Иногда единственным лекарством становится то, что поначалу казалось смертельным ядом. Ибо только самому хрупкому, уязвимому сердцу под силу зашить чужие раны и доказать, что там, где всё разрушено ошибкой, всё еще может зародиться Жизнь.

Кэти Андрес

Роман

— Твою мать…

Слова вырываются сами собой, хрипло, на одном выдохе.

Воздух мгновенно исчезает из легких, словно я только что пропустил тяжелый хук в солнечное сплетение.

Прямо на ринге.

От тяжа, хотя сам давно уже не выступаю.

Я останавливаюсь посреди шумного зала прилета Шереметьево, намертво пригвожденный к полу.

Толпа пассажиров с тележками обтекает меня с двух сторон, кто-то недовольно цокает, но я не слышу ничего, кроме гула в собственных ушах.

Я смотрю на огромный, подсвеченный холодным неоном рекламный билборд.

С него на меня смотрит она.

Идеальная укладка, строгий, почти надменный взгляд, в котором не осталось ни капли той сломанной, отчаянной девчонки, которую я помню.

На ней шикарное вечернее платье, подчеркивающее изгибы фигуры, а губы тронула легкая, снисходительная полуулыбка.

Крупный шрифт внизу гласит: «Премьера года. В главной роли — восходящая звезда Кира…»

Семь лет.

Семь гребаных лет я выжигал ее из памяти, пахал в залах Майами, ломал себя, собирал заново, строил империю, лишь бы не вспоминать. А она встречает меня в первую же минуту на родной земле. Смотрит сверху вниз, такая чужая и такая болезненно, невыносимо знакомая.

Увесистый толчок в плечо заставляет меня моргнуть и вынырнуть из оцепенения.

— Ты чего застыл? — раздается над ухом бодрый голос Дена.

Он останавливается рядом, перехватывая удобнее ручку своего дизайнерского чемодана, и прослеживает мой взгляд.

Ден.

Мой друг и равноправный партнер, с которым мы сошлись в Штатах пять лет назад. Сначала просто делили один ринг, а потом сообразили, что мозги у нас работают так же хорошо, как и кулаки.

Теперь у нас сеть элитных бойцовских клубов, и в Москву мы прилетели именно для того, чтобы открыть первый филиал в России.

Ден присвистывает, разглядывая билборд.

— А, местная селебрити, — со знанием дела тянет он, скользя взглядом по фигуре Киры на постере. — Видел ее в каком-то трейлере в самолете. Говорят, новая муза их кинематографа. Хороша, чертовка, скажи? Ледяная такая. Ладно, Ромыч, отмирай. Пошли, нас машина уже полчаса ждет. Москва слезам не верит, а нашим джетлагам — тем более.

Он хлопает меня по спине и делает шаг к выходу.

А я стою еще секунду. Желваки на скулах сводит так сильно, что начинают болеть зубы.

«Хороша, чертовка…»

Если бы ты знал, Ден, сколько стоит эта ее холодность. И кто именно заморозил это сердце.

Сглатываю вставший поперек горла ком, крепче перехватываю спортивную сумку и отворачиваюсь от билборда.

Я приехал сюда делать бизнес. Я давно уже не тот импульсивный пацан, готовый разнести все ради нее. Я — тренер. Я контролирую эмоции, а не они меня.

Но пока автоматические двери аэропорта разъезжаются, впуская в легкие морозный московский воздух, я понимаю одну страшную вещь: иллюзия, которую я строил семь лет, разбилась вдребезги от одного взгляда на кусок распечатанного пластика.

Запах свежей краски, дорогой кожи и плотной резины бьет в нос, стоит нам переступить порог.

Я медленно прохожусь по просторному залу, оценивая масштаб. Два полноразмерных тренировочных октагона, зона кроссфита, ряды тяжелых профессиональных мешков, маты идеальной жесткости, приглушенный неоновый свет. Все по высшему разряду. Премиум-класс, к которому мы так стремились.

— Ну как? — Ден довольно обводит рукой свои новые владения, бросив куртку на один из кожаных диванов в зоне ожидания. — Влад постарался на славу.

Влад — младший брат Дена. Ден прилетал в Москву пару месяцев назад, чтобы арендовать это помещение и запустить процесс, а Влад взял на себя роль генерального подрядчика.

Он курировал весь ремонт, закупку оборудования, гонял строителей и дизайнеров, пока мы закрывали дела в Штатах.

И, надо признать, пацан справился на все сто.

— Отличная работа, — киваю, проводя рукой по металлической сетке клетки. Натянута намертво, не придерешься. — Зал готов. Выглядит даже лучше, чем на рендерах.

— Физически — да. Но это только фундамент, Ромыч, — Ден подходит ближе, опираясь локтем на стойку администратора, выполненную из черного мрамора. — Мы вбухали сюда огромные бабки. Чтобы отбить инвестиции, нам нужны люди. И не просто парни с улицы, которые хотят помахать кулаками, а те, кто готов платить за эксклюзив. Нам нужен статус. Закрытая тусовка.

Я опираюсь спиной о клетку и скрещиваю руки на груди, внимательно глядя на партнера.

— Предлагаешь нагнать селебрити?

— Именно! Нам нужна агрессивная, но красивая пиар-кампания, — Ден щелкает пальцами. — Громкое открытие. Чтобы о нас говорили везде. Актеры, бизнесмены, золотая молодежь. Нам нужна акула пиара, которая соберет здесь весь московский бомонд и сделает клуб модным местом. Ты же русский, Рома. Вспоминай, есть у тебя кто-то на примете? Кто тут заправляет элитными связями?

Слова Дена повисают в воздухе, а в моей голове, словно по щелчку, всплывает одно имя.

Единственный человек в этом городе, которого я знал из той, глянцевой сферы.

Та самая женщина, которая однажды разглядела в сломанной девчонке потенциал и сделала из Киры знаменитую модель.

Хваткая, беспринципная и пробивная.

— Кажется, есть один человек.

Напряжение, которое немного отпустило меня по дороге из аэропорта, снова тугим узлом сворачивается в животе.

— Да ладно?

— Её зовут Алиса. Она крутится в этой тусовке, знает всех и умеет делать из имен бренды. Если кто и сможет организовать нам нужную аудиторию и громкий пиар, то только она.

— Звучит как джекпот! — Ден хлопает в ладоши, явно воодушевленный. Глаза горят азартом бизнесмена. — Находи ее номер, Ромыч. Договаривайся о встрече, предлагай любые проценты. Нам нужно это открытие.

Я молча киваю и достаю телефон.

Пальцы по привычке находят в облачном хранилище старую, давно заброшенную записную книжку.

Смотрю на экран, чувствуя, как внутри скребутся демоны, которых я так старательно усыплял долгими тренировками и боями в клетке.

Связываясь с Алисой, я прекрасно понимаю, по какому тонкому льду собираюсь пройти.

Эта женщина — прямая ниточка к Кире. К той самой недосягаемой звезде с холодными глазами, чей билборд встретил меня в Шереметьево. И к той самой девчонке, которая семь лет назад выпотрошила мне душу в моей же спальне, разбив её вдребезги.

Я приехал в этот город лечиться от прошлого. Оставить спорт позади и начать новую жизнь солидного бизнесмена. Но, кажется, прямо сейчас я собираюсь добровольно попросить еще одну порцию яда.

Нажимаю на кнопку вызова и подношу телефон к уху.

Гудки идут долго.

Я уже почти решаю сбросить, как вдруг на том конце раздается знакомый, чуть хрипловатый женский голос, в котором всё так же сквозит деловой цинизм:

— Слушаю. Время — деньги, так что давайте по сути.

— Привет, Алиса. Это Романов. Я вернулся. И мне нужна твоя помощь.

На том конце провода повисает тяжелая, звенящая пауза.

— Охренеть, — наконец выдыхает Алиса. — Восставший из мертвых. А я-то думала, чье появление быстрее взорвет этот город — пришельцев или твое. Ну, здравствуй, Рома. Что-то мне подсказывает, что помощь тебе понадобится не только с пиаром.

— Только с пиаром Алис. Только с пиаром.

Кира

— Свет — дерьмо.

Слова падают в звенящую тишину студии.

Фотограф, модный мальчик в нелепой панаме, бледнеет и судорожно опускает свою дорогущую камеру.

— К-кира… — блеет он, поправляя очки. — Но мы выставили схему по референсам. Это концептуальный жесткий свет, он подчеркивает скулы…

— Он подчеркивает твою бездарность, — отрезаю, сбрасывая с плеч тяжелый пиджак, который на меня напялили стилисты. — У меня под глазами тени такие, будто я неделю пила в подворотне. Я не буду сниматься в этом убожестве. Переделывайте. У вас десять минут, иначе я уезжаю.

Я разворачиваюсь на высоченных шпильках и, не оглядываясь, иду в сторону своей гримерки.

Вся съемочная площадка замирает, боясь лишний раз вздохнуть.

Я физически чувствую их спиной: испуганные взгляды, затаенную ненависть и раболепие.

Идеально. Пусть боятся. Страх экономит мое время.

Едва я успеваю сесть в кресло перед зеркалом, как в гримерку влетает моя ассистентка Лера — зашуганная студентка с вечно трясущимися руками.

— К-кира Александровна, ваш матча-латте на миндальном молоке… — она протягивает мне картонный стакан.

Я беру его, делаю один глоток и тут же брезгливо морщусь.

— Лера.

— Да? — она сжимается, ожидая удара.

— Он теплый. А должен быть горячим. Я просила горячий матча, а не помои комнатной температуры. Вылей это и принеси нормальный. И если ты еще раз принесешь мне остывший кофе, пойдешь работать курьером. Свободна.

Девочка чуть ли не со слезами на глазах выхватывает стакан и пулей вылетает за дверь.

Я равнодушно перевожу взгляд на свое отражение в зеркале, обведенном яркими лампами.

Идеально гладкая кожа, точеные черты лица, ни одной лишней эмоции в глазах. Фарфоровая кукла. Непробиваемая, дорогая и абсолютно пустая. То, что нужно для обложки глянца.

В этот момент на столике начинает вибрировать телефон. На экране высвечивается: «Тони 💍».

Я едва сдерживаю желание закатить глаза. Делаю глубокий вдох, натягивая на себя броню терпения, и нажимаю «Ответить», включаю громкую связь и бросаю телефон на стол, параллельно поправляя помаду.

— Да.

— Йоу, бейба! — из динамика тут же вырывается оглушительно громкий голос, на фоне которого долбит тяжелый бас. — Ты как там? Отработала свою смену?

Я стискиваю зубы так, что сводит челюсть.

— Я не на заводе, Тони, чтобы отрабатывать смены. Я на съемках обложки.

— Да пофиг, малая, суть одна! — радостно гогочет мой жених. Тони — восходящая звезда русского рэпа, кумир малолеток и обладатель самого скудного словарного запаса в Москве. — Слушай сюда. Мы тут с пацанами на студийке такой жирный бит свели, просто пушка-гонка! Развал кабины, отвечаю. Залетай к нам. Тут шампусик, кальянчик, девочки мои подтянулись. Почиллим. Вайб просто космос.

От обилия его сленга у меня начинает пульсировать висок.

— Тони, мы это обсуждали, — моим голосом можно замораживать воду. — Я не езжу в твои прокуренные подвалы. И мне абсолютно плевать на твои биты, вайбы и тем более на твоих «девочек».

— Ну ты че такая душная, а? — обиженно тянет он. — Мы же помолвлены, епт. Моя королева должна флексить рядом со своим королем. Пацаны спрашивают, где моя малая, а я че скажу? Что ты опять режишься в свою эту… высокую моду? Давай, прыгай в Майбах и гоу к нам.

«Моя малая». «Епт». «Флексить».

Боже, какой же он идиот.

— Королева хочет в душ и спать. Завтра ужин с инвесторами твоего нового альбома. Постарайся сегодня не напиться до состояния животного, чтобы завтра хотя бы связно произносить слова. Пока, Тони.

Я сбрасываю вызов, не дожидаясь его ответа.

В гримерке снова повисает благословенная тишина. Я откидываюсь на спинку кресла и прикрываю глаза.

Многие в тусовке не понимают, зачем я вообще с ним связалась. Ледяная стерва российского подиума и кино — и какой-то шумный, разукрашенный татуировками клоун в широких штанах.

Но в этом и был весь смысл.

Тони идеален в своей поверхностности.

Он шумный, богатый, привлекает камеры и дает мне статус недосягаемой, «занятой» женщины. А главное — он пустой. Он никогда не лезет мне в душу, не задает глубоких вопросов, не пытается узнать, что я чувствую, и ему абсолютно плевать на то, что у меня внутри.

С ним мне не нужно ничего чувствовать. А значит, мне не может быть больно.

Дверь робко приоткрывается, и в щель просовывается голова ассистентки режиссера.

— Кира Александровна… Мы переставили свет. Все готово. Как вы и просили.

Я медленно открываю глаза. Беру со стола телефон, изящно поднимаюсь с кресла и расправляю плечи.

— Идем. И передай фотографу: если мне снова не понравится первый же кадр, он может искать себе новую профессию.

— Нет, Алиса. Абсолютно, категорически нет.

— Кира, девочка моя, ты же даже не дослушала концепцию, — голос Алисы в динамике телефона звучит мягко, с легкой хрипотцой от вечных сигарет, но с той самой фирменной железобетонной уверенностью.

— Мне не нужно слушать концепцию, чтобы понимать: высокая мода и мордобой — вещи несовместимые, — я устало откидываюсь на спинку кожаного сиденья своего «Майбаха», который плавно везет меня домой по вечерней Москве. — Алиса, я лицо ювелирных брендов. Я только что отснялась для обложки Vogue в бриллиантах, которые стоят как чугунный мост. А ты предлагаешь мне стать лицом… чего? Бойцовского клуба?

— Элитного бойцовского клуба, Кирочка. Премиум-сегмента. Это закрытая тусовка, а не подвал с потными подростками.

Я тихо вздыхаю и тру переносицу.

Любого другого агента, пиарщика или менеджера, который предложил бы мне подобный абсурд, я бы уже уволила, предварительно размазав его самооценку по плинтусу. Но это была Алиса.

Единственный человек в этом городе, с которым ледяная стерва Кира прятала свои когти, поджимала хвост и превращалась в послушного пушистого котенка. Алиса была для меня не просто агентом. Она была моей крестной феей, моей второй матерью.

Семь лет назад, когда я была сломанной, одинокой девчонкой со свежим шрамом на груди и дырой вместо сердца, именно она подобрала меня.

Она не стала меня жалеть. Она заставила меня раздеться перед камерой, показала мне мою собственную силу и вылепила из меня ту неуязвимую звезду, которой я стала. Я была обязана ей всем. И она это знала.

— Алиса, ну какой клуб? — мой голос теряет металл и становится почти жалобным. — Там же кровь, ринг, маты… Зачем им я? Пусть возьмут какую-нибудь фитнес-бикини или ринг-герл в купальнике. Я там буду смотреться нелепо.

— Ты там будешь смотреться как богиня, спустившаяся в Колизей, — парирует Алиса, и я почти слышу, как она довольно улыбается на том конце провода, высекая искру зажигалкой. Затягивается. Выдыхает. — Послушай меня, детка. Владельцы — серьезные ребята. Они привезли этот бизнес из Штатов, вбухали туда миллионы долларов. Там мрамор, неон, эксклюзивные тренажеры и членские карты, которые стоят как твоя машина. Им нужна не полуголая девочка с табличкой. Им нужен статус. Недоступность. Холодный люкс.

Я молчу, глядя в окно на мелькающие огни витрин.

— Понимаешь, в чем фишка? — продолжает Алиса своим обволакивающим голосом. — Контраст. Жестокий, первобытный спорт — и ты. Ледяная, хрупкая, в кутюре, стоящая на фоне октагона. Это будет разрыв шаблонов. Весь московский бомонд сбежится на это открытие просто чтобы посмотреть. А гонорар они предлагают такой, что твой Тони удавится от зависти вместе со всеми своими рэп-инвесторами.

Упоминание Тони заставляет меня скривиться.

— Алиса… я не хочу возвращаться к теме боев. Ты же знаешь.

— Кира, прошло семь лет, — голос агента становится строже. — Ты давно переросла свои старые травмы. Ты звезда. Ты профессионал. И как твой агент, я говорю тебе: этот контракт добавит тебе очков в глянце. Это смело, дерзко, это в тренде.

Я кусаю губу.

Спорить с ней было бесполезно. Если Алиса что-то решила, она это сделает. И, положа руку на сердце, я доверяла ее чутью больше, чем своему. Ни один ее проект еще не оказался провальным.

— Ладно, — сдаюсь, тяжело выдыхая. — Хорошо. Я посмотрю презентацию. Но если мне не понравится концепт, или если там будет пахнуть дешевым пиаром — я разворачиваюсь и ухожу. Без обид.

— Вот это моя девочка. Никакого дешевого пиара, обещаю. Всё будет на высшем уровне.

— Когда нужно ехать на съемку?

— Съемка потом. Сначала встреча с заказчиками, — деловито чеканит она. — Владельцы только-только прилетели из Майами. Они хотят лично познакомиться с лицом их будущей кампании, обсудить детали, посмотреть на тебя вживую. Я уже назначила встречу.

Я чуть не стону от раздражения, но вовремя сдерживаюсь.

— Алиса! Я ненавижу эти смотрины. Зачем мне с ними встречаться? Пусть смотрят мое портфолио.

— Кирочка, не капризничай. Люди платят колоссальные деньги. Они имеют право видеть, во что инвестируют. К тому же, один из владельцев — мой старый знакомый. Я обещала ему, что мы всё сделаем красиво. Завтра в два часа дня. Место скину в мессенджер.

— А если я скажу, что у меня завтра примерка у Юдашкина? — пытаюсь слабо отшутиться.

— А я скажу, что я ее уже перенесла на четверг, — смеется Алиса. — Оденься стильно, но строго. Никаких декольте, покажи им свою фирменную ледяную стерву. Они должны понять, что ты стоишь каждого цента. Целую, дорогая. Выспись.

В трубке раздаются короткие гудки.

Я опускаю телефон на колени и закрываю глаза.

Американские инвесторы. Бойцовский клуб. Встреча.

Всё это раздражает, царапает какую-то застарелую, давно забетонированную рану, но я привычно давлю в себе эти мысли.

Я — Кира Медведьева (фамилию я сменила еще пять лет назад, взяв мамину девичью, чтобы Егор не маячил в моей жизни даже на бумаге). Я профессионал. Я зарабатываю деньги и строю свою империю.

Мне плевать, кто там и от куда прилетел.

Завтра я приду, посмотрю на этих перекачанных бизнесменов сверху вниз, назову свою цену и уйду.

Никаких эмоций.

Только бизнес.

Москва не прощает спешки, но сегодня этот город словно издевался надо мной. Две аварии на Садовом кольце, перекрытый перекресток и, как итог — я опаздываю. На целых двадцать минут.

Для ледяной королевы глянца, чье время стоит тысячи долларов за час, это непростительный провал. Но больше всего меня бесит то, что мне придется оправдываться перед Алисой.

Перед кем угодно другим я бы даже не извинилась, просто надменно вздернула бы подбородок, но перед ней мне было стыдно, как школьнице.

Я влетаю в стеклянные двери пафосного ресторана, на ходу срывая с лица темные очки. На мне безупречный черный брючный костюм, волосы стянуты в тугой, гладкий узел, на ногах — убийственные шпильки.

Метрдотель бросается ко мне, расплываясь в угодливой улыбке, но я даже не смотрю в его сторону.

Мой взгляд уже сканирует полупустой зал и мгновенно цепляется за нужный столик у панорамного окна. Короткую, дерзкую стрижку Алисы я узнаю из тысячи. Она сидит ко мне лицом, расслабленно откинувшись на спинку кресла, и крутит в пальцах ножку бокала.

Напротив нее — две мужские спины. Те самые «американские инвесторы».

Даже со спины видно, что костюмы на них сшиты на заказ, но никакая дорогая ткань не может скрыть эту хищную, звериную пластику и ширину плеч. На секунду внутри что-то екает от дежавю, но я отмахиваюсь от этого чувства.

Мало ли в Москве качков в пиджаках.

Ускоряю шаг, лавируя между столиками. Броня стервы мгновенно тает, уступая место виноватому котенку, который провинился перед матерью.

Я подлетаю к их столу со спины мужчин, на ходу начиная говорить:

— Алиса, прости меня ради бога, этот город просто проклят, я стояла наглухо сорок минут…

И в этот момент мой идеальный, выверенный до миллиметра шаг дает сбой. Убийственная шпилька цепляется за толстый ворс ковра.

Нога подворачивается.

Я теряю равновесие и с тихим вскриком лечу вперед.

Вместо эффектного появления я буквально влетаю в стол. Инстинктивно выбрасываю руки, с грохотом опираясь ладонями о край столешницы, чтобы не рухнуть лицом в чужую тарелку. Звенят бокалы. Подставка с салфетками летит на пол.

Господи, какой позор.

— Осторожнее, девушка, — раздается сбоку насмешливый мужской голос одного из инвесторов.

Я вскидываю голову, готовясь выпустить шипы, пытаясь восстановить дыхание и гордость, и… замираю.

Воздух в легких превращается в битое стекло. Время останавливается. Звуки ресторана, фоновая музыка, звон посуды — всё это исчезает, стирается, как белый шум.

Второй мужчина, сидевший прямо передо мной, медленно поворачивает голову.

Темные волосы. Жесткая линия челюсти. Маленький, едва заметный шрам рассекающий левую бровь. И глаза. Те самые глаза цвета штормового моря, которые я видела в своих самых страшных кошмарах и самых тайных, запретных снах на протяжении семи лет.

Рома. Он здесь. Он сидит передо мной.

Его лицо сначала ничего не выражает, затем брови ползут вверх, а в глазах вспыхивает узнавание, смешанное с абсолютным шоком. Его зрачки расширяются. Я вижу, как напрягаются мышцы под дорогой тканью его пиджака, словно он готов сорваться с места.

Мозг отказывается обрабатывать информацию. Рома? В Москве? Владелец бойцовского клуба?

Секунда. Две. Три. До нас обоих одновременно доходит масштаб катастрофы. Мы оба, как по команде, переводим взгляд с лиц друг друга прямо на Алису.

— Да ты, блять, издеваешься, — выдыхаем мы хором. Абсолютно синхронно. Слово в слово.

Алиса, ничуть не смутившись этой идеальной хоровой ругани, невозмутимо делает глоток минеральной воды. Она грациозно ставит бокал на стол, складывает руки в замок и одаривает нас своей самой невинной, лучезарной улыбкой.

— Ну вот, — бархатисто мурлычет она, переводя взгляд с моего лица на побагровевшего Рому. — А вы боялись, что не сработаетесь. Идеальная же синхронизация. Присаживайся, Кирочка. Нам нужно обсудить контракт.

Роман

Время останавливается.

Семь гребаных лет, я вбивал эту девчонку в маты вместе с кровью и потом. Я выжигал её из памяти чужими телами, чемпионскими поясами, миллионными контрактами. Я построил империю на руинах того парня, которого она выпотрошила и выкинула в пустой московской квартире.

И вот она стоит передо мной.

Она смотрит на меня, а я… я физически не могу дышать. Легкие словно залили бетоном.

Она больше не «мелкая». Передо мной ледяная, безупречная, недосягаемая сука в костюме. Но её огромные серые глаза — те самые. И в эту долю секунды, пока мы смотрим друг на друга, с неё слетает весь этот глянцевый лоск. Я вижу, как в её зрачках вспыхивает узнавание, а следом — чистая, неприкрытая паника.

А потом она делает то, что умеет лучше всего.

Сбегает.

Кира резко разворачивается на своих шпильках, отбрасывая волосы за спину, и просто срывается с места.

Я слышу лишь торопливый, почти панический стук её каблуков по паркету ресторана, когда она бросается к выходу, чуть не сбивая с ног официанта.

— Ну, иди же, догоняй, — раздается сбоку невозмутимый, чуть насмешливый голос Алисы.

Я медленно перевожу взгляд на агентшу. Она сидит, грациозно сложив руки домиком, и на её губах играет легкая улыбка стервятника, почуявшего кровь.

— Еще чего, — цежу сквозь сжатые зубы, заставляя себя остаться на месте. Гордость взвивается на дыбы. Я не побегу за ней. Только не снова. Хватит с меня.

— Какого хрена тут происходит? — Ден, до этого молча наблюдавший за сценой с открытым ртом, переводит ошарашенный взгляд с меня на дверь. — Ром? Это что, была та самая топ-модель? Вы знакомы?

Я молчу. Внутри поднимается такая темная, глухая ярость, смешанная с животным инстинктом, что меня начинает потряхивать. В ноздри забился её запах — всё тот же сладкий, дурманящий аромат, который преследовал меня в кошмарах.

«Использовала и выбросила. Как бинт».

— Сука, — рычу себе под нос.

Гордость проигрывает всухую.

Рациональная часть мозга, та самая, что сделала меня чемпионом и бизнесменом, орет благим матом, приказывая остаться на месте. Но тело уже действует на инстинктах.

Я срываюсь с места так резко, что тяжелое кресло с грохотом отлетает назад, едва не сбивая с ног подошедшего официанта.

— Ром! — летит мне в спину оклик Дена, но я даже не оборачиваюсь.

Я лавирую между столиками, чувствуя, как адреналин затапливает кровь. Перед глазами только её удаляющаяся спина в этом строгом черном пиджаке. Она толкает стеклянную дверь ресторана и выскакивает. Вечерний прохладный воздух бьет в лицо, но я его не чувствую.

Она почти успевает дойти до своего припаркованного черного «Майбаха». Водитель уже суетится, открывая перед ней дверцу.

В два огромных прыжка я преодолеваю расстояние между нами.

— Стоять, — хриплю и намертво перехватываю её за тонкое запястье.

Она дергается, как от удара током, и резко разворачивается.

Хлесь!

Звонкая, отрезвляющая пощечина обжигает мне левую скулу.

Я даже не моргаю. Просто стою и смотрю на неё сверху вниз.

Её грудь тяжело вздымается. Идеальная фарфоровая маска дала трещину: в серых глазах бушует шторм, губы плотно сжаты, а на бледных щеках выступил лихорадочный румянец.

— За что? — спрашиваю ровным, почти мертвым голосом, хотя внутри всё скручивается в тугой, кровоточащий узел.

— Захотелось, — зло, с презрением выплевывает она, пытаясь вырвать свою руку из моего захвата. — Отпусти меня, Романов.

Это слово. Этот тон. Этот высокомерный, ледяной взгляд, которым она окатила меня семь лет назад, прежде чем захлопнуть дверь и вышвырнуть меня из своей жизни.

Тормоза срывает окончательно.

— Ах, захотелось…

Я дергаю её на себя. Резко, грубо, не оставляя ей ни единого шанса на сопротивление. Впечатываю её тонкое тело в свою грудь, чувствуя, как она судорожно втягивает воздух. Вторая рука ложится ей на затылок, намертво фиксируя, зарываясь пальцами в её идеальный, гладкий узел волос, разрушая его к чертям.

И я её целую.

Это не поцелуй. Это столкновение. Это война, в которой мы оба проиграли. Я сминаю её губы своими, жестко, властно, с какой-то отчаянной, больной жаждой.

Она мычит, пытаясь вырваться, упирается руками мне в грудь, но я не отпускаю. Я проникаю языком внутрь, сминая любое сопротивление.

Господи. Меня просто сносит.

Вкус её помады, жар её рта, этот сладкий, проклятый аромат, который въелся мне в подкорку.

Я дурею от неё.

Снова дурею, как тот тридцатилетний идиот в разгромленной квартире. Моё тело мгновенно, предательски отзывается на неё так, словно и не было этих лет, словно она всё еще моя.

Сердце колотится где-то в горле, пульс зашкаливает.

Мне мало.

Я хочу сожрать её прямо здесь, на глазах у её водителя и прохожих.

Она перестает сопротивляться на долю секунды. Я чувствую, как её пальцы на моем пиджаке судорожно сжимаются, как она отвечает — так же жадно, так же зло. Искра пробивает нас обоих.

А в следующую секунду она с силой отталкивает меня.

Я разжимаю руки, позволяя ей разорвать дистанцию.

Кира отшатывается на шаг, тяжело дыша.

В её глазах — смесь ужаса, ненависти и того самого животного голода, который я только что испытал сам.

Хлесь!

Вторая пощечина прилетает мне в правую щеку. Еще сильнее первой.

— Ты… — задыхаясь от ярости, шипит она, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Ты… животное!

Медленно провожу большим пальцем по горящей скуле.

Смотрю на эту злую, взбешенную королеву и чувствую, как губы сами собой растягиваются в кривой, хищной усмешке.

Мой пульс всё еще бьет по вискам барабанной дробью.

— Захотелось, — спокойно возвращаю я ей её же фразу.

— Ты больной ублюдок, Романов!

Её трясет.

Она стирает остатки помады с губ дрожащими пальцами.

— Самовлюбленный, агрессивный кретин! Кем ты себя возомнил?! Думаