи — Анисья уже хлопотала по хозяйству. Звякали ведра с водой, за окном ранний извозчик матом убеждал упрямую лошадь сдвинуться с места. Обычное питерское утро, дом жил своей жизнью.

Мы выдвинулись к назначенному часу, стараясь максимально слиться с фоном. В руке я сжимал неприметный деревянный кофр — со стороны вылитый тубус для чертежей или футляр для подзорной трубы. Прошка семенил рядом, зажав под мышкой какой-то дурацкий сверток. Пацан молодец: головой по сторонам не вертел, зенки не пучил.

На улице зябко, сыро. В мутных лужах отражались темные фасады, возле бакалейной лавки кухарка хрипло торговалась из-за копеечной свечи. У водостока сцепились бродячие псы. Замотанный в тулуп кучер дышал на закоченевшие пальцы. Городу было плевать на наши планы.

Мы забрались на нужное место ориентируясь на чистоту сектора, чтобы на линии выстрела не болтались чужие головы.

Фигнер на глаза не лез. Я знал, что он страхует. Один его топтун скучал у соседних ворот. Второй активно изображал торг с извозчиком на перекрестке. Сам поручик наверняка пас нас с удобного чердака, контролируя отходы.

— Там пацан, — едва слышно бросил Прошка, чуть мотнув подбородком.

У соседней лавки завис разносчик с корзиной бубликов. Пялился на суету французских лакеев.

— Ждем.

Мелкий зевака торчал там целую вечность. Наконец, перекинувшись парой словечек с кучером и стряся с него монету, сунул тому бублик и рванул за угол. Лишь после этого я пристроил кофр на парапет и откинул застежки. Место было хорошее, на окраине небольшого заброшенного парка.

Боевой резервуар вкрутил в последнюю секунду. Сжатый воздух капризен до одури. Малейший перепад давления, остывший металл, легкий боковой сквозняк — пуля мгновенно почувствует то, чего в упор не заметит ни один лакей на площади.

Баллистика желатиновой капсулы отличалась от свинца. Чуть ошибся с дистанцией — и снаряд уйдет в брусчатку. Взял ближе — жесткий удар оставит трещину в ребрах или, чего доброго, выбьет глаз. Бить придется в корпус.

Прошка присел, его сбивчивое дыхание выдавало мандраж, но ученик держал себя в руках.

Возле миссии тем временем царила организованная предвыездная суматоха. Холопы волокли баулы, кучер дергал постромки, какой-то писарь с сизым носом судорожно прижимал к груди пухлую папку.

Наконец на крыльцо ступил сам Коленкур, окруженный свитой. Он явно покидал столицу в полной уверенности, что переезд — бюрократическая рутина.

Я ожидал окна. Именно в этот момент мне взбрело в голову проверить как ведет себя пулька. Я навел прицел на стену которая находилась на таком же расстоянии, что и Коленкур.

Поймав нужную засечку на прицеле, я задержал дыхание. Тело окаменело.

Спуск. Шум вокруг заглушил звук выстрела. Все же стоит доверять своей интуиции. Засечки не работали как надо. Клякса растеклась выше того места, куда я целился. Прошка вздрогнул.

Коленкур продолжал с кем-то переговариваться.

Я умудрился перезарядить винтовку практически в рекордное для себя время. Снова беру на прицел мишень. Прошка открыв рот наблюдает за мной и благо не говорит и не отвлекает этим.

Коленкур на месте. Надо же, успел я. Видать сама судьба на моей стороне.

Лакей отступил. Писарь с папкой дернулся в сторону. Ветер стих, тяжелая ткань плаща на груди француза выровнялась.

Я сделал поправку на предудущий выстрел.

Спуск.

Клапан глухо кашлянул, выплевывая порцию воздуха. Уличный шум и лошадиный храп легко сожрали этот невнятный щелчок, хотя для Прошки он громыхнул пушечным выстрелом.

Багровая клякса расплескалась на темной ткани одежды посла. Коленкур нахмурился. Скользнул взглядом вниз, машинально провел пальцами по мокрой груди. Посмотрел на испачканную ладонь.

И только затем резко вскинул голову, осматривая улицу.

Кажется, до него дошло. Остальная челядь все еще пребывала в счастливом неведении. Кто-то решил, что шеф вляпался в грязь или обтер карету. А вот сам дипломат прекрасно понял, что бесшумный удар прилетел из ниоткуда. Будь в стволе свинец — домой посол поехал бы в горизонтальном положении.

«Au revoir», — мысленно усмехнулся я.

Пальцы ловко разбирали пневматику. Суетиться после выстрела я не должен был. Но как же это было сложно, держать себя в руках. Прошка на подхвате действовал чуть деревянно, но резервуар и ствол нырнули обратно в тубус.

— Ходу, — шепнул я.

Мы пригнувшись отбежали от парапета и двинулись прочь прогулочным шагом. У экипажей только-только зарождалась суматоха, долетали отрывистые крики на французском. Я узнал голос Коленкура. На лице растеклась дурацкая улыбка. У самого поворота пацан не выдержал и бросил взгляд через плечо. Я не стал его одергивать.

Посол так и стоял у распахнутой дверцы, ругался. Охрана суетилась, закрывая шефа, но Коленкур смотрел поверх их голов. Искал стрелка. Это все уже Прошка рассказал. Я нашел в себе силы не смотреть в ту сторону.

Я еле сдерживал себя. Бегущий человек притягивает взгляд, а вот обывателя, мерно вышагивающего по своим делам, толпа просто не замечает. На первых порах Прошка сам едва не сорвался на рысь, но вовремя пристроился рядом, подстраиваясь под мой ритм.

За поворотом нас накрыло запахом жареных пирогов. Город крутился как ни в чем не бывало: кухарка продолжала браниться, возчик лупил лошадь, а разносчик бубликов уже клеился к новому прохожему.

— Он понял? — хрипло спросил Прошка, глядя под ноги.

— Будь уверен.

Сделав десяток шагов, ученик выдавил:

— А если бы… ну… взаправду?

— Умер бы.

К чему городить ложь?

Мы миновали проходной двор, хлюпая по мокрым доскам.

Фигнер обнаружился в соседнем квартале. Он стоял вполоборота к улице, старательно изучая вывеску. Сторонний наблюдатель решил бы, что господин прикидывает, не слишком ли барышник задрал цену на драп для сюртука. Когда мы поравнялись, он даже не шелохнулся.

— Погони нет, — не разжимая губ, бросил Фигнер. — По крайней мере, из тех, кого я видел.

— Что у посольства?

— Прикрыли его плащом. Посадили в карету.

Опершись на трость, я перевел дух. Пальцы, вцепившиеся в кожаную ручку кофра, наконец-то разжались.

Значит, Коленкур все понял правильно.

Поднимать вой послу было невыгодно. Заяви он о покушении — тут же посыплются неудобные вопросы: где пороховой дым, где грохот, где сам стрелок? Каким образом дипломат накануне отъезда оказался под прицелом оружия, не существующего в природе? Заодно наши с удовольствием перетряхнули бы всю толпу у миссии, вытащив на свет половину французской агентуры, которой сейчас светиться никак нельзя.

Проще списать красную кляксу на брызги из-под колес, пьяного оборванца или нелепую случайность. Бесшумный плевок в местную логику не вписывался.

Фигнер усадил нас в карету и мы отправились в поместье.

Миновав кухню, я прямиком спустился в подвал. Прошка юркнул следом.

Выгрузив кофр на стол, я принялся за разборку. Свинтил баллон, проверил резьбу, проинспектировал клапан и заглянул в ствол. Два плевка воздухом не должны были оставить следов, но полагаться на авось в таких делах я не собирался. В нарезке могли застрять ошметки оболочки, на воронении — отпечатки. Кстати, я даже не подумал об этом. Ох, Коленкур, сама судьба была на моей стороне. Уж прости.

Двое суток я тупо вкалывал. Дорабатывал заказ для Варвары. Прошка шуршал бумагами тише мыши. Май в этом году был не теплый. Весна была слишком сырая.

Еще через несколько дней Фигнер принес свежие сводки.

— Мишень все усвоила, — бросил он с порога.

О как. Отложив чертеж, я поднял взгляд.

— Доносят, что на перекладных Коленкур из кареты носа не высовывал. От дверей до подножки короткими перебежками под прикрытием охраны. Одну ночь вообще просидел в экипаже. Может, и брешут.

Я представил эту картину: спертый воздух кареты и шорох бумаг. Дипломат, привыкший крутить интриги в светлых дворцовых залах, внезапно поверил в надежность дубовых досок. Снайперский привет дошел до адресата.

Только вот ликовать не тянуло.

Коленкур уедет. На его место сядет Лористон. Продажные шкуры у кормушки перепишут ценники и лягут под нового хозяина. Впереди маячил двенадцатый год с его кровавой мясорубкой, и никакая краска на груди посла эту лавину не остановит. Зато он теперь будет менее деятельным. Наверное. Надеюсь, я его напугал до икоты.

Фигнер выжидающе молчал.

— Личный счет закрыт, — констатировал я.

— Полегчало?

Покрутив в руках надфиль, я хмыкнул:

— Не уверен.

В ювелирке ведь все просто: передержал — плавка ушла в мусор. С человеческими жизнями так не работало.

К маю Петербург расцветал, у канав при этом все еще чавкала грязь. В ювелирный дом «Саламандра» весна пришла вместе со шквалом заказов.

Дамам требовались безделушки к выездам, почтенные матушки заказывали гарнитуры для дебютанток перед выходом в свет. Мужчины искали прощальные подарки. Приказчик с самого утра извел чернила на перенос сроков. У заднего стола мастер остервенело вгонял замок в дорожный футляр. Прошка терся у стойки с образцами, таращась на каждого входящего. Недавние события крепко напугали мальчишку, он все ждал подвоха от каждого визитера.

Опираясь на трость, я миновал общую залу. Приехал ради особых дел. Накануне Варвара прислала короткую записку: «Три заказа отложила лично вам. Дорогой, придворный и дрянной по смыслу». Резкий нажим пера выдавал крайнюю степень ее раздражения именно последним пунктом. Да и загадочность в письме мне понравилась, давно такого не было. В последнее время она все реже появляется в моем поместье, вся в делах.

Она ждала у раскрытого гроссбуха, рядом стопка эскизов, две папки в серой обертке, шкатулка с каменьями.

— Начнем с дрянного, — бросила она после приветствия. — Клиент уже дожидается.

— Что там?

— Все то же — личник.

Подобные просьбы уже надоедали. Люди заходили издалека. Сплетни о великой княжне Екатерине Павловне обгоняли курьерские тройки, о ее ювелирном украшении шептались на каждом углу, у модисток, в экипажах, в дамских будуарах. Громче всех распинались те, кто в глаза его не видел. Столичное общество ахало над смелостью княжны и сразу примеряло это увечье перед собственным зеркалом.

Фигнер стоял у двери и по команде впустил гостя. Одет тот был дорого, темный сюртук, чистая рубашка, аккуратные бакенбарды. Он был явно из породы людей, вхожих в нужные гостиные. Такие умеют вовремя поклониться.

После приветствия я указал на стул. Гость сел, педантично пристроив перчатки на колено. Какой-то скользкий тип.

— Позволю себе вернуться к прошлому разговору.

— Внимательно слушаю.

— Разумеется, мы избегаем подражания, — гладко начал он. — Никто в моем окружении не дерзнет повторять убор Ее Императорского Высочества. Однако ваш шедевр пробудил в обществе интерес к новому роду лицевых украшений, тонких и достойных.

Варвара даже не шелохнулась.

— Какова цель? — спросил я устало.

Клиент запнулся. Явно рассчитывал подойти к сути окольными путями.

— Это для молодой дамы. Она, слава Богу, в добром здравии. Ей просто хочется вещи совершенно необычной. Чего-то способного изменить лицо, украшения, говорящего о тайне. О глубоком внутреннем переживании, если угодно.

Я погладил пальцем саламандру на набалдашнике. Значит, шрама нет, но очень хочется примерить его модную тень. Поиграть в трагедию. Помнится, что уже выпроваживал этого чудака.

— Поймите, барон, свет обожает это. Если за подобный заказ возьмется другой мастер, выйдет вовсе не то. Поэтому я здесь. Уж лучше моду задаст человек с вашим вкусом.

Аргумент с подвохом. Угрожает? Что-то вроде: откажешься — заказ уйдет к бездарям, и выйдет пакость. Варвара тоже уловила этот намек.

— Значит, вам нужен личник, — задумчиво протянул я.

— Скажем так — украшение подобного толка.

— На здоровое лицо.

— Именно. Потому и избегаю прямого названия.

— Зато окружающие стесняться не станут.

Взгляд клиента метнулся к Варваре.

— Допускаю.

— Непременно скажут. Сначала в шутку, потом привыкнут. А через месяц столичные дамы начнут мериться изяществом своих «накладок», забыв, через что пришлось пройти великой княжне.

К чести гостя, юлить он не стал.

— Мода свое возьмет в любом случае.

— Если мы не предложим ей иное русло.

Придвинув к себе чистый лист, я набросал ручкой пару резких линий. Без подробностей, общая геометрия.

— Можно пустить крепление к виску. Перекинуть тонкую цепь от серьги к гребню. Дать акцент на волосы или скулу. Создать вещь, способную приковывать взгляды без имитации увечья.

Клиент завороженно следил за рукой. Заказчики невыполнимых причуд всегда оттаивают, когда им предлагают реальную замену.

— Вы готовы взяться за лицевой убор?

— Конечно нет. Это будет дргой тип украшения. Фальшивый личник я делать отказываюсь.

— Где для вас проходит граница?

Хороший вопрос. Человек искренне пытался нащупать точку опоры для дискуссии.

— Оригинал создавался для женщины, обреченной на жалость света. Он позволил ей выходить в люди с открытым лицом. Нацепив подобие ради забавы, ваша дама попадет под гнев великой княжны, ведь это будет выгледеть как пародия, в лучшем случае — маскарад.

Гость медленно разгладил пальцами перчатки.

— Заказчица может счесть это оскорблением.

— Предложите ей другую красоту вместо моего отказа.

— Полагаете, она согласится?

— Ищущая стиля — согласится. Желающая нацепить чужое горе как побрякушку — пойдет искать другого мастера.

Несмотря на некую пафосность ответа, меня правильно поняли. Этот посланник дурного вкуса еще мог стать проводником новой моды.

— Мне нужно передать ваши слова дословно, — заявил клиент.

— Передайте следующее. Барон отказывается повторять личник для здоровых людей. При этом он готов разработать уникальный височный убор персонально под черты дамы. Но при этом, никаких отсылок к Ее Императорскому Высочеству.

— Обойдется в ту же цену?

— Сложная работа всегда стоит дорого.

Гость впервые позволил себе улыбку, язык цифр был проще.

Я посмотрел на Варвару. Рыжая красотка оторвалась от гроссбуха и кивнула.

Клиент поднялся.

— Я все передам. Вероятно, нам придется встретиться снова.

— Возвращайтесь с подробным описанием дамы: возраст, цвет волос, овал лица, любимые наряды. Без этих деталей будет сложнее попасть во вкус дамы.

— Не набросаете хотя бы эскиз?

Я покачал головой, усмехаясь. Мы попрощались и он вышел.

Я повернулся к Варваре. Она извлекла из бокового шкафа узкую доску. К дереву были приколоты бумажки, обрезки лент, пара сломанных застежек и крохотный дорожный футляр.

Знакомая вещица. Приносили еще зимой. Снаружи вполне приличная работа, зато внутри воняло затхлостью. Подкладка пошла пятнами сырости из-за жадности мастера, пожалевшего качественно сделать работу.

Водрузив футляр передо мной, Варвара заявила:

— Надо начинать с этого.

— С испорченной подкладки?

— Нет. Покупательница не помнит имени бракодела. Она помнит только вывеску лавки, где приобрела вещь.

Прошка навострил уши. После визита недавнего франта мальчишка явно пытался сообразить, каким образом пустая прихоть одного столичного хлыща обернется каторгой для всей мастерской.

Листы с эскизами веером легли на столешницу. На первом теснились мелкие броши: вытянутая саламандра, огненная капля, гладкая строгая рамка, подвеска на ленту. Второй пестрел гребнями и заколками. Третий отводился под накладки для дорожных шкатулок, часовые цепочки и крошечные вензеля для дамских ножниц. Помнится, я делал эти наброски давно, даже не помню в рамках какого проекта.

— За последние две недели спрашивали четырежды, — доложила Варвара. — Личник впрямую не требуют. То «малый знак у виска» подавай, то «саламандровую вещицу к ленте». Приказчик уже с ног сбился. Сует обычные броши — дамы воротят нос и уходят к конкурентам.

— Имена страждущих есть?

Она раскрыла тетрадь.

— Камеристка Нарышкиных, купеческая жена через супруга, молодая безымянная фрейлина. И еще камердинер от господина, пожелавшего остаться инкогнито.

— Камердинера гнать взашей, пока хозяин не соизволит назваться.

Варвара сделала пометку на полях.

— Остальным придется дать ответ.

Подцепив набалдашником трости лист с брошами, я придвинул его к себе. Самая простая — серебряная, с каплей красной эмали у саламандрова хвоста. Такая идеально сядет на ленту, ворот платья или дорожный плащ. Да, не венец творения, зато за работу хозяйке не жаль будет отдать деньги. Я так понимаю, что после вала таких запросов, Варвара пыталась найти что-то подобное в моих эскизах. Потому и вытащила на свет все это.

— Кому поручим корпус?

— Степану. Чеканка у него ровная. Только не подпускайте его к замкам.

Варвара сдвинула ко мне сломанную застежку. Я подцепил ее ногтем. Слишком тонкая петля, металл на сгибе попросту перетерся. Степанова слабость: в погоне за гладкостью он жалел металла на толщину.

Прошка сунул нос к столу.

— На вид добротная.

— Горничная в спешке дернет, — парировала Варвара, — и брошь улетит под крыльцо. А поносить станут не Степана, а дом «Саламандры».

Получив мой согласный кивок, мальчишка провел загрубевшим пальцем по излому, нащупав истончившийся металл.

— Значит, чеканку Степану, а замок — другому.

Варвара поставила отметку, кажется она выучила руки мастеров лучше меня. Кто перегревает пайку, кто экономит серебро на стыках, а кому до смерти скучно клепать одно и то же.

— Что по эмалям?

— Мелкие капли отдадим Федору. Оконную эмаль в образцы даже не вписываю.

Прозвучало это обыденно. Отлично. Дошла своим умом. Некоторые капризные техники нельзя пускать в поток, пока подмастерья не набьют руку до автоматизма.

Работу быстро разбили на три круга. В первый попадало то, к чему прикасаюсь исключительно я: сложные шарниры, заказы двора, лицевые уборы. Второй круг составила поточная работа по эскизам — броши, подвески, гребни. Подмастерье кует форму, старший намертво проверяет замок, Варвара вносит изделие в гроссбух. На третий уровень спустили ремонт, чистку и простую подгонку оправы без всякого упоминания моего имени.

— Заводим штрафную книгу, — добавила Варвара.

Прошка встрепенулся, явно вспомнив мои прошлые разносы.

— Отдельную?

— Именно, — подтвердил я. — Для статистики. Отвалился замок — пишем кто паял. Пошла пятнами подкладка — фиксируем сорт кожи и имя скорняка. Если одна беда вылезает трижды, виноват не криворукий мастер, а кривой производственный процесс.

Варвара расчерчивала чистую тетрадь.

Единственный серьезный спор разгорелся вокруг шкатулок. Варвара порывалась отдать производство коробочек на откуп сторонним артелям, оставив дому металлические накладки. Я отказался, тряска, сырость телеги, ночевка на постоялом дворе, мокрый платок нерадивой девки по соседству с брошью. Слабенький футляр угробит золото за пару верст.

— Придется нанимать собственного скорняка на постоянное жалованье, — недовольно поджала губы Варвара.

— Ищите.

— Толковый запросит втридорога.

Я хмыкнул. Варвара сумеет сбить цену. Вскоре на столе выросли три стопки бумаг.

— Требуется внятное название, — подытожила Варвара. — Чтобы приказчик языком не молол понапрасну.

— Как окрестили в тетради?

Она развернула гроссбух. На самом верху ровным почерком значилось: «Малые знаки».

— Годится. Только припишите строкой ниже: «Личников не повторять».

Вторую фразу она вывела с особым нажимом. Прошка уставился в свежие чернила.

— Это чтобы клиенты читали? — спросил он.

— Чтобы мастера помнили.

Глядя на эскизы «малых знаков», я в очередной раз убедился в правоте выбранного курса. Каждая вещица несла в себе каплю стиля «Саламандры», но ни одна не являлась личником великой княжны. Раздай свое имя первому встречному — и его быстро смешают с грязью. Вложи его в крепкие повседневные вещи — и заставишь публику уважать свой труд.

До вечера мы успели уладить спор о переделке старого ожерелья и отбиться от двух жалоб на замки.

У бокового стола Прошка усердно сшивал эскизы «малых знаков». Из приемной доносился голос приказчика, втолковывавшего очередной даме прямую зависимость между срочностью и итоговой ценой.

Варвара появилась в кабинете, плотно притворив за собой дверь.

— В приемной человек от Александра Александровича Ралля, — доложила она. — Принес записку. Требует лично вас.

Сидевший у окна Фигнер, безмятежно изучавший уличную суету, при упоминании имени Ралля, поднялся. Он невзначай сместился в угол, откуда простреливались взглядом и дверь, и мой стол.

Фамилия Ралля гремела по всему Петербургу. Банкир, немец, обладатель сети заграничных связей и придворных счетов. Если такой человек присылает в ювелирный дом личного поверенного, речь явно пойдет не о сережках для племянницы.

— Кто таков? — спросил я.

— Назвался Карлом Ивановичем Вуте. Записку приказчику в руки не дал, товар не светит. Условие: сначала разговор с вами наедине.

— Пожаловал один?

— В конторе один. На дворе при санях еще какой-то малый.

Спокойный тон Варвары радовал.

— Зовите.

Вуте переступил порог через минуту. Разменявший пятый десяток, подтянутый мужчина в темном дорожном сюртуке. Выглядел он прилично, эдакий немецкий порядок, приправленный петербургской настороженностью в поклоне.

Сложенную записку он опустил прямо на столешницу. Я не стал тянуться за ней.

— Читайте вслух.

Развернув лист, гость зачитал короткое послание. Ралль просил принять подателя для осмотра редкой вещицы — без посредничества приказчиков и записей в гроссбухах до моего личного вердикта.

— Что за предмет?

Вуте перевел взгляд с Варвары на Фигнера.

— При посторонних предпочел бы не говорить.

— Тогда забирайте записку и ступайте с Богом.

Гость упрямо поджал губы.

— Мне велено передать вещь из рук в руки.

— Этим людям я доверяю. Они останутся.

Вуте нехотя положил обе руки на край стола.

— Предмет таит в себе опасность иного рода, — произнес он. — К обычному оценщику с таким не пойдешь: тот либо вцепится с предложением выкупа, либо струсит, либо побежит трепать языком. Нас не устраивает ни один из вариантов.

Слова вызывали доверие.

— Что требуется от меня?

— Оценить, можно ли вообще к этому прикасаться.

Фигнер едва заметно скосил на меня глаза. Ставки взлетели.

— Показывайте.

Выудив из внутреннего кармана плоский дорожный футляр, Вуте двигался подчеркнуто плавно. Фигнер даже не шелохнулся, хотя я заметил, как вес его тела сместился на переднюю ногу. Дернись гость за пистолетом, он бы упал до того, как успел навредить.

Внутри обнаружился сверток из темной ткани, затем слой тонкой кожи, и наконец — крошечная обертка. Какая-то параноидальная упаковка. Так прячут опасные улики от собственных людей.

Раскрыв кожу, гость откинулся в кресле, убирая руки, будто обжегся. На темной подкладке лежал синий алмаз. Довольно внушительный.

Хватать его пинцетом я не стал. Ювелиры обычно видят усталые грани и трещины. Тяжелый цвет не бил по глазам. В полумраке камень казался почти черным, и только спустя секунду внутри начинал тлеть плотный сапфировый огонь.

На краю сознания мелькнула догадка, которую я пытался отогнать.

Прикрыв часть света ладонью, я ловил отблески граней.

Сомнений нет. Вот уж не думал, что увижу его.

— К нему уже прикладывали руку, — констатировал я.

Вуте даже бровью не повел.

— Прежний облик сочли слишком узнаваемым.

— Кто резчик?

— Не ведаю. А если бы и знал — промолчал бы без дозволения.

Зато честно. Я снова склонился над камнем. Чужая работа читалась так, будто мастер пытался сбить узнаваемость, при этом боясь снять лишнее. При таком уникальном цвете любой скол обходился в целое состояние.

— К чему такая спешка? Подобные вещи не вытягивают из тени без нужды.

Взгляд гостя опустился на кожаную обертку.

— Нынешние владельцы больше не желают держать это у себя. Война быстро меняет понятия ценности.

Звучало логично. В пылающей Европе любая драгоценность, мирно лежавшая в сейфе десять лет, за месяц могла превратиться в повод для виселицы.

— Французы? — бросил я наудачу.

Вуте промолчал.

Вернув алмаз на подкладку, я набросил сверху лоскут кожи. Воздух в кабинете сразу потеплел. Без этого потустороннего синего свечения становилось легче думать.

— Вы осознаете, Карл Иванович, что принесли мне?

— Иначе я сидел бы у ростовщика.

— Кому еще показывали?

— Двоим людям, которым я обязан доверять. Один свел нас с домом Ралля. Второй ждет вердикта: можно ли продолжать поиски.

— Поиски чего?

— Надежного тайника, где эту вещь не изуродуют и не сдадут властям.

Варвара беззвучно отодвинула книгу заказов. Умная женщина. Зато Фигнер подобрался.

Я резюмировал:

— Обычной оценки не будет. Сначала вы называете имена тех, кто прислал вас сюда и кто в курсе вашего визита. Без этого не ждите от меня ничего. Если вы знаете что принесли, то должны понимать почему у меня такие требования

— Мне приказали выяснить лишь одно: узнаете ли вы камень.

Хитро.

— Узнал.

Лицо гостя едва заметно дрогнуло.

— Значит, Александр Александрович не ошибся. У вас действительно не только глаз ювелира.

Я вздохнул.

— Оставьте лесть. Мне нужны имена. Либо называете их, либо забираете свой сверток и уходите. Но учтите: следующий ювелир увидит меньше, зато донесет куда надо.

