ПРОЛОГ. Тот самый вечер, когда Вселенная решила: «А почему бы и нет?»

Знаете это чувство, когда ложишься спать, и в голове крутится только одно: «Главное — не попасть в книжку»? Вот у меня так и было. Честное слово. Я, Вика, двадцати пяти лет от роду, айтишница-интроверт, хозяйка рыжего наглеца Персика и большущая любительница дешёвых бояръ-аниме-новелл, лежала в кровати и в двадцать третий раз давала себе зарок: «Всё, это последняя глава, и спать».

В телефоне светился синим экран. Очередной «Князь Тьмы: Начало». Очередной попаданец-спецназовец в теле хилого княжича. Он уже успел нагнуть трёх врагов, влюбить в себя пятерых девственниц (одна непременно с лиловой чёлкой и мечом наперевес) и построить банную империю в отдельно взятом княжестве. Диалоги были примерно уровня «Ты заплатишь за дерзость, щенок!» — «Нет, это ты заплатишь. Золотом. И кровью».

— Почему они все разговаривают, как будто им в детстве вместо азбуки выдали устав караульной службы? — пробормотала я в потолок. Потолок, кстати, был так себе. Натяжной, белый, с дурацким желтым пятном от прошлогодней протечки. — И зачем ему пять жён? Он хотя бы имена их помнит? Хоть одну по имени назвал за триста глав? Нет! «Женщина, подай вина». Женщина! У неё, может, диссертация по боевой магии, а ты её к кувшину приставил.

Персик, рыжий комок шерсти, занимавший три четверти подушки, даже ухом не повёл. Спал. Его вообще никогда не волновали мои душевные терзания. Ему было плевать, когда меня бросил гражданский муж. Ему было плевать, когда на работе сказали, что я «недостаточно проактивна». И сейчас, пока я тут, понимаете ли, переживаю за судьбы всех безымянных гаремных девиц этого мира, Персик демонстративно перевернулся на спину, раскинув лапы, и захрапел с подвыванием.

— Вот скажи, Персик, — я ткнула пальцем в рыжий бок (кот приоткрыл один глаз, полный вселенского презрения), — ну почему автор не видит, что это смешно? Почему все героини, даже боевые магички, к середине книги рыдают в подол и ждут, когда князь их заметит? Почему нельзя сделать нормальную героиню? Или, — меня вдруг осенило, — почему нельзя закинуть героиню в тело мужика? А? Чтобы она на своей шкуре поняла, каково это — управлять гаремом. Посмотрела бы я, как она эти штаны задом наперёд натягивает.

Кот зевнул так широко, что чуть не вывихнул челюсть. По комнате поплыл запах кошачьего корма. За окном мерно гудели провода. Романтика.

Я вздохнула, ткнула в экран, пролистывая бесконечное описание «стальных мышц» князя (серьёзно, автор, стальных? Из какого сплава? Нержавейка?), и пробормотала:

— Вот бы хоть раз попаданка в мужика попала. Хоть разочек. Чтоб не этот гарем, а чтобы она сама...

Телефон пиликнул. Тот самый мерзкий звук, с которым садится батарея. Экран погас. Комната утонула в темноте. И тишина вдруг стала такой густой, будто её можно было резать ножом. Даже Персик перестал храпеть.

Где-то на задворках сознания мне послышалось что-то вроде смешка. Такого, знаете, довольного, вселенского. Как будто кто-то наверху, заведующий галактическим театром абсурда, потёр ладошки и сказал: «Заявка принята. Оформляем. Подпись. Печать».

А потом стало очень темно.

Проснулась я от того, что мне было жёстко. Не как «ой, спина затекла после сна на неудобной подушке» — а капитально жёстко. Будто меня уложили на деревянную доску, застеленную мешковиной, и забыли сверху положить нормальный матрас. В носу свербело от запаха воска и старого, пыльного дерева, словно я ночевала в бабушкином сундуке, который не открывали лет сто пятьдесят.

Я открыла глаза.

Потолок надо мной был... не мой. Слишком высокий, с лепниной и завитушками. По углам, тускло освещённые луной, пухлые гипсовые ангелочки смотрели на меня с таким выражением, будто знали какую-то гадость и еле сдерживали хихиканье. У меня дома потолок — ровная белая натяжка с предательским жёлтым пятном. И никаких ангелочков.

— Что за...— начала я и подавилась воздухом.

Из моего горла вырвался бас. Низкий, густой, с лёгкой хрипотцой. Не мой голос. Мой голос — обычный, женский, довольно писклявый, когда я волнуюсь. А этот... Этот голос звучал так, будто я всю жизнь курила папиросы и пела в хоре имени Пятницкого.

— Что за хрень? — прошептала я, и бас завибрировал где-то в грудной клетке, широкой и плоской.

Я села. Одеяло сползло, и в холодном лунном свете я увидела себя.

Грудь. Её не было. Вообще. На её месте красовалась абсолютно плоская мужская грудная клетка. И на этой грудной клетке росли волосы. Редкие, тёмные. У меня, Вики, не растут волосы на груди. Даже когда я забываю купить крем для депиляции. Это медицинский факт.

— Ма-а-а-мочка, — сказала я басом, не сводя глаз с этого безобразия.

Руки потянулись ниже, к животу, к бёдрам. И тут, прости господи, я заглянула под одеяло. То, что я там увидела, заставило меня зажать рот рукой — чужой, между прочим, рукой, с длинными пальцами и мозолями на подушечках — и издать звук, похожий на сдавленный хрип чайки.

Ширинка! У меня теперь была ширинка! И всё то хозяйство, которое к ней по определению прилагается. Конструкция, прямо скажем, незнакомая. Чужая. Инопланетная.

Крик я всё-таки сдержала. Но это был тот ещё подвиг.

— Так, спокойно, — зашептала я, раскачиваясь на этой дубовой кровати с балдахином. — Вика. То есть, Дима. То есть, как?.. Я — попаданка. В книжку. В ту самую. В «Князя Тьмы», что ли? Или в какую-то другую? Боже, я же даже не дочитала! Я не знаю финала!

В голове что-то щёлкнуло, будто переключился рубильник, и из каких-то тёмных закромов чужой памяти хлынули картинки, имена, запахи. Княжич Дмитрий. Младший сын разорившегося рода Волконских. Семнадцать лет. Магии — кот наплакал. На турнир, который должен был состояться сегодня утром, он благополучно проспал. Друзей нет, врагов — хоть отбавляй, невесты от него разбегаются. В общем, классический представитель вымирающего вида «неудачник поневоле».

— Прекрасно, — выдохнула я, свешивая босые ноги с кровати. Ноги тоже были чужие. Слишком длинные, с выступающими щиколотками. — Из всех возможных вариантов... Из всех этих распрекрасных императоров, магистров и владык демонов... Я попала в тело того самого парня, которого даже слуги не боятся. Спасибо, Вселенная. Огромное спасибо. Ты очень смешная.

Я неуклюже сползла с кровати и запуталась в длиннющей ночной рубахе. Холодный пол обжёг ступни. Пошатываясь, я подошла к мутному зеркалу в тяжёлой деревянной раме.

Из зеркала на меня смотрел бледный, слегка помятый юноша с тёмными взлохмаченными волосами. Под глазами залегли тени — видимо, княжич тоже не особо высыпался. Скулы острые, губы сжаты в тонкую линию. В глазах застыло выражение вселенской обречённости. Как у Персика, когда я ему в четвёртый раз за утро насыпаю корм, а он хотел другого.

— Ну, привет, Дима, — сказала я своему отражению. Отражение в ответ печально моргнуло. — Будем жить вместе.

За дверью послышались торопливые шаги. А потом тонкий, какой-то даже извиняющийся голос произнёс:

— Княжич! Княжич, вы проснулись? Батюшка велели вас будить. Там это... Сваты приехали. Третий раз за месяц! Грозились, ежели вы опять смотреть невест не выйдете, обидятся и объявят кровную обиду.

Я тяжело вздохнула. Этот низкий, вибрирующий звук снова показался мне чужим и неправильным. Но выбирать не приходилось.

— Какие, к лешему, сваты?! У меня тут кризис идентичности, а вы со сватами!

Голос за дверью дрогнул.

— Обычные, ваша милость. Говорят, дочь боярина Кривоногова. Агафья. Терпеливая, говорят. Две первые-то жёны от вас сбежали, так эта вроде как... Согласная.

— Согласная она, — проворчала я, пытаясь отыскать в груде тряпок на стуле хоть что-то похожее на штаны. — Ещё бы. Загнали девку в угол и радуются. Ладно! — крикнула я громче, снова чуть не сорвав горло на этом жутком басе. — Передай, что я сейчас выйду. Только штаны найду и попытаюсь не умереть от абсурда происходящего.

За дверью что-то хрюкнуло. То ли подавились смехом, то ли просто икнули.

Штаны нашлись. Но, как показала практика, надеть их, когда ты понятия не имеешь, как анатомически устроено твоё новое тело — тот ещё квест. Я трижды запнулась о собственные ноги, дважды приложилась локтем о столбик балдахина и один раз чуть не выбила себе глаз, пытаясь застегнуть ремень, который, как выяснилось позже, был от другого костюма.

В зеркале отразился тощий, слегка взъерошенный парень в рубашке наизнанку и штанах, которые определённо сидели не так, как задумывал портной.

— Это новая мода, — сказала я отражению. — Мода будущего. Ты просто не в курсе, Дима.

Отражение снова моргнуло. Печально. Видимо, Дима был в курсе всего.

Наконец, кое-как пригладив волосы пятернёй и решив, что утренний макияж мне теперь не грозит (хоть одна хорошая новость!), я глубоко вздохнула, привыкая к ощущению того, как поднимается эта плоская, чужая грудь, и распахнула дверь в коридор.

В коридоре стоял давешний слуга — парнишка с лицом циника и бывалым взглядом человека, который подавал княжичу утку и видел, как тот роняет её на пол, на стол и себе на колени. Он окинул меня быстрым, профессиональным взглядом и доложил:

— Рубашка наизнанку, ваша милость.

— Знаю, — отрезала я басом. — Это отвлекающий маневр. Чтобы враг запутался. Как тебя, кстати?

Парень удивлённо приподнял бровь, но быстро взял себя в руки.

— Федька. Вы же сами меня вчера по голове треснули за то, что я вам горячий сбитень принёс, а не холодный квас.

В голове что-то щёлкнуло — и воспоминание послушно всплыло. Княжич кидается кружкой в Федьку. Содержимое летит во все стороны. Кружка разбивается. Княжич плачет. Полчаса. В семнадцать лет.

— О господи, — пробормотала я и посмотрела на Федьку почти с нежностью. — Прости, Федька. Я вчера был... Не в себе.

— Да вы и сегодня не особо-то и в себе, — философски заметил тот, но тут же осёкся. — То есть, вы в себе, но... Странный. Как обычно, в общем.

— Вот и славно. Тогда план такой. Ты ведёшь меня на этот чёртов завтрак. По пути рассказываешь, кто там будет, как кого зовут и сколько у меня этих... невест в анамнезе. И стараешься не удивляться. Спойлер: я буду страннее, чем обычно. Сильно страннее.

Федька обречённо кивнул и двинулся вперёд по тёмному коридору, увешанному гобеленами с сомнительными сценами охоты. Я шагнула за ним и тут же споткнулась о край ковра. Длинные ноги слушались плохо, а центр тяжести, видимо, сместился куда-то в район солнечного сплетения. Я взмахнула руками, попыталась ухватиться за гобелен, на котором олень навеки застыл в прыжке, но промахнулась, сшибла с подставки какой-то прадедовский шлем (тот с гулким грохотом покатился в темноту), и если бы не железная хватка Федьки, который поймал меня за локоть, въехала бы носом прямо в стену.

— Ваша милость... — начал он осторожно.

— Я знаю, — выдохнула я, пытаясь восстановить дыхание. — Ты сейчас скажешь «грациозны как лось», но, пожалуйста, молчи. Просто веди меня к столу. Там разберёмся. Там... эти. Сваты. И невеста. И батюшка.

И, кажется, тот самый патриархат, который я так мечтала развалить, мысленно хихикаю про себя. Только сейчас он вдруг показался мне не смешным мемом, а вполне реальным мужиком с бакенбардами, который сидит внизу и ждёт, когда сын женится в третий раз.

Федька бросил на меня короткий сочувствующий взгляд, в котором читалось: «Да уж, денёк будет тот ещё».

— Идёмте, княжич. Только вы это... Штаны бы переодеть. Они у вас задом наперёд.

Я опустила взгляд. М-да. Действительно.

— Отвлекающий маневр номер два, — буркнула я, но поправлять ничего не стала. Слишком много чести. — Пошли.

И я, всё ещё нетвёрдой походкой, но с гордо поднятой головой, двинулась в сторону лестницы. В конце концов, подумала я, кто из великих реформаторов не попадал впросак в первые же минуты? Главное — сохранять лицо. Ну, или хотя бы делать вид, что так и было задумано.

А про себя я уже прикидывала, с чего начать разговор с этой беднягой Агафьей. Кажется, у нас, двух девиц в боярском тылу, намечается много общих тем для разговора. И если уж судьба закинула меня в это тело, в этот дом и в эти нелепые штаны, то гаремом здесь будет даже не пахнуть. Разве что словом, которое я буду повторять с исключительно ироничной интонацией, пока до всех них не дойдёт.

Коридоры родового поместья Волконских оказались тем ещё лабиринтом. Пока мы шли, Федька успел ввести меня в курс дела тоном заправского гида-экскурсовода, у которого самая убогая группа за сезон.

— Значить так, ваша милость, — бубнил он, пока мы петляли мимо пыльных доспехов и портретов суровых предков, — за столом будут: их сиятельство батюшка ваш, князь Всеволод Олегович, в настроении среднем. Вчерась ему сказали, что налоги опять подняли, так что он зол, как вепрь. Рядом с ним — барон Толстосуб. Он наш сосед и по совместительству кредитор. С ним лучше не спорить: у него одышка и золота больше, чем у нас тараканов. И будет ещё та самая невеста.

— Агафья? — уточнила я, всё ещё пытаясь не запнуться о собственную ногу.

— Она. — Федька как-то странно хмыкнул. — Дочь боярина Кривоногова. Две первые ваши жёны, ну, вы сами помните: одна сбежала с конюхом через неделю после венчания, вторую вы сами сплавили монастырю. А эта, — он понизил голос, — терпеливая. Ей, говорят, всё равно за кого, лишь бы из дому уйти. Тик у неё лицевой и характера кроткого. Мышей, говорят, ловит, если попросить.

— Она что, кошка?! — возмутилась я шёпотом. — Какие мыши? Ты можешь нормально о девушке говорить?

— Так я ж и говорю нормально... — обиделся Федька. — Вы сами просили.

Я вздохнула так глубоко, что чужая грудная клетка заскрипела. Ладно, этому миру ещё только предстоит узнать, что такое феминистская повестка.

Мы наконец добрались до дверей в столовую. Высокие, дубовые, с резными виноградными гроздьями, они выглядели как врата в ад. Внутри уже слышался гул голосов.

— Ну, с Богом? — спросил Федька, косясь на меня.

— С Персиком, — поправила я. — То есть, с чёртом. Давай.

И мы вошли.

В нос ударил запах жареного сала, кваса и чего-то сладковатого, напоминающего печёные яблоки. За длинным столом, уставленным блюдами с пирогами, заливным и холодцом, восседали двое мужчин и одна девушка.

Батюшка, князь Всеволод Олегович, выглядел ровно так, как я себе и представляла: медвежья стать, бакенбарды а-ля Лев Толстой в период загула, красное лицо и взгляд, которым обычно сверлят дыры в бюджете. Он даже не обернулся, когда я вошла, только махнул рукой с зажатой в ней кружкой.

— Опаздал! — рявкнул он, не оборачиваясь. — Жри давай. И скажи вот барону, что род наш не настолько нищ, чтобы переписывать на него восточные угодья.

Барон Толстосуб, который сидел справа, представлял собой идеальный образец местной аристократии: мужик в золотом камзоле, который трещал по швам на животе, с перстнями на пухлых пальцах. Он уплетал пирожок с такой скоростью, будто за ним гнались. На меня глянул мельком и тут же вернулся к еде.

И, наконец, она. Агафья.

Девушка сидела с самого краю, сжавшись в комочек. Тощая, бледная, с огромными печальными глазами, она бессмысленно ковыряла ложкой в тарелке с кашей. Каша, похоже, остыла ещё до того, как её подали. Светлые волосы убраны под простой платок, платье тёмное, закрытое. И правда, бедняжка: всё в её виде кричало «заберите меня отсюда».

Я шагнула вперёд, намереваясь поздороваться максимально нейтрально, но, как обычно, споткнулась о край ковра и с грохотом впечаталась бедром в угол стола. Кубки зазвенели, барон подавился, а батюшка наконец обернулся.

— Ты ещё и пьян с утра?! — взревел он.

— Нет! — гаркнула я басом, отчего сама чуть не оглохла. — Я трезв... трезва... Трезвый я. Просто... — я лихорадочно искала оправдание и наконец выпалила первое, что пришло в голову, — медитировал. Перед едой. Полезно для мануальных чакр.

Повисла тишина. Даже муха, которая до этого билась в окно, кажется, подвисла в воздухе, чтобы послушать продолжение бреда.

— Для чего? — батюшка наморщил лоб. — Это что ещё за ересь?

— Из столицы привезли, — быстро нашлась я. — Новое веяние. Магическое. Помогает лучше управлять... ну... телом. В общем, я сел. На стул. И буду завтракать.

Я плюхнулась на предложенное место рядом с бароном. Штаны, надетые задом наперёд, предательски врезались в стратегически важное место, но я героически промолчала. Только чуть подвинулась, пытаясь найти менее травматичную позу.

Агафья бросила на меня короткий взгляд из-под ресниц и тут же уткнулась в тарелку. Но я успела заметить: взгляд был не испуганный. Скорее, любопытный. И ещё — у неё действительно слегка подёргивался левый уголок глаза. Бедный, замученный ребёнок.

— Кхм, — прокашлялся барон, откладывая надкушенный пирожок. — Дмитрий, Всеволод Олегович, давайте ближе к делу. Сваты ждут. Я, как представитель заинтересованной стороны, должен напомнить, что Кривоноговы — род хоть и не богатый, но с историей. А у Агафьи приданое есть. И немалое.

— И что? — я взяла с тарелки яблоко и картинно надкусила. Получилось громко и хрустко. — Я не женюсь.

Барон снова поперхнулся, на этот раз воздухом.

— Но как же?.. Третья попытка! Дмитрий, одумайтесь! Роду нужны наследники, а вам — жена! Вы посмотрите на неё: тихая, кроткая, всё понимает. Даже мышей ловит!

— Почему все постоянно заводят про этих мышей?! — не выдержала я и с грохотом опустила кулак на стол. Кружки зазвенели, с заливного сползла веточка укропа. — Агафья — девушка, а не кошка! Хватит уже! Может, она вообще стихи пишет или вышивает смерть-крестиком, а вы с мышами!

Агафья подняла голову. В её глазах мелькнуло что-то, что я сперва приняла за испуг, но нет. Это было удивление. Пополам с робкой надеждой.

— Ты это... Димка... — батюшка отставил кружку и посмотрел на меня в упор. Тяжёлый взгляд. Изучающий. — Ты случаем не хвораешь? Чего это ты девиц защищаешь? Обычно ты от них бегаешь, как от чумы.

— Я не бегаю, я... — я замялась. — Я пересмотрел свои взгляды. На жизнь. И на брак. И на гарем в целом. Это устаревшая модель социальных отношений, основанная на патриархальной эксплуатации женского ресурса.

В комнате повисла абсолютная тишина. Батюшка моргал, явно переваривая слова «ресурс» и «эксплуатация». Барон открыл рот и забыл закрыть. А Агафья... Агафья вдруг тихонько хихикнула и тут же зажала рот рукой, будто сама испугалась своей смелости.

— Дмитрий... — начал батюшка, собираясь с мыслями. — Ты говоришь, как баба какая-то. Или как книжник. А книжников у нас не любят. Ты, часом, вчера не приложился головой о перила? Федька сказывал, ты упал, когда этого своего кошака перешагивал.

— Упал, — честно призналась я. — Но приложилась... приложился я удачно. Как раз то место, что отвечает за критическое мышление, активировалось.

Батюшка хлопнул ладонью по столу так, что подпрыгнула посуда.

— Хватит молоть чушь! Сваты ждут ответа! Ты женишься на Агафье, и точка! Или я лишу тебя наследства, выделю долю, и можешь катиться на все четыре стороны со своим котом и дурацкими словечками. Ты мужик, твоё дело — продолжать род и не позорить фамилию.

И тут я совершила то, о чём, наверное, буду жалеть. Но вспомнила, как сама в двадцать лет уходила от навязанных родителями женихов, как рыдала в подушку от бессилия и как поклялась, что больше ни одна живая душа не будет решать, за кого ей выходить.

Я встала, поправила дурацкую рубашку (наизнанку, чтоб её) и посмотрела прямо в красное лицо батюшки.

— А вот и не женитесь, — сказала я твёрдо, стараясь, чтобы бас не дрожал. — То есть, я не женюсь. Ни на Агафье, ни на какой другой невесте. А если вы хотите продолжения рода — сами и женитесь. Или барон, вон, свободный мужчина. А я... — я выдохнула. — Я лучше чаю выпью.

И, не давая никому опомниться, схватила с графина какую-то тёмную жидкость, налила себе в кружку и залпом осушила.

Это был не чай. Это был тот самый сбитень. С перцем, хреном и, кажется, чистейшим адским пламенем вулканического происхождения. Горло тут же обожгло так, будто я решила проглотить раскалённую кочергу. Глаза заслезились, из ушей, кажется, пошёл пар. Я закашлялась, замахала руками, сшибая со стола чью-то ложку, и если бы не Федька, который каким-то чудом метнулся и подал мне кружку с водой, я бы, наверное, испепелилась там же, на стуле.

— Гха-а-а! — прохрипела я, хватая ртом воздух. — Что это за отрава?!

— Наш фамильный сбитень, — невозмутимо сообщил батюшка, который с интересом наблюдал за моими мучениями. — Его ещё мой дед гнал. Кого хочешь на ноги поставит. Даже покойника, говорят, поднимал.

— Приводите... покойника... — простонала я, утирая слёзы. — Пусть женится... Я не могу...

Агафья вдруг тихо прыснула, прикрываясь салфеткой. Её плечи затряслись от беззвучного смеха. Батюшка повернулся к ней, потом ко мне, потом обратно. Видимо, такого бедлама эти стены не видели с момента последней попойки деда.

— Ладно, — вдруг сказал он, шумно выдыхая. — Чёрт с тобой. С Агафьей погодим. Но ты, — он ткнул в меня пальцем, — ты мне объяснишь, что с тобой стряслось. И куда девался мой прежний оболтус-сын, который боялся слово поперёк сказать.

— Обязательно объясню, — пообещала я, всё ещё хрипя и вытирая катящиеся градом слёзы. — Но позже. Сейчас мне надо... проветриться. И, кажется, заново научиться дышать.

Я встала, собираясь с достоинством выйти из-за стола (достоинство по дороге потерялось где-то под ножкой стула), и тут Федька, который всё это время стоял у дверей с лицом человека, присутствующего при крушении империи, вдруг откашлялся и произнёс:

— Ваша милость, там... э-э... во дворе. Вы только не волнуйтесь...

— Что там ещё? — устало спросила я. — Император приехал? Или кредиторы?

— Хуже, — прошептал Федька. — Там демон.

Я замерла. Барон Толстосуб, который как раз решил добить пирожок, подавился в четвёртый раз и начал мелко икать. Батюшка схватился за сердце.

— Какой... какой ещё демон?! — просипел он.

— Огромный, чёрный, — доложил Федька, не сводя с меня расширенных глаз. — Похож на вашего кота Барсика. Только... размером с телёнка. И с крыльями. Сидит прямо на колодце и, кажется, умывается.

Я опустила взгляд под стол, куда по привычке закинула бы Персика, если бы это был мой мир. Пусто. Чёрного кота там не было.

— Та-а-ак, — протянула я, и мой новый, всё ещё чужой бас прозвучал обречённо. — Похоже, я не просто попала в книжку. Я попала в книжку, где мой кот — демон. Блеск. Просто блеск. Мама, роди меня обратно.

Батюшка крякнул, барон перекрестился, Агафья прижала руки ко рту, а я, превозмогая жжение в горле, направилась к выходу. Смотреть, что там за демон. Потому что, знаете, когда ты уже один раз за утро обнаружила в своих штанах нечто, чего там быть не должно, каким-то демоном тебя не запугать. По крайней мере, пока.

Во дворе и правда сидел демон. Чёрный, лоснящийся, с огромными перепончатыми крыльями, которые он сейчас небрежно складывал за спиной, будто зонтик после дождя. Размерами он был с доброго пони, и от него ощутимо тянуло жаром и серой. Но самым жутким было не это. Самым жутким было то, что он сидел на срубе колодца и старательно вылизывал лапу. А потом провёл этой лапой за ухом. Точь-в-точь как Персик, когда думает, что никто не видит.

— Барсик? — ляпнула я.

Демон замер на полудвижении. Зелёные глаза полыхнули так, что воздух вокруг едва не заискрился.

— Ещё раз, — раздался у меня в голове низкий, рокочущий голос, полный ледяного презрения, — и я за себя не ручаюсь.

— Понял. Не Барсик, — я выставила руки вперёд, показывая мирные намерения. — А как мне к тебе обращаться, о... э-э... Великий?

Демон спрыгнул с колодца, в два текучих шага оказался рядом (Федька сзади что-то пискнул и, кажется, спрятался за дверной косяк) и втянул носом воздух. Меня обдало жаром, как от открытой духовки. Вблизи стало видно, что шерсть у него не просто чёрная, а с тёмно-фиолетовым отливом, и на кончике хвоста дрожит синий огонёк.

— Шуша, — произнёс он наконец, и в голосе прорезалась нотка почти человеческой усталости. — Только, умоляю, не комментируй. Имя давал предыдущий хозяин. У него было своеобразное чувство юмора.

— Шуша, — повторила я, пробуя на вкус. — Лады. Шуша так Шуша. А отчества у демонов, прости, не бывает?

Демон издал звук, подозрительно похожий на вздох.

— Ты невыносим. Совсем как твой прадед.

— Мой — кто? — не поняла я, но тут из дома с рёвом вылетел батюшка, держа наперевес фамильный меч (тот самый, который княжич вчера ронял на палец).

— Изыди, исчадье! — заорал князь Всеволод. — Это наш дом! Не дам погубить наследника!

— Папа, стой! — я метнулась наперерез, но Шуша уже лениво поднял лапу, и меч в руках батюшки начал стремительно покрываться коркой льда. Князь ойкнул и выронил его, звонко брякнувший о булыжники.

— Я — фамильяр рода Волконских, — громко, чтобы слышали все, включая высунувшихся из окон слуг, произнёс Шуша. — Хранитель и хранитель. Демон седьмого круга, хаотический нейтрал. И, если вы сейчас не прекратите размахивать железками, я превращу этот меч в цветочек. В незабудку, кажется, у неё милый синий оттенок.

Батюшка открыл рот, закрыл и машинально перекрестился.

— Так ты... наш? — промямлил барон, который как раз выглянул из-за спины батюшки, прижимая к груди надкушенный пирожок как талисман.

— Я — ничей, — отрезал Шуша. — Но по условиям контракта с прапрадедом этого вот, — он кивнул на меня, — недоразумения, я обязан оберегать последнего мага в роду.

Пауза. Я переварила услышанное.

— Секунду. Мага? Какого мага? Магии же ноль. Мне вчера про это все уши прожужжали.

Шуша смерил меня долгим взглядом зелёных глаз. Таким, знаете, взглядом психиатра, который видит результаты МРТ и не знает, с чего начать объяснение.

— Вчера, — сказал он раздельно, — в этом теле магии не было. А сегодня утром проснулась ты. И вместе с тобой проснулась сила. Спит она, понимаешь ли, очень чутко, когда в носитель вселяется душа из другого мира. Это тебе не гаремом управлять.

Батюшка побагровел, набирая в грудь воздуха. Я поняла: сейчас начнётся крик «Что значит из другого мира?!», «Ты кто вообще такая?!» и прочие радости разоблачения. Надо было срочно брать ситуацию в свои руки.

— Тихо! — гаркнула я басом, и, о чудо, все замолчали. Даже Шуша ухом повёл удивлённо. — Папа, я всё объясню. Позже. А пока — да, я маг. И да, у нас теперь живёт демон. Но, с другой стороны, у барона Толстосуба, говорят, живёт ручная белка, которая гадит в гостях, и ничего, все терпят.

— Она не гадит! — возмущённо пискнул барон из укрытия.

— Вот и Шуша не будет, — подытожила я. — Да, Шуша?

Демон помолчал. Потом нехотя кивнул:

— Если меня будут кормить и не называть Барсиком.

— По рукам. — Я повернулась к Федьке, который уже выбрался из-за двери и смотрел на демона с бледным, но отчаянно-любопытным лицом. — Федька, распорядись насчёт обеда. Для Шуши — мяса, много. И, пожалуйста, накройте в столовой. Мы сейчас закончим с Агафьей, и я всем всё расскажу. Ну, или попытаюсь.

Агафья, которая всё это время стояла на крыльце, прижимая к груди край тёмного платка, вдруг тихо спросила:

— А что — «с Агафьей»? Вы про замужество?

Я подошла к ней, стараясь больше не спотыкаться (получилось почти), и, глядя ей в глаза, сказала:

— Агафья, ты не пойдёшь замуж за этого. То есть за меня. То есть... тьфу! Короче, никакого насильственного брака. Хочешь — оставайся здесь, пока в столицу не съездим и не разберёмся, что с этим миром не так. Хочешь — возвращайся к отцу.

Она выдержала мой взгляд. В её глазах, всё ещё печальных, мелькнула вдруг решимость.

— Я... я бы поехала в столицу. Если можно. Мне отец всё равно не обрадуется. А здесь... — она кинула быстрый взгляд на крыльцо, где стоял батюшка, — здесь тоже не особо ждут. А вы странный, но не злой.

— Сочту за комплимент, — я не удержалась и улыбнулась. Уголок губ Агафьи дрогнул в ответной улыбке.

— Ну, значит, решено! — громко объявила я, чтобы всем было слышно. — Едем в столицу. Я, Агафья, Федька и Шуша. Будем учиться магии, смотреть, что там с этим патриархатом можно сделать, и заодно узнаем, какого цвета мантия у тамошнего императора. А вы, батюшка, пока тут без меня гаремов не стройте и кровных обид не объявляйте. Договорились?

Батюшка, всё ещё бледный после истории с ледяным мечом, махнул рукой. То ли благословил, то ли хотел отмахнуться, как от мухи.

— Делайте что хотите, — пробурчал он. — Только вернись живым. И... этим. Магом. С деньгами. Род-то поднимать надо.

— Вот за этим и едем, — пообещала я, чувствуя, как Шуша, снова уменьшившийся до размера крупного кота, трётся об мои ноги. Урчание демона звучало как миниатюрный камнепад. И мне вдруг стало легко. Ну, или почти легко.

— Кстати, — пробормотал Шуша, запрыгивая мне на плечо, — в пути рекомендую купить тебе нормальный костюм. И штаны. И зеркало. Чтобы ты видел, какой абсурд творится с твоей мимикой, когда ты пытаешься косить под боярина.

— Заткнись, — буркнула я, поправляя съезжающего демона. — Тоже мне, модный критик нашёлся.

Сзади прыснула Агафья. Федька крякнул. И даже батюшка, кажется, сдавленно хмыкнул.

Так мы и стояли посреди двора: попаданка в чужой ширинке, печальная аристократка, циничный слуга и чёрный саркастичный демон, который требовал уважения.

Вот теперь, подумала я, это действительно начинает походить на начало приключения. Искренне твоего, во всех смыслах.

Пауза затянулась. Нарушил её, как ни странно, барон Толстосуб.

Он осторожно, бочком, выбрался из-за спины батюшки, всё ещё прижимая к груди надкушенный пирожок как оберег, и просипел:

— Дмитрий... то есть, ваша милость... это что же, этот... — он опасливо ткнул пальцем в сторону Шуши, — этот... он теперь всегда с нами будет?!

— Ну, — я покосилась на демона, который уже снова принял облик огромного чёрного кота и теперь с деланным равнодушием вылизывал лапу, — судя по тому, что он говорит про контракт с моим прапрадедом... Да, барон. Видимо, да.

— Господи помилуй, — барон перекрестился и зачем-то перекрестил ещё и пирожок.

Батюшка, который всё это время молча переваривал происходящее, наконец подал голос. Голос был глухой, с хрипотцой, какой бывает у человека, который только что узнал, что его сын — маг, а домашний кот — демон. И ни к одному из этих известий он не был готов.

— Димка, — сказал он, и я вздрогнула: впервые за всё утро он назвал княжича не «ты, оболтус», а по имени. Почти по-человечески. — Объясни мне, старому дураку. Ты — маг?

Я бросила быстрый взгляд на Шушу. Тот, не переставая вылизываться, едва заметно кивнул: дескать, не отвертишься.

— Похоже на то, — призналась я, стараясь, чтобы бас звучал увереннее. — Шуша говорит, что магия проснулась сегодня утром. Вместе со мной. То есть... вместе с новым мной.

Батюшка нахмурился. Его кустистые брови сошлись на переносице, и он стал похож на старого филина, которому сообщили, что мыши теперь летают.

— Что значит — «с новым тобой»? — медленно переспросил он.

Вот тут-то и настал момент истины. Я глубоко вздохнула, привыкая к ощущению того, как поднимается эта чужая, плоская грудь, и рубанула:

— Папа, я не Дмитрий. То есть, тело — его. А душа... душа моя. Меня Викой зовут. Я из другого мира попала. Случайно. Ляпнула кое-что перед сном, а боги, видимо, услышали и решили пошутить.

Тишина. Такая, что слышно было, как где-то на заднем дворе курица снеслась и, кажется, сама удивилась результату.

Батюшка открыл рот. Закрыл. Снова открыл.

— То есть, — произнёс он странно спокойным голосом, — мой сын теперь — баба?

— Женщина, — деликатно поправила я.

— Внутри, — уточнил батюшка.

— Внутри — женщина. Снаружи — ваш сын. Комплектация, так сказать, смешанная.

Батюшка перевёл взгляд на Агафью, будто ища у неё поддержки. Агафья смотрела на меня круглыми от изумления глазами, в которых, впрочем, страха не было. Скорее, жгучее любопытство пополам с надеждой.

— Так вот почему вы... вы сказали, что не женитесь на мне! — вдруг вырвалось у неё. — И про гарем... и про «девушка, а не кошка»... Это не княжич говорил! Это вы, да?

— Я, — созналась я и чуть поклонилась. — Вика. Будем знакомы официально. Простите, что так вышло. Я вообще-то собиралась просто книжку почитать и лечь спать, а оно вон как повернулось.

Агафья вдруг прыснула. Закрыла лицо руками, но плечи её затряслись — и на этот раз это был не плач, а самый настоящий смех. Тоненький, немного нервный, но искренний.

— Ой, — проговорила она сквозь смех, — ой, не могу... То есть, вы — барышня, а вас заставляют на мне жениться... А вам и самой-то, наверное, замуж невтерпёж...

— Вообще невтерпёж, — подтвердила я с облегчением. — Я вообще-то в своём мире кота завела и успокоилась.

— Кота! — Агафья снова зашлась смехом, и на этот раз к ней неожиданно присоединился Федька — тот самый циничный слуга, который до этого смотрел на всё с видом бывалого скептика. Теперь он откровенно ржал, утирая выступившие слёзы.

— Ох, ваша милость, — выдавил он, — это ж как представлю: барышня, в мужском теле, а ей говорят — «женись»...

Батюшка хлопнул ладонью по столбу крыльца. Все подпрыгнули.

— Хватит ржать! — рявкнул он. — Тут, понимаешь, семейная драма, а вы... — он перевёл дух и вдруг неожиданно закончил: — А вы гогочете. Хотя, положа руку на сердце... — он вдруг усмехнулся в усы, — ситуация и правда дурацкая.

И вот тут-то Шуша, который всё это время демонстративно игнорировал человеческую суету, соизволил подать голос.

— Если вы закончили с истериками, — произнёс он всё тем же низким, рокочущим голосом у меня в голове, — предлагаю перейти к делу. Ваш... сын, или кто он теперь, — маг. Магия нестабильна, носитель не обучен. Если мы не начнём тренировки в ближайшее время, он может случайно превратить родовое поместье в тыкву. Я, как фамильяр, этого допустить не могу.

— В тыкву? — переспросил батюшка, и в его голосе прозвучало что-то похожее на детский испуг.

— Или в кабачок, — уточнил Шуша. — С тыквой у меня ассоциации приятнее. Так вот. Ей... ему нужно ехать в столицу, в Академию. Или хотя бы к частному наставнику.

— А чего не здесь? — спросил батюшка, явно пытаясь вернуть себе хоть крупицу контроля над ситуацией.

— Потому что здесь, — Шуша спрыгнул на землю и встряхнулся, — нет нужных артефактов, книг и, простите за прямоту, мозгов, способных уследить за этим ходячим недоразумением. — Он кивнул в мою сторону. — А в столице есть. Кроме того, — демон обвёл хвостом двор, — там меньше вероятность, что соседи, прознав про «странного княжича», решат напасть и оттяпать земли, пока наследник занят превращением меча в цветочки.

Батюшка крякнул и погладил бороду. Было видно, что в его голове сейчас крутятся колёсики — медленно, со скрипом, но крутятся.

— А это... — он вдруг глянул на меня исподлобья, — точно не пройдёт? Ну, то, что он — она? Может, обратно как-то?

Я пожала плечами:

— Понятия не имею. Но Шуша прав: чтобы разобраться, нужна столица.

— И тебе нужны деньги, — вдруг встрял барон Толстосуб. Все повернулись к нему. Он, уже немного осмелевший, даже пирожок отложил на перила. — На дорогу. На Академию. На всё. А казна у Волконских, уж простите за прямоту, в плачевном состоянии.

Батюшка нахмурился, но спорить не стал.

— Сколько? — спросил он коротко.

— Много, — вздохнул барон. — Но я, так и быть, войду в положение. — Он полез за пазуху и вытащил увесистый кошель. — Вот. Здесь пятьдесят золотых. Это в долг. Под честное слово, что Дмитрий... или как там его... Вика? Вернёт род Волконских на карту. И заодно привезёт мне из столицы что-нибудь полезное. Говорят, там артефакты продают.

— Привезу, — пообещала я, принимая кошель. — И вам спасибо, барон. Вы неожиданно добрый человек.

— Я не добрый, — буркнул барон, снова хватая пирожок. — Я дальновидный. Если вы раскроете свой потенциал, Волконские снова поднимутся. А у меня с ними договор о сотрудничестве. Взаимовыгодном. Так что не подведите.

— Не подведём, — кивнула я и повернулась к Агафье, которая всё ещё стояла на крыльце, теребя край платка. — Ну, а вы что решили? Что вам больше по душе: вернуться к отцу или поехать с нами в столицу?

Агафья подняла глаза. И знаете, что я в них увидела? Не страх. Не покорность. А тихую, но очень отчётливую сталь. Такую, какая бывает у людей, которые долго-долго ждали своего часа — и наконец дождались.

— Я поеду с вами, — сказала она твёрдо. — Отец всё равно считает, что я «неудачный товар». А здесь... здесь вы — первая, кто посмотрел на меня как на человека, а не как на мышеловку. Я не хочу это терять.

— Вот и ладушки, — я улыбнулась ей — и, кажется, впервые за всё утро улыбка у меня вышла не кривой и не дурацкой, а вполне себе человеческой. — Значит, завтра выезжаем.

— Зачем завтра? — Шуша, снова превратившийся в человека, стоял, прислонившись к колодцу и скрестив руки на груди. Теперь, когда он не пугал никого огненными шарами, можно было его рассмотреть. Высокий, бледный, с острыми скулами и чёрными волосами, спадающими на плечи. И эти глаза — зелёные, с вертикальным, как у кота, зрачком. Он выглядел как модель из журнала «Тёмные силы Today», и, кажется, прекрасно об этом знал.

— А чего тянуть? — продолжал он. — Соберите самое необходимое — и в путь. До темноты успеем добраться до трактира «Три ржавых подковы». Я, конечно, не в восторге от их сервиса, но ночевать в поле ещё хуже.

— Но... — начала было я, но Шуша перебил:

— Что — «но»? Ты маг, но не обученный. Твоя сила может выкинуть фортель в любой момент. Лучше выехать сейчас, пока всё спокойно, и к вечеру быть под крышей.

— Он прав, — неожиданно поддержал демона батюшка. — Езжайте. Федьку возьми с собой — он парень верный, хоть и языкатый. И Агафью. И это... — он вдруг запнулся, потом махнул рукой, — береги себя. Или себя. Тьфу, совсем запутался. В общем, возвращайся. Ты — последняя надежда рода, хоть и... не совсем та, что я ожидал.

Я шагнула к нему и, подчиняясь какому-то внезапному порыву, обняла. Батюшка окаменел: видимо, Дмитрий никогда не позволял себе таких нежностей. Но спустя секунду его рука неуверенно легла мне на плечо и даже чуть похлопала.

— Ладно, ладно, — пробормотал он. — Иди уже. А то передумаю.

Через час мы собрались. Федька уложил в дорожную сумку самое необходимое: сменную рубаху, плащ, флягу (на этот раз с водой, а не со сбитнем — проверено лично), остатки золота и тот самый перочинный ножик, над которым батюшка вчера смеялся. Агафья вышла в скромном дорожном платье, с узелком в руках, и в её глазах горел тот самый тихий, но упрямый огонь. Шуша снова стал котом и теперь восседал на плече Федьки с видом султана, которого несут в паланкине.

И вот, когда мы уже двинулись к воротам, нас догнал барон Толстосуб. Запыхавшийся, красный, он размахивал каким-то свёртком.

— Постойте! — крикнул он. — Вот! Чуть не забыл! — и сунул свёрток мне в руки. — Это карта. Старая, но точная. Трактир «Три ржавых подковы» там отмечен. И ещё... — он замялся, — если встретите в столице хорошую невесту... Ну, такую, чтобы не очень смеялась, когда я ем...

— Пришлю, — пообещала я торжественно. — Как минимум одну.

— И я не шутил, помните? — барон подмигнул. — Артефакт мне привезите. Или зелье от одышки.

— Договорились!

И мы вышли за ворота. Дорога стелилась под ноги — пыльная, ухабистая, совсем не похожая на трассу из моего мира. Но, знаете, в этом было что-то удивительно правильное. Потому что здесь нельзя было ехать на автопилоте: нужно было смотреть под ноги, уворачиваться от колдобин и держать ухо востро. А когда смотришь под ноги — меньше зацикливаешься на том, что у тебя ширинка, и как с ней управляться.

— Эй, Вика, — вдруг раздался голос Шуши, который по-прежнему сидел на плече у Федьки и теперь щурился на дорогу. — Ты карту-то развернула?

Я остановилась, сунула руку в сумку и вытащила баронов свёрток. Развернула. И уставилась на пожелтевший пергамент, исчерченный какими-то линиями, кружочками и пометками на непонятном языке.

— Шуша, — позвала я. — А ты, случайно, не умеешь это читать?

— Умею, — отозвался демон. — Но не буду.

— Почему?!

— Потому что ты — маг. А маг должен уметь сам. Это азы. Разбирайся.

— Шуша!

Но кот уже закрыл глаза и заурчал — так громко, что птицы с ближайшего дерева сорвались и улетели.

Федька покосился на демона, на меня, на Агафью — и глубокомысленно изрёк:

— Ну, начинается...

И я вдруг поняла: да. Начинается. Настоящее приключение. С картой, которую я не умею читать, с демоном, который притворяется котом, с девушкой, которая никогда не видела большого мира, и с парнем, который видал всякое, но даже он не видел женщину в теле княжича.

Мы двинулись дальше — к трактиру «Три ржавых подковы», к разбойникам, к тайнам и, возможно, к славе. А может, и к полному провалу.

До трактира мы добрались, когда солнце уже цеплялось краем за верхушки деревьев. «Три ржавых подковы» представляли собой зрелище... колоритное. Вывеска висела на одной петле и жалобно скрипела при каждом дуновении ветра, крыльцо просело так, что Федька, поднимаясь, мрачно заметил: «Того гляди к предкам спустимся», а внутри пахло жареным луком, элем и чем-то ещё, что я бы назвала «ароматом приключений». Попахивало, если честно, застарелым дымом и мокрой шерстью, но после целого дня пути даже это казалось почти уютным.

Хозяин — тот самый, с фиолетовыми глазами, — встретил нас у входа. Вблизи он выглядел ещё загадочнее: высокий, худой, с неестественно бледной кожей и глазами, которые мерцали в полумраке как два аметиста. Одет был в чёрное, что, конечно, добавляло ему баллов по шкале «таинственный незнакомец».

— Путники, — произнёс он низким, обволакивающим голосом. — Давненько здесь не появлялись гости из рода Волконских.

Я уже открыла рот, чтобы выдать стандартное «мы просто переночевать, спасибо», но вспомнила наше утро, вспомнила демона, вспомнила карту, которую так и не научилась читать, и ляпнула:

— Слушайте, если вы сейчас скажете, что я Избранный и должен спасти мир, — я развернусь и пойду ночевать в сарай.

Хозяин моргнул. Потом, к моему удивлению, вдруг усмехнулся — коротко, сухо, но всё же.

— Нет, — сказал он. — Вы просто должны заплатить за ужин. Я — Арчибальд, хозяин этого заведения. Никаких пророчеств. Только бизнес.

— Арчибальд? — переспросила я, чувствуя, как где-то в районе моего плеча (где сидел Шуша в кошачьем обличье) возникает лёгкая вибрация. Демон заурчал. Не злобно, а скорее... заинтересованно.

— Имя как имя, — пожал плечами хозяин. — Ну, так что, будете заказывать ужин или весь вечер на пороге стоять?

— Будем! — подала голос Агафья и тут же смутилась собственной смелости. Но я одобрительно кивнула: правильно, привыкай.

Мы заняли стол в углу — подальше от глаз, поближе к камину. Федька отправился устраивать нашу единственную лошадь (вторую мы купили по дороге у какого-то совсем отчаявшегося крестьянина), Агафья тихо раскладывала на коленях свой нехитрый узелок, а Шуша...

Шуша снова стал человеком.

И вот тут-то всё и началось.

Если вы никогда не видели, как демон седьмого круга в человеческом обличье впервые в жизни садится за общий стол, — вы многое потеряли. Честное слово.

Шуша был красив — об этом я вроде уже упоминала. Высокий, бледный, с чёрными волосами, которые спадали на плечи как дорогой шёлк, и острыми скулами, достойными кисти какого-нибудь возрожденческого мастера. Глаза — зелёные, с вертикальным кошачьим зрачком, — мерцали в полумраке трактира, как два изумруда. Одет он был, разумеется, во всё чёрное (видимо, у демонов дресс-код такой). В общем, если бы в этом мире существовал журнал «Тёмные силы Today», Шуша был бы на обложке. И он об этом прекрасно знал.

Но как только на столе появились приборы — а Арчибальд, надо отдать ему должное, сервировал вполне прилично для придорожной дыры, — всё пошло наперекосяк.

Шуша уставился на свою тарелку. Потом — на вилку. Потом — на нож. Потом снова на вилку. В его взгляде читалось сложное чувство, которое я бы расшифровала как «что это за игрушки и почему вы тычете ими в еду, когда у вас есть руки?».

— Это... — начал он, беря вилку двумя пальцами, как какую-то диковинную заморскую гадость, — что за пыточные инструменты?

— Столовые приборы, — терпеливо пояснила я. — Вилка, нож, ложка. Люди пользуются ими, чтобы есть. Цивилизованно.

— Ци-ви-ли-зо-ван-но, — произнёс Шуша по слогам, будто пробуя слово на вкус. Слово ему явно не понравилось. — То есть, когда я ем мясо лапами, это, по-вашему, нецивилизованно?

— Именно.

— А когда ты сегодня утром пытался надеть штаны задом наперёд — это, стало быть, цивилизованно?

Я поперхнулась. Агафья, не выдержав, фыркнула в кулак. Но быстро взяла себя в руки и неожиданно для всех (и для себя, кажется, тоже) произнесла:

— Позвольте, я покажу.

Мы все уставились на неё. Она, раскрасневшись, взяла свой нож и вилку.

— Мой отец... он всегда говорил, что аристократу неприлично не уметь пользоваться приборами, — пояснила она тихо. — Меня учили. Долго. И строго. Так что, если позволите...

И она показала. Изящно, аккуратно — вилка в левой, нож в правой, отрезала кусочек мяса, поднесла ко рту. Движения плавные, точёные. Сразу видно: не одну сотню раз повторяла.

Шуша смотрел на неё, сощурив глаза. Потом перевёл взгляд на свою вилку. Потом снова на Агафью. В его зелёных глазах промелькнуло что-то вроде уважения пополам с раздражением.

— И долго ты этому училась? — спросил он.

— Год, — ответила Агафья. — Но вы... вы способный. Думаю, справитесь быстрее.

— Я — демон седьмого круга, — напомнил Шуша ледяным тоном. — Я управляю огнём и тьмой. Я могу превратить этот трактир в горстку пепла одним движением брови. И ты предлагаешь мне учиться пользоваться... вилкой?

— Да, — спокойно ответила Агафья, и я увидела в её глазах ту самую сталь, которую заметила утром. — Если вы хотите путешествовать с нами, вам придётся соблюдать приличия. В столице демонов, которые едят руками, могут не понять.

Шуша открыл рот. Закрыл. Потом взял вилку. Неуклюже, но уже не двумя пальцами. Повертел в руке и вдруг мрачно изрёк:

— В преисподней таких проблем не было.

— А что у вас было в преисподней? — не выдержала я. — Кроме котлов и грешников?

— Сырое мясо, — ответил Шуша. — И отсутствие столовых приборов. И вообще столов. Мы ели с пола.

— Как коты? — уточнила я.

Шуша метнул в меня испепеляющий взгляд. Но вилку взял. И через пять минут, ворча и огрызаясь, уже довольно сносно орудовал ножом. Федька, вернувшийся с конюшни и заставший эту картину, присвистнул:

— Ничего себе. Демона дрессируют. А я-то думал, меня уже ничем не удивить.

— Заткнись, — буркнул Шуша, но без особой злобы.

Вилка ещё пару раз выскальзывала у него из пальцев, нож упорно не хотел резать мясо (потому что Шуша держал его лезвием вверх), а когда на столе появился чай и пирог, демон и вовсе впал в ступор. Ложку он, кажется, счёл личным оскорблением: зачем зачерпывать жидкость, если можно просто вылакать? Но под строгим взглядом Агафьи он нехотя подчинился.

Я смотрела на эту картину — и чувствовала, как внутри разливается странное, тёплое чувство. Нет, не от сбитня (его на стол не подавали, и я была этому безмерно рада). А от того, что мы — такая разномастная, нелепая, невозможная компания — сидим тут, в трактире на краю мира, и учим демона есть вилкой. И Агафья, которая ещё вчера не смела поднять глаз, теперь командует Шушей. И Федька, который перестал бояться и теперь отпускает саркастичные комментарии. И я — попаданка, маг-недоучка, которая до сих пор не знает, с какой стороны подойти к собственной магии.

Арчибальд, проходя мимо с подносом, бросил взгляд на нашу компанию и вдруг тихо произнёс:

— Забавные вы. Давно таких не видел.

— Каких — таких? — спросила я.

— Разных, — сказал он. — И при этом... вместе. Это редкость. Берегите друг друга.

И ушёл, прежде чем я успела что-то ответить.

Шуша наконец справился с чаем (держа кружку так, будто в ней был яд) и вдруг повернулся ко мне.

— Вика, — сказал он тихо, почти без сарказма. — Завтра начнём тренировки. Я не шутил насчёт тыквы. Твоя магия нестабильна.

— Я готова, — кивнула я. — То есть... мне кажется, готова. Хотя если честно, я понятия не имею, что делать.

— Узнаешь, — коротко пообещал Шуша и снова взялся за вилку. На этот раз — почти правильно.

Агафья улыбнулась ему — тепло, без страха. И Шуша, страшный демон седьмого круга, не стал огрызаться в ответ. Только уши (по-прежнему слегка заострённые) едва заметно порозовели.

Федька, глядя на всё это, глубокомысленно изрёк:

— Ну, если демоны вилками учатся пользоваться, может, и я как-нибудь грамоте обучусь, а?

— Обязательно, — пообещала я. — Будем учиться все вместе. А теперь давайте спать. Завтра — столица. А до неё ещё топать и топать.

Проснулась я от того, что кто-то нагло тыкал меня в щеку. Не пальцем — лапой. Когтистой. С чуть выпущенными коготками.

— Вставай, — пророкотал знакомый голос у меня в голове. — Солнце уже высоко. Завтрак стынет. И твоя подопечная, кажется, задумала что-то недоброе.

— Агафья? — я села, протирая глаза, и тут же приложилась локтем о спинку кровати. — Ай! Что она задумала?

— Не знаю, — Шуша, сидевший на подоконнике в обличье кота, дёрнул хвостом. — Но она смотрит на меня так же, как вчера, перед тем как начать урок с вилкой. И это меня, признаться, настораживает. Собирайся давай, маг-недоучка. Без тебя я к столу не сяду.

Я усмехнулась про себя. Демон седьмого круга, повелитель огня и тьмы, боялся сесть за стол без поддержки. Кажется, вчерашний урок не прошёл для него даром.

Кое-как приведя себя в порядок (штаны — правильно, рубашка — не наизнанку, уже рекорд!), я спустилась в общий зал.

Там уже вовсю пахло кашей, свежим хлебом и чем-то травяным. За угловым столом сидела Агафья — с абсолютно безмятежным видом, будто не она вчера впервые в жизни смеялась в голос. Перед ней стояла тарелка, кружка и — о боже — маленькая десертная ложка. А напротив неё, спиной ко мне, сидел Шуша в человеческом обличье и, кажется, гипнотизировал кружку с молоком.

Арчибальд, проходя мимо с подносом, бросил на меня короткий взгляд:

— Ваши спутники уже в сборе. И ваш... э-э... друг, кажется, в глубокой задумчивости. Я бы даже сказал, в трауре по чему-то.

— По лапам, — тихо ответила я. — По свободным лапам без вилок. Спасибо, Арчибальд.

И двинулась к столу.

— Доброе утро, — сказала я, подсаживаясь. — Что у вас тут?

Шуша поднял на меня взгляд — мученический, полный вселенской обречённости.

— У нас тут, — процедил он, не разжимая зубов, — продолжение пытки. Твоя протеже считает, что раз я вчера освоил вилку, сегодня должен освоить ложку для десерта.

— Это для каши, — поправила Агафья мягко, но настойчиво. — И это не пытка. Это этикет.

И понеслось…

— Эти-кет, — произнёс Шуша тем же тоном, каким вчера пробовал на вкус слово «цивилизованно». — А в преисподней мы ели кашу так...

Он поднял кружку и сделал движение, будто собирается вылакать содержимое.

— Нет! — Агафья мягко, но решительно опустила его руку. — Ложкой. Вот так.

И она показала. Снова. Терпеливо, подробно, с той же точёной грацией, что и вчера. Шуша смотрел на неё с таким выражением, будто она предлагала ему не кашу есть, а как минимум станцевать менуэт.

— Агафья, — сказал он медленно, — ты понимаешь, что я за свою жизнь испепелил три города, четыре крепости и одного особенно наглого мага?

— Понимаю, — кивнула она, не моргнув. — И тем не менее, ложка. В левую руку. Нет, левую.

Шуша скрипнул зубами. Но ложку взял. Кривовато, неуклюже, явно чувствуя себя полным идиотом. Но взял.

Я наблюдала за этой картиной с абсолютным, почти священным восторгом. Федька, подошедший с подносом (он взял на себя заботу о завтраке), застыл на полдороги и зашептал мне на ухо:

— Это вообще законно? Демона — ложкой?

— Тсс, — отмахнулась я. — Не мешай. Тут исторический момент.

Шуша тем временем зачерпнул кашу. Неуклюже, но зачерпнул. Поднёс ко рту. Промахнулся — капля упала на стол. Он зашипел, как настоящий кот, которому на лапу наступили.

— Ничего, — успокоила Агафья. — С первого раза ни у кого не получается. Попробуйте ещё.

— Я демон седьмого круга, — напомнил Шуша, но уже как-то без огонька. — Я не должен...

— А вы попробуйте, — мягко перебила Агафья, — не как демон. А как... гость. За столом. Среди друзей.

И тут случилось странное. Шуша замолчал. Посмотрел на неё — долгим, нечитаемым взглядом зелёных глаз. Потом перевёл взгляд на меня. Потом на Федьку, который всё ещё стоял столбом с подносом.

— Среди... друзей? — переспросил он тихо.

— Ну да, — подтвердила я. — Ты теперь с нами. А мы — друзья. Это значит, что мы будем над тобой подшучивать, но не дадим в обиду. И кашей поделимся. Даже если ты её мимо рта пронесёшь.

Шуша моргнул. Кажется, слово «друзья» было для него ещё более незнакомым, чем «этикет». Но спорить не стал. Только буркнул что-то неразборчивое, взял ложку и — с четвёртой попытки — всё-таки отправил кашу в рот.

— Ну вот, — улыбнулась Агафья. — А вы боялись.

— Я не боялся! — возмутился Шуша, но уши у него снова порозовели. Совсем чуть-чуть, кончиками.

Федька наконец поставил поднос и плюхнулся на скамью рядом со мной.

— Ну, — сказал он, оглядывая нашу компанию, — если демоны кашу ложкой едят, может, и лошадь наша летать научится, а?

— Не дождёшься, — отрезал Шуша, но уголок его губ дрогнул. Почти улыбка. Почти.

После завтрака — который Шуша окрестил «позором на двадцать золотых», потому что он всё-таки опрокинул кружку с молоком на колени, а Агафья даже бровью не повела, только сказала: «Ничего, отстирается» — мы начали собираться в дорогу.

То есть, как — «мы». Я собиралась. Федька собирал. Агафья перебирала свой нехитрый узелок, то и дело бросая короткие взгляды на Шушу — видимо, прикидывала, не пора ли его учить ещё и салфеткой пользоваться. А Шуша, снова ставший котом, сидел на перилах крыльца и с видом оскорблённой королевы вылизывал пострадавшее от молока колено.

— Ты на лошади-то умеешь? — спросил Федька, подтягивая подпругу на нашей второй кобыле. Кобыла была молодая, нервная и, кажется, не одобряла всю нашу компанию разом. Особенно Шушу. При виде демона она косила глазом и издавала звук, похожий на «хр-р-р».

— Я? — я задумалась. Воспоминания княжича подкинули смутную картинку: он, верхом, падает в лужу. Потом ещё раз. И ещё. — Ну, в теории. Практика, правда, была так себе.

— Ясно, — вздохнул Федька. — Тогда поедем шагом. И лучше привяжите себя к седлу. На всякий случай.

Агафья, которая уже сидела в седле с неожиданной для такой тихой девицы лёгкостью, чуть заметно улыбнулась:

— Я могу ехать рядом. Если что — поймаю.

— Вот уж спасибо, — буркнула я, взбираясь на кобылу. Та немедленно сделала шаг в сторону, и я чуть не съехала обратно. Шуша, наблюдавший эту картину с крыльца, негромко хмыкнул в усы.

— И не стыдно? — бросила я ему. — Мог бы и помочь.

— Мог бы, — согласился Шуша. — Но это же унизительно. И весело.

— Скотина ты, а не кот, — резюмировала я.

— Я демон седьмого круга. Я выше этих ваших классификаций.

Арчибальд вышел на крыльцо проводить нас. В утреннем свете его фиолетовые глаза казались ещё более необычными, почти светящимися. Он скрестил руки на груди и вдруг сказал:

— Княжич. На пару слов.

Я подъехала ближе, чуть не снеся коленом перила.

— Слушаю.

— Там, — он кивнул куда-то в сторону дороги, — за лесом, будет мост. Старый. Через овраг. Последнее время там пошаливают.

— Разбойники? — уточнила я, вспомнив предупреждения Потапа.

— Можно сказать и так, — Арчибальд помолчал, будто подбирая слова. — Только это не простые разбойники. Они не грабят. Они... проверяют. Ищут что-то. Или кого-то.

— Очень конкретное описание, спасибо, — вздохнула я. — И что им надо?

Арчибальд чуть склонил голову набок, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на интерес.

— Не знаю, — сказал он медленно. — Но они почему-то всегда останавливают магов. И тех, кто ещё не знает о своей силе. Будьте настороже.

Шуша, до этого делавший вид, что происходящее его не касается, вдруг спрыгнул с перил и в два мягких прыжка оказался на моём седле. Кобыла испуганно всхрапнула, но демон только цыкнул на неё — и она странно затихла.

— Мост, говоришь? — промурлыкал Шуша, и в его голосе послышалось что-то, чего я раньше не слышала. Какая-то... ностальгия? — Интересно.

— Ты знаешь это место? — спросила я.

— Возможно, — уклончиво ответил кот. — Поехали, маг-недоучка. До темноты нужно пересечь лес. Не хочу ночевать среди деревьев: там сыро, и прошлый раз я чихал три дня.

— Демоны чихают?

— Демоны всё делают. Со вкусом. Поехали.

И мы двинулись в путь.

Дорога петляла среди полей, потом нырнула в лес, и сразу стало темнее и тише. Деревья смыкались над головой, образуя живой туннель из ветвей и листьев, пахло прелью, грибами и чем-то сладким — не то дикий мёд, не то цветущая липа. Федька ехал первым, насвистывая что-то себе под нос и изредка похлопывая лошадь по шее. Агафья держалась рядом со мной, и я заметила, что её рука то и дело касается пояса, где у неё висел маленький, но явно острый кинжал.

— Ты откуда это? — спросила я.

— От отца, — ответила она коротко. — Он считал, что женщине оружие ни к чему. А матушка считала иначе. Тайком научила.

— Так ты ещё и с ножом умеешь?

— Я много чего умею, — ответила Агафья всё так же тихо, но в её голосе прозвучала гордость. — Просто раньше этого никто не спрашивал.

Я хотела ответить что-то, но тут Шуша, до этого дремавший в седельной сумке, вскинул голову. Уши его встали торчком, хвост напрягся.

— Тише, — сказал он мысленно, и я машинально передала «тише» вслух.

— Что такое? — Федька натянул поводья, останавливая лошадь.

— Впереди, — Шуша спрыгнул на землю и потянул носом воздух, — кто-то есть. У моста. Трое. Может, четверо. И один из них — не человек.

Мы переглянулись.

— Не человек — это как ты? — уточнила я.

— Нет, — Шуша прищурился. — Я — демон. А это что-то другое. Полукровка. Или наймит. Не знаю. Но магией от него несёт за версту.

— И что нам делать? — спросила Агафья, и её рука сама легла на рукоять кинжала.

Шуша вдруг ухмыльнулся — совсем по-человечески, хотя был в кошачьем обличье.

— Как что? — сказал он с явным предвкушением. — Поедем знакомиться. Заодно и проверим, на что способна наша Вика. А то всё вилки да ложки — скучно.

— Я не готова! — возмутилась я.

— Никто не готов, — философски заметил Федька и тронул лошадь вперёд. — Так всегда и живём.

Агафья молча кивнула и вытащила кинжал из ножен. Лезвие тускло блеснуло в лесном полумраке. И мы двинулись к мосту.

Мост показался из-за деревьев внезапно — как старая, давно забытая декорация к какой-то мрачной пьесе. Он был каменный, но камень этот выщербился и покрылся мхом, а перила с одной стороны обрушились, так что мост выглядел так, будто его бросили здесь умирать ещё при прадедах нынешнего батюшки. Под ним, в овраге, лениво журчал ручей — слишком тихий и слишком тёмный для такого солнечного дня.

А перед мостом горел костёр. И вокруг костра сидели они.

Трое. Двое выглядели как обычные наёмники — кожа, железо, неухоженные бороды и взгляды, какими обычно смотрят на мир люди, давно махнувшие на него рукой. Но третий...

Третий сидел чуть поодаль, на камне, и не смотрел в огонь. Он смотрел прямо на нас. И когда я поймала его взгляд, то сразу поняла: вот этот — не человек.

Внешне он был почти обычным — высокий, поджарый, с пепельными волосами, стянутыми в низкий хвост, и тонкими, какими-то слишком резкими чертами лица. Одет в тёмно-серое, без доспехов, но с мечом на поясе — длинным, узким, явно не для парадов. Но главное было в другом. Когда он моргнул, его глаза на долю секунды полыхнули серебряным — как отблеск луны на воде. И воздух вокруг него едва заметно дрожал, как над горячим асфальтом в июльский полдень.

— Маг, — тихо сказала я.

— Наймит, — поправил Шуша, и в его мысленном голосе прозвучала такая смесь узнавания и раздражения, что я невольно напряглась. — Полукровка. И, кажется, я его знаю.

— Откуда?!

— Из прошлого, — уклончиво ответил кот. — Очень далёкого прошлого. Не отвлекайся. Они заметили нас.

И правда. Один из наёмников уже поднимался на ноги, лениво, как человек, который делает привычную, давно надоевшую работу. Второй остался сидеть, но руку положил на рукоять топора.

— Эй, путники! — крикнул тот, что встал. Голос у него был хриплый и какой-то... скучающий. — Через мост — только после проверки!

— И что же вы проверяете? — отозвался Федька, останавливая лошадь. Голос его звучал спокойно, но я заметила, как побелели костяшки его пальцев на поводе.

— Не что, а кого, — внезапно подал голос третий, тот самый полукровка. И голос у него был под стать внешности: тихий, с серебристым отзвуком, как будто где-то на заднем плане звенит струна. — Мы ищем магов. Необученных. Тех, кто ещё не знает о своей силе. Или знает, но не умеет ею пользоваться.

— И что вы делаете, когда находите? — спросила я, и мой бас прозвучал, кажется, громче, чем нужно. Эхо прокатилось над оврагом и затихло где-то в кронах.

Полукровка чуть склонил голову набок, разглядывая меня, как разглядывают необычный экспонат.

— Смотря кого находим, — произнёс он, и его губы тронула едва заметная улыбка. — Кого-то приглашаем с нами. Кого-то... предупреждаем. А кого-то, — он вдруг перевёл взгляд на Шушу, и улыбка исчезла, — узнаём. Здравствуй, Шуша. Давно не виделись.

Повисла пауза. Я перевела взгляд с полукровки на нашего демона, с демона — обратно. Шуша, всё ещё в кошачьем обличье, сидел на моём седле и, кажется, раздумывал: то ли притвориться обычным котом, то ли уже не стоит.

— Мирослав? — произнёс он наконец вслух, и в его голосе человеческого было больше, чем кошачьего. — Ты всё ещё жив?

— Как видишь, — полукровка развёл руками. — А ты, я погляжу, обзавёлся компанией. И, если не ошибаюсь, — он снова посмотрел на меня, и в его глазах мелькнул серебряный огонь, — молодым магом.

— Это не твоё дело, — отрезал Шуша.

— Ошибаешься. — Мирослав поднялся с камня и сделал шаг вперёд. — Это именно моё дело. Я работаю на того, кто ищет магов. Необученных магов. Таких, как твой спутник.

— И кто же твой наниматель? — спросила я, пытаясь, чтобы голос не дрожал. Получалось так себе.

Мирослав посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом. Потом вдруг улыбнулся — на этот раз почти тепло.

— А ты смелый мальчик. Или... — он прищурился, и воздух вокруг него заколебался сильнее, — не совсем мальчик? Интересно. Очень интересно.

— Я — Дмитрий Волконский, — сказала я твёрдо (и про себя порадовалась, что имя княжича выговорила без запинки). — И мы просто едем в столицу. Учиться магии.

— В столицу? — Мирослав вдруг рассмеялся — коротко, сухо, будто каркнул. — Ты хоть знаешь, что сейчас творится в этой твоей столице? Маги без родового покровительства — дичь. На них охотятся. Их скупают, продают, используют. Ты — ходячий ресурс, княжич. И если я это вижу, то другие — тоже увидят.

— Я не ресурс, — возразила я.

— Пока нет, — легко согласился Мирослав. — Но станешь, если не научишься защищаться. — Он помолчал, потом добавил: — Хочешь, дам совет?

— Бесплатных советов не бывает, — буркнул Шуша.

— Этот бесплатный. — Мирослав встал напротив меня и заглянул прямо в глаза. — У тебя внутри — сила. Древняя, нестабильная, чужая этому телу и оттого ещё более опасная. Если ты её выпустишь сейчас, без подготовки, она порвёт тебя в клочья. А если не выпустишь — порвут другие. Так что ищи наставника. Быстро. И не доверяй никому, кто предложит «помощь» за просто так.

— Кроме тебя, разумеется? — не удержалась Агафья. Её голос, обычно тихий, прозвенел в тишине леса как колокольчик — но колокольчик, который внезапно вытащил кинжал.

Мирослав перевёл взгляд на неё. Удивлённо. Заинтересованно.

— Девочка с ножом, — произнёс он. — И с языком. Мне нравятся такие. Нет, я не предлагаю помощь. Я предлагаю предупреждение. Дальше — сами.

Он кивнул наёмникам, и те нехотя расступились, освобождая проход к мосту.

— Так просто? — не поверила я.

— А зачем усложнять? — Мирослав пожал плечами и снова сел на свой камень. — Я узнал то, что хотел. А ты получил повод задуматься. И, Шуша, — добавил он уже через плечо, — позаботься о них. Особенно о девочке.

— Сам знаю, — отрезал кот. — Поехали, Вика.

Мы двинулись через мост. Копыта лошадей глухо простучали по старому камню, и звук этот утонул в журчании ручья. Когда я оглянулась, костёр всё ещё горел. Мирослав сидел на камне и смотрел нам вслед. И, кажется, улыбался.

— Шуша, — сказала я, когда лес сомкнулся за нами, и дорога снова побежала среди полей, — кто это? И что у вас за история?

Демон долго молчал. Потом вздохнул — совсем по-человечески.

— Это, — сказал он, — та самая история, из-за которой я стал фамильяром рода Волконских. И я расскажу её. Но не сейчас. Сейчас нам нужно добраться до следующего трактира и там спокойно сесть и подумать. Потому что то, что сказал Мирослав, — правда. В столице тебя ждут. Но ждут не с цветами. А с цепями.

— С цепями? — переспросила Агафья, и в её голосе прозвучала ярость. Настоящая, совсем не тихая.

— С цепями, — подтвердил Шуша. — Магов в этом мире либо покупают, либо уничтожают. Третьего не дано.

Я сглотнула. В моём старом мире меня тоже пытались купить — зарплатой, условиями, обещаниями карьерного роста. В этом мире, видимо, всё ещё проще и грубее. Ну что ж.

— Не дождутся, — сказала я.

Кобыла подо мной всхрапнула, будто соглашаясь. Шуша промурлыкал что-то неразборчивое. А Агафья сжала кинжал крепче — и в её глазах загорелся тот самый стальной огонёк, который я уже успела полюбить.

Вот так мы и ехали: четверо (считая демона, который притворяется котом, и лошадь, которая притворяется спокойной), навстречу столице, которая нас ждёт с цепями. Но, знаете... почему-то мне всё равно было хорошо. Потому что, когда у тебя за спиной демон с краснеющими ушами, под боком — девица с ножом, а впереди — враги, которые тебя ещё не знают, приключение перестаёт быть страшным. Оно становится... личным.

От моста мы отъехали молча. Лес постепенно редел, уступая место пологим холмам, заросшим вереском и какими-то колючими кустами, но никто не спешил нарушать тишину. Федька больше не насвистывал. Агафья не выпускала кинжал из рук, хотя опасность вроде бы миновала. А Шуша... Шуша сидел в своей седельной сумке, свернувшись клубком, и делал вид, что дремлет. Но я-то видела: уши у него подрагивали, а кончик хвоста нервно дёргался туда-сюда.

— Шуша, — позвала я наконец. — Ты обещал тренировку. И рассказ.

Кот открыл один глаз. Зелёный, с вертикальным зрачком, он мерцал в солнечном свете, как полудрагоценный камень.

— Тренировку — да. Рассказ — позже. Не всё сразу, маг-недоучка. У тебя и так голова сейчас лопнет от впечатлений.

— Не лопнет, — возразила я. — У меня голова крепкая.

— Это мы ещё проверим, — хмыкнул Шуша, но всё же выбрался из сумки, потянулся (сначала передними лапами вперёд, потом задними назад, совсем как Персик на ковре) и спрыгнул на землю. — Сворачивайте к ручью. Нам нужна вода и открытое пространство. На случай, если ты что-нибудь подожжёшь.

— Что-нибудь — это, например, лошадь? — уточнил Федька.

— Лошадь — это в лучшем случае, — отрезал Шуша. — В худшем — себя.

Я сглотнула. Перспектива самоподжога меня, мягко говоря, не вдохновляла. Но отступать было некуда.

Мы нашли небольшую поляну у ручья. Федька привязал лошадей к старой иве, Агафья устроилась на поваленном бревне, аккуратно расправив юбку, но кинжал так и оставила на коленях — «на всякий случай». А Шуша, снова приняв человеческий облик (на этот раз без спецэффектов, просто взял и вырос в свою бледнокожую красивую версию), встал напротив меня, скрестив руки на груди.

— Итак, — начал он тоном университетского лектора, которому достался самый тупой студент, — что ты знаешь о магии?

— Ничего, — честно ответила я.

— Уже прогресс, — кивнул Шуша. — Большинство людей думают, что знают что-то, а на деле не знают ничего. Ты хотя бы честна. Слушай внимательно: магия — это не огненные шары из книжек. Ну, то есть, шары — тоже. Но главное — это воля. Твоя воля, направленная на то, чтобы изменить реальность. Ты хочешь, чтобы камень сдвинулся — и он сдвигается. Ты хочешь, чтобы сухая ветка загорелась — и она горит. Ты хочешь, чтобы враг ослеп на минуту, — и он ослеп. Но всё это работает только при одном условии.

— Каком?

— Ты должна точно знать, чего хочешь. Не сомневаться. Не бояться. Не отвлекаться на мысли вроде «ой, а вдруг не получится». Потому что магия питается от твоей уверенности. Сомнение — яд для заклинаний.

— Звучит просто, — осторожно заметила я.

— Звучит, — согласился Шуша, и в его зелёных глазах мелькнул опасный огонёк. — А теперь попробуй. Видишь камень?

Он указал на небольшой булыжник, лежавший у кромки воды, — серый, гладкий, размером с мою бывшую женскую ладонь.

— Вижу.

— Подними его. Мысленно. Не руками. Просто представь, что он становится легче воздуха, и подними.

Я вытянула руку. Уставилась на камень. Представила, как он отрывается от земли, как парит в воздухе...

Камень не шелохнулся.

— Сильнее представляй, — подсказал Шуша. — Не проси. Приказывай. Ты — маг. Камень — просто камень. Кто тут главный?

— Я, — пробормотала я. — Я главная. Давай, каменюка. Взлетай. Я тебе приказываю.

Из моих пальцев вдруг вырвался сноп искр. Ярких, золотых, с лёгким шипением — как от бенгальского огня на Новый год. Искры полетели вперёд, ударились о камень, зашипели — и камень вдруг подпрыгнул. Невысоко, на пол-ладони от земли, но подпрыгнул.

— Получилось! — заорала я, забыв про бас.

— Тише, — поморщился Шуша, но в его голосе промелькнуло что-то вроде одобрения. — Получилось — громко сказано. Но для первого раза неплохо. Теперь попробуй ещё раз. Без искр. Искры — это красиво, но бесполезно. Это твоя сила выплёскивается наружу, потому что ты не умеешь её контролировать. А ты должна научиться.

— Как?

— Как с вилкой, — вдруг раздался тихий голос. Мы с Шушой оба обернулись. Агафья сидела всё на том же бревне, но теперь на её губах играла лёгкая улыбка. — Помните? Вы, господин Шуша, тоже сначала не умели. А потом взяли и научились. Просто попробовали.

Шуша уставился на неё. Открыл рот. Закрыл.

— Сравнила, — буркнул он наконец. — Магию — и вилку.

— Принцип тот же, — не сдавалась Агафья. — Вы сказали: «Не бояться. Не сомневаться». Разве с вилкой было не так же?

Демон замолчал. Его уши — заострённые, бледные — чуть заметно порозовели. Кажется, он только сейчас осознал, что его, демона седьмого круга, только что поставили в один ряд с неумелым новичком, который учится есть ложкой. Ирония была слишком хороша, чтобы он её не оценил.

— Ладно, — вздохнул он. — Давай ещё раз, Вика. Только на этот раз не ори и не маши руками. Просто сконцентрируйся.

Я выдохнула. Закрыла глаза. Представила камень. Представила, как он поднимается — медленно, плавно, без искр и фейерверков. Просто камень, который верит мне. Просто магия, которая слушается.

— Получается, — прошептал Федька где-то в стороне. — Глядите, получается!

Я открыла глаза. Камень висел в воздухе. Невысоко, на уровне моей ладони, и чуть покачивался, будто раздумывая — падать ему или нет. Но он висел. Сам.

— Убери его, — скомандовал Шуша, и в его голосе прозвучало напряжение. Не страх — скорее, готовность вмешаться, если что-то пойдёт не так. — Медленно. Опусти на место.

Я представила, как камень опускается. Он послушался — правда, в последний момент всё-таки плюхнулся в ручей, подняв фонтан брызг, но Шуша даже не поморщился.

— Хорошо, — сказал он, и в его голосе, кажется, промелькнуло уважение. — Очень хорошо. У тебя редкий дар, Вика. Редкий и опасный. И теперь я понимаю, почему Мирослав так на тебя смотрел.

— Как — так? — спросила я, отряхивая брызги с рукава.

— Как на будущую проблему, — ответил Шуша. — Либо на будущее оружие. Он ещё не решил, что с тобой делать. Но захочет решить. И, боюсь, не только он.

Я опустилась на траву. Ноги вдруг стали ватными, а в висках застучало от усталости — магия, оказывается, вытягивает силы похлеще трёхчасового совещания в зуме.

— Шуша, — сказала я, глядя на ручей и на камень, который теперь мирно лежал в воде, как ни в чём не бывало, — а ты обещал рассказать. Про Мирослава. Про контракт. Про то, почему ты вообще стал фамильяром Волконских.

Демон сел рядом — прямо на траву, не заботясь о своём чёрном одеянии. Агафья подошла ближе и опустилась на корточки, всё ещё сжимая кинжал. Федька остался у лошадей, но я видела: он весь обратился в слух.

— Ладно, — произнёс Шуша, глядя куда-то вдаль, за деревья. — Слушайте. Это длинная история.

— Мы никуда не торопимся, — тихо сказала Агафья.

И Шуша начал рассказывать.

Шуша сидел на траве, скрестив ноги, и смотрел не на нас — а куда-то сквозь. Туда, где за деревьями догорал невидимый закат, где ручей продолжал своё бесконечное бормотание, где, кажется, само время замедлилось, чтобы выслушать его.

— Я не всегда был котом, — начал он. И осёкся.

— Это мы уже поняли, — мягко подсказала Агафья.

— Нет. — Шуша покачал головой. — Я не в том смысле. Я не всегда был... таким. Саркастичным. Колючим. Тем, кто учится есть вилкой и делает вид, что ему плевать.

Он замолчал, подбирая слова. Я никогда не видела его таким — беззащитным, что ли? Как будто он стоял на краю чего-то очень тёмного и решался прыгнуть.

— Это началось давно, — произнёс он наконец. — Ещё до того, как Волконские стали Волконскими. До того, как этот мир разделили на княжества и роды. Я был свободным демоном. Седьмого круга, как и говорил. Огненная стихия, тёмные тропы, всё такое. — Он криво усмехнулся. — И был у меня друг.

— Мирослав? — догадалась я.

— Нет. Мирослав был... позже. Другом звали Элиана. Мы вместе работали. Он — человек, я — демон. Странный тандем, но в те времена это было обычно. Нас нанимали для охраны караванов, для защиты деревень, иногда — для войны. Мы не задавали вопросов. Мы просто делали своё дело. И однажды...

Он снова замолчал. Рука его бессознательно потянулась к вороту чёрной рубахи, будто хотела что-то нащупать под тканью.

— Однажды нас наняли охранять замок. Маленький, в горах. Там жила женщина. Знатная, но небогатая. Вдова. И у неё была дочь.

— И ты влюбился, — тихо сказала Агафья.

Шуша поднял на неё глаза. И в этом взгляде не было ни сарказма, ни колючести. Только старая, застарелая боль.

— Да, — сказал он просто. — Я влюбился. Демон седьмого круга — в человеческую девушку. Это звучит как начало дурной баллады, которую поют по трактирам. Но это было. Она... — он усмехнулся, совсем невесело, — она пахла яблоками. Всегда. Даже зимой, когда яблок не найти. И смеялась так, что птицы замолкали.

Я покосилась на Федьку. Тот стоял, забыв про лошадей, и слушал, приоткрыв рот. Кажется, он впервые в жизни видел демона, который признаётся в любви.

— А потом? — спросила я.

— А потом пришли враги. — Голос Шуши стал жёстче. — Другой род. Им нужна была земля, невеста, власть — обычный набор. Мы с Элианом защищали замок три дня. На четвёртый Элиана убили. А на пятый враги прорвались в главную башню. Где была она.

Он замолчал. Ручей журчал, заполняя паузу.

— Я не успел. Понимаешь? — Шуша поднял на меня взгляд, и в его зелёных глазах что-то полыхнуло. Не огонь — скорее, его отражение в старом пепле. — Я был демоном. Я мог испепелить целую армию. Но я опоздал. На минуту. Она упала с башни. Сама. Чтобы не достаться врагам.

Агафья тихо ахнула и прижала руку ко рту. Её пальцы, всё ещё сжимавшие кинжал, побелели.

— И тогда я сделал то, что делают демоны, когда теряют всё, — продолжал Шуша. — Я сжёг замок. И врагов. И себя тоже. Почти.

— Почти? — переспросила я.

— Контракт, — произнёс Шуша. — Когда я горел — в прямом смысле, вместе с башней, — появился он. Прапрадед Волконских. Первый князь рода. Он был там случайно, проездом. И он предложил сделку. Я становлюсь фамильяром его рода на тысячу лет. А он спасает меня от окончательной гибели. Связывает мою жизнь с линией наследников. Пока жив хоть один Волконский — жив и я. И наоборот.

— И ты согласился?

— Я хотел умереть, — просто ответил Шуша. — Но он сказал одну вещь. Он сказал: «Ты отомстил. Но этого мало. Отомстить — значит забыть. А ты хочешь помнить». И я... да. Я хотел помнить. Её запах. Её смех. Даже боль. Поэтому я согласился.

Повисла тишина. Даже ручей, кажется, притих из уважения.

— И теперь ты — наш, — тихо сказала Агафья. — На тысячу лет.

— Теперь я ваш, — подтвердил Шуша. — При всех дурацких вилках, завтраках и штанах задом наперёд. — Он вдруг усмехнулся. — Но знаете что? За последние двести лет этот род не рождал ни одного мага. Я уже думал, что всё — Волконские выродились, остался только этот, — он кивнул в мою сторону, — который плачет над кинжалом. А потом появляешься ты — попаданка из другого мира. И всё переворачивается.

— Это комплимент? — уточнила я.

— Это факт, — отрезал Шуша. — Ты — первая за двести лет, кто заставил меня снова бояться. И снова надеяться.

— Надеяться на что? — спросила Агафья.

Шуша перевёл взгляд на неё. Долгий, странный взгляд — будто он только что увидел в ней что-то, чего раньше не замечал.

— На то, что тысяча лет — это не срок, — сказал он. — А начало.

Мы молчали. Федька шмыгнул носом и отвернулся — делал вид, что поправляет подпругу. Агафья медленно, осторожно, убрала кинжал в ножны и вдруг протянула руку к Шуше. Тот вздрогнул, но не отодвинулся. И тогда она — тихая, кроткая Агафья, которую учили только вышивать и ловить мышей, — положила ладонь на его плечо. Просто положила. И не убрала.

— Хорошо, что ты согласился тогда, — сказала она тихо. — Иначе у нас не было бы друга. И учителя.

Шуша ничего не ответил. Но его уши — заострённые, демонические — предательски порозовели. На этот раз не от стыда. От чего-то совсем другого.

Я сидела на траве и смотрела на эту картину, и внутри у меня что-то щёлкало, будто кусочки пазла вставали на место. Демон, который любил и потерял. Девушка, которую считали «бесполезным товаром». Слуга, который видел всё и не разучился верить. И я — попаданка в мужское тело, которая учится поднимать камни силой мысли.

— Шуша, — сказала я. — А что там с Мирославом? Ты сказал, он был позже.

Демон вздохнул и кивнул:

— Мирослав — это другая история. Мы встретились, когда я уже был фамильяром. Лет триста назад. Он тогда был молод и глуп, как ты сейчас. — Он покосился на меня. — И тоже искал силу. Нашёл. Но плата была высока.

— И кто же он теперь? Наймит с серебряными глазами?

— Да. Работает на того, кто когда-то дал ему эту силу. А тот, кто дал, — Шуша помрачнел, — не любит Волконских. И никогда не любил. Так что встреча с Мирославом — это только начало.

— Тогда хорошо, что ты нас тренируешь, — сказала я.

— Хорошо, — согласился Шуша и вдруг поднялся с травы. — Тренировка номер два. Завтра. На рассвете. А сейчас — всем спать. Завтра нам ехать дальше, а после такого разговора мне нужно... помолчать.

И он, снова превратившись в кота, прыгнул на нижнюю ветку старой ивы, свернулся клубком и закрыл глаза. Но я заметила: прежде чем закрыть, он бросил короткий взгляд на Агафью. И в этом взгляде было что-то, чего я раньше не видела. Какой-то тёплый, почти нежный огонёк.

«Ох, — подумала я про себя, — кажется, у нас тут намечается ещё одна история». Но вслух ничего не сказала. Потому что устала. Потому что голова шла кругом. И потому что завтра — тренировка номер два.

А я до сих пор не знаю, как поднять камень без искр.

Проснулась я от того, что в нос ударил запах. Сладкий, приторный, с нотками ванили и чего-то неуловимо знакомого. Я открыла глаза и увидела перед собой кружку.

— Сбитень? — прохрипела я, отшатываясь.

— Чай, — обиженно сказал Федька. — Нормальный чай. С мёдом. И травами. Я сам заварил!

Я недоверчиво принюхалась. Пахло действительно чаем. Без перца. Без хрена. Без адского пламени. Прогресс.

— А где Шуша с Агафьей?

— Там, — Федька махнул рукой куда-то в сторону ручья.

Я села, завернулась в плащ и выглянула из-под импровизированного навеса, который Федька соорудил из одеяла и двух палок. Утро было солнечное, туман уже рассеялся, и у ручья сидели двое. Шуша в человеческом обличье мрачно смотрел на что-то в своей ладони. Агафья стояла рядом, руки в боки, и — о боги — отчитывала его. Демона седьмого круга. Как нерадивого ученика.

— ... и в следующий раз вы сначала спрашиваете, съедобный гриб или нет! Это же элементарные правила безопасности! А вдруг он ядовитый?

— Я демон, — глухо отозвался Шуша. — Я не могу отравиться грибом.

— А вдруг он волшебный? Превратились бы в лягушку — что тогда?

— Я демон седьмого круга. Я не превращаюсь в лягушек. Я превращаю в лягушек других.

— И всё равно нужно быть осторожнее!

Я подошла ближе, давясь смехом. На ладони у Шуши лежал маленький, сморщенный гриб. Судя по следам зубов, демон попробовал его на вкус. И, судя по выражению его лица, гриб был невкусный.

— Что случилось? — спросила я.

— Я нашёл гриб, — доложил Шуша таким тоном, будто докладывал о смене династии. — Решил попробовать. Агафья считает, что это было опрометчиво.

— Это было глупо! — уточнила Агафья.

— Господи, — я опустилась на траву и захохотала. — Демон, который сжёг три города, чуть не отравился грибом. У нас будет самая эпичная книга в истории.

— Я не травился, — возразил Шуша. — Гриб оказался безвредным. Просто невкусным.

— И как он на вкус?

— Как носки, — мрачно ответил демон.

— Откуда ты знаешь вкус носков? — тут же встрял Федька, который подошёл следом за мной.

Шуша поднял на него взгляд, полный ледяного презрения.

— Я прожил тысячу лет. За это время случалось всякое. Закрыли тему.

Мы не закрыли. Мы ржали ещё минут пять. Агафья пыталась сохранять серьёзность, но в конце концов сдалась и тоже засмеялась. Шуша сидел с видом оскорблённой добродетели, но усы у него подрагивали — верный признак того, что он еле сдерживает смех.

— Ладно, — сказала я, когда мы наконец отсмеялись. — Тренировка номер два. Что будем делать? Поднимать камни? Запускать молнии?

Шуша оживился. Видимо, перспектива хоть как-то восстановить свой авторитет была слишком соблазнительной.

— Сегодня, — сказал он, поднимаясь с травы и отряхивая чёрное одеяние, — мы будем учиться чувствовать магию вокруг. Видеть скрытое. Понимать, что за чем стоит.

— Как вчера с камнем?

— Сложнее. Камень — это просто камень. А вокруг нас — сотни вещей, которые не то, чем кажутся. Например...

Он обвёл рукой поляну.

— Вот ручей. В нём есть магия?

Я прислушалась. Присмотрелась. Ручей журчал, перекатывая мелкие камешки, и... ничего особенного.

— Нет? — предположила я.

— Есть, — возразил Шуша. — Вода всегда немного магическая, особенно проточная. Если присмотреться, она светится.

Я присмотрелась. И правда — над водой висело лёгкое, едва заметное голубое свечение. Как будто кто-то растворил в ручье щепотку лунного света.

— Вижу! — обрадовалась я. — Голубое!

— Отлично. А теперь посмотри на Федьку.

Я перевела взгляд на нашего конюха. Тот стоял, скрестив руки, и смотрел на меня с выражением «ну давай, удиви меня».

— Тёмно-зелёный, — сказала я. — Как мох.

— Интересно, — пробормотал Шуша. — А теперь на Агафью.

Агафья сидела на бревне и снова чистила кинжал. От неё исходило серебристое свечение. Спокойное. Ровное. Красивое.

— Серебро, — сказала я. — У Агафьи серебро.

— А у меня? — спросил Шуша.

Я повернулась к нему. И замерла.

От Шуши шло пламя. Алое и золотое, мощное, живое, оно переливалось, дышало, пульсировало в такт его дыханию. А внутри пламени, в самой сердцевине, мерцала крошечная серебряная искра. Такая же, как у Агафьи.

— У тебя огонь, — сказала я. — И серебро внутри.

— Что? — Шуша нахмурился. — Серебро?

— Да. Маленькое. Но есть.

Повисла пауза. Шуша смотрел на меня, потом на Агафью, потом снова на меня.

— Это называется связь, — сказал он наконец. — Ты видишь связи между людьми. И не только людьми. Это очень редкий дар, Вика. Им обладают единицы. Обычно он проявляется у... — он запнулся.

— У кого?

— У тех, кто умеет любить, — тихо ответил Шуша.

Я замерла. Агафья замерла. Даже Федька перестал жевать травинку.

— То есть я вижу любовь? — переспросила я.

— Не совсем. Скорее, глубокую эмоциональную связь. Привязанность. Заботу. Готовность защищать. То, что связывает людей сильнее любой магии.

Я перевела взгляд с Шуши на Агафью. С Агафьи на Шушу. Искра в его пламени была крошечной, но очень чёткой. И Агафья, сама того не зная, светилась тем же серебром.

— Ого, — сказала я. — Кажется, я знаю, кто кому нравится.

— Вика! — рявкнул Шуша, и его уши стали пунцовыми.

— Я ничего не говорила! — я подняла руки в жесте «сдаюсь». — Просто интересное наблюдение. Чисто научное.

— Научное? — Шуша скрестил руки на груди. — Ты только что использовала редчайший магический дар для того, чтобы выяснить, кто с кем...

— Дружит? — невинно подсказала я.

— Вика!

Агафья, которая всё это время молча слушала, вдруг тихо рассмеялась.

— Господин Шуша, — сказала она, — у вас уши красные.

— Ничего у меня не красные!

— Красные-красные. Как свёкла.

— Я демон седьмого круга! У меня не может быть ушей как свёкла!

— Может, — подтвердила Агафья, и в её глазах плясали весёлые искорки. — Я час назад видела, как вы гриб жевали, а теперь у вас уши красные. Привыкайте.

Шуша открыл рот. Закрыл. Беспомощно посмотрел на меня, ища поддержки. Я сделала вид, что очень занята изучением ручья.

— Светится, да, — подтвердила я в пространство. — Голубенькое. Красивое.

— Предатели, — констатировал Шуша. — Вы все предатели. Я окружён предателями. И грибами.

— И смущёнными демонами! — добавил Федька.

— Всё, — Шуша развернулся и зашагал к лошадям. — Собираем лагерь. Выезжаем немедленно. Пока я ещё кого-нибудь не прибил.

— Кого — «кого-нибудь»? — уточнила я.

— Всех, — донёсся ответ. — Особенно конюхов. И магов-недоучек.

— А девиц с ножами? — спросила Агафья.

Шуша запнулся.

— Девиц с ножами — в последнюю очередь, — буркнул он и полез на лошадь.

Мы переглянулись и дружно заржали. Даже Агафья уже не сдерживалась, смеясь в голос, а Федька утирал выступившие слёзы.

— Господи, — выдохнула я, пытаясь отдышаться, — и почему в моей прошлой жизни не было таких утр?

— Потому что в твоей прошлой жизни не было демонов, которые едят грибы, — резонно заметил Федька.

— И краснеют ушами, — добавила Агафья.

— И грозят всех прибить, но при этом пьют чай из кружки, — подытожила я. — Ладно, поехали. До столицы ещё топать и топать.

И мы поехали дальше, по направлению к трактиру «Старая мельница», где нас, по уверениям Шуши, ждали нормальные кровати, горячий ужин и, возможно, какие-нибудь неожиданные знакомства.

— Вот это сервис, — пробормотал Федька, спрыгивая с лошади и с наслаждением разминая затёкшую спину. — Никаких тебе разбойников у входа. Даже скучно.

— Не накаркай, — отозвалась Агафья, поправляя платок, но в голосе её слышался не испуг, а скорее привычная настороженность.

Шуша, который последние два часа ехал в седельной сумке, притворяясь спящим котом, выбрался наружу и втянул носом воздух. Его зелёные глаза блеснули в темноте.

— Пахнет вкусно, — признал он, спрыгивая на землю и плавно перетекая в человеческую форму. — И тихо. Слишком тихо. Мне это не нравится.

— Тебе никогда ничего не нравится, — заметила я, спешиваясь (на удивление ловко, между прочим! Видимо, тело княжича наконец-то начинало вспоминать, что оно мужское и вполне себе спортивное).

— Мне нравится тишина, когда она не такая... красноречивая.

Мы переглянулись, но спорить не стали. Демон седьмого круга, как известно, видит на пару слоёв реальности глубже нас, смертных. Поэтому мы просто молча поднялись на крыльцо и вошли внутрь.

В общем зале было тепло, шумно и, к счастью, абсолютно обычно. Несколько купцов в углу играли в кости, пара наёмников дремала у камина, а здоровенная тётка с поварёшкой в руке разносила подносы с ужином. Пахло всё тем же гусем, а ещё хмелем и свежим хлебом.

— О! — обрадовался Федька, протискиваясь к стойке. — У вас тут прямо...

— Не «у нас», — перебил его скрипучий голос.

Я обернулась. За стойкой стоял не хозяин, а... девица. Да ещё какая. Высокая, широкоплечая, с парой длинных рыжих кос, уложенных короной вокруг головы, в простом, но явно дорогом тёмно-зелёном платье и... с арбалетом в руках. Она аккуратно, даже с какой-то нежностью, протирала его ложе тряпицей.

— То есть, простите, — сказала я, выходя вперёд и стараясь, чтобы бас не дрогнул. — А где же хозяин?

— Хозяин, — девица подняла на нас ярко-карие, почти янтарные глаза и смерила меня оценивающим взглядом, от которого сразу захотелось встать смирно и проверить, на месте ли штаны, — спит. У него мигрень. Я за него. Ингрид.

— А... — я запнулась. — Вы его дочь?

— Племянница. Приехала из столицы погостить. И заодно присмотреть за порядком. — Она кивнула куда-то в угол, и только тут я заметила, что в углу, связанный по рукам и ногам, сидит какой-то мужик с разбитой губой и заткнутым ртом. — Вон тот господин пытался расплатиться фальшивыми монетами. Больше не пытается.

Федька нервно сглотнул. Шуша, наоборот, как-то заинтересованно хмыкнул, разглядывая девицу. Агафья же, без малейшего страха, подошла к стойке и, глядя прямо в глаза Ингрид, произнесла:

— Нам нужен ужин. И комнаты. Четыре.

— Три, — поправил Шуша.

— Четыре, — отрезала Агафья, даже не обернувшись. — Господин Шуша, вы ночью храпите, когда в кошачьей форме. Мяукаете. А мне нужно выспаться.

Шуша открыл рот. Закрыл. Кончики его ушей стремительно покраснели. Федька подавился смешком. Я же смотрела на эту картину и понимала: Агафья больше не та тихая мышка, которую мы когда-то забрали из дома её отца. Она стала... Ну, той самой женщиной, которая сначала подаёт вам вилку, а потом пришпиливает вас же к стулу кинжалом, если вы не умеете ею пользоваться. И наблюдать за этим было одно удовольствие.

Ингрид вдруг улыбнулась — широко, открыто, совсем по-мальчишески.

— Мне нравится эта девица, — сказала она, кивая на Агафью. — И ты, парень, — она перевела взгляд на меня и вдруг прищурилась. — Интересный ты какой-то. Басишь, а взгляд женский. И магией от тебя фонит так, что у меня арбалет вибрирует.

Я чуть не поперхнулась воздухом. Шуша мгновенно шагнул вперёд, закрывая меня собой.

— Ты — охотница, — сказал он негромко. — Я чувствую железо. И старую кровь.

— А ты — демон, — парировала Ингрид, ничуть не испугавшись. — Я чувствую огонь. И кошачью шерсть. Ну и что? Здесь, — она обвела рукой зал, — всем плевать, кто ты. Лишь бы платили и не буянили. Так что расслабься, котик. И присаживайтесь. Сейчас принесу ужин.

Она убрала арбалет под стойку, подхватила поднос и двинулась к кухне. Уже у дверей она обернулась и добавила, обращаясь почему-то к Агафье:

— И да, если твой демон попробует сжечь тут что-нибудь, я вычту из вашего счёта. За каждую подпалину — плюс золотой.

Шуша только зубами скрипнул. Но промолчал. Что было, наверное, самым мудрым решением за весь день.

Мы заняли стол у окна. Федька тут же принялся изучать меню, написанное мелом на доске, а Агафья с Шушей сели рядом, и, кажется, между ними происходил какой-то безмолвный диалог. Я не прислушивалась. Мои мысли были заняты другим.

Ингрид. Столичная племянница с арбалетом наперевес и взглядом, который видит больше, чем говорит. Она появилась в этом трактире именно сейчас. Случайно? Я покосилась на Шушу — тот смотрел на Ингрид с таким же подозрением, с каким обычно разглядывал новую еду. Кажется, мы оба подумали об одном и том же: в нашей жизни случайностей уже давно не бывает. Судьба, похоже, взяла за правило подкидывать нам колоритных персонажей с той же регулярностью, с какой Федька теряет подковы. И если это правило не нарушится, то к концу путешествия у нас соберётся целая армия. По крайней мере, скучно точно не будет.

— О чём задумалась? — спросила Агафья, пододвигая ко мне кружку с травяным чаем. (Ура! Никакого сбитня!)

— О том, что у нас очень интересная компания, — честно ответила я. — Демон, попаданка, боевая невеста, конюх-философ, сереброглазый наймит, а теперь ещё и девица с арбалетом, которая не боится ни первого, ни второго. Надеюсь, она не захочет нас убить.

— Не захочет, — неожиданно успокоил Шуша, принюхиваясь к своей кружке. — Она заинтересована. Это хуже.

— Почему?

— Потому что убить — это просто. А заинтересованность означает, что она будет лезть в наши дела, задавать вопросы и, чего доброго, предложит помощь. А плата за такую помощь, — он отхлебнул и поморщился (чай был недостаточно горячим для его вкуса), — может быть самой неожиданной.

Словно в ответ на его слова, дверь кухни распахнулась, и появилась Ингрид с огромным подносом, уставленным тарелками с дымящимся гусём, хлебом и той самой яблочной шарлоткой. Она ловко расставила всё на столе, а потом, уперев руки в боки, оглядела нас.

— Значит так, — сказала она тоном, не предвещающим ничего хорошего. — Я тут присмотрелась. И поняла, что вы — самая странная компания, которая появлялась в этих краях за последние полгода. А значит, с вами будет весело.

— Мы не ищем приключений, — быстро сказала я.

— А приключения и не спрашивают, — отмахнулась Ингрид. — Короче. Завтра я возвращаюсь в столицу. Одна ехать скучно, а с вами, я так понимаю, будет не скучно. Предлагаю объединиться. Я — в качестве охраны и проводника. Вы — в качестве источника развлечений. Идёт?

Шуша с Агафьей переглянулись. Я подумала о загадочных врагах, которые охотятся на магов. О том, что нам нужен кто-то, кто знает столицу. О том, что девица с арбалетом, которая не боится демонов, — это, пожалуй, именно то, чего нам не хватало.

— Идёт, — сказала я. — Но с одним условием.

— Каким?

— Вы не будете стрелять в моих друзей. Даже если Шуша попробует украсть ваш арбалет.

— Он не попробует, — спокойно сказала Ингрид, глядя на демона. — Потому что он умный котик.

Ингрид весело фыркнула:

— Добро пожаловать в команду, мелкая. Ну и в компашку вы попали, ребята. С демоном, барышней-переростком в мужском теле и Федькой. Чую, в столице мы наделаем шуму!

И я вдруг поняла, что да. Мы действительно можем наделать шуму. Потому что нас уже пятеро — и это ещё не предел. До столицы оставался день пути. А это значило, что самое интересное только начинается.

Утро в «Старой мельнице» началось не с кофе. И не с чая. И даже не с нравоучений Агафьи, к которым я, честно говоря, уже почти привыкла. Утро началось с того, что Федька прибежал в общий зал с лицом человека, который только что увидел призрака, и выпалил:

— Там эта... рыжая... она вашего демона расстреливает!

Я подавилась хлебом. Агафья уронила ложку в кашу. Тишина в зале стала такой глубокой, что было слышно, как за окном водяное колесо со скрипом проворачивается на пол-оборота.

— Федька, — сказала я, стараясь сохранять спокойствие (получалось плохо), — уточни, пожалуйста. «Расстреливает» — это в прямом смысле? Из арбалета? Болтами?

— Ну да! — Федька активно закивал. — Я пошёл лошадей проведать, а там, на заднем дворе, эта... Ингрид. И ваш Шуша. И она в него целится. А он стоит и смотрит на неё, как на мышь.

— Как на мышь? — переспросила Агафья, и бровь её поползла вверх. — Господин Шуша?

— Именно! С таким выражением, знаете, будто она сейчас не выстрелит, а просто чай предложит.

Мы с Агафьей переглянулись, синхронно встали из-за стола и, не сговариваясь, быстрым шагом направились к заднему выходу. Я на ходу пыталась представить, что могло заставить демона седьмого круга стоять под прицелом и ухмыляться. Вариантов было два: либо Ингрид его загипнотизировала, либо... Либо ему это нравилось. И то, и другое звучало одинаково тревожно.

Задний двор «Старой мельницы» был обнесён невысоким каменным забором, за которым шумели старые липы. У стены сарая, шагах в тридцати от цели, стояла Ингрид — в том же тёмно-зелёном платье, но теперь без рукавов (и откуда у неё такие мышцы?!), с арбалетом, вскинутым к плечу. Рыжие косы были убраны под простой кожаный ободок. А напротив неё, прислонившись спиной к стволу старой липы, стоял Шуша. В человеческом обличье. Сложив руки на груди. И действительно смотрел на неё с тем самым выражением, которое Федька описал как «на мышь». Только мышь, наверное, была бы уже испепелена одним этим взглядом.

— Доброе утро! — крикнула я, стараясь, чтобы голос звучал бодро. — Мы не помешали?

— Ничуть! — радостно отозвалась Ингрид, даже не обернувшись. — Мы тут просто заключаем пари.

— Пари? — переспросила Агафья, и её голос прозвучал подозрительно. — Какое именно?

— Я утверждаю, — Ингрид чуть довернула арбалет, ловя солнечный блик на наконечнике болта, — что смогу попасть в яблоко у него на голове. А он утверждает, что я промахнусь.

Я перевела взгляд на Шушу. На голове у демона действительно лежало яблоко. Красное, блестящее, явно только что с дерева. Оно чуть покачивалось на его чёрных волосах, придавая всей картине оттенок сюрреализма.

— Шуша, — произнесла я медленно, — а ты уверен, что это хорошая идея? Ты, конечно, демон, но...

— Я уверен, — перебил меня Шуша с ледяным спокойствием, — что это дурацкая идея. Но я также уверен, что не могу отказаться от вызова. Это вопрос чести.

— Чести? — уточнила Агафья. — Или упрямства?

— Это одно и то же.

Ингрид хмыкнула и, прежде чем кто-то из нас успел что-то возразить, нажала на спуск.

Тетива звонко щёлкнула. Болт сорвался, со свистом рассёк утренний воздух и... пролетел в сантиметре от яблока, вонзившись в ствол липы где-то на уровне демонского уха. Яблоко даже не шелохнулось.

Шуша даже не моргнул. Только уголок его губ дрогнул в самой самодовольной улыбке, которую я когда-либо видела на лице человека... или демона.

— Мимо, — констатировал он тоном превосходства.

Ингрид нахмурилась, опуская арбалет. На её лице отразилась целая гамма чувств: от удивления до досады и — что самое интересное — плохо скрываемого восхищения.

— Потрясающе, — пробормотала она. — Ты даже не дёрнулся. Ни один мускул. Обычно люди хотя бы зажмуриваются.

— Я не человек, — напомнил Шуша, снимая яблоко с головы и элегантно надкусывая его. Раздался громкий, сочный хруст. — И правило чести выполнено. Ты стреляла — я не двигался. Пари за мной.

— Ладно, котик, — Ингрид неожиданно широко улыбнулась и закинула арбалет на плечо. — Твоя взяла на этот раз. Но реванш! Я требую реванша. После завтрака. Без яблок.

— Посмотрим, — уклончиво ответил Шуша и, повернувшись к нам, добавил совсем другим тоном, в котором послышалась плохо скрываемая забота: — А вы чего встали? Идите доедать. Каша стынет.

— Я уже всё съела, — сказала Агафья, и взгляд её стального цвета пригвоздил демона к липе не хуже арбалетного болта. — И я всё видела. Господин Шуша, вы рисковали своей головой.

— Риск был минимален, — отозвался Шуша, надкусывая яблоко ещё раз. — Я чувствую полёт стрелы. И болта. И даже мухи, если она летит достаточно быстро. Это врождённое.

— И давно вы это умеете?

— Лет восемьсот, — небрежно бросил демон. — Плюс-минус пара десятилетий.

Ингрид, которая до этого с интересом прислушивалась к разговору, вдруг замерла.

— Восемьсот? — переспросила она, и её янтарные глаза округлились. — Так ты не просто демон. Ты... древний демон.

— Оскорбление или комплимент? — осведомился Шуша, приподняв бровь.

— Пока не решила. — Ингрид прищурилась, и на её лице появилось то самое выражение, которое я бы назвала «охотничьим». — Но знаешь, котик, ты становишься всё интереснее.

Шуша поперхнулся яблоком. Агафья, стоявшая рядом, издала странный звук — не то фырканье, не то сдавленный смешок. Федька, который до этого момента тактично делал вид, что чинит седло, вдруг хрюкнул от смеха, зажимая рот рукой.

— Идёмте завтракать, — быстро сказала я, чувствуя, что ещё немного, и наш демон либо провалится сквозь землю, либо превратит всех нас в лягушек. — Ингрид, вы с нами?

— Обязательно, — отозвалась та, подхватывая арбалет. — Мне нужно обсудить с вами дорогу. И заодно... — она покосилась на Шушу, который всё ещё сжимал в руке недоеденное яблоко с таким видом, будто это была его последняя надежда, — заодно узнать, что ещё умеет этот ваш пушистый.

Минут через десять мы уже сидели в общем зале за большим столом. Ингрид, как и обещала, принесла добавку: пирог с капустой, копчёную колбасу и огромный кувшин с клюквенным морсом. Агафья вернулась к своей каше, но то и дело бросала короткие взгляды то на Шушу, то на Ингрид. Федька уплетал колбасу за обе щеки, делая вид, что его тут вообще нет (мудрая тактика). А я, намазывая масло на кусок свежего хлеба, пыталась понять, как мы вообще дошли до жизни такой.

— Значит так, — начала Ингрид, когда первый голод был утолён. — До столицы отсюда примерно день пути, если выехать сейчас и не застревать в оврагах. Но есть нюанс.

— Какой? — спросила я, чувствуя, что вот сейчас начнётся то самое, о чём предупреждал Шуша.

— Дорога идёт через Холодный овраг. Место нехорошее. Там, говорят, пошаливают. Не разбойники — местные бы не стали, — а что-то другое. Какая-то тварь завелась. Скот пропадает, пастухи боятся туда ходить. И ещё, — она помолчала, — там магия странная. Фонит.

— В смысле — фонит? — переспросила я осторожно.

— В прямом. Я, конечно, не маг, но артефакты чувствую. А там что-то есть. Старое. И злое.

Шуша, до этого молча изучавший пирог, поднял взгляд. В его зелёных глазах промелькнуло что-то нечитаемое — не тревога, нет, скорее узнавание.

— Холодный овраг, — произнёс он медленно. — Я слышал о нём. Давно. Там была битва. Около трёхсот лет назад.

— Что за битва? — спросила я, чувствуя, как привычный холодок предчувствия пробегает по спине. Тот самый холодок, который обычно предвещал начало больших неприятностей. Или большого веселья. В нашем случае — обычно и того, и другого одновременно.

— Магическая, — коротко ответил Шуша. — И там осталось эхо. Старые заклинания, впитавшиеся в землю. Они могут влиять на всё живое. И неживое.

— Значит, нам нужно через этот овраг проехать, — подвела итог Агафья. Она отодвинула тарелку и теперь смотрела на Ингрид с тем самым стальным блеском в глазах, который я успела полюбить. — И желательно не умереть.

— Именно! — жизнерадостно подтвердила Ингрид. — Поэтому я и предлагаю поехать вместе. У меня арбалет, у вас маг и демон. И, — она кивнула на Агафью, — эта девица с кинжалом. Кажется, она одна стоит целого отряда.

Агафья чуть зарделась, но взгляда не отвела. Шуша, напротив, посмотрел на Ингрид с ещё большим подозрением, чем раньше (что, учитывая недавнюю сцену с яблоком, казалось почти невозможным).

— И всё же я не понимаю, — произнёс он ледяным тоном, — зачем тебе помогать нам? Ты нас не знаешь. Ты понятия не имеешь, кто мы и что нам нужно в столице. И при этом предлагаешь ехать вместе через опасный овраг. Почему?

Ингрид откинулась на спинку стула, скрестив руки на груди. Её янтарные глаза блеснули в свете утреннего солнца, падавшего из окна.

— Хорошо, — сказала она уже совсем другим тоном — без тени насмешки, серьёзно и даже немного устало. — Я скажу правду. Мне нужно вернуться в столицу до конца недели. У меня там... дела семейные. Дядюшка стар и болен, а мельница, сама видишь, держится только на мне и ещё паре слуг. Если я не вернусь вовремя с бумагами из гильдии, у нас отберут лицензию. А ехать одной через Холодный овраг я не рискну — не потому, что боюсь, а потому, что одной лошади не вытянуть, если что. Арбалет-то хорош, но против старой магии он бесполезен. А вы... — она обвела нас взглядом, — вы сильные. Даже если сами этого ещё не поняли. Мне нужна ваша помощь. А вам, судя по тому, как от тебя фонит магией, — она посмотрела на меня, — понадобится моя.

За столом повисла тишина. Я переваривала услышанное. С одной стороны, всё логично: мы защищаем её в пути, она показывает нам дорогу и объясняет, что к чему в столице. С другой... В моём мире, в айти, это называлось «win-win». А в мире боярок это обычно означало, что в овраге нас будет ждать не одна тварь, а целых три, плюс чей-нибудь проклятый дух и засада от тайного ордена.

Но время решений пришло. Я переглянулась с Агафьей. Та чуть заметно кивнула. Перевела взгляд на Шушу. Он не кивнул, но и возражать не стал, а это для него уже было почти согласием.

— Договорились, — сказала я, вставая и протягивая Ингрид руку. — Выезжаем через час. И да, Ингрид...

— Что?

— Если вы ещё раз выстрелите в Шушу, я не обещаю, что он не превратит ваш арбалет в тыкву. У него это... профессиональное.

Ингрид вдруг расхохоталась — громко, открыто, совсем как вчера. И от этого смеха даже хмурое утро за окном показалось чуточку светлее.

— Договорились, княжич-девица! — ответила она, крепко пожимая мою ладонь. — Через час у конюшни. И не забудьте своего котика. Он сегодня в ударе.

Шуша, не поворачивая головы, адресовал ей долгий, полный ледяного величия взгляд, но промолчал. Только кончик его хвоста, который он опять отрастил в напоминание самому себе о собственной сущности, раздражённо дёрнулся.

Час пролетел как одно мгновение. Мы собрали вещи, расплатились с Ингрид (она, кстати, вычла из счёта стоимость того самого болта, который остался в липе, — «это производственные расходы»), и вышли во двор. Утро окончательно вступило в свои права, солнце уже поднялось над зубчатой стеной леса, обещая погожий денёк.

Наш отряд теперь выглядел так: впереди ехала Ингрид на коренастой гнедой лошади, держа арбалет поперёк седла, а на её седельной сумке с царственным видом восседал огромный чёрный кот — Шуша, который то ли согласился составить ей компанию, то ли просто решил, что с этого ракурса лучше видно дорогу и всех остальных. Чуть позади — я, пытаясь не слишком трястись и вспоминать, чему учил Шуша; рядом Агафья с прямой спиной и кинжалом на поясе; за ней — Федька, который что-то насвистывал себе под нос и, кажется, подсчитывал оставшиеся подковы. Замыкала процессию наша вторая лошадь с поклажей, которой никто не управлял, но она и сама знала дорогу — кажется, лучше всех нас вместе взятых.

— Знаешь, — тихо сказала мне Агафья, поравнявшись со мной, — мне кажется, она ему нравится.

— Кто? Ингрид?

— Да. — Агафья чуть улыбнулась. — В том же смысле, в каком нравится острая кость под языком. Больно, а выплюнуть жалко.

Я прыснула. Шуша, сидевший впереди, повернул голову и посмотрел на нас долгим, подозрительным взглядом, но ничего не сказал. Только кончик его хвоста снова раздражённо дёрнулся.

А впереди уже темнел край Холодного оврага — глубокой, заросшей тёмным ельником расщелины, из которой даже в этот солнечный день тянуло промозглой сыростью. Где-то там, в глубине, по словам Ингрид, пряталось нечто. И оно, судя по всему, ждало именно нас.

Я вдохнула поглубже и поправила свой перочинный ножик в сапоге. Кажется, скучать нам не придётся, совсем.

До Холодного оврага мы добрались часам к десяти утра. Солнце уже стояло высоко, но чем ближе мы подъезжали к расщелине, тем холоднее становился воздух. Это был не обычный утренний холодок, а какая-то промозглая, липкая сырость, которая забиралась под плащ и неприятно щекотала позвоночник. Лошади начали всхрапывать и коситься на тёмные ели, обступившие дорогу, а Федька, ехавший впереди, вдруг натянул поводья и тревожно принюхался.

— Чуете? — спросил он шёпотом, хотя нас никто не мог услышать, кроме своих.

— Чую, — отозвалась Ингрид, снимая арбалет с плеча. — Пахнет старой кровью. И магией.

— Пахнет как в подвале у одного некроманта, с которым я когда-то имел дело, — лениво добавил Шуша. Он снова сидел в седельной сумке Ингрид, но на этот раз не дремал: его зелёные глаза были широко открыты и напряжённо всматривались в сгущающийся сумрак. — Очень плохого некроманта. Который не убирал за своими экспериментами.

— Спасибо, Шуша, очень вдохновляющее описание, — буркнула я.

— Я старался, — отозвался кот.

Овраг открылся перед нами внезапно. Дорога резко уходила вниз, петляя между замшелыми валунами и корявыми корнями, и исчезала где-то в белёсом тумане, который клубился на дне, не разгоняемый даже солнечным светом. Ели стояли так плотно, что их ветви смыкались над головой, образуя мрачный свод. И тишина... Тишина была такой глубокой, что звон в ушах казался громче.

— Ничего себе местечко, — прошептал Федька. — Прямо как в тех историях, что бродячие сказители травят. Помните? Про невесту, что в овраге сгинула, а потом ещё триста лет женихов пугала.

— Не напоминай про невест, — вздрогнула я. — Если мы тут встретим чью-то сбежавшую свадьбу, я разворачиваю лошадь и уезжаю обратно.

— Сбежавшая свадьба — это было бы даже забавно, — задумчиво произнёс Шуша.

— Господин Шуша! — возмутилась Агафья.

— В смысле — тактический хаос в рядах противника, — быстро поправился демон. — Я чисто стратегически.

— Угу, — Ингрид хмыкнула, заряжая арбалет. — Так я тебе и поверила.

Мы начали спускаться. Лошади шли медленно, осторожно переставляя ноги и тревожно прядая ушами. Я старалась держаться ближе к Агафье, которая, как ни странно, выглядела самой спокойной из нас. Её кинжал был наготове, но лицо оставалось безмятежным.

— Ты не боишься? — спросила я тихо.

— Боюсь, — так же тихо ответила она. — Но я устала бояться и ничего не делать. Лучше бояться и делать.

— Золотые слова, — одобрила Ингрид, оборачиваясь. — Запомню. Буду цитировать.

Где-то в глубине оврага раздался странный звук — не то вой, не то скрип, не то... чавканье? Мы замерли. Шуша спрыгнул с сумки и в два мягких прыжка оказался на большом валуне впереди. Его кошачий силуэт чётко вырисовывался на фоне тумана.

— Там что-то есть, — сообщил он мысленно. — Живое. И очень голодное.

— Может, объедем? — с надеждой предложил Федька.

— Не получится. — Ингрид покачала головой. — Овраг один. Другой дороги нет.

— Отлично, — вздохнула я и, вспомнив уроки Шуши, постаралась сконцентрироваться на кончиках пальцев. Пара золотых искр послушно замерцала. — Тогда план такой: если оно нападёт, я поджигаю его, Шуша отвлекает, Ингрид стреляет, а Агафья...

— Режет, — спокойно закончила Агафья, и я снова порадовалась, что эта девушка на нашей стороне.

— А я? — возмутился Федька.

— А ты держишь лошадей и молишься.

— Понял. Принято.

Туман впереди зашевелился, и из него выступило нечто.

Оно было... лохматым. Огромным, размером с корову, но с короткими кривыми лапами, мохнатой серо-бурой шерстью, свисающей космами до земли, и круглой мордой с двумя парами глаз — большими, жёлтыми, светящимися в полумраке. Существо тяжело дышало, раздувая бока, и издавало тот самый чавкающий звук, который мы слышали раньше.

— Это что, гигантская моль? — прошептал Федька.

— Это болотный моховик, — ответил Шуша, и в его голосе прозвучало... удивление? — Но они вымерли триста лет назад.

— Видимо, этот не вымер, — резюмировала Ингрид, вскидывая арбалет.

— Подожди! — Шуша вдруг поднял лапу. — Не стреляй.

— Почему?!

— Потому что они не агрессивные. Они едят мох. И грибы. И... — демон принюхался, — кажется, он просто хочет есть.

Моховик сделал шаг вперёд, и теперь мы могли рассмотреть его получше. Вид у него был, прямо скажем, жалкий: шерсть свалялась колтунами, рёбра выпирали сквозь косматую шкуру, а в четырёх глазах застыло выражение вселенской грусти и голода. Он жалобно заурчал, как огромный котёнок, и уставился на нас.

— Ой, бедненький, — неожиданно вырвалось у Агафьи. И, прежде чем кто-то успел её остановить, она спрыгнула с лошади и шагнула вперёд.

— Агафья! — хором закричали мы.

Но было поздно. Девушка уже стояла перед моховиком, который нависал над ней как мохнатая гора. Она смотрела на него снизу вверх, а он на неё — сверху вниз. Потом она медленно, очень осторожно, сунула руку в свой узелок и вытащила оттуда пригоршню сушёных яблок.

— Будешь? — спросила она.

Моховик моргнул всеми четырьмя глазами. Потом наклонил огромную голову и, вытянув длинный, как у муравьеда, язык, аккуратно слизнул угощение с её ладони. По его телу прошла дрожь удовольствия. Он снова заурчал — на этот раз громче и радостнее.

— О боги, — прошептал Федька. — Она и его приручила. Сначала демона, потом нас, а теперь ещё и доисторическую моль.

— Я не приручалась! — возмутилась я шёпотом.

— И я не приручался, — буркнул Шуша. — Я просто...

— Просто что?

— Просто яблоки были вкусные.

Моховик тем временем, получив добавку (Агафья высыпала ему весь запас), довольно засопел и лёг поперёк дороги, положив голову на передние лапы.

— Он нас пропускает, — сказала Агафья, оборачиваясь к нам с лёгкой улыбкой. — Только просит, чтобы мы не шумели. У него мигрень.

— Ты понимаешь его? — изумилась Ингрид.

— Не совсем. Просто догадываюсь.

Мы тихо, гуськом, объехали моховика. Тот проводил нас взглядом всех четырёх глаз и, кажется, даже подмигнул Агафье. Когда мы выбрались на другую сторону оврага, солнце снова ударило в лицо, туман рассеялся, и мир снова стал ярким и тёплым.

— Ну, — резюмировала Ингрид, убирая арбалет в чехол, — никогда ещё не видела, чтобы древнее чудище задобрили сухофруктами.

— Это Агафья, — сказал Шуша, и в его голосе прозвучало что-то, очень похожее на гордость. — Она кого угодно задобрит. Даже меня.

Агафья чуть покраснела и поправила платок, но улыбка её стала шире.

— До столицы осталось полдня пути, — сообщила Ингрид, сверившись с картой. — Если поспешим, к вечеру будем у ворот.

— Тогда поспешим, — сказала я и первой пустила лошадь рысью.

Впереди ждала столица. С её башнями, академиями, загадочными нанимателями и, возможно, врагами. Но после того, как мы подружились с голодной мохнатой тварью, мне казалось, что нам всё по плечу. Даже если Шуша снова попытается съесть гриб. Даже если Ингрид опять вызовет его на дуэль. Даже если мои штаны опять окажутся задом наперёд.

Потому что нас пятеро. И мы — команда. Странная, нелепая, невозможная. Но — команда.

Солнце уже перевалило за полдень, когда мы наконец выбрались из Холодного оврага на открытую местность. Как будто занавес раздвинулся: мрачные ели расступились, уступая место золотистым полям, а воздух снова стал тёплым и пахнущим разнотравьем. Лошади, почуяв свободу, пошли бодрее, даже Федькина кобыла перестала всхрапывать и перешла на резвую рысь.

— Никогда больше не поеду через этот овраг, — заявил Федька, оборачиваясь назад, где над деревьями ещё клубился туман. — Даже если меня будут пытать сбитнем.

— А я бы вернулась, — задумчиво произнесла Агафья, поправляя узелок, из которого исчезли все сушёные яблоки. — Там остался моховик. Ему одиноко.

— Агафья, — Шуша, сидевший на сумке Ингрид, повернул голову и посмотрел на неё с непередаваемым выражением, — ты единственный человек, который способен пожалеть монстра, чуть не съевшего нас на завтрак.

— Он не собирался нас есть. Он просто был голоден.

— Я тоже часто голоден, но я же не перегораживаю дорогу путникам!

— Ты перегораживаешь, — тихо заметила Ингрид, не оборачиваясь. — Когда спишь поперёк коридора.

Шуша хотел возразить, но осёкся. Видимо, вспомнил утро в «Старой мельнице», когда его действительно нашли растянувшимся поперёк лестницы в кошачьем обличье. Кончики ушей предательски покраснели, и он демонстративно отвернулся.

Я усмехнулась и прикрыла глаза, подставляя лицо солнцу. В теле Дмитрия было одно неоспоримое преимущество: кожа у него была смуглая от природы, и мне не нужно было бояться обгореть. В своей прошлой жизни я вечно ходила с красным носом после первого же солнечного дня. А тут — красота. Хоть в чём-то повезло.

— До столицы осталось часа три, — сообщила Ингрид, сверившись с картой, которую она извлекла из-за голенища сапога (и когда только успела туда засунуть?). — Если не будем задерживаться, к закату увидим башни.

— А что там, в столице? — спросила я, чувствуя, как внутри зашевелилось любопытство пополам с тревогой. — Ну, кроме Академии, императорского дворца и, возможно, толпы разгневанных кредиторов моего рода?

Ингрид хмыкнула.

— Кредиторы — это вряд ли. А вот Академия — да. Ещё есть гильдия артефакторов, Старый рынок, где торгуют всяким магическим барахлом, и, конечно, Квартал Трёх Башен — это там, где обитают все мало-мальски значимые маги. Но я бы советовала начать не с них.

— А с чего?

— С еды, — безапелляционно заявил Федька. — В столице, говорят, пирожки с визигой — во! — он показал размер пирожка руками, чуть не выронив поводья. — И квас холодный. И медовуха.

— Ты думаешь только о еде, — вздохнула Агафья, но в её голосе не было осуждения.

— А о чём ещё думать? О демонах? О магии? О том, что наша княжна-княжич до сих пор искры из пальцев пускает через раз? — Федька философски пожал плечами. — Еда — она надёжнее.

— Вообще-то я уже не через раз! — возмутилась я и, поддавшись порыву, выбросила руку вперёд, пытаясь поджечь сухую ветку на обочине.

Из пальцев вырвался сноп золотых искр, ветка вспыхнула, как факел, и тут же погасла, оставив после себя тонкую струйку дыма. Лошадь подо мной недовольно фыркнула.

— Видишь? — гордо сказала я. — Уже не поджигаю всё подряд. Только то, что планировала.

— Ты планировала поджечь ветку? — уточнил Шуша.

— Да!

— А придорожный куст за веткой?

Я присмотрелась. Куст и правда дымился. Агафья, не говоря ни слова, сняла с пояса флягу с водой и залила тлеющие листья.

— Я планировала только ветку, — пробормотала я. — Куст — это случайно.

— «Случайно» — это второе имя твоей магии, — констатировал Шуша. — Первое — «ой».

— Зато прогресс, — вступилась Ингрид. — Раньше она вообще не могла ничего поджечь, кроме каши. А теперь — ветки, кусты... Глядишь, к вечеру научится разводить костёр без дров.

— Спасибо за веру в меня, — буркнула я.

— Обращайся.

Мы ехали ещё около часа, когда дорога начала постепенно оживать. Сначала нам встретился одинокий возница с телегой, гружённой глиняными горшками, который долго и подозрительно нас разглядывал, но, заметив арбалет Ингрид, предпочёл не связываться. Потом — группа крестьян, которые шли пешком и несли на плечах корзины с какой-то зеленью. Они оказались словоохотливее: рассказали, что в столице нынче ярмарка, что на главной площади поставили качели, а ещё — что стража на воротах стала вдвое строже.

— Ищут кого-то, — сообщил один из крестьян, пожилой мужик с седыми усами. — То ли контрабандистов, то ли магов незаконных. Говорят, у них там амулет какой-то особый есть, который на магию реагирует. Так что, ежели кто с даром, — он покосился на нашу компанию, — лучше бы вам это... скрывать.

— Спасибо за предупреждение, — вежливо сказала я, стараясь, чтобы бас звучал уверенно.

Когда крестьяне отошли, мы переглянулись.

— Амулет, который реагирует на магию, — задумчиво произнёс Шуша. — Это плохо.

— Может, он на меня не среагирует? — с надеждой спросила я. — Ну, я же ещё не настоящий маг. Так, недоучка.

— Ты — ходячий генератор искр, Вика. Ещё как среагирует.

— И что делать?

— Есть один способ, — Шуша спрыгнул с сумки Ингрид и, не превращаясь в человека, остался в кошачьем обличье, только теперь он выглядел как самый обычный чёрный кот. Даже глаза перестали светиться. — Я могу накинуть на тебя морок. Он ненадолго скроет твой дар. Но тебе придётся вести себя... сдержанно.

— Сдержанно?

— Не пускать искры. Не поджигать кусты. Не пытаться поднять камни силой мысли. И, ради всего святого, не смотреть на стражников так, будто ты сейчас начнёшь колдовать.

— А как я смотрю?

— Как человек, который сейчас начнёт колдовать. У тебя это на лице написано.

— Ничего у меня не написано!

— Написано, — хором подтвердили Агафья, Федька и Ингрид.

Я обиженно замолчала, но про себя признала: возможно, они правы. В конце концов, когда я впервые попала в это тело, я даже штаны не могла надеть правильно. А теперь пытаюсь изображать из себя опытного аристократа. Неудивительно, что у меня на лице написано всё подряд.

— Ладно, — сдалась я. — Буду вести себя сдержанно. Обещаю.

— Отлично, — Шуша удовлетворённо кивнул. — Тогда до ворот — тренировка.

— Какая ещё тренировка?!

— На сдержанность. Будешь учиться не пускать искры, даже когда я тебя провоцирую.

— И как ты меня будешь провоцировать?

Шуша медленно, очень медленно растянул кошачьи губы в усмешке.

— Для начала — скажу, что твои штаны снова задом наперёд.

Я машинально опустила взгляд. Штаны были надеты правильно.

— Очень смешно.

— А ты уже чуть не пустила искру, — заметил Шуша. — Я видел. Кончики пальцев засветились.

— Ничего не засветились!

— Светились-светились, — подтвердила Ингрид, которая, оказывается, наблюдала за этой сценой с явным удовольствием. — Прямо как светлячки.

Я застонала. Эта дорога до столицы обещала быть самой долгой в моей жизни. Но, с другой стороны, думала я, глядя на удаляющиеся спины моих спутников — рыжую охотницу, тихую аристократку, вечно голодного конюха и язвительного демона в кошачьей шкуре, — по крайней мере, скучно мне точно не будет.

Где-то впереди, за холмами, уже показались первые очертания городских башен. Столица ждала. И, судя по всему, ждала она нас с распростёртыми объятиями. Или с цепями. Скоро узнаем.

Башни, которые мы видели с холмов, оказались ещё дальше, чем я думала. Знаете это чувство, когда вроде бы уже вот он, город, рукой подать, а ты едешь ещё час, и ещё час, и он всё не приближается? Примерно так мы и тащились последние вёрсты, и когда наконец впереди показались городские ворота — настоящие, каменные, с двумя круглыми башнями по бокам и железной решёткой, — я была готова расцеловать мостовую.

— Не спеши радоваться, — тихо сказал Шуша, по-прежнему сидевший в обличье обычного чёрного кота. — Видишь арку?

Я присмотрелась. Над воротами, прямо в каменной кладке, виднелся небольшой амулет — тускло-синий кристалл в медной оправе. Он едва заметно пульсировал, как будто дышал.

— Это он? — спросила я.

— Он. Детектор магии. Сейчас он настроен на пассивный режим — просто фиксирует проходящих магов. Если ты не будешь колдовать, он не среагирует. Морок я уже наложил.

— А если я случайно?

— Не случайно, — отрезал Шуша. — Просто не колдуй.

— Легко сказать...

Очередь у ворот была небольшая: пара телег с товаром, несколько пеших крестьян и какой-то тощий торговец с клеткой, в которой сидела облезлая курица. Стража — двое дюжих мужиков в кожаных доспехах и один писец с восковой табличкой — лениво проверяли документы и взимали плату за въезд.

— Кто такие? — спросил один из стражников, когда подошла наша очередь.

— Волконские, — ответила я, стараясь, чтобы бас звучал солидно. — Княжич Дмитрий, наследник рода. Со мной мои спутники.

Стражник поднял бровь, оглядел нашу разношёрстную компанию и, кажется, мысленно поставил галочку напротив «странные». Но вслух ничего не сказал, только кивнул на арку:

— Проезжайте. С вас пять медяков за каждого, за лошадей — по два.

Я полезла за кошельком, молясь про себя, чтобы пальцы не засветились. Шуша на сумке Ингрид замер, как статуя, даже хвостом не шевелил. Ингрид с невинным видом поправила арбалет (стражник покосился, но промолчал — видимо, девицы с оружием здесь не были редкостью). Агафья проехала под аркой, даже не взглянув на амулет. Федька, наоборот, уставился на кристалл с таким любопытством, что чуть не врезался в столб.

— Всё чисто, — шепнула я, когда мы оказались по ту сторону ворот.

— Я же говорил, — отозвался Шуша, но в его голосе послышалось явное облегчение.

Столица встретила нас шумом, суетой и запахами — десятками разных, смешанных в один густой коктейль. Пахло свежим хлебом, конским навозом, пряностями, жжёным сахаром, речной водой и чем-то ещё, что я не могла опознать. Улицы были вымощены булыжником, и копыта наших лошадей звонко цокали по камням. Дома здесь были выше, чем в деревнях, — по два, а то и по три этажа, с узкими окошками и черепичными крышами. Над центральной улицей висели пёстрые вывески: «Сукно и шерсть», «Зелья и настойки», «Оружейная лавка мастера Гроша», «Пирожки от тётушки Марты».

— Вот! — Федька ткнул пальцем в последнюю вывеску. — Я же говорил! Пирожки!

— Сначала — постоялый двор, — твёрдо сказала Агафья. — Нам нужно где-то оставить вещи и лошадей.

— Я знаю одно местечко, — сказала Ингрид и, не дожидаясь ответа, свернула в переулок. Мы последовали за ней, лавируя между прохожими, бродячими собаками и лотками с какой-то невероятно пахнущей выпечкой (Федька чуть не свернул шею, оглядываясь).

Постоялый двор, куда привела нас Ингрид, назывался «Золотая щука». Вывеска изображала рыбу, которая и правда была золотой, а под ней значилось: «Комнаты чистые, еда сытная, клопов нет». Последнее уточнение меня немного насторожило.

— Ты уверена, что здесь прилично? — спросила я.

— Прилично — нет. Зато дёшево и не задают лишних вопросов.

Внутри было шумно, как в улье. За длинными столами сидели самые разные люди: купцы, наёмники, какие-то подозрительные личности в плащах, пара студентов (судя по потрёпанным книгам, которые они читали прямо за едой) и даже одна женщина в ярко-красном платье с попугаем на плече. Попугай орал что-то неразборчивое, женщина смеялась.

— Колоритно, — пробормотала я.

— Это ещё мягко сказано, — отозвалась Агафья, но без осуждения. Ей, кажется, тоже было интересно.

Хозяин — круглый, лысый и удивительно подвижный для своих габаритов — выкатился нам навстречу и тут же принялся расхваливать свои комнаты с таким энтузиазмом, будто это были императорские покои.

— Для вашей компании — лучший номер! Четыре кровати, вид на фонтан, отдельный стол в общем зале, и завтрак включён!

— Сколько? — спросила я.

— Всего два серебряных за ночь!

— Грабёж, — тут же сказала Ингрид. — За эту дыру — серебро? Максимум пять медяков.

— Пять медяков?! — хозяин схватился за сердце. — Девушка, вы меня разоряете!

— Шесть.

— Полтора серебра, и это моё последнее слово!

— Десять медяков.

— Серебро!

Они торговались ещё минут пять, и в итоге сошлись на двенадцати медяках, бесплатном завтраке и обещании хозяина «присмотреть за лошадьми, как за родными». Я не знала, насколько можно верить этому обещанию, но Федька, услышав про завтрак, уже тащил наши сумки вверх по лестнице.

Номер оказался на удивление приличным. Четыре кровати с пёстрыми лоскутными одеялами, деревянный стол, пара стульев и окно, из которого действительно открывался вид на маленький фонтан во дворе. Правда, фонтан не работал, а в нём сидел голубь, но всё равно — вид.

— Ну что, — сказала я, плюхаясь на кровать и вытягивая ноги, — мы в столице.

— Мы в столице, — повторила Агафья, усаживаясь на соседнюю кровать.

— И что теперь? — спросил Федька, который уже успел разуться и теперь с блаженным видом шевелил пальцами ног.

— Теперь, — Шуша спрыгнул с подоконника и плавно перетёк в человеческую форму, — завтрак. Потом я иду в город. Разведать обстановку.

— Разведать обстановку? — переспросила Ингрид. — Или просто сбежать от нас на пару часов?

— Одно другому не мешает, — ответил Шуша, и уголок его губ дрогнул в усмешке. — Заодно узнаю, что там с Академией. И с гильдиями. И с теми, кто ищет необученных магов.

При этих словах все посерьёзнели.

— Думаешь, нас уже ищут? — спросила я.

— Пока не знаю. Но лучше перестраховаться.

За ужином (который оказался неожиданно вкусным: тушёное мясо с овощами, свежий хлеб и тот самый обещанный пирог с визигой) мы строили планы на завтра. Ингрид собиралась навестить своего дядюшку, который, как выяснилось, держал лавку артефактов в Квартале Трёх Башен. Федька хотел осмотреть город и заодно купить подковы. Агафья — сходить на рынок. А я... Я понятия не имела, что мне делать.

— Тебе — отдыхать, — сказал Шуша, заметив мои сомнения. — Завтра с утра я отведу тебя в Академию. Если повезёт, найдём наставника. Если не повезёт...

— То что?

— То будем думать.

Ночью, когда все уснули, я долго лежала с открытыми глазами. Столица гудела за окном, даже поздним вечером: где-то играла музыка, слышались голоса прохожих, стук копыт, звон колоколов. Всё было чужим, незнакомым, пугающим — и одновременно манящим.

Где-то там, за этими улицами, пряталась Академия. Моя единственная надежда научиться управлять магией. И, возможно, единственный шанс понять, как отсюда выбраться. Или — остаться.

Повернувшись на бок, я увидела, что Шуша, снова ставший котом, сидит на подоконнике и смотрит на город. Его зелёные глаза мягко светились в темноте. Он не обернулся, но, кажется, почувствовал мой взгляд.

— Спи, маг-недоучка, — раздался его тихий голос в моей голове. — Завтра будет тяжёлый день. А я посторожу.

И я заснула. Без снов, без тревог — просто провалилась в темноту, зная, что на подоконнике сидит демон, который не даст нас в обиду. Даже если сам ещё не научился пользоваться десертной ложкой.

Утро в «Золотой щуке» началось не с кофе, не с чая и даже не с ворчания Шуши. Оно началось с того, что Федька куда-то исчез.

Я села на кровати, потягиваясь и разминая затёкшие плечи. За окном только-только занимался рассвет, и в сером утреннем свете комната выглядела почти уютно. Почти — потому что кровать Федьки была пуста: одеяло скомкано, подушка валяется на полу, сапоги исчезли.

— Шуша, — прошептала я, — где Федька?

Демон, свернувшийся клубком на подоконнике в кошачьем обличье, даже не открыл глаз.

— Ушёл на рассвете. Сказал, что пойдёт за подковами. И за пирожками. В обратном порядке.

— Он хоть записку оставил?

— Он оставил следы грязных сапог на лестнице. Этого достаточно.

Я вздохнула и начала одеваться. Агафья уже проснулась и сидела у окна, расчёсывая свои пепельно-русые волосы. Движения её были медленными, почти медитативными, и в мягком утреннем свете она казалась совсем юной и трогательной. Ингрид ещё спала, раскинувшись звездой на своей кровати и тихонько похрапывая — сказывалась вчерашняя дуэль с Шушей и две кружки местного эля, которые она опрокинула за ужином.

— Сегодня важный день, — сказала я, застёгивая рубаху (на этот раз — правильно).

— У тебя каждый день важный, — отозвался Шуша, наконец открывая глаза. — То штаны задом наперёд, то демон в трактире, то невеста с кинжалом.

— Невеста с кинжалом — это не проблема, а преимущество, — спокойно заметила Агафья, не оборачиваясь от зеркала. — Особенно если кинжал острый.

Шуша хотел что-то возразить, но передумал и только хвостом дёрнул.

Завтракали мы в общем зале. Хозяин, как и обещал, выставил на стол кашу, свежий хлеб, кувшин с клюквенным морсом и даже по кусочку холодного пирога с визигой — видимо, вчерашний уговор насчёт бесплатного завтрака он воспринял серьёзно. Зал уже наполовину заполнился: купцы обсуждали цены на зерно, двое студентов листали потрёпанные учебники, давешняя женщина с попугаем кормила своего питомца крошками, а попугай выкрикивал что-то неразборчивое, но явно нецензурное. Федька всё ещё не вернулся, и я решила пока не беспокоиться — этот парень мог найти приключения даже на пустом рынке, но и выбраться из них умел.

Ингрид, зевая, спустилась последней и тут же потянулась к кувшину с морсом.

— Дядюшка говорил, что в Академию лучше идти с утра пораньше, — сказала она, намазывая хлеб маслом. — Декан принимает до полудня. После полудня он уходит в библиотеку и сидит там до ночи. А библиотека у них — это лабиринт. Можно зайти и не выйти.

— Принято, — кивнула я. — Значит, идём прямо сейчас. Шуша со мной, вы — по своим делам.

— Я на рынок, — сказала Агафья. — Посмотрю, что тут продают. И ещё… — она замялась, — мне нужно найти лекаря. Хорошего. Такого, который разбирается в старой магии.

Мы все уставились на неё.

— Зачем тебе лекарь? — спросила я.

— Не мне. Моховику. Помните, у него глаза слезились? Я думаю, это от тумана. А туман в овраге был магический.

За столом повисла пауза. Шуша перестал принюхиваться к каше и уставился на Агафью с таким выражением, будто только что увидел её впервые. Ингрид хмыкнула в кружку. А я вдруг поняла, что Агафья — это, возможно, самый добрый человек из всех, кого я знала. И в прошлой жизни, и в этой.

— Ты хочешь вернуться в Холодный овраг, чтобы помочь монстру, который нас чуть не съел? — уточнила Ингрид.

— Он не собирался нас есть, — спокойно ответила Агафья. — Ему просто было одиноко. И у него болели глаза.

— Агафья, — тихо сказал Шуша, — ты святая. Или безумная. Я ещё не решил.

— Я просто хочу помочь, — пожала плечами она.

После завтрака мы разошлись. Ингрид отправилась к дядюшке в Квартал Трёх Башен, Агафья — на рынок с твёрдым намерением найти лекаря, который разбирается в болезнях древних болотных тварей, а мы с Шушей двинулись в Академию.

Утренний город встретил нас суетой и шумом. Солнце уже поднялось над крышами, и улицы наполнились народом. Торговцы раскладывали товар, подмастерья спешили с поручениями, уличные музыканты настраивали инструменты, а где-то вдалеке звонил колокол — размеренно, неторопливо, будто напоминая всем, что день только начинается. Пахло свежим хлебом, конским навозом, пряностями, речной водой и ещё десятком незнакомых мне запахов, которые смешивались в один густой коктейль под названием «столица».

— Как думаешь, этот магистр Авериус вообще согласится меня учить? — спросила я, пока мы шли по мостовой. Шуша в человеческом обличье шагал рядом, и прохожие невольно обходили его стороной — было в нём что-то такое, что заставляло людей уступать дорогу.

— Трудно сказать, — отозвался он. — Воздушники вообще непредсказуемы. Сегодня он может решить, что ты — его лучший ученик, а завтра — что ты недостоин даже стоять на пороге его башни. У них настроение меняется, как направление ветра.

— Звучит… обнадёживающе.

— Зато если он согласится, ты получишь одного из лучших наставников в этой стране. Авериус — гений. Или безумец. Или и то, и другое.

— Ты уже говорил.

— Потому что это важно. Гении и безумцы видят то, чего не видят другие. А тебе нужен именно такой наставник. Потому что твой дар, Вика… — он задумался на секунду, — он странный. Ты не просто маг. Ты — попаданка в чужом теле. Твоя магия пришла не из этого мира, а из тебя самой. Это большая редкость. И большая опасность.

— Для меня или для окружающих?

— Для всех, — коротко ответил он.

Мы замолчали. Я думала о его словах, пока мы пробирались по запруженным улицам. Академия находилась в Квартале Четырёх Башен — том самом, который раньше назывался Кварталом Трёх Башен, пока один упрямый воздушник не построил четвёртую. Мы шли туда минут сорок, если не больше, и за это время я успела трижды спросить дорогу, один раз чуть не попасть под телегу (засмотрелась на уличного жонглёра, который подбрасывал в воздух светящиеся шары) и окончательно убедиться, что столица — это место, где можно потеряться даже с картой.

Академия, когда мы наконец добрались, оказалась именно такой, какой я её себе представляла. Огромное здание из серого камня с высокими стрельчатыми окнами, массивными дубовыми дверями и четырьмя башнями по углам, одна из которых действительно была выше остальных и чуть наклонена — видимо, та самая, воздушная. Над входом висел герб: дракон, держащий в лапах книгу и меч, и надпись золотыми буквами: «Императорская Академия Магических Искусств и Прикладного Чародейства».

— Пафосно, — прокомментировала я.

— Подожди, увидишь декана, — хмыкнул Шуша.

Внутри пахло старой бумагой, воском и чем-то, что я уже научилась узнавать — озоном. Магия здесь витала в воздухе в буквальном смысле, и кончики моих пальцев слегка покалывало. Холл был просторным, с высоким сводчатым потолком и мраморным полом, на котором тут и там виднелись подпалины. Студенты — кто в мантиях, кто в обычной одежде — сновали туда-сюда с кипами книг и свитков. Прямо у входа, за дубовым столом, восседала сухопарая женщина в очках. Перед ней лежала толстая книга в кожаном переплёте, в которую она что-то старательно записывала и даже не подняла головы при нашем приближении.

— Доброе утро, — сказала я самым вежливым басом.

— Утро доброе, если вы по делу, — ответила женщина, не отрываясь от книги. — Если нет — до свидания.

— Мы по делу. Мне нужен декан.

Перо замерло. Женщина подняла глаза, смерила меня взглядом поверх очков и, кажется, осталась недовольна увиденным.

— Имя?

— Дмитрий Волконский.

Она полистала книгу, нашла нужную запись и вдруг нахмурилась.

— Волконские не рождали магов уже двести лет. Вы уверены, что у вас есть дар?

— Уверена, — ответила я и, вспомнив уроки Шуши, добавила: — Могу продемонстрировать.

— Не здесь! — женщина вскинула руку. — Демонстрации — в испытательном зале. Второй этаж, комната двенадцать. Но предупреждаю: если вы меня разыгрываете, пеняйте на себя. Декан не любит шутников.

— А декан — это кто? — шёпотом спросила я у Шуши, пока мы поднимались по лестнице.

— Магистр Теодор Грозный, — так же шёпотом ответил демон. — Специалист по боевой магии. Говорят, он однажды превратил нерадивого студента в статую. На неделю.

— В статую?!

— Говорят, студенту понравилось. Он потом ещё просился.

Я не знала, шутит Шуша или нет, и это пугало больше всего.

Мы поднимались по широкой мраморной лестнице, стёртой сотнями ног. Стены были увешаны портретами прежних магистров, картами звёздного неба и какими-то схемами, которых я не понимала. Студенты, попадавшиеся нам навстречу, провожали нас взглядами — особенно Шушу, который шагал с таким видом, будто это он здесь главный экзаменатор.

— Ты не мог бы выглядеть чуть менее… демонически? — прошептала я.

— Мог бы, — так же шёпотом ответил он. — Но зачем?

Комната двенадцать оказалась круглым залом с каменными стенами, на которых тут и там виднелись всё те же подпалины. Посередине стоял магистр Теодор Грозный — высокий, седой, с суровым лицом и бородой, которая могла бы соперничать с бородой батюшки, но явно выигрывала по ухоженности. На нём была тёмно-синяя мантия с серебряными звёздами, а в руке — длинный посох с навершием в виде драконьей головы.

— Княжич Волконский, — произнёс он, и его голос прокатился по залу как гром. — Явился.

— Явился, — подтвердила я, стараясь не дрожать.

— И с фамильяром. — Декан перевёл взгляд на Шушу. — Демон. Интересно. Давно не видел демонов в этих стенах.

— Я польщён, — сухо ответил Шуша.

— Не стоит. Я помню, чем закончился прошлый визит демона в Академию. Три сожжённые аудитории и один фонтан, который до сих пор иногда плюётся кипятком.

— Это был не я.

— Знаю. Но всё равно не стоит. — Декан снова повернулся ко мне. — Итак, княжич, показывайте, на что способны.

Я выдохнула. Вспомнила уроки Шуши. Вспомнила ручей, камень, искры из пальцев. Сосредоточилась. Протянула руку и представила, как воздух передо мной сгущается в светящийся шар.

Из пальцев вырвался сноп золотых искр, закружился, собрался в комок — и через секунду над моей ладонью парил маленький, но очень яркий огненный шар. Он гудел, потрескивал и освещал весь зал тёплым золотистым светом.

Декан прищурился.

— Неплохо, — сказал он. — Для новичка. Но контроль хромает.

— Я знаю. Поэтому мне нужен наставник.

— Наставник, — повторил декан и вдруг улыбнулся. Улыбка у него оказалась неожиданно доброй, почти отеческой. — Что ж, княжич. У меня есть для вас кое-кто на примете. Но предупреждаю: этот наставник — не из простых. Он эксцентричен. Своенравен. И терпеть не может бездарей.

— Я не бездарь! — возмутилась я.

— Вот и проверим. — Декан хлопнул посохом об пол, и в воздухе перед нами возник свёрнутый пергамент, перевязанный синей лентой. — Это направление. Ваш наставник живёт на окраине города, в Башне Ветров. Его зовут магистр Авериус. И да, он — воздушник. Так что готовьтесь к тому, что вас будет много… сдувать.

Я взяла пергамент дрожащей рукой. Внизу, под печатью Академии, мелким убористым почерком было приписано: «P.S. Если магистр Авериус попытается выкинуть вас в окно — не пугайтесь. Это его стандартный метод проверки учеников. Просто возвращайтесь через дверь. Если сможете».

— Обнадёживает, — пробормотала я.

— Воздушники, — пожал плечами декан. — Что с них взять.

Мы вышли из Академии, когда солнце уже стояло высоко. Утро пролетело незаметно — пока добрались, пока ждали в коридоре (секретарша забыла предупредить декана, и нам пришлось сидеть на деревянной скамье почти полчаса), пока прошли испытание… Я сжимала в руке пергамент и чувствовала, как внутри бурлит смесь восторга и ужаса.

— Ну что, — сказал Шуша, потягиваясь на ходу, — теперь у тебя есть направление к наставнику.

— К эксцентричному воздушнику, который живёт в Башне Ветров и, возможно, выкинет меня в окно, — уточнила я. — Звучит как начало анекдота.

— Или как начало очень большой головной боли. Но, по крайней мере, скучно не будет. Пойдём. До окраины путь неблизкий.

И мы пошли.

Дорога к Башне Ветров заняла добрых полтора часа. Сначала мы пробирались через шумные центральные улицы, потом через тихие жилые кварталы с палисадниками и деревянными домами, потом через какие-то пустыри, заросшие колючей травой. Город постепенно редел, и в какой-то момент я поймала себя на мысли, что мы, кажется, вышли за его пределы — на холмистую местность, где ветер дул уже совсем не по-городскому: сильно, порывисто, трепля волосы и заставляя жмуриться.

— Далеко ещё? — спросила я, пытаясь пригладить растрёпанные волосы.

— Где-то здесь, — отозвался Шуша, который снова принял кошачье обличье и теперь трусил рядом, ловко перепрыгивая через колдобины. — Я чую воздушную магию. Она совсем близко.

Башня Ветров показалась из-за холма внезапно. Она стояла на самой вершине, одинокая и какая-то… упрямая. Высокое узкое строение из серого камня, которое, казалось, вот-вот рухнет, но каким-то чудом держалось. Вокруг не было ни забора, ни сада — только выжженная ветром трава и пара кривых деревьев, пригнувшихся к земле, будто они пытались спрятаться от бесконечных сквозняков.

— Уютненько, — прокомментировала я, оглядывая этот пейзаж. — Прямо как в Холодном овраге. Только без моховика.

— Зато с ветром, — отозвался Шуша, принюхиваясь. — И, судя по запаху, с пылью. Много пыли.

Дверь в башню была массивной, дубовой, с вырезанным на ней символом воздуха — спиралью, закрученной вокруг пера. Я постучала. Тишина. Постучала ещё раз. Снова тишина. Тогда я, набравшись смелости, толкнула дверь, и та с протяжным скрипом отворилась.

Внутри Башня Ветров оказалась… захламлённой. Мягко говоря. Повсюду — на столах, на стульях, на подоконниках, даже на ступеньках лестницы — лежали книги, свитки, карты, какие-то странные приборы, стеклянные шары с искрящимся содержимым и просто груды бумаг. Воздух пах пылью, старым пергаментом и чем-то металлическим. С потолка свисали мобили из перьев и кристаллов, которые тихонько звенели от каждого сквозняка.

— Ого, — прошептала я.

— Ого — это не то слово, — раздался сверху голос. — Скорее, «варварское вторжение в мою личную библиотеку, но я пока терплю».

Я подняла голову. На верхней площадке лестницы, прямо под потолком, стоял мужчина. Высокий, тощий как жердь, с седыми волосами, которые торчали во все стороны, будто он только что сунул палец в магический шар. Одет он был в синий халат, расшитый золотыми звёздами, и домашние тапочки с помпонами. В одной руке он держал чашку с дымящимся чаем, в другой — толстую книгу, которую, кажется, читал вверх ногами.

— Магистр Авериус? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал уважительно.

— Он самый. — Мужчина спустился на пару ступенек и прищурился. — А вы, стало быть, Волконский. Тот самый, который не маг, но магия есть. И фамильяр — демон. Интересно.

— А вы тот самый, который воздушник, гений и безумец? — вырвалось у меня.

Авериус замер. Потом медленно перевёл взгляд с меня на Шушу, потом снова на меня. И вдруг расхохотался — громко, заливисто, так что мобили на потолке зазвенели сильнее.

— А ты мне нравишься, Волконский! — воскликнул он, спускаясь. — Обычно меня называют «ветродуем» или «сумасшедшим стариком», а тут — «гений и безумец». Почти комплимент.

— Я стараюсь, — пробормотала я.

Авериус остановился передо мной. Он был ниже Шуши, но выше меня, и смотрел на меня сверху вниз с выражением, в котором смешивались любопытство и какая-то мальчишеская радость.

— Итак, — сказал он, — декан направил тебя ко мне. Значит, он думает, что ты не безнадёжен. Или наоборот — настолько безнадёжен, что только я смогу с тобой справиться. В любом случае, это интересно. Но у меня есть одно правило.

— Какое?

— Я не учу тех, кто не может войти в мою башню.

— Но я уже вошла, — заметила я, указывая на дверь.

— Вошла — да. Но войти мало. Нужно… — он сделал паузу, явно наслаждаясь моментом, — выйти.

Я непонимающе уставилась на него.

— Выйти?

— Именно. Ты вошла через дверь. А теперь попробуй выйти.

Я развернулась и толкнула дверь. Она не открылась. Потянула на себя — то же самое.

— Дверь заперта? — предположила я.

— Нет. Дверь открыта. Просто она тебя не выпускает.

— Потому что ты ещё не доказал, что достоин быть моим учеником. Дверь — это первое испытание. Откроешь её с помощью магии — я тебя приму.

Я беспомощно оглянулась на Шушу. Тот сидел на подоконнике, обернув хвост вокруг лап, и смотрел на меня с выражением глубочайшего терпения.

— Он серьёзно? — шёпотом спросила я.

— Воздушники всегда серьёзны, когда дело касается дверей, — так же шёпотом ответил Шуша. — У них это пунктик. Попробуй что-нибудь.

Я выдохнула и приложила ладонь к двери. Попыталась представить, как засов отодвигается, как замок щёлкает. Из пальцев посыпались золотые искры, дверь задрожала, но не открылась.

— Неплохо, — заметил Авериус, прихлёбывая чай. — Но ты пытаешься приказать двери. А дверь — она как ветер. Ей нельзя приказать. С ней нужно договариваться.

— Договариваться? С дверью? — переспросила я.

— Конечно. Дверь — это не просто кусок дерева. Это порог. Граница. Она чувствует твоё намерение. Если ты хочешь выйти, она должна захотеть тебя выпустить. А для этого ты должна понять, чего она хочет.

Я прикрыла глаза. Договориться с дверью. Не приказать, не взломать, не поджечь. Просто спросить.

«Чего ты хочешь?» — спросила я мысленно, прижимая ладонь к дереву.

Ответ пришёл не словами, а смутным, едва уловимым образом: дом. Тёплая, уютная комната, куда возвращаются после долгого пути.

— Она хочет, чтобы я вернулась, — прошептала я. — Не просто вышла, а обещала вернуться.

— Именно, — кивнул Авериус.

Я погладила деревянную поверхность и тихо произнесла:

— Я вернусь. Обещаю. Но сейчас мне нужно выйти. Меня ждут. И я не могу остаться, даже если здесь… тепло и хорошо.

Дверь распахнулась, впуская ветер. Он пах дождём и чем-то ещё — странным, неуловимым, как запах старых книг из библиотеки, которой у меня никогда не было. Я шагнула через порог, и на мгновение мне показалось, что кто-то шагнул вместе со мной. Обернулась — никого. Ветер. Просто ветер.

— Браво! — Авериус захлопал в ладоши. — Браво, Волконский! Ты прошёл первое испытание. И сделал это с изяществом. Дверь тебя приняла.

Я стояла, тяжело дыша, и смотрела на приоткрытую дверь. Всё было так просто — и одновременно так сложно. Не приказать, а попросить. Не сломать, а понять. Вот, значит, какова магия Воздуха.

— Ну что ж, — Авериус отставил чашку и энергично потёр руки. — Теперь, когда формальности позади, приступим к настоящему обучению. У нас мало времени. Твой дар, Волконский, нестабилен. Он может вырваться из-под контроля в любой момент. Я это вижу. Поэтому…

Он вдруг указал на потолок, и я проследила за его жестом. Там, под самым куполом, висел гамак, сплетённый из верёвок. А рядом с гамаком — ещё одна дверь. Прямо в воздухе. Без стены, без опоры — просто дверь, парящая в пространстве.

— Твоё первое задание, — объявил магистр Авериус, — достать книгу, которая лежит в гамаке. И вернуться обратно. Не используя лестницу.

Я посмотрела на гамак. Потом на Шушу. Тот сидел на подоконнике и, кажется, предвкушал зрелище.

— Даже не проси, — мурлыкнул он.

— Я и не собиралась, — буркнула я и вытянула руку вверх, как делала это у ручья, когда поднимала камень.

Ничего. Вообще. Воздух даже не шелохнулся.

— Хм, — прокомментировал Авериус и отхлебнул чай.

Я попробовала снова. На этот раз представила ветер, который подхватывает меня, как пушинку. Ветер появился — лёгкий, едва ощутимый, — но меня он не подхватил. Только волосы растрепал.

— Может, попросить? — пробормотала я, вспоминая дверь.

Я обратилась к воздуху. Тихо, про себя. Попросила поднять меня. Воздух в ответ закружился чуть сильнее, и меня качнуло вперёд. Я потеряла равновесие, взмахнула руками и рухнула на колени.

— Неплохо, — заметил Авериус. — Для молитвы. Но ты не в храме, Волконский. Ты в башне мага. Воздух не слушает просьб. Он слушает намерения.

— Я намереваюсь взять книгу!

— Нет. Ты намереваешься попробовать взять книгу. Чувствуешь разницу?

Я зарычала от досады. Вскочила. Сжала кулаки. Представила гамак, книгу, представила, как хватаю её, как она оказывается у меня в руках…

Меня подбросило вверх. Резко, рывком, как из катапульты. Я пролетела метра три, отчаянно молотя руками, и на полном ходу врезалась в стеллаж с книгами. Свитки посыпались дождём, какой-то фолиант пребольно стукнул меня по макушке. Я съехала вниз, на пол, и осталась сидеть, потирая ушибленное место.

— Уже теплее! — жизнерадостно сообщил Авериус. — Ты почти долетела.

— До чего?! До стеллажа?!

— До осознания. Продолжай.

Я попробовала ещё раз. Теперь меня подбросило не так резко, но метра на полтора, и я провисела в воздухе секунд пять, прежде чем снова рухнуть вниз. На этот раз я хотя бы приземлилась на ноги.

— Лучше, — кивнул магистр. — Ты перестала приказывать. Начала позволять. Но позволять — мало. Нужно стать частью воздуха. А ты всё ещё думаешь о себе как о теле, которое нужно поднять. Перестань думать о теле. Думай о книге.

— Да что ж такое! — вырвалось у меня.

Шуша на подоконнике тихо рассмеялся. Я метнула в него испепеляющий взгляд, но он даже не пошевелился. Только хвост чуть дёрнулся.

— Ты злишься, — заметил демон. — Это хорошо. Злость — тоже топливо. Только не пережги.

Я глубоко вдохнула. Выдохнула. Закрыла глаза. Перестала думать о том, как я выгляжу, как я лечу, как я падаю, что скажет Авериус, что скажет Шуша, что сказал бы батюшка, если бы увидел. Осталась только книга. Старый кожаный переплёт. Потрёпанные страницы. Я хочу взять её. Не долететь, не подняться, не преодолеть. Просто взять.

Ветер закружился вокруг меня — тихий, ласковый, почти незаметный. Я не почувствовала, как отрываюсь от пола. Не почувствовала, как лечу. Просто в какой-то момент поняла, что гамак уже рядом, а моя рука сжимает книгу.

— Получилось, — прошептала я, открывая глаза.

Подо мной, далеко внизу, стояли Авериус и Шуша. Один — с чашкой чая, другой — с выражением «ну наконец-то, я уж думал, ты там поселишься».

— Получилось, — подтвердил магистр. — А теперь спускайся. Только осторожно. Падать с семи метров — это тоже часть обучения, но я бы предпочёл, чтобы ты прошла её позже.

Спускалась я долго. Медленно, неуверенно, то и дело теряя концентрацию и проваливаясь на полметра вниз, прежде чем снова поймать равновесие. Когда ноги наконец коснулись пола, я пошатнулась, но устояла.

— Вот. — Я протянула книгу Авериусу.

Магистр взял её, даже не взглянув, и отложил на стол.

— Это был справочник по вентиляции, — сообщил он. — Мне он не нужен. Но ты прошла испытание. И прошла его хорошо. — Он помолчал и вдруг улыбнулся — широко, открыто, совсем не так, как раньше. — Добро пожаловать в ученики, Дмитрий Волконский. Или как там тебя на самом деле зовут.

Я замерла. Шуша за моей спиной тоже, кажется, перестал дышать.

— Вы знаете? — спросила я тихо.

— Я воздушник, — напомнил Авериус. — Я чувствую сквозняки и слышу шёпот. А твоя душа, Волконский, шепчет так громко, что даже глухой бы услышал. Не бойся. Мне всё равно, кто ты на самом деле — мужчина, женщина, демон или ходячее недоразумение. Главное — у тебя есть дар. И я помогу тебе его раскрыть.

Я стояла посреди пыльной башни, прижимая к груди справочник по вентиляции, и чувствовала, как внутри что-то разжимается. Какой-то узел, который был затянут с того самого утра, когда я проснулась в чужом теле.

— Спасибо, — сказала я.

— Пока не за что, — отмахнулся Авериус. — Поблагодаришь меня, когда научишься не сшибать стеллажи. А теперь — вон из моей башни. У меня чай остыл, а ты устроила сквозняк. Завтра жду в то же время. Опаздывать не советую — дверь может передумать и не впустить.

Мы вышли наружу, когда солнце уже начало клониться к закату. День пролетел совершенно незаметно: утром мы были в Академии, потом добирались до башни, потом битый час я воевала с дверью (трижды она захлопывалась перед самым моим носом, прежде чем я поняла, что ей нужна не команда, а просьба), а потом — бесконечные попытки достать эту дурацкую книгу. И вот теперь небо на западе окрасилось в розовый и золотой, а ветер, всё такой же сильный, уже не казался враждебным — скорее, игривым.

— Ну что, маг-недоучка, — сказал Шуша, шагая рядом в человеческом обличье, — кажется, у тебя появился наставник.

— Кажется, да. — Я потёрла ушибленный локоть. — И несколько синяков в придачу.

— Синяки — это часть обучения. По крайней мере, так говорил мой первый наставник. Правда, он был демоном-огневиком, и синяки у его учеников случались чаще, чем хотелось бы.

— И что с ним стало?

— Сгорел на работе, — коротко ответил Шуша, и я решила не уточнять.

Мы шли через вечерний город. Улицы постепенно наполнялись тёплым светом фонарей, из трактиров доносились музыка и смех, где-то лаяла собака, а с реки тянуло прохладой и запахом воды. Я молчала, переваривая всё, что случилось за этот бесконечно длинный день. Авериус. Башня. Дверь. Книга. И слова воздушника о том, что ему всё равно, кто я на самом деле. Кажется, именно этого мне и не хватало с самого начала. Не магии. Даже не наставника. А кого-то, кто принял бы меня целиком — с чужой ширинкой, искрами из пальцев и душой, которая «шепчет так громко».

— О чём думаешь? — спросил Шуша.

— О том, что завтра снова туда идти. И что дверь может передумать.

— Может. Но ты с ней уже договорилась. А договоры двери не нарушают. Это тебе не люди.

Я улыбнулась и, в последний раз оглянувшись на Башню Ветров, прибавила шаг. Впереди ждала «Золотая щука», ужин, новости от Федьки и Ингрид и, надеюсь, тихий вечер без приключений. Хотя о чём это я? С нами приключения всегда находят нас сами.

И, положа руку на сердце, я была совсем не против.

Вечерняя «Золотая щука» встретила нас гулом голосов и запахом жареного лука. Народу в общем зале прибавилось — видимо, постояльцы возвращались после дневных дел, рассаживались за столами, заказывали ужин и делились новостями. Где-то в углу те же студенты, что утром листали учебники, теперь спорили о чём-то до хрипоты, а давешняя женщина с попугаем кормила своего питомца кусочком пирога, и попугай, судя по довольному причмокиванию, был совершенно счастлив.

Я потянула носом. К жареному луку прибавился аромат печёного мяса, и желудок немедленно напомнил, что я не ела с самого завтрака.

— Живо, — скомандовала я Шуше. — Сначала ужин, потом всё остальное.

— Впервые за день слышу от тебя разумное предложение, — отозвался он, оглядывая зал с таким видом, будто это он здесь хозяин. — Вон тот стол. Свободен. Идём.

Мы направились к столу у окна, но не успели сделать и трёх шагов, как путь нам преградила Ингрид. Она появилась будто из ниоткуда — раскрасневшаяся, взлохмаченная, с арбалетом на плече и с таким выражением лица, будто только что выиграла битву. А может, и правда выиграла.

— Ну наконец-то! — воскликнула она, хватая меня за локоть и усаживая за стол. — Где вас носило целый день? Я уже думала, вас сдуло вместе с этой дурацкой башней!

— Почти угадала, — пробормотала я, падая на стул. — Нас действительно пытались сдуть. Но мы устояли.

— Подробности — позже, — перебил Шуша, усаживаясь рядом и пододвигая к себе кружку. — Сначала расскажи, что у тебя. И где Агафья? И Федька вернулся?

Ингрид открыла было рот, но ответить не успела: как раз в этот момент дверь «Золотой щуки» распахнулась, и на пороге возник Федька. Собственной персоной. Живой, невредимый и с огромным свёртком в руках, из которого торчали какие-то прутья, перья и, кажется, кусок жести.

— Я всё! — объявил он на весь зал, чем заслужил несколько удивлённых взглядов. — И подковы, и пирожки, и кое-что ещё!

— Кое-что ещё? — переспросила я, разглядывая его свёрток. — Это что, артефакт?

— Это лучше, чем артефакт! — Федька плюхнулся на свободный стул и развернул свёрток. На столе оказались: четыре подковы (явно бывшие в употреблении, но всё ещё крепкие), пяток пирожков с капустой, завёрнутых в тряпицу, кусок копчёного сыра, маленький глиняный горшочек с мёдом и — я прищурилась — какой-то странный металлический предмет, похожий на сломанный будильник.

— Что это? — спросила я, указывая на последнее.

— Не знаю! — радостно ответил Федька. — Но старьёвщик сказал, что это магическая штуковина. Я подумал: вдруг пригодится?

Шуша осторожно взял «магическую штуковину» двумя пальцами, поднёс к глазам, принюхался и вернул обратно.

— Это сломанный барометр, — сообщил он. — Магии в нём примерно столько же, сколько в этом пирожке. То есть ноль.

— Значит, не пригодится, — ничуть не расстроился Федька. — Зато пирожки вкусные. И подковы хорошие. Я, между прочим, за них чуть не подрался.

— С кем? — спросила Ингрид.

— С кузнецом. Он сказал, что я торгуюсь, как старая бабка на базаре.

— А ты?

— А я сказал, что старая бабка на базаре сторговала бы эти подковы за половину цены. Он обиделся. Но цену сбавил.

Мы все дружно рассмеялись, и на душе сразу потеплело. Я отломила кусок пирога и принялась жевать, чувствуя, как усталость дня постепенно отступает.

— А где Агафья? — спросила я, прожевав пирожок. — Она ещё не вернулась?

Ингрид посерьёзнела.

— Вернулась. И не одна.

— В смысле — не одна?

— Она нашла лекаря. Того самого, что разбирается в старой магии. Он сейчас наверху, в нашей комнате. Агафья сказала, что он согласился помочь моховику. Но он очень устал с дороги, так что знакомство отложили до завтра.

— Лекарь? — Шуша поднял бровь. — И что, он действительно разбирается в древних тварях?

— Говорит, что да. Я с ним парой слов перекинулась. У него глаза разноцветные, представляете? Один зелёный, другой серебряный. И взгляд такой... ну, будто он знает больше, чем говорит.

— Разноцветные глаза, — задумчиво повторил Шуша. — Это редкость. Возможно, он не просто лекарь.

— Это мы завтра выясним, — сказала я, поднимаясь из-за стола. — А сейчас я хочу есть, а потом — спать. День был длинным, как вечность, и я, кажется, до сих пор чувствую спиной тот стеллаж.

— Ты врезалась в стеллаж? — оживился Федька, и глаза его загорелись. — Рассказывай!

— Только после ужина, — отрезала я. — И только если мне дадут нормальную кружку чая. Без сбитня.

Мы заказали ужин, и вечер покатился своим чередом — уютно, тепло, с шутками Федьки, ворчанием Шуши и рассказами Ингрид о том, как дядюшка пытался продать ей «совершенно бесполезный, но очень красивый амулет». Агафья спустилась чуть позже, усталая, но довольная, и подтвердила: лекарь настоящий, моховику помогут, а подробности — завтра.

Когда я наконец добралась до кровати, голова гудела от впечатлений. Авериус, дверь, книга, полёт, Ратмир... То есть лекарь, имени которого я пока даже не знала. Завтра предстояло знакомство. А пока — спать. И впервые за долгое время сон пришёл быстро и был на удивление спокойным. Видимо, договор с дверью работал в обе стороны.

Утро в «Золотой щуке» началось с того, что Шуша громко и отчётливо чихнул.

Я открыла глаза. Демон сидел на подоконнике в кошачьем обличье и смотрел на дверь с таким выражением, будто за ней стояло как минимум привидение. А может, и два.

— Ты чего? — прошептала я, приподнимаясь на локте.

— Пыльца, — коротко ответил он и снова чихнул. — Кто-то принёс в дом букет сушёных трав. Чую ромашку, шалфей и что-то ещё. Кажется, у нас гости.

Я перевела взгляд на соседнюю кровать. Агафья уже не спала — сидела, аккуратно заплетая косу, и на её губах играла лёгкая, какая-то загадочная улыбка.

— Доброе утро, — сказала она. — Ты просила разбудить, когда проснётся лекарь. Он уже проснулся. Сидит внизу, пьёт чай и разговаривает с Ингрид о каких-то артефактах. Очень вежливый.

— Лекарь… — я окончательно проснулась и села, протирая глаза. — Тот самый, со вчерашнего вечера? С разноцветными глазами?

— Да. Его зовут Ратмир.

— И он всё ещё здесь?

— Как видишь. Сказал, что хочет с тобой познакомиться до того, как ты уйдёшь в Башню. Говорит, это важно.

Я переглянулась с Шушей. Тот перестал чихать и теперь смотрел на Агафью с тем самым выражением «мне это не нравится, но я пока не решил, почему».

— Ладно, — сказала я, натягивая сапоги. — Пойдём знакомиться.

В общем зале было ещё тихо: большинство постояльцев только начинали просыпаться. За дальним столом у окна сидела Ингрид, сжимая в руках кружку с морсом, а напротив неё — тот самый лекарь. Теперь, при свете дня, я могла рассмотреть его получше. Высокий, худой, с пепельными волосами, стянутыми в низкий хвост. Одет в тёмно-зелёный дорожный плащ, который видал лучшие времена, но явно был сшит хорошим мастером. На столе перед ним лежал раскрытый саквояж с какими-то склянками. Но больше всего в глаза бросались его глаза — один зелёный, другой серебристо-серый, почти белый, и оба смотрели на меня с спокойным, изучающим интересом.

— Княжич Волконский, — произнёс он вместо приветствия и чуть склонил голову. — Рад познакомиться лично. Агафья вчера рассказала мне о Холодном овраге. И о моховике. И о том, как вы договорились с дверью. Впечатляет.

Я покосилась на Агафью. Та чуть заметно улыбнулась и пожала плечами: мол, что уж тут скрывать.

— Спасибо, — сказала я, присаживаясь за стол. — Но, честно говоря, дверь — это скорее заслуга магистра Авериуса. Он меня научил.

— Авериус — старый хитрец, — Ратмир усмехнулся. — Он не учит. Он направляет. А учитесь вы сами. И, судя по тому, что вы сидите здесь, а не висите где-нибудь под потолком его башни, у вас неплохо получается.

Я невольно улыбнулась в ответ. Что-то в этом человеке — может быть, его спокойная манера говорить, может быть, этот странный, но приятный свет в разноцветных глазах — располагало к себе. Шуша, который спустился следом и снова принял человеческое обличье, сел рядом со мной и вперил в Ратмира долгий, изучающий взгляд.

— Разноцветные глаза, — произнёс демон. — Это не просто особенность. Это знак. Ты — из рода Видящих?

— Моя бабушка была Видящей, — спокойно ответил Ратмир. — А я — так, на четверть. Но кое-что мне досталось. Я чувствую магию. Особенно старую. Особенно ту, что прячется.

— И что же ты почувствовал здесь? — спросила я.

Ратмир помолчал, помешивая ложкой в кружке. Потом поднял глаза — один зелёный, другой серебряный — и посмотрел прямо на меня.

— Вас, княжич. Точнее, ту магию, что сидит у вас внутри. Она… необычная. Она не из этого мира. И она нестабильна. Вы, конечно, уже знаете об этом. Но есть кое-что ещё, — он чуть наклонился вперёд, понижая голос. — Ваша магия — она живая. Она отзывается на эмоции. На страх, на гнев, на радость. И она растёт. С каждым днём она становится сильнее. Если её не обуздать, она может вырваться. Не сейчас, не завтра, но через месяц, через год… Это будет похоже на взрыв. Поэтому я и хотел с вами поговорить.

За столом повисла тишина. Я чувствовала, как Шуша напрягся рядом со мной. Агафья замерла, не донеся ложку до рта. Даже Ингрид перестала хмуриться и слушала очень внимательно.

— И что же мне делать? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Учиться, — просто ответил Ратмир. — У Авериуса. У своего демона. У меня, если позволите. И главное — у себя самой. Потому что никто не знает вашу магию лучше, чем вы. Просто вы ещё не поняли этого.

— И вы можете помочь? — спросила Агафья, и в её голосе прозвенела та самая сталь, которую я так любила.

— Могу, — кивнул Ратмир. — И не только с магией. Если вы собираетесь вернуться в Холодный овраг, чтобы помочь моховику, я пойду с вами. И не только туда.

— Куда же ещё? — спросила я.

— Есть места, где старая магия до сих пор жива. Где она сочится из земли, как вода из родника. Где прячутся твари, подобные вашему моховику. Где лежат артефакты, оставшиеся после войн, которые все забыли. Я изучаю такие места. И, если вы не против, я бы хотел продолжить это путешествие вместе с вами.

— Зачем? — спросил Шуша, и в его голосе прозвучал лёд. — Зачем тебе помогать нам? Мы тебя не знаем. Ты нас не знаешь.

— Я знаю Агафью, — спокойно ответил Ратмир. — Она искала лекаря для существа, которое её напугало. Она думала не о себе, а о том, кто слабее. Такие люди редки. Если она считает вас своей семьёй, значит, вы заслуживаете доверия. А мне, — он вдруг улыбнулся, и на этот раз улыбка была тёплой, почти мальчишеской, — мне просто интересно. Давно я не встречал таких, как вы.

За столом снова повисла пауза. Потом Ингрид хмыкнула в кружку.

— По-моему, — сказала она, — это лучшая рекомендация, которую может дать человек с разноцветными глазами. «Мне интересно». Я — за.

— Я тоже, — тихо добавила Агафья.

— А я — лишь бы пирожков взяли побольше, — подал голос Федька, который как раз спустился с лестницы и уже успел ухватить со стола горбушку хлеба. — Но вообще-то, если лекарь хороший, пусть едет. Мало ли кому в дороге помощь понадобится. Мало ли кто ещё врежется в стеллаж.

— Эй! — возмутилась я.

— Я не про вас, ваша милость. Я вообще.

Я рассмеялась и перевела взгляд на Шушу. Тот всё ещё смотрел на Ратмира с подозрением, но уже без прежнего холода.

— Ладно, — сказал он наконец. — Пусть едет. Но если окажется, что он шпион…

— Если я окажусь шпионом, — перебил Ратмир с улыбкой, — обещаю предупредить заранее. Хотя бы за минуту.

Мы все рассмеялись, и напряжение наконец разрядилось. Я смотрела на странного лекаря с разноцветными глазами и чувствовала, как внутри растёт что-то похожее на надежду. У меня был наставник. Был демон-фамильяр, который краснел ушами. Были друзья — Агафья, Федька, Ингрид. И вот теперь появился тот, кто знает о магии больше, чем все мы вместе взятые. Тот, кто может помочь понять, что со мной происходит.

— Договорились, — сказала я, протягивая Ратмиру руку. — Добро пожаловать в команду. Только у нас правило: не кормить демона после полуночи.

— И не называть его Барсиком, — добавил Федька.

— И не стрелять в него из арбалета, — вставила Ингрид.

Шуша зарычал. Но на этот раз — беззлобно.

— Когда выезжаем? — спросил Ратмир, всё ещё сжимая мою ладонь в своей — сухой, тёплой, с длинными пальцами.

— Завтра, — сказала я. — Завтра — обратно в Холодный овраг. Моховик ждёт. А сегодня у меня ещё занятия в Башне Ветров. И, кажется, Авериус обещал научить меня спускаться не только вниз головой. Так что развлекайтесь пока без меня, а вечером — общий сбор.

— Принято! — хором отозвались все.

И утро покатилось своим чередом — шумное, вкусное, полное планов и предвкушений. А я, допивая чай, вдруг поймала себя на мысли, что впервые за долгое-долгое время чувствую себя… на своём месте. Не в чужом теле. Не в чужом мире. А именно там, где должна быть.

И это было, пожалуй, лучшее чувство из всех, что я знала.

Утро следующего дня началось с того, что в дверь «Золотой щуки» постучали. Не в нашу комнату — в общую, входную. И постучали так, что кружки на столах зазвенели.

Я как раз доедала кашу и размышляла о том, что через пару часов мы выезжаем обратно в Холодный овраг. Вчерашний день прошёл на удивление спокойно: занятия у Авериуса (он учил меня спускаться, и я даже не врезалась ни в один стеллаж — прогресс!), вечерние сборы, разговоры с Ратмиром о старой магии. И вот теперь, когда всё было готово, а лошади ждали у конюшни, кто-то ломился в дверь, как будто за ним гналась стая демонов. Или один, но очень злой. Шуша, например.

Хозяин — тот самый круглый и лысый — поспешил открыть, и на пороге возник человек. Точнее, сначала возник его плащ — пыльный, развевающийся, будто он бежал несколько вёрст без остановки, — а потом и сам человек. Молодой парень, немногим старше Федьки, с взлохмаченными русыми волосами и совершенно безумными глазами. Он тяжело дышал, озирался по сторонам и судорожно сжимал в руке какой-то свёрток.

— Мне нужен княжич Волконский! — выпалил он, и голос его сорвался на хрип.

Все взгляды в зале скрестились на мне. Я отложила ложку и медленно поднялась.

— Это я. Что случилось?

Парень перевёл дух, шагнул ко мне и протянул свёрток дрожащей рукой. Я развернула его — и на стол выпала небольшая деревянная табличка. На ней кривым, явно торопливым почерком было выцарапано всего одно слово:

«УХОДИТЕ».

Я перевернула табличку. На обратной стороне — ничего. Только царапины, будто писали второпях, ломая ноготь.

— Кто это прислал? — спросила я, чувствуя, как внутри всё холодеет.

— Не знаю, — парень сглотнул. — Я конюх с постоялого двора у городских ворот. Сегодня на рассвете какой-то человек в сером плаще сунул мне это и сказал: «Передай княжичу Волконскому. Быстро». И всё. Сразу ушёл. Я пытался догнать, но он будто растворился.

Шуша, который завтракал рядом в человеческом обличье, взял табличку, повертел в пальцах, принюхался.

— Магии нет, — сказал он. — Обычное дерево. Но писал тот, кто очень спешил. И очень боялся. Запах страха — он, знаешь ли, хорошо впитывается.

— Кто может нас предупреждать? — спросила Агафья, и в её голосе зазвенела тревога.

— А вот это хороший вопрос, — пробормотала Ингрид, поглаживая арбалет. — И ответ мне, честно говоря, не нравится.

— Потому что если нас предупреждают, значит, опасность уже близко. И тот, кто предупредил, либо наш друг, либо...

— Либо тот, кому выгодно, чтобы мы ушли, — закончил Ратмир, который до этого сидел молча, прихлёбывая чай со своими травами. Он поднял разноцветные глаза на табличку, и в них мелькнуло что-то нечитаемое. — И то, и другое — повод быть осторожными.

— Что ж, — сказала я, сворачивая табличку и пряча за пазуху, — это ничего не меняет. Мы выезжаем сегодня. В Холодный овраг. А потом... посмотрим.

— Может, ну его, этот овраг? — нервно предложил Федька. — Вернёмся потом, когда всё уляжется?

— Не уляжется, — покачал головой Ратмир. — Если за нами следят, Холодный овраг — такое же безопасное место, как и любое другое. А моховик ждать не будет.

Агафья благодарно кивнула ему, и я увидела, как она сжала рукоять своего кинжала.

Мы вышли во двор, где уже стояли осёдланные лошади. Утро было серым, подёрнутым лёгкой дымкой, и воздух пах сыростью — видимо, собирался дождь. Ингрид закинула арбалет на плечо и первой вскочила в седло. Ратмир устроился на своей низкорослой, но крепкой лошадке и зачем-то поправил саквояж с травами, будто в нём лежало нечто более важное, чем сушёные корешки.

Шуша, снова превратившийся в кота, прыгнул на мою седельную сумку. Его зелёные глаза недобро сверкали.

— Ты что-то чуешь? — тихо спросила я.

— Чую, — так же тихо ответил он. — За нами наблюдают. С тех самых пор, как мы вышли из трактира. Не оборачивайся.

Я замерла, чувствуя, как сердце пропустило удар. Но внешне постаралась не подать виду. Только кивнула и тронула лошадь.

Мы выехали за ворота «Золотой щуки» и двинулись по утреннему городу. Улицы были ещё полупустыми — только редкие торговцы открывали свои лавки да пара дворников мели мостовую. Но теперь, после слов Шуши, каждый звук казался подозрительным. Шорох шагов. Стук ставней. Даже крик петуха прозвучал как-то зловеще.

Я незаметно покосилась на Ратмира. Тот ехал спокойно, но его разноцветные глаза цепко обшаривали переулки. Он тоже что-то чувствовал.

— Кстати, о слежке, — негромко произнёс Шуша, пошевелив усами. — Если ты ещё раз споткнёшься, преследователь решит, что мы пьяны, и потеряет бдительность.

— Я не спотыкалась, — прошипела я.

— Это была профилактическая ирония, — отозвался демон и демонстративно зевнул.

Мы миновали городские ворота — те самые, с амулетом, который в прошлый раз не среагировал на меня, — и двинулись по знакомой дороге в сторону Холодного оврага. Поля, холмы, кривые деревья. Всё как в прошлый раз. Только теперь у нас было неспокойно на душе. И ещё Федька, который всю дорогу бормотал себе под нос что-то про «приключения на наши головы» и «почему пирожки всегда заканчиваются раньше, чем опасности».

— Шуша, — тихо позвала я.

— Всё ещё здесь, — отозвался кот. — Держится на расстоянии. Но не отстаёт.

— Один?

— Один. Но это ничего не значит. Может быть засада. А может, ему просто скучно. Знаешь, некоторые следят не со зла, а от нечего делать.

— Это вряд ли, — вздохнула я.

— Конечно, вряд ли, — согласился Шуша. — Но согласись, если бы за нами следили от скуки, это было бы куда оригинальнее.

— Шуша!

— Молчу-молчу.

Впереди замаячили знакомые тёмные ели — вход в Холодный овраг. Там нас ждал моховик. И, возможно, не только он.

— Что будем делать? — спросила Агафья, поравнявшись со мной.

— Ехать вперёд, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Но смотреть в оба.

— Это мы умеем, — хмыкнула Ингрид, кладя арбалет на колени. — Правда, Федька?

— А то, — отозвался тот, хотя голос его прозвучал не так бодро, как обычно. — Я, между прочим, в прошлый раз целую подкову потерял. Надеюсь, сегодня обойдётся без убытков.

— Если что, я тебе её найду, — пообещала я.

— Силой мысли? — оживился Федька. — А можно тогда сразу золотую?

— Обойдёшься.

Лес встретил нас тишиной. Той самой, подозрительной, когда даже птицы замолкают. Туман ещё не рассеялся, и белые клочья стелились по земле, цепляясь за корни и валуны. Впереди, в глубине оврага, что-то зашевелилось. Огромное, мохнатое.

— Моховик, — выдохнула Агафья и, не дожидаясь остальных, спрыгнула с лошади.

— Подожди! — крикнула я, но она уже бежала вперёд, туда, где среди тумана показалась знакомая косматая туша. Моховик сидел на том же месте, что и в прошлый раз, и его четыре жёлтых глаза смотрели на Агафью с тихой, беззащитной радостью. Он издал низкое, урчащее приветствие.

— Я вернулась, — сказала Агафья, подходя ближе. — Я же обещала.

Моховик заурчал громче. А потом его взгляд переместился за спину Агафьи — туда, где из тумана выступила чья-то фигура.

Человек в сером плаще. Тот самый? Или другой? Он стоял неподвижно, и лица его было не разобрать под капюшоном. Но воздух вокруг него едва заметно дрожал — точно так же, как вокруг меня, когда я колдовала.

— О, ещё один любитель тумана, — негромко заметил Шуша, спрыгивая с седла и принимая человеческий облик. — У нас тут что, клуб по интересам?

— Шуша, — одёрнула я, но уголок губ дёрнулся против воли.

— Княжич Волконский, — раздался негромкий, но отчётливый голос. — Я пришёл не драться. Я пришёл поговорить.

— Все так говорят, — вздохнул Федька, нервно перебирая поводья. — А потом оказывается, что «поговорить» — это местный эвфемизм для «наставить синяков».

Человек откинул капюшон. Под ним оказалось лицо — худое, измождённое, с тёмными кругами под глазами. Мужчина лет сорока, с проседью в волосах и старым шрамом через левую щёку. Он не был похож на убийцу. Скорее, на человека, который не спал несколько ночей.

— Меня зовут Горан, — сказал он. — Я служил у Волконских. Много лет назад. Когда ваш отец, княжич, был ещё молод. А теперь... — он помолчал, и в его глазах мелькнула боль, — теперь я здесь, чтобы предупредить вас.

— Это вы прислали табличку? — спросила Агафья, не отходя от моховика.

— Да. Я не мог прийти раньше. За мной следили.

— Кто следил? — рявкнул Шуша, скрещивая руки на груди. — Говори! И желательно коротко — у нас тут, вообще-то, лечебная миссия.

Горан вздрогнул при виде демона, но быстро взял себя в руки.

— Есть люди, — медленно произнёс он, — которые не хотят, чтобы род Волконских снова обрёл мага. Им выгодно, чтобы вы исчезли. Тихо. Без шума. И они уже знают, что вы в столице.

— Кто — они? — повторила я, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость.

— Я не знаю имён. Но я знаю, что они следят за Академией. За вами. За вашими друзьями. — Он перевёл взгляд на Ратмира. — И за тем, что вы ищете.

Ратмир прищурился, но ничего не сказал.

— Почему вы помогаете нам? — спросила я.

— Потому что я должен вашему отцу, — просто ответил Горан. — И потому что я устал прятаться. — Он сунул руку за пазуху и вытащил маленький, тускло блеснувший амулет. — Вот. Это артефакт-маячок. Тот, кто за вами следит, носит такой же. Если вы возьмёте его, то сможете почувствовать слежку. А может, и отследить того, кто её ведёт.

Шуша шагнул вперёд, взял амулет и повертел в пальцах.

— Чистый, — признал он и добавил, не удержавшись: — Но, знаешь, Горан, если ты хотел сделать нам подарок, могли бы выбрать что-нибудь повеселее. Цветы, например. Или пирог. У нас Федька очень ценит пироги.

— Пироги — это святое, — подтвердил Федька и покосился на амулет. — Хотя, с другой стороны, маячок — штука полезная. Будем знать, кто за нами ходит. Может, он тоже пироги любит, и мы договоримся.

— Надеюсь, до пирогов не дойдёт, — пробормотал Ратмир. — Но амулет и правда ценный. Бери, княжич.

— Спасибо, Горан, — сказала я, пряча амулет. — Что будете делать теперь?

— Уеду. Спрячусь. Но если понадоблюсь — я найду вас.

Он натянул капюшон и отступил в туман. Через несколько мгновений его фигура растворилась, будто её и не было.

Мы остались в овраге вшестером. Или ввосьмером, если считать моховика и лошадей. Тишина постепенно возвращалась.

— Ну что ж, — нарушила молчание Ингрид, опуская арбалет. — Кажется, у нас теперь есть и союзники, и враги. И всё, что между ними. Как обычно, короче.

— Это нормально, — сказал Ратмир, убирая зелёный огонёк в ладони. — Главное — не путать одних с другими. А теперь давайте займёмся моховиком.

Он открыл свой саквояж и извлёк оттуда пучок каких-то сушёных трав, маленькую баночку с мазью и флакон с зеленоватой жидкостью. Моховик скосил на это хозяйство все четыре глаза и издал вопросительный звук — нечто среднее между урчанием и фырканьем.

— Это лекарство, — пояснил Ратмир, осторожно приближаясь к гигантской туше. — Сейчас промоем тебе глаза, потом наложим мазь. Будет немного щипать.

Моховик понюхал флакон и чихнул. Да так, что с ближайшей ели слетели все шишки, а Федька, стоявший в трёх шагах, оказался облеплен мокрым мхом.

— Прекрасно, — сообщил он, отплёвываясь. — Меня обчихал доисторический организм. Теперь я могу вычёркивать это из списка того, чего я хотел бы никогда не испытывать.

— Не ворчи, — Ингрид похлопала его по плечу. — Зато будешь рассказывать внукам.

— Каким внукам?! Я ещё даже не женат!

— Тем более, — хмыкнула она. — Будет чем впечатлить невесту.

— Да уж, — вздохнул Федька, стряхивая мох с рукава. — «Дорогая, а меня однажды обчихал моховик». После такого любая растает.

Пока они перешучивались, Ратмир аккуратно промыл моховику глаза. Тот терпел стоически, лишь изредка подрагивая огромной мохнатой головой. Агафья стояла рядом и гладила его по косматой лапе, что-то тихо приговаривая.

— Знаешь, — сказала я Шуше, наблюдавшему за процедурой со скептическим видом, — а ведь это, наверное, самое странное, что мы делали.

— Мы — демон, попаданка и компания — лечим доисторическую моль в заколдованном овраге, — уточнил Шуша. — Нет, что ты. Это абсолютно нормальный вторник.

— Сегодня среда, — заметил Федька.

— Значит, нормальная среда. Заткнись, Федька.

— Молчу. Я вообще теперь только мох выплёвываю.

Через полчаса процедура была завершена. Моховик, всё ещё немного ошалевший от лекарства, моргал теперь куда бодрее, а его глаза уже не слезились, а блестели здоровым жёлтым блеском. Он благодарно лизнул Агафью в плечо (длиннющий язык оставил мокрое пятно размером с хорошую тарелку, но она только рассмеялась) и издал долгое, довольное урчание.

— Готово, — объявил Ратмир, вытирая руки. — Теперь ему нужен покой. И много мха. Но с глазами проблем больше не будет.

— Спасибо, — тихо сказала Агафья и, к всеобщему удивлению, обняла лекаря. Тот на мгновение замер, а потом осторожно похлопал её по спине.

— Ты сама его спасла, — ответил он. — Я только помог.

— Ладно-ладно, — вмешался Шуша, скрещивая руки на груди. — Это всё очень трогательно, но у нас тут вообще-то враги, слежка и амулет-маячок. Может, обсудим, что делать дальше?

— Есть предложение, — сказала Ингрид. — Едем обратно в «Золотую щуку». Там у нас вещи, лошади и, надеюсь, горячий ужин. А завтра решим, как быть с этими таинственными преследователями.

— Согласен, — кивнул Ратмир. — И ещё: пока моховик будет поправляться, хорошо бы проверить, нет ли тут поблизости других аномалий. В таком овраге редко бывает только одна тварь.

— Отлично, — вздохнула я. — Значит, у нас ещё и экскурсия по аномалиям. Федька, записывай в свой список.

— Уже записал, — мрачно отозвался тот. — Сразу после «обчихан моховиком». Идёт пунктом «осмотр достопримечательностей, от которых нормальные люди бегут в ужасе».

— Зато будет что рассказать невесте, — напомнила Ингрид.

— Дорогая, а ещё мы осматривали аномалии... Нет, точно не женюсь. Уйду в монастырь. Там спокойнее.

— В монастырь не пустят, — резюмировал Шуша. — У тебя чувство юмора неподобающее.

Мы все рассмеялись — и этот смех эхом разнёсся по оврагу, разгоняя остатки тумана. Моховик, провожая нас взглядом, издал прощальное урчание. А где-то далеко, за холмами, нас уже ждала столица, «Золотая щука», новые загадки и, конечно, очередные приключения.

Мы вернулись в «Золотую щуку» ближе к вечеру, когда солнце уже клонилось к закату, а городские фонари начинали зажигаться один за другим. Уставшие, пропахшие туманом и мокрым мхом, мы ввалились в общий зал, и хозяин, едва завидев нас, только вздохнул и молча указал на наш обычный стол — видимо, мы уже стали местной достопримечательностью, вроде той женщины с попугаем.

— Ну что, — сказала Ингрид, сгружая арбалет на лавку, — давайте подведём итоги. Моховик вылечен. Враги где-то рядом и очень хотят, чтобы мы исчезли. У нас есть загадочный амулет-маячок и старый слуга Волконских, который почему-то решил нам помочь.

— А ещё у нас есть лекарь с разноцветными глазами, который чувствует старую магию, — добавила Агафья, садясь рядом с Ратмиром. — И, кажется, у него есть план.

Ратмир, который как раз наливал себе чай из заварочного чайника, поднял голову и обвёл нас взглядом — один глаз зелёный, другой серебряный, и оба смотрели спокойно и чуть лукаво.

— План? — переспросил он. — Ну, разве что предварительный. Но для начала — дайте мне амулет, который передал Горан. И свои магические искры, княжич. Хочу кое-что проверить.

Я переглянулась с Шушей. Тот сидел в человеческом обличье, сложив руки на груди, и вид у него был такой, будто он заранее знал, что вечер не будет спокойным. Но возражать не стал — только едва заметно кивнул.

— Держите, — сказала я, протягивая Ратмиру амулет.

Он взял его в левую руку, а правую раскрыл, и над его ладонью зажёгся знакомый зелёный огонёк — такой же, как тогда в овраге. Только теперь он пульсировал в такт чему-то, и я не сразу поняла, чему именно. А потом до меня дошло: он пульсировал в такт моему дыханию.

— Так я и думал, — произнёс Ратмир. — Маячок настроен не на Горана. И не на нас. Он настроен на другого носителя магии, который сейчас находится в городе.

— И кто же это? — спросила Ингрид, машинально кладя руку на арбалет.

— Пока не знаю, — признался лекарь. — Но если ты, княжич, позволишь, я попробую отследить сигнал.

— Отследить — значит найти того, кто за нами следит? — уточнила Агафья.

— Именно, — кивнул Ратмир.

— Тогда приступайте, — сказала я. — А мы пока закажем ужин. Федька уже весь извёлся.

— Ничего я не извёлся! — возмутился Федька из своего угла. — Просто я считаю, что стратегическое планирование лучше проводить на сытый желудок. Это научный факт.

— Научный факт, — фыркнул Шуша. — У тебя вся жизнь состоит из научных фактов. Особенно когда дело касается пирожков.

— Пирожки — это прикладная наука, — не сдавался Федька. — Эксперименты показали: чем больше пирожков, тем лучше настроение.

— Вот поэтому я тебя и терплю, — вздохнул демон. — Ты неисправим.

— Взаимно, — радостно отозвался Федька.

И, глядя на них, я вдруг поняла, что, какие бы враги за нами ни охотились, какая бы старая магия ни ждала впереди, мы справимся. Потому что, когда у тебя есть команда, в которой лекарь зажигает зелёные огоньки на ладони, демон ворчит над кружкой с молоком, конюх цитирует «прикладную науку», а бывшая «бесполезная невеста» гладит моховиков — тебе уже ничего не страшно.

Даже таинственные недруги в серых плащах. Особенно если к ним можно подкрасться с помощью амулета-маячка и компании разномастных, но очень верных друзей.

Вечер в «Золотой щуке» плавно перетёк в ночь. За окнами сгустилась темнота, фонари на улице давно зажглись, а в общем зале стало потише: купцы разошлись по комнатам, студенты убрали учебники, даже попугай угомонился и теперь дремал, нахохлившись, на плече у хозяйки. Только наша компания всё ещё сидела за столом у окна, и перед Ратмиром, поблёскивая в свете свечей, лежал амулет-маячок.

— Ну что там? — не выдержала я, когда лекарь в очередной раз повертел амулет в пальцах и задумчиво хмыкнул.

— Интересно, — произнёс он, поднимая на меня разноцветные глаза. — Очень интересно. Я думал, что это просто маячок — артефакт, настроенный на поиск носителя. Но здесь кое-что ещё. Смотрите.

Он положил амулет на стол и легонько провёл над ним ладонью. Над тусклым металлом вспыхнул зелёный огонёк — но на этот раз он не просто пульсировал, а начал вытягиваться в тонкую светящуюся нить. Нить дрожала, изгибалась и указывала куда-то в сторону окна.

— Это что, компас? — спросила Ингрид, подаваясь вперёд.

— Почти, — ответил Ратмир. — Он указывает не на север. Он указывает на источник магии, сходный с тем, на который настроен. Проще говоря, где-то в городе есть ещё один такой же амулет. Или его хозяин.

— И мы можем его найти? — уточнила Агафья, и её пальцы машинально легли на рукоять кинжала.

— Можем. Но есть нюанс, — лекарь чуть нахмурился. — Маячок работает в обе стороны. Если мы начнём отслеживать сигнал, тот, кто носит второй амулет, тоже почувствует нас.

— Значит, мы не просто найдём его, а ещё и предупредим о себе, — подытожил Шуша. — Прекрасно. Обожаю такие планы.

— А что, если мы не хотим его предупреждать? — спросила я.

— Тогда надо действовать осторожно, — Ратмир прикрыл амулет ладонью, и зелёная нить погасла. — У меня есть одна идея. Я могу наложить на маячок временный полог — он приглушит сигнал. Тогда мы сможем подобраться ближе, оставаясь незамеченными. Но долго такой полог не продержится.

— Сколько у нас будет времени? — тут же спросила Ингрид.

— Час. Может, полтора. Если повезёт.

— Значит, надо действовать быстро, — заключила я и обвела взглядом команду. — Предлагаю выдвигаться прямо сейчас. Чем дольше ждём, тем больше шансов, что нас опередят.

— Ночью? — удивился Федька, который как раз дожёвывал остатки пирога. — В темноте? По незнакомому городу? За таинственным недругом?

— Боишься? — прищурилась Ингрид.

— Нет! Просто уточняю. Чтобы, значит, морально подготовиться.

— Морально он подготовится, — хмыкнул Шуша, поднимаясь из-за стола. — Ты главное под ноги смотри, а не на звёзды. В прошлый раз, когда ты засмотрелся, то упал в канаву.

— Там был очень красивый закат! — возмутился Федька.

— Канава тоже была красивая. Особенно когда ты из неё вылезал, весь в ряске.

Мы тихо рассмеялись, и напряжение, которое висело в воздухе с самого возвращения, немного отступило. Всё-таки, когда у тебя есть Федька, который падает в канавы, и демон, который об этом напоминает, серьёзной быть очень трудно.

— Значит, план такой, — я поднялась, поправляя перевязь с тем самым маленьким ножиком для овощей, который когда-то так возмущал батюшку. — Ратмир ведёт нас по сигналу. Шуша прикрывает. Ингрид держит арбалет наготове. Агафья — ты со мной, прикрываешь спину.

— Всегда, — спокойно ответила та.

— А я? — вскинулся Федька.

— А ты следишь, чтобы поблизости не было канав.

— Очень смешно, — буркнул он, но, кажется, и сам был рад, что ему не поручили ничего опасного.

Через несколько минут мы уже выходили из «Золотой щуки» в прохладную ночную темноту. Город спал — только редкие фонари покачивались на ветру да где-то вдалеке лаяла собака. Ратмир шёл первым, держа амулет в руке; зелёная нить, едва заметная в темноте, тянулась вперёд, указывая путь. Шуша двигался бесшумно, сливаясь с тенями, и я знала: даже если кто-то наблюдает за нами, заметить демона седьмого круга будет непросто.

Нить привела нас через спящие кварталы к старому заброшенному зданию на окраине — кажется, когда-то здесь была лавка, но теперь окна заколочены, а крыша местами провалилась. Амулет в руке Ратмира запульсировал чаще.

— Здесь, — прошептал он. — Сигнал идёт изнутри.

— Один? — спросил Шуша.

— Один. Но сильный. Это точно маг.

Мы переглянулись. Я проверила, легко ли выходит из ножен мой овощной ножик (он вышел, но смотрелся откровенно жалко на фоне арбалета Ингрид и кинжала Агафьи). Шуша, заметив мой жест, фыркнул:

— Если дойдёт до драки, у тебя есть я. А ножик оставь для особо упрямых овощей.

— Обязательно, — пообещала я и шагнула к двери.

Дверь, разумеется, была заперта. Но я, вспомнив уроки Авериуса, не стала её ломать. Просто приложила ладонь и тихо спросила — не приказала, а попросила. Дверь скрипнула и приоткрылась, впуская нас внутрь.

Внутри было темно, пахло пылью и старым деревом, но где-то в глубине здания горел свет. Мы двинулись на него, стараясь ступать как можно тише, и вскоре оказались перед ещё одной дверью — на этот раз распахнутой. За ней была комната, освещённая единственной свечой. У стола, лицом к нам, стоял человек в тёмном плаще с капюшоном. Он не обернулся, хотя явно слышал наши шаги.

— Я знал, что вы придёте, — произнёс он. Голос был спокойный, даже усталый. — Рано или поздно.

— Кто вы? — спросила я.

Человек повернулся. Под капюшоном оказалось лицо — немолодое, с резкими чертами и аккуратно подстриженной седой бородкой. На шее, на простом кожаном шнурке, висел такой же амулет, как у нас.

— Меня зовут Зигмунд, — сказал он. — Я — архивариус Академии. И я тот, кто следит за вами. Но не потому, что хочет зла.

— А почему же? — прищурился Шуша, и в его ладони сам собой зажёгся огненный шар.

— Потому что я пытаюсь защитить вас, — Зигмунд снял амулет и положил на стол. — Идёмте, княжич. У нас мало времени. Нужно поговорить.

— Поговорить? — переспросила я, не опуская ножика. — О чём же? О том, почему вы следили за нами? Или о том, почему мы должны вам верить?

Зигмунд невесело усмехнулся. В свете единственной свечи его лицо казалось вырезанным из старого дерева — глубокие морщины, тени под глазами, но взгляд острый, цепкий, совсем не старческий.

— Хорошие вопросы, княжич. И я отвечу на оба. Но сначала, — он кивнул на Шушу, чей огненный шар всё ещё пульсировал в ладони, — попросите вашего демона не испепелять меня раньше времени. Я всё-таки архивариус, а не боевой маг. От меня останется только кучка пепла и просроченный читательский билет.

Шуша не шелохнулся. Огненный шар в его ладони даже не дрогнул.

— Это будет зависеть от того, что ты скажешь, — произнёс он ледяным тоном. — Я прожил достаточно долго, чтобы не доверять людям, которые носят маячки и прячутся в заброшенных лавках.

— Справедливо, — легко согласился Зигмунд и, отодвинув стул, сел — медленно, будто каждое движение давалось ему с трудом. — Тогда слушайте. Времени у нас мало, так что я буду краток.

Он помолчал, собираясь с мыслями, и начал.

— Я слежу за вами с того самого дня, как вы вошли в Академию. Точнее, не слежу — наблюдаю. Присматриваю. Это моя работа.

— Архивариус? — прищурилась Ингрид, не опуская арбалета. — Что-то я не слышала, чтобы архивариусы бегали по городу с маячками и прятались в развалинах.

— Обычные — нет, — спокойно ответил Зигмунд. — Но я не всегда был архивариусом. Когда-то я служил в Ордене Чистого Пламени.

В комнате повисла тишина. Густая, как патока. Я перевела взгляд на Шушу — он замер. Огненный шар в его ладони погас сам собой, но воздух вокруг демона стал ощутимо горячее.

— Ты служил Ордену? — его голос прозвучал глухо, без привычного сарказма. — И ты пришёл сюда, чтобы сказать нам это?

— Я служил им тридцать лет, — Зигмунд смотрел Шуше прямо в глаза. — А потом ушёл. Потому что понял, что они делают. И кому они служат на самом деле.

— И кому же? — спросила я.

— Вот тут, княжич, начинается самое интересное, — архивариус достал из-за пазухи сложенный вчетверо пергамент и разложил его на столе. — Орден Чистого Пламени — это не просто сборище фанатиков. Это древняя организация, основанная ещё до войны, в которой погибла башня твоей Лианы, демон. Их цель — контроль над всей магией. Абсолютный. Ни один маг не должен существовать вне их надзора. А маг, который появился из ниоткуда, без родового дара, с живой, нестабильной силой, — он указал на меня, — для них даже не угроза. Это оскорбление. Доказательство того, что их власть не абсолютна.

— Поэтому они хотят меня убрать, — медленно произнесла я.

— Именно. Но есть нюанс. Они не могут действовать открыто. Пока ты находишься под покровительством Академии и магистра Авериуса, официально тебя не тронуть. Поэтому они будут действовать тихо. Через шпионов. Через несчастные случаи. Через людей, которым ты доверяешь.

— Например, через вас? — подала голос Агафья, и в её тоне зазвенела сталь.

— Я понимаю, почему вы мне не верите, — Зигмунд вздохнул и снял свой амулет-маячок. — Но я здесь именно потому, что не хочу, чтобы с вами что-то случилось. Я видел, что Орден делает с такими, как вы. И я устал молчать.

Шуша медленно, очень медленно подошёл к столу. Наклонился. Взял пергамент, развернул. Пробежал глазами по строчкам. И вдруг издал странный звук — не то смешок, не то рычание.

— Ты знаешь, что здесь написано? — спросил он, поднимая глаза на Зигмунда.

— Знаю, — тихо ответил тот. — Это список магов, которых Орден уничтожил за последние двадцать лет. Здесь семьдесят четыре имени. Включая троих учеников Авериуса. Тех, кого он не смог защитить. Потому что не знал, от кого.

Шуша смял пергамент в кулаке. Из его пальцев вырвались золотые искры — совсем как у меня, только темнее, яростнее. Я никогда не видела его таким. Даже в те моменты, когда он ворчал на Федьку или краснел ушами от шуток Агафьи, в нём всегда была эта лёгкая, привычная ирония. А сейчас её не было. Совсем.

— Шуша, — тихо позвала я.

— Я в порядке, — отрезал он, но искры из его пальцев говорили об обратном.

Агафья, не раздумывая ни секунды, подошла к нему. Ничего не сказала. Просто встала рядом. Просто положила ладонь на его сжатый кулак. И Шуша — демон седьмого круга, который тысячу лет не позволял никому прикасаться к себе, — медленно, очень медленно разжал пальцы. Искры погасли.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Если мы собираемся воевать с Орденом, нам нужна информация. Вся, какая есть. И не только та, что в твоём пергаменте, архивариус. Всё, что ты знаешь об их базе. О людях. О слабых местах.

— Для этого и пришёл, — Зигмунд с видимым облегчением выдохнул. — Но, боюсь, одного вечера нам не хватит. Придётся встречаться снова.

— Значит, будем встречаться, — твёрдо сказала я, убирая ножик в ножны. — Но если выяснится, что вы шпион, пеняйте на себя. У нас тут демон, девица с кинжалом и Федька.

— Федька? — переспросил Зигмунд, невольно улыбнувшись.

— Конюх, — пояснила Ингрид, наконец опуская арбалет. — Опасен, когда голоден.

— И ещё у нас есть моховик, — добавила Агафья.

— Моховик?

— Доисторическая тварь. Чихает. Может обчихать врага до потери сознания.

Зигмунд посмотрел на нас, потом на Шушу, потом снова на меня. И вдруг рассмеялся — тихо, с хрипотцой, но искренне.

— Кажется, — сказал он, протирая очки, — у Ордена действительно проблемы. Я с вами.

— Вот и договорились, — подвела итог Ингрид. — А теперь, может, пойдём обратно в «Золотую щуку»? Я замёрзла, проголодалась, и у меня кончились болты. А если Орден решит напасть прямо сейчас, я буду бросаться в них сапогами.

— Эффективно, но неэстетично, — заметил Шуша, и в его голосе наконец-то снова промелькнула тень привычного сарказма.

— Зато больно. У меня сапоги с железными набойками.

Мы выбрались из заброшенной лавки под самое утро. Небо на востоке уже начало сереть, фонари почти догорели, а воздух стал влажным и прохладным — предрассветный час, самый тихий и самый тревожный.

— Значит, так, — сказала я, когда мы шагали по пустым улицам обратно к «Золотой щуке». — У нас появился союзник. И враг, у которого есть имя. Это уже немало.

— И новые загадки, — добавил Ратмир, который всю дорогу молчал, но теперь заговорил — негромко, задумчиво. — Я слышал об Ордене Чистого Пламени. Но думал, что они исчезли вместе с той войной.

— Война не исчезает, — глухо ответил Шуша. — Она просто меняет лица. И оружие.

— И архивариусов, — добавила Агафья.

Мы все посмотрели на неё. Она пожала плечами:

— Просто констатирую факт.

Шуша вдруг хмыкнул — и на этот раз это был почти смех.

— Знаешь, Агафья, — сказал он, — иногда ты меня пугаешь. А иногда — я тебе благодарен.

— Это взаимно, — ответила она спокойно.

И мы пошли дальше — шестеро усталых, замёрзших, но уже не разрозненных путников, а команды. Потому что когда у тебя есть демон, который перестал прятаться за сарказмом, девица, которая умеет положить ладонь вовремя, конюх, который боится, но идёт, и архивариус, который тридцать лет молчал, а теперь заговорил, — ты уже не просто попаданка в чужом теле. Ты — часть чего-то большего.

И это, пожалуй, лучшая магия из всех, что я знала.

Мы добрались до «Золотой щуки», когда солнце уже показалось над крышами, окрашивая их в бледно-золотой. В общем зале было пусто и тихо — только хозяин дремал за стойкой, уронив голову на сложенные руки. Услышав наши шаги, он встрепенулся, окинул мутным взглядом нашу разношёрстную компанию и тяжело вздохнул:

— Опять вы. И опять не одни.

— Это Зигмунд, — сказала я, кивая на архивариуса. — Он с нами.

— Угу, — хозяин потёр глаза. — А в прошлый раз с вами был лекарь с разноцветными глазами. Теперь ещё один. Вы что их коллекционируете?

— Не коллекционируем, — ответила я. — Сами приходят.

— Сами, — хмыкнул он и, шаркая, направился к кухне. — Все так говорят. А мне потом кормить всю эту армию. Завтракать будете?

— Будем, — твёрдо ответила Ингрид. — И побольше.

— Тогда садитесь. Сейчас принесу. — Он поднялся и, шаркая, направился к кухне, бормоча под нос что-то про «и откуда только берутся такие постояльцы».

Мы расселись за нашим обычным столом у окна. Агафья, которая дежурила наверху, спустилась к нам — всё с тем же кинжалом на поясе, но уже без тревоги в глазах. Федька, услышав про завтрак, возник на лестнице через полминуты, хотя минуту назад его никто не видел.

— Ну что? — спросил он, плюхаясь на стул. — Кто это? Враг? Друг? Враг, который притворяется другом?

— Друг, который раньше был врагом, — ответил Шуша, не открывая глаз. — Или враг, который думает, что он друг. Мы ещё не определились.

— Очень обнадёживает, — пробормотал Федька и потянулся к кружке с морсом.

Зигмунд сидел на краю лавки, сложив руки на коленях, и вид у него был такой, будто он всё ещё не верил, что его не выгнали. Я посмотрела на него — на его потёртый плащ, на усталые глаза, на амулет, который он снял и положил на стол, — и вдруг почувствовала что-то похожее на сочувствие. Он был похож на человека, который очень долго носил маску, а теперь снял её и сам не знал, что с этим делать.

— Зигмунд, — позвала я, — расскажите. Вы сказали, что служили Ордену тридцать лет, а потом ушли. Почему? Что заставило вас уйти?

Архивариус поднял глаза. В них отражался свет утреннего солнца, и на секунду они показались почти прозрачными.

— Ученик, — тихо сказал он. — Мой ученик.

— Вы преподавали?

— Да. Я был наставником. Учил молодых магов работать с архивами, с артефактами, со старой магией. И однажды ко мне пришёл мальчик. Талантливый. Очень талантливый. У него был дар, как у вас, княжич, — живой, нестабильный, но невероятно сильный. Орден обещал ему защиту и обучение. А вместо этого...

Он замолчал. Рука его сжалась в кулак.

— Вместо этого они попытались извлечь из него дар. Буквально. С помощью ритуала. Мальчик выжил, но... он больше не маг. И не человек в полном смысле. Он стал тенью. Пустой оболочкой.

За столом повисла тишина. Даже Федька перестал жевать. Я смотрела на Зигмунда и чувствовала, как внутри закипает холодная ярость.

— Поэтому вы ушли, — тихо сказала Агафья.

— Поэтому. Я не мог больше молчать. Но и не мог открыто выступить против них — они уничтожили бы меня. Поэтому я стал ждать. Наблюдать. И когда я увидел вас, княжич, — он перевёл взгляд на меня, — когда я увидел вашу магию, я понял: вы — следующий. Вы — тот, кого они захотят использовать. Или уничтожить.

— Пусть попробуют, — спокойно сказал Шуша, открывая глаза. — Я уже один раз опоздал. Во второй раз не опоздаю.

Агафья, не говоря ни слова, положила ладонь на его руку. И на этот раз Шуша не вздрогнул.

— Значит, так, — сказала я, поднимаясь. — Сейчас мы завтракаем. Потом спим несколько часов. А потом — к Авериусу. Он должен знать об Ордене. И, возможно, у него есть план.

— У него всегда есть план, — заметил Ратмир, помешивая чай. — Другой вопрос — насколько этот план безумен.

— Безумен — не значит плох, — пожала плечами Ингрид, намазывая масло на ломоть хлеба. — Безумные планы часто срабатывают. Проверено.

— На ком? — подозрительно спросил Федька.

— На тебе. Ты до сих пор жив, а это о чём-то говорит.

Федька хотел возразить, но осёкся — видимо, аргумент показался ему убедительным. Мы все рассмеялись, и в комнате стало легче. Орден Чистого Пламени, старые счёты, ученик, ставший тенью, — всё это никуда не делось. Но теперь у нас был архивариус, который тридцать лет молчал, а теперь заговорил. У нас был демон, который перестал прятаться за сарказмом. У нас были мы.

И мы собирались дать Ордену бой. Но сначала — завтрак. Потому что даже самая великая миссия не делается на голодный желудок. Федька был прав: пирожки — это прикладная наука. А науку надо уважать.

Завтрак в «Золотой щуке» прошёл почти в тишине. Все слишком устали, чтобы болтать, и слишком проголодались, чтобы отвлекаться на разговоры. Федька умял три порции каши и два пирога, после чего заявил, что «готов к новым подвигам, но лучше после обеда». Зигмунд, которому Агафья молча пододвинула тарелку, ел медленно, будто каждое движение требовало от него усилий. Шуша, снова в кошачьем обличье, свернулся клубком на подоконнике и, кажется, уснул ещё до того, как допил молоко.

— Нам всем нужно поспать, — сказала я, отставляя пустую кружку. — Хотя бы пару часов. Без сна мы будем не бойцы, а ходячие недоразумения.

— Ты и так ходячее недоразумение, — донёсся с подоконника сонный голос Шуши.

— Спи, — хором сказали мы с Агафьей.

Кот фыркнул, но возражать не стал.

Мы разбрелись по комнатам. Я рухнула на кровать, не раздеваясь, и закрыла глаза. В голове крутились обрывки ночных событий: зелёная нить, заброшенная лавка, лицо Зигмунда в свете свечи, его слова об ученике. «Он стал тенью. Пустой оболочкой». Я поёжилась и закуталась в одеяло. Орден Чистого Пламени. Значит, они могут вытянуть из мага дар. И я — следующая в списке.

С этой весёлой мыслью я и провалилась в сон.

Разбудил меня Федька. Он стоял в дверях с видом человека, которому поручили важное дело, и вид этот ему очень не нравился.

— Ваша милость, — прошептал он, — там этот… ну… воздушник.

— Авериус? — я села на кровати, протирая глаза. — Он здесь?

— Внизу. Сидит за столом и требует чаю. Говорит, что почувствовал «возмущение магического поля» и решил, что мы тут без него всё испортим.

— С чего ты взял, что мы что-то испортим? — раздался с подоконника голос Шуши.

Федька подпрыгнул на месте.

— Да я не я! Это он так сказал!

Шуша, уже в человеческом обличье, потянулся и хрустнул шеей.

— Значит, старик сам пришёл. Это к лучшему. Не придётся тащиться через весь город. Пошли.

В общем зале нас уже ждали. Авериус сидел за нашим столом с видом человека, который пришёл проверить, не разнесли ли его ученики полгорода, и уже заранее был готов к худшему. Увидев нас — меня, Шушу, Ратмира, Ингрид, Агафью, Федьку и Зигмунда, — он отставил кружку и медленно обвёл взглядом всю компанию.

— Так, — сказал он. — Я оставил одного ученика и одного демона. А тут уже целая армия. Это что, побочный эффект твоей магии, Волконский? Ты притягиваешь людей?

— Я притягиваю приключения, — честно ответила я. — А люди — это просто сопутствующий урон.

Авериус фыркнул в кружку — кажется, это означало, что шутка засчитана.

— И один из них, — он перевёл взгляд на Зигмунда, — мой бывший ученик, если мне не изменяет память.

Зигмунд вздрогнул и слегка поклонился.

— Магистр. Я не думал, что вы меня помните.

— Я помню всех, кого учил. Даже тех, кто потом исчез на тридцать лет. Садись. Рассказывай.

Мы расселись. Зигмунд, запинаясь, повторил то, что уже рассказал нам ночью: об Ордене, об извлечении дара, о мальчике, который стал тенью, и обо мне как о следующей цели. Авериус слушал молча, и с каждым словом его лицо становилось всё мрачнее.

— Я знал, — сказал он наконец. — Знал, что они всё ещё существуют. Но не думал, что они действуют так близко. И так нагло.

— Что нам делать? — спросила я. — Мы не можем вечно прятаться.

— Прятаться — не вариант, — согласился Авериус. — Но и нападать в лоб — самоубийство. Орден — это не просто кучка фанатиков. У них есть ресурсы. Связи. Артефакты. И, что хуже всего, — у них есть «чистое пламя». Это оружие, которое они разработали специально против магов с живым даром. Оно вытягивает магию, как губка воду. Если они применят его против тебя, Волконский…

— То что? — спросила я, чувствуя, как внутри всё сжалось.

— То ты потеряешь дар. Навсегда. Или станешь тенью, как тот мальчик.

За столом повисла тишина. Ингрид сжала арбалет. Агафья положила руку на кинжал. А Шуша… Шуша вдруг усмехнулся. Не весело — холодно.

— Значит, нам нужно найти это «чистое пламя» раньше, чем они его применят. И уничтожить.

— Именно, — кивнул Авериус. — И я знаю, с чего начать. Но это будет опасно.

— А когда у нас было иначе? — хмыкнула Ингрид.

— И то верно, — согласился магистр и, наклонившись вперёд, понизил голос. — Тогда слушайте. Есть одно место, о котором Орден предпочёл бы забыть. Старая лаборатория в горах, где они когда-то разрабатывали своё оружие. Она заброшена, но я почти уверен, что там остались записи. И, возможно, образцы. Если мы добудем их, то поймём, как бороться с «чистым пламенем».

— Далеко? — спросила я.

— Дня два пути. Может, три. В горах сейчас неспокойно — снег, ветер, да и твари там водятся, каких в долинах не встретишь.

— Твари? — оживился Федька. — Какие именно?

— Разные. В основном — те, что любят темноту и не любят незваных гостей.

— Прекрасно, — пробормотал Федька. — Сначала моховик, потом тайный Орден, а теперь ещё и горные твари. Моя коллекция впечатлений пополняется с пугающей скоростью.

— Зато будет что рассказать внукам, — напомнила Ингрид.

— У меня не останется внуков, потому что я не доживу до свадьбы!

— Тише, — перебил Авериус. — Споры о внуках отложим на потом. Сейчас главное — подготовка. Выезжаем завтра на рассвете. Я соберу всё, что может пригодиться в старой лаборатории. А ты, Волконский, сегодня вечером зайдёшь ко мне. Будет урок.

— Какой? — спросила я.

— Я научу тебя ставить щит. Не иллюзию. Не договор с дверью. Настоящий магический щит. Он может спасти тебе жизнь, когда мы доберёмся до гор.

— Хорошо, — кивнула я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Буду.

Авериус поднялся, запахнул свой синий халат и направился к выходу. Уже у двери он обернулся и добавил:

— И вот ещё что. Если кто-то из вас решит, что экспедиция в горы — это слишком опасно, я пойму. Лучше отказаться сейчас, чем струсить на середине пути.

— Мы не струсим, — сказала Агафья.

— Я тоже, — кивнула Ингрид.

— Я в деле, — подал голос Ратмир. — В горах полно старой магии. Мне это интересно.

— А я… — начал Федька и запнулся. Потом вздохнул. — А я, видимо, тоже. Потому что если вы все пойдёте, а я останусь, то потом не прощу себе. И пирожки там, наверное, не предусмотрены, да?

— Не предусмотрены, — подтвердил Авериус с лёгкой улыбкой. — Но что-нибудь придумаем. Ты, парень, хоть и болтлив, а в дороге полезен.

Федька просиял так, будто ему только что вручили орден. Я посмотрела на свою команду — на этих усталых, взлохмаченных, невыспавшихся людей (и одного демона), которые готовы были идти за мной в горы, в старую лабораторию, в самое логово опасности, — и почувствовала, как внутри разливается тепло.

— Тогда договорились, — сказала я. — Выезжаем завтра на рассвете. А пока — всем отдыхать. И да, Шуша, это касается и тебя.

— Я демон, — напомнил он. — Мне не нужен отдых.

— Тебе нужен отдых, — возразила Агафья. — У вас круги под глазами.

— Это естественный пигмент!

— Это недосып.

Шуша открыл рот, чтобы возразить, но осёкся. Агафья смотрела на него спокойно, без тени сомнения. И он сдался.

— Ладно, — буркнул он. — Полчаса. Не больше.

— Два часа, — сказала Агафья.

— Час.

— Полтора.

— Договорились, — демон поднялся и направился к лестнице, бормоча под нос что-то про «невозможных женщин» и «заговор против демонической расы». Но я заметила, что уши у него уже не красные. Почти.

День пролетел в сборах и приготовлениях. Ингрид отправилась к оружейнику за новыми болтами, Федька — за подковами (и, подозреваю, за пирожками), Агафья пополняла запасы сушёных трав и бинтов, а Ратмир с Зигмундом засели в углу общим зала с какой-то древней картой и обсуждали маршрут.

Я же, когда солнце начало клониться к закату, вышла из «Золотой щуки» и направилась к Башне Ветров. Одна, без Шуши. Так захотел Авериус.

— Сегодня я учу тебя, а не твоего демона, — сказал он, когда я переступила порог башни. — Шуша — прекрасный фамильяр, но щит — это личное. Только ты можешь поставить его. И только ты можешь его удержать.

Мы стояли посреди круглой комнаты на верхнем этаже. Окна здесь были открыты, и ветер гулял по залу, трепля страницы разбросанных книг и заставляя пламя свечей плясать.

— Щит — это не стена, — начал Авериус, прохаживаясь передо мной. — И не дверь, с которой ты договаривалась. Щит — это твоя воля, ставшая осязаемой. Представь, что воздух вокруг тебя густеет. Становится плотным. Как стекло, но живое. Как вода, но твёрдое. Ты не просишь его защитить тебя. Ты приказываешь.

— Приказываю, — повторила я, закрывая глаза.

— Именно. Попробуй.

Я вытянула руку. Представила, как воздух передо мной густеет, как молекулы сцепляются друг с другом, образуя невидимую преграду. Из пальцев вырвались золотые искры — но на этот раз они не разлетелись в стороны, а собрались в мерцающую плёнку. Плёнка дрожала, пульсировала, но держалась.

— Хорошо, — сказал Авериус. — А теперь держи.

Он взмахнул рукой, и в меня полетел небольшой, но довольно увесистый фолиант. Книга ударилась о воздушную плёнку и упала на пол, не долетев до моего лица пары сантиметров.

— Получилось! — выдохнула я, открывая глаза.

— Получилось, — подтвердил магистр, и в его голосе прозвучало что-то похожее на гордость. — Но это было легко. А теперь попробуй удержать щит, когда я буду кидать книги без предупреждения.

— Что? Подождите, я не…

Договорить я не успела. Следующий фолиант прилетел откуда-то слева, третий — справа, четвёртый — прямо в лоб. Я взвизгнула (стыдно, но бас предательски сорвался на фальцет), и щит задрожал, но выдержал.

— Не отвлекайся! — рявкнул Авериус. — Щит держится на концентрации. Моргнёшь — пропустишь удар.

Я стиснула зубы и сосредоточилась. Книги летели со всех сторон, ветер завывал в открытых окнах, волосы растрепались и лезли в глаза, но щит держался. Он пульсировал, искрил, но не пропускал ни одного снаряда.

— Достаточно, — сказал наконец Авериус, опуская руку.

Я рухнула на колени, тяжело дыша. Пот заливал глаза, руки дрожали, а в висках стучало так, будто я пробежала марафон.

— Неплохо, — сказал магистр, подавая мне кружку с водой. — Для первого раза — очень неплохо. Но в горах в тебя будут лететь не книги. Запомни главное: щит — это не защита от всего. Он может отразить заклинание, стрелу, камень. Но против «чистого пламени» он бесполезен. Это оружие создано, чтобы прожигать любую защиту. Поэтому наша цель — найти лабораторию и уничтожить образцы до того, как Орден применит их.

— Поняла, — прошептала я, отпивая воду.

— Тогда на сегодня всё. Иди. Отдыхай. Завтра будет долгий день.

Я вышла из Башни Ветров, когда над городом уже зажглись первые звёзды. Ветер, обычно сильный на этом холме, сегодня был тихим и почти ласковым — будто башня признала меня и не хотела мешать. Я шла по вечерним улицам, чувствуя, как в груди что-то изменилось. Я научилась договариваться с дверью. Научилась летать. А теперь — ставить щит. И пусть я всё ещё путала местоимения и иногда надевала рубаху наизнанку, я больше не была той растерянной девушкой, которая проснулась в чужом теле и не знала, куда бежать.

Я была магом. Ученицей Авериуса. Другом демона. Частью команды.

А завтра мы отправлялись в горы — навстречу опасности, старой магии и, возможно, разгадке, которая могла спасти не только меня, но и всех, кто обладал живым даром.

И, положа руку на сердце, я была готова. Почти.

Утро началось не с рассвета, а с грохота. Кто-то уронил что-то тяжёлое в общем зале, и звук прокатился по всей «Золотой щуке», как колокольный звон. Я подскочила на кровати, Шуша на подоконнике в кошачьем обличье вздыбил шерсть, а Федька свалился с кровати, запутавшись в одеяле.

— Что это?! — прохрипел он, озираясь.

— Судя по звуку — твоя совесть, — мрачно ответил Шуша, укладывая шерсть обратно. — Весит много, падает редко.

— Это не я! — возмутился Федька и, прихрамывая, бросился к лестнице. Мы спустились следом.

В общем зале, посреди опрокинутого стула и лужи чего-то, что раньше было клюквенным морсом, стояла Ингрид с арбалетом в одной руке и пустой кружкой в другой. Вид у неё был виноватый и одновременно вызывающий.

— Я просто хотела чаю, — сказала она, не дожидаясь вопроса. — А стул оказался на пути.

— Стул? — переспросила Агафья, спускаясь следом. — Он же стоял в трёх шагах от тебя.

— Значит, он сам пришёл. Я отбивалась.

Хозяин, который уже привык к тому, что его постояльцы ведут себя как стадо разъярённых носорогов, только вздохнул, поднял стул и молча ушёл за тряпкой. Зигмунд, сидевший в углу над картой, даже не поднял головы. Ратмир, напротив, оторвался от своих трав и с интересом наблюдал за сценой.

— Завтрак, — напомнила я. — Через час выезжаем. Кто не успеет — тот остаётся.

— А можно я не успею? — с надеждой спросил Федька.

— Нельзя.

— Тогда я успею.

Час пролетел быстро. Мы собрали вещи, проверили оружие, перекусили на скорую руку (хозяин, сжалившись над нами, выставил на стол пироги с капустой, и Федька, конечно, умудрился запихнуть один в карман — «про запас, на случай горного голода»). Когда я затягивала ремни на седельной сумке, Зигмунд, проходя мимо, молча кивнул мне. За эту ночь он, кажется, постарел ещё на пару лет — но в глазах его, впервые за всё время, появилось что-то похожее на надежду. Я не стала ничего говорить. Просто кивнула в ответ.

Через час мы стояли у конюшни «Золотой щуки». Лошади, отдохнувшие и накормленные, нетерпеливо перебирали ногами. Утро было серым и холодным, небо затянуто низкими облаками, и ветер, обычно игривый, сегодня дул резко и порывисто, будто предупреждая о чём-то.

— Погода портится, — заметила Ингрид, поправляя арбалет. — К вечеру может пойти снег.

— Снег? — переспросила я, плотнее закутываясь в плащ. — Но сейчас же ещё осень!

— В горах всегда осень. И всегда зима. Когда поднимемся на перевал, там будут свои законы. Готовься, княжич.

— Прекрасно, — пробормотала я. — Значит, едем в зиму.

Авериус, который должен был встретить нас у ворот, появился через несколько минут. Он был одет в длинный дорожный плащ поверх своего синего халата, а на голове у него красовалась смешная вязаная шапка с помпоном, которая совершенно не сочеталась с его обычным величественным видом.

— Что? — спросил он, заметив наши взгляды. — В горах холодно. У меня мёрзнут уши.

— У меня тоже, — тихо сказал Шуша, уже в человеческом обличье. — Но я же не ношу помпон.

— А зря, — невозмутимо ответил Авериус. — Помпон — это стратегический элемент. Он отвлекает врага.

— Чем? Своей нелепостью?

— Именно. Враг смеётся, ты бьёшь. Проверено.

Мы двинулись через город к северным воротам. Улицы были ещё полупустыми, и цокот копыт гулко разносился по мостовой. Стража у ворот, завидев Авериуса, почтительно кивнула и пропустила нас без досмотра.

За воротами дорога резко изменилась. Вместо булыжной мостовой — укатанная грунтовка, вместо городских стен — бескрайние холмы, поросшие вереском, а вдалеке, на горизонте, — сизые пики гор, ещё не покрытые снегом, но уже дышащие холодом.

— До подножья — день пути, — сказал Ратмир, сверившись с картой. — Там есть старая дорога, которая ведёт к перевалу. Лаборатория где-то в скалах, над ущельем.

— «Где-то», — повторила Ингрид. — Это точная локация или гадание на травах?

— Это карта, — невозмутимо ответил лекарь. — Очень старая. Местами врёт. Но в целом — надёжная.

— Карты всегда врут, — заметил Шуша. — Я однажды шёл по карте, которую нарисовал один картограф в подпитии. Привёл меня прямиком в болото.

— И что ты сделал? — спросила я.

— Высушил болото. Но картографа потом нашёл. Он теперь рисует трезвым.

— Ты его запугал?

— Я ему заплатил, — гордо ответил Шуша. — Демоны тоже бывают цивилизованными.

— С каких пор? — фыркнула Ингрид.

— С тех пор, как одна девица научила меня пользоваться вилкой.

Агафья, ехавшая рядом, чуть заметно улыбнулась. Шуша сделал вид, что не заметил.

Дорога заняла почти весь день. Мы ехали через холмы, потом через редкий лес, потом снова через холмы, и воздух становился всё холоднее. В какой-то момент я заметила, что на придорожных камнях появился иней — сначала тонкий, как пудра, потом всё гуще. Трава хрустела под копытами лошадей.

К полудню небо окончательно затянуло, а ветер усилился настолько, что лошади начали всхрапывать и коситься на скальные выступы. Мы сделали короткий привал у старого моста через замёрзший ручей — размяли ноги, выпили по глотку горячего чая из фляги (Федька умудрился обжечь язык и потом дул на него, как обиженный ёж). И снова двинулись в путь.

— Скоро начнётся, — сказала Ингрид, поднимая воротник. — Я чую снег.

— Я тоже, — подтвердил Шуша, который снова принял кошачье обличье и теперь сидел на моей седельной сумке, свернувшись в клубок. — И не только снег.

— Что ещё? — насторожилась я.

— Магию. Очень старую. Она идёт оттуда. — Он дёрнул ухом в сторону гор.

Я прислушалась к себе. Внутри, где-то глубоко, действительно что-то пульсировало. Слабо, едва заметно, но ритмично — как далёкий барабан.

— Лаборатория? — предположила я.

— Или то, что от неё осталось. Будь осторожна. Старая магия — она как старый сыр. Либо выдержанная и прекрасная, либо ядовитая. Третьего не дано.

— Очень аппетитное сравнение, — пробормотал Федька. — Теперь я никогда не буду есть сыр.

— Ты будешь есть всё, что тебе дадут, — заметила Ингрид. — Особенно в горах.

К вечеру мы добрались до подножья. Здесь дорога упиралась в каменную гряду, за которой начинался подъём. Узкая тропа, вырубленная прямо в скале, уходила вверх и исчезала в низких облаках. Ветер на этой высоте уже не дул — он ревел, швыряя в лицо колючую ледяную крупу. Я поёжилась и поправила капюшон.

— Дальше — только пешком, — объявил Ратмир, спешиваясь. — Лошадей оставим здесь. Тут есть старая пастушья хижина — переночуем, а на рассвете двинемся вверх.

— Хижина? — оживился Федька. — С печкой?

— С печкой, — подтвердил Зигмунд, который, несмотря на возраст, держался в седле на удивление крепко. — Я бывал здесь раньше. Давно. Лет тридцать назад.

— Значит, греемся! — Федька уже тащил сумки в сторону едва заметной постройки, притулившейся у скалы. — И пироги! У меня ещё остались!

— Ты же сказал, что съел все, — удивилась я.

— Я соврал. Это были стратегические запасы.

Хижина оказалась крошечной, но крепкой. Видимо, пастухи строили её на совесть: каменные стены, низкий потолок, очаг, грубо сколоченный стол, пара лавок и целая поленница дров, оставленная каким-то заботливым предшественником. Мы сгрузили вещи, расседлали лошадей и устроили их в пристройке, где было не намного теплее, чем снаружи, но хотя бы не дуло.

— Бедные животные, — пробормотал Федька, укутывая свою кобылу попоной. — Мы-то у огня будем сидеть, а они тут мёрзни.

— Они горные, — успокоил Ратмир, проверяя подковы. — Им не привыкать. А ты бы лучше о себе побеспокоился.

— А что я? Я в порядке. Почти.

Огонь в очаге занялся быстро. Мы расселись вокруг, вытянув озябшие руки к пламени. Зигмунд, на правах единственного, кто здесь уже бывал, взял на себя роль хозяина: разлил по кружкам горячий отвар из трав (Ратмир одобрил состав, хотя и заметил, что добавил бы ещё ромашки), раздал остатки хлеба и сыра. Настоящий сыр, не тот, о котором говорил Шуша — молодой, с дырками, пахнущий молоком и летом.

— Ну что, — сказала я, когда первый голод был утолён, а пальцы перестали напоминать ледышки. — Завтра — в горы. К старой лаборатории. За образцами «чистого пламени».

— И за ответами, — добавил Шуша, глядя в огонь. — Я хочу знать, кто и зачем создал это оружие. И почему оно до сих пор работает.

— И за справедливостью, — тихо добавила Агафья.

— И за приключениями, — подхватила Ингрид, подбрасывая в очаг ещё одно полено.

— И за научными данными, — вставил Ратмир, растирая в пальцах какой-то сушёный листик.

— А я — просто за компанию, — признался Федька, доедая последний пирог. — Но если по пути попадётся что-то съестное, я не откажусь.

Все рассмеялись, и в хижине стало тепло по-настоящему. За окнами выл ветер, начинался снег, но нам было всё равно. Мы были вместе.

— И всё-таки, — произнесла Ингрид, вытягивая ноги к огню, — я не понимаю. Почему именно сейчас? Орден сидел тихо тридцать лет, и вдруг — такая активность. Что изменилось?

— Я изменился, — ответила я, помешивая угли. — Точнее, появился. Маг без родового дара, с живой магией, которую никто не контролирует. Для них это как... как если бы в библиотеку ворвался человек и начал читать книги в случайном порядке.

— Прекрасное сравнение, — хмыкнул Зигмунд. — Особенно для архивариуса.

— Я старался.

— И всё же, — не унималась Ингрид, — неужели они не могли просто... не знаю, поговорить? Предложить сотрудничество?

— Они не говорят, — тихо ответил Зигмунд. — Они действуют. Говорить — это для слабаков. А они считают себя сильными.

— Сильные не прячутся в тенях, — заметила Агафья, и её ладонь легла на рукоять кинжала. — Сильные выходят на свет.

— Не всегда, — возразил Шуша. — Иногда сильные прячутся, чтобы защитить тех, кто им дорог.

Он сказал это просто, без пафоса, но в хижине стало тихо. Агафья, сидевшая рядом с ним, медленно, почти незаметно подвинулась чуть ближе. Не коснулась — просто стала ближе. Шуша не обернулся, но его плечи чуть расслабились.

Я смотрела на них и думала о том, как странно складываются судьбы. Демон, который тысячу лет не позволял никому прикасаться к себе. Девушка, которую считали «бесполезным товаром». И вот они сидят рядом, у огня, в старой пастушьей хижине на краю гор, и между ними — серебряная нить, которую вижу только я.

— Ладно, — сказал Авериус, прерывая молчание. — Давайте-ка спать. Завтра тяжёлый день. И неизвестно, будет ли у нас ещё одна такая спокойная ночь.

— Вы как всегда умеете подбодрить, магистр, — заметила я.

— Я реалист, Волконский. А реалисты живут дольше романтиков.

— Но романтики живут веселее, — возразила Ингрид.

— Романтики умирают молодыми и красивыми, — парировал Авериус. — А я предпочитаю умереть старым и ворчливым. Как и планировал.

Мы начали устраиваться на ночлег. Ратмир и Зигмунд, как самые старшие, заняли лавки. Ингрид свернулась клубком прямо на полу, подложив под голову седельную сумку. Федька долго ворочался, бормоча что-то про «камни, которые специально впиваются в бока», а потом затих. Авериус устроился у самой двери, завернувшись в плащ, и через минуту уже дышал ровно и глубоко.

Я сидела у очага, глядя на догорающие угли, и не могла уснуть. Шуша, снова превратившийся в кота, лежал у меня на коленях и мурлыкал — низко, почти неслышно.

— Боишься? — спросил он мысленно.

— Немного, — так же мысленно ответила я. — А ты?

— Тоже. Но это хороший страх. Он держит в тонусе.

— Шуша...

— Что?

— Ты когда-нибудь думал, что снова будешь сражаться с Орденом? После той башни? После Лианы?

Он долго молчал. Потом его хвост дрогнул, и он тихо ответил:

— Я думал, что этот день никогда не настанет. И боялся, что он всё-таки настанет. Теперь оба страха сбылись. Удобно, правда?

— Мне жаль.

— Не надо. Ты не виновата, что Орден существует. Ты просто оказалась в нужном месте в нужное время. Или в неправильном — это как посмотреть.

— А как смотришь ты?

Он повернул голову и посмотрел на меня своими зелёными глазищами.

— Я смотрю на тебя и думаю, что ты — лучшее, что случилось с этим родом за последние двести лет.

— Шуша...

— Всё, я сплю. Демонам тоже нужен отдых.

Он свернулся клубком и закрыл глаза. А я осталась сидеть, глядя в угли, и чувствовала, как внутри что-то разжимается.

А потом раздался звук.

Низкий, утробный, далёкий — но явно не ветер. Он шёл откуда-то снаружи, со стороны гор, и от него едва заметно завибрировали стены хижины. Шуша мгновенно проснулся. Его глаза вспыхнули.

— Ты слышала? — одними губами спросил он.

— Да. Что это?

— Не знаю. — Он помолчал, вслушиваясь. — Но оно не одно. И оно движется.

Звук повторился. На этот раз ближе. И отчётливее. Как будто что-то огромное и древнее медленно пробуждалось в глубине горы, заставляя камни стонать. Агафья проснулась, не издав ни звука, — просто села и взялась за кинжал. Ингрид уже стояла у двери, прижимая арбалет к плечу. Авериус открыл глаза и смотрел в потолок, будто видел сквозь него ночное небо.

— Всем приготовиться, — тихо сказал он. — Что бы это ни было, оно идёт к нам.

И в наступившей тишине, нарушаемой только воем ветра, мы ждали.

Звук повторился. На этот раз ближе. И отчётливее. Как будто что-то огромное и древнее медленно пробуждалось в глубине горы, заставляя камни стонать. Агафья проснулась, не издав ни звука, — просто села и взялась за кинжал. Ингрид уже стояла у двери, прижимая арбалет к плечу. Авериус открыл глаза и смотрел в потолок, будто видел сквозь него ночное небо.

— Всем приготовиться, — тихо сказал он. — Что бы это ни было, оно идёт к нам.

И в наступившей тишине, нарушаемой только воем ветра, мы ждали.

Шаги стали громче. Тяжёлые, неравномерные, они доносились со стороны склона — не человеческие, даже не звериные. Что-то каменное скрежетало о камень, будто сама гора решила прогуляться. Пол под ногами едва заметно дрожал.

— Сколько их? — спросила я одними губами.

— Трое, — ответил Шуша, принюхиваясь. — Может, четверо. Они большие. Очень большие. И они не живые — не в том смысле, как мы. От них пахнет… землёй. И временем.

— Големы? — предположил Ратмир, и в его голосе впервые за вечер промелькнуло что-то похожее на тревогу.

— Хуже, — ответил Авериус, поднимаясь. — Горные стражи. Древние, как сами скалы. Обычно они спят. Но если кто-то разбудил их…

— То что? — спросил Федька, сжимая кочергу.

— То они не успокоятся, пока не уничтожат источник беспокойства. Или пока источник не уничтожит их.

— Отлично, — пробормотал Федька. — Просто отлично. Сначала моховик, потом тайный Орден, теперь каменные стражи. Моя коллекция ночных кошмаров пополняется быстрее, чем я успеваю просыпаться.

— Заткнись, Федька, — беззлобно бросил Шуша. — И приготовься. Они уже здесь.

Дверь хижины содрогнулась от удара. Потом ещё раз. И ещё. С петель посыпалась каменная крошка, доски застонали.

— Долго она не выдержит, — заметила Ингрид, целясь в дверной проём.

— Значит, не будем ждать, — сказала я и, вскинув руку, призвала щит.

Золотая плёнка развернулась перед нами, дрожа и переливаясь в свете очага. В тот же миг дверь разлетелась в щепки.

На пороге стояло нечто. Огромное, метра три в высоту, сложенное из грубого камня и замшелых валунов, с горящими зелёным светом глазами-провалами и пастью, из которой вырывались клубы морозного пара. Оно двигалось медленно, но неумолимо — как лавина. За его спиной маячили ещё два таких же.

— Горные стражи, — выдохнул Зигмунд. — Я читал о них, но думал, что это легенда.

— Легенда только что сломала нам дверь, — заметила Ингрид и выстрелила.

Болт ударил тварь в плечо, отколов кусок камня. Страж даже не замедлился. Он размахнулся огромной рукой, целясь в нас, но щит выдержал — золотая плёнка зазвенела, как натянутая струна, и отразила удар.

— Вика, держи! — крикнул Шуша и, приняв человеческий облик, метнул в тварей огненный шар.

Пламя охватило первого стража, но камень не горел — только раскалился докрасна. Тварь взревела, но не остановилась. Второй страж уже протискивался в дверной проём, круша косяки, третий остался снаружи, но его шаги сотрясали землю.

— Огнём их не взять! — крикнул Шуша. — Нужно что-то другое!

— Холод! — вдруг сказал Ратмир. — Они каменные! Если резко охладить после нагрева — пойдут трещины!

— И как ты предлагаешь их охладить?! — прохрипела я, удерживая щит.

— У меня есть кое-что! — Авериус взмахнул рукой, и в его ладони закружился маленький смерч. — Воздух! Ледяной воздух с вершины!

Он метнул смерч в раскалённого стража. Раздался жуткий треск — и по каменной груди твари побежали трещины. Страж замер на мгновение, а потом развалился на куски, подняв тучу пыли и ледяной крошки.

— Один готов! — крикнул Федька, потрясая кочергой. — Всего-то двое осталось!

— Ты бы ещё «ура» закричал, — проворчал Шуша, уже готовя новый огненный шар.

— Если выживем — обязательно!

Второй страж, не обращая внимания на судьбу товарища, шагнул вперёд и обрушил на мой щит град ударов. Плёнка задрожала, я почувствовала, как силы уходят, словно вода в песок. Перед глазами поплыли круги.

— Долго не продержусь! — выдохнула я.

— Тогда не держи, — сказала Агафья и, прежде чем кто-то успел её остановить, выскользнула из-под щита.

— Агафья, нет! — крикнул Шуша, но она уже была снаружи.

Она двигалась быстро, почти бесшумно — тень среди теней. Страж наклонился, пытаясь схватить её огромной лапой, но Агафья уже проскользнула между его ног и вонзила кинжал в то, что заменяло твари сустав — узкую щель между каменными пластинами. Кинжал вошёл по рукоять. Страж взревел, дёрнулся — и его нога подломилась. Он рухнул на колено, а Ингрид, не теряя ни секунды, выстрелила ему в глазницу. Зелёный свет погас, и тварь завалилась на бок.

— Остался один, — сказала Агафья, вытирая кинжал о рукав.

— И он, кажется, самый большой, — добавил Федька, пятясь к очагу.

Третий страж действительно был выше и массивнее первых двух. Он не стал ломиться в дверь — вместо этого он просто ударил кулаком в стену хижины. Каменная кладка треснула, с потолка посыпалась труха.

— Он нас тут похоронит! — крикнул Зигмунд.

— Значит, нужно выйти, — сказала я, сворачивая щит. — Все — за мной. Бежим вверх по тропе. Может, там скалы сойдутся поуже, и эта тварь застрянет.

— А если не застрянет? — усомнился Федька.

— Тогда придумаем что-нибудь ещё. Но в хижине мы точно не отсидимся.

— Логично, — вздохнул он. — Бежим.

Мы выскочили из хижины в ночь. Ветер хлестнул по лицу ледяной крупой, снег уже завалил тропу, но выбора не было. Страж повернулся к нам и, издав низкий, утробный рёв, двинулся следом.

Мы бежали. Тропа петляла между скал, уходя всё выше и выше. Страж не отставал — он ломился сквозь камни, как нож сквозь масло, и с каждым шагом приближался.

— Далеко ещё?! — прохрипел Федька, перепрыгивая через расщелину.

— Не знаю! — ответил Шуша, который бежал последним, прикрывая нас. — Просто беги!

И тут Ратмир, который бежал первым, вдруг остановился.

— Сюда! — крикнул он, указывая на узкую расщелину в скале. — Туннель! Он не пролезет!

Мы нырнули внутрь, прижимаясь к холодным каменным стенам. Снаружи раздался рёв, потом грохот, потом удары — страж пытался расширить вход, но скала держалась. Минута, другая — и всё стихло. Только ветер завывал в камнях, заметая снегом наши следы.

— Ушёл? — прошептал Федька, сползая по стене на землю.

— Ушёл, — подтвердил Шуша. — Или затаился. Но в эту щель он точно не пролезет.

— Отлично, — выдохнула я, оседая на камни. — Значит, мы в безопасности.

— В безопасности? — переспросила Ингрид, и я услышала в её голосе странную интонацию. — Волконский, посмотри вокруг.

Я подняла голову. Расщелина была не просто трещиной в скале. Её стены были гладкими — слишком гладкими для природы, — а в глубине, куда не доставал лунный свет, что-то слабо светилось. Голубым. Мерным. Магическим.

— Где мы? — прошептала я.

Ратмир подошёл к стене, провёл по ней ладонью и вдруг улыбнулся — широко, почти восторженно.

— Я знаю, где мы, — сказал он. — Это не просто расщелина. Это старый туннель. Один из тех, что вели к лаборатории.

— Значит, мы нашли её? — не поверила я.

— Мы нашли вход. А теперь — всем отдыхать. Завтра, — он посмотрел в глубину туннеля, туда, где пульсировал голубой свет, — завтра мы войдём внутрь.

Я села на каменный пол, привалилась спиной к стене и наконец перевела дух. Рядом опустился Шуша — в человеческом обличье, усталый, взлохмаченный, но довольный. Агафья, не спрашивая, протянула ему флягу с водой. Он взял, отхлебнул и вдруг сказал:

— А ты сегодня была великолепна.

— Я просто сунула нож в щель, — ответила она спокойно.

— Ты сунула нож в щель каменному стражу, который весил как три лошади. Это не «просто». Это… впечатляет.

— Благодарю, — Агафья чуть улыбнулась.

Шуша хотел добавить что-то ещё, но осёкся. Его уши снова предательски покраснели. Федька, глядя на это, только вздохнул и, закутавшись в плащ, пробормотал:

— Демоны, каменные стражи, тайные туннели… И всё это — до завтрака. Нет, я решительно требую прибавки к жалованью.

— Ты работаешь за еду, — напомнила Ингрид.

— Значит, требую двойную порцию пирогов. И сыра.

— Договорились, — сказала я. — Если выживем — получишь тройную.

— Вот это мотивация! — оживился Федька. — С такой я готов сразиться ещё хоть с десятком каменных тварей.

— Тихо! — шикнул Шуша. — Не буди лихо.

— Какое лихо? Мы только что одного завалили!

— А если их там ещё десяток? — прищурилась Ингрид.

Федька открыл рот, закрыл и решил на всякий случай промолчать. В туннеле снова стало тихо. Только голубой свет пульсировал в глубине, будто приглашая нас войти.

Я смотрела в эту мерцающую синеву и думала о том, что где-то там — ответы. О старом оружии, об Ордене, о том, как защитить таких, как я. И, возможно, о том, как выбраться из всего этого живыми.

Но это будет завтра. А пока — спать. Даже если на каменном полу. Даже если за стеной воет ветер. Мы выжили. И мы вместе. А это — лучшее начало для любого приключения.

Проснулась я от того, что у меня затекла шея. Каменный пол — не лучшее место для сна, даже если ты смертельно устала. Я поморщилась, потёрла затёкшее плечо и огляделась.

Туннель всё ещё был здесь. Голубой свет всё ещё пульсировал в глубине, ровный и неторопливый, как сердцебиение спящего великана. Наши вещи лежали у стены, а сама команда понемногу просыпалась.

Федька сидел, привалившись к камню, и мрачно жевал остатки пирога — того самого, стратегического, который он, оказывается, сохранил даже после бегства от каменных стражей. Ингрид проверяла арбалет, тихо ругаясь сквозь зубы: кажется, один болт погнулся при падении. Агафья расчёсывала волосы, и движения её были такими же спокойными и размеренными, как в то утро в «Золотой щуке», будто она не провела ночь на камнях, а отдыхала в лучшей гостинице столицы. Авериус, Зигмунд и Ратмир о чём-то негромко переговаривались, склонившись над картой.

Шуша сидел у входа в туннель, в человеческом обличье, и смотрел наружу. На его лице застыло странное выражение — не тревога, но что-то близкое к ней.

— Там тихо? — спросила я, подходя.

— Слишком тихо, — ответил он. — Стражи ушли. Но что-то осталось.

— Что?

— Не знаю. Чувствую магию. Она здесь повсюду. Старая, тяжёлая. Как будто сама гора ей пропиталась.

— Это лаборатория, — сказал Ратмир, поднимаясь и отряхивая плащ. — Мы почти у цели. Туннель ведёт прямо к ней.

— Тогда выдвигаемся, — решила я. — Чем быстрее войдём, тем быстрее выйдем.

— Или не выйдем, — оптимистично добавил Федька, доедая пирог. — Но я, в принципе, готов.

Мы двинулись вглубь. Туннель оказался длинным — гораздо длиннее, чем я ожидала. Он петлял, изгибался, уводил нас всё дальше в толщу горы. Голубой свет становился ярче, и вскоре мы заметили его источник: это были кристаллы, вкраплённые в стены. Они пульсировали в такт чему-то, и от их свечения по коже бежали мурашки.

— Эти кристаллы — накопители, — сказал Зигмунд, проводя по одному из них ладонью. — Орден использовал их для хранения магии. Очень старой магии.

— Они всё ещё работают? — спросила я.

— Работают. И, судя по яркости, они накопили много. Очень много.

— Это хорошо или плохо? — уточнил Федька.

— Это... интересно, — ответил Зигмунд. — Магия не исчезает просто так. Если кристаллы до сих пор заряжены, значит, где-то здесь есть источник.

— «Чистое пламя»? — предположила я.

— Возможно. Или что-то ещё.

Мы пошли дальше. Коридор постепенно расширялся, и вскоре мы вышли в огромный зал, освещённый всё теми же голубыми кристаллами. В центре зала стояло нечто, что когда-то было алтарём — или лабораторным столом. Каменная плита, покрытая выцветшими рунами. Вокруг неё — стеллажи с проржавевшими инструментами, разбитые колбы, пыльные книги. И тишина. Глубокая, неестественная, как в склепе.

— Лаборатория, — выдохнул Ратмир. — Та самая.

— А вот и следы экспериментов, — пробормотала Ингрид, указывая арбалетом на дальнюю стену.

Там, в нишах, стояли каменные саркофаги. Открытые. И пустые. Их было много — десятка два, не меньше. И все они были разбиты изнутри.

— Кто-то уже проснулся, — тихо сказала Агафья.

— И, кажется, недавно, — добавил Шуша. — Пыль ещё не осела.

Мы переглянулись. Где-то в глубине лаборатории раздался звук. Тихий, едва уловимый. Шорох. Как будто кто-то — или что-то — двигалось в темноте.

— Всем приготовиться, — скомандовала я, и мой щит сам собой замерцал вокруг нас.

— Мне кажется, или оно приближается? — прошептал Федька.

— Приближается, — подтвердил Авериус, поднимая руку с зажжённым на ладони маленьким смерчем. — И оно не одно.

Из тёмного коридора, уходящего дальше вглубь горы, донеслись шаги. Много шагов. Неуклюжие, шаркающие. А потом появились они.

Это были люди. Вернее, то, что от них осталось. Бледные, с пустыми глазами и серой, как пепел, кожей, они выходили из темноты, волоча ноги. Одежда на них истлела, на руках и лицах виднелись следы старых ожогов. Они не говорили. Не кричали. Просто шли — молча, неумолимо, как прилив.

— Это же... — Зигмунд запнулся. — Это ученики. Те, кто пропал в лаборатории тридцать лет назад.

— Твой ученик? — спросила я.

— Он среди них, — ответил Зигмунд, и голос его сорвался. — Я чувствую.

Один из «теней» поднял голову и посмотрел прямо на нас. Его глаза были пусты, но в глубине зрачков что-то теплилось. Слабое, едва заметное. Отголосок того, кем он был.

И тогда я поняла: они не нападают. Они... ждут. Чего-то ждут. И этот взгляд — не угроза. Это мольба.

— Они хотят, чтобы мы их остановили, — прошептала я.

— Остановили? — переспросил Федька. — Как?! Они же уже... ну, это...

— Их магия всё ещё в них, — сказал Ратмир. — Точнее, то, что от неё осталось. Они стали оболочками, но не пустыми. Внутри что-то держится. И это «что-то» не даёт им уйти окончательно.

— Значит, их можно освободить? — спросила Агафья.

— Можно, — ответил Авериус, и его голос прозвучал неожиданно мягко. — Но для этого нужно уничтожить источник. То, что держит их здесь.

— «Чистое пламя», — сказала я.

— Да. Оно где-то здесь. И пока оно горит, они будут вечно бродить по этим коридорам. Ни живые, ни мёртвые.

Я посмотрела на бледные лица, на пустые глаза. Среди этих теней был ученик Зигмунда. Мальчик, который когда-то пришёл в Орден за защитой, а получил... это.

— Значит, найдём это «Пламя», — сказала я, поправляя перевязь с ножиком. — И попробуем его выключить. Или сломать. Или хотя бы пнуть напоследок. Я ещё не решила.

— Очень конкретный план, — хмыкнул Шуша. — Мне нравится.

— У меня были учителя, — я покосилась на него. — Один демон всё время говорил: «Не переживай, просто сделай». Вот я и делаю.

— Я такого не говорил.

— Значит, скажешь. У тебя ещё вся вечность впереди.

Агафья, слушавшая нас, чуть заметно улыбнулась. Даже Ингрид перестала хмуриться. А я вдруг поняла: пафос — это не моё. Но вот это — шутить перед лицом опасности, потому что иначе можно свихнуться, — это наше. Целиком и полностью.

— Ладно, — сказала я, встряхивая головой. — Идём искать это дурацкое «Пламя». И освобождать дурацких теней. И, наверное, спасать дурацкий мир. Потому что больше некому.

— Вот это уже больше похоже на тебя, — заметил Шуша.

— На себя, — тихо поправила я, но он услышал. И ничего не сказал. Только уши чуть дрогнули.

Мы двинулись вглубь лаборатории. Коридор, уводивший дальше от зала с саркофагами, был уже и темнее, но голубые кристаллы, вкраплённые в стены, всё ещё давали достаточно света, чтобы не споткнуться. Правда, Федька всё равно споткнулся — о какой-то ржавый инструмент, валявшийся под ногами, и выругался шёпотом.

— Тихо ты, — шикнула Ингрид. — Тут и без тебя эхо разносит каждый шорох.

— Я не виноват, что тут всё разбросано! — возмутился он. — Между прочим, это нарушение техники безопасности. Где подпись ответственного? Где табличка «Осторожно, скользкий пол»? Где...

— Федька, — перебил Шуша, не оборачиваясь, — если ты сейчас найдёшь табличку, я лично повешу её тебе на спину. И мы пойдём дальше. В тишине.

— Понял, молчу. Но вообще-то я прав.

— Ты всегда прав, — вздохнула Агафья. — Просто иногда не вовремя.

Мы свернули за поворот и оказались перед массивной каменной дверью. Она была покрыта всё теми же выцветшими рунами, но на этот раз руны слабо светились. Не голубым — белым. Холодным, как зимнее солнце.

— «Чистое пламя», — выдохнул Ратмир. — Я чувствую его. Оно там.

— Тогда открывайте, — сказала я. — Только осторожно.

Авериус шагнул вперёд, приложил ладонь к двери и что-то прошептал. Руны вспыхнули ярче, на мгновение ослепив нас, и дверь медленно, с тяжёлым скрежетом, отъехала в сторону. Из проёма хлынул свет — белый, резкий, почти осязаемый. Я прищурилась и сделала шаг вперёд.

Мы оказались в огромном зале, свод которого терялся в темноте. В центре, на высоком каменном постаменте, горело оно. «Чистое пламя». Это был не огонь в привычном смысле — скорее сгусток света, колышущийся и переливающийся, как северное сияние. Он был прекрасен. И он был ужасен. Я чувствовала, как моя магия внутри меня зашевелилась, потянулась к нему, и мне пришлось сделать усилие, чтобы не шагнуть ближе.

— Не подходи, — предупредил Шуша, кладя руку мне на плечо. — Оно вытягивает магию. Даже я это чувствую.

— Я в порядке, — ответила я, переводя дыхание. — Просто... оно зовёт.

— Потому и опасно.

Мы начали осторожно продвигаться к постаменту. Но не успели сделать и десяти шагов, как пол под нами дрогнул. Из тени за постаментом выступила фигура — высокая, метра четыре, сложенная из того же камня, что и горные стражи, но более совершенная. Её тело было покрыто рунами, которые светились белым, а в груди, прямо в каменной клетке, пульсировал сгусток света — маленькая копия «Чистого пламени». И всё бы ничего, но из темноты за её спиной вышли ещё двое. Поменьше, но такие же.

— Страж Ядра, — тихо сказал Авериус. — И два хранителя. Последняя защита. Я читал о таких, но никогда не видел.

— И как их победить? — спросила я, чувствуя, как внутри всё сжимается.

— Нужно разбить кристаллы в груди. Это их сердца. Но они не дадут нам подойти.

— Значит, будем отвлекать.

Главный Страж двинулся к нам. Его шаги были тяжёлыми, но быстрыми — гораздо быстрее, чем у горных стражей. А потом он сделал то, чего мы не ожидали: вскинул руку, и с его ладони сорвался луч белого света — точно такой же, как «Чистое пламя». Я едва успела выставить щит, но луч прошёл сквозь него, как нож сквозь масло, и ударил Шушу в грудь.

Демона отбросило на несколько шагов. Он рухнул на колено, схватившись за грудь, и впервые за всё время я увидела на его лице не сарказм, не гнев, а боль. Настоящую, глубокую. Его собственная магия погасла, как задутая свеча, и он с трудом поднял голову.

— Он подавляет магию! — голос Шуши прозвучал хрипло. — «Чистое пламя»... Даже я не могу защититься. Вика, не дай ему попасть в тебя.

— Держу! — крикнула я, но в тот же миг один из хранителей метнулся вперёд. Его каменная лапа обрушилась на мой щит, и я почувствовала, как сила уходит. Перед глазами поплыли круги, колени подогнулись. Агафья бросилась наперерез, но второй хранитель перехватил её, сбив с ног ударом в плечо. Она откатилась, вскочила, но левая рука повисла плетью — вывих.

— Агафья! — рванулся к ней Федька, но Ингрид остановила его:

— Не лезь! Убьёт!

Сама она уже стреляла — болт за болтом, целясь в кристалл главного Стража. Один попал в цель, но лишь отколол кусочек. Тварь даже не замедлилась. Она развернулась к Ингрид, и белый луч снова сорвался с её ладони. Ингрид отпрыгнула, но луч задел её ногу, и она вскрикнула, падая на одно колено. Арбалет вылетел из рук.

— Проклятье! — выдохнула она, пытаясь подняться.

Авериус и Ратмир действовали быстро. Магистр метнул в Стража ледяной вихрь, но тот лишь покрыл каменное тело инеем, который тут же растаял. Ратмир швырнул под ноги твари флакон с чёрной жидкостью — пол зашипел, плавясь, но Страж перешагнул лужу, даже не замедлившись. Его нога дымилась, но он продолжал идти.

— Не работает! — крикнул Ратмир. — Нужно что-то ещё!

Я попыталась снова поднять щит, но руки дрожали. Шуша, превозмогая боль, поднялся на ноги. Его ладонь снова зажглась огнём, но пламя было слабым, неровным.

— Я не могу колдовать в полную силу, — процедил он. — Эта тварь высосала из меня почти всё.

И тут заговорил Зигмунд. Он, всё это время стоявший у стены, вдруг шагнул вперёд. Его лицо было бледным, но решительным.

— Я задержу их, — сказал он. — У меня нет магии, но кристаллы в стенах — накопители. Я могу перенаправить их энергию. Это ослабит стражей. Ненадолго.

— Ты убьёшь себя! — крикнул Ратмир.

— Нет, — ответил Зигмунд, кладя руку на ближайший голубой кристалл. — Но если не попробую — убьют всех нас.

Он сжал кристалл обеими руками. Тот вспыхнул ослепительным светом, и по залу прокатился низкий гул. Страж замер, его руны потускнели, движения стали медленнее. Хранители тоже замедлились, будто увязли в невидимом болоте.

— Сейчас! — крикнул Шуша. — Бейте в кристаллы!

Я рванулась вперёд. Ноги подкашивались, голова кружилась, но я бежала. Рядом, прихрамывая, двигалась Агафья — с кинжалом в здоровой руке. Ингрид, сидя на полу и не в силах подняться, зарядила последний болт. Федька с кочергой наперевес заслонял её от хранителя. Авериус метнул в главного Стража ещё один ледяной смерч — на этот раз прицельно в ногу. Камень затрещал, покрываясь трещинами, и Страж пошатнулся.

— Агафья, сейчас! — крикнула я, и она прыгнула.

С одной рукой, с вывихнутым плечом, она вскарабкалась на спину твари и вонзила кинжал в треснувший кристалл. Раздался звон, и кристалл разлетелся на тысячу осколков. Страж взревел — и рухнул на пол. Хранители за его спиной замерли и рассыпались каменной крошкой.

Наступила тишина. Я стояла, тяжело дыша, и не могла поверить, что мы выжили. Агафья, бледная как полотно, сползла с поверженного стража и привалилась к стене. Её левая рука безжизненно висела. Перед глазами всё плыло. Звуки доносились как сквозь вату — голос Шуши, кашель Ингрид, скрип камней под ногами Ратмира. И ещё что-то — тихое, на грани слышимости. Не слово. Скорее, интонация. Как будто кто-то, стоящий очень далеко, пытался сказать спасибо. Я моргнула. Наваждение прошло. Наверное, просто звон в ушах от усталости.

Ингрид сидела на полу и осматривала ожог на бедре — луч «Пламени» прожёг штаны и оставил красный, воспалённый след. Шуша, всё ещё держась за грудь, опустился на колени рядом со мной. Его дыхание было тяжёлым, но глаза уже вернули свой обычный блеск.

Зигмунд отпустил кристалл и сполз по стене. Ратмир тут же бросился к нему, проверяя пульс. Через минуту он выдохнул:

— Жить будет. Но без сознания. Ему нужен покой.

Я перевела дух. Авериус уже склонился над Агафьей, осторожно вправляя вывих. Она стиснула зубы, но не издала ни звука. Федька, всё ещё сжимающий кочергу, оглядел поле боя и тихо присвистнул:

— Ну что, всем досталось? Никто не ушёл обиженным?

— Заткнись, Федька, — беззлобно ответил Шуша. — Лучше помоги Ингрид.

— Уже. — Федька подал ей руку, помогая подняться.

— Все целы? — спросила я, хотя видела, что «целы» — это сильно сказано.

— Жить будем, — ответила Ингрид, морщась от боли. — Но танцевать сегодня не пойду.

— Я тоже, — добавила Агафья, проверяя вправленную руку.

— А я вообще не танцую, — пробормотал Шуша. — Демоны не танцуют.

— Врёшь, — тихо сказала Агафья, и в её голосе промелькнула тень улыбки. — Ты бы потанцевал. Если бы очень попросили.

Шуша не ответил. Но его уши снова стали красными.

Я выпрямилась и посмотрела на постамент. «Чистое пламя» всё ещё горело, но уже не так ярко. Где-то здесь должен быть центральный кристалл — сердце всего этого места. И пока он цел, «Пламя» не погаснет окончательно.

— Я найду его, — сказал Ратмир, поднимаясь. — Зигмунд говорил о рычаге...

Он обошёл постамент, ощупывая стены, и через минуту раздался щелчок. Часть пола отъехала в сторону, открывая нишу, в которой лежал огромный голубой кристалл — такой же, как те, что освещали туннель, но в десятки раз крупнее. От него исходило тепло и свет.

— Разбивайте, — сказала я.

Шуша и Авериус переглянулись и одновременно ударили — огнём и ледяным ветром. Кристалл зазвенел, по нему побежали трещины, и через мгновение он разлетелся на куски. «Чистое пламя» на постаменте вспыхнуло в последний раз — и погасло. Зал погрузился в темноту, нарушаемую только слабым светом наших ладоней.

А потом пришла тишина. Мягкая, обволакивающая. И в этой тишине раздался голос — тихий, но отчётливый:

— Спасибо.

Я обернулась. У входа в зал стояли тени. Они больше не были серыми и пустыми — их лица обрели черты, а глаза светились мягким, человеческим светом. Среди них был юноша с тёмными волосами и грустной улыбкой. Он смотрел на Зигмунда.

— Учитель, — прошептал он. — Вы вернулись.

Зигмунд, уже пришедший в себя, поднял голову и посмотрел на него сквозь слёзы.

— Прости, что не успел тогда, — прошептал он. — Прости.

— Вы успели сейчас. Этого довольно.

Тени начали таять, одна за другой. Последним исчез ученик. И когда его свет погас, я выдохнула.

— Ну что, — прохрипел Федька, нарушая тишину, — теперь можно валиться с ног?

— Можно, — ответила я. — Но сначала — дойти до хижины. Там хотя бы нет каменных стражей. И есть дрова.

— И пироги?

— Пироги кончились, — вздохнул он. — Но надежда осталась.

Мы двинулись обратно по туннелю, прихрамывая, опираясь друг на друга, но живые. Все. И это было, пожалуй, важнее всего.

Обратный путь через туннель я запомнила плохо. Помню только, что ноги гудели, голова была пустая и звонкая, а плечи ломило так, будто я тащила на себе не собственное тело, а целую гору. Камни под ногами скользили, и пару раз меня ловил за локоть Шуша — молча, без своих обычных шуточек. Это настораживало больше, чем если бы он ворчал.

— Долго ещё? — прохрипел Федька, у которого кочерга волочилась по полу с жутким скрежетом.

— Меньше, чем в прошлый раз, — отозвался Ратмир, не оборачиваясь.

— В прошлый раз мы умирали от страха, а сейчас — от усталости. Не знаю, что хуже.

— Усталость, — ответила Ингрид, припадая на раненую ногу. — Страх хотя бы бодрит.

— Тебе напомнить, как ты бодрилась, когда горный страж...

— Федька, — перебила она, — если ты продолжишь это предложение, я прострелю тебе вторую штанину. У меня ещё остался один болт.

— Понял. Молчу. Иду. Страдаю.

Впереди забрезжил свет — не голубой, магический, а настоящий, солнечный. Я прибавила шаг, хотя сил почти не осталось. Ещё немного — и мы выбрались из расщелины наружу.

Солнце только-только вставало. Его лучи были нежно-розовыми, почти прозрачными, и от этого снег на склонах искрился так, будто кто-то рассыпал по горам сахарную пудру. Ветер стих. Тишина стояла такая глубокая, что хотелось просто сесть в сугроб и слушать её.

Федька именно так и сделал. Просто сел в сугроб.

— Живы, — выдохнул он, раскинув руки. — Живы! Я, честно говоря, уже мысленно попрощался...

— С пирогами, — хором закончили мы с Ингрид.

— И с вами! Но с пирогами — в первую очередь. Они нежные. Их жалко больше.

Я хотела рассмеяться, но вместо смеха из горла вырвался какой-то сиплый выдох. Шуша покосился на меня:

— Ты как?

— Как выжатый лимон. Но живой.

— Уже неплохо.

Хижина встретила нас покосившимся крыльцом и пустым дверным проёмом. Снег за ночь замёл половину пола, но внутри было сухо и почти тепло — видимо, каменные стражи не додумались растоптать очаг. Федька, забыв про усталость, тут же бросился разводить огонь, священнодействуя с огнивом и бормоча что-то про «благодарное пламя» и «самый важный костёр в его жизни». Ингрид, морщась, опустилась на лавку и вытянула раненую ногу. Агафья присела рядом с ней, всё ещё прижимая к груди вправленную руку — Авериус вправил ей плечо ещё в туннеле, но двигать им пока было больно.

— Дайте-ка гляну, — Ратмир опустился на колени перед Ингрид и осторожно отодрал обожжённую ткань. Та зашипела сквозь зубы, но не отстранилась. — Так, ожог неглубокий. Повезло. Будет болеть, но заживёт. Шрама не останется.

— Жаль, — сказала Ингрид. — Шрам на бедре — это романтично. Было бы что показать внукам.

— Ты и так можешь показать внукам арбалет, — заметил Федька, раздувая огонь. — Скажешь: «Вот этой штукой я прострелила глаз каменному стражу». Если это не романтика, то я ничего не понимаю.

— Ты ничего не понимаешь, — согласилась Ингрид.

— Я понимаю в пирогах, — он заглянул в свою седельную сумку и трагически вздохнул. — Увы. Последний съеден ещё до рассвета. Мы официально на голодном пайке.

Авериус, который всё это время молча заваривал чай, разлил отвар по кружкам и протянул каждому. Его помпон на шапке весело подрагивал, что совершенно не вязалось с усталым, но довольным выражением лица.

— Чай, — объявил он, — лучшее лекарство после битвы. Проверено временем. И мной лично.

— А вы много битв пережили? — спросила я, принимая кружку.

— Достаточно, чтобы знать: после каждой нужно выпить чаю. И поесть. И выспаться. Именно в таком порядке.

— Еды нет, — напомнил Федька.

— Значит, нужно добыть.

— Я добуду, — неожиданно сказал Шуша, поднимаясь.

Мы все уставились на него.

— Что? — спросил он, заметив наши взгляды. — В горах водится снежная куропатка. Я видел следы. А вы все ранены. И Федька доел последний пирог.

— Я просто хотел поддержать боевой дух! — возмутился Федька. — Между прочим, делился со всеми!

— Ты предложил Агафье крошку. Она вежливо отказалась.

— Это была большая крошка!

— Это была крошка размером с муравья. Я видел.

Федька открыл рот, но осёкся. Крыть было нечем.

— Шуша, — тихо сказала Агафья, — ты сам едва на ногах стоишь.

— Я демон. Мне не нужно есть и спать.

— Ты демон, который полчаса назад держался за грудь и не мог колдовать, — напомнила я.

— Это было полчаса назад. Сейчас я в порядке.

— Ты не в порядке, — возразила Агафья.

— А ты вывихнула плечо, — отрезал он. — Тебе нужен бульон. Ингрид — тоже. И остальные. Я пойду. Это не обсуждается.

И, прежде чем кто-то успел возразить, он вышел. В проёме, где раньше была дверь, колыхнулся старый плащ, который Федька повесил вместо занавески. Агафья смотрела ему вслед, и на её лице появилось то самое выражение — тихое, задумчивое, — которое я уже научилась узнавать.

— Он изменился, — сказала она негромко.

— Он просто перестал прятаться, — отозвалась я.

Ингрид, сидевшая на лавке, перевела взгляд с меня на Агафью и обратно.

— Волконский, — произнесла она, и её голос прозвучал как-то по-новому. Не так, как обычно — с усмешкой или с вызовом, а спокойно, даже мягко. — А можно вопрос?

— Задавай.

— Шуша назвал тебя Викой.

Я замерла. Кружка в моих руках чуть дрогнула. Авериус, сидевший у очага, сделал вид, что очень занят чаем. Ратмир поднял разноцветные глаза и посмотрел на меня с интересом. Зигмунд, кажется, даже не услышал — он всё ещё смотрел в огонь, погружённый в свои мысли.

— Когда? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— В бою. Когда кричал тебе, чтобы ты держала щит. Я тогда не обратила внимания — было не до того. А сейчас вспомнила.

Я молчала. Ингрид ждала. И в этой тишине я вдруг поняла: больше не могу прятаться. Не хочу. Слишком много сил уходит на то, чтобы помнить, кто я «сейчас» и кто я «на самом деле».

— Это длинная история, — сказала я.

— Мы никуда не торопимся, — пожала плечами Ингрид. — Куропаток пока нет. Чай есть. Рассказывай.

Я вздохнула и отставила кружку. А потом рассказала. Всё. С самого начала. Про тот вечер с бояркой, про кота Персика, про дурацкое желание, которое загадываешь вполголоса, не думая, что кто-то услышит. Про пробуждение в чужой спальне, с чужой грудью и чужой ширинкой. Про штаны задом наперёд. Про батюшку, который хотел женить меня на Агафье, даже не подозревая, что мы обе — женщины.

Агафья при этих словах тихо рассмеялась. Ингрид слушала с выражением человека, который пытается понять, шутят над ним или нет, но уже начал подозревать, что нет.

— Значит, так, — сказала она, когда я закончила. — Ты — девица. В мужском теле. Демон — твой фамильяр. Агафья — твоя бывшая невеста. А я просто мимо проходила с арбалетом.

— Ну... да. Где-то так.

Ингрид помолчала. Потом взяла кружку, сделала большой глоток и посмотрела на меня долгим взглядом.

— Знаешь, — произнесла она наконец, — у меня в роду все были охотники. Дед, бабка, прадед, даже тётка по матери. Все стреляли, ставили капканы, ходили в рейды. Никто никогда не попадал в чужое тело. Скучно жили. Однообразно.

— То есть ты... не злишься?

— За что? За то, что ты оказалась в дурацкой ситуации и пыталась из неё выбраться? За то, что ты хороший княжич и хорошая девица одновременно? — она хмыкнула. — Я видела тебя в бою. Я видела, как ты держала щит, когда тебя лупили каменные стражи. Как ты отдавала последнюю кружку чая Зигмунду. Как ты, — она покосилась на Агафью, — защищала её, даже когда сама едва стояла. Так что мне всё равно, в чьём ты теле. Ты — своя.

Я почувствовала, как к горлу подступает комок. Захотелось сказать что-то важное, но слова застряли.

— Спасибо, — только и смогла выдавить я.

— Пожалуйста, — Ингрид подняла кружку. — За нас.

— За нас, — повторили все. Агафья, Ратмир, я. Авериус поднял кружку молча, с лёгкой усмешкой. Зигмунд — тоже.

И в этот момент в проёме, где раньше была дверь, появился Шуша. С него сыпался снег, в одной руке он держал трёх куропаток, другой придерживал плащ. Вид у него был взъерошенный, но довольный.

— Я, конечно, извиняюсь, — сказал он, оглядывая нас, — но у вас тут что, тайное собрание? Меня не позвали.

— Мы как раз пили за нас, — ответила Агафья. — Проходи. Твоя кружка ещё тёплая.

Он вошёл, скинул куропаток на стол и взял протянутую кружку. Его уши чуть порозовели, но он ничего не сказал. Только сел рядом с Агафьей. Молча. Но этого было достаточно.

Федька, уже оживившийся при виде будущего обеда, потянулся к куропаткам.

— Я их ощиплю, — заявил он. — И сварю. У меня, между прочим, талант к готовке.

— У тебя талант к поеданию, — поправила Ингрид. — Но попробуй.

— Попробую. Если испорчу — Шуша ещё наловит. Он теперь у нас охотник.

— Я не охотник, — отозвался Шуша. — Я демон, которому надоело смотреть, как вы голодаете.

— Это одно и то же, — пожала плечами Агафья.

Шуша открыл рот, но осёкся. Его уши снова стали красными. Мы все сделали вид, что не заметили.

За окнами медленно разгорался день. Солнце поднялось выше, снег искрился, ветер стих. Мы сидели вокруг очага — уставшие, израненные, голодные, — но живые. И никто из нас сейчас не сказал бы, что этого мало.

— Ну что, — сказала я, отставляя кружку, — кажется, день удался.

— День ещё не закончился, — заметил Авериус. — Но пока — да. Удался.

И никто не стал спорить.

Спуск с гор занял почти два дня. И если в первый день мы ещё как-то бодрились — всё-таки живые, всё-таки победили, — то ко второму утру энтузиазм кончился. Кончились также запасы чая, остатки куропаток и способность Федьки шутить. Последнее настораживало больше всего.

— Ты чего молчишь? — спросила я, когда мы в очередной раз остановились поправить поклажу.

— Берегу силы для ненависти к этому подъёму, — ответил он, пиная камень. — И к этому камню. Он специально под ноги лезет.

— Камни не лезут, — заметила Ингрид.

— Этот лезет. У него личная неприязнь ко мне.

Шуша, который ехал впереди в кошачьем обличье, обернулся и фыркнул:

— У половины горных пород к тебе личная неприязнь. Ты в прошлый раз упал в расщелину.

— Я не упал! Я исследовал.

— Ты исследовал дно расщелины лицом вниз.

— Это был научный метод!

— Метод «шмяк»?

Мы не выдержали и засмеялись. Даже Агафья, уставшая и прижимавшая руку к груди, улыбнулась. И в этот момент я вдруг поняла: мы возвращаемся. Медленно, со скрипом, но возвращаемся к себе — тем, кто шутит над расщелинами и не боится падать.

К вечеру второго дня в воздухе запахло дымом. Не магическим — обычным, печным. Дымом из труб, жареным луком, конским навозом и речной водой. Я вдохнула и чуть не прослезилась.

— Столица, — выдохнул Федька. — Чую пирожки.

— Ты чуешь навоз, — поправила Ингрид.

— Это одно и то же. И то, и другое — часть цивилизации.

У городских ворот нас встречали. Двое стражников, писец с восковой табличкой и — вот это сюрприз — сам декан Теодор Грозный. Он стоял, скрестив руки, и смотрел на нас с таким выражением, будто пытался решить: то ли обнять, то ли арестовать.

— Волконский, — произнёс он. — Живой.

— И даже невредимый, — ответила я, спешиваясь и чуть не падая (Шуша поддержал за локоть). — Ну, почти.

— Агафья, — декан перевёл взгляд на неё, — у вас рука...

— Вывих, — ответила она. — Уже вправили.

— Ингрид?

— Ожог, — отозвалась та. — Заживёт.

— Зигмунд?

— Живой, — слабо улыбнулся архивариус. — Что удивительно.

Декан кивнул, будто ставил галочки в невидимом списке. Потом посмотрел на Шушу. Демон ответил ему долгим, немигающим взглядом.

— А вы, я вижу, даже не ранены.

— Я демон, — пожал плечами Шуша. — Мы живучие.

— И наглые.

— Это врождённое.

— Итак, — декан выпрямился, и его голос приобрёл официальный оттенок, — Совет Магии хочет вас видеть. Завтра в полдень. Всех. Без опозданий.

— А если мы опоздаем? — спросил Федька.

— То Совет решит, что вы проявили неуважение. И тогда разговор будет совсем другим.

— Понял. Придём заранее. Я даже сапоги почищу.

— Это будет нелишним, — заметил декан и, развернувшись, исчез в городской толпе.

— Ну что, — нарушила тишину Ингрид, — кажется, нас официально пригласили на ковёр.

— На ковёр? — переспросила я.

— Ну, знаешь, когда вызывают и начинают задавать вопросы, от которых хочется спрятаться под тот самый ковёр.

— Я не хочу под ковёр, — сказал Шуша. — Там пыльно.

— А я хочу в баню, — неожиданно заявила Агафья. — Просто хочу в баню. Горячую воду. И мыло.

Мы все уставились на неё. Агафья, скромная и тихая, обычно никогда не говорила о своих желаниях. А тут — баня. Видимо, поход в горы меняет людей.

— Значит, так, — сказала я. — Сначала «Золотая щука». Ванна. Еда. Сон. А завтра — Совет.

В «Золотой щуке» нас встретил хозяин. Увидев нашу разношёрстную, грязную, дурно пахнущую компанию, он только вздохнул и молча указал на лестницу.

— Комнаты те же, — сказал он. — Вода горячая будет через полчаса. Еда — через час.

— А пироги? — с надеждой спросил Федька.

— Пироги завтра. Когда вы приведёте себя в порядок и перестанете пахнуть, как стадо горных козлов.

— Мы не пахнем! — возмутился Федька и тут же понюхал рукав. — Ладно, пахнем. Но не как козлы же!

— Как козлы после битвы, — уточнила Ингрид.

— Это разные вещи!

— Это одно и то же, — отрезал хозяин и ушёл на кухню.

Через час, отмокшие и переодетые в чистое, мы сидели за нашим обычным столом. Еда была простой, но сытной: каша, тушёное мясо, свежий хлеб. Даже травяной чай, который заварил Ратмир, казался сейчас вкуснее любого вина.

— Ну что, — сказала я, отставляя кружку. — Завтра Совет Магии. Кто что думает?

— Думаю, что они попытаются нас использовать, — ответил Шуша. — Как всегда. Мы — сила. Они — власть. Сила либо подчиняется власти, либо уничтожается.

— Или договаривается, — добавил Авериус. — Я знаю некоторых членов Совета. Не все там сволочи. Есть те, кто действительно хочет защитить магов.

— А есть те, кто покрывал Орден? — спросила я.

Авериус промолчал, и это молчание сказало больше слов.

— Ладно, — вздохнула я. — Завтра узнаем. А пока — всем спать. Завтра тяжёлый день.

— У нас каждый день тяжёлый, — заметил Федька. — Мы уже привыкли.

— Значит, завтра будет просто ещё один тяжёлый день.

— Вот это правильный настрой! — одобрила Ингрид.

Мы разошлись по комнатам. Я легла на кровать и закрыла глаза. Впереди ждал Совет. Вопросы, на которые у нас, возможно, не было ответов. Но сейчас, в тепле и безопасности, мне было всё равно. Мы вернулись. Мы живы. И, положа руку на сердце, это было куда важнее любых советов.

Утро началось с того, что в дверь забарабанили. Не вежливо постучали, а именно забарабанили — так, будто за ней стоял как минимум голодный тролль, как максимум там оказался Федька, который снова потерял сапоги и искал виноватых.

— Вставайте! — орал он из коридора. — Там этот! С посохом! Ну, декан который! Сказал, если вы через полчаса не будете в Совете, он лично превратит нас в статуи! И не на неделю, а навсегда!

Я села на кровати. В голове что-то щёлкнуло — не то шейный позвонок, не то мысль, которая всю ночь пыталась до меня достучаться, но махнула лапкой и уснула. За окном только-только занимался рассвет, и в сером свете комната выглядела почти уютно. Почти — потому что на полу валялась подушка, которую Шуша, спавший в кошачьем обличье, скинул ночью. Сам демон сидел на подоконнике и смотрел на меня с выражением «я не сплю, я просто притворяюсь спящим, чтобы не разговаривать с Федькой».

— Ты слышал? — спросила я.

— Слышал, — ответил он, зевая так, что чуть не вывихнул челюсть. — Совет Магии ждёт нас через полчаса. А ты ещё даже не оделась.

— Я одета!

— Тогда почему твоя ркбаха одета на изнанку? — Я опустила взгляд. Швы наружу. Снова. Ну сколько можно!

— Это не наизнанку. Это... дизайнерский ход.

— Врёшь. Ты просто не выспалась. — Шуша спрыгнул с подоконника и плавно перетёк в человеческую форму. — Давай, маг-недоучка. Совет не будет ждать, пока ты вспомнишь, с какой стороны у рубахи перед.

— Я помню! Просто эта рубаха... она сама. У неё характер.

— У всей твоей одежды характер. Особенно у штанов.

— Замолчи.

Через десять минут мы спустились в общий зал. Там уже сидели Агафья, Ингрид, Ратмир и Зигмунд. Федька нарезал круги вокруг стола и бормотал что-то про «не кормят, не поят, а требуют». На подбородке у него, кстати, всё ещё красовался кусочек прилипшей каши — видимо, боевой шрам решил остаться с ним навсегда.

— Федька, у тебя на подбородке каша, — сообщила я.

— Это не каша. Это боевой шрам.

— Это овсянка.

— Боевая овсянка. Очень редкий вид. Ты просто не разбираешься.

Я перевела взгляд на Агафью. Та сидела с кружкой чая и выглядела так, будто это не её вчера чуть не убило лучом, а она просто вышла на утреннюю прогулку.

— Как плечо? — спросила я.

— Нормально, — ответила она.

— А подробнее?

— Болит. Но меньше, чем вчера. Ратмир сделал компресс. Сказал, через три дня смогу метать ножи.

— А через сколько — попадать?

— Вот тут он не уточнил.

Ингрид хмыкнула в кружку. Арбалет лежал рядом с ней, и она машинально поглаживала его, как кота.

— А ты как? — спросила я её. — Как нога?

— Нога в порядке. То есть не в порядке, но идти могу. Только не быстро и не долго. И танцевать точно не смогу.

— А ты танцуешь? — удивился Федька.

— Нет. Но сам факт того, что я не могу, меня раздражает.

— Логично, — согласилась я. — Меня тоже раздражает всё, что я не могу, даже если мне это не нужно.

— Вот! — Ингрид ткнула в меня пальцем. — Княжич понимает.

В «Золотую щуку» вошёл декан Теодор Грозный. Выглядел он так, будто тоже не выспался, но тщательно это скрывал. Его посох с драконьей головой мерно постукивал по полу, и стук этот напоминал тиканье часов, которые отсчитывают время до казни.

— Совет ждёт, — объявил он без предисловий. — И, Волконский, — он задержал на мне взгляд, — магистр Марцелл сегодня в плохом настроении. Постарайтесь не спорить с ним. И не шутить. И не смотреть ему в глаза дольше трёх секунд. И, ради всего святого, не упоминайте при нём драконов. Это всех качается.

— А что с драконами?

— У него аллергия. На драконов и на дураков. Вы, Волконский, кажется, не попадаете под вторую категорию, но я бы не рисковал на вашем месте.

— Я не дурак! — возмутилась я.

— А кто тогда штаны задом наперёд надевает?

— Это было один раз!

— Три раза. Я считал, — вставил Шуша.

— Предатель.

— Реалист.

Академия встретила нас холодом и запахом старых книг. Мы шли по коридорам, и я ловила себя на мысли, что чувствую себя не героем, а провинившейся студенткой, которую вызвали к директору. Только вместо директора — Совет Магии, а вместо выговора — возможность оказаться в темнице.

— Волнуешься? — тихо спросила Агафья.

— Немного, — призналась я. — А ты?

— Тоже. Но я привыкла. Всю жизнь волнуюсь. Это уже как фон.

— Удобно.

— Не очень. Фон иногда орёт и мешает спать.

— Мой фон сейчас хочет есть, — вставил Федька. — Как вы думаете, в Совете кормят?

— Федька, нас идут допрашивать, а не на званый ужин, — заметила Ингрид.

— А что, нельзя совместить? Я могу отвечать на вопросы и жевать одновременно. Это талант.

— Это кошмар, — поправил Шуша. — Ты однажды подавился пирогом и пытался ответить на вопрос, который тебе не задавали. Я до сих пор помню этот булькающий звук.

— Я не булькал! Я... издавал звуки согласия.

— Ты издавал звуки удушья. Агафья тебя спасала.

— Агафья всех спасает. Это её хобби.

Агафья ничего не ответила, но уголок её губ дрогнул.

Зал Совета оказался огромным. Высокий сводчатый потолок, витражи с изображениями стихий, длинный стол полукругом, за которым сидели люди в мантиях. В центре, на высоком кресле, восседал сухой старик с белоснежной бородой — тот самый магистр Марцелл. Он смотрел на нас с таким выражением, будто мы только что притащили в его зал дохлую крысу и теперь ждали похвалы.

— Итак, — произнёс он, и его голос прозвучал как скрип несмазанной двери, — это и есть та самая команда, которая разнесла старую лабораторию?

— Та самая, — подтвердил Авериус, который вошёл следом за нами. — Княжич Дмитрий Волконский, его фамильяр и спутники.

— Демон, — заметил Марцелл, переводя взгляд на Шушу. — Давненько в этих стенах не было демонов.

— Я уже бывал здесь, — спокойно ответил Шуша. — Несколько веков назад.

— Помню. Вы тогда сожгли три аудитории и один фонтан.

— Фонтан до сих пор иногда плюётся кипятком?

— Иногда, — признал Марцелл. — Студенты жалуются. Но сегодня мы собрались не ради воспоминаний. Расскажите о горах. О лаборатории. И об Ордене.

Я набрала воздуха и начала говорить. Рассказала всё. Или почти всё. Про перевал, про хижину, про горных стражей. Про старый туннель и голубые кристаллы. Про «Чистое пламя» и про то, как оно вытягивает магию. Про учеников, которые стали тенями, и про Зигмунда, который едва не погиб, перенаправляя энергию кристаллов.

Когда я закончила, в зале стояла тишина. Члены Совета переглядывались. Марцелл сидел неподвижно, и его лицо, похожее на старый пергамент, не выражало ровным счётом ничего.

Первым подал голос магистр с бакенбардами — тот самый, которого Авериус называл главным скептиком Совета.

— Вы утверждаете, — произнёс он, растягивая слова, как засахаренный мёд, — что уничтожили «Чистое пламя» с помощью овощного ножа и кочерги?

— Там ещё была чёрная жижа Ратмира, — вставила я.

— И кинжал Агафьи, — добавил Шуша. — Она вонзила его в каменного стража. С вывихнутым плечом. Не советую недооценивать эту девушку.

Агафья чуть покраснела, но промолчала.

— Чёрная жижа? — переспросил другой магистр, лысый и круглолицый, похожий на булочника. — Это что за состав?

— Смесь каменной кислоты и экстракта болотного мха, — пояснил Ратмир, поднимаясь. — Плавит камень за несколько секунд. Очень эффективно против големов. И против каменных стражей.

Лысый магистр одобрительно хмыкнул и что-то записал. Бакенбарды не унимался:

— А луч «Чистого пламени»? Как вы пережили его? Он должен был подавить любую магию в радиусе десяти шагов.

— Он и подавил, — ответил Шуша, и все взгляды обратились к нему. — Меня ударило в грудь. Я едва не потерял сознание. Если бы не Зигмунд, мы бы здесь не стояли.

Марцелл перевёл взгляд на архивариуса. Долго смотрел, прежде чем заговорить.

— Зигмунд. Бывший слуга Ордена. Вы понимаете, что Совет имеет право задержать вас для допроса?

— Понимаю, — ответил тот. — Но я устал прятаться. И эти люди заслуживают, чтобы о них знали правду.

Марцелл помолчал, потом кивнул — едва заметно, одними уголками губ.

Марцелл перевёл взгляд на архивариуса. Долго смотрел, прежде чем заговорить. И когда он заговорил, его голос прозвучал тихо, но веско — так, что даже свечи, кажется, перестали потрескивать.

— Зигмунд. Бывший слуга Ордена. Вы понимаете, что Совет имеет право задержать вас для допроса? Что одно ваше присутствие здесь — уже нарушение десятка протоколов? Что некоторые из здесь сидящих, — он обвёл рукой зал, — считают вас предателем дважды: сначала вы предали Академию, уйдя в Орден, а потом предали Орден, вернувшись к нам?

Я замерла. Шуша рядом со мной напрягся, и я почувствовала, как воздух вокруг него стал теплее. Ингрид едва заметно подвинула арбалет. Агафья сжала рукоять кинжала.

Зигмунд поднял голову. В его глазах не было страха — только усталость человека, который слишком долго носил камень на плечах и наконец решил его сбросить.

— Понимаю, — ответил он. — И принимаю. Но я пришёл сюда не для того, чтобы оправдываться. Я пришёл, чтобы рассказать правду. О том, что Орден делал с магами. О том, как они вытягивали дар из живых людей. О том, как мой ученик стал тенью и тридцать лет бродил по коридорам лаборатории, не в силах ни жить, ни умереть. — Его голос дрогнул, но он продолжил: — Если Совет считает, что за это меня нужно судить, — судите. Но сначала выслушайте их. — Он кивнул на нас. — Они сделали то, на что у вас не хватило ни сил, ни смелости.

В зале повисла тишина. Густая, как патока. Я слышала, как Федька сглотнул. Кажется, он забыл, что нужно дышать. Марцелл молчал. Его лицо по-прежнему напоминало старый пергамент, но теперь в глазах появилось что-то новое — не гнев, не страх, а скорее... расчёт. Словно он прикидывал варианты, взвешивал риски, решал, что с нами делать.

— Вы говорите так, будто мы бездействовали, — произнёс он наконец. — Но Совет знал об Ордене. Знал и... бездействовал. — Он сделал паузу, и в этой паузе было больше смысла, чем в целой речи. — Потому что любое действие против Ордена означало бы войну. А война — это жертвы. И Совет не был готов их принять. — Его взгляд скользнул по мне, по Шуше, по Зигмунду. — А вы, как я вижу, были готовы. И приняли. И теперь мы должны решить, что с вами делать.

— Может, просто сказать спасибо? — негромко предложила я, и тут же прикусила язык.

Марцелл перевёл взгляд на меня. Долгий, изучающий. Мне показалось, что он видит не княжича Волконского, а кого-то ещё — ту, кто прячется за этим именем.

— Спасибо, — повторил он, пробуя слово на вкус. — Спасибо — это то, что говорят героям. Но Совет ещё не решил, кто вы. Герои? Или угроза? Те, кто спас город? Или те, кто нарушил все мыслимые протоколы и теперь представляет опасность самим фактом своего существования?

— Мы — не угроза, — твёрдо сказала я. — Мы — те, кто сделал вашу работу. И если вы хотите знать, опасны ли мы, — спросите у тех, кого мы освободили. У теней, которые стали людьми. У учеников, которые тридцать лет ждали, пока кто-то придёт.

Я говорила — и сама удивлялась тому, как ровно звучит мой голос. Я не репетировала эту речь. Я вообще не знала, что скажу, пока не открыла рот. Но слова приходили сами — точные, спокойные, будто кто-то подсказывал их изнутри. Не вслух. Просто я знала, что нужно сказать. И это было странно.

Марцелл долго смотрел на меня, и я уже приготовилась к тому, что он сейчас скажет что-то окончательное. Но он вдруг кивнул — едва заметно, одними уголками губ.

— Хорошо, Волконский. Хорошо. — Он обвёл взглядом остальных членов Совета. — Мы услышали достаточно. Совет удаляется на совещание. Решение будет объявлено через час.

Он поднялся. За ним поднялись остальные — кто-то с облегчением, кто-то с явным недовольством. Бакенбарды что-то прошептал соседу, но осёкся под взглядом Марцелла. Лысый магистр, похожий на булочника, одобрительно кивнул Ратмиру и вышел. Через минуту зал опустел.

Мы остались стоять посреди огромного помещения, и тишина здесь была какой-то особенно гулкой.

— Ну что, — нарушила молчание Ингрид, — кажется, нас сейчас либо наградят, либо посадят. Я правильно поняла?

— Ты правильно поняла, — ответил Шуша. — И я ставлю на второе.

— Почему?

— Потому что Марцелл сказал «Совет ещё не решил, кто вы». Если бы они хотели наградить, они бы уже улыбались. А они пошли совещаться. Это плохой знак.

— Или хороший, — возразила я. — Если бы они хотели нас посадить, они бы уже вызвали стражу.

— Тоже верно, — признал Шуша. — Значит, у нас есть шанс.

— Шанс на что? — уточнил Федька.

— На то, что нас не посадят.

— Обнадёживающе.

Мы переглянулись. А потом Агафья тихо сказала:

— Они боятся.

— Кто? — не поняла я.

— Совет. Они боятся Ордена. И нас они тоже боятся. Потому что мы сделали то, на что у них не хватило смелости. А теперь мы — живое доказательство их... — она запнулась, подбирая слово.

— Их бездействия? — подсказал Зигмунд.

— Их страха.

В комнате стало тихо. Я смотрела на Агафью и думала: когда она успела стать такой мудрой? Или она всегда была такой, просто никто не спрашивал?

— Я, конечно, всё понимаю, — произнёс Федька после долгой паузы, — но мог бы Совет хотя бы чаю предложить? Мы им лабораторию разнесли, «Пламя» уничтожили, учеников освободили. А они нас в каменный мешок посадили и ушли совещаться.

— Ты предлагаешь выставить им счёт? — хмыкнула Ингрид.

— Я предлагаю хотя бы пирог. Один на всех. В знак благодарности. А то сидим, как... как...

— Как герои, которых подозревают в преступлении? — подсказал Шуша.

— Вот! Именно! И никто даже не предложил перекусить!

— Ты в Совете Магии, — напомнила я. — Тут не пирогами пахнет.

— А чем?

— Пылью. И старыми обидами.

— И носками, — вставил Шуша, принюхиваясь. — У кого-то из магистров проблемы с гигиеной.

— У кого именно? — оживился Федька.

— У того, который с бакенбардами. Я чувствую за версту.

— Может, именно поэтому он такой злой? — предположила Ингрид. — Просто у него носки жмут?

— Носки жмут, магия не работает, ученики разбегаются... — подхватил Федька. — Я бы тоже был скептиком.

Мы негромко рассмеялись, и смех этот вышел нервным, но всё-таки смехом. Я чувствовала, как напряжение, скопившееся за время допроса, понемногу отпускает. Но не до конца. Где-то внутри ещё дрожала струна: что они решат? Кто мы для них — герои или угроза?

Шуша сидел, скрестив руки на груди, и смотрел в стену. Не в одну точку — а именно в стену, будто пытался просверлить в ней дыру. Я слишком хорошо его знала, чтобы не понять: он нервничает.

— Ты как? — спросила я, садясь рядом.

— Как камень в почке, — буркнул он. — Вроде и часть тебя, а всё равно мешает.

— Я серьёзно.

— Я тоже. Сижу и думаю: если нас сейчас посадят, то хотя бы в одну камеру? Или распределят по разным? Потому что если по разным, я этого не переживу. Не в смысле «умру от тоски», а в смысле — снесу стену. А потом ещё одну. И когда нас наконец выпустят, нам выставят счёт за ремонт, и Федька будет ныть до конца жизни.

— Я не буду ныть! — возмутился Федька с другой стороны комнаты. — Я буду составлять финансовый отчёт. Со слезами.

— Вот именно, — кивнул Шуша.

Агафья, сидевшая рядом с ним, не проронила ни слова. Просто подвинулась чуть ближе. Не коснулась — просто стала ближе. Шуша заметил это, но ничего не сказал. Только плечи его чуть-чуть, едва заметно, расслабились.

— А ты чего молчишь? — спросил он, не поворачивая головы.

— А что тут говорить? — ответила она. — Если нас посадят — будем сидеть. Если выпустят — пойдём дальше. Ты же всё равно стену пробьёшь, сам сказал.

— Это был сарказм.

— А я серьёзно. Ты пробьёшь. Я подержу кинжал. Федька посчитает убытки. Ингрид прострелит кого-нибудь для убедительности. А Вика... — она покосилась на меня, — Вика договорится с дверью, чтобы нас выпустили. У неё это хорошо получается.

— Я не договаривалась с дверью! — возмутилась я. — Мы просто... пришли к взаимопониманию.

— Вот и с Советом придёте, — спокойно закончила Агафья.

Шуша хмыкнул. Негромко, но уже без прежнего напряжения.

— Иногда ты меня пугаешь, — сказал он.

— Знаю, — ответила она. — Ты говорил. Но потом привык.

— Я не привык. Я адаптировался. Это разные вещи.

— Конечно, — серьёзно кивнула она. — Разные.

Дверь открылась. На пороге стоял магистр Марцелл. Мы поднялись одновременно — все семеро. Федька машинально одёрнул жилет, Ингрид поправила арбалет, Шуша шагнул вперёд, заслоняя меня. Марцелл обвёл нас взглядом, и на этот раз в его глазах не было ни холода, ни подозрения. Только усталое удовлетворение.

— Совет вынес решение, — произнёс он.

— И? — не выдержала я.

— Вы — не преступники. И не угроза. — Он сделал паузу. — Вы — оперативная группа под патронажем Академии. С доступом к архивам, артефактам и ресурсам. Официально.

Мы переглянулись. Федька открыл рот, но Шуша его опередил:

— А условия?

— Вы продолжаете искать следы Ордена и защищать тех, кто не может защитить себя. Взамен Совет гарантирует безопасность. И содержание.

— Содержание? — оживился Федька. — Это деньги?

— Это деньги, — подтвердил Марцелл.

— А пироги?

— На деньги можно купить пироги.

— Тогда мы согласны! — выпалил Федька.

— Мы согласны, — сказала я, перебивая его, — но с одним условием. Мы сами решаем, какие дела брать. И никто не будет нам указывать.

Марцелл долго смотрел на меня. Потом кивнул — скупо, одними уголками губ.

— Договорились, Волконский. Добро пожаловать в Академию. Официально.

Когда мы вышли из зала, в коридоре было пусто и тихо. Солнце стояло в зените, и сквозь витражи лились яркие, разноцветные лучи — красные, синие, золотые, — расчерчивая каменный пол на цветные квадраты. Полдень. Мы пришли сюда на рассвете, а кажется, прошла целая вечность.

— Есть хочу, — нарушил тишину Федька. — Так, что аж в ушах звенит.

— Это не от голода, — заметил Шуша. — Это от нервов.

— Нет, от голода. Я различаю. Когда от нервов — звенит в левом ухе. Когда от голода — в обоих. И ещё хочется кого-нибудь укусить.

— Укуси бакенбарды, — предложила Ингрид. — Он заслужил.

— Не могу. Он в Совете. А я теперь официальное лицо. Официальным лицам нельзя кусать магистров. Это где-то в уставе должно быть написано.

— Если не написано — добавим, — сказала я. — У нас теперь есть доступ к архивам.

— Вот! — оживился Федька. — Первое, что я сделаю в архиве, — найду устав и впишу пункт про «кусание магистров в исключительных случаях».

— И какие случаи ты считаешь исключительными? — поинтересовался Ратмир.

— Когда они задают дурацкие вопросы и не дают есть.

— Тогда тебе придётся кусать половину Совета, — заметил Шуша.

— Я готов. У меня челюсть крепкая.

Мы вышли на улицу. Город жил своей обычной жизнью: торговцы раскладывали товар, подмастерья спешили с поручениями, уличный жонглёр подбрасывал в воздух светящиеся шары, и маленькая толпа зевак хлопала в ладоши. Всё было как всегда. И от этого становилось странно: мы только что прошли через допрос Совета Магии, а мир даже не заметил.

— Знаешь, — сказала мне Ингрид, поравнявшись, — а ведь неплохо получилось.

— Ты про что?

— Про Совет. Про статус. Про то, что нас признали. Я, если честно, думала, что нас посадят.

— Я тоже, — призналась я. — Особенно когда Марцелл сказал про «имеет право задержать».

— У меня аж арбалет дёрнулся.

— Я видела. Ты чуть не выстрелила в бакенбарды.

— Он сам напросился. Сидит и вопросы задаёт, как будто это мы Орден основали.

— Может, он просто зануда, — предположила я.

— Может. Но я бы на всякий случай держалась от него подальше.

— Договорились.

— Кстати, о еде, — вклинился Федька, который, кажется, не слушал нас вовсе, а шёл и размышлял о своём. — Может, зайдём куда-нибудь по пути? Тут за углом была лавка с пирогами. Я запомнил.

— Ты всегда запоминаешь, где пироги, — заметила Агафья.

— Это талант.

— Это одержимость.

— Это одно и то же.

Мы всё-таки зашли в лавку. Федька купил четыре пирога — два с капустой, два с мясом — и торжественно объявил, что это «праздничный обед в честь нашего официального статуса». Пироги были горячими, с хрустящей корочкой, и я, честно говоря, не помню, когда в последний раз ела что-то настолько вкусное. Может, дело было в пирогах. А может, в том, что мы выжили, и нас не посадили, и теперь у нас была работа, цель и будущее.

— Ну что, — сказала я, доедая последний кусок, — теперь в «Золотую щуку»? Или у кого-то есть ещё дела в городе?

— У меня нет, — ответил Ратмир. — Но я бы хотел изучить записи, которые мы принесли из лаборатории. Там могут быть полезные сведения.

— У меня тоже нет, — сказал Зигмунд. — Я... я бы просто посидел в тишине. Если можно.

— Можно, — кивнула я. — В «Золотой щуке» как раз тихо. Ну, относительно.

— Относительно чего? — уточнил Федька.

— Относительно нас.

В «Золотой щуке» нас встретил хозяин. Увидев нашу компанию, он не вздохнул и не закатил глаза — просто молча посторонился, пропуская нас внутрь. Видимо, новость о том, что нас приняли под патронаж Академии, уже долетела до него.

— Поздравляю, — буркнул он. — Теперь вы не просто странные постояльцы. Теперь вы странные постояльцы с официальным статусом.

— Это меняет дело? — спросила я.

— Нет. Но звучит солиднее. Еда через час. Комнаты те же. И, кстати, дверь в хижине я уже вписал в ваш счёт. Пастух подробно описал повреждения.

Федька, который только что доел последний пирог и пребывал в благодушном настроении, мгновенно напрягся:

— Какой пастух?! Откуда он вообще взялся?

— Тот самый, который видел, как вы спускались с гор. И как снесли дверь. Он мне в подробностях расписал. Сказал, там ещё великаны были.

— Великаны были! — подтвердил Федька. — Но дверь снесли они! Мы вообще внутри сидели и мирно...

— Знаю-знаю, — перебил хозяин. — Пастух всё описал. Особенно момент, где вы бежали вверх по тропе. Он сказал, это было очень живописно.

— Он за нами следил?! — возмутилась Ингрид. — Почему не помог?

— Сказал, что у него овцы. И что великаны овец не трогают, а вот если он полезет в драку, то трогать начнут. Логично, в общем-то.

— Логично, — согласился Ратмир. — Пастухи вообще народ практичный.

— Практичный?! — взвился Федька. — Он на нас посмотрел, записал всё в уме, а потом выставил счёт за дверь, которую снесли не мы! Это не практичность! Это... это...

— Предпринимательство, — подсказала я.

— Мошенничество! — отрезал Федька.

— Конкуренция, — пожал плечами хозяин. — Так что три серебряных. С каждого.

— С КАЖДОГО?! — у Федьки стал такой вид, будто он сейчас либо упадёт в обморок, либо начнёт кусаться.

— Шучу, — хозяин впервые за всё время улыбнулся. — Три со всех. Поскольку вы теперь официальные, даю скидку.

— Это другое дело, — выдохнул Федька. — А пироги?

— Пироги — за полную стоимость. Спасение мира не покрывает стоимость муки.

— Это грабёж!

— Это бизнес. Привыкайте, спасители мира.

— О! — оживился Федька. — А говорил, за полную стоимость!

— Это тестовые, — буркнул хозяин. — Если понравятся — закажете ещё.

— Понравятся, — уверенно сказал Федька, надкусывая первый. — У тебя всегда всё нравится. Даже когда ты дерёшь три шкуры за дверь.

— Это был пастух.

— Пастух, который работает на тебя. Я уже понял эту схему.

— Умнеешь на глазах, — заметил Шуша, придвигая к себе кружку.

— Я всегда был умный. Просто вы не замечали за пирогами.

— За твоими или вообще?

— За всеми. Пироги отвлекают от моей гениальности.

Ингрид хмыкнула, но комментировать не стала — слишком устала. Агафья сидела рядом с Шушей, пила чай и молчала, но молчание это было не тревожным, а спокойным. Ратмир уже раскладывал на столе какие-то склянки, бормоча про «надо бы систематизировать». Зигмунд, откинувшись на спинку стула, смотрел в потолок, и впервые за всё время на его лице не было напряжения.

Я сидела и смотрела на них — на свою разномастную, ворчливую, вечно голодную и абсолютно невозможную команду. И думала: да, мы справились. Но завтра опять вставать. И куда-то идти. И что-то взрывать. И Федька опять будет ныть про пироги. А Шуша — делать вид, что ему всё равно, хотя на самом деле...

— Что? — спросил Шуша, заметив мой взгляд.

— Ничего, — ответила я. — Просто смотрю.

— Нашла на что смотреть.

— Ну, выбирать не из чего.

Он фыркнул, но уши чуть-чуть порозовели. Агафья, не поднимая глаз, подвинула ему сахар. И это было, пожалуй, лучшим завершением дня — без пафосных речей, без «мы справились», без обещаний великих подвигов. Просто чай, пироги и тихое «подвинула сахар». Так мы и живём .

Утро началось с того, что Федька попытался приготовить завтрак. Это было ошибкой.

Я проснулась от запаха гари и звука, с которым сковорода встречается с каменным полом. Через секунду из коридора донеслось виноватое «Я не виноват! Она сама!», а ещё через секунду — голос Ингрид: «Если ты спалил мои болты, следующий костёр будет из твоих сапог. Обещаю».

— У нас пожар? — спросила я, не открывая глаз.

— У нас Федька, — ответил Шуша с подоконника. — Это хуже пожара. Пожар можно потушить.

Я села на кровати. За окном серело раннее утро, моросил мелкий дождь. Шуша в кошачьем обличье наблюдал за происходящим во дворе с выражением кота, которому подсунули фальшивую мышь.

— Что он готовил?

— Он сказал, что каша — это скучно. Решил сделать яичницу. Из шести яиц. На магической сковороде.

— У нас есть магическая сковорода?

— Теперь уже нет. Он купил её вчера у старьёвщика. Тот сказал, что она сама готовит. Оказалось — не совсем. Вернее, готовит, но с огнём. Федька сказал что-то не то, и она обиделась.

— Сковорода обиделась?

— Ты не видела эту сковороду. У неё был характер.

Я представила себе битву Федьки с разъярённой сковородой и невольно хихикнула. Кажется, наш конюх решил, что раз он теперь в официальной команде, ему тоже положено что-то магическое. И вот результат.

Я спустилась в общий зал. Там уже сидела Агафья и молча пила чай. Над её кружкой поднимался пар, и она смотрела в одну точку с таким спокойствием, будто это не Федька только что устроил магический взрыв на кухне.

— Ты как? — спросила я.

— Нормально. Но завтрак будет позже. Хозяин сказал, что пустит нас на кухню только после того, как Федька трижды извинится. Вслух. При свидетелях.

— А Федька?

— Пишет текст извинения. Советуется с Ратмиром.

Я перевела взгляд в угол зала. Там, за отдельным столом, сидел Федька и что-то сосредоточенно царапал на клочке бумаги. Рядом стоял Ратмир и задумчиво комментировал:

— «Я был неправ» — хорошо. «Этого больше не повторится» — тоже. А вот «сковорода сама виновата» — лишнее.

— Но она правда сама! — возмутился Федька.

— Сковорода не может быть виновата. Она не живая.

— Вы просто не видели ту сковороду. У неё было такое выражение... Я ей не понравился с самого начала. Она меня провоцировала.

— Сковорода тебя провоцировала, — повторил Ратмир и посмотрел на меня с выражением «ты тоже это слышала?».

— Он всегда так, — сказала я. — Привыкайте.

Через полчаса Федька принёс извинения. Хозяин, скрестив руки на груди, выслушал его, кивнул и сказал: «Завтрак будет. Но готовить буду я. А ты — моешь посуду. Неделю». Федька хотел возразить, но осёкся под взглядом Ингрид, которая всё ещё держала арбалет на коленях.

— Неделя посуды, — повторил он. — Понял. Принято.

После завтрака мы разбрелись по делам. Ратмир и Зигмунд засели за бумаги из лаборатории. Ингрид ушла на рынок — «послушать, что говорят». Агафья тренировалась во дворе: после вчерашних успехов она решила попробовать метать ножи с разворота. Получалось через раз, но она не расстраивалась. Шуша сидел на крыльце и наблюдал за ней с видом тренера, который не хочет признавать, что ученица уже превзошла его.

— Ты чего такой задумчивый? — спросила я, садясь рядом.

— Я не задумчивый. Я анализирую.

— И что наанализировал?

— Что через пару месяцев она будет метать лучше, чем Ингрид стреляет. А Ингрид стреляет хорошо. Это тревожно.

— Почему тревожно?

— Потому что, когда женщина умеет обращаться с оружием, с ней сложнее спорить.

— А ты часто с ней споришь?

— Нет. Именно поэтому. Я приспосабливаюсь. Тысячу лет практики.

Я хмыкнула и ничего не ответила.

К вечеру мы собрались за столом. Ингрид вернулась с рынка и рассказала, что слышала странные разговоры: кто-то спрашивал о княжиче Волконском, о группе, которая вернулась с гор. Спрашивали осторожно, будто не хотели привлекать внимания. Но оружейник, с которым Ингрид болтала, запомнил лица. Серые плащи. Холодные глаза. И вопросы — слишком точные, чтобы быть случайными.

— Сколько их? — спросила я.

— Пятеро. Может, шестеро. Остановились у северных ворот.

— Это рядом с Академией.

— Именно.

Шуша, сидевший рядом, вдруг поднял голову и принюхался.

— Что? — спросила я.

— Сера. Очень слабый запах. И ещё что-то... горелое. Но не как от сковороды.

— А как?

— Как от старого заклинания. Которое долго не использовали, а потом вспомнили.

В этот момент в дверь постучали. Три коротких удара. Потом тишина. Не требовательная, не угрожающая — скорее осторожная, как будто стучавший сам боялся того, что за дверью.

— Открывайте, — тихо сказал Шуша. — Но медленно.

На пороге стоял Горан. Он тяжело дышал, будто бежал через весь город, и откинул капюшон, как только дверь закрылась. Его лицо было серым от усталости, плащ разорван, на щеке — свежая царапина.

— За мной следили, — выдохнул он. — Пришлось путать следы. Я не мог прийти раньше.

— Заходи, — сказала я. — Быстро. Рассказывай.

Мы поднялись наверх. Шуша закрыл дверь заклинанием и встал у окна.

— Их ведёт Корвин, — начал Горан, даже не присев. — бывший архивариус.

— Я знаю его, — тихо сказал Зигмунд. Все обернулись к нему. Он стоял, прислонившись к стене, и выглядел так, будто услышал имя призрака. — Мы служили вместе. Давно. Ещё до того, как я ушёл из Ордена.

— Тогда ты знаешь, на что он способен, — продолжил Горан. — У него приказ: привести княжича. Живым или... — он запнулся. — Или не совсем живым. Им нужна ваша магия. Без неё «Чистое пламя» не возродить.

— Это я уже поняла. Что ещё?

— Они взяли заложника. Трактирщика. Того самого, из Холодного оврага. Старика. Он помог вам. Я узнал об этом только сегодня утром и сразу побежал к вам. Корвин держит его и говорит: если княжич не придёт, старик умрёт.

В комнате повисла тишина. Я смотрела на Горана. На его разорванный плащ. На кровь на щеке. На то, как дрожат его руки.

— Ты знаешь где это? — спросила я. — Где держат трактирщика?

— Знаю. Старая сторожевая башня у восточного тракта. Полдня пути.

— Тогда выдвигаемся на рассвете.

Шуша обернулся от окна и посмотрел на меня. Долго. А потом коротко кивнул.

За окном снова раздался звук — далёкий, низкий, похожий на вой, но искажённый ветром. Горан вздрогнул.

— Они ищут, — сказал он. — Пока не нашли. Но уже близко.

— Ничего, — сказал Шуша, отходя от окна. — Мы тоже.

Горан выдохнул и опустился на стул. Агафья молча налила ему чай. Я уже повернулась к двери, когда он вдруг добавил — тихо, почти шёпотом:

— И ещё, княжич. Когда я прятался у восточных ворот, то слышал разговор. Корвин говорил со своими людьми. Он сказал: «Не нужно искать их по всему городу. Они придут сами. У меня есть способ...» — Горан запнулся и обвёл нас взглядом. — А потом он добавил: «Среди них есть тот, кто видит их каждый день. Кто знает каждый шаг. И кто приведёт их к нам». Я не знаю, блефовал он или нет. Но он говорил это уверенно. Слишком уверенно.

В комнате стало тихо. Я медленно перевела взгляд с одного лица на другое. Шуша. Агафья. Ратмир. Ингрид. Зигмунд. Федька. Все смотрели друг на друга — и каждый, кажется, думал об одном и том же.

— Это может быть ложь, — сказала я. — Они хотят, чтобы мы начали подозревать друг друга.

— Может, — согласился Горан. — Но я бы на вашем месте всё равно проверил.

Шуша переглянулся со мной. Его глаза сузились.

— Мы проверим, — сказал он. — Но позже. Сейчас главное — трактирщик. Остальное подождёт.

— Согласна, — кивнула я. — Сначала спасаем старика. Потом разбираемся с остальным.

Никто не стал спорить. Но когда мы расходились по комнатам, я заметила: никто не пошёл спать. Слышно было, как ворочаются, как скрипят половицы, как кто-то тихо разговаривает за стеной. Потому что ещё утром мы были просто командой. А теперь мы — команда, в которой, возможно, прячется враг.

Я долго ворочалась. Мысли крутились по кругу: Корвин, трактирщик, предатель среди своих. В полудрёме мне вдруг почудилось, что я лежу не одна — что где-то на краю сознания, в темноте, кто-то тоже не спит. Не враг. Не чужой. Просто... кто-то, кто тоже боится. Я засыпала, и последней мыслью было: "Надо будет спросить у Шуши, бывает ли у демонов бессонница". Но утром забыла.

Выехали мы затемно. Небо на востоке только-только начало сереть, и воздух был холодным и влажным — предрассветный час, когда даже собаки спят, а стражники клюют носом у ворот. Наш отряд тихо покинул «Золотую щуку» через задний двор — не потому что скрывались, а потому что хозяин попросил «не пугать постояльцев видом вооружённой армии на рассвете».

— Армия, — хмыкнул Федька, поправляя седельную сумку. — Восемь человек и демон — это уже армия?

— Это уже проблема, — отозвался Шуша. — Особенно когда один из восьми вчера чуть не сжёг трактир.

— Я не чуть! То есть... я вообще не жёг! Это сковорода!

— Сковорода, которая сама готовит, — тихо напомнила Агафья.

— Она сама! Я только сказал: «Давай, покажи, на что способна». И она показала.

— Больше никогда так не говори магическим предметам, — посоветовал Ратмир. — Они воспринимают это буквально.

— Я уже понял. Кстати, — Федька порылся в сумке и вытащил какой-то свёрток, — я тут ещё кое-что купил у старьёвщика. Он сказал, это амулет удачи. Настоящий! Всего за три медяка.

Шуша резко остановился.

— Ты купил амулет удачи? У того же старьёвщика, что продал тебе сковороду?

— Ну да. А что?

— Дай сюда.

Шуша взял амулет двумя пальцами, принюхался, повертел перед глазами и вдруг замер.

— Это не амулет удачи, — медленно произнёс он. — Это амулет поиска. Настроенный на магию. На живую магию. Помнишь маячок, который Горан передал нам тогда, в овраге? Этот — почти такой же. Только этот активный.

В колонне стало тихо. Никто не произнёс ни слова. Даже лошади замерли.

— То есть тот, кто продал его Федьке, знает, что мы здесь, — подвела итог Ингрид, и её голос прозвучал опасно спокойно. — И, возможно, уже знает, куда мы едем.

Федька побледнел.

— Я не знал! Я думал, это просто безделушка! Чтобы пироги не подгорали!

— Твои пироги не подгорали никогда, — заметила Ингрид. — Потому что ты их не готовишь.

— Тем более! Значит, амулет работал!

Шуша сжал амулет в кулаке, и тот с тихим хрустом рассыпался в пыль.

— Жаль, — сказал он, отряхивая ладонь. — Настоящий амулет поиска стоит дороже трёх медяков. Этот старьёвщик — либо гений, либо идиот. Либо и то, и другое.

— Что теперь? — спросил Федька.

— Теперь мы едем быстрее, — ответила я. — Потому что, если Корвин знает, куда мы направляемся, у нас меньше времени, чем мы думали.

Дорога заняла несколько часов. У меня свело ногу ещё на первом часу, но я боялась попросить остановку — Шуша шёл молча, а значит, чуял погоню. Пару раз нам пришлось спешиваться и вести лошадей в поводу там, где тропа становилась слишком узкой и каменистой. Потом дорога выровнялась, и мы прибавили ходу. Лес сменился холмами, холмы — полями, подёрнутыми утренним туманом.

К полудню мы сделали привал у старого моста через замёрзший ручей. Лошади пили воду. Федька раздавал пироги, но я заметила: он не проглатывает. Просто жуёт и жуёт, будто забыл, как это делается.

— Эй, — окликнула я. — Ты как?

— Нормально, — ответил он слишком быстро. — Просто... башня. Она какая-то... неправильная.

— У Федьки нюх на неприятности, — негромко заметил Шуша. — Удивительно, как он до сих пор жив.

Я проследила за его взглядом. Даже отсюда, с привала, башня казалась чужой. Не просто старой — злой. У меня защипало в носу — магический фон, сказал Шуша. Я кивнула, но дело было не только в магии. Иногда, когда я молчала и прислушивалась к себе, мне казалось, что тишина внутри меня — не совсем тишина. Что в ней есть отзвук. Слабый, едва различимый. Как шаги в соседней комнате, когда думаешь, что ты один.

— Чем ближе, тем сильнее будет, — сказал Шуша.

Я тряхнула головой. Нервы. Просто нервы.

Ратмир склонился над картой, сверяясь с пометками Горана.

— Башня здесь, — сказал он. — Если не будем задерживаться, к вечеру будем на месте.

Горан сидел на корточках, обхватив голову руками, и раскачивался вперёд-назад — едва заметно, будто отсчитывал секунды до взрыва. К пирогу он не притронулся.

— Я видел, что Корвин сделал с предыдущим посыльным, — прошептал он. — Тот парень... он кричал три часа. Может... может, сдадимся? Он убьёт нас всех, но хотя бы быстро. Если мы будем сопротивляться...

Шуша посмотрел на него с холодным любопытством:

— Ты первый. Иди.

Горан не двинулся с места. Его руки дрожали. Федька вдруг сунул ему второй пирог — тот самый, который сам не доел.

— На, — буркнул он. — С мясом. Пирог нас не спасёт, если что. Но на голодный желудок бояться хуже. Проверено.

Горан посмотрел на пирог, потом на Федьку. И взял. Молча. Но взял. И это было лучше любых слов.

— Тогда не предлагай, — закончил Шуша и отвернулся.

Я не стала вмешиваться. Шуша сказал то, что я подумала — но не смогла бы произнести так холодно. Может, поэтому он и живёт пятьсот лет. А может, поэтому ему до сих пор больно.

Больше мы не останавливались. Даже когда лошади начали храпеть и пятиться. К вечеру у меня заболела голова — не так, как от усталости, а глухо и тяжело, будто кто-то давил на затылок. Шуша шёл впереди и молчал — а значит, чуял их всё ближе. Солнце ушло за холмы раньше, чем мы добрались до рощи. В сумерках башня казалась не серой, а почти чёрной — и дымок над крышей теперь был похож на сигнальный огонь.

У подножия холма пахло гарью — не кухонной, а магической. Так пахнет старая магия, которую потревожили. Шуша втянул носом воздух и замер на секунду.

— И сера, — тихо сказал он. — Свежая. Не старая, не вчерашняя. Они здесь. Прямо сейчас.

Мы привязали лошадей в роще. Ингрид уже выбрала позицию за валуном и навела арбалет на верхнее окно.

— Если кто высунется, — прошептала она, — я сниму до того, как он моргнёт.

— Восемь человек на открытом склоне, — добавила она. — Если у них лучник — мы трупы. Обходим справа, там кусты.

Зигмунд молча достал из саквояжа маленькое зеркальце и, пригнувшись, выставил его из-за камня — ловить отблески магии.

— Я знаю Корвина, — сказал он. — Он не станет стрелять первым. Он захочет поговорить. Это наш шанс.

— Поговорить — это хорошо, — ответила я. — Я как раз знаю, что ему сказать.

Шуша посмотрел на меня с подозрением:

— Ты не будешь дразнить его?

— Не буду.

— Обещаешь?

— Пообещать не могу. Но постараюсь.

Я перехватила взгляд Шуши и чуть улыбнулась. Не буду говорить, что именно я задумала. Пусть сюрприз останется сюрпризом.

Он подошёл ближе.

— Я пойду первым. Если там магическая ловушка, я почувствую её раньше.

— А если там не ловушка, а засада?

— Тогда я отвлеку их, а вы зайдёте с тыла.

— Нет. Мы пойдём вместе. Ты не один, Шуша. Хватит уже тащить всё на себе. У тебя теперь есть мы — нравится тебе это или нет.

— Это моя битва уже пятьсот лет, — тихо ответил он. — С тех пор, как Орден убил Лиану.

Агафья, стоявшая рядом, ничего не сказала. Просто шагнула ближе к нему. И Шуша не отодвинулся. Его рука, висевшая вдоль тела, чуть дрогнула и легла на пояс — туда, где у неё висели ножи. Защитный жест. Агафья молча переложила свой кинжал в левую руку, освобождая правую — чтобы в бою прикрыть его слепую зону. Или чтобы он мог взять её за руку. Или просто чтобы он знал: она рядом. Шуша заметил это. Ничего не сказал. Но плечи его чуть расправились, будто с них сняли невидимый груз.

Я отвернулась. Не потому что мне было неловко. Просто есть вещи, которые не предназначены для чужих глаз. Этот момент был одним из них.

— Хорошо, — сказала я. — Идём вместе. Горан, веди. Ты знаешь вход?

— Знал когда-то. Надеюсь, ещё помню.

Мы двинулись вверх по склону, стараясь держаться в тени. Впереди темнела башня. В окнах — ни огонька. Только дым над крышей.

А потом в одном из окон на мгновение мелькнул свет — и тут же погас, будто кто-то задул свечу, заметив гостей.

И в тот же миг с верхушки башни сорвался камень. Не сам — его столкнули. Он грохнулся вниз, разбивая куст можжевельника в щепки.

Ингрид не выстрелила. Только прищурилась и тихо сказала:

— Если бы кто-то высунулся, я бы его сняла. Но они не дураки. Пугают.

Они не хотели попасть. Они хотели сказать: «Мы знаем, что вы здесь. И нам всё равно».

Предупреждение.

Или начало.

Камень замер у подножия башни, раздробив куст в щепки. Эхо удара ещё гуляло где-то в овраге, а мы уже стояли наизготовку: Ингрид за валуном с арбалетом, Шуша впереди с огнём в ладони, Агафья — по правую руку от него, кинжал в левой, правая свободна.

— Пугают, — тихо повторила Ингрид. — Значит, сами боятся.

— Или тянут время, — добавил Ратмир, не отрываясь от зеркальца.

— Зачем? — спросил Федька. — У них заложник, башня и маг. Чего им тянуть?

— Потому что они не знают, сколько нас, — ответила я. — И не знают, на что мы способны. Корвин — бывший архивариус. Он привык работать с документами, а не с боевыми магами. Сейчас он просчитывает риски.

— И как, просчитал? — хмыкнул Шуша.

— Сейчас узнаем.

Я выпрямилась и, прежде чем кто-то успел меня остановить, шагнула на открытое место — туда, где свет луны падал на каменную крошку, оставшуюся после упавшего валуна.

— Корвин! — крикнула я. — Ты хотел поговорить! Мы здесь!

Шуша за моей спиной выдохнул что-то неразборчивое. Кажется, «сумасшедшая». Но остался на месте — и то хорошо.

Из башни не ответили. Тишина висела долгую минуту. Потом скрипнула дверь — не главная, а боковая, та, что выходила на восточный склон. В проёме показался человек. Высокий, в тёмно-сером плаще, без капюшона. Седые волосы, аккуратная бородка, очки в тонкой оправе. Он выглядел как библиотекарь. Не как убийца.

— Княжич Волконский, — произнёс он. Голос был спокойным, даже мягким. — Рад, что вы приняли приглашение.

— Вы взяли заложника, — ответила я. — Это не приглашение. Это шантаж.

— В нашем деле трудно провести грань. — Он чуть улыбнулся. — Но я рад, что вы здесь.

— Где трактирщик?

— В башне. Живой и почти невредимый. Он слишком стар, чтобы причинять ему вред. К тому же он хорошо готовит. Я даже подумываю оставить его при штабе.

— При штабе? — переспросила я. — У вас тут штаб?

— Назовём это временным пунктом. Мы не планировали задерживаться. Но вы прибыли быстрее, чем мы ожидали. Пришлось импровизировать.

— Импровизация с камнем? — уточнила Ингрид из своего укрытия.

Корвин перевёл взгляд на неё.

— Мой помощник несколько... нервный. Я прошу прощения за него.

— Ничего, — ответила я. — Мы тоже нервные. Поэтому давайте ближе к делу. Чего вы хотите?

Корвин поправил очки. Жест был до того будничным, что на секунду мне стало не по себе. Он говорил с нами так, будто мы пришли к нему на приём. Будто за его спиной не было людей, которые убили Лиану. Будто он не держал в башне старика, который помог нам выжить.

— Я хочу предложить вам сделку, княжич, — сказал он. — Вы отдаёте мне то, что осталось от «Чистого пламени» — я знаю, вы сохранили образцы. Взамен я отпускаю трактирщика. И даю слово, что мой отряд покинет эти земли.

— А Орден?

— Орден продолжит свою работу. Но без «Чистого пламени» мы... скажем так, временно отступим. Перегруппируемся.

— Чтобы вернуться через год и снова попытаться меня убить?

— Чтобы вернуться через год и снова попытаться вас завербовать, — поправил он. — Вы талантливы, княжич. Ордену нужны такие маги.

Я посмотрела на Шушу. Он стоял неподвижно, и только огонь в его ладони пульсировал в такт сердцу. Агафья чуть заметно покачала головой — не «нет», а «будь осторожна».

— У меня встречное предложение, — сказала я. — Вы отпускаете трактирщика. Прямо сейчас. А потом мы обсуждаем условия. Без заложника. Без камней. Без нервных помощников.

Корвин помолчал. Потом кивнул.

— Хорошо. Агата! — крикнул он куда-то внутрь башни. — Выведи старика. Пусть идёт.

Через минуту из той же боковой двери вышел трактирщик. Он был бледен, напуган, но шёл сам. Увидев нас, он вздрогнул, потом коротко кивнул и, не оборачиваясь, двинулся вниз по склону. Горан бросился к нему, подхватил под руку, увёл в рощу.

— Теперь, — сказала я, когда старик скрылся за деревьями, — поговорим без заложников.

— С удовольствием, — Корвин поправил очки. — Но предупреждаю: мои люди нервничают. Если кто-то из ваших сделает резкое движение...

— Если кто-то из ваших сделает резкое движение, — перебил Шуша, — я сожгу башню. Вместе с вашим штабом. Вместе с вашими нервными помощниками. Вместе с вашими очками.

Корвин посмотрел на него с интересом.

— Вы — Шуша, верно? Я много о вас слышал.

— Надеюсь, хорошего.

— Разного. — Корвин чуть улыбнулся. — Что ж, княжич. Я слушаю ваше встречное предложение. И да — постарайтесь, чтобы оно было интересным. Мои люди действительно нервничают. А когда нервничают люди, нервничают и артефакты. А когда нервничают артефакты... — он не договорил.

— Что? — спросила я.

— Случаются неприятности.

И в этот момент где-то в глубине башни что-то взорвалось. Не громко — глухо, как будто уронили шкаф. Но окна дрогнули, и на мгновение над крышей вспыхнул знакомый белый свет.

«Чистое пламя».

— Вот, — сказал Корвин, даже не обернувшись. — Собственно, об этом я и говорил. Так что давайте поторопимся. Время пошло.

Корвин поправил очки — буднично, словно не за его спиной только что полыхнуло белым, — и посмотрел на меня с лёгким любопытством.

— Итак, княжич. Ваше встречное предложение. У вас примерно две минуты, прежде чем мой помощник снова что-нибудь уронит. А он, поверьте, очень неуклюж.

— Тогда я буду краткой, — ответила я. — Вы отдаёте нам все образцы «Чистого пламени», которые у вас есть. Все записи. Все артефакты, способные его воспроизвести. И уходите. Прямо сейчас. Без торга.

Корвин чуть склонил голову набок. Выражение его лица не изменилось — та же вежливая, чуть отстранённая полуулыбка. Но в глазах мелькнуло что-то новое. Не страх — скорее, переоценка.

— Вы ведь понимаете, — произнёс он, — что мой отряд вооружён лучше вашего? Что у меня в башне три артефакта подавления магии и один нестабильный источник? Что мы можем просто подорвать лабораторию, и вы ничего не успеете сделать?

— Понимаю, — кивнула я. — Но у меня есть демон, который пятьсот лет мечтает спалить Орден дотла. Есть девушка с кинжалом, которая попадает в цель с двадцати шагов с вывихнутым плечом. Есть лучница, которая снимет вашего помощника до того, как он моргнёт. Есть лекарь, который знает, как заставить камень плавиться. И есть конюх, который утром чуть не сжёг трактир магической сковородой, так что я ни за что не отвечаю.

Корвин перевёл взгляд на Федьку. Тот, всё ещё бледный, но уже не дрожащий, помахал ему рукой.

— Это правда, — подтвердил он. — Сковорода была очень злая.

В тишине, повисшей после его слов, я услышала, как за моей спиной тихо хмыкнула Ингрид. Кажется, она оценила шутку. Или оценила то, что Федька нашёл в себе силы шутить.

Корвин поправил очки и вдруг рассмеялся. Негромко, коротко, но совершенно искренне.

— Знаете, княжич, — сказал он, отсмеявшись, — я прочитал о вас всё, что смог найти. Донесения, рапорты, показания свидетелей. Но нигде не упоминалась магическая сковорода. Это досадное упущение.

— У нас много такого, о чём не пишут в рапортах, — ответила я.

— Верю. — Корвин на мгновение замолчал, и что-то в его лице изменилось. Усталость? Сомнение? — Я не могу отдать вам всё, что у нас есть. Меня просто убьют свои же. Но я могу предложить кое-что другое.

— Что именно?

— Информацию. Имена. Места. Я знаю, где находятся ещё две лаборатории Ордена. Знаю, кто их возглавляет. Знаю, кто в Совете Магии работает на нас.

Я переглянулась с Шушей. Он едва заметно кивнул.

— В обмен на что? — спросила я.

— В обмен на то, что вы оставите мне один образец «Пламени». Не для Ордена — для себя. Как гарантию безопасности. Если Орден узнает, что я с вами разговаривал, меня убьют. Но если у меня будет образец, я смогу торговаться. Скажу, что вынудил вас отдать его силой. Что я всё ещё на их стороне.

— И вы думаете, они поверят?

— Им не нужна правда. Им нужен результат. А образец — это результат.

Я посмотрела на команду. Ратмир чуть заметно покачал головой — ему не нравилось оставлять Корвину козырь. Ингрид, наоборот, кивнула: информация стоила риска. Агафья молчала, но её рука всё ещё сжимала кинжал — она не доверяла архивариусу. Зигмунд, стоявший за моей спиной, тихо сказал:

— Я знаю Корвина. Он не врёт. Но он всегда оставляет запасной выход. Для себя. Не для других.

— Хорошо, — сказала я, поворачиваясь к Корвину. — Мы согласны. Вы отдаёте нам информацию и убираетесь из башни до рассвета. Один образец остаётся у вас. Но если вы попытаетесь нас обмануть...

— Знаю-знаю, — перебил он с лёгкой улыбкой. — Демон, девушка с кинжалом, лучница, лекарь и конюх со сковородой. Я запомнил.

— Вообще-то сковорода сгорела, — уточнил Федька. — Но я могу найти другую.

Корвин посмотрел на него долгим взглядом и почему-то снова рассмеялся. А потом снял очки, протёр их краем плаща и сказал:

— Знаете, княжич, когда всё это закончится — если закончится, — приходите ко мне в архив. У меня есть редкие издания по боевой магии. Вам, думаю, понравится.

— Не уверена, что Совет одобрит мой визит в Орден, — ответила я.

— А вы не говорите Совету. — Он надел очки и повернулся к башне. — Агата! Сворачиваемся. Мы уходим.

Через полчаса башня опустела. Мы стояли на склоне и смотрели, как отряд Корвина растворяется в предрассветном тумане. Трактирщик, закутанный в плащ Горана, сидел на валуне и молчал. Федька сунул ему пирог — последний, с капустой, — и старик взял его без слов, но с благодарностью во взгляде.

— Ну что, — сказала я, когда туман окончательно скрыл чужие фигуры, — кажется, мы победили.

— Кажется, мы заключили сделку, — поправил Шуша. — До победы ещё далеко.

— Но трактирщик жив. Образцы у нас. Информация — тоже. По-моему, неплохой результат для одной ночи.

— Неплохой, — согласилась Агафья. — Но Корвин оставил себе образец.

— Оставил. Но теперь мы знаем его имя и его слабость.

— Какую?

— Ему скучно, — ответила я. — Он работает на Орден, но ему скучно. Поэтому он разговаривал с нами. Поэтому смеялся над Федькиной сковородой. Поэтому позвал в свой архив. Такие люди не уходят просто так. Они ищут, с кем бы поговорить. И если он ещё раз захочет поговорить — мы будем готовы.

Шуша посмотрел на меня долгим взглядом. Потом уголок его губ дрогнул.

— Ты становишься слишком умной, маг-недоучка. Это пугает.

— Это не я становлюсь умной. Это вы на меня влияете.

— Вот именно. Пугает.

И мы двинулись обратно — сквозь туман, к роще, где ждали лошади. Трактирщик, всё ещё закутанный в чужой плащ, ехал молча, но уже не вздрагивал от каждого звука. Горан крутил в пальцах пустой свёрток из-под амулета и о чём-то думал. Ингрид проверяла болты — по привычке, а не потому что ждала нападения. А Федька, свесившись с седла, тихо спросил у Агафьи, не осталось ли у неё ещё одного пирога. Пирога не осталось. Но он не сильно расстроился.

— Завтрак будет в «Золотой щуке», — сказал он. — Я договорюсь.

— Ты вчера чуть не сжёг кухню, — напомнила Ингрид.

— Вот именно. Теперь хозяин меня боится. А это, между прочим, скидка.

Шуша фыркнул. И даже не стал спорить.

Три дня после возвращения в «Золотую щуку» прошли на удивление мирно — настолько, насколько это вообще возможно для нашей компании. Федька, наученный горьким опытом, больше не покупал магические артефакты у старьёвщиков и переключился на обычные товары: новые подковы, сбрую для лошадей и, разумеется, пироги. Последние он заказывал в таких количествах, что хозяин трактира всерьёз подумывал ввести для нас абонемент.

— Это не обжорство, — объяснил Федька, когда Ингрид заметила, что он съел пятый пирог за день. — Это стратегический запас. Вдруг завтра нас снова вызовут спасать мир? А я голодный.

— Ты никогда не бываешь голодным, — заметила Ингрид. — У тебя в сумке всегда есть запасной пирог.

— Два. И один из них с мясом.

— Я знаю. Ты мне его вчера предлагал. Вместо благодарности за то, что я не прострелила тебе шнурки.

— Я же говорил: у меня нет шнурков!

— Вот поэтому ты до сих пор жив.

Ингрид, кстати, тоже нашла себе занятие — она чинила арбалет. Не потому что он сломался, а просто из принципа. Она разобрала его до последнего винтика, разложила детали на столе и теперь сидела, смазывая каждую, с видом хирурга перед операцией.

— Если кто-то сейчас нападёт, — заметила я, проходя мимо, — ты их чем? Маслом для тетивы?

— Я их чем угодно, — ответила она, не поднимая головы. — Хоть маслом, хоть прикладом. Но лучше не проверять.

Агафья тренировалась. Теперь, когда плечо окончательно зажило, она метала ножи с удвоенной силой — и, кажется, с утроенной скоростью. Шуша сидел на крыльце и наблюдал за ней с выражением человека, который уже смирился с тем, что его ученица превзошла учителя.

— Ты сегодня не ворчишь, — заметила я, присаживаясь рядом.

— Я анализирую.

— И что наанализировал?

— Что она уже лучше меня. По крайней мере, в метании ножей. В поджигании городов я пока впереди.

— Это утешает?

— Немного.

Ратмир и Зигмунд почти не выходили из своей комнаты — они разбирали бумаги, привезённые из лаборатории, сверяли карты и составляли список мест, где ещё могли сохраниться следы старой магии. Иногда к ним присоединялся Горан — он знал некоторые точки на карте лучше других, и его помощь оказалась неоценимой.

— Если мы хотим найти остальные базы Ордена, нам понадобится не меньше месяца, — сказал Ратмир однажды за ужином.

— А если мы не хотим? — спросил Федька.

— Хотим. Потому что иначе Орден найдёт нас первым.

— Логично, — согласился Федька и потянулся за шестым пирогом.

А потом пришёл первый сон.

Он был коротким и смазанным: чужое лицо в мутном зеркале, голос, который звал меня по имени — не «княжич», не «Волконский», а «Вика», — и холод, пробирающий до костей. Я проснулась в поту, села на кровати и долго смотрела в темноту, пытаясь понять, что это было. Шуша, спавший на подоконнике в кошачьем обличье, приоткрыл один глаз, но ничего не сказал. Только хвост его чуть дёрнулся — мол, «я заметил, но пока не комментирую».

Утром я попыталась рассказать ему, но не смогла подобрать слов. Слишком странно. Слишком зыбко. Я списала всё на усталость и выпила чаю. К полудню сон почти забылся — за делами и разговорами он отступил на задний план, как отступает всё, чему мы не хотим придавать значения. Но где-то глубоко внутри уже поселилось смутное чувство: что-то изменилось. И это «что-то» не собиралось уходить.

Второй сон не стал ждать неделю или хотя бы пару дней — он ворвался на следующую же ночь, будто ему не терпелось. На этот раз зеркало стояло ближе, резче, и в нём отражался юноша с тёмными волосами и лицом человека, который потерялся в собственном доме и уже устал искать выход. Он смотрел на меня — и впервые за долгое время действительно видел.

— Ты — Вика? — спросил он. Голос доносился словно из-под толщи воды — слабый, но различимый.

— Да. А ты...

— Дмитрий. Я думал, что умер. Когда ты... когда мы... — он запнулся, подбирая слова, — я перестал чувствовать тело. А потом ты заговорила с дверью. В башне Авериуса. Я услышал. И понял, что ещё здесь.

Я проснулась с сердцем, колотящимся где-то в горле. За окном серело — тот самый предрассветный час, когда даже трактирные мыши затихают, а половицы перестают скрипеть. Шуша сидел на подоконнике в кошачьем обличье и смотрел на меня так, будто ждал именно этого пробуждения.

— Опять? — спросил он.

— Да. — Я села, потёрла глаза, попыталась собрать мысли в кучу. — Шуша, он жив. Настоящий княжич. Дмитрий. Он заперт где-то внутри. И мы с ним разговариваем.

Демон спрыгнул на пол, перетёк в человеческую форму и, не говоря ни слова, вышел. Через минуту он вернулся с Агафьей — заспанной, но уже с кинжалом в руке (она даже в пижаме оставалась опасной). Ещё через минуту — с Ратмиром, которого вытащил из постели, и с Зигмундом, который, кажется, вообще не ложился.

— Расскажи им то же, что рассказала мне, — велел Шуша.

Я рассказала. Про зеркало. Про голос. Про то, что Дмитрий не злится — кажется, он даже благодарен. Про то, что он хочет жить.

В комнате стало тихо. Тишина была плотной, как ватное одеяло, и пахла она недосыпом и тревогой.

Ратмир потёр переносицу — жест, который я уже научилась узнавать. Он означал, что лекарь сейчас скажет что-то важное, и это «что-то» мне не понравится.

— Две души в одном теле, — произнёс он. — Я читал о таком. Очень редкий случай. Обычно одна душа вытесняет другую. Но здесь — сосуществование. Ты заняла место, но не уничтожила прежнего хозяина. Вы... соседи. Только комната одна на двоих, а дверь заперта снаружи.

— Его можно вернуть? — спросила я.

— Можно. Но нужна магия огромной силы. И согласие обеих душ.

— Он согласен.

— А ты? — Агафья посмотрела на меня в упор. Она всегда задавала самые трудные вопросы — тихо, спокойно, как нож в центр доски. — Ты хочешь вернуться?

Я открыла рот — и не смогла ответить. Потому что ещё неделю назад ответ был бы простым, как кухонный нож: да. Домой. К Персику. В свою квартиру, где единственная магия — это скидка на доставку еды, а главная опасность — закончившийся чай.

Но сейчас...

Сейчас у меня была команда. Шуша, который ворчал, но прикрывал спину. Агафья, которая научилась улыбаться и метать ножи — причём одновременно. Федька с его дурацкими пирогами и починенной сковородой, которая мурлыкала по ночам. Ингрид с арбалетом и верой в меня — верой, которой я сама в себе не всегда находила. Ратмир с его чёрной жижей и Зигмунд, который вернулся с того света и теперь молча сидел в углу, но был с нами.

— Я не знаю, — честно сказала я. — Правда, не знаю.

Шуша посмотрел на меня долгим, нечитаемым взглядом. Потом кивнул — коротко, скупо, как он всегда делал, когда принимал решение, которое ему не нравилось, но которое он считал правильным.

— Значит, ищем способ разделить вас. Чтобы никто не пострадал. А потом уже решаем.

— А если не получится?

— Получится. Ты у нас маг-недоучка. У тебя всегда получается. Даже если через одно место.

Я хотела возмутиться, но вместо этого рассмеялась. Смех вышел хриплым и немного нервным, но он разбил тишину — и дышать стало легче.

Третий сон я ждала. Готовилась к нему, как к важному разговору, — даже чай заварила перед сном, хотя это, наверное, было глупо. Чай на сны не влияет. Но ритуал есть ритуал.

Дмитрий не стоял у зеркала. Он сидел на полу тёмной комнаты, обхватив колени руками, и выглядел так, будто не спал несколько ночей — прямо как мы все. Под глазами у него залегли тени, но взгляд был ясным.

— Я кое-что вспомнил, — сказал он. — В детстве отец показывал мне старую книгу. В ней говорилось про ритуал разделения душ. Архив Волконских сгорел, но... там было про зеркало. Что зеркало — это дверь. Не та, с которой ты договаривалась в башне. Другая. Которая ведёт не в мир, а в промежуток. Туда, где души могут встретиться.

— И что делать?

— Разбить его. Магическое зеркало, связанное с твоей силой. В тот момент, когда обе души готовы. Тогда связь рвётся — и каждая возвращается в своё тело.

— Моё тело в другом мире.

— Знаю. Нужно место, где ткань между мирами тонкая. Я не знаю, где такое. Но, кажется, знаю, кто знает.

— Авериус.

— Да. Он воздушник. Он чувствует.

Я проснулась от того, что Шуша тряс меня за плечо. Не грубо, но настойчиво — так будят человека, который нужен прямо сейчас.

— Ты разговаривала во сне. С кем?

— С Дмитрием. Он сказал, что нам нужен Авериус. И зеркало.

Шуша помолчал. Потом вздохнул — длинно, протяжно, как кот, которого заставили вылезти из-под одеяла в дождь.

— Значит, снова в Башню Ветров. Надеюсь, та дверь ещё помнит тебя и не решит, что ты злоупотребляешь гостеприимством.

— Я с ней договорилась.

— Ты со всеми договариваешься. С дверями. С Советом. С Корвином — мы все это видели, он тебя в архив пригласил. Может, тебе ещё и с Орденом целиком договориться? О, великий дипломат?

— Вообще-то, — подал голос Федька, который как раз проходил мимо с тарелкой, — по-моему, она и так уже половину Ордена завербовала. Зигмунд — наш. Горан — наш. Корвин, считай, на грани.

— Корвин не на грани, — возразил Шуша. — Корвин — хитрый лис, который всегда оставляет запасной выход. Но ты права, — он повернулся ко мне, — ты умудряешься договариваться даже с теми, кто пытался тебя убить. Это либо талант, либо психическое отклонение. Я пока не решил.

— Я тоже, — честно сказала я. — Но с Авериусом я хотя бы знаю, о чём говорить.

— О Разломе, — кивнул Шуша. — О зеркале. О ритуале. И о том, как вытащить княжича наружу, не убив вас обоих.

— Именно.

— Тогда выдвигаемся на рассвете. А пока... — он задержался в дверях. — Ты знаешь, что Федька назвал сковороду?

— Что?!

— Глафира. Он сказал, что она «выглядит как Глафира». И теперь каждое утро желает ей доброго утра.

— Он желает сковороде доброго утра?

— И спокойной ночи. Я слышал.

— Ну а что? — Федька, который всё ещё стоял в дверях, пожал плечами с видом человека, чья логика безупречна. — Она живая. Мурлычет. Отзывается на имя. У неё, между прочим, характер лучше, чем у некоторых демонов.

Шуша медленно повернулся к нему.

— Ты сейчас сравнил меня со сковородой?

— Нет, что ты! — Федька прижал тарелку к груди. — У сковороды хотя бы видно, когда она нагревается. А ты — ты внезапный.

Я закрыла лицо руками. Где-то в глубине души мне хотелось то ли смеяться, то ли плакать. Наверное, и то, и другое сразу — так бывает, когда ты пытаешься спасти мир, а твой конюх тем временем налаживает отношения с кухонной утварью и сравнивает демона со сковородой.

За окном разгорался рассвет — третий с тех пор, как всё началось. Где-то там, за холмами, стояла Башня Ветров. Где-то в глубине моего сознания сидел настоящий княжич — живой, ждущий. Где-то в сарае тихо мурлыкала сковорода по имени Глафира. А где-то впереди ждал Разлом — место, где ткань между мирами тонка, как паутина, и где решится всё.

За окном разгорался рассвет — третий с тех пор, как всё началось. Где-то там, за холмами, стояла Башня Ветров. Где-то в глубине моего сознания сидел настоящий княжич — живой, ждущий. Где-то в сарае тихо мурлыкала сковорода по имени Глафира. А где-то впереди ждал Разлом — место, где ткань между мирами тонка, как паутина, и где решится всё.

Спать уже не хотелось. Я накинула плащ и вышла во двор — подышать перед рассветом, собрать мысли. Шуша, разумеется, увязался следом: он никогда не говорил «я пойду с тобой», просто молча оказывался рядом, как будто это само собой разумелось. На крыльце было холодно и тихо — только где-то вдалеке прокричал ночной стражник да ветер шевелил солому на конюшне.

Федька уже сидел на ступеньках. В одной руке он держал плоскогубцы, в другой — тряпицу, испачканную чем-то, похожим на сажу, и смотрел в сторону сарая с выражением молодого отца, чей младенец только что научился переворачиваться.

— Ты чего не спишь? — спросила я.

— Глафира волнуется, — ответил он, не оборачиваясь. — Чует что-то. Я ей вчера амулет удачи скормил. Тот самый, который Шуша сломал. Ну, не скормил — подложил. Она его разогрела и... в общем, теперь она предсказывает погоду.

— Сковорода предсказывает погоду? — переспросила я, усаживаясь рядом.

— Ага. Если мурлычет — к дождю. Если рычит — к грозе. А если молчит — значит, обиделась.

— И что сейчас?

Федька прислушался. Из сарая донеслось утробное, низкое «бр-р-р», от которого у меня волосы на руках встали дыбом.

— К грозе, — сказал он. — Или к битве. Глафира ещё не разобралась.

Шуша, стоявший на пороге, медленно перевёл взгляд с Федьки на сарай, потом на меня.

— У нас в команде сковорода-предсказатель, — произнёс он ледяным тоном. — Которая ест амулеты. И конюх, который с ней разговаривает. Если завтра к нам придёт Корвин и попросит у Глафиры прогноз погоды, я даже не удивлюсь.

— Я бы на твоём месте ревновал, — заметила я.

— К кому?!

— К Глафире. Ты пятьсот лет ни с кем не разговаривал, а она за неделю нашла общий язык с Федькой. И вообще — у неё прогнозы. А у тебя что? Сарказм и поджигание городов?

Шуша открыл рот. Закрыл. Уши его предательски покраснели — даже в предрассветных сумерках это было заметно.

— Я не ревную к сковороде!

— Конечно, не ревнуешь. Ты просто анализируешь.

— Именно!

Из сарая снова донеслось «бр-р-р», на этот раз — с вопросительной интонацией, будто Глафира интересовалась, почему это какой-то демон повышает на неё голос. Федька поднялся и отряхнул колени.

— Пойду. Она без меня не засыпает. И, кстати, — он обернулся в дверях, — если завтра действительно битва, я беру Глафиру с собой. Как талисман. И как оружие. Два в одном.

— Это запрещено, — отрезал Шуша.

— Чем?!

— Всем. Здравым смыслом. Уставом Академии. Моим личным мнением.

— Твоё личное мнение в уставе не прописано, — заметил Федька и исчез в сарае.

Мы остались на крыльце вдвоём. Я, Шуша с пунцовыми ушами и тишина, которая пахла надвигающейся грозой. Где-то там, за холмами, уже ждала Башня Ветров. Где-то в сарае мурлыкала сковорода-предсказатель. А где-то впереди — Разлом, ритуал и, возможно, прощание.

Шуша вдруг сел рядом — молча, без комментариев, просто сел. Мы смотрели, как над крышами медленно разгорается утро, и думали каждый о своём. А потом он сказал — тихо, почти шёпотом, будто не мне, а куда-то в пространство:

— Если ритуал сработает... ты окажешься дома. У себя. С Персиком. С ноутбуком. Со своей жизнью. — Он помолчал. — Но если ты вдруг... если захочешь... — он осёкся, подбирая слова, — в этом мире тоже есть место для магов-недоучек. И для конюхов со сковородками. И для... короче, знай. Вот.

— Это приказ? — спросила я, чувствуя, как к горлу подступает комок.

— Я не приказываю. Я просто сказал. Тысячу лет не говорил — теперь говорю. Привыкай.

— Привыкаю, — ответила я. — Медленно, но привыкаю.

Он встал и направился к двери, но на пороге обернулся.

— И если ты останешься там, а Федька продолжит кормить Глафиру амулетами, я за себя не отвечаю.

— Ты же сказал, что не ревнуешь.

— Я не ревную. Я беспокоюсь. Это другое.

— Конечно, другое. Ты просто анализируешь.

Шуша посмотрел на меня долгим взглядом, в котором смешались возмущение и что-то ещё — что-то, что он ни за что не произнёс бы вслух. А потом ушёл. И я осталась на крыльце — с рассветом, с тишиной и с мыслями, которые теперь крутились совсем в другую сторону. Возвращаться или остаться? Домой — или туда, где за каких-то три недели я обрела больше, чем за двадцать пять лет?

Где-то в сарае снова мурлыкнула Глафира — на этот раз тихо, успокаивающе. Кажется, она тоже что-то понимала. Или просто хотела добавки.

Башня Ветров встретила нас знакомым запахом пыли, старых книг и чая. Дверь — та самая, с которой я договаривалась, — скрипнула и отворилась прежде, чем я успела постучать. Кажется, она меня и правда запомнила. И, кажется, была не против.

— Заходи, Волконский, — раздался сверху голос Авериуса. — И компанию свою веди. Только пусть демон ничего не поджигает. У меня тут редкие рукописи. Очень редкие. Одна вообще в единственном экземпляре.

— Я ничего не поджигал, — возмутился Шуша, переступая порог.

— Пока что, — уточнил Авериус, свешиваясь с верхней площадки. — Но я помню фонтан. И три аудитории.

— Это было пятьсот лет назад!

— А осадочек остался.

Мы поднялись наверх. Авериус, как обычно, был в своём синем халате с золотыми звёздами и тапочках с помпонами. Он разлил чай по кружкам — чашки были пыльными, но чай оказался на удивление вкусным, с нотками мяты и чего-то ещё, неуловимо знакомого.

— Ну, — сказал он, усаживаясь в кресло и поджимая ноги, — рассказывайте. Чувствую, вы не просто так пришли. От вас за версту несёт старой магией, нерешёнными вопросами и... — он принюхался, — жжёным амулетом? И сковородой?

Я переглянулась с Шушей. Тот едва заметно кивнул. И я рассказала. Всё. Про сны, про зеркало, про Дмитрия, который жив и заперт где-то внутри. Про ритуал разделения душ. Про то, что нам нужно место силы — там, где ткань между мирами тонкая.

Авериус слушал молча, не перебивая. Только один раз снял очки, протёр их краем халата и снова надел.

— Разлом, — произнёс он, когда я закончила. — Вы ищете Разлом.

— Дмитрий сказал, что вы можете знать.

— Знаю. — Он поставил кружку на стол. — Это место в горах, за перевалом. День пути, может, полтора. Там когда-то была битва — ещё до Ордена, до Академии, до всего. Магия там такая плотная, что воздух звенит. И ткань между мирами там тоньше паутины.

— Значит, ритуал можно провести там? — спросила я.

— Можно. Но есть нюанс. — Авериус посмотрел на меня поверх очков. — Разлом — не просто место силы. Это ещё и ловушка. Магия там нестабильна. Она может ударить по тебе в самый неожиданный момент.

— Я был там однажды, — Авериус поставил кружку и посмотрел куда-то в пространство, будто вспоминая то, что предпочёл бы забыть. — Земля там чёрная, как сажа. И небо — даже днём — кажется сумеречным. А в воздухе иногда проходят тени. Тех, кто погиб в той битве. Они не опасны. Но смотреть на них тяжело. А ещё там тишина. Не обычная — гнетущая, как перед грозой. Она давит на уши, и ты слышишь собственное сердце. Некоторых это сводит с ума. Не магия — тишина. И земля там оседает под ногами мягко, как зола, — не хрустит, не проваливается, а просто беззвучно принимает твой вес. Будто идёшь по пеплу.

— И если я буду проводить ритуал разделения, а магия ударит... — начала я.

— То обе души могут погибнуть, — закончил он.

В комнате стало тихо. Шуша, стоявший у окна, повернулся и посмотрел на меня. Агафья сжала рукоять кинжала. Федька, который увязался с нами, забыл прожевать пирог.

— Есть и хорошая новость, — добавил Авериус. — Я знаю, как стабилизировать магию на время ритуала. Но для этого нужен артефакт. Зеркало. Не простое — магическое. То, которое связано с твоей силой.

— У нас есть такое? — спросила я.

— Есть. — Авериус поднялся, но не сразу пошёл к стеллажу. Сначала он прошёлся по комнате, потёр переносицу, снял очки, протёр их краем халата и надел снова. — Но я должен предупредить: зеркало — не просто артефакт. Оно связано с силой твоего рода. И оно... требовательное.

— В каком смысле?

— Оно заберёт что-то. Что именно — я не знаю. Не воспоминание. Не жизнь. Но что-то, что ты считаешь важным. Ты это почувствуешь — после ритуала. Не до.

— А если она не захочет платить? — вдруг спросил Шуша.

Авериус посмотрел на него долгим взглядом.

— Зеркало не спрашивает.

Я переглянулась с Шушей. Он едва заметно нахмурился, но промолчал.

— Я готова, — сказала я.

— Надеюсь, — ответил Авериус и подошёл к стеллажу. Он достал с полки небольшой предмет, завёрнутый в тёмную ткань, и развернул. Это было зеркало — старинное, в тяжёлой серебряной оправе. В нём отражалась комната, но как-то... иначе. Словно в отражении стены были чуть темнее, а воздух — чуть плотнее.

— Оно связано с магией твоего рода, — сказал Авериус. — Волконские всегда были сильны, даже когда не рождали магов. Их сила спала. А ты её разбудила.

— И что теперь? — спросила я.

— Теперь мы идём к Разлому. Завтра на рассвете. А сегодня — отдыхайте. Потому что завтра начнётся самое трудное. И дело даже не в магии.

— А в чём? — спросила я, хотя уже знала ответ.

— В том, что если ритуал сработает — ты вернёшься в свой мир, Вика. А Дмитрий — в свой. И вам придётся проститься. Со всеми.

Я хотела сказать, что это нечестно. Что я только начала привыкать к этому миру — к его запахам, к его двери, которая открывается, если с ней поговорить, к людям, которые не считают меня странной за разговоры с собственным отражением. Но вместо этого я спросила — тихо, почти шёпотом:

— А у меня будет выбор?

Авериус посмотрел на меня поверх очков. В его глазах — старых, выцветших, видевших слишком много — промелькнуло что-то, похожее на жалость.

— Выбор есть всегда, Волконский. Но платить за него придётся тебе. И только тебе.

Я кивнула. Голос не слушался.

— И вот ещё что, — Авериус задержал меня у двери. — Там, у Разлома, вас могут ждать. Орден знает, что вы охотитесь за старыми местами силы. Я не удивлюсь, если они уже там.

— Мы справимся, — сказала я.

— Знаю, — ответил он. — Но предупредить был обязан.

Мы вышли из Башни Ветров, когда солнце уже перевалило за полдень. Ветер, обычно сильный на этом холме, сегодня был тихим и почти ласковым — будто башня признала нас и не хотела мешать разговору. Обратный путь через город занял около часа. Мы шли не спеша, и каждый думал о своём.

— Как думаешь, он справится? — спросила я у Шуши, когда мы проходили мимо рыночной площади. — Дмитрий. Когда вернётся в тело. Он же... он не знает всего, что случилось.

— Узнает, — ответил Шуша. — Он видел всё твоими глазами. Слышал всё твоими ушами. Когда ты договорилась с дверью, он проснулся. Значит, он помнит.

— Но он не умеет колдовать.

— Научится. У него есть Авериус. И Ратмир. И я, хоть это и прозвучит самонадеянно. — Он помолчал. — И у него будешь ты. Где-то там, в своём мире. Живая и здоровая. Это тоже важно.

Я не нашлась, что ответить. Мы прошли ещё немного в молчании. Я вдруг вспомнила свою комнату — настоящую, не эту, не трактирную. Книги на подоконнике. Кота, который всегда спал на моём рюкзаке, свесив лапу. Мамины сообщения в телефоне: «Ты там жива? Не пропадай». Я не отвечала уже... сколько? Три недели? Для них там прошла одна ночь. А для меня — целая жизнь.

— О чём думаешь? — спросил Шуша.

— О маме, — честно ответила я. — Она, наверное, волнуется. А я даже не могу ей позвонить.

— Позвонишь, — сказал он. — Завтра. Если всё получится.

— Если получится.

Я вдруг поняла, что мы идём не одни. Вся команда — Агафья, Ингрид, Ратмир, Зигмунд, Горан и даже Федька, который тащил зачем-то прихваченный из башни старый свиток, — держались рядом. Никто не говорил громких слов. Никто не обещал героических подвигов. Просто шли вместе.

В «Золотую щуку» мы вернулись ближе к вечеру. Солнце ещё не село, но уже золотило крыши, и в общем зале было по-особенному уютно: пахло жареным луком, свежим хлебом и мёдом. Хозяин, увидев наши лица, не стал задавать вопросов — просто молча выставил на стол всё, что было: кашу с тыквой, тушёное мясо с овощами, пироги с капустой и даже кувшин клюквенного морса.

Федька, вопреки обыкновению, не комментировал меню. Просто сел и начал есть — медленно, задумчиво, будто каждый кусок был прощальным.

— Ты чего молчишь? — спросила Ингрид, которая чистила арбалет за соседним столом. — Обычно ты к этому времени уже трижды похвалил кашу и дважды попросил добавки.

— Не хочется, — ответил Федька.

— Что?! — Ингрид отложила арбалет. — Ты себя плохо чувствуешь?

— Я себя нормально чувствую. Просто... — он отодвинул тарелку и посмотрел на меня. — Ты правда завтра уйдёшь? Насовсем?

За столом стало тихо. Даже Ратмир, который что-то записывал в своём дневнике, отложил перо.

— Я не знаю, — честно ответила я. — Если ритуал сработает — да. Я вернусь домой. А Дмитрий — сюда. В своё тело. В свою жизнь.

— И ты не передумаешь?

— Я ещё не решила, — призналась я. — Но княжич имеет право на свою жизнь. Я её заняла случайно. А он в ней родился.

Агафья, сидевшая рядом с Шушей, отставила кружку.

— Ты не просто заняла, — сказала она. — Ты её спасла. Ты спасла род Волконских. Спасла нас. Без тебя нас бы уже не было.

— Без вас меня бы уже не было, — ответила я. — Так что мы квиты.

— Никто не сводит счёты, — негромко произнёс Шуша. — Просто... будет странно. Без тебя. Без твоей рубахи наизнанку. Без твоих попыток договориться с дверями. Без твоего «я не знаю, но попробую».

— Ты сейчас пытаешься сказать, что будешь скучать? — прищурилась я.

— Я анализирую. Это другое.

— Конечно, другое. Ты просто анализируешь.

Уши Шуши порозовели. Он ничего не ответил, но и отводить взгляд не стал. Агафья, сидевшая рядом, чуть заметно улыбнулась и подвинула ему свою кружку с чаем. Он взял её — молча, но взял.

— Значит, так, — сказала Ингрид, откладывая арбалет в сторону. — Завтра мы все идём с тобой. К Разлому. И если там нас ждёт Орден — пусть пеняют на себя. У меня как раз новые болты. Серебряные наконечники.

— Я запишу всё, что мы сделали, — негромко сказал Ратмир, откладывая перо. — Для истории. Чтобы помнили. Даже если никто не прочитает — пусть будет. И ещё... моя чёрная жижа не закончилась. А там, где Разлом, она может понадобиться. Так что я с вами. Кто-то же должен фиксировать события и плавить камни. Иногда — одновременно.

— Я хотел бы извиниться, — вдруг произнёс Зигмунд, и все повернулись к нему. Он сидел, сгорбившись, и смотрел в свою кружку. Руки его дрожали — я видела, как он сжимает глиняный край, чтобы унять эту дрожь. — Я... — он замолчал. Сглотнул. — Я хотел бы извиниться. Перед тобой, Вика. За то, что не пришёл раньше. За то, что тридцать лет молчал. За то, что... — голос его сорвался. — Я боялся. Не Ордена. Себя.

— Вы пришли, — перебила я. — Этого достаточно.

Он поднял глаза. В них стояли слёзы, но он не отводил взгляда. И это было, пожалуй, самое трудное извинение из всех, что я когда-либо принимала.

— И я, — тихо добавил Зигмунд. — Я уже один раз опоздал. Во второй раз не опоздаю.

Горан, сидевший в углу, отставил пустую кружку. Он долго молчал, прежде чем заговорить, и голос его всё ещё дрожал — но глаза смотрели твёрдо.

— Я с вами, — сказал он. — Корвин забрал у меня слишком много. Пора возвращать долги.

Я кивнула. Ему не нужны были ответные слова. Федька молча подвинул Горану пирог. Не из тех, про которые условие, — просто пирог. Горан посмотрел на него, потом на Федьку. И взял. Молча. Но взял. И это было лучше любых слов.

В этот момент из кухни вышел хозяин. Он держал в руках старый фонарь — не магический, самый обычный, с потрескавшимся стеклом и погнутой ручкой.

— Вот, — сказал он, ставя фонарь на стол. — Я вам дорогу освещу. Не магический. Но светит ярко. И масла я налил доверху. Хватит до утра.

— Спасибо, — сказала я. — Мы...

— Не надо, — перебил он. — Вы за последние две недели снесли мне дверь, сожгли кухню, распугали половину постояльцев и притащили в трактир сковороду, которая мурлычет. Но вы же... вы же мир спасаете, да?

— Пытаемся, — ответила я.

— Ну вот. Пусть фонарь светит. А то в темноте спасать мир несподручно.

И ушёл, шаркая. Несколько мгновений мы просто сидели — в полумраке, при свете коптящего фонаря, и каждый думал о чём-то своём. А потом Федька вздохнул и пододвинул тарелку обратно.

— Ладно, — сказал он. — Тогда я тоже. Но с одним условием.

— Каким?

— Если я выживу, вы все должны мне три пирога. С мясом. И не из тех, что Глафира жарила. Обычных, человеческих. Из пекарни за углом. Чтобы без магии и без мурлыканья.

— Глафира обидится, — заметила я.

— Ничего. Я ей потом отдельно амулет куплю. Только проверенный. У нормального продавца. С сертификатом. Без маячков. И с гарантией возврата, если не сработает.

— Это другое дело, — хором сказали мы с Шушей.

И вечер покатился своим чередом — негромкий, тёплый, полный разговоров о том, что было, и о том, что будет. Ингрид рассказывала, как впервые увидела нас на дороге и подумала, что мы — шайка контрабандистов. Ратмир вспоминал, как чуть не отравил горного стража чёрной жижей, а жижа оказалась удобрением для мха. Зигмунд молчал, но улыбался — впервые за долгое время.

А потом Федька вошёл в зал с Глафирой в руках. Сковорода была завёрнута в тряпицу, но даже сквозь ткань было слышно тихое, довольное мурлыканье.

— Я подумал, — сказал он, усаживаясь за стол и ставя свёрток рядом с собой, — если завтра битва, Глафира должна быть с нами. Как талисман. И как оружие.

— Ты серьёзно собираешься идти в бой со сковородой? — уточнила Ингрид.

— А что? У тебя арбалет, у Агафьи ножи, у Шуши — огонь. А у меня — Глафира. Она, между прочим, предсказывает погоду.

— И что она предсказывает на завтра?

Федька прислушался к мурлыканью.

— Грозу, — сказал он. — Но грозу хорошую. Победную.

— Сковорода предсказала победную грозу, — медленно произнёс Шуша. — Я прожил пятьсот лет. Я видел падение империй. Я сражался с драконами. Но такого...

— Привыкай, — сказала я. — У нас теперь сковорода-предсказатель в команде.

— Я не ревную.

— Конечно, не ревнуешь. Ты просто анализируешь.

Глафира издала звук, подозрительно похожий на смешок. И все рассмеялись — устало, но искренне. Потому что завтра нас ждал Разлом. И, возможно, прощание. Но сегодня мы старались не думать о завтра. Получалось не очень. Но мы старались.

Последняя ночь перед выходом началась не с тишины, а с разговора. Я заснула быстро — усталость взяла своё, — и почти сразу оказалась в знакомой тёмной комнате с зеркалом. Только теперь зеркало было ближе, чем когда-либо, и Дмитрий стоял прямо передо мной. Не отражением — собой.

— Я знаю, о чём ты хочешь спросить, — сказал он. Голос его звучал увереннее, чем раньше, будто близость Разлома придавала ему сил. — Ты хочешь знать, кто из нас останется. И кто уйдёт.

— Я не могу решить за тебя. — Я села на пол, скрестив ноги. Он опустился рядом — зеркально, но по-своему. — Это твоё тело. Твоя жизнь. Твоя семья. Я здесь случайно.

— Ты здесь не случайно, — перебил он. — Ты здесь, потому что я не справился бы. Потому что без тебя нас бы уже не было — ни меня, ни рода, ни... — он запнулся. — Я видел всё. Как ты договаривалась с дверью. Как держала щит перед Советом. Как говорила с Корвином. Ты сделала то, на что у меня никогда не хватило бы смелости. И теперь... теперь я хочу вернуть долг.

— Это не долг. Это твоё право.

— А у тебя есть право выбора. Ты скучаешь по дому. По маме. По коту, который спит на рюкзаке. Я слышал, как ты думаешь о них. — Он помолчал. — Если ты останешься здесь, ты никогда не простишь себе. Если я останусь там... — он кивнул куда-то в сторону, где, наверное, был его мир, — я никогда не прощу себе. Так что давай сделаем так: ты вернёшься домой. Я вернусь сюда. Каждый займёт своё место.

— А если я захочу остаться?

— Тогда я пойму. Но ты не захочешь.

Я посмотрела на него — на этого мальчика с вечно растерянным лицом, которое сейчас, в полумраке сна, вдруг показалось мне почти взрослым. И поняла: он прав. Я хочу домой. Но я хочу и попрощаться. И то, и другое — важно.

— Договорились, — сказала я. — Ты — сюда. Я — туда.

— Договорились, — повторил он. — И, Вика...

— Что?

— Когда будешь там, у себя... почеши Персика за ухом. Он это любит.

Я проснулась с улыбкой. За окном ещё было темно, но где-то вдалеке уже прокричал первый петух. Шуша сидел на подоконнике и смотрел на меня.

— Опять разговаривала во сне.

— Да. На этот раз — без криков.

— И что?

— И договорились.

Выехали мы на рассвете — всё той же разношёрстной компанией, к которой теперь добавились фонарь хозяина, Глафира и старый свиток, который Федька прихватил из башни Авериуса. Первый день пути прошёл в молчании. Мы ехали через холмы, потом через перевал, и к вечеру разбили лагерь у старой сторожевой башни — заброшенной, но ещё крепкой. Ночь была холодной и тихой. Никто не спал по-настоящему — даже Федька ворочался, прижимая к себе Глафиру.

На второй день ландшафт изменился: трава стала реже, камни — острее, небо — серее. Воздух начал звенеть от магии задолго до того, как мы увидели Разлом.

— Скоро, — сказал Авериус, останавливая лошадь. — За этим гребнем.

Я подъехала ближе и замерла.

Разлом открылся внезапно — будто землю разорвали изнутри и забыли зашить. Огромная трещина уходила в темноту, и края её были неровными, словно зазубренное стекло. Небо над ним действительно казалось сумеречным, хотя солнце уже показалось над горами. Воздух дрожал — не от жары, а от магии, плотной и старой, как застоявшаяся вода. И тишина — та самая, про которую говорил Авериус. Она давила на уши, и я вдруг услышала собственное сердце — гулкое, слишком громкое в этой неестественной глухоте.

— Здесь, — сказал Авериус. — Дальше — пешком.

Мы спешились. Лошадей привязали к остаткам старой каменной кладки — когда-то здесь, видимо, был форт или сторожевая башня. Теперь только камни, поросшие мхом, и тишина.

Я достала зеркало. В сером свете Разлома серебряная оправа потемнела, а в глубине стекла мерцал собственный, внутренний свет. Я посмотрела в него — и вздрогнула. Оттуда, из зазеркалья, на меня смотрел Дмитрий. Не спал. Ждал.

— Готовы? — спросил Авериус.

— Нет, — честно ответила я. — Но выбора всё равно нет.

Он кивнул — без улыбки.

— Тогда начинаем. Встаньте в круг. Шуша — слева. Агафья — справа. Остальные — вокруг, лицом наружу. Если Орден здесь, они появятся в самый неподходящий момент.

— Как всегда, — хмыкнула Ингрид, вскидывая арбалет.

— Именно.

Мы заняли позиции. Земля под ногами была чёрной и мягкой — той самой, что оседает, как зола, не издавая ни звука. Я подняла зеркало перед собой, закрыла глаза и начала читать заклинание — древнее, незнакомое, царапающее горло, но ложащееся точно в ритм пульса. Зеркало в моих руках нагрелось. Сначала едва заметно, потом — горячо, почти обжигающе. Магия внутри меня — та самая, живая, которую я так долго не могла контролировать, — потянулась к зеркалу. А оттуда, из глубины стекла, навстречу ей потянулась другая сила. Тонкая, как паутина. Знакомая, как собственное дыхание.

И тут ударили.

Орден пришёл не с той стороны, откуда мы ждали. Они вышли из самой трещины — фигуры в серых плащах, с оружием, светящимся тем же белым светом, что и «Чистое пламя». Их было много — не пятеро, не шестеро. Два десятка, не меньше. Они возникали из темноты один за другим, будто сама тьма рождала их, и в полной тишине это было страшнее любого боевого клича.

Первым среагировал Шуша. Столб пламени ударил в ближайшего противника — тот вскинул руку, и белый свет погасил огонь, как свечу. Шуша выругался сквозь зубы.

— Они защищены! — крикнул Авериус, и в его ладони уже крутился маленький смерч, набирая силу. — Их щиты питаются от Разлома! Пока мы здесь, мы не можем пробить их магией!

— Значит, будем пробивать не магией! — рявкнула Ингрид и выстрелила.

Болт ударил ближайшего врага в плечо. Тот пошатнулся, но не упал — из раны вместо крови плеснул белый свет, и через мгновение края раны стянулись, будто ничего и не было.

— Они регенерируют! — выкрикнул Ратмир, швыряя флакон с чёрной жижей. Жижа растеклась по земле, и один из врагов увяз в ней по колено, но второй просто перешагнул через него и двинулся дальше.

— Их слишком много! — голос Федьки дрожал, но он не побежал. Он стоял, прижимая к груди Глафиру, и что-то шептал — то ли молитву, то ли ругательство.

Агафья метнула нож. Тот вошёл точно в глазницу врага — но тварь лишь дёрнулась и продолжила идти, вытаскивая лезвие из глазницы, как занозу.

— Это не люди, — прошептал Зигмунд. — Это оболочки. Как те, в лаборатории. Ими управляет кто-то другой.

— Корвин? — спросила я, не прерывая заклинания.

— Нет. Кто-то сильнее.

И тут из Разлома вышел он.

Высокий, в белом плаще — не сером, как у остальных, а белоснежном, с серебряным шитьём по краям. Лицо его было скрыто капюшоном, но я чувствовала его взгляд — холодный, изучающий, как у змеи перед броском. В руке он держал посох — длинный, чёрный, с навершием в виде кристалла, который пульсировал тем же белым светом.

— Глава Ордена, — выдохнул Авериус. — Я думал, он мёртв.

— Кто это? — спросила я.

— Его настоящее имя неизвестно. В Ордене его называют Смотрящим. Он не выходил из тени больше ста лет. Говорили, что он погиб во время последней войны с Академией.

— Говорили неправду, — произнёс Смотрящий, и его голос — низкий, лишённый эмоций — прокатился по Разлому, как эхо. — Я не погиб. Я ждал. Ждал, пока кто-то настолько глупый и смелый одновременно не решится провести ритуал разделения в этом месте. Ты даже не представляешь, княжич, какой силой обладает Разлом. Ты открыл дверь. А я в неё войду.

— Нет, — сказала я. — Не войдёшь.

— Ты не в том положении, чтобы спорить.

Он поднял посох, и белый свет хлынул из кристалла — плотный, осязаемый, как жидкость. Он растёкся по земле, и там, где он проходил, почерневшая земля Разлома начинала светиться. Оболочки, замершие было, снова двинулись вперёд.

— Вика, не останавливайся! — крикнул Шуша, вставая между мной и Смотрящим. — Я задержу их!

— Один? — усмехнулся Смотрящий.

— Нет, — сказала Агафья, вставая рядом с Шушей. — Не один.

— И я, — Ингрид перезарядила арбалет.

— И я, — Ратмир достал из саквояжа сразу три флакона.

— И я, — Зигмунд вышел вперёд, и вокруг его рук закружились старые, полузабытые заклинания.

— И я, — Горан вытащил из-за пояса нож — тот самый, короткий, с потёртой рукоятью.

— И я! — Федька перехватил Глафиру поудобнее. — Мы, между прочим, тоже! У нас сковорода! Она предсказывает погоду!

Смотрящий на мгновение замер. А потом рассмеялся — сухо, скрипуче, как будто забыл, как это делается.

— Вы все умрёте, — сказал он.

— Возможно, — ответил Шуша. — Но не сегодня.

И началась битва.

Я не видела всего — я держала зеркало и читала заклинание, чувствуя, как две души внутри меня расходятся, разрывая невидимые нити. Но краем глаза, сквозь пелену магии, я видела, как сражаются мои друзья.

Шуша и Агафья бились плечом к плечу — он прикрывал её огнём, она прикрывала его ножами. Один из врагов зашёл ему за спину, и Агафья метнула нож, даже не обернувшись, — клинок вошёл точно в горло, и оболочка рассыпалась белым пеплом. Другой враг попытался достать Агафью слева, и Шуша, не глядя, выбросил руку — огненная волна отбросила тварь на несколько шагов. Они работали как единый механизм, понимая друг друга без слов.

Ингрид стреляла без остановки. У неё кончились болты, и она перехватила арбалет как дубину, разбивая им головы тем, кто подходил слишком близко. Федька прикрывал её с фланга, и Глафира — обычная чугунная сковорода — с глухим звоном врезалась в лицо очередной оболочке. Та пошатнулась, и Ингрид добила её ударом приклада. На секунду они встретились взглядами и кивнули друг другу — лучница и конюх, боевой дуэт, которого никто не ожидал.

Ратмир метал флаконы. Чёрная жижа плавила землю, и враги увязали в ней, но на место каждого упавшего вставали двое новых. Он уже опустошил саквояж наполовину, но не отступал — только бросил через плечо: «Если выживу, закажу новую партию. Удвоенную». Зигмунд стоял рядом, читая заклинание за заклинанием. Его лицо побледнело, на лбу выступил пот, но он не останавливался. Впервые за тридцать лет он сражался — не прятался, не убегал, не молчал. Сражался. И когда очередная оболочка бросилась на Ратмира, Зигмунд вскинул руку — и старый, полузабытый щит вспыхнул между ними, принимая удар на себя.

Горан дрался так, будто за его спиной стояли все, кого он потерял. Он кричал что-то — слов было не разобрать, но в этом крике было больше жизни, чем за все тридцать лет его молчания. Он больше не был тем дрожащим человеком, который предлагал сдаться у моста. Теперь он шёл вперёд, и его нож — короткий, с потёртой рукоятью — находил цель за целью. Он дрался не за себя — за тех, кто не дожил. За ученика. За друзей. За тишину, которая наконец перестала быть страшной.

Авериус — воздушник в тапочках с помпонами, который любил чай и ворчал на демонов, — стоял в центре бури, и вокруг него ревел ветер. Смерчи срывали врагов с ног, швыряли их в Разлом, разбивали о камни. Его халат развевался, шапка сбилась набок, но он улыбался — дико, яростно, как человек, который ждал этого боя сто лет. И когда Смотрящий попытался подняться, Авериус оказался рядом — быстрее, чем кто-либо ожидал. Его посох с треском обрушился на плечо врага, и Смотрящий упал на одно колено.

— Давай, Волконский! — крикнул Авериус. — Заканчивай!

Я закрыла глаза и произнесла последние слова заклинания.

Зеркало в моих руках вспыхнуло — и разлетелось на тысячу осколков. Я вскрикнула, чувствуя, как что-то внутри меня рвётся. Не тело — душа. На мгновение я перестала существовать. А потом...

Потом я открыла глаза.

— Ты пропустила самое интересное, — Шуша помог мне подняться. Голос его был хриплым, но довольным. — Когда зеркало взорвалось, магия ударила по Разлому. Смотрящего сбило волной. Авериус добавил посохом. Не убил, но, думаю, теперь он ещё лет сто не высунется.

Вокруг было тихо. Оболочки рассыпались белым пеплом, который ветер уносил в Разлом. Смотрящий стоял поодаль — его посох был сломан, плащ разорван. Он опирался на камень и смотрел на нас с выражением, которое я не могла расшифровать. Не ненависть. Не страх. Скорее — усталое любопытство.

— Ты уничтожила источник, — произнёс он. — Но Орден больше, чем одно место силы. Мы вернёмся.

— Возвращайтесь, — ответила я. — Мы будем ждать.

Он посмотрел на меня — долго, изучающе. А потом развернулся и исчез в темноте Разлома, растворившись в магическом тумане.

Я опустилась на колени. Руки дрожали. В ушах звенело. Но внутри было спокойно — впервые за долгое время.

И тут я почувствовала это. Тяга. Мягкая, но неумолимая — как прилив, который уносит лодку в открытое море. Меня тянуло домой. Ритуал завершился, и мир, из которого я пришла, звал меня обратно.

— Вика... — начал Шуша.

— Я знаю, — перебила я. — Пора.

— Уже?

— Да.

Я обвела взглядом всех. Агафья прижимала к груди окровавленный нож, но смотрела на меня с тихой, спокойной гордостью. Ингрид стояла, опираясь на арбалет, и молча кивнула — по-своему, по-боевому. Ратмир, перевязывающий руку Зигмунду, поднял голову и сказал: «Я запишу. Всё, что было. И что будет». Зигмунд, бледный и уставший, встретил мой взгляд и прошептал одними губами: «Спасибо». Горан, сидящий на камне, поднял свой нож в прощальном салюте.

Федька всхлипнул — кажется, впервые за всё время. И тут же сделал вид, что это Глафира издала странный звук.

— Она просила передать, — пробормотал он, не глядя на меня, — что пироги с мясом ждут. Когда вернёшься. В любое время. Даже если ночью.

— Договорились, — сказала я, чувствуя, как к горлу подступает комок. — И береги Глафиру.

— Она сама кого хочешь сбережёт. У неё характер.

Дмитрий стоял чуть поодаль — растерянный, ещё не понимающий до конца, что произошло, но уже живой. Свободный.

— Ты справишься, — сказала я ему. — У тебя есть они.

— У тебя тоже, — ответил он. — Возвращайся, если сможешь.

— Может быть. Когда-нибудь.

Я посмотрела на Шушу. Он стоял в двух шагах от Дмитрия и смотрел на него — изучал, сканировал, привыкал. А потом кивнул:

— Ну что, княжич. Долго же ты спал.

И в этом кивке было принятие. Не сразу. Не полное. Но начало.

Агафья ничего не сказала. Просто посмотрела на Дмитрия — долго, в упор. Потом кивнула. Тоже принятие. Молчаливое, но от этого не менее важное.

А потом Шуша шагнул ко мне.

— Вика, — произнёс он. И я никогда раньше не слышала, чтобы моё имя звучало так.

А потом всё исчезло.

---

Я открыла глаза.

Белый потолок. Жёлтое пятно от протечки. Экран ноутбука, ушедшего в спящий режим. И Персик. Рыжий, толстый, наглый. Он спал на моих коленях, свесив лапу, и даже не проснулся, когда я резко села и схватилась за голову.

— Персик, — прошептала я. — Я дома.

Я провела рукой по его рыжей башке, почесала за ухом — он мурлыкнул во сне и поджал лапу. Обещание выполнено.

Кот приоткрыл один глаз, посмотрел на меня с выражением «ну и чего орёшь?» и снова заснул. Я огляделась. Моя комната. Мои книги. Моя кружка с недопитым чаем. Телефон на столе — и сообщение от мамы: «Ты там жива? Не пропадай».

Я жива, мам. Жива. И я вернулась.

Но когда я подняла руку, чтобы поправить волосы, с моих пальцев сорвалась маленькая золотая искра. Такая же, как тогда, у ручья, на первой тренировке с Шушей. Искра покружилась в воздухе и погасла, оставив после себя запах озона и — на секунду — слабый аромат старого чая из Башни Ветров. И ещё — тихий, едва различимый скрип половиц. Такой же, как в «Золотой щуке» по утрам.

Я улыбнулась. Значит, магия осталась со мной. Значит, дверь не закрылась до конца.

Значит, это ещё не конец.

Я посмотрела на искру, которая уже догорала на подушке, и вдруг вспомнила: та самая дверь — в Башне Ветров — открылась, когда я попросила. Не приказала. Попросила. И другая дверь — входная, в трактире — тоже. Может быть, и эта когда-нибудь откроется снова.

Я подумала: а что, если однажды я всё-таки захочу обратно? И тут же ответила себе: ну что ж. Двери, кажется, умеют договариваться.