Вуте перевел взгляд с меня на Фигнера, затем на Варвару. Кажется, до него дошло, что он принес проблему туда, откуда с простым «я подумаю» не выпускают.

Гость гипнотизировал взглядом сверток. Спешить я не собирался. Ювелирная рутина — чистота, каратность, варианты переогранки — отлетела на задний план. Требовалось уяснить с какой стати эта проклятая вещь вообще материализовалась на моем столе весной 1811 года.

Передо мной лежала история, о которой здесь никто не имел ни малейшего понятия. Сентябрь 1792 года. Разграбленное парижское хранилище Гард-Мёбль. Пропавший синий бриллиант французской короны. В моем родном времени к нему прилепят английскую фамилию, прикроют музейным стеклом и раздуют дурацкие легенды о проклятии. А ведь канонический срок его появления должен был наступить позднее, через год.

Однако на дворе стоял май 1811-го. Насколько я помню, когда алмаз объявился в Англии, действовала норма в которой имущество должно быть возвращено, если оно выкрадено, при условии, если оно обнаружено в двадцатилетний срок. Но двадцать лет с момента кражи еще не минуло. Кто-то грубо сломал ход вещей.

Вуте держался молодцом. Естественно, тащить первоклассную подделку через банкира Ралля прямо к Саламандре никто бы не стал, сомневаться в подлинности минерала не приходилось. Главный вопрос заключался в авторе этой изящной комбинации.

Самый пакостный и прямой вариант — французы. После Коленкура я перешел для них в разряд людей, способных огрызаться. В их ремесле подобное не прощают. Подбросить мне краденую коронную драгоценность, дождаться случайного свидетеля или неосторожной записи в гроссбухе, а затем шепнуть властям. Финал очевиден, барон Саламандра из наставника великих князей превращается в банального скупщика краденого, утягивая за собой Варвару, Отряд, Юсупова и все выстроенное годами дело.

Вариант второй, чуть менее кровожадный, но еще грязнее. Старые французские посредники банально струсили. Приближающаяся война меняла правила игры, надежные тайники становились уязвимыми. В таком случае алмаз притащили сюда ради спасения собственной шкуры, решив взвалить проблему на мои плечи. Мол, барон всемогущ, со двором связан — выкрутится.

Третья версия крутилась вокруг иностранных денег. Дом Ралля мог выступать в роли слепой двери. Через подобных банкиров постоянно циркулируют сомнительные векселя и поручения. Сам Александр Александрович вполне мог не знать французской подноготной камня, но это очень сомнительно.

Четвертый сценарий был с душком. Кому-то наверху барон Саламандра показался слишком самостоятельным. Уже даже не удивлен, что в голову лезет подобное. Занеси такому выскочке подобную вещь — и любой его шаг станет фатальным. Соглашусь — посадят на крючок шантажа. Откажусь — обвинят в укрывательстве. Донесу властям — столкнут в дипломатическую мясорубку между нашими, французами и Аракчеевым.

И что же мне с тобой делать, будущий алмаз Хоупа? И откуда ты тут взялся, проклятый ты камень?

Вуте все же назвал имя заказчика. Звучала она мелковато, такими именами министерские кабинеты не отворяют. Зато именно через подобных неприметных стряпчих текут сомнительные поручения и вещицы.

Кольнул соблазн. Скрывать от себя очевидное глупо, если бы я искал короткий путь к признанию Марии Федоровны, лучшего подарка судьба бы не подкинула. Вдовствующая императрица прекрасно знала толк в коронных камнях, и понимала редкость цвета. Ограни этот кристалл в строгую форму, задай точность линий — и синяя глубина в центре сделает свое дело. Спутать эту бездну со стеклом или сапфиром невозможно. Ей бы пришлось признать поражение.

По этой же причине идея отправлялась в мысленную корзину.

Ведь суть пари заключалась в другом, императрица требовала мастерства. Бросив ей на стол измазанный революционной кровью кристалл с длинным шлейфом таинственности, я выиграю как банальный барыга, скупивший краденое. Да, она зацепила мое профессиональное нутро, хочется победить на ее поле. И имеющаяся идея, не связанная с этим камнем — вполне могла решить мою проблему.

А ведь расчет этого капкана был сразу на несколько слабостей. Вполне вероятно, мелкие звенья цепи использовались втемную. Ставка делалась на алчность жадного до редкостей ювелира, на уязвленное самолюбие мастера, который готов любой ценой утереть нос монаршей особе.

Одинокая записка Ралля ясности не прибавляла. Громкая фамилия в таких делах является ширмой, которая отводит глаза приказчикам. Банкир мог выступать передаточным пунктом, либо только догадывался о масштабе. Проверять приходилось оба варианта.

Больше всего тревожили свежие следы на гранях. Кто-то уже начал уродовать камень, пытаясь сбить его прежнее лицо. Владельцы до одури боялись попасться.

Вуте прервал мое молчание. Правда прежней уверенности в голосе убавилось:

— Григорий Пантелеевич, мне нужно передать ответ. Будете ли вы смотреть предмет дальше?

Как он аккуратно его назвал, «предмет» вместо «алмаза».

— Думаю, да, оценю, — отозвался я.

— Моему доверителю крайне важно понять перспективы дальнейшей огранки.

— Сейчас они нулевые. Требуется детальное описание уже нанесенного ущерба.

Поверенный нахмурился, явно выбитый из колеи.

— Мне говорили, прежний вид опасен.

Я вздохнул.

— Продолжение резки может полностью уничтожить сам камень.

Его взгляд переместился к «предмету».

— Рассуждаете как человек, знающий больше обычного оценщика.

Я приподнял бровь. Попытка ёрничать?

— Я говорю как мастер, замечающий следы грубого чужого вмешательства.

Хватит с него. И так много болтовни.

Варвара уверенно взяла ручку. Общая книга осталась лежать нетронутой, она ждала формулировку для отдельного листа.

— Пишем отдельно, — скомандовал я. — Указываем «предмет», цвет.

Вуте подобрался:

— Совсем без названия? Не алмаз даже?

— Именно. Оформляем как «предмет на предварительный осмотр». Указываем имя принесшего, доверителя, срок и описание.

Варвара повела пером по бумаге.

— У меня нет полномочий оставлять его здесь, — жестко произнес Вуте.

— В таком случае уносите.

Набалдашником трости я подцепил край свертка и брезгливо сдвинул ближе к гостю. Сверток так и остался лежать на столе. Вуте сверлил его, явно испытывая внутреннюю борьбу.

— Без вашего заключения мне будет крайне сложно вернуться.

— Могу выдать только бумагу о техническом состоянии и причинах остановки работ до описи.

— Что если доверителя не устроит?

Я вновь вздохнул.

— Максимум что могу сделать, так это сделать поверхностный осмотр.

Вуте цепко ловил каждое слово. Неопределенность злит умных людей, заставляя их торговаться за условия.

— Сроки?

— Завтра. В вашем присутствии, либо при оставленном под запись доверенном лице. Предмет эту комнату не покидает.

— Слишком неопределенно.

— Обычные булыжники мы оформляем еще проще.

Поверенный растерялся, но быстро взял себя в руки:

— Допустим, я забираю его прямо сейчас.

— Тогда Варвара зафиксирует визит представителя дома Ралля. Отметит отказ от передачи предмета и отсутствие заключения Саламандры. Запись прикроет мою мастерскую и обеспечит вам безопасный путь обратно.

Варвара тут же начала набрасывать этот запасной вариант сбоку на листе. Вуте покосился на строчки и оценил маневр. А Варвара умничка, слету ловит полет моей мысли. Краем глаза я отмечал и сдержанную реакцию Фигнера, тот пытался не показывать интерес, но любопытство его аж жгло. Еще бы, только я знаю что именно передо мной. Для остальных кроме самого Вуте, если я правильно понимаю его, камень — загадка.

— Придется послать человека к Александру Александровичу, — сдался он.

— Посылайте.

Его взгляд заметался между свертком, исписанным листом и Фигнером. Наш страж позволял принимать себя за кого угодно, от неотесанного слуги до человека, с которым лучше никогда не пересекаться в темном переулке.

— Оставляю до полудня, — наконец выдавил Вуте.

Я вчитывался в каждую выводимую Варварой букву. «Предмет». «Предварительный осмотр». «Без права перемещения». Долгая вычитка, подпись Вуте, мой росчерк следом. Варвара накрыла документ чистым листом, указав сверху время приема.

Не знаю что движет Вуте и его заказчиком, когда они оставляют у меня на столе такие драгоценности. Видимо мой авторитет уже вышел далеко за пределы моего понимания. Я не боялся того, что кто-то обнаружит камень у меня, если вдруг нагрянут с обыском. У меня был человек Катишь, который лично присутствовал в момент передачи камня. Слово Екатерины против… кого? Кто рискнет? Не думаю, что есть в стране такие смельчаки. Мария Федоровна? Катишь ей тогда устроит скандал.

Когда поверенный поднялся со стула, он поклонился и шагнул в коридор. Выждав, Фигнер выскользнул следом.

В кабинете остались только мы с Варварой. Ну и кусок темной кожи на столе.

— Что теперь? — тихо спросила она.

— Теперь попытаемся понять, кто так сильно жаждал посмотреть на мою реакцию.

Я осторожно выкатил синий алмаз на черное бархатное поле.

Рассеянный дневной свет утонул в его гранях. В обычных сапфирах всегда присутствует легкая синева или морозная плотность. Здесь цвет проваливался в ночной жар — явление для минерала противоестественное. Французский монарх, именовавший себя Солнцем, держал в своей орбите звезду под стать себе. Тяжелую, коллапсирующую внутрь себя синюю звезду. Свет здесь не возвращался наружу радостными искрами, он жадно скапливался в сердцевине кристалла, позволяя заглянуть в самую бездну.

Однако механизм этой бездны серьезно барахлил.

Озвучивать проблему я поостерегся. Сначала аккуратно снял контуры, костяная линейка едва касалась ребер. Широкая площадка, сеть старых линий и уродливые шрамы недавнего вмешательства.

Я записал: «Общий абрис зафиксирован. Широкая верхняя часть. На отдельных гранях отчетливо читаются следы свежей правки».

Я начал крутить кристалл. То подставлял его под окно, то сдвигал к лампе, перекрывая лишние блики ладонью на фоне белой пластинки. Стороннему зеваке эти манипуляции показались бы шаманством. Я же просто выискивал зоны разрыва цвета.

По краям синева держала монолит. Зато в самом центре под прямым лучом зияла прозрачная, почти стеклянная проплешина. Ювелиры называют эту дрянь «окном». Из-за слишком пологих старых граней на павильоне и плоской калетты часть света просто прошивала минерал навылет.

Я продолжил записи: «В середине заметно светлее».

Есть риск угробить камень. Подобные вещи не лечатся наскоком с резцом наперевес.

Придвинув черновик, я быстро набросал схему нижней части. Без мудреных оптических расчетов, предельно наглядно. Вот пологая грань, вот луч уходит в пустоту. А вот здесь, при правильном угле, он отражается обратно. Лекцию по физике из далекого будущего пришлось придержать

Записал: «Из-за пологих низов свет утекает сквозь дно, теряется глубина. При увеличении наклона граней — вернется синяя плотность. Однако сначала придется выяснить, какие именно старые плоскости отвечают за изначальный облик».

Тот, кто резал его явно стремился этот облик уничтожить. Он орудовал будто в спешке, пытаясь спрятать улику. Проблема в том, что безымянный мясник начал срезать именно те участки, которые формируют главную ценность. Камень стоит огромных денег из-за своей формы.

Дальше пошла рутина. Я записал наличие скола у ребра, глубокую царапину на старой площадке и жуткий перекос между короной и павильоном. Отдельно зарисовал зоны свежей правки и участки, к которым вообще запрещалось прикасаться без предварительных расчетов. Каждую деталь я сопровождал короткой инструкцией: как перехватывать кристалл, под каким углом ловить блик.

— До продолжения огранки требуется полная карта граней, — заговорил я вслух, когда понял что нахожусь в своей комнате один. — И свинцовая модель.

Да, тренироваться на оригинале не стоит.

Итог осмотра уместился на трех бумагах. Официальный камуфляж для стряпчего и банкира. Моя личная черновая схема с реальными повреждениями. И конспект со списком дефектов и запретом на самодеятельность.

Стоило мне запахнуть кристалл в темную кожу, как в кабинете заметно посветлело. Давящая синева перестала тянуть из меня жилы.

Вот и все. У этой криминальной бездны появился бумажный след. Задним числом уже никто не сможет заявить, будто видел здесь другие сколы или получил мое благословение на вандализм.

На следующий день, когда появился Вуте, я с Варварой и Фигнером ждали гостя в моем кабинете. Интересно, что ни Фигнер, ни Варвара не спрашивали о камне. Вот Прошку аж раздирало любопытство, но он терпел.

Ознакомившись с бумагами, Вуте не спешил забирать их со стола. Сперва вчитался в безопасный беловик, затем пробежал глазами черновую выписку. И только потом перевел тяжелый взгляд на темный сверток.

— Донесите до доверителя простую мысль: резчика надо бить по рукам, — ухмыльнулся я. — До отливки модели и повторного осмотра любое прикосновение к граням умножит ущерб.

Поверенный был напряжен.

— Допустим, я возвращаю предмет. Доверитель резонно спросит: каков итог визита к Саламандре? Бумаги на руках. Но вы же поняли проблему, Григорий Пантелеевич?

Я нахмурился. Чего он еще хочет? Цену я указал, ее стоимость огромна, около ста тысяч рублей серебром. За эту сумму можно построить и полностью оснастить несколько больших каменных городских усадеб или содержать целый полк в течение года.

Указал и технические детали. Необходимость расчетов, отливки модели и только потом — принятия решения о дальнейшей судьбе алмаза.

Или заказчик хочет чтобы я огранил еще? Он и так получит счет на крупную сумму за мои услуги. Огранка выйдет ему в неприлично высокую сумму. Но я не хочу заниматься тем, что буду лично портить эту реликвию. Моя задача: оценка. Я ее перевыполнил, указав что сейчас с камнем.

Или они думают, что я решусь сам огранить его? Чуть поразмыслив я пришел к выводу, что возможно за камнем началась охота, раз его так спешно пытались огранить. Ведь прошло много лет, почти вышел срок, когда его могли истребовать французы.

Тогда разговор приобретает иной градус. До этого момента «свинцовая модель» была грамотным технологическим капризом. Теперь она является в вопросом выживания. Если у заказчика плотно сидят на хвосте, то каждая минута будет на счету.

— Выходит, доверитель трясется не только из-за узнаваемости самого камня. Он подозревает, что за свертком началась охота.

Вуте долго пытался подобрать слова, прежде чем выпалил:

— Такая вероятность есть, — процедил Вуте.

О как. Почти чистосердечное признание. В этот момент у меня родилась очередная безумная идея. А почему бы и нет?

Я придвинул чистый лист, положив его рядом с черновой схемой огранки. Для начала нужно вбить в голову поверенному суть затеи.

— Есть предложение. Оригинал остается у вас. Я могу сделать дубликат.

Вуте аж рот приоткрыл. Варвара и Фигнер тоже поглядывали на меня странно. Один Прошка еле сдерживал ухмылку, привык стервец к моим закидонам.

— Сделаю две вещи. Во-первых, техническую модель для огранщика. На ней обкатаю углы наклона нижних граней, попробую закрыть стеклянное «окно» по центру.

Вуте кивнул. Ремесленная часть возражений не вызвала.

— Во-вторых, изготовлю обманку. Болванку для отвода глаз. Сразу уточню, что это не для торгов и уж точно не для визитов к другим ювелирам. Если вашему хозяину приспичило выяснить, кто именно пускает слюни на его тайну, то можно выпустить в свет фальшивый сверток.

Поверенный напрягся:

— Вы предлагаете изготовить подделку.

— Подделку вручают под видом оригинала. Мы же говорим о дубликате. На стол к ювелиру он не ляжет, его единственная цель — заставить соглядатаев проявить себя.

Вуте долго сверлил меня взглядом, затем повернулся к Варваре:

— Как подобное оформить на бумаге, чтобы завтра меня не притянули за подмену?

Варвара безэмоционально выдала:

— В книгу запишу как «модель наружного вида для примерки оправы». Материал указываем отдельно, вес отдельно. Различия укажем так, чтобы любой грамотный человек с первого взгляда понял, что перед ним не драгоценность.

Умница.

Сомнения Вуте не отпускали.

— Случись что, доверитель обвинит меня в том, что я сам подсунул ему фальшивку.

— Дубоикат будет похож на оригинал лишь издали, в полумраке и для чужого глаза. Вы и ваш хозяин разницу заметите сразу. Наверное.

Я взялся за ручку. На листе начал вырисовываться примерный габарит, который мог запомнить шпионящий слуга. Спинка, закрытая оправа, фальшивая синяя глубина. По весу и посадке в футляре — почти точное совпадение. Для набивки сгодится кусок синей смальты хорошей варки, топаз или банальный горный хрусталь на синей фольге или чем-то подобном.

— Смотрите сюда, — я придвинул набросок гостю. — Опасные грани не копируем. Дно закрываем черненым металлом, чтобы убить внутреннюю игру света. Цвет даст стекло. Мельком глянув в футляр, незнающий решит, что куш у него в руках. При детальном осмотре поймет, что сожрал пустышку.

— Если у него вообще будет время на осмотр.

— Значит, вы выясните, что имеете дело с глупцами. Тоже полезные сведения.

Вуте крепко задумался. Думал наверняка о том кто увидит бумагу, кто поставит подпись, как потом откреститься от обвинений. Нормальная логика хорошего стряпчего.

Я постучал кулибинской ручкой по первому листу:

— Техническая модель для огранки — история другая. Там важна проверка преломления. На дешевом сырье мы попробуем задрать нижние грани, убрать прозрачную проплешину в центре и посмотрим, выживет ли общая форма.

— Уверены, что предыдущий мастер его испортил?

— Он ходил по краю.

— Доверитель требует безопасности, — упрямо повторил Вуте.

— Пусть определится с терминами. Быстро стесать опасные грани и обесценить камень вдвое смогут в любой мастерской. Сохранить цену — задача совершенно иного уровня.

Варвара сухим скрипом пера зафиксировала главное: «Создание модели до начала любых работ». Остальные разговоры растворились в воздухе кабинета.

— Добро на изготовление дубликата я дать не могу, — наконец произнес Вуте. — Но предложение передам.

— Вполне достаточно.

— Оригинал забираю.

— Под роспись.

Поверенный согласился с явным облегчением.

Вуте с Варварой удалились оформлять бумаги, прихватив камень. Варвара явно хотела стрясти с него больше положенного.

Я облегченно откинулся в кресле, когда внизу грохнула входная дверь. В коридоре рявкнул голос Толстого — короткий приказ слуге, тяжелые шаги по лестнице, и граф оказался в кабинете. Сюртук в пыли, на сапогах грязь, лицо серое от дорожной усталости.

Фигнер торчал у окна. Толстой увидел его сразу.

— А, тверской соглядатай на месте, — бросил граф, содрав перчатки. — Отлично. Не придется повторять дважды.

Толстой в своем репертуаре.

Я поздоровался с графом, мы обнялись.

— Федер Иванович, ты прямо с дороги?

— Сопровождал Екатерину Павловну. Ее Высочество в Петербурге. Велела передать пару слов, но сперва доклад по людям. Иначе так и будешь потом воображать пожар в Архангельском.

Хамство у графа всегда выходило с каким-то заботливым оттенком. Полезный навык.

Чертежи скрылись под чистым листом.

Граф уселся в кресло. Церемонии между нами давно испарились за ненадобностью.

— Тверь стоит, — выдохнул он. — Завод коптит. Мастера собачатся, купчина ворчит — словом, процесс идет. Вот начнут друг другу патоку лить — тогда и паникуй.

Ёмко. Говорю же — в своем репертуаре.

— Кулибин?

— Брюзжит на сырость и на молодняк, а недавно вон табакерку отчитал. Анна Ивановна сочла: раз старик с вещами ругается, значит, вполне себе жив-здоров.

Я отложил ручку, не поднимая глаз.

— Анна Ивановна у нас к Кулибину лекарем заделалась?

— Заметила, что старик осунулся. Велела всучить ему похлебку. Тот поорал для приличия, но миску выскреб.

Я так понял, что Катишь была в Архангельском и довольно долго, раз такие детали имели место быть. И чем больше я слушал Толстого, тем больше удивлялся странности. Граф вещал, а в памяти держал Аннушку. Кто что подал, да как распорядился. Для человека, привыкшего до мелочей запоминать расположение стрелков под огнем или брешь в показаниях, такое внимание к женским хлопотам о похлебке выглядело аномалией.

— А отряд как?

— Палят потихоньку. Свежую кровь пока не нанимаю — старые-то языком метут как помелом. Стреляют метко, а вот болтают много. Мирон с книгами управляется сносно, но лезет в мужицкие разборки. Недавно сунулся между мастеровыми, так Анна Ивановна мигом выставила его кашу доедать. Заявила, что Империя не развалится, пока ребенок нормально не пообедает.

Я поднял взгляд на Толстого. Граф сообразил, что снова ляпнул ее имя, и раздраженно смял перчатку.

— Чего уставился?

— Да так. Просто Анна Ивановна, судя по всему, наводит порядок эффективнее десятка солдат.

— Она просто языком чешет меньше них.

Фигнер у окна издал звук, подозрительно похожий на сдавленный смешок. Толстой тут же вызверился на него:

— Вам, сударь, эта наука тоже бы сгодилась.

— Всенепременно учту, граф.

— То-то же.

Граф подобрался, но легкая неловкость никуда не делась. Занятное зрелище. Суровый цербер Сперанского, человек с пудовыми кулаками и скверным характером, вдруг начал измерять окружающий порядок количеством розданной Аннушкой похлебки. И это не походило на банальный флирт.

Граф плеснул себе воды из графина, залпом осушил стакан и перешел к главному:

— Теперь слова Ее Высочества. Вдовствующая императрица менять мишень не собирается, но тактику сменит наверняка.

Спина Фигнера у окна заметно напряглась.

— Екатерина Павловна уверена: смазливых кукол и придворных дурочек больше не жди, — рубил Толстой. — Слишком топорно. Мария Федоровна подсунет особу, которую невозможно будет выставить за дверь без жуткого скандала.

— Это как же?

Он пожал плечами, дескать, передал то, что велели. Странно, что это он сообщил, а не Фигнер.

— И напоследок. Ее Высочество подчеркнула: ты нужен ей свободным от семейных удавок двора. Ради заводов, машины и прочего железа. Отдавать тебя на поводок материнского ведомства она не намерена.

— Весьма цинично.

— Передаю почти дословно. Слегка сгладил углы.

— Ты? Сгладил?

— Анна Ивановна считает, что искажать чужие депеши — дурной тон.

Очередная оговорка. Я посмотрел на графа откровенно веселым взглядом.

— Знаешь, Федор Иванович… тебе на удивление идет домашняя дрессура.

— Заткнись, Саламандра.

— Я же от чистого сердца.

— Вот искренне и молчи.

Фигнер поспешно отвернулся к стеклу. Его плечи отчаянно затряслись в приступе беззвучного кашля.

Толстой грузно поднялся:

— Доклад окончен. Ответа не требуется.

Он развернулся и вышел.

Фигнер наконец отлип от подоконника.

— Граф неотесан.

— Зато эффективен.

— Он считает мое присутствие ошибкой.

— Полагаю, это взаимно, — я хмыкнул.

— Всенепременно.

Что ж, радует, что Катишь на моей стороне, еще и в Петербурге. Подъехала тяжелая артиллерия.

Май 1811 г., Санкт-Петербург

С самого утра сегодня будут следить за каждым движением. Швейцар непременно посчитает внесенные в дом сундуки. Лакей на лестнице навострит уши, не звали ли лекаря? По словечку и обрывку фразы мигом соберут целую историю.

Возвращение Екатерины Павловны без помпы только прибавило хлопот. При торжественном въезде все более предсказуемо, начиная от того, кто должен держать дверь, заканчивая тем, кому пялиться в пол. А тут с дороги все суетятся, лезут помогать, тащат мокрые чехлы, забывают запирать сундуки, болтают лишнее, еще и смотрят куда не велено.

Наводить порядок пришлось Аннушке. Она направилась к лестнице.

Навстречу попалась молоденькая горничная с подносом в руках. Кувшин у нее плясал, чашка того и гляди готова была упасть.

— В заднюю комнату, Дуняша, — бросила Аннушка. — Здесь ставить нельзя.

— Мне сказали сюда, Анна Ивановна.

— Кто сказал?

Дуняша сразу потупилась. Ясное дело — никто. Услышала краем уха от других девок, сунулась сама, а теперь прикрывалась приказом.

Переставив чашку на середину и проверив кувшин рукой, Аннушка отрезала:

— Горячую воду в заднюю. Чистые полотенца с серой меткой. Прасковье передай, чтобы мокрые дорожные чехлы убрали, в комнатах госпожи им не место.

— Слушаюсь.

— Ступай.

Горничную как ветром сдуло. Проводив ее взглядом до поворота, Аннушка мысленно отметила, что нельзя давать младшим спуску. Стоит им решить, что после дороги в доме позволено шататься как попало — пиши пропало. Одна девка с разинутым ртом и через час половина прислуги будет обсуждать усталость великой княгини.

В покоях было прохладно, камин плохо растоплен. У окна разложили перчатки Екатерины Павловны, причем одну пару сунули слишком близко к огню. Аннушка поспешно отодвинула их, спасая тонкую кожу от складок. Она лично взялась проверять чулки. На пятке обнаружилась блеклая серая полоса от дороги — госпожа могла и пропустить, зато камеристке такие мелочи полагалось замечать первой.

Рядом выросла старшая горничная Марфа с охапкой белья.

— Это отдельно, — Аннушка кивнула на чулки. — К общему не бросать. Вода теплая, без щелока. Отстирать, посмотрим, если останется след, завтра выдам другие.

Забирая белье, Марфа понизила голос:

— Сказывают, Ее Высочество сегодня принимать изволит?

— После чая видно будет.

— Вуаль готовить?

— Приготовь. Подавать, только если сама скажу.

Марфа поняла с полуслова. Праздный вопрос о вуали обрастал слухами. После установки личника лицо Екатерины Павловны было поводом для пересудов. Одни пялились с жалостью, другие со скрытым страхом, третьи прикидывали, много ли прежней власти сохранила великая княгиня. Хуже всего переносилась жалость.

В спальню Аннушка вошла, вооружившись чистой тканью и ящичком для личника.

Госпожа сидела у окна. От долгого пути у нее всегда ныла нога, поэтому подставка уже ждала на привычном месте — избавляя Екатерину Павловну от необходимости просить о ней при слугах.

Личник все еще оставался на лице. Дорожный вариант, без парадной чеканки. Аннушка знала наизусть каждую точку, где металл мог натереть за время пути: висок, за ухом, граница крепления в волосах. Беверлей ее научил всему этому. Вымыв и насухо вытерев руки, она приблизилась.

— Ваше Императорское Высочество, до чая лучше снять. Кожа утомилась.

Екатерина Павловна поймала ее взгляд в зеркале.

— Есть раздражение?

— Сейчас взгляну. Если покраснение сильное, придется звать господина Беверлея. Возле рубца я сама ничего накладывать не рискну.

— Ты помнишь его запреты лучше него.

— Так ведь спрос потом с меня будет.

Лицо Екатерины Павловны смягчилось.

Аннушка отщелкнула замок у волос, перехватила боковую линию двумя пальцами и осторожно высвободила нижний край у виска. Отщелкнула крепление у брови. Украшение она положила на замшу в ящике. Набросив сверху ткань от случайных касаний, она склонилась над кожей. Слабое покраснение, без припухлости. Жить можно, но место крепления требовало покоя.

Прижав к виску прохладную влажную ткань, она выждала несколько мгновений.

— К вечеру спадет. На прием лучше взять свободный крепеж, чтобы ослабить натяжение у волос. Перед выходом все равно покажем Беверлею.

— Сегодня обойдемся без вуали, — бросила великая княгиня.

Аннушка убрав ткань, защелкнула ящик и перешла к корреспонденции.

Конверты кучкой лежали на столике. Послание от Марии Федоровны отправилось в самый низ — с утра такие письма только портят нервы. Тверское подождет до чая. От Валуевой пусть вообще полежит. Одно, без подписи на конверте, Аннушка оставила на самом виду: пусть Екатерина Павловна сама решает, вскрывать ли. От Григория Пантелеевича вестей не было. Отсутствие письма — тоже весть.

В коридоре зашушукались. Накрыв верхний конверт чистым листом, чтобы спрятать почерк, и поправив бархат на ящике с личником, Аннушка распахнула дверь.

Дуняша переминалась у порога: вроде и по делу прислали, а глаза так и рыскают.

— Анна Ивановна, простите, в левый сундук дорожное или чистое складывать?

— Дорожное. Марфа тебе это уже говорила.

— Говорила…

Девка замялась и передала Аннушке очередной пакет корреспонденции, видимо, петербурские вельможи пронюхали приезд.

— А в людской болтают, граф Толстой в дороге про вас часто спрашивал. Брешут?

Аннушка окатила ее ледяным взглядом.

— При госпоже таких разговоров не вести. Пойдешь к Прасковье, спросишь про простыни с синей меткой. Потом на кухню — чай через четверть часа. И чтобы больше с такими глупостями я тебя не видела.

Дуняша испуганно присела.

— Простите, Анна Ивановна.

Закрыв за ней дверь, Аннушка на секунду прикрыла глаза, сжимая ручку. Сплетня поползла по дому под видом девичьего любопытства. Вытравить такую заразу сложно. К вечеру эти перешептывания обойдут кухню, черную лестницу и двор.

Она вернулась к дорожным вещам, отложив письма местных дворян в отдельную кучку. Среди узлов лежала темно-синяя лента с помятым краем, что выпала у нее из рук на последней станции, когда нерасторопный слуга дернул чехол. Толстой поднял ее первым. Он протянул ленту и повернулся к кучеру. Взгляд у него был строгим, а вот движение бережным.

Разгладив помятый край, Аннушка спрятала ленту в шкатулку.

Счет к графу рос. Сегодня он здесь, а завтра сорвется по приказу, подставится под пулю или сгинет на долгие недели в компании Сперанского и прочих людей.

Толстой выбивался из привычного ряда дворян. Сладких речей он не вел, руки без повода не задерживал, ласкового барина из себя не строил. Заметив на станции, что она еле держится на ногах, посоветовал дать лошадям больше отдыха. Бросил это кучеру, даже не глянув в ее сторону. Остальные решили дескать граф бережет скотину. Куда там, простая уловка, чтобы дать ей перевести дух.

Отмахиваться от подобного внимания сложнее, чем от комплиментов.

Голос Екатерины Павловны вырвал ее из раздумий.

Быстро одернув рукав, Аннушка подошла к ней. Госпожа уже держалась иначе, во взгляде появилась собранность. Скоро начнутся приемы.

— Личник.

Аннушка принесла свободное крепление. Прежде чем защелкнуть замок, еще раз мазнула взглядом по виску — след явно бледнел. И все же после чая придется послать за Беверлеем. Пусть осматривает пока есть время.

Убрав выбившийся волосок, Аннушка отступила на шаг. Екатерина Павловна сама вгляделась в отражение. Главное правило камеристки: женщину нельзя выпускать в высший свет, пока она не убедится, что способна выдержать свой собственный взгляд.

— Хорошо, — наконец произнесла великая княгиня.

Спрятав инструменты и велев подавать чай, Аннушка выкроила себе несколько минут в передней. Успела сунуть письмо без подписи под кипу дорожных счетов, захлопнуть сундук с бельем и даже проверить углы на предмет забытых Дуняшей подносов.

Снизу донесся резкий, раздраженный мужской голос.

Толстой.

Отчитывал кого-то из слуг наверное, требовал не орать о его приезде на весь дом, будто на балу. Аннушка подошла к зеркалу. Поправила прядь у виска, смахнула невидимую пылинку с передника, выровняла жесткую манжету.

Голос на лестнице звучал все ближе. Только после этого она направилась к двери.

К дверям лекарской Аннушка подошла, сжимая в руке свернутую чистую ткань и короткую записку для Беверлея. После чая Екатерина Павловна намеревалась принимать визитеров, значит, требовалось сказать доктору про натертый висок. Ошибешься с установкой личника — госпоже предстоит вечер боли, а наутро какая-нибудь светская пиявка непременно разнесет по гостиным весть о дурном самочувствии великой княгини.

В служебной передней Беверлея пахло спиртом. Здесь на столике всегда лежали полотенца, сюда заглядывали по делу, камердинер за каплями, посыльный с конюшни с ушибом, горничные за притирками. Толстой смотрелся в этой дворовой суете инородно. Хотя держался граф так, будто лишней была сама прихожая.

Привалившись плечом к стене, он сжимал пухлый дорожный пакет. Наскоро сбитая с сапог грязь, серая пыль на обшлагах сюртука. С утра он успел смотаться куда-то, видимо, сдать донесения, наверняка с кем-то всласть поругался у двора — и вот притащился к англичанину. Причина, конечно, веская: Беверлей отвечал за здоровье Отряда в Архангельском. В пакете вполне могли лежать списки травмированных или запросы на лекарства. Такие бумаги лакеям не доверяют, но привезти их мог любой проверенный офицер. Толстой же приехал сам.

Заметив камеристку, он молча посторонился.

— Анна Ивановна.

— Граф. Беверлея нет на месте?

— Сказали, скоро будет. Я по архангельским делам.

Она сдержала усмешку, он будто оправдывался. Аннушка скользнула взглядом по пакету:

— Не терпит отлагательств?

— С бумагами после дороги всегда так: чем быстрее сдал, тем меньше к тебе вопросов.

Выглядит он величественно. И все-таки усталость в нем просматривалась.

— Вы сегодня обедали?

Толстой дернулся, явно собираясь отмахнуться, но вовремя прикусил язык.

— Чай пил.

— Чай — это вода с травой.

— Потом, успею.

— У вас все «потом»…

В любой другой комнате он бы осадил собеседника резкой шуткой. Но здесь перед ним стояла старшая камеристка и говорила явно не ради красного словца.

— Вы за мной следите?

Аннушка решила подшутит, скрывая улыбку.

— Усталый человек хуже соображает и быстрее звереет. Беверлей вам то же самое повторит.

— Это да, он может.

— Так не давайте повода.

Не дожидаясь ответа, Аннушка перехватила пробегавшего мимо поваренка — мальчишка тащил поднос с ломтями хлеба и кувшином сбитня.

— Петруша, ставь сюда.

Малец затормозил.

— Дык в людскую велели, Анна Ивановна.

— Еще снесешь. Этот на столик ставь.

Зыркнув на хмурого графа, Петруша сгрузил ношу и дал стрекача.

Толстой покосился на хлеб.

— Решили кормить меня в коридоре?

— Всего лишь оставлю здесь поднос. А брать или нет — воля ваша.

Она демонстративно направилась к окну, ожидая Беверлея. В отражении Аннушка видела как Толстой потянулся к кувшину. Отломил хлеб.

Аннушка улыбалась, заметив как он косится в ее сторону и откровенно разглядывает, делая вид что ест.

— Саламандра точно так же себя ведет, — заявила она. — Загоняет себя до полусмерти.

— Его для того и охраняют, чтобы не загнал себя.

— Охранять — одно дело. А перенимать дурные привычки — другое.

Сзади раздался тихий смешок, лишенный едкости.

— Вы это Беверлею скажите. Он с ним цапается чаще моего.

— Беверлей хотя бы ест по часам.

— На то он и врач. Кто-то же должен быть благоразумным за всех.

Колоть его дальше Аннушка не стала.

— Ваши руки, — неожиданно добавил Толстой.

Аннушка оглянулась.

— Что с ними?

— На станции перчатки намокли. Потом вы грелки у Ее Высочества держали. Кожу, небось, содрали в кровь.

Она едва удержалась от желания спрятать пальцы. Лишнее движение лишь подтвердило бы его правоту.

— Пустяки.

— Вам этими руками с лица великой княгини личник снимать.

Толстой применил ее же логику к ней самой. Внутри шевельнулось раздражение от того, что он вообще это заметил.

— Я сама разберусь.

— У англичанина лекарств от этого — целая коробка.

Толстой продолжал есть, не глядя на нее. Он ее злил. С наглецом проще: одернула, поставила на место, выставила вон. Осторожное внимание обезоруживало. А такое внимание от самого графа Толстого — это и вовсе невозможное.

Дверь лекарской распахнулась. На пороге возник Беверлей, его взгляд мазнул по Аннушке, задержался на жующем Толстом.

Англичанин ничуть не смутился.

— Дайте мне пару минут. Закончу с бумагами и займусь креплением… и вашими руками тоже.

Беверлей мазнул взглядом по рукам Аннушки.

— Мои руки в осмотре не нуждаются.

— Уж позвольте мне решать. Вы ежедневно касаетесь лица великой княгини, воспаления на ваших пальцах, знаете ли…

Доктор скрылся в кабинете, оставив дверь приоткрытой.

Толстой заглянул в пустую кружку и со стуком опустил ее на столик.

— Вот видите. Доктор подтвердил.

— Доктор имеет на это право.

— А я нет?

Вопрос прозвучал вполголоса, как-то даже смущенно. Аннушка вдруг остро осознала, что он сам не знает границ своих прав.

Аннушка забрала с подноса пустую кружку и отошла к подоконнику.

Мимо прошелестел лакей, отвесил поклон, скользнул равнодушным взглядом и скрылся за поворотом. Анна повернулась к графу. Его лицо изменилось, взгляд потеплел.

— Как вы перенесли дорогу? — спросил он.

Привычное «благодарю, покорно» уже вертелось на языке. Перед глазами всплыли мокрые перчатки, тяжелые грелки и холод станции.

— Вы правы, руки стерла, заживет.

— Слушайтесь Беверлея, доктор посмотрит, вылечит.

Сказано было почти грубо, но за резкостью пряталась неповоротливая забота. Аннушка позволила себе едва заметную улыбку и тут же спрятала ее.

— Учитесь отдавать приказы под видом просьб?

Толстой открыл было рот, чтобы ответить, но явно передумал говорить то, что взбрело в голову. Он прошептал:

— Стараюсь.

— И кто же учитель?

— Выходит, что вы.

Беверлей снова высунулся из кабинета, окликая графа. Толстой шагнул к двери, но на пороге обернулся:

— Анна Ивановна.

— Да?

— Доктор оставит лекарство. Я уверен. Скажите девкам, что это общая, для всей дворни после тракта. Возникнет меньше вопросов.

«Общая». Подсказка, чтобы уберечь ее репутацию от кухонных языков.

— Передам старшей горничной, — отозвалась Аннушка.

Толстой скрылся за дверью.

Аннушка подошла к столику. Передвинула поднос на край — Петруша заберет на обратном пути.

Ближе к вечеру Аннушка снова хлопотала в каморке возле лекарской. После осмотра великой княгини Беверлей оставил четкие указания, прежний тугой крепеж до утра не использовать, ткань для виска держать отдельно, а мазь для рук использовать по назначению.

Англичанина бесила въевшаяся привычка дворцовой прислуги заботиться о себе в самую последнюю очередь.

Разбирая у узкого стола дорожные мелочи, она перекладывала лекарский футляр госпожи в чехол. Пузырек с каплями отправился в гнездо с мягкой прокладкой. Работы оставалось мало.

Саднящая боль в пальцах утихала. Мазь Беверлея действительно помогала, и это почему-то злило. Выходило, Толстой не зря гнал ее к доктору. Ощущать его правоту было неуютно, словно теряешь почву под ногами.

Со стороны лестницы донеслись шаги. Она сразу поняла кто это по манере шагов. Ошибиться было невозможно. Однако у самого порога граф резко остановился.

— Анна Ивановна, — донеслось от двери. — Господин Беверлей просил вернуть.

На раскрытой ладони лежал кожаный мешочек с лекарской застежкой. С ним доктор приходил к Екатерине Павловне после чая.

Забрав его, Аннушка произнесла:

— Благодарю. Передам.

Ведь мог же спихнуть поваренку, Марфе, да кому угодно. Мог кликнуть горничную. Но притащил лично.

— Руки заживают? — спросил граф.

— Лучше.

— Доктор метал громы и молнии?

— Объяснил, чем чревата невнимательность к подобному.

— Значит, ругался. Только по-образованному.

Аннушка опустила мешочек на стол и обернулась:

— Граф, если это просто дорожная блажь — извольте остановиться прямо сейчас.

Толстой едва заметно вздернул бровь.

— Дух у меня обычно такой, Анна Ивановна, что от него люди сами шарахаются.

Ни грамма улыбки в ответ.

— Я обсуждаю не ваш дурной нрав.

Грудь графа расширилась — явно готовился выдать шпильку позлее. Но воздух со свистом вышел сквозь зубы. Маска насмешника дрогнула. Говорить скабрезную шутку он не собирался.

— Простите, — уронил он. — Сболтнул лишнего.

Камеристке требовалась ясность.

— Я постоянно на виду. У покоев, на черной лестнице, с письмами, с лекарем, у зеркал великой княгини. Стоит дворовым зачесать языки обо мне, как грязь неминуемо потянется к госпоже.

Толстой нахмурился. Кажется он собирался выдать нечто гусарски-успокоительное, но Аннушка не дала ему вставить и слова.

— Я не стану бегать по коридорам ради чужой забавы или прятать записочки, делая вид, будто вокруг слепые. Пустите дурной слух — вас пожурят за неосторожность. А меня смешают с пометом.

Взгляд Толстого уперся в половицы. Видимо, понял, что здесь любое слово обрастает сплетнями еще.

— Считаете, я просто играюсь? — процедил он.

— Не знаю. Возможно. А что случится, когда завтра вам наскучит эта игра.

Прозвучало как пощечина. Оправдываться Аннушка не стала, пускай лучше граф оскорбится сейчас, чем потом ей придется сгорать со стыда под хихиканье младших горничных.

Толстой поморщился.

— Все эти политесы я исполняю паршиво. Понятия не имею, когда принято таскать цветы, с какого боку подходить и как марать бумагу, чтобы не выглядеть идиотом. Ищете галантности — вы обратились не по адресу.

Аннушка растерялась. Тот ли это Толстой, которого «Американцем» кличут? Или он так играет? Но еще больше ее удивило то, что он добавил:

— Значит, слушайте внимательно. Водить за нос я вас не собираюсь. Выставлять на посмешище — тем более. Прикажете исчезнуть — развернусь и уйду, слово даю. И сделаю это не из равнодушия.

Веры в клятвы, обычной бабьей дурости, в Аннушке давно не осталось. Мужская божба вспыхивает, а потом развеивается. А этот даже не пытался сулить золотые горы, счастливый дом или защиту от интриг. Он сам ходил под смертью: сегодня здесь, завтра пуля Саламандры, послезавтра дела Сперанского.

— Екатерина Павловна для меня на первом месте, — тихо предупредила она.

— Понял.

— И мое время целиком зависит от нее.

— Услышал.

— Шмыгать по углам у черных лестниц я тоже не стану. Репутация госпожи дороже.

Толстой вскинул подбородок:

— Значит, углов искать не будем. Появится дело — приду официально. Потребуется сказать то, за что придется держать ответ, — скажу при свете, чтобы вам не пришлось краснеть перед дворней.

Аннушка поспешно отвернулась. Щеки налились румянцем.

Ей нужно было занять дрогнувшие руки. Схватив лекарский мешочек, она принялась ожесточенно теребить застежку. Боковым зрением отмечала: Толстой так и торчит на пороге. Шагни он внутрь — места в каморке предостаточно, — но граф упрямо не сокращал дистанцию.

— Мы говорим так, будто заключаем договор, — наконец произнесла она.

— Так точно.

Едва заметная улыбка все-таки прорвалась наружу.

Снизу донесся характерный шаркающий шаг Марфы. Аннушка рефлекторно схватила со стола ткань и пузырьки — идеальная мизансцена для чужих глаз: служебная передача аптекарских принадлежностей. Толстой, оценив обстановку, вжался в стену, открывая проход.

Лицо старшей горничной показалось в проеме.

— Анна Ивановна, к утряне ткань ту же стелить?

— Ее.

Марфа махнула головой, зыркнула глазами на Толстого, поклонилась и пошлепала дальше. Вцепиться сплетне было не во что.

Дождавшись, пока шорох юбок затихнет, граф глухо спросил:

— Неужели всегда приходится жить с оглядкой?

— Постоянно.

— А я, дурак, мнил, будто здесь ценят верность.

— Собачья верность без ума — прямой путь к плахе.

Толстой склонил голову, принимая этот безрадостный дворцовый закон.

— Дозволите проводить до лекарской?

Здравый смысл вопил: гнать немедленно. Но перед глазами стоял его силуэт. Человек, умеющий не переступать черту, заслуживал доверия.

— До дверей кабинета. Дальше я сама.

— Воля ваша.

Аннушка шагнула в коридор. Граф двинулся следом — на приличном расстоянии, подчеркнуто уткнув взгляд в пол.

На повороте пришлось остановиться.

— Дальше одна.

Толстой отбил поклон.

— До завтра, если сыщется повод.

— Если сыщется, граф.

Едва стук его сапог растворился на лестнице, Аннушка привалилась спиной к стене, вжимая в грудь кожаный мешочек. На лице расплылась счастливая улыбка. Пульс колотился бешенным ритмом.

Великая княгиня все мелочи подмечала.

Камеристка задержалась у лекарской самую малость, любая другая списала бы заминку на хлопоты доктора или неизбежную дорожную суету на лестницах. Но Аннушка ступала подчеркнуто спокойно. Убрав на место мешочек лекаря и разгладив бархат, она едва не забыла отставить баночку с мазью. Крошечный сбой.

Когда вечером Беверлей явился осматривать висок, дневная выдержка оставила Екатерину Павловну.

— Барон Саламандра предписывал в подобных случаях не затягивать узел до утра, — бормотал лекарь. — Оставим свободный крепеж. Если ломота усилится, личник придется снять полностью.

Имя Григория заставило ее сжать кулачки. Повсюду сквозила расчетливая воля барона, где ослабить давление, какой угол задать перед приемами, где довериться врачу. Законному мужу, Георгу Ольденбургскому, и десятой доли не было известно о ее боли и новой обретенной силе. Правильный и совершенно чужой человек. Багратион когда-то обжигал прямым пламенем войны. Но рядом с Саламандрой мерк даже князь. Григорий ковал саму суть завтрашнего дня, где Империи понадобятся станки, машины и мастера.

Не будь она Романовой, связанной кровью, она бы нашла этим мыслям иное применение. А так — личная жизнь давно заперта в сундук за ненадобностью. На ее месте возводились заводы и крепло влияние.

Выпроводив англичанина и сложив инструменты, Аннушка потянулась к столу.

— Анна Ивановна, задержись, — голос великой княгини остановил ее на полпути. — Присядь.

Камеристка опустилась на край стула.

— Граф Толстой наведывался к лекарю?

— Да. С бумагами по архангельскому отряду.

— И имел с тобой беседу.

Взгляд Аннушки скользнул по собственным коленям.

— Имел.

— О чем же?

Анна поняла, что госпожа все знает. Ее осведомленность и интуиция всегда поражали камеристку. Аннушка не выдержала, ее будто прорвало.

— Я прямо сказала: если это дорожная блажь, пусть катится своей дорогой.

Екатерина Павловна легонько улыбнулась.

— Отрадно слышать это.

— Я помню свое место, Ваше Императорское Высочество.

— Дело не в месте. Напомнить о нем всегда найдутся охотники. Я хочу понять, осознаешь ли ты последствия своего выбора.

Аннушка невесело усмехнулась:

— Невелик у меня выбор.

— Оттого и швыряться им не след.

Камеристка вскинула голову, ее взгляд олицетворял упрямое достоинство усталого человека.

— Я не допущу бесчестья.

— Мое имя послужит мне щитом. А вас оно может и не укрыть. Толстой вытесан из грубого дерева. Вспылит там, где иной промолчит. Сорвется по приказу в пекло и решит, что своим исчезновением оказывает тебе милость. Возле него вьются люди, гибнущие без предупреждения. Это не сулит тихой жизни.

— У меня ее сроду не было.

Камеристка прошептала это с грустной улыбкой.

— Я насмотрелась всякого, — продолжила Аннушка. — И крови, и жалости, и барского шепотка по углам. Знаю, как легко господа двигают чужие судьбы, если чин позволяет. Резкости я не боюсь. Я боюсь стать забавой.

— А граф?

— А граф вовремя остановился. Мог бы прикинуться дураком и шагнуть дальше, но отступил. На игру не походит.

В памяти великой княгини снова всплыл Саламандра. Тот ведь тоже когда-то не перешел черту, не попытался сыграть на ее уродстве или отчаянии. Просто выковал инструмент и позволил ей самой выпрямить спину. Приказывать Аннушке выбросить офицера из головы было бы непростительной глупостью. Порой суровый человек рядом дает право крепко стоять на ногах.

— Вздумает вести себя дурно — пойдешь ко мне, — припечатала Екатерина Павловна. — Никаких слез в подушку. Мне.

— Слушаюсь.

— Возникнет надобность в разговоре — пусть ищет место, где чужие языки до тебя не дотянутся. Не сообразит сам — значит, гнать его в шею.

— Слушаюсь, Ваше Императорское Высочество. Я не предам вашего доверия.

— Свое не предай. Ступай.

Едва Аннушка прикрыла за собой дверь, ее тут же поглотила дворовая рутина: проверить воду на утро, переложить платок, отдать распоряжения горничным.

Оставшись в одиночестве, Екатерина Павловна стянула с плеч шаль. На столе громоздились бумаги — счета, петербургские пересуды, слухи о большой войне.

Аннушка повзрослела, вырвалась из-под крыла. От этой мысли почему-то защемило сердце. Все вокруг ломалось и перековывалось. Как бы ей хотелось быть простой Аннушкой, чтобы самой ковать свою судьбу. Но простое женское счастье обошло ее стороной. Значит, оставалось впрягаться в дело, тащить Тверь и готовить людей, пока Империя не умылась кровью за свою извечную неповоротливость.

Из-за двери доносился приглушенный голос камеристки, отчитывающей младших девок. Екатерина Павловна прикрыла глаза, позволяя себе просто сидеть в тишине.

Ждать возвращения Вуте пришлось целую неделю.

Днем дом «Саламандра» жил привычной суетой. Варвара обхаживала заказчиков, подмастерья гнули спины над застежками. Прошка носился угорелым между мастерской и кабинетом. Вечерами же, запершись у себя в поместье, я брался за работу для вдовствующей императрицы.

Суть императорского заказа оставалась для всех тайной за семью печатями. До Прошки долетали жалкие ошметки.

К концу недели Вуте явился. Поверенный переступил порог конторы утром. Варвара как раз выпроваживала пожилую купчиху, отговорив старуху портить фамильный фермуар, который наш дом привел в должный порядок. Из кабинета доносились обрывки фраз, заставляя меня усмехнуться. Управляющая действовала тоньше иного посла.

Услышав доклад приказчика, я велел просить гостя ко мне.

Вуте зашел, снял перчатки и цепко оглядев кабинет:

— Доверитель принимает вашу идею, Григорий Пантелеевич, — выдал поверенный после дежурных расшаркиваний. — С одним условием. Настоящий предмет останется у нас. Никаких залогов, покупок или работы с оригиналом.

— Разумно, — хмыкнул я. — Оригинал мне без надобности.

Гость слегка замялся, явно ожидая торга.

— Кроме того, образец ни в коем случае не должен повторять примет оригинала. Идентичные грани исключены. Любое сходство могут впоследствии приравнять к…

Я согласно махнул головой. В этот момент вошла Варвара. Ответив на любезное приветствие, она придвинула чистый лист, брезгливо отодвинув амбарную книгу на край стола.

— Сформулируем так, — произнесла она. — «Модель наружного вида для примерки оправы». Без указания названия, цвета, происхождения и цены. Устроит?

Поверенный уставился на нее.

— Вполне.

Вуте уважительно склонил голову.

Дождавшись, пока перо Варвары замрет, я подал голос:

— Ваш хозяин желает выследить охотника за футляром?

Ответ последовал не сразу, гость явно взвешивал слова.

— Доверитель полагает, если кто-то дышит нам в затылок, лучше выявить его, пока не произошло непоправимое.

Предельно доходчиво.

Разговор перешел в деловое русло. Понятная задача, с этим можно работать.

Варвара пробежала глазами запись. Заменив в договоре скользкое слово «сходство» на «общее впечатление», Варвара переписала строку набело. Мы скрепили бумагу подписями. Вуте ушел с довольной физиономией, хотя заплатил авансом прилично.

Настала очередь образцов. Варвара принесла две шкатулки. В первой покоились ходовые камни и стекляшки, во второй — всякий неликвид из переделок. Прошка мигом притащил кусок черного бархата, костяную пластину, фольгу и лампу. Парень изнемогал от любопытства.

Начал со стекла. Бросил синий осколок на бархат, покрутил перед окном, прикрыл сзади темной пластиной. Дневной свет делал цвет плоским, как дешевая лубочная картинка. При лампе появлялась иллюзия глубины, однако магия рассыпалась прахом, стоило взять стекляшку в руки. Дешевый гребень стерпит, опытный вор — засмеет.

— Оставим на самый худой конец, — заявил я Варваре. — Издалека прокатит. Очень издалека.

Управляющая молча отодвинула стекло в сторону.

Сапфиры отправились обратно в ящик почти сразу. Породистый камень даже в глухой оправе он остается собой. Запихнув его в фальшивый футляр, мы создадим новую ценность. Вор утащит сапфир, и кто его потом разберет, на что именно он клюнул.

— Слишком жирно для приманки, — констатировала Варвара.

С топазами пришлось повозиться. Один уходил в мерзкий водянистый оттенок, второй недотягивал по размеру. Третий я гонял по бархату минут пять: подкладывал черненую пластину, добавлял фольгу, крутил под разными углами. Оправой можно вытянуть впечатление, заставить камень казаться крупнее и чище. Однако зависеть от правильного наклона лампы совершенно не хотелось. Дрянная выходит ловушка.

Хрусталь давал больше пространства для маневра. С ним легко хитрить за счет чернения и подкладок. Увы, хрусталь слишком быстро выдаст свою природу. Нам же требовался солидный и дорогой намек.

Сдвинув хрустальные болванки, я покачал головой:

— Из наших запасов слепим разве что хлипкий вариант. Дай вору лишнюю секунду под лампой на расстоянии вытянутой руки, и пиши пропало. Возникнут сомнения, заляжет на дно. А нужно вытащить его на свет.

Старые вставки из второго ящика ситуацию не спасли. Крошечный синий осколок из гребня, берилл с дурацкой трещиной, пара стеклянных кабошонов для дешевых дамских побрякушек. Перебрав весь этот мусор, я с тихим стуком опустил крышку.

— Придется искать на стороне.

Варвара даже бровью не повела.

— По частным коллекциям ковыряться долго. У вдов иногда оседают камни из разобранных гарнитуров, однако за день-два нужного не сыскать.

— Значит, наведаемся туда, где камень идет потоком. Требуется кусок синей глубины правильного размера. Сгодится даже бракованный, если изъян уйдет под металл.

Черный рынок отметался сразу — связываться с краденым я не собирался. Требовался легальный кусок породы.

— Поеду лично, — я постучал пальцами по столу.

— Приказчик не управится? — поинтересовалась Варвара.

— Конечно, не справится.

Варвара направилась по своим делам.

Оставшись один, я вновь сгреб в кучу отвергнутые топазы и хрусталь. Покрутил перед окном, сунул под лампу. Дрянь. Выкрутиться, конечно, можно, если сильно прижмет. Но ювелир, делающий ставку на «авось прокатит» — это не про меня.

В кабинет сунулся Прошка с дорожной папкой наготове.

— Едем за материалом?

— Едем.

Прошка робко улыбнулся, но тут же напустил на себя суровый вид.

Спустя четверть часа, накинув сюртук и подхватив трость, я покинул контору. Устроившись на сиденье кареты, я извлек из папки чистый лист и размашисто вывел одно слово: «Материал».

Ближе к полудню экипаж остановился у казенной каменной приемки. Фигнер следовал за мной бесшумной тенью. Прижимая к груди малую папку с чертежами, Прошка держался на полшага позади. Мальчишке отчаянно хотелось поглазеть по сторонам. К счастью, он уже усвоил базовое правило о том, что в чужом ремесленном доме ученик помалкивает и мотает на ус.

У входа громоздились накрытые грубым холстом ящики, массивный приемный стол, полка с пухлыми книгами учета и лотки с неразобранной породой. Возле дальнего окна один мастер неспешно протирал круг, пока второй сортировал обрезки по мелким ячейкам. Из приоткрытой двери потянуло машинным маслом и отсыревшим деревом.

Особого изящества тут не водилось, работа кипела черновая. Здесь породу щупали грубыми руками, взвешивали, придирчиво выискивали трещины, вносили в реестр и снова пускали в оборот — такой отлаженный механизм.

Боттом не заставил себя долго ждать, лично выйдя из внутренней конторки. Он был невысоким и с цепким взглядом. Давненько я с ним не виделся.

— Рад встрече, Григорий Пантелеевич, — произнес он.

Я ответил на рукопожатие.

Пройдя в тесную комнату при мастерских, Боттом распорядился насчет чая, к которому, впрочем, так и не притронулся. Я тоже предпочел обойтись без расшаркиваний. Фигнер, бегло осмотрев помещение, бесшумно вышел за дверь.

Опираясь обеими руками на набалдашник трости с саламандрой, я перешел к делу:

— Требуется материал для черновой модели. Работа частная, ничего сверхценного. Интересует синий тон, приличный размер. Сгодится топаз, хрусталь, кусок цветного стекла или даже бракованная порода.

Боттом выслушал не перебивая. А потом задумчиво осведомился:

— Под какую вещь?

— Оправа. Желаю проверить игру света при темной посадке под лампой и дневным солнцем.

— Заказчик?

— Лицо частное. Имя просили сохранить в тайне.

Боттом часто покивал и неожиданно заявил:

— В таком случае скорой помощи не ждите. Каждая крошка здесь на строгом учете. Любой жалкий обломок проходит по ведомостям. Отгружая породу, я обязан указать причину, адресата и основание.

О как. Тут что-то изменилось? Или это что-то личное?

— Я готов официально выкупить любой законный неликвид.

— Покупка требует обоснования, — отрезал Боттом. — Казенный запас далек от лавочной витрины. Товар оценен и учтен. Его негодность устанавливается профильной комиссией, а для смены назначения требуется резолюция чином повыше.

Сказано это было безэмоционально, по крайней мере я не аметил какого-то желания уколоть или насладиться отказом. Бюрократическая машина просто захлопывала створки перед моим носом.

— Камень нужен для черновой модели.

— Оттого и осторожничаю. В нынешней ситуации это вызовет крайне неудобные вопросы.

— В нынешней ситуации?

Боттом покосился на закрытую дверь.

— Фамилия Литте вам о чем-нибудь говорит?

Я отрицательно качнул головой. Взгляд Боттома стал подозрительным — проверял, не прикидываюсь ли я дурачком.

— Крупная фигура. Взят под арест. Дело о серьезных злоупотреблениях. У нас болтают всякое. Канцелярия теперь роет землю: сличают накладные, трясут старые ведомости, допытываются о судьбе списанных запасов.

Вот даже как. Теперь я начинаю что-то понимать. Неужели наша работа с Ермоловым дала свои плоды? Наверное, это хорошо.

С другой стороны, лично мне этот Литте был до лампочки, равно как и скрытые пружины его падения. Зато по напряженному лицу собеседника читалось что чиновничий аппарат до смерти напуган грядущими ревизиями. Вольности сменились паническим страхом.

— Ищете подвох в моем визите?

— Я берегу вверенные мне материалыы. После подобных потрясений приходится осторожничать.

Раскрыв папку, я придвинул ему черновой набросок. Голый контур с точными размерами и местом под закрепку.

— Взгляните. Требуется грамотное техническое решение. Наверняка где-то пылится образец, может даже забракованный. Неровный, со сколом, с плохой гранью. Оцените его, и я выкуплю.

Боттом навис над чертежом. Внутренний мастер в нем переборол чиновника.

— Стекло в такой оправе ляжет плоско, придется утапливать глубже. Топаз… пожалуй, ближе всего. Если подобрать широкий и темный с краев. Высота посадки требует массивного куска. Обычным браком тут не отделаешься.

— Стало быть, суть вы уловили.

— Безусловно.

Боттом выпрямился в кресле, натягивая обратно свой панцирь чиновника.

— Однако отгрузить породу без назначения я не вправе. Принесете бумагу с именем — подберу и оформлю. Пожелаете купить частным образом — ждите оценки комиссией. На это уйдет время.

— Сроки?

— Зависит от инстанций. Недели, а то и месяцы. Завизировать бумагу наспех сейчас дураков нет.

Он шутит?

Захлопнув папку, я постарался загнать раздражение поглубже. Злиться на него было глупо.

— Выходит, сегодня мы не договоримся.

— Увы. Будь моя воля, отсыпал бы с пяток образцов ради интереса. Но любой шаг требует бумажного прикрытия. Сослаться мне не на что.

— Разумно.

Боттом позволил себе усталую усмешку.

— Будь это вполне разумно для вас, вы явились бы с предписанием.

— Поверьте, имей я на руках нужную бумагу, мы бы сейчас не препирались.

Провожая меня через цех, Боттом поравнялся с одним из столов. Там мастер изучал крошечный камень на просвет. Я невольно притормозил. Грамотный хват щипцов и осторожные движения. Работать тут действительно умели, оттого уходить ни с чем становилось вдвойне паршиво.

— Запускайте прошение по инстанциям, Григорий Пантелеевич, — бросил Боттом уже у самых дверей.

Махнув головой в знак благодарности, я вышел на крыльцо. Фигнер молча осматривал окрестности. Едва мы миновали внутренний двор, Прошка не выдержал:

— Глаза-то у него загорелись. Небось сообразил, какая порода требуется?

— Сообразил. Наверное.

— Чего ж тогда не дал?

— Не смог. Или не захотел. Почему — не ясно.

Теоретически я мог напрямую, через Сперанского получить любую бумагу, но если там действительно тряска на основании наших с Ермоловым изысканий, то будет не очень правильно влезать туда в обход всех инстанций.

Мы погрузились в экипаж. Фигнер прикрыл дверь. Бросив папку на колени, я выдохнул.

В «Саламандру» я вернулся с пустыми руками.

Досада грызла, мерзкое чувство. Вроде бы понимаешь задачу, видишь четкий путь, уже почти держишь решение за хвост — и вдруг упираешься в стену.

Варвара ждала у дверей кабинета. Пропустив меня внутрь, управляющая прикрыла дверь.

— Стало быть, не получилось, — произнесла она, разглядывая мою недовольную физиономию.

— Да.

— Отказал? Почему? Не было нужного камня?

— Вежливо завернул. Без поручения, назначения и резолюции какой-то комиссии он теперь пылинки не отсыплет. Упомянул некоего Литте. Лично я понятия не имею, кто это такой. Зато произнес эту фамилию так, что поджилки тряслись.

Варвара восприняла новость без малейшего удивления.

— Аресты по каменной части всегда вызывают такую реакцию. Люди начинают прятать честный товар из страха перед возможными ревизиями.

— Вот именно.

В этот момент на пороге возник приказчик с непривычно собранным лицом, растеряв всю свою учтивость.

— Григорий Пантелеевич. Пожаловала гостья с рекомендательным словом от двора.

— Кто? — поинтересовалась Варвара.

— Роксандра Скарлатовна Стурдза. Велено передать, что Ее Императорское Величество Мария Федоровна сочтет знакомство полезным.

Я удивленно уставился на приказчика.

Стурдза. Роксандра. Где-то что-то я слышал. Но что — не припомню. Что-то было связано с жизнью Александра. Детали ускользали.

Мария Федоровна сделала ход?

— Проводите в малую гостиную, — скомандовал я. — Передайте, сейчас выйду.

Приказчик исчез. Варвара уставилась на меня.

— Весьма изощренный смотр со стороны двора, — процедил я.

— Оттого и встречать его грубо не следует.

— И в мыслях не было.

— Было.

Я усмехнулся и поднялся с кресла.

Едва я переступил порог, Роксандра Скарлатовна поднялась навстречу.

В глаза бросилась внешность. Но, наверное, не это удивляло, ведь красота часто обманчива. Я отметил абсолютное внутреннее спокойствие. Молодая женщина лет двадцати — двадцати пяти. Темные, цепкие глаза, мягкие черты лица. Когда она заговорила, я заметил легкий, неуловимый акцент, не ломаный русский, а особая южная плавность, словно слова просеивали через сито. Очень интересная дама.

— Барон Саламандра, благодарю за прием в рабочие часы, — произнесла она.

— Час выдался паршивым, Роксандра Скарлатовна. Однако заставлять ждать гостью с подобными рекомендациями — верх невежества.

— Не смею усугублять ваши затруднения. Мне передали, что знакомство окажется полезным. Это слова Ее Императорского Величества, не мои. Постараюсь не стать для вас обузой.

Даже так. Ее тоже поставили в такое же неудобное положение? Все интереснее.

При этом, как я понимаю, она не пряталась за юбкой Марии Федоровны, но и не сбрасывала ее авторитет со счетов. Я решил унять свое раздражение. Она не виновата, что ее послали ко мне. Мы беседовали, я устроился в кресле напротив. Я поинтересовался ее интересным акцентом.

— Мой путь к русскому двору оказался несколько длиннее, чем переход из анфилады в анфиладу. Константинополь, Молдавия, родственные связи, бесконечные письма, чужие беды. В петербургском свете это именуют «происхождением».

Сказано было спокойно, она не жаловалась, иронизировала. Эта женщина умела себя преподнести.

— Обязательства при дворе имеют свойство расти как снежный ком, — заметил я.

— Полагаете это достоинством?

— Смотря к чьим речам прислушиваться. И с какой целью.

Она улыбнулась. Просто приняла брошенную мысль и оценила ее. Эта реакция вызывала симпатию, отчего я внутренне подобрался.

Избавиться от мерзкого визитера — пара пустяков. Отодвинуть же человека умного и приятного так, чтобы самому не захотелось усадить его поближе, требует усилий.

Еще четверть часа мы потратили на дежурные столичные темы: петербургские нравы, благотворительные комитеты, расплодившиеся разговоры о грядущей войне. Роксандра обходилась без пышных фраз, состраданием не размахивала, милосердие в моду не превращала. Упомянув о греческих семьях, выживающих в России на птичьих правах, она сбавила тон. Взгляд сделался цепким, внимание гостьи было обращено к предмету разговора.

Александр Павлович имел все основания ею увлечься. Да, смутно припоминаю, что он был восхищен ею. И я его понимаю. С такими, как она, ты незаметно для себя начинаешь ждать ее следующей реплики.

Внезапно ее взгляд скользнул по моим рукам.

— Утро провели за разбором породы?

— С чего такие выводы?

— У вас на манжете въелась каменная пыль. Довольно грубая, явно не ювелирная пудра. Прошу прощения за излишнюю наблюдательность.

Какая глазастая, однако. Можно было оборвать беседу, сославшись на тайну мастерской. Однако в голове вдруг вспыхнула ясная мысль. Вот он, идеальный выход. Мария Федоровна подослала ко мне женщину, обладающую опасным обаянием и острым умом. Гнать взашей нельзя — скандал. Приближать тем более. Вывод очевиден: гостью надлежит отправить с таким поручением, чтобы она сама с честью сгинула в тумане. А почему бы и нет? Вот только согласится ли она?

— Ваша правда, — я чуть склонил голову. — Требуется материал, сугубо рабочая болванка для модели. Синий оттенок, солидный размер, глухая оправа. Казенная линия подвела.

Она едва заметно подалась вперед. Глаза потеплели.

— Пожалуй, я смогла бы навести справки, — произнесла гостья. — В столице хватает домов, где старые гарнитуры лежат мертвым грузом. Существуют иностранные фамилии, брезгующие казенными мастерами. Наконец, есть молдавские и греческие каналы, позволяющие наводить мосты без лишнего шума.

Серьезно? Вот так сразу? Она вызвалась сама. Я еле сдерживал свой восторг получившейся «интригой». После утренней чиновничьей грязи судьба наконец подбросила мне чистую партию. Роксандра Скарлатовна явилась из враждебного лагеря, очаровала меня, а теперь добровольно взвалила на свои хрупкие плечи невыполнимую миссию. Ай да я… ай да… умница.

— Прошка, лист и перо.

Ученик выскочил из-за спины и метнулся к конторке. Устроившись за малым столом, я принялся выводить строки. Даем ей технические требования, причем такие, чтобы любой грамотный ювелир понял: случайных совпадений здесь не бывает.

Синий тон, но не сапфир. Габариты крупной вставки при нулевой самостоятельной ценности камня. Глубокий цвет у краев. Камень не должен блекнуть при солнце и отдавать дешевой синью под лампой. Обязан выдержать жесткую подгонку без риска сколов. Никакого узнаваемого природного рисунка.

Я водил авторучкой с наслаждением, ведь создавал профессиональное техническое задание с одной-единственной целью — заставить человека сломать об него зубы.

Чернила высохли. Я протянул лист Роксандре.

Она пробежала глазами строки. Быстро, затем медленнее. На середине списка ее бровь едва заметно дрогнула. Дойдя до конца, гостья вскинула взгляд. Теперь она смотрела на меня не как на зодчего, воздвигшего перед ней стену и вручившего нарисованную на бумажке лестницу.

— Запросы у вас, барон…

— Все в рамках необходимости.

Аккуратно сложив лист вдвое, она сузила глаза.

— Я доставлю нужный камень. Приду к вам уже с ним. — Я иронично приподнял бровь. — Без него не появлюсь у вас.

Вот тут я позволил себе открытую улыбку. Она меня забавляла.

— В таком случае, искренне сожалею, Роксандра Скарлатовна.

— Сожалеете?

— По всей видимости, мы больше никогда не встретимся.

Стоявший у дверей Прошка потупился. Я едва удержал смех. Намек гостья, разумеется, поняла.

— Посмотрим, барон, — хмыкнула она.

Прощание вышло скомканным. Гостья удалилась.

Дождавшись, пока за ней закроется входная дверь, я откинулся в кресле. Впервые за день внутри разлилось настоящее довольство.

— Ну? — бросил я, не оборачиваясь.

Прошка мялся у порога.

— Выставили вы ее, Учитель.

— Не правильная трактовка. Обеспечил работой.

— Так ведь не сыщет она такого.

— Никто за язык никто не тянул. Сама виноата.

Мальчишка наморщил лоб.

— А ну как сыщет?

Я обернулся к ученику.

— Буду крайне признателен судьбе. Но ты не тушуйся. Случается, нежеланного визитера нельзя спустить с лестницы. Тогда ему вручают зубодробительное задание, чтобы человек ушел далеко, надолго и без малейших претензий.

— А государыня Мария Федоровна?

— Государыня прислала умную даму. А я эту даму отправил искать то, чего в природе почти не существует. При этом, заметь, она сама вызвалась помочь. Даже у Боттома не найдется того, что я там написал ей.

Скрывать торжество я не собирался. После позорного провала с казенной линией это был первый удачный маневр. Я избавился от императорской соглядатайки и одновременно убрал с доски пугающе приятного собеседника. Второе, пожалуй, важнее.

На следующий день я пребывал в кабинете в том самом расположении духа, какое накрывает человека, изящно и без лишнего шума разрубившего гордиев узел.

Вдовствующая императрица прислала даму, которую нельзя просто выставить за дверь. Я и не стал выставлять, снабдил неподъемным делом. Пропадет Роксандра с концами — никто не посмеет обвинить Саламандру в грубости к придворной особе. Пришлет записку с извинениями — приму с нижайшим поклоном. Притащит мусор — сама убедится, что серьезные ремесленные задачи не решаются связями и громкими фамилиями.

Беспроигрышная партия. Эта мысль грела меня.

На рабочем столе сиротели вчерашние забракованные образцы. За ночь порода чудесным образом не облагородилась. Я крутил камни в пальцах скорее ради проформы, нежели питая иллюзии.

Сдвинув камни в сторону, я расчертил чистый лист на три колонки. Первая — частные коллекции и вдовьи гарнитуры. Вторая — купеческие перекупщики. В третью колонку отправились хитрости с оправой для спасения дрянного материала: глубокая посадка, глухая спинка, фольга, световые экраны. Последний столбец бесил больше прочих. Когда половину работы вытягивает обман зрения, грош цена такому материалу.

В кабинет вошла Варвара. В руках — пара учетных книг и крошечная коробочка. Судя по выражению лица, утренняя ревизия старых записей триумфом не увенчалась.

— Скорым порядком не выйдет, — констатировала она, опускаясь в кресло. — Пара домов держит синие вставки, однако хозяйки нынче вне столицы. С купечеством можно потолковать, да только поползут слухи. Станут вынюхивать, зачем нам срочно понадобился крупный синий камень. После вчерашнего визита к Боттому лишний шум нам ни к чему.

— Подведем итог. Казна закрыта, частники — это долго, купцы — болтливы.

— В точности. На Гороховой сидит толковый стекольщик, льет отличные вещицы для шкатулок. Правда, если желаете пустить пыль в глаза…

— Обмозговал уже. Слишком много возни.

Варвара щелкнула замком коробочки. Внутри покоились три мелкие вставки. Одна густо-синяя, вторая с мерзким сероватым отливом, третья и вовсе казалась черной. Управляющая выложила их на стол.

Я проверил образцы у окна, затем сунул под лампу.

— Мимо, — отрезал я. — Благодарю за старания.

Она смахнула вставки обратно в коробку.

— А если князя попросить?

— Юсупов?

— Мощнейший ресурс.

— Стоит князю обмолвиться о поиске синего камня, и столичные сплетники прознают об этом раньше нас.

Взяв со стола кусок хрусталя, я повертел его в пальцах и с раздражением бросил обратно.

— В крайнем случае сляпаем из него. Черненая спинка, узкое световое окно, посадка поглубже. На беглый взгляд сойдет. Вынужденная мера под давлением обстоятельств.

— Порой обстоятельства не оставляют иного выбора.

— Утешили.

Лицо Варвары едва заметно смягчилось. Она знала, что моя злость из-за бессилия перед кривым решением. Покачав головой, Варвара уткнулась в свои книги. Разговор исчерпал себя. Я подтянул к себе чертеж оправы, прикидывая, как глубоко придется зарывать хрусталь, если дело дойдет до крайностей. Линии получались массивными и грубыми. Скрывая изъяны материала, я был вынужден утапливать камень и глушить свет. Суть приманки искажалась.

С раздражением перечеркнув нижний контур, я начал заново и почти сумел взять себя в руки. Почти.

Из коридора донеслись быстрые шаги. В дверь стукнули, на пороге возник Прошка.

Посмотрев на лицо ученика, я молча отложил ручку.

— Говори уже. Конец света?

— Та госпожа пожаловала.

— Какая еще госпожа?

Парень сглотнул.

— Роксандра Скарлатовна.

Варвара медленно закрыла гроссбух. Я несколько секунд смотрел на мальчишку, словно он заговорил на китайском, и мне требовалось время на перевод.

— Одна?

— С лакеем. И с футляром. Небольшим таким. Велела кланяться и передать, чтобы барон соизволили выйти. Сказала… — Прошка замялся, подбирая слова. — Сказала, принесла ровно то, что вы просили.

Я вспомнил перечень требований. Синий тон без сапфировой игры. Крупный размер. Глубокий цвет в глухой посадке. Способность держать вид при любом освещении. Отсутствие ювелирной ценности. Никакой стеклянной дешевизны. Стойкость к ударам. Отсутствие узнаваемого природного рисунка.

Меньше суток.

И тут меня накрыло и раздражение, и восхищение.

Я понятия не имел, что таится в ее футляре. Быть может, копеечная стекляшка из первой попавшейся шкатулки. Быть может, она решила блефовать до победного конца.

Паршивее всего было то, что я на секунду искренне обрадовался тому факту, что женщина, которую я так виртуозно списал со счетов, вернулась спустя сутки и заставляет меня оторвать задницу от кресла.

Я встал. Моя вчерашняя изящная комбинация провалилась? Вдовствующая императрица прислала человека, которого я недооценил.

К Роксандре Скарлатовне я вышел злым, причем больше на себя, чем на нее.

Вчерашняя радость оказалась преждевременной. Сплавив умной женщине заведомо невыполнимую задачу, я со спокойной совестью умыл руки. Императрица сделала свой выпад, на что я изящно отмахнулся. Даже некое самодовольство появилось. Однако новость от Прошки всю спесь сбила.

Вот и радуйся теперь, барон Саламандра.

Гостья ожидала в малой приемной, скинув перчатки и перекинув через руку темный дорожный плащ. Рядом на столике покоился потертый кожаный футляр. Роксандра держалась со спокойствием. Возле нее была сопровождающая пожилая дама и слуга.

— Быстро же вы обернулись, Роксандра Скарлатовна, — поприветствовал я.

— Вы сами же не желали тянуть с этим, Григорий Пантелеевич.

Разве? Не припомню такого. Ее акцент был таким забавным, хотя и еле уловимым.

— Я думал, что моя просьба была из разряда невыполнимых.

— Весьма учтивый способ выставить меня за дверь.

Я присмотрелся к гостье. Выложила все как на духу.

— Это было так заметно?

Она спрятала улыбку.

— Разумеется. Тот список бы безнадежным. Тем досаднее было отступать.

Едва подавив смешок, я хмыкнул. Попала в точку.

— Решили принять вызов?

— Дозволите? — спросила гостья, опуская ладонь на крышку футляра.

Подойдя вплотную, я вздохнул.

— Прежде чем откроете, озвучьте условия.

Она вновь сдержала улыбку. Кажется, она издевается надо мной, вернее хочет, но сдерживает себя.

— Вещь принадлежит одной пожилой даме из французского круга. Через общих знакомых она знала мою родню еще со времен Константинополя, поэтому доверилась под личное поручительство. Имени называть не стоит. Предмет предоставляется для осмотра мастеру.

— Остаток украшения?

— Именно. Уцелевшая часть старого гарнитура.

— Камень?

Роксандра подняла глаза, там были смешинки.

— Вряд ли.

Я потянулся и сам откинул крышку.

На выцветшем шелке покоилась крупная синяя вставка. Стекляшка — тут и к гадалке не ходи. Скривившись, я приготовился разочарованно вздохнуть, но что-то меня заставило вглядется. Ручная огранка, слегка притупившиеся от времени ребра, потемневшая «фольга» на дне. В толще застыли крошечные пузырьки воздуха от старой варки. При дневном свете цвет казался тусклым.

Поднеся стекляшку к настольной лампе, я прищурился. Синева налилась глубиной. Разумеется, до алмазного огня тут как до луны. Впрочем, при свечах и в хорошей оправе эта штука обманет кого угодно.

Страз. Твою же ж…

В моем прошлом, так пренебрежительно крестили дешевку с китайских платьев. Передо мной лежала старинная французская паста, свинцовое стекло, рассчитанное под вечернее освещение. Гениальное изобретение Георга Страсса, скатившееся в итоге до базарной мишуры.

А ведь все гениальное — просто. Как я сам не догадался? Ведь вот же выход из ситуации.

Вслух я, конечно, ничего не сказал. Роксандра внимательно следила за руками. И правильно делала: физиономию я еще контролировал, зато пальцы, перебиравшие грани, выдавали с потрохами.

— Это старая паста, — констатировал я.

— Так мне и сказали. Французская работа. Хозяйка божилась, что при свечах безделушка заткнет за пояс половину нынешних бриллиантов.

— Дама прекрасно понимает, чем владеет.

— Она бережет прежнюю жизнь, барон. Согласитесь, это совсем иное.

И верно.

— Почему вы принесли именно такой вариант?

— Вчерашний разговор касался отнюдь не драгоценностей. За настоящими сапфирами вы бы отправились к знакомым князьям. Требовался синий материал, способный пустить пыль в глаза, оставаясь при этом бросовым товаром. Вам нужен был управляемый блеск. Я именно так поняла.

Управляемый блеск. В самую суть.

Девочка получила на руки жалкие обрывки информации и сама докрутила мысль. До моей тайны с Вуте и опасным алмазом ей не добраться, но ремесленную задачу она разложила по полочкам. От этой догадки меня аж проняло. Деньги, связи или угрозы могут достать любой природный минерал. Вот только Роксандра принесла технологию столетней давности, которая решает мою ювелирную головоломку.

— Я могу осмотреть?

Она протянула сложенный лист бумаги. Аккуратный почерк гласил: предмет выдается на несколько дней для демонстрации барону Саламандре. Без права переделки, продажи и передачи третьим лицам. Подписи владелицы нет, только условный знак.

Подготовилась по всем фронтам. Аж бесит.

— Вы озаботились и этим.

Роксандра пожала плечами.

Вот же бестия. Забудь я на секунду о маячащей за ее спиной Вдовствующей императрице, непременно отвесил бы себе мысленную оплеуху. Вот на таких женщинах и надо жениться. Смазливое личико или придворная родословная тут совершенно ни при чем. Главное сокровище — способность вникнуть в суть и выдать нужный результат.

Потому-то и нельзя подпускать ее близко. Здоровее буду.

— Осмотр проведем в кабинете, с вашего позволения, — сообщил я. — При дневном свете и под лампой.

Она покладисто кивнула.

Топчущийся у порога Прошка пялился на вставку, явно силясь понять, с чего это мастер так вцепился в обычную стекляшку. Перехватив его озадаченный взгляд, гостья чуть улыбнулась.

— Ваш ученик, кажется, сгорает от любопытства.

— Потерпит, — хмыкнул я.

— Прошу прощения. Не смею вмешиваться.

— И как только заметили, что мой ученик.

— Он смотрит иначе, чем обычный слуга.

— Не слуга же, оно и понятно.

Для столичного бомонда Прошка был просто принеси-подай при мастерской. А Роксандра сразу распознала ученика.

— Прошка, — скомандовал я, — зови Варвару Павловну.

Мальчишка пулей метнулся исполнять, правда, в коридоре благоразумно сбавил шаг. Роксандра проводила его взглядом. Мы с Роксандрой и ее тихой спутницей направились в мой кабинет. Фигнер проследил глазами за нами, но не направился вслед, доверяет видимо.

Спустя минуту появилась Варвара. Окинув нас взглядом, она оценила изменившуюся обстановку. Забрав лист с разрешением на осмотр, мой компаньон пробежала глазами каракули, а затем аккуратно подцепила вставку. Крутнула на свету и уставилась на меня с крайним изумлением.

— Неужто стекло?

— Свинцовое, — хмыкнул я. — Старинная паста с ручной огранкой. Пожалуй, уделает весь наш вчерашний «арсенал».

Варвара покосилась на Роксандру. Настороженность к императорской шпионке переродилась в живое любопытство.

Гостья внимательно слушала, не пытаясь умничать или лезть с советами к людям, знающим свое ремесло. Варвара это явно оценила. Я мысленно выругался. Если эта южная бестия очарует еще и мою главную помощницу, выпихнуть ее за дверь станет еще сложнее.

Прошка уже успел разложить наш скудный инвентарь: черный бархат, лампу, темную пластинку и коробку со вчерашним браком. Варвара оккупировала подоконник. Гостья встла поодаль. Любопытство читалось на ее лице, правда лезть под руку или донимать расспросами она не спешила.

Я выудил синюю вставку и положил ее на бархат. Дневной свет сорвал все маски. Синева-то никуда не делась, вот только любые иллюзии насчет благородного происхождения рассыпались. Чуть затертые ребра, застрявшие в толще пузырьки воздуха, местами потемневшая на обороте «фольга». Любой толковый ювелир с нормальным зрением раскусит подделку за минуту без всякой лупы.

— Прошка, глянь-ка на край, — я ткнул пальцем в камень. — Видишь стертую грань?

Мальчишка нагнулся, спрятав руки за спину.

— Ага. Зачем же она тогда нам сдалась?

— Новье нам не годится. Слишком уж оно… Глаз охотнее верит вещам с историей.

Выудив из моей вчерашней коробки нашу стекляшку, я пристроил ее рядом. Ученик перевел взгляд с одной на другую.

— Наша-то поровнее будет.

— Ровнее. И тоскливее.

Роксандра слушала внимательно.

Подхватив нашу пустышку, я сунул ее к лампе, отсек часть света ладонью и прикрыл фон темной пластинкой. Синева налилась, оставаясь при этом плоской. Следом в ход пошла французская вставка. Подложив под нее обрывок «фольги», я поймал нужный угол к пламени.

Прошка аж присвистнул сквозь зубы.

— Вот ради этого эффекта все и затевалось, — кивнул я. — Стекло тяжелое, со свинцом. Резцу поддается легче, а свет ломает в разы сильнее обычной стекляшки. Синеву обеспечивает кобальт. Изнанку глушат фольгой. Свет прошивает камень, бьется о дно и возвращается обратно. При свечах такая обманка показывает отличную глубину.

Пальцы работали на автомате. Повернуть, закрыть «фольгу», убрать фон, дать боковой свет. Без изнанки камень тускнел на глазах. Стоило вернуть подложку — вновь собирался. Да, в бриллиант кусок пасты не превратился, зато давал ту вспышку благородства, которую я искал.

— То бишь без дна она скиснет? — уточнил Прошка.

— А сдерешь ее неаккуратно — вообще угробишь. Тут важен комплекс: посадка, металл, свет, угол наклона. Выдерни один элемент, и все пропадет.

— Выходит, резать ее нельзя?

— Исключено. Да нам и без надобности, главное — понять принцип.

— Хозяйка очень просила сберечь эту вещь, — подала голос Роксандра. — Не сочтите за указку мастеру, просто пожелание. По ее словам, одну такую вещь уже испохабили при переделке.

— Толковая дама.

Варвара зашуршала бумагами на подоконнике.

— Так и запишу: без переогранки и изменения оправы.

— Годится. Добавь: принята для проверки посадки и преломления света. Безо всяких покупок, залогов и переделок.

— Название?

— Обычная стеклянная вставка синего цвета.

Варвара махнула в знак согласия. Умение обходить острые углы в документах было у нее в крови.

— Имя владелицы?

— Пишите меня, — отозвалась гостья. — Я ручаюсь своим именем.

— Оформляй Роксандру Скарлатовну поручительницей, — скомандовал я. — Сроки?

— Три дня устроит? — предложила девушка. — Потребуется больше — запрошу дозволения.

Я согласился и Варвара застрочила пером.

Вооружившись лупой из своего кольца, что привлекло внимание гостьи, я склонился над столом. Износ на гранях играл нам на руку, маскируя происхождение пасты. Правда, фольга пошла пятнами, из-за чего при ярком окне слабость стекляшки вылезала наружу. Зато у лампы она выглядела как надо. В оправе, на чужой ладони да в полумраке — проскочит со свистом.

Сдвинув обе стекляшки вместе, я постучал пальцем по столешнице.

— Мотай на ус, Прошка. Нагнать синевы в дешевку — плевое дело. Секрет хорошей имитации кроется в возврате света. Именно за эту игру лучей цепляется взгляд. Нашей пустышке предложить нечего.

Ученик прищурился.

— Свинец, ручная огранка, старая посадка. Весь ансамбль хорош. Выдерни хоть один элемент — вся магия пропадет.

— Сами так сможем собрать?

— Этим и займемся. Но чужое калечить не станем.

Роксандра едва слышно выдохнула. Похоже, всерьез опасалась, что я вцеплюсь в раритет мертвой хваткой и пущу его под нож.

— Она сгодится? — спросила гостья.

Перекатив вставку по бархату, я отложил ее в сторону.

— Для опытов — вполне. Идеальное наглядное пособие для моей нынешней задачи.

Глаза Роксандры чуть потеплели. Эта сдержанная реакция царапнула по самолюбию.

— Отлично, — кивнула она. — Хозяйке будет отрадно узнать, что ее вещь еще способна сослужить службу. Она очень боялась, что вы сочтете камень старым мусором.

Варвара закончила писанину. Вымарав пару сомнительных терминов вроде «исследования света», я поставил подпись. Девушка расписалась ниже. Варвара педантично зафиксировала даже состояние старого кожаного футляра.

Когда все формальности были соблюдены.

— Кому отсыпать за хлопоты? Владелице? Или, может, перевести сумму в какой-нибудь дом призрения на ее выбор?

Гостья плавно качнула головой.

— Монеты здесь ни к чему, барон. Вещь дана под мое слово. Заплатите — выйдет некрасиво. Хозяйка искала не этого.

— Но вы-то свое время потратили.

— Я знала, на что иду.

Откупиться не выйдет. Жаль. Звенящая монета удобна: отдал, записал в расход и забыл. А тут придется ломать голову над ответным жестом.

Роксандра же скромно встала подле Варвары. Отсутствие барских замашек с ее стороны — бесило. Моя помощница, ожидавшая от этой фифы очередной светской дурости, заметно расслабилась. Это меня напрягло. Завоевать уважение Варвары трудно, а Роксандре удается правильно двигаться в этом направлении.

— Всякая суета требует компенсации, Роксандра Скарлатовна. В качестве благодарности могу изготовить для хозяйки футляр, взять в бесплатную починку.

Девушка выслушала тираду до конца, ни разу не перебив.

— Услуги мастера вряд ли понадобятся. Вставка оказалась здесь по моей личной просьбе. Притащив взамен плату, я выставлю нас обеих в дурном свете.

— Задетым окажется ваше самолюбие или ее?

— Обоеих. Договор строился на доверии. Звон монет это доверие обнулит.

И чего она меня так бесит-то а?

— В таком случае остается ваша комиссия, — не сдавался я. — Разъезды по городу, потраченное время, личное поручительство. Этого со счетов не сбросишь.

Гостья перевела взгляд на кожаную крышку.

— Вчерашнее поручение явно давалось не от скуки. Стало дико любопытно: смогу ли я отыскать ту самую подходящую вещь в обход очевидных путей? Ассигнации будут выглядеть нелепо.

Непробиваемая дама.

Варвара заинтересованно прищурилась. Она слушала с чисто женским любопытством, оценивая хватку собеседницы. Дело дрянь.

— Неоплаченный долг непременно аукнется в самый неподходящий момент.

— Тогда придумайте способ расплатиться без унизительного ощущения купли-продажи.

Роксандра выдержала мхатовскую паузу и неспешно поправила край снятой перчатки.

— На ближайшем большом приеме мы наверняка пересечемся в одной зале. Если обстоятельства позволят — пригласите меня на танец.

Варвара перестала щуриться и уставилась на меня. Прошка вдруг развил бурную деятельность, принявшись с остервенением перекладывать коробку с камнями.

Она сумасшедшая? Танец?

С другой стороны, это шикарный ход. Вроде бы светская просьба, от которой решительно невозможно отвертеться, не прослыв отпетым хамом. Но, ох уж это «но».

— Надеюсь, вы осознаете, сколько лишних глаз привлечет подобный жест? — хмуро уточнил я.

— Безусловно. Иначе я бы ограничилась простым спасибо. Но вы же против.

Вот ведь зараза.

— Императрица тоже мимо не пройдет.

Девушке явно доставляло удовольствие то, о чем мы говорим. Вчера я подкинул ей зубодробительный квест, а сегодня она приволокла разгадку, еще и на десерт выставила счет.

Вот на таких и надо жениться, — кольнула предательская мысль. — Если, конечно, напрочь выжить из ума.

Пешка императрицы остается пешкой, даже обладая острым интеллектом и притягательными глазами.

— Один танец, — хмыкнул я.

Такое ощущение, будто меня сейчас «клеют». Уже и не припомню подобных случаев в моей жизни.

— Вполне устроит.

Улыбаться во весь рот она не стала. Приняла уступку хладнокровно.

Хлопнув ящиком стола, Варвара подвела черту:

— С благодарностями закончили. Роксандра Скарлатовна, через три дня заявитесь лично или пришлете посыльного?

— Предпочту забрать сама. Хозяйке будет спокойнее, если перед возвратом я лично удостоверюсь в сохранности. Понадобится отсрочка — передам барону соответствующую просьбу.

Варвара сдержанно покачала головой. А ведь кислота, с которой она обычно встречала дворцовых визитеров, улетучилась. И ты, Брут?

— Замок в кабинете надежный. Без Григория Пантелеевича футляр никто пальцем не тронет. Лично проконтролирую.

— Премного благодарна, Варвара Павловна. Ваш подход к документам внушает спокойствие.

Изящный комплимент. Варвара терпеть не могла пустых восторгов по поводу уюта или гениальности хозяина. Зато деловую благодарность впитывала как губка.

— В нашем деле порядок все решает, — отозвалась помощница. — Иначе на поиски крайних уходит больше времени, чем на работу.

— Охотно верю. Насмотрелась на особняки, где древности гибнут из-за расхлябанности. Один сунул не в тот ящик, второй схватил похвастаться, третий забыл вернуть. А потом все дружно рвут на себе волосы.

Обе женщины обменялись понимающими взглядами. Спелись. Одна железной рукой рулит моей мастерской, другая притащила сюда ценный артефакт, виртуозно миновав статус обычного курьера. С таких вот милых бесед обычно и начинаются проблемы.

Пора было сворачивать лавочку.

— Отлично. После обеда займусь детальным осмотром. Прошка, убери бракованные материалы.

Ученик кинулся выполнять поручение.

Роксандра с интересом оглядела мальчишку.

— Давно в подмастерьях ходите?

Прошка слегка стушевался, но бодро отрапортовал:

— Почитай, с года три, сударыня. Раньше-то больше под ногами путался. А нынче уж к настоящему ремеслу подпустили.

— Крупно повезло.

Ученик настороженно зыркнул на меня — можно ли поддакивать?

— Фартовый, — хмыкнул я.

— И поделом, — согласилась девушка. — Прислуга обычно смотрит в пол или в тарелку хозяина. Ваш паренек пялится на инструмент.

От комплимента Прошка залился краской до самых корней волос. Заодно я заметил, как вконец растаяла суровая Варвара. Эта южная бестия лупила без промаха.

— В столице шепчутся о ваших порядках, — вдруг добавила Роксандра, повернувшись ко мне. — Дескать, в мастерской «Саламандры» юнцов учат гранить сильнее, чем иные и мастерами не смогуть.

— Мало ли что чешут языками.

— Сплетен всегда хватает. Предпочитаю проверять лично.

Варвара поднялась с места.

— Роксандра Скарлатовна, вы после долгой дороги. Обед не обещаю — суета сегодня, — но горячий чай с пирогом организуем мигом.

Помощница даже не удосужилась стрельнуть в меня вопросительным взглядом. Сама все решила.

— В приемной мерзнет моя компаньонка с лакеем, — отозвалась гостья. — Если им тоже перепадет, буду безмерно благодарна. Только не хотела бы отвлекать вас от работы.

Ловушка захлопнулась. Откажись я сейчас — буду выглядеть жлобом.

Выдав Прошке инструкции, Варвара выпроводила его в коридор. Пацан умчался с сияющей физиономией, словно гонец с вестью о взятии Парижа. Еще бы. Вчера суровый учитель выгнал столичную даму искать чудо, а сегодня эта самая дама мирно щебечет в кабинете.

Отлично, Толя, просто отлично. Еще и чаевничать теперь с ней. Ох, Варвара, выскажу я тебе еще. Я «мило» улыбнулся дамам и направился в комнату для чаепития.

Слуги быстро сообразили на стол. Варвара распорядилась вынести чаю компаньонке гостьи и ее лакею. Роксандра отозвалась искренней благодарностью.

Перебравшись к малому столу беседа упорно возвращалась к синей пасте.

— Давно эта вещица у вашей дамы? — поинтересовалась Варвара.

— С первых лет эмиграции, — откликнулась Роксандра. — Она неохотно достает подобные реликвии на свет.

Я не собирался участвовать в диалоге и изображал из себя столб. Варвара тем временем устроила гостье допрос. Роксандра отбивала подачи легко и непринужденно.

Им было весело, я все больше мрачнел. Роксандра тихо рассмеялась над чем-то. Я старался скрыть свое раздражение, пока гостья не сменила тему.

— Барон, позволите праздный вопрос?

— Слушаю.

— Вокруг машины Ее Высочества ходит масса толков. Одни кличут «Аврору» дорогой забавой, другие предрекают технический прорыв. Занятно, что саму эмблему обсуждают не реже механизмов. Действительно ли знак должен красоваться на корпусе?

Я медленно отложил нож.

— Истинная правда.

— Теперь ясна тревога некоторых господ. Железка в сарае выглядит игрушкой, а герб на броне — сильно и эффектно.

И чего же она меня так раздражает-то? И ведь права во всем, не придерешься.

— Екатерина Павловна была не против. Я всего лишь выковал символ.

— История с личником повторяется. Стоило украшению появиться в свете, как люди привыкают связывать символ с конкретным владельцем.

Слышать такой анализ от посланницы вдовствующей императрицы оказалось не комфортно.

— Вы чертовски хорошо осведомлены, — процедил я.

Варвара придвинула гостье розетку с вареньем.

— Теперь вам ясна ярость барона, когда местные модницы требуют скопировать чужую трагедию, — обронила помощница.

Роксандра перевела взгляд на меня.

— Имеете в виду личник без шрама?

Я едва не подавился чаем.

— Уже и до вас дошли слухи?

Она звонко рассмеялась. Все же она довольно харизматичная. Этого у нее не отнять.

— Барышни желают блистать подобно Екатерине Павловне.

Стук часов в коридоре прервал застолье. Роксандра поднялась из-за стола.

— Я злоупотребила вашим гостеприимством. Беседа выдалась на редкость содержательной.

Проводив ее до прихожей, я помог накинуть плащ. Пожилая компаньонка к тому времени уже топталась у порога. Все чинно и строго в рамках приличий.

На крыльце было сыро. Кучер подогнал экипаж к самым ступеням. Взявшись за ручку дверцы, Роксандра обернулась.

— Увидимся на вечере, барон. При благоприятном стечении обстоятельств.

— Уж тяжело будет забыть об этом, — вырвалось у меня.

Она вновь рассмеялась и нырнула в карету. Экипаж унес гостью прочь. Я остался торчать на ступенях, сверля взглядом удаляющуюся карету.

Покачав головой над тем как порой удивительно складывается жизнь, я вернулся в кабинет. Я запер ящик с футляром французской вставки.

Для Варвары я составил отдельный лист, Прошке заявил чтобы без моего присутствия футляр не открывать. Ученик выслушал приказ с серьезным лицом.

Мальчишка рос упертым, внимательным и въедливым. Десять раз запорет заготовку, на одиннадцатый сделает сносно, а на двенадцатый сам укажет, где работу нужно было бы улучшить. Из такой породы получаются настоящие мастера, если их вовремя не сгубить похвалой или руганью.

Сбросив камзол и закатав рукава, я расчистил рабочее пространство. Папка с эскизами перекочевала в верхний ящик. Прошку отправил за серебряным листом, который он принес с осторожностью. Тончайший серебряный лист я придавил стеклом, оберегая от собственного дыхания.

Когда Прошка принес еще заготовки и лампу, я глазами показал на свет:

— Свет пляшет.

Он почистил стекло и развернул лампу так, чтобы она давало боковой, скользящий свет. Раньше я бы переделал все сам, но сейчас просто наблюдал. Движения парня стали уверенными, пускай в них еще не было скорости. Сделав несколько набросков и обсудив с Прошкой внешнюю сторону нового проекта, я достал синюю вставку Роксандры и положил ее на черный бархат.

Подвинув лампу, я начал демонстрацию. Сначала — обычное стекло с темной подложкой и серебряной фольгой. Синева стала плотнее, но осталась плоской, словно дешевая краска на холсте.

Затем пришла очередь французской вставки. К ней я не стал прижимать фольгу, подставил сзади чистый серебряный лист, проверяя, сколько света способен вернуть старый оборот. Поворот на малый угол — и пламя прошло сквозь грань, ударилось в подложку и вырвалось обратно.

Прошка затаил дыхание. Синий цвет налился у краев. Несовершенные грани отозвались холодными искрами.

Настало время для нашей собственной магии.

Из предложенных заготовок я выбрал стеклянный хрусталь с легкой дымкой. Для парадной броши это был бы брак, но для наших целей сойдет.

Восковая точка на макушке, тонкая линия будущего пояска — и заготовка в державке. Начал я с грубой правки корундовой пылью. Главный прокол всех имитаторов в том, что они из кожи вон лезут, стараясь сделать «красиво».

Прошка подавал воду, протирал инструмент, готовил фольгу. Я поручил ему нарезать три квадрата: чистый серебряный, приглушенный лаком и покрытый тончайшим слоем синевы. Это была ювелирная эквилибристика, лишняя капля лака — и цвет провалится в черноту; пузырек воздуха — и под лампой вылезет грязное пятно.

Он работал медленно, зато без дрожи в пальцах.

Первую пробу я закончил на следующий день. Результат вышел достойным. Прошка непроизвольно улыбнулся, но я тут же отложил образец в сторону.

— Почему? — удивился он.

— Слишком нарядно. Так и сквозит новизной, будто только что из лавки. Подойдет для гребня купеческой дочки, но не для нашего дела.

Второй вариант я намеренно огрубил. Густая чернь по краям, темная фольга, глубокая посадка… В итоге на бархате лежала «синяя дыра». При свете лампы — терпимо, но у окна — явный кусок стекла. Только дурак принял бы это за сокровище.

Работая над третьей пробой, я перестал гнаться за эффектами. Снял чуть меньше с граней, смягчил края. Фольгу взял приглушенную лаком. Синеву пустил пятном к центру, чтобы края сохранили глубину, не превращаясь в черные дыры. Металл оправы чернил в два приема: сперва втирал состав в углубления, затем тщательно полировал выступы, избавляясь от вида свежей мазни.

Дольше всего я возился со «старением» ребер. Я просто замылил резкость в тех местах, где вставку чаще всего касались бы пальцы, и отполировал соседние участки, чтобы потертость не выглядела искусственной.

В этот момент во мне проснулся человек из моего прошлого-будущего, наглядевшийся на индустрию фальшивого антиквариата. Настоящее время лениво, оно портит вещи там, где их чаще всего трогает рука. Это мне и нужно было сымитировать.

К полуночи работа была завершена.

— Открой футляр на треть, — приказал я Прошке.

В узкой щели, под скользящим лучом лампы, синева заиграла в глубине, а черненая посадка поглотила лишние отблески металла. Вещь хотелось поскорее спрятать от чужих глаз.

Появившаяся в дверях Варвара напомнила об остывшем ужине. Не пускаясь в объяснения, я продемонстрировал ей результат так, как планировал показывать Вуте.

Она долго смотрела на камень, затем перевела взгляд на меня. Она словно говорила: «Я не сомневалась, что все получится». Мне бы ее уверенность.

Когда она ушла, Прошка не сводил глаз со стола.

— Похоже на оригинал?

— Не должно быть похоже, — отрезал я. — Должно вызывать те же мысли.

— Значит, — он замялся, подбирая слова, — мы как бы создаем взгляд на оригинал?

Я отложил щипцы и улыбнулся. Вырос мальчишка. Пора его ставить мастером. И радостно, и горестно — кто же теперь мне будет помогать?

Заперев вставку Роксандры в ящик, я оставил на столе наш образец, окружив его неудачными пробами. Нужно было проверить результат на следующий день, «свежим глазом».

Оставалась последняя проверка. Прошка знал слишком много, Варвара тоже знала всю подноготную этой истории, за исключением моих знаний об этом злосчастном алмазе.

Мне же нужны были глаза людей, с детства привыкших к блеску императорских сокровищ, но не понимающих ничего в хитростях ювелирного дела.

Николай и Михаил. Мой обещанный урок великим князьям пришелся как нельзя кстати. Я обещал им урок, в котором они должны были мне помочь, надеясь на «помощь» с заказом Вдовствующей императрицы, но и в этом заказе они пригодятся.

— Прошка, завтра подготовишь учебный ящик. Обычное стекло, сапфир, пара пустышек и наш образец. Вставку Роксандры не трогать.

— Едем к великим князьям?

— Да. Они будут учиться, а мы — смотреть, чему именно.

Ученик понял не все, но оно и к лучшему.

На следующий день я смотрел как ученик готовится к выезду. Прошка работал сосредоточенно. Вовсе не талант заставлял меня присматриваться к парню, он брал своим нечеловеческим упрямством. Он мог часами возиться, запороть шесть деталей подряд, но на седьмой добиться нужного. Прошка был слишком похож на меня.

Дорога к наследникам прошла будничное. Фигнер сопровождал, а я в сотый раз прокручивал в голове детали предстоящего опыта. Высокородным ученикам незачем было знать, какая роль им отведена на самом деле. Для них я готовил урок о физике света, для себя — устраивал тест на «дворцовую зоркость». Опытный ювелир раскусил бы мой подлог, но взгляд Николая и Михаила был идеален, они безошибочно узнавали «статусную вещь».

В комнате для занятий я распорядился поставить ящик у окна. Николай по моей интонации сразу смекнул, что предстоит что-то интересное. Михаил быстро притих, заразившись серьезностью брата. Обойдясь без долгих предисловий, я выложил на костяную пластину стекло, сапфир и топаз.

Первый результат подтвердил мои догадки. Михаил потянулся к стеклу — оно задорнее играло в лучах солнца. Николай выбрал сапфир. Однако стоило перенести камни на бархат, притенить свет и подложить фольгу, как уверенность юных судей пошатнулась. Стекло внезапно «обрело родословную», сапфир померк, а топаз вылез на передний план.

— Запомните, — наставительно произнес я, — место, освещение и время показа диктуют нужное решение.

Я пустил в ход свой образец. Сперва открыл футляр настежь при прямом свете — синева в нем тут же «выцвела». Затем, отступив в тень и повернувшись боком к окну, я на треть приподнял крышку.

В комнате повисла нужная мне тишина. Михаил подался вперед, впиваясь взглядом в таинственную глубину камня. Лицо Николая окаменело, на лице не было пренебрежения. Я захлопнул футляр прежде, чем они успели опомниться. Ожидание и дозированный блеск побеждают логику, если не давать человеку времени на раздумья.

Мы повторили опыт. При боковом свете образец держался молодцом, темно-синяя подкладка добавляла ему необходимой драмы. Николай, правда, заметил подозрительную свежесть крапанов.

Наследники полагали, что учатся не доверять первому впечатлению, я же получил бесплатную консультацию по доработке заказа. Мой вывод был прост: тот, кто демонстрирует предмет, сам выбирает, что именно увидит зритель. Нужно будет проинструктировать Вуте.

На обратном пути Прошка, вооружившись книжицей, фиксировал правки: «Черный бархат — долой, только темно-синий. Крышку — на треть. Солнца избегать. Крапаны — состарить. Оправу — утяжелить».

В мастерской работа закипела с новой силой. Прошка сам вырезал подкладку из обрезков шелка, и срез вышел на диво ровным. Крапаны я прошелся пемзой, добавив в основание каплю черни, теперь металл состарился вновь, еще больше. Поясок оправы я переделал.

Через неделю появился Вуте, за которым я отправил посыльного. Яявился он поздно, кутаясь в дорожный плащ. Спокойствие его было напускным, его выдавали нервные движения пальцев.

Я зажег боковую лампу и продемонстрировал результат. Крышка вверх на мгновение — и тут же вниз. Вуте дернулся. Человек, знающий, что перед ним фальшивка, не должен так реагировать.

— Это не драгоценность, — напомнил я. — Показ секундный, только из ваших рук.

Он слушал меня внимательно. Я еще раз вдолбил главное, если кому-то покажется мало одного взгляда — этот человек уже на крючке. Если он пойдет за футляром — он ваш.

Приняв футляр и мои наработки по дальнейшей работе над самим алмазом, Вуте оставил Варваре запечатанный пакет.

Едва он скрылся, пришло время возвращать долги Роксандре. Я намеренно дистанцировался от процесса, улизнув в поместье, поэтому не видел процесса возврата футляра.

Постепенно ювелирный дом возвращался на свою колею. Я делал наброски и вариации императорского заказа. Обыденная суета. Лето вступало в свои права, насколько оно их имело в петербуржской местности.

Как-то раз ко мне вошел Фигнер, небрежно бросил перчатки на край стола. Я немедленно убрал эскиз для императрицы. Фигнер хочет поговорить, раз он демонстративно привлек внимание.

— За Вуте велось наблюдение, — без обиняков начал он.

— Ваши люди?

— Не только. После встречи за посредником пристроился провожатый, не француз — во всяком случае, не из посольских.

Я жестом указал ему на стул. Опустившись на него, Фигнер продолжил:

— Ниточки ведут в купеческо-иностранные круги, а оттуда — прямиком к старым эмигрантским фамилиям. В том же кругу вращаются те, кто помог Роксандре Скарлатовне раздобыть ее стекляшку.

Кажется, я начинаю понимать к чему клонит Фигнер. И кажется, его паранойя вышла из берегов.

— Вы пытаетесь связать Вуте и Роксандру, — констатировал я.

— Всего лишь озвучиваю факты.

— Она могла быть в неведении.

— Вполне.

Я поднялся и нервно прошелся по комнате — ужасная привычка.

— Даже для Марии Федоровны это слишком тонкая игра, — возразил я, пытаясь отогнать крамольную мысль.

— После истории с Коленкуром я не удивляюсь, что некоторые лица так усердцо хотят иметь власть над вами, — парировал Фигнер. — Так что уровень сложности как раз по вашему чину.

Механически вышагивая по кабинету, я напряженно думал. Факты были скупы: Вуте вышел на контакт, посредник свернул к эмигрантам, след остывает. Совпадение?

— Роксандра не просила платы, — заметил я, скорее убеждая самого себя.

— Тем подозрительнее.

— При этом она быстро принесла мне решение, которое сэкономило нам недели работы.

— Тем опаснее.

— Вы поразительно однообразны в своих оценках.

Он пожал плечами. Спор зашел в тупик. Фигнер встал и попрощался. Вот ведь паршивец, закинул мне зерно сомнений и смывается.

Я пытался сложить разрозненные фрагменты интриги. Я долго сидел в тишине, вспоминая взгляд Роксандры, ее манеру держаться, ее точность, наверное, даже слишком ювелирную точность. Потом вспомнил о танце, который сам же пообещал.

К балу меня готовила Варвара. Мои желания в расчет не принимались. Старый камзол был беспощадно забракован как «музейный экспонат». Фрак сел как надо. Жилет запонки, манжеты… Хоть трость с саламандрой осталось на месте.

— Это часть вас, — усмехнулась Варвара. — Как только танцевать будете, ума не приложу.

Сборы напоминали подготовку образца к показу: с меня убирали все лишнее, приглушали металл и выстраивали нужный свет. Мадам Лавуазье помогла разучить несколько новых движений. Прошка, наблюдавший за процессом улыбался во всю ширь рта. Как потом сообщила Варвара, передавшая его слова, «человека тоже можно „гранить“ под нужный выход».

Фигнер сопровождал меня. Варвара поправила складку на моем рукаве и отступила на шаг.

— Теперь можно ехать.

— Похоже на напутствие перед смотринами.

Приняв шляпу из рук Прошки, я направился к карете. Фигнер открыл дверцу.

Я сел в карету. Фигнер разместился напротив. Он явно отзеркалил мое настроение — постная мина на физиономии была очень красноречивой. Кучер поднял вожжи, лошади тронулись.

Отдам танец и закрою долг. За такое не заставляют же жениться?

Всю дорогу до дворца я грел себя удобной мыслью, что ангажирую Роксандру Скарлатовну и забуду про нее. План казался не сложным.

История со стеклянным алмазом Вуте и шпионские повадки Фигнера отучили меня верить в совпадения. Тут же обычный поклон обрастает грязными слухами еще до того, как человек успевает разогнуть спину. А уж танец, навязанный мне Марией Федоровной, точно не останется просто танцем.

Экипаж остановился у подъезда. Сбросив лакею плащ и шляпу, я на пару секунд застрял на ступенях. Из зала доносился нестройный скрежет смычков — музыканты только разминались. Толпа старательно делала вид, что собралась только ради высокого искусства.

Стоило переступить порог, как я на своей шкуре почувствовал чужое внимание.

Светская публика сканирует виртуозно: дама у колонны обмахивается веером, молодой щеголь тянется за бокалом, старая фрейлина поправляет шаль, а тебя уже разобрали по косточкам. После личника Екатерины Павловны бомонд меня точно запомнил. А уж обучение великих князей выводило меня под прицелы завистников. Для простого ювелира связей скопилось слишком много, а вот для придворного — не хватало родословной. Вот они и ломали головы, на какую полку задвинуть фигуру с саламандровой тростью.

Ближе к центру зала принимал поклоны Александр. Выслушивая очередного пыхтящего генерала, император беседовал с обволакивающей мягкостью. Его выдавал пустой взгляд, периодически уплывающий куда-то сквозь собеседника. Очевидно, в эти дни на государев стол ложились бумаги пострашнее бальных списков.

Мария Федоровна находилась чуть поодаль. На мой поклон вдовствующая императрица ответила скупым жестом.

Опираясь на набалдашник-саламандру, я двинулся вдоль стены, раздавая дежурные приветствия.

Высший свет болтал о военных делах. В одном углу стайка фрейлин обсуждала свежий майский указ о Черноморской казачьей сотне. Для дамских умов это было романтикой: дикие всадники, кони, преданность трону. Седой полковник рядом терпеливо пытался сбить этот флер. Личный конвой нужен государю для походных смотров и внезапных тревог.

По соседству чиновники пережевывали Положение о внутренней страже. Разрозненные губернские караулы, тюрьмы и этапы спешно сколачивали в единую конструкцию. Один оптимист радовался грядущему порядку. Его собеседник мрачно предрекал, что раз империя берется так круто укреплять полицейские тылы, значит, внутреннее спокойствие трещит по швам.

На носу 1812 год. Петербург будто чувствует надвигающуюся войну.

— Саламандра!

Я удивленно обернулся. Кто мог так бесцеремонно себя вести? Ну конечно…

Константин Павлович пер через зал с грацией ледокола. Ему здесь прощалось то, за что любого другого сровняли бы с землей. Возле великого князя терлась стайка молодых офицеров.

— Барон, вы нынче человек нарасхват, — гаркнул Константин, остановившись возле меня. — Братцев моих учите, княгиням машины придумываете, дамы о вас спорят. Далековато ушли от простого ювелирного верстака!

Я отвесил поклон согласно этикету. А ведь он прав. Как хотелось бы забыть все эти хитросплетения чужих желаний и спокойно заниматься своюм любимым делом. Еще бы войны не было, так и вовсе как сыр в масле катался бы.

— Увы, даже не буду спорить. Полностью согласен. Более того, верстак, Ваше Императорское Высочество, всяко надежнее, — ответил я. — Там хотя бы сразу видно, кто именно портит работу.

Офицеры прыснули. Константин прищурился, а затем выдал довольный смешок. А чего? С кем поведешься, от тех и нахватаешься «умных» сентенций.

— Вы с такими речами в зале поосторожнее. Тут ведь каждый свято уверен, что гадит исключительно сосед.

Развернувшись к свите, он сменил тему. Снова всплыли черноморцы. Князь рубил фразы, откровенно бесясь от того, что серьезную реформу превратили в салонную сплетню. Казак при монархе — это верный глаз и твердая рука. А судачат только о золотом шитье. Внутренней страже тоже досталось. Константин ядовито прошелся по губернаторам, которые вечно плодят бумаги, а потом ноют из-за нехватки людей на местах. Слушать его было интересно. Еще более интересным был тот факт, что он притащил ко мне всю эту ораву и включил меня в эту компанию.

— Николай после ваших уроков начал косо поглядывать на парадный строй, — Константин понизил голос, хитро косясь в мою сторону. — Вчера доказывал Михаилу: пуговицы-то на солнце горят, да только блеск мундира порядка в роте не заменяет. Хорошее наблюдение. Только опасное.

Ох, даже так? Неужели получится влиять на будущего императора? Как же много можно будет подправить. Если переживу 1812 год.

— Если эта мысль — плод его размышлений, то, вреда не будет.

Он криво усмехнулся и вернулся к своим адъютантам. Я с облегчением отступил в тень. Рядом с Константином всегда искрило, и служить громоотводом не хотелось.

Чуть дальше, почти слившись с боковой портьерой, стоял Фигнер.

Диспозицию он выбрал идеальную, простреливал взглядом вход и подходы к императору. Возле соседнего окна кто-то из военных помянул Кутузова и южное пекло. При звуке фамилии главнокомандующего Фигнер едва заметно дернулся. Его лицо на долю секунды потеряло светскую маску. Интересно, есть над чем подумать.

Чуть далее находилась чета Юсуповых. На периферии их свиты мелькнул профиль Элен. Красивый наряд, я бы даже сказал, провокационный, с глубоким вырезом.

Тело отреагировало соответствующим образом, я заметил веселый взгляд Элен. Вот егоза, знает же наверняка как выглядит. Я мысленно приказал себе успокоиться: мне нужно отработать обязательную программу, поставить галочку и уйти. Стоит навестить с инспекцией дом Элен.

Оркестр грянул первые такты. Зал пришел в движение.

Я наткнулся взглядом на спину Толстого. Граф стоял у прохода между стайками офицеров, изображая неусыпный контроль над залом. Развернутые плечи, вздернутый подбородок, не лицо, а монолит.

Толстой постоянно куда-то поглядывал. Мазнет взглядом по боковым дверям, спешно отвернется к офицерам, выждет секунду — и снова зыркнет на створки.

Я подошел к нему.

— Федор Иванович, ты бы хоть сделал вид, что интересуешься порядком в зале, а не тем, что там за дверями.

Он даже не вздрогнул.

— Григорий Пантелеевич, ты нынче слишком весел для человека, которому предстоит отрабатывать повинность на паркете.

Вот зараза. Успели донести. Хотя, чего это я, он же обязан знать обо мне все.

— И кто у нас такой быстрый?

Он иронично приподнял бровь, игнорируя вопрос.

Я пристроился рядом. Из нас двоих смешнее сейчас выглядел он.

— Танец обещан Роксандре Скарлатовне, — уточнил я. — И это банальная плата долга, никаких матримониальных планов.

— При дворе услуги дам редко так оплачиваются.

— Поэтому я и не прыгаю от радости.

— Меньше бы думал о благодарностях. Сделал бы драгоценность и все бы обошлось. Но ты, Григорий, позволил собой манипулировать.

— Интересно, что бы ты сделал на моем месте?

Толстой наконец соизволил на меня посмотреть более внимательно. В глазах мелькнула злая веселость.

— Я бы не брал у дамы стекляшки.

— Ну разумеется. Ты бы вскочил на коня, выхватил саблю и ускакал от разговора на ближайшую войну.

— Кстати, проверенный способ. Мог бы и воспользоваться.

Я выразительно покосился на графа. Тот снова гипнотизировал взглядом проход.

— А от этого разговора ты куда ускачешь?

— От какого?

— От того, где ты уже десять минут караулишь Аннушку с видом командира перед штыковой атакой.

У меня не было иных предположений, особенно после последнего нашего разговора. Он досадливо поморщился.

— Не говори глупостей.

— Я просто озвучиваю факты. Входы проверяешь? Проверяй тщательнее. Вон тот, левый, тоже важен. Через него обычно свита Ее Высочества и появляется.

Толстой сжал губы, но глаза предательски дернулись влево. Я сдержал смешок, чтобы не обидеть товарища.

— Попался, — хмыкнул я.

— Григорий Пантелеевич, в другой день я бы тебя за такие шутки вывел в коридор и надавал бы по самое…

— А я бы с радостью пошел. Но сегодня занят — у меня танец, забыл?

Он усмехнулся. В дворцовой душегубке иногда просто необходимо спасаться подобной дружеской дурью, иначе можно сойти с ума от напряжения.

— Сам-то чего ждешь? — спросил Толстой, чуть расслабившись. — Роксандру свою?

Я скривился, будто лимон разжевал.

— И вовсе она не моя. Отдам долг и закрою вопрос.

— Да-да, а потом откроешь себе новый.

Я присмотрелся к Федору Ивановичу. Стоит, вытянувшись, весь из себя железный офицер, а сделать простой шаг навстречу девчонке боится до одури. И тут мне стало почти легко. Раз уж мне сегодня суждено выходить к Роксандре под прицелом десятков глаз, пусть граф тоже немного пострадает. Во имя любви и общей справедливости. А то чего это я один страдаю?

— Хорошо, — кивнул я. — Раз ты такой проницательный, пойдем вместе.

— Куда?

— К Екатерине Павловне. Как только войдет.

Он не сразу уловил мою мысль, а когда дошло, его физиономия окаменела.

— Нет.

— Почему?

— Потому что это неприлично.

— Что именно?

— То, что ты задумал.

— Я еще ни слова не сказал. Да и как я могу что-то неприличное предлагать члену правящей династии.

— У тебя на лбу все написано.

— Федор Иванович! Ты под пули ходил, людей из огня таскал, с Фигнером грызешься так, будто бессмертный. И вдруг испугался попросить разрешения на танец?

— Она камеристка Ее Высочества.

— Вот именно. Поэтому без дозволения соваться нельзя. А с дозволением — запросто.

Он замолчал, явно переваривая мою идею.

— Я не хочу, чтобы о ней болтали, — выдавил он.

О как. Неужто и правда серьезно у него все?

— Значит, сделаем так, чтобы болтали меньше. Или хотя бы шепотом.

— Григорий Пантелеевич…

— Расслабься. Ты человек при исполнении, а не праздный щеголь. Екатерина Павловна умнее нас с тобой вместе взятых. Сочтет возможным — разрешит. Нет — останешься нести свою службу и дальше прожигай двери взглядом.

Он открыл было рот для отповеди, но боковой проход привлек внимание.

Появилась Екатерина Павловна. Высший свет уже успел переварить ее новое лицо, поэтому фурора было чуть меньше. Гости просто чуть быстрее замолкали и почтительнее расступались.

Личник органично врос в ее образ. Накануне Беверлей явно колдовал над креплениями по моим чертежам, ослабляя натяжение у виска и проверяя кожу на рубцах. Сейчас вся эта изнанка людьми не видима, зал наблюдал гордую Великую княгиню.

Аннушка держалась чуть позади. Строгое платье без нелепых попыток конкурировать с придворными дамами. Она смотрела прямо перед собой и всего на секунду, почти неуловимо, мазнула взглядом по лицу Толстого.

Вот как дети, в самом деле. Граф рядом еще больше выпрямился.

— Пошли, — скомандовал я.

— Ты меня в могилу сведешь.

— Пока только подведу к Великой княгине.

Выждав, пока Катишь примет первую волну поклонов, мы приблизились. Я склонил голову. Толстой по-армейски рубанул головой, как только шейные позвонки выдерживают такое.

— Ваше Императорское Высочество, — начал я. — Рад видеть вас в добром здравии.

Екатерина скользнула по мне глазами, затем перевела взгляд на Толстого. Читала она нас как открытую книгу. Да уж, она и раньше была не глупой, а сейчас и вовсе заматерела в хорошем смысле этого слова.

— Беверлей сегодня на редкость покладист, — ответила она. — Имею смелость считать, его усилия не напрасны.

— Довольный Беверлей — это чудо Света.

Катишь улыбнулась. Я заметил самого Беверлея что-то по-доброму ворчавшего.

Толстой дышал так, словно с поля боя только пришел. Аннушка за спиной княгини тоже нервничала, как мне кажется.

Я включил заботливые интонации:

— Граф Толстой сегодня настолько рьяно несет службу, что это начинает пугать. Полагаю, Ваше Императорское Высочество, один дозволенный танец с Анной Ивановной мог бы вернуть ему человеческий облик. Если, разумеется, это не нарушит ваших планов.

Толстой микроскопическим движением повернул ко мне голову. Я невозмутимо смотрел на Екатерину.

Княгиня оценила напряжение графа и перевела взгляд на свою камеристку.

Аннушка видать жутко испугалась, благо подбородок удержала. Девочка прекрасно понимала, что сейчас решается право ее чувств на легальное существование.

— Анна, — прозвучал голос Екатерины. — Если граф Толстой пригласит вас на танец, я не стану возражать.

Невидимая ограда вокруг девчонки была возведена, теперь любой шепоток за спиной Анны означал бы сомнение в воле самой Великой княгини.

Толстой отвесил поклон Катишь и направился к камеристке.

Со стороны — сама невозмутимость, но я же его знал. Взять женскую руку так, чтобы не дать светским стервятникам повода для грязных намеков еще надо умудрится. Но граф справился.

Аннушка с достоинством вложила пальцы в его ладонь. Толстой уверенно увел ее в круг.

— Довольны собой? — тихо спросила Екатерина Павловна, не поворачивая головы.

— Я, Ваше Высочество? Я пекся о боевом духе товарища.

— Разумеется. Ваша забота почему-то вечно оборачивается политическим событием.

— Дурная привычка.

Она позволила себе усмешку и отвернулась к залу.

Толстой танцевал донельзя аккуратно. Аннушка поначалу держалась деревянно, словно до конца не веря в реальность происходящего. Постепенно напряжение ушло, и ее лицо посветлело.

Я поймал себя на идиотской улыбке. До чертиков приятно было видеть эту пару.

Свет мотал на ус. Пара фрейлин выразительно переглянулись. Константин, заметив танцующих, удивленно вскинул бровь. Мария Федоровна мазнула по Толстому с камеристкой безразличным взглядом.

Толстой довел партию без единой помарки. Вывел Аннушку из круга, вернул под крыло Екатерины и выдал такой глубокий поклон, что мне даже стало за него неловко. Девушка встала на прежнее место. Лицо чуть раскрасневшееся, глаза горят.

Когда граф вернулся на свою позицию, я чуть наклонился к нему:

— Ну как, Федор Иванович? Живой?

Он посмотрел на меня взглядом человека, который разрывается между желанием набить собеседнику морду и крепко его обнять.

— Я тебе это припомню.

— Боюсь, себе ты будешь вспоминать этот танец гораздо чаще.

Он фыркнул, но спрятать улыбку не успел.

Оркестр тем временем начал перестраиваться для следующего захода. Кавалеры ринулись разбирать дам. И в этот момент я наконец увидел Роксандру Скарлатовну.

Она обнаружилась у дамского круга, неподалеку от Марии Федоровны.

Диспозицию девица выбрала ювелирно. Она маячила достаточно близко к центру, чтобы быть на виду, но достаточно обособленно, чтобы приглашение выглядело естественным. Оставила мне место для маневра. Грамотно.

Платье на ней было светлое. Смуглая кожа, темные глаза, идеальная осанка. В ней чувствовалась глубинная собранность.

— Теперь твоя очередь, Григорий Пантелеевич, — хмыкнул Толстой.

— Быстро же ты оклемался.

— С тобой поневоле научишься. Сначала выталкиваешь людей под огонь, а сам отсиживаешься в тылу.

— Я вывел тебя навстречу счастью, Федор Иванович.

— Ляпнешь такое еще раз — забуду, что мы во дворце.

Я хмыкнул, беспомощная и колючая злость графу шла.

— Эх, счастливые люди всегда так неблагодарны.

— Иди уже. А то решат, что ты просчитываешь пути отхода.

Роксандра меня зметила, я понял это по повороту ее профиля. Элен тоже не сводила с меня глаз. Да и Екатерина Павловна, судя по тому, как мазнула взглядом по матери, уже просчитала партию. Чувствую себя как в каком-то театре.

К Роксандре я двинулся неспешно, а спустя несколько секунд уже остановился перед ней. Сообразно правилам этикета, я поклонился.

— Сударыня. Если следующий танец у вас не расписан, позвольте исполнить обещанную благодарность.

А из нее все же лучшая актриса, чем из меня актер. Она чуть склонила голову.

— Свободен, барон. Я приберегла его для вас. На случай, если позволят обстоятельства.

— Обстоятельства, видимо, решили не мешать.

К моему глубокому сожалению. Эх, Толя, соберись, не на плаху же собрался.

— В таком случае, я согласна.

Ее пальцы легко коснулись моей руки. Шла она уверенно, чувствуя ритм. Порода, сразу видно женщину из высоких кругов.

Мы вышли на паркет.

Контрданс — танец издевательский. Пары сходятся, расходятся, меняются партнерами. Полноценный разговор склеить невозможно, приходится перекидываться рублеными фразами — ты все время на виду.

— Рада что смогла вам помочь, — произнесла Роксандра, когда фигура танца вернула нас друг к другу. — Хозяйка вставки также осталась довольна.

Очередной такт развел нас в стороны. На периферии зрения мелькнула Элен. Стоит в толпе Юсуповых, веер поднят чуть выше обычного. Красивая ширма, правда глаза все равно стреляют поверх перьев. Заметила, что я внимательно слушаю Роксандру. Видимо, это ее зацепило, не сам факт танца, а то, что мне интересен этот разговор.

Фигура снова столкнула нас с партнершей.

— Вы чаще смотрите в зал, чем на свою даму, — заметила она.

— На таких раутах это крайне полезно.

— Полезно — пожалуй. Приятно — вряд ли.

Очередной разворот. Темп музыки ускорился, зал вокруг ожил. Мария Федоровна воркует со своей собеседницей, даже не повернув головы в нашу сторону.

— О вас теперь говорят иначе, барон, — голос Роксандры вырвал меня из мыслей.

Я криво усмехнулся.

— Похоже, шансов остаться в тени у меня не осталось.

— Вы сами эти шансы и похоронили.

В ее устах это прозвучало почти с сочувствием. Либо она блестяще владела собой. Оба варианта сулили проблемы.

У колонны Элен склонилась к соседке и что-то сказала. Та зыркнула в нашу сторону. Роксандра этот обмен взглядами тоже срисовала.

Вдовствующая императрица добилась своего. Танец состоялся, зал его зафиксировал. И теперь неважно, сколько раз я буду повторять сказку про благодарность за стеклянную вставку.

— Вы сегодня как натянутая струна, — заметила Роксандра.

— Денек выдался тяжелый.

— А вечер, между тем, только начинается.

— Умеете вы успокоить.

Я едва не рассмеялся в голос. Сначала эта барышня подсунула мне левую пасту, затем вытащила на паркет. А теперь еще и прозрачно намекает, что веселье только стартует.

Контрданс подошел к финалу. Последняя фигура вернула нас на исходную позицию. Дежурный поклон, ответный реверанс. Я проводил Роксандру к дамскому кругу. Мария Федоровна продолжала источать равнодушие. Скарлатовна отсыпала мне положенную порцию вежливых благодарностей и отошла.

Проплывавший мимо Константин бросил вполголоса:

— Смотрю, вы еще живы, барон. Это обнадеживает.

Я отвесил князю дежурный поклон и предпочел промолчать.

Идти к Юсуповым, под испепеляющий взгляд Элен, я не собирался. Жить хочется еще.

Толстой вел беседу с офицерами, поэтому я пошел к Фигнеру.

В галерее гулял сквозняк. Лакей у дальней двери придерживал створку, пропуская гостей, из соседней комнаты тянуло свежим воздухом. У распахнутого окна застряла стайка офицеров, азартно обсуждавших Дунай, турок и переправы.

Фигнер стоял у самого края галереи. Праздная публика видела в нем заскучавшего служаку.

— Александр Самойлович, вы сегодня не веселы.

Фигнер повернул голову.

— Вас сегодня караулят достаточно, поэтому могу себе позволить погрустить.

Неподалеку кто-то из офицеров снова произнес фамилию Кутузова. Фигнер чуть повернул голову в их сторону.

— Хочешь на юг?

Ответил он не сразу, Фигнер вообще редко мной ловился на желаниях.

— Службу не выбирают по хотению.

— Это не ответ.

Он плотно сжал губы.

— Здесь я считаю входы и экипажи, — заговорил он тише. — Работа нужная, согласен. Только на юге сейчас учатся ратному делу.

Он оборвал себя на полуслове. Сам осознал, что выдал больше, чем собирался.

В зале заиграли новую мелодию. Разговоры о реформах не стихали. Одни мусолили черноморских казаков. Другие пережевывали внутреннюю стражу. Александр подписывал бумаги, чиновники спорили о должностях, офицеры ждали назначений. Каждый видел лишь свой кусок мозаики.

Я же видел:, что государство спешно укрепляет свою безопасность. А мне до одури нужен был человек, умеющий проходить там, где нет никаких дверей.

Фигнер для этой работы годился как никто другой. Но в моей памяти этот человек ассоциировался с дерзостью, партизанской войной, ночными рейдами, риском за гранью безумия. Ему суждено стать смертоносным полевым игроком. А сейчас он комнатный соглядатай у моего крыльца.

Держать его при себе было удобно.

— Через Екатерину Павловну можно аккуратно провести назначение на юг, — бросил я в пространство.

Фигнер резко вскинул на меня глаза.

— Я не просил.

— А я и не слышал просьбы.

— Тогда зачем говорите?

Вот как ему все это объяснить? Не раскрываться же мне-попаданцу.

Внутри себя я уже все решил. Выжду несколько дней и осторожно переговорю с Екатериной Павловной. Оформлю как кадровую необходимость: Кутузову нужен разведчик с головой и стальными нервами. Катишь поймет.

А весной 1812 года его надо обязательно вернуть.

Этот маневр требовал ювелирной точности. Отправить на фронт — полдела. Выдернуть обратно сложнее. К тому времени это будет уже другой Фигнер. Опытный. Злой.

Я мысленно прокладывал Фигнеру маршрут из этого зала прямиком к Кутузову.

Разговор с Фигнером в итоге привел меня к решению о том, что его точно надо отпустить. Когда я уверился в этом стремлении, рядом вырос лакей в юсуповской ливрее. Он ждал молча и не суетился, дождался моего взгляда, поклонился и произнес:

— Князь и княгиня Юсуповы просят вас подойти, барон.

О как. Все же придется встретиться с ревностным взглядом Элен. Я нехотя пошел за ливреей.

Юсуповы стояли у прохода в боковую гостиную. Место козырное, все видно. Элен держалась чуть позади, лицо каменное. Танец с Роксандрой она мне явно не простила. Сейчас к ней лучше не соваться.

Я поклонился.

— Ваше сиятельство. Княгиня.

— Григорий Пантелеевич, — улыбнулся Николай Борисович. — Хотели поблагодарить лично за Бориса. Чужим письмам в таких делах веры нет.

— Он сам старается, даже слушается лекаря.

Татьяна Васильевна подалась вперед.

— Это нас и поражает. Беверлей говорит, Борис перестал упрямиться.

— Занят делом, — я пожал плечами.

Юсупов усмехнулся:

— Лекарь выразился по-другому, дескать, пациент прекратил мнить себя доктором. Как вам это удалось?

— Расписание, наверное. Утром процедуры, затем чертежи, механизмы, карты. На прежние дела банально времени нет.

— И слава Богу, — тихо сказала княгиня. Мне даже послышалась усталость матери, годами ждавшей дурных вестей о единственном сыне.

Князь нахмурился.

— В последних письмах он восторженно пишет о штабных задачах. Карты, фишки, споры до хрипоты.

— Там нет риска для здоровья. Сидят над картой, решают, как вывести обоз по разбитой дороге или спасти раненых. Ошибся в расчетах — угробил людей. Все на бумаге, зато наглядно.

— И он сидит над этим часами?

— Да. И пока бумажная дорога не будет идеальной, к реальным делам допуска нет.

Татьяна Васильевна заметно расслабилась. Мне кажется, Борис не очень горит желанием видеть родителей в Архангельском, потому им остается только верить своим соглядатаям и мне. Николай Борисович перешел к главному.

— Барон, мы рады за сына. Искренне. Но ваш «Отряд» привлекает внимание.

Я промолчал, чуть сильнее сжав трость.

— Борис пишет об этом как о настоящей службе, — продолжил Юсупов. — Порядок, машины, дисциплина. К такому быстро тянутся руки.

— Чьи? — спросил я.

— Государя, Великих князей, а Константину Павловичу интересна тактика. Молодежи просто охота поиграть в войну.

— А Мария Федоровна?

Княгиня покосилась на другой конец зала.

— Вдовствующая императрица все замечает. Особенно когда вокруг вас вертятся громкие фамилии.

Юсуповы озвучили то, что я подсознательно и так знал. Вокруг Отряда становилось тесно.

— Я не лезу в политику, — ответил я. — Учу их работать.

— Верю, — отрезал князь. — Но государственные умы полезное дело без присмотра не оставят. Имейте в виду.

Элен чуть склонила голову.

— Сегодня вы нарасхват, Григорий Пантелеевич. Роксандра Скарлатовна, великая княжна. Сейчас в окружении рода Юсуповых

Прозвучало немного ядовито. Эх, Элен, вредная ты, однако.

Юсупов вдруг посмотрел на меня очень серьезно.

— Барон, если вы выделили даму один раз — люди промолчат. Станцуете с ней второй или проигнорируете остальных — завтра весь Петербург вас поженит или обвинит в оскорблении.

Я скользнул взглядом по залу. Федор Толстой как раз приглашал какую-то фрейлину с таким мученическим лицом, будто шел на плаху. Видимо, пытается таким образом защитить репутацию Анны.

Нужно было срочно пригласить другую партнершу, отсечь разговоры о Роксандре.

Я посмотрел на Элен. Да уж, карма во всем своем великолепии.

— Элен? Составишь мне пару?

Она окинула меня ледяным взглядом.

— Быть второй после Роксандры Скарлатовны?

Николай Борисович деликатно отвернулся, пряча улыбку. Я влип.

— Я должен загладить свою вину перед тобой, — сказал я. — Хотя бы танцем

Она держала паузу, показывая, кто сейчас правит бал. Вредная, говорю же.

— Хорошо. Только ради спокойствия князя. Тебя, Григорий Пантелевич, явно нельзя оставлять без присмотра.

Элен вложила руку в мою ладонь. По пути к паркету намерения Элен проступали с каждым шагом. Под взглядами Юсуповых девушка держалась идеально: князь с княгиней видели воспитанную даму, откликнувшуюся на приглашение барона после разумного совета старших. Зал наблюдал ту же картину. Второй танец, другая партнерша, градус слухов вокруг Роксандры Скарлатовны должен быть снижен.

Руку она подала без задержки, однако пальцы оказались непривычно ледяными. И судя по ее мрачному лицу, Элен злилась.

С первыми аккордами мы прошли положенные фигуры в молчании. Краем глаза я отмечал Юсуповых, Фигнера у галереи, Екатерину Павловну. Все занимались своими делами. И все равно свербело мерзкое чувство, что я стою у стола с опасным камнем.

— Сегодня тебя передают из рук в руки, — произнесла Элен, едва рисунок танца позволил говорить тише. — Редкое зрелище.

— Ты сердишься.

— Да.

Вот так. Даже не улыбнулась.

— На меня?

— И на тебя, и на себя.

Хотелось отшутиться, но я прикусил язык. В ее голосе сквозила обида.

— Танец с Роксандрой — обычная благодарность.

— Знаю.

— И все равно злишься?

— Откажи ты ей, я бы разозлилась еще сильнее.

Сбившись с шага, я внимательно посмотрел на партнершу. Элен заметила заминку, но бровью не повела. Умеет все же она удивлять.

— Не ожидал.

— Ты сегодня многого не ожидал, Григорий Пантелеевич.

— Объясни.

Она выждала, пока мы разминемся со слишком любопытной парой.

— Роксандра Скарлатовна слишком умна для роли простой девицы на смотринах. Открытой посланницей Марии Федоровны она тоже выступать не стала, хотя и поначалу была ей, но потом ты ее заинтересовал. Но важно не это, а то, что ее пути ведут в круг императрицы Елизаветы Алексеевны: благотворительные дела, иностранные семьи. Эти дамы открывают любые двери без официальных бумаг. Отмахнешься от такой женщины — выставишь себя круглым невежей.

В груди начало подниматься раздражение.

Моя изначальная версия казалась логичной, Мария Федоровна делает старый, понятный ход, присылает подходящую женщину, вяжет танцем. Фигнер копал в ту же сторону, но сейчас передо мной разворачивали схему на порядок тоньше. Еще и неприятнее.

— Сперанский так считает?

— Поручений передавать тебе слова он не давал. Если ты об этом.

— Я спрашиваю о сути.

— Да. Прямого приказа от вдовствующей императрицы могло и не быть. Зачем марать руки, если можно воспользоваться любым итогом? Сама дорожка проложена через Гурьеву. Умная женщина помогла умному мастеру, затем попросила танец. Разве можно обидеть такую даму?

Я промолчал. Логично.

Гурьева, значит. Женские сети. А Мария Федоровна стрижет купоны, оставаясь в стороне. Сперанский оценивает эту паутину как изящный метод управления.

— Меня обложили со всех сторон, — хмыкнул я.

— Наконец-то.

Прозвучало тихо, без насмешки, видать устала ждать моего прозрения. Но я все же не искусен во всех этих интригах, как бы мне не хотелось уметь не влипать в подобное.

— Юсупов уже поминал Отряд.

— Как отец Бориса и человек света, и в этом он прав. Только это вершина.

— А что под ней?

Элен подняла глаза.

— Тебя отвлекают.

Я повел ее дальше по кругу. Хотелось остановиться посреди зала и потребовать нормального разговора, но правила света непреклонны, ведь самые важные вещи обсуждаются там, где нельзя повысить голос.

— От чего?

— От действительно важного, людей, машин, полигона. Архангельское перестало быть загородной мастерской, молодежь там учится иначе думать о войне.

Я что-то не понимаю. Что, уже все мои тайные проекты становятся достоянием общественности? Да быть того не может.

По привычке захотелось списать все на женскую ревность. Элен сама призналась в ней, значит, могла сгущать краски, транслировать паранойю Сперанского, колоть мою гордость из-за Роксандры. Удобно же.

Но что если я чего-то не знаю?

— Продолжай.

— С момента твоего приезда тебе постоянно подбрасывают задачи на самолюбие. Пари с Марией Федоровной. Загадка с камнем, бросающая вызов мастеру. Роксандра с ее манерами, амбиции.

— Ты говоришь так, будто вся моя жизнь — это раскрытая книга для любого в этом зале.

— Не для любого. Только для ключевых фигур.

Вот так, значит. Я наивно думал о секретности, ведь что на тверском заводе, что в Архангельском, да и у меня в поместье — охрана была на должно уровне. Так мне казалось.

Получается, меня не тащили на аркане, мне технично подкидывали вызовы, перед которыми пасовал здравый смысл. Хотел доказать императрице независимость Саламандры? Пожалуйста. Зачесались руки на уникальный камень? Держи. Купился на манеры умной фрейлины? Сам виноват. По отдельности — цепочка случайностей. А вот вместе…

Пока я тешил ремесленную гордыню, серьезные люди спокойно приценивались к моему Отряду?

— Откуда эти мысли?

— Сперанский, Юсуповы. И собственные глаза — они видят больше, чем тебе хотелось бы.

— И что они видят?

Ритм дыхания Элен на секунду сбился.

— Что рядом с тобой скоро не останется свободного места.

— Элен…

— Брось. Я говорю это не для жалости.

Она злилась, ревновала до зубовного скрежета, но выдавала анализ. Даже сквозь личную боль она думала о деле.

— Отряд — это то, что определит твое будущее, — продолжила девушка. — И если ты продолжишь бегать за красивыми светскими задачами, судьбу проекта решат без тебя.

Жестко.

Фигура вальса развела нас и свела снова.

— Сперанский считает, что меня отвлекали от Отряда?

— Он уверен: тебя использовали и отвлекали маневрами о женитьбе, использовали гордыню мастера.

— Точно сказано.

— Его слова.

— А твои?

— Мы ходим по краю.

Стало как-то не по себе.

— В чем именно опасность?

— Ты ждешь прямого нападения. А это банальная подготовка. Дождутся, пока Отряд встанет на ноги, — и аккуратно переведут твое дело в правильные государственные руки.

Крыть было нечем.

Я рассчитывал, что мой проект переживет сословную дурь и войну. Идиотизм. Отличную систему не обязательно ломать, ее можно плавно задушить в объятиях, обвешать нужными людьми и кураторами.

Музыка шла к финалу, я выровнял дыхание. Приходилось держать лицо — зал не виноват, что меня только что приложили моей же гордыней.

Хотел быть умнее двора, играть будущим знанием, а в итоге позволил дергать себя за ниточки ремесленного тщеславия. Аккуратно, через то, что я сам в себе уважал.

— Надеюсь ты вывалила все это из ревности, — буркнул я.

Она вскинула подбородок:

— Будь это только ревность, я бы молча дождалась твоей ошибки с Роксандрой. Но если у тебя отберут Отряд…

Обычная женщина с удовольствием наблюдала бы, как я перевариваю сказанное. Но не Элен.

Рисунок вальса развел нас в стороны. Дежурный поклон чужой даме, два шага, снова беру руку Элен. В голове тем временем крутилась рулетка: кто бывал в Архангельском? Кто мог донести о стрельбе? Что успел наболтать в письмах Борис, о чем догадался Беверлей, сколько услышал Толстой и как все это сложил Сперанский?

Губы Элен едва шевельнулись:

— Думаешь только об Отряде? Бери шире.

Я скосил глаза.

— Куда уж еще шире?

— Государь знает, что ты возишься с винтовками.

Да чтоб тебя…

Кажется, я не сбился с шага. Скажи мне, Элен, что это шутка.

— Кто донес?

— Имен лучше не называть.

— Элен…

Она уловила мой тон.

— Сперанский избегает прямых приказов. Я поймала обрывок разговора, но его хватило.

Очередное расхождение, какая-то девица одарила меня улыбкой, я автоматически поклонился, подавляя желание стукнуть кого-нибудь. Ноги машинально выписывают кренделя.

На сближении Элен снова заговорила:

— Подробностей у них нет.

— Тогда что у них есть? Я планировал, что и ты ничего об этом не знаешь.

Она иронично улыбнулась. Кто все разболтал? Толстой? Фигнер? Сам Борис?

— Слухи об опытах с дальним выстрелом, подозрения о полном отсутствии порохового дыма. И твое явное нежелание хвастаться результатами. Императору этого вполне достаточно.

Первой вспыхнула дикая злость на Элен. Я убеждал себя, что она ревнует, поэтому таскает сплетни от Сперанского и так бьет исподтишка.

Вот только злиться следовало на себя.

— Кто пустил слух?

— Вариантов тьма. Твои мастеровые в постоянных разъездах. В Архангельском толкутся знатные фамилии. Беверлей болтает с лекарями. Толстой вроде молчит, зато постоянно вертится поблизости. Фигнер вообще ходячая проблема. Свита наследников мотает на ус каждую мелочь. Добавь сюда Сперанского — этот умеет выпотрошить человека без вопросов.

Назови она одно имя, стало бы легче. Предателя легко прижать, но я сам наплодил столько дыр в собственном заборе, что искать виноватого бесполезно. Сквозило отовсюду.

Очередной поворот, Элен держалась отстраненно. Она прекрасно понимала мое состояние. Еще бы, передо мной разрушился весь существующий миропорядок.

— Почему Александр Павлович молчит?

— Выжидает. Проект сырой. Задай он вопрос сейчас — тебе придется отчитываться, дело застопорится. Пока он помалкивает, ты доводишь оружие за свой счет.

Хитро. Логика короны ясна. Зачем рвать сырую заготовку с верстака? Пусть мастер тратит здоровье, деньги, недосыпает ночами, потом можно просто прийти и забрать готовое. Государь мог и не держать этого в голове — за него все просчитали умные люди в министерствах. Моя личная оружейная монополия накрывалась медным тазом.

Ювелир с забавными игрушками кончился.

Именно в этот момент я вдруг сложил все кусочки картины. Пари, проклятый камень, Роксандра, бальные интриги, Юсуповы. У каждого эпизода имелась своя логика. Спор с императрицей надо выигрывать, сложную задачу с камнем — решать, полезную фрейлину — привечать, светский политес — соблюдать. Под прикрытием всей этой разумности меня элегантно увели в сторону.

Никто не волок меня на аркане, мне виртуозно подбрасывали вызовы, а внутренний ремесленник бросался на них как голодная псина на кусок мяса. Гордыня требовала доказать превосходство и утереть нос двору. Я мнил это своей силой. Элен одним щелчком указала на зияющую дыру.

— Ты побледнел, — тихо заметила она.

— Тебе кажется.

— Значит, злишься.

— Да.

— На меня?

— Уже нет.

Мы продолжали кружить по залу. Взгляд цеплял те же лица, все на своих местах. Только теперь эта толпа выглядела иначе. Ищи теперь, кто из них союзник, кто сливает информацию, а кого используют втемную.

До войны оставалось меньше года.

Факт всплыл в голове буднично, совсем скоро весь этот лоск, шепотки, дуэли и дамские интриги измерят кровью и застрявшими в распутице обозами.

Надо срочно Фигнера отправить на юг через Екатерину Павловну. Пусть вернется к весне обновленным. Отряд форсировать в тишине. Авроры довести до ума. Винтовки… А что с ними делать?

А Элен… С ней что?

Я посмотрел в ее глаза. Эта женщина ломала мою систему координат, ведь вне уживалось столько всего — работа на Сперанского, острый ум и преданность собственным принципам. Она способна вытащить из петли. И она же впустит в дом жандармов, если сочтет это правильным.

— Зачем ты все это вывалила?

Она ответила спустя время:

— Хотела бы твоей ошибки с Роксандрой — молчала бы. Хотела бы выслужиться перед Сперанским — тоже. Ты меня сегодня сильно раздражаешь, Григорий. Но позволить им поймать тебя на тщеславии и увести от главного дела я не могу.

О как, зато честно.

— Спасибо.

— Оставь благодарности. Позже решишь, стоило ли.

Танец заканчивался. Положенный шаг, разворот, касание руки. Зал беззаботно улыбался, следил за веерами и кружевами. Никто здесь не догадывался, что история с фрейлинами и светскими обидами только что подошла к концу.

Музыканты выдали финальный аккорд. Выведя Элен из круга, я отвесил регламентированный поклон. Она присела в реверансе, очередной бальный ритуал.

Я подвел Элен к Юсуповым и поклонился.

Все было сделано правильно, я вернул даму под покровительство княжеского дома, Юсупов принял ее, княгиня Татьяна Васильевна чуть смягчила лицо.

Только я уже не мог принимать этот вечер обычным.

Юсупов явно был доволен тем, что второй танец состоялся. Теперь свет уже не мог так легко сделать из Роксандры Скарлатовны единственную женщину, отмеченную мною за вечер.

Я хотел сделать шаг в сторону и собраться с мыслями, но князь Николай Борисович вдруг перевел взгляд мне за плечо. Княгиня Татьяна Васильевна сразу изменилась в лице, совсем немного. Элен опустила глаза.

Я повернулся.

К Юсуповым шел Александр Павлович. Рядом с ним двигался Константин. Государь будто просто менял круг собеседников после разговора с генералом. Константин чуть наклонился к брату, произнес что-то вполголоса и посмотрел на меня.

Еще полчаса назад я услышал бы в этом подходе честь. Император заметил Юсуповых, решил сказать пару слов, увидел рядом Саламандру. Похоже на обычный придворный ход, я бы даже сказал «приятный ход», если не знать лишнего.

Я не успел решить, как держаться, когда заметил движение со стороны круга Екатерины Павловны.

И Катишь шла к нам.

А чуть поодаль, видимо, заметив необычный сбор влиятельных лиц, сюда направилась и Мария Федоровна. Ее сопровождал Сперанский.

Я не был государственным человеком, не был князем, министром, полководцем, или членом фамилии. Еще недавно я был мастером, которому приходилось доказывать свое право на каждый шаг. А сейчас рядом стояли Юсуповы, приближался государь с братом и сестрой, подходила и Мария Федоровна со Сперанским.

Я посмотрел на Элен. Она, кажется была напугана.

Возле меня собирались люди, управляющие империей.

Что происходит?

Вернув Элен к Юсуповым, я обнаружил вокруг плотное кольцо фигур. Свита стянулась незаметно. Стоило мне поклониться Элен, княгиня Татьяна Васильевна плавно забрала ее под свое крыло.

Рядом появился император. Чуть позади маячил Константин. Екатерина Павловна держалась вполоборота, достаточно близко. Тут же обреталась Мария Федоровна в сопровождении Сперанского. Благо, Толстой подтянулся ближе ко мне. Как верный товарищ и человек будущего Отряда, он занял позицию на моем фланге.

Слова Элен набатом били в голове: государь осведомлен о винтовках. Да, чертежи и скрытая механика редуктора наверняка оставались для него тайной, но сведений хватало для пристального внимания. И сейчас самодержец стоял рядом, не задавая ни единого вопроса.

Я забрал у слуги трость, которую отдавал на время танца. Лучше бы Александр спрашивал в лоб. Тогда можно было бы отшутиться, съехать на сырость образцов, как-то отсрочить демонстрацию. Вот только монаршее молчание краев не имело. Александр благосклонно отвечал на поклоны. С таким же скучающе-вежливым видом он мог изучать новые рессоры кареты или выскочку-мастера.

Взгляд Федора Ивановича потяжелел. Всей сути разговора с Элен граф не знал, но явно понял напряженность обстановки. Если тебя со всех сторон поджимают Романовы вперемешку со Сперанским и Юсуповыми, дело пахнет керосином. Тут уже не до милой светской болтовни.

Нарушил эту мизансцену голос Константина.

— Барон, что вы творите с молодежью? Юсупов-младший сгинул в Архангельском, кои вами перестроен. Мои братья после лекций доводят наставников до белого каления, а граф Толстой нынче, извольте видеть, выплясывает. Попахивает тлетворным влиянием.

По толпе шелестнул смешок. Толстой зыркнул на великого князя так, что я мысленно поблагодарил судьбу за такое расстояние между ними.

— За танцы, Ваше Императорское Высочество, граф Толстой отвечает единолично.

— Неужто? Выходит, на вашей совести остаются только Архангельское да дерзкие речи моих братьев?

— О Борисе Юсупове лучше спрашивать его самого или родных. Великие князья, смею надеяться, задают вопросы исходя из собственного ума. Я только даю пищу для размышлений.

— Скользкая дорожка, — хмыкнул Константин, покосившись на Александра. — Сначала пища, потом привычка, глядишь — без вас и шагу не смогут сделать.

Странная претензия. Император ответил полуулыбкой.

За солдафонской прямотой Константина скрывалась цепкая хватка. Жаль, дворцовые сквозняки уже разнесли слухи о моих делах.

Вдовствующая императрица проигнорировала Константина и величественно обратилась ко мне:

— Любое дело полезно смолоду, коль скоро оно бережет от дурного.

Вот, может же, когда хочет. Или это не меня она поддерживает?

— Полностью согласен, Ваше Императорское Величество. Хорошим занятием можно очень сильно увлечь неокрепшие умы молодых людей, — заявил я.

Вся эта светская болтовня меня раздражала. Но еще больше раздражало то, что Романовы окружили меня. Мария Федоровна перевела взгляд с сына на меня.

— Минувшей зимой вы уже доказали, барон, что забава вполне способна обернуться семейным обычаем.

Не понял Это о чем она? Елка? Мерцание свечей, стеклянные шары, восторженные мордашки. Да, получилось неплохо. Даже взрослые тянулись к игрушкам, расспрашивали о корнях традиции. Людям порой необходим уют. На то и был расчет у меня.

— Детвора до сих пор вспоминает вашу елку, — продолжила Вдовствующая императрица. — Да и взрослые тоже. Большая редкость. Обычно новшества вызывают либо раздражение, либо потеху. У вас же вышло иное.

Что я мог ответить? Романовы были благосклонны в тот год, им угодил. Я склонил голову:

— Ваша семья проявила ко мне крайнюю благосклонность, Ваше Императорское Величество.

— Дело не только в благосклонности.

А вот этого не надо, попусту тут никто никого не хвалил. Да и к чему она елку вспомнила? Да еще и на глазах у всего семейства и Сперанского… Приступ ностальгии?

Екатерина Павловна хранила молчание, хотя ее лицо, украшенное парадным личником, было строгим. Мимо плыли танцующие пары, где-то заливисто смеялись, а лакеи бегали с подносами. Дворец жил своей суетой.

— Семья, барон, — голос Вдовствующей императрицы прозвучал подозрительно мягко, — держится вместе не только благодаря торжественным приемам. Иной раз нужен верный знак, который заменяет тысячи высоких слов о долге.

Голос Марии Федоровны журчал настолько умиротворяюще, что случайный слушатель ни за что бы не почуял подвоха. Императрица искусно плела кружево из непонятных мне конструкций. Елка, дети, зимний праздник. Чем мягче стелился ее тон, тем сильнее я сжимал трость. К чему все это? Хочет, чтобы я снова ель притащил с игрушками? Не думаю, что это так сложно — мои мастера в «Саламандре» справятся за пару недель.

— Зима из-за ели прошла уютно, барон, — произнесла она.

Константин усмехнулся.

Александр скосил глаза на брата. Великий князь подобрался, хотя в уголках его губ пряталась шальная улыбка.

— Ваше Императорское Величество, — вступил я, — детский восторг неподделен, оттого и праздник удался. Ремесленник волен выточить любую безделицу. Однако традицией она становится стараниями тех, кто к ней возвращается.

Вот, получи. Праздник сделали дети. Мария Федоровна сузила глаза.

— Именно так. Вы отлично ухватили суть.

О как. Меня снова пытаются «вести»? Что-то сегодня слишком много вопросов. Я ей еще Роксандру не простил. Да и пари то — бесит.

— Грядущей зимой, — продолжила она, — мне угодно поручить вам особую работу. Для семьи. Предмет для дома Романовых, хранящий имена, даты, уважение к предкам, может даже… нить к потомкам.

Вот значит как? Интересно. Заказчики всегда цепляются за конкретику, требуют диадему, складень, табакерку с вензелями, затем выкручивают руки капризами. Вдовствующая императрица подкинула мне идею: Род. Семья. Зимнее торжество. Память. Руки аж зачесались. Соскучился я по такому. Работа над заказом «пари» не приносила особого удовольствия, она казалась попыткой удивить своим мастерством, не давала мне особого душевного подъема. Не знаю почему так.

Стоя посреди венценосной свиты, способной щелчком пальцев стереть мою мастерскую в порошок, я вдруг осознал масштаб. Мне делегировали право самостоятельно решить, как именно династия Романовых увековечит себя.

Профессиональный азарт взвился на дыбы. Редчайшая задача. Абсолютно чистый холст.

Лицо Екатерины Павловны окаменело. Ее взгляд на мать был настороженным. Кажется, я чего-то не понимаю. Что-то упускаю. Но что?

Старый князь Юсупов помрачнел, Сперанский хранил пугающее спокойствие.

Наконец подал голос Александр:

— Достойной семье — достойное воплощение. На закупку золота, камней и прочих надобностей казна выделит до ста тысяч рублей.

Ух… Сказано тоном рачительного хозяина. Сто тысяч материалами. Сумма колоссальная, сводящая с ума любого ювелира. Беда в том, что подобные горы богатства всегда приходят в сопровождении надзирателей, въедливых описей, расписок за каждый карат и объяснений за каждую испорченную унцию металла. Это такой способ возвести вокруг моей жизни караул? Все так просто?

Денег у меня хватало с избытком. Я мог содержать мануфактуры и скупать инструмент безо всяких монарших милостей. Проблема крылась в том, что Романовы покупали право безраздельно владеть моим временем. В этом вся интрига? Опять? Отвлечение от Отряда? Да что ж за день такой? Одни вопросы.

— В таком случае, я добавлю аналогичную сумму из собственных средств, — Вдовствующая императрица плавно перевела взгляд на сына. — Подобный замысел не терпит крохоборства.

Двести тысяч. Дворцовая выучка сдержала охи и вздохи, однако губы Константина сжались в прямую линию, веки Юсупова дрогнули, а Катиш и вовсе превратилась в соляной столб. Даже скучавшая вдалеке свита навострила уши. Громадный бюджет под вещь, не имеющую даже словесного наброска. На этот раз меня прижали к стенке основательно.

Отказ будет приравниваться к оскорблению, если не к измене. После домашней елки, после личного участия Александра и щедрых посулов матери пойти на попятную было немыслимо. Окружающие забудут мои логичные оправдания, зато факт публичной оплеухи правящему роду запомнят на десятилетия. И прощай ювелирный дом.

Эго ювелира заскреблось о ребра. Уникальный шанс! Творить без оглядки на чужие указки, диктовать стиль… В голове начали даже появляться варианты: механический ковчег, многоярусный складень, часовой автомат, какие-нибудь «русские чудеса Света».

Я с силой сжал набалдашник трости.

Стоп. Рано. Любой эскиз в голове — шаг в их ловушку. Увлекусь деталями, и они сожрут меня.

Свита выжидала. Мария Федоровна искала в моих глазах благодарный огонь, император ждал покорности. Союзники вроде Толстого хмурились, осознавая безвыходность положения. Дергаться на этом минном поле было смерти подобно.

Я отвесил поклон, какого требовал этикет.

— Ваши Императорские Величества оказывают мне колоссальную честь. Столь фундаментальный труд требует глубочайшего осмысления.

— Никто вас в шею не гонит, барон, — благосклонно кивнула императрица. — Времени до зимы предостаточно.

Вот и озвученный срок. До Нового года.

Целых полгода они собирались держать меня на коротком поводке императорского заказа. Вдовствующая императрица излучала безмятежность. Такое ощущение, что Романовы, за исключением Катишь, ждали как я пущусь в пляс от радости.

— Прежде чем рассыпаться в благодарностях за оказанное доверие, Ваше Императорское Величество, позвольте обозначить масштаб проблемы.

Мария Федоровна чуть вздернула подбородок:

— Говорите, барон.

— Банальную драгоценность легко изготовить по эскизу. Здесь же одного рисунка мало. Коль скоро речь идет о династии, мне необходимо понимать, какую именно память семья желает увековечить.

Начало вышло аккуратным, хотя и немного нагловатым. А требовать от меня полгода — не нагло? С другой стороны, навалить золота, насыпать самоцветов, впихнуть хитрую механику и заставить толпу ахнуть на первой презентации — пара пустяков. Вот только семейная реликвия кроится по другим лекалам, малейшая неточность в деталях и весь слепящий блеск стангет пошлостью.

— Чего конкретно вы требуете? — поинтересовалась Мария Федоровна.

— Имена, даты, портретные миниатюры, значимые вехи. Все, что сочтете допустимым передать в мастерскую, дабы не допустить ни малейшей оплошности.

— Списки подготовят. Миниатюры отберем.

Пока мы двигались в рамках ее ожиданий. Фамильный заказ требует фамильных архивов, это же прагматично.

И тут разогнанный от напряжения мозг зацепился за нужную ниточку. Сработала ремесленная привычка: когда деталь упорно не встает в паз, виновата обычно перекошенная соседняя шестеренка. Императрица говорила о семье, однако Романовы не висели в безвоздушном пространстве. Любой род привязан к географии: резиденции, храмы, места коронаций, скорбные комнаты, старые тракты. У правящей династии такая география охватывала колоссальные территории.

В штабной комнате Архангельского стены украшала отличная карта, склеенная по крупицам. Мои парни из Отряда часами двигали по ней фишки, прокладывая маршруты обозам. Грош цена была этой красоте. Тракт там рисовал столичный писарь, не нюхавший весенней распутицы, а переправы хвалили купцы.

На самом верху оперировали совершенно иными данными. Сюда стекались реальные отчеты, планы округов, чертежи мостов и точные схемы дорог. Для меня это важная информация по формированию логистики перед Отечественной войной.

Разумеется, озвучивать подобные мысли вслух я не собирался. Я прикусил внутреннюю сторону щеки, чтобы погасить преждевременную радость. А нервишки-то пошаливают, Толя.

— Существует еще один нюанс, Ваше Императорское Величество. Династия неотделима от географии. Петербург, Москва, Царское Село, памятные тракты. Вплетать их в композицию ради пустой красоты нельзя. Необходимо точное понимание значимости каждого уголка, иначе мы получим банальщину. Да, дорогую, но банальщину.

Александр подобрался, его взгляд стал еще более цепким.

— Речь идет не о портретах, барон?

— О местах, Государь. Ошибка в расположении значимой резиденции или храма превратит шедевр в фальшивку.

У Константина с лица слетела ухмылка.

— Что именно вам нужно? — прищурилась Мария Федоровна.

— Достоверные описания и планы тех мест, которые Ваше Императорское Величество сочтет связанными с историей семьи. Храмы, города, ключевые маршруты между ними.

О военных складах, переправах и линиях снабжения я благоразумно умолчал. Всему свое время. Нужная военная инфраструктура прицепом потянется за парадными маршрутами, главное, грамотно составить запрос.

Сперанский едва заметно опустил веки. Кажется, реформатор раскусил игру: картинки для украшений интересовали меня в последнюю очередь. Впрочем, влезать он не стал. Уж он-то, как я понимаю, прекрасно знал об «Отряде» и возможно даже о «штабе» с картами в Архангельском.

Зато во взгляде Катишь мелькнула заинтересованность. Сестра императора увидела, как я нащупал слабину в царском заказе. Юсупов тоже слушал с видом прожженного дельца. Финансовая сторона сделки никого здесь давно не волновала. Я выторговывал доступ к информации, спрятанной за ширмой семейных ценностей.

— Я обдумаю список необходимых мест, — медленно, взвешивая каждое слово, произнесла Мария Федоровна.

Отлично, с первой линией обороны разобрались. Теперь следовало выставить вторую, иначе до зимы меня погребут под лавиной высочайших советов и поправок.

— Осмелюсь просить еще об одной милости.

Не перегибаю? А, все равно. Сами напросились своими интрижками. Мягкость из голоса императрицы улетучилась.

— Слушаю.

— Вплоть до первого закрытого показа право определять финальную форму изделия остается за мной.

Заявление граничило с наглостью. Пришлось срочно смягчать пилюлю, пока кто-нибудь из свиты не решил публично высечь зарвавшегося ювелира.

— Безусловно, строгий учет всех переданных материалов, миниатюр и дат будет задокументирован. Однако жесткая указка по каждому вензелю на этапе задумки… Я ведь превращусь в банального исполнителя чужого списка.

Император откровенно изучал меня, оценивал ремесленника, посмевшего выставлять встречные условия вместо слепых восторгов от дождя из золота и каменьев.

— Вы требуете колоссального доверия, барон, — констатировала Мария Федоровна.

— И беру на свои плечи соответствующие риски. В случае неудачи за испорченный замысел отвечать придется лично мне.

Вот, разговор наконец-то свернул с пышных фраз на понятную почву. Диспозиция слегка пошатнулась. Сначала мне навязывали сроки и бюджет. В ответ я выкатил свой ценник: эксклюзивные логистические данные под соусом творческой свободы.

Вдовствующая императрица задумалась.

— Уговорил, языкастый. — хмыкнула Вдовствующая императрица. — Имена, миниатюры и семейные даты вам передадут. Сведения о местах получите через людей, назначенных государем или мной. Полную свободу, без контроля с нашей стороны — тоже дарим. Твори, мастер.

— Благодарю, Ваше Императорское Величество.

Я еле сдержал довольство в голосе. А Мария Федоровна, добавила мягче, обволакивая слова бархатом:

— И еще, барон. Наш давний спор не забыт. Если я благосклонно приму ваш труд, я сочту дискуссию исчерпанной. И впредь избавлю вас от своей заботы в вопросах обустройства вашего дома.

Вот же… Я услышал жесткий ультиматум: выдашь шедевр — отвяжусь со сватовством и навязанными невестами. Катишь и стоящая поодаль Элен тоже прекрасно поняли истинную суть этой материнской «заботы».

— Я прекрасно помню предмет нашей дискуссии, Ваше Императорское Величество, — кивнул я. — И приложу все усилия, дабы завершить ее вовремя.

Тут уж Константин не выдержал:

— С вами не соскучишься, барон! То елки, то диковинные механизмы, теперь вот династические тайны вынь да положь. Еще и спор с матушкой…

Александр строго зыркнул на брата, и великий князь примирительно вскинул ладони:

— Молчу, Государь. Почти нем как рыба.

По толпе шелестнул вежливый смешок. Я дежурно улыбнулся в ответ, хотя веселиться совершенно не хотелось.

Александр мазнул по мне взглядом:

— Буду ждать Нового года с неподдельным интересом, барон.

Звучало как высочайшая милость. Или как зловещее обещание. Теперь за Саламандрой будут следить с удвоенной силой, фиксируя каждый шаг. Куда уж больше?

Император махнул Юсуповым и двинулся дальше по залу. Константин увязался следом, бросив на меня плотоядный взгляд. Обычно так смотрят дети на заводную игрушку, прикидывая, насколько тяжело оторвать ей голову.

Мария Федоровна тоже откланялась. Сперанский проплыл за ней серой тенью, так и не издав ни звука. Странно, что он в ее свите.

Кольцо вокруг меня рассыпалось. Юсупов-старший задержал на мне взгляд, полный делового уважения — старый лис оценил, как я выпотрошил гибельную сделку. Лицо Элен тоже оттаяло.

Задержалась только Екатерина Павловна. Мне казалось, что она хотела что-то сказать, но так и не решилась. Она отвернулась и ушла.

Оставшись один посреди бального гомона, я мысленно подбил баланс. Двести тысяч казенным металлом. Карт-бланш на форму. И самое главное — легальный доступ к имперской логистике.

Двор рассчитывал купить полгода моей жизни. Заказ я принял. Вот только расплачиваться им придется не только золотом.

Бальные торжества отгремели и календарь для меня потерял всякий смысл.

За окнами допоздна светлели вечера, на набережных фланировала публика, в гостиных обсуждали летние выезды, дела южной армии и то, кто на кого посмотрел неприлично долго. Внешне ювелирный дом «Саламандра» функционировал в привычном режиме, вот только мой собственный ритм сломался.

Злосчастный бал наградил меня сроком сдачи. До наступления Нового года предстояло выдать нечто грандиозное для семьи Романовых. Да, на проект выделили совершенно безумный бюджет в материалах. На этом плюсы заканчивались. Еще и это пари.

Вслух Мария Федоровна условий не озвучивала, однако мы оба все прекрасно поняли. Сумею поразить ее к сроку — меня оставят в покое. Провалюсь — и Вдовствующая императрица сочтет, что Саламандру нужно окольцевать, а то чего это он? Таких слов она бы, разумеется, никогда не произнесла, зато действовала бы именно в этом ключе.

Поначалу обе задачи растягивали мои мысли в противоположные стороны. Когда тебя зажимают в тиски, дробить проблемы банально проще. Там же масштабный заказ для двора. Здесь — личная свобода.

Ночные бдения над эскизами быстро расставили все по местам: я сам же усложнял себе жизнь. Отдельных требований к пари Мария Федоровна не выдвигала. Более того, она не назначала сумму и не просила конкретную вещь. Следовательно, удивить ее можно было тем самым императорским заказом. А почему бы и нет? Думаю, даже нужно. Если сработает главный калибр, если от изделия придут в восторг весь Высший свет, Юсуповы, великие князья да и сам царь, отмахнуться и сказать «я не впечатлена» у нее уже не выйдет.

Считать это гениальным озарением не стоило, скорее, попытка увернуться от двух клинков одновременно. Думаю, Мария Федоровна еще и подшутит над моей «хитростью», с нее станется.

Дальше в ход пошла бумага, я изводил писчие листы с таким остервенением, что Варвара, принеся однажды свежую стопку, одарила кучу «мусора» в корзине очень подозрительным взглядом. В плетеном нутре покоились аккуратные, дорогие, вполне достойные мертвецы.

И это еще с учетом того, что идею для пари я расписал довольно точно очень давно, осталось вплести ее в заказ императора.

Вот только была проблема с масштабностью. Все казалось мелким и не стоящим такого огромного вложения. Эскизы шкатулки для семейных памятей протянули ровно два вечера. Я хмуро разглядывал расчерченные ярусы под медальоны. Слишком скучно, такую вещицу, пусть и за баснословные деньги, изготовит любой толковый ювелир.

Идея с часами продержалась чуть дольше. Руки так и чесались собрать сложный механизм с тайными створками, сменой знаков и годовым кругом. Остановился я на этапе расчета габаритов. Пойдешь по накатанной колее — угодишь прямиком в ловушку.

Вариант со складнем отпал почти сразу. Повторяться не хотелось. Да и ввязываться в споры с духовниками о рангах святых мне совершенно не улыбалось.

Задумка с родовым древом, но в более крупном масштабе меня не вдохновила. Инстинкт говорил, что Мария Федоровна не оценит, даже если все будет идеально. Уж слишком свежи воспоминания о моем проекте, который я ей сделал. «Древо» ее бы только разозлило.

Десятки других задумок вроде ковчегов, настольных памятников и оптических шкафцев даже не добрались до чистовика. Стоило чертежу начать нравиться моему внутреннему мастеру, как я тут же обрывал работу. Все не то.

Все это время под ногами крутился Прошка. Как-то вечером парнишка разбирал завалы на боковом столе. Глаза слезились от напряжения, в голове стоял гул из чужих пожеланий и собственных перечеркнутых идей. Освобождая место, Прошка случайно сдвинул два эскиза из абсолютно разных стопок. Я уже набрал в грудь воздуха, чтобы сделать замечание нерадивому ученику, но слова застряли в горле.

С виду там лежала обычная макулатура, черновик с пометками и лист с дворцовой сводкой. Я окликнул ученика, чтобы он не двигался и подошел к столу, сгребая половину листов. Нацарапав на чистой бумаге пару новых пометок, я прикрыл их ладонью.

Вот же! У меня гениальный ученик. Да, без таланта, но гениальный в своем усердии и работоспособности. Случайная рука сдвинула листы, а мозг наконец-то зацепился за нужный угол обзора.

С утра в доме незаметно сменился ритм, дверь моего кабинета отныне была всегда заперта. Варваре выдали отдельную шнурованную книгу, умная женщина, воздержалась от расспросов.

Из дворца потянулись курьеры с пакетами. Одни доставляли послания от людей императрицы, копии миниатюр, заметки о семейных торжествах, другие, действуя осторожнее, передавали материалы по личному дозволению Государя. В этих бумагах находились описания резиденций, маршруты старых дорог. Военных секретов на блюдечке никто не приносил, но информации хватало с лихвой.

В Архангельском карта страны была слеплена из имеющихся источников. Зная маршрут Наполеона, я смог выудить нужные мне карты.

Сверяя дворцовые данные с нашими отметками в Архангельском, я набрасывал записки для своих, сухая выжимка: участок проверить по весне, тяжелый ход без разведки не пускать, мост отметить сомнительным. Так проект для Романовых начал приносить пользу.

Периодически наведывалась Роксандра Скарлатовна. О, эта дама теперь явно не с дозволения Романовых действовала, кажется, там что-то личное было. Действовала она мягко, с участливым вниманием. Я держал вежливую дистанцию. Мне на самом деле было некогда.

Моей работы она, разумеется, не видела, да и никто не видел.

Я и сам заставлял себя воспринимать задумку кусками. Сегодня решаем один узел, завтра пробуем сплав. На столе оставались только нечитаемые обрывки: испорченная рамка, стальная пластина, мазок эмали. Любой мастер принял бы это за разрозненный мусор.

Удастся ли фокус? Без понятия.

А еще ведь нужно было столько всего делать, кроме этого заказа. Раньше меня тянуло в Архангельское, лично проинспектировать подводы, запасы, записи Беверлея, проверить настроение Бориса. Петербург в итоге приковал меня к месту. Подобные задачи не перепоручишь даже гению.

Пришлось выстраивать жесткую систему. Центральную стену комнаты-штаба в Архангельском заняла огромная бумажная карта. Я заставил молодняк перестать бездумно тыкать в нее пальцами и перевел споры в плоскость математики: заставил высчитывать время, фураж, смены лошадей, точки ремонта и обратный крюк. Поначалу штабные воспринимали это как забавную шараду. Ровно до того дня, когда благополучно «угробили» первого условного раненого.

Назначенный «страдальцем» мужик, живехонький и довольный отдыхом, валялся на носилках, пока по расчетам его жизнь обрывалась из-за сорокаминутной задержки. Причиной «смерти» стала бумажная волокита и логистика: два экипажа разминулись, возница перепутал приказ, а Юсупов слишком поздно осознал разницу между прямой линией на бумаге и реальной местностью.

Борис тогда даже не пытался огрызаться. Долго сверлил взглядом отметки времени, затем полностью перекроил график выезда. Родители Бориса наверняка сочли бы это божественным вмешательством, горячий княжич вдруг забыл про браваду.

Толстой не обошелся без брани, граф погнал всю команду на исходные позиции по тому же разбитому тракту. Со второй попытки в норматив уложились. Промокший до нитки и злой как черт Борис взирал на карту совершенно другими глазами. А какие интересные обороты я читал в письмах Толстого, который все это пересказывал — загляденье.

Пневматику приходилось прятать особенно тщательно. Предупреждение Элен выбило из меня наивную веру в надежность приказов о неразглашении. Работал урывками, тестировал отдачу и падение кучности по мере стравливания. Штука вышла специфическая. Обычный пехотинец привыкает к грохоту, пороховой гари и отдаче в плечо. В пневматике во главу угла вставала дисциплина, маниакальная чистота, контроль давления, ровное дыхание.

Отчеты по «Аврорам» шли сплошным потоком писем. Великая княжна оказалась прагматичной особой. Она взяла с меня разрешение, которое мне далось с трудом, на поездку с Мироном. Катишь устроила жесткий тест-драйв по собственным угодьям. Ее депеши пестрели практическими претензиями: жалобы на жесткую посадку, неудобство высадки в пышных платьях и быструю утомляемость.

В одном конверте лежала гневная реляция о хлипком мосте, в другом — красочное описание раскисшего проселка. Сестра императора ухватила самую суть: любая техническая новинка мертва без ремонтной базы и вышколенного персонала.

К марту двенадцатого года планировался выпуск первой полноценной партии в сотню машин. Переход от штучного вылизанного прототипа к серийному производству ломал привычный ремесленный уклад. Внедряемая стандартизация, взаимозаменяемые узлы и понятные схемы сборки проходили хотя и со скрипом, но уже без былого недоверия. Катишь быстро впитала эту заводскую логику.

Со старым Кулибиным дела обстояли специфически. Изобретатель рассекал по мастерской в кресельной коляске, гордо отвергая попытки подмастерьев помочь. Мирону только доверял. Когда доктор Беверлей дозволил ему подниматься на ноги ради разминки затекших мышц, старик своеобразно трактовал врачебные предписания. В его понимании маршрут ограничивался рывком от кресла до любимого станка.

Обычная трость только изводила механика, ослабшее тело плохо держало баланс, ладонь немела, и к концу такой «прогулки» Кулибин готов был разнести половину дома. По крайней мере так писал Мирон.

Я накидал чертеж специализированных опор. Костыли в этом мире знали давно, так что я лишь адаптировал геометрию под конкретного пациента. Подогнал высоту, добавил мягкие упоры, фиксирующие ремешки и прорезиненные наконечники для сцепления с гладким полом. Плюс заложил механизм регулировки.

Док Беверлей оценил идею, его подкупила эргономика, грамотное распределение веса избавляло выздоравливающего от вторичных травм и перекоса позвоночника. Сам же Кулибин, со слов Мирона, сгреб чертеж с непроницаемым лицом, а спустя пару дней заявился с готовым изделием, перекроив половину исходника. Наварил лишнего железа, в пух и прах раскритиковал систему ремешков, сквозь зубы одобрил наконечники и впервые самостоятельно проковылял от кресла к станку. Тяжело отдуваясь, старик буркнул, что теперь хотя бы не ощущает себя.

Фигнера я все же смог отправить в войско. Екатерина согласилась в обмен на мое согласие с поездками на Авроре. Правда грозилась прислать еще кого-то толкового в охрану.

Режим секретности вокруг моего кабинета уплотнился. Варвара выдрессировала прислугу. Прошка теперь покидал кабинет с красными от недосыпа глазами и плотно сжатыми губами.

С наступлением декабря границы между дворцовым заказом и текучкой стерлись. Утренний кофе сопровождался разбором депеш от Екатерины Павловны по машинам, днем я правил чертежи для Архангельского, к вечеру ковырялся в клапанах пневматики, а позже запирался с проектом для семьи Романовых. Задачи тянули время из одного бездонного мешка: стоило на час задержаться над бумагами, как этот час вычитался из сна.

Я уже и забыл когда в последний раз так загорался проектами.

Петербург зимой не прятен, со слякотью и пронизывающим ветром. К сумеркам оконные стекла мутнели от изморози.

Сводки из дворца поступали исправно. Объем информации оставлял желать лучшего, однако обходными путями я не добыл бы и десятой доли этих крох. Императорские ищейки явно фильтровали данные, порой вымарывая целые абзацы, зато щедро сыпали деталями, на которые обычный ювелир даже не взглянул бы. Мне годилось все, и описание парадного подъезда, и неприметная отметка о старом тракте. Эти крупицы шли в работу далеко за рамками романовского проекта.

Вечерами я набрасывал в Архангельское скупые директивы. Минимум слов, максимум сути. Штабные к такому формату привыкли.

Старик Кулибин начал выбираться из коляски, опираясь на модифицированные костыли. Врачебное разрешение «немного размяться» механик предсказуемо трактовал как законное право ползти к станку.

Масштаб императорского заказа перерос габариты моего кабинета.

Пришлось реквизировать просторную залу в задней части особняка. Мебель вынесли, окна задрапировали, а на этаже выставили жесткий кордон. Днем комната пахла пылью от свернутых ковров, ночью пространство пропитывалось тяжелым духом жженого воска. Вдоль стен выстроились запертые сундуки, на козлах покоились укрытые холстиной секции, а у входа стоял отдельный столик с инструментом.

Целиком проект не видел никто. Мастера копошились строго на своих изолированных участках, один гнул металл, другой возился с гравировкой, третий сдавал деталь, которая тут же исчезала под непроницаемым чехлом. Больше всех понимал Прошка. Если летом парнишка еще мог расплыться в улыбке от удачного шва, то к декабрю усвоил что преждевременные восторги опасны для дела.

Выделенные двором двести тысяч стремительно таяли.

В казенных ведомостях все выглядело гладко, но моя личная бухгалтерия летела в пропасть. Заказы редкого стекла, загубленные пробы сложной эмали, ювелирная сталь — все это невозможно было провести через дворцовую канцелярию без лишних вопросов. Поначалу я вливал собственные средства понемногу. Затем плюнул на самообман. Мария Федоровна требовала чуда, а дешевыми фокусами можно впечатлить разве что ярмарочных зевак.

Финансовую дыру от Варвары утаить было невозможно. При посторонних экономка держала лицо, отводя душу на страницах гроссбуха. По одному лишь нажиму пера, царапавшего бумагу во все сужающихся строках, легко угадывалась степень ее бешенства.

Ближе к окончанию срока мы устроили генеральный прогон.

В зале находились трое: я, Прошка и Варвара. Тут скрывался монстр, сожравший полгода моей жизни. В одиночку эту махину было не сдвинуть с места.

Мы прогнали цикл заново. Я заставил парнишку дважды повторить запуск, затем начал жестко играть со светом. Требовалось проверить блики от разных свечей — на дворцовой презентации никто не даст времени на идеальную постановку освещения. Проверка сожрала около часа. Ближе к концу я замолчал, до рези в глазах вглядываясь в детали, пытаясь нащупать слабое звено.

Убедившись, что все работает как часы, Прошка без сел на край пустого ящика. Я скользнул по нему взглядом и промолчал, пусть сидит. За прошедшие месяцы ученик заслужил право забить на субординацию.

Варвара была в странном настроении.

— Свела цифры вместе, — сообщила она. — По дворцовой все сходится. В ваши личные расходы лучше не заглядывать.

— Настолько катастрофично?

— Я бы сказала — разорительно.

Варвара перевела взгляд на проект, задумчиво покачав головой:

— Выстави я это на торги, с руками бы оторвали за миллион.

Прошка вскинул голову. Я с усмешкой посмотрел на экономку:

— И кто же в империи располагает такими свободными капиталами?

Ответ раздался сразу:

— Романовы.

Сначала мы с Прошкой переглянулись, а затем парнишка не выдержал и прыснул. Варвара рассмеялась следом. Я тоже не удержался. Смех вышел нервным, неуместным в антураже дорогущей мастерской, зато искренним.

До дедлайна оставались считаные дни. Если Двор ожидал получить банальную музыкальную шкатулку с картами да портретами, то праздники у Романовых выдадутся нервными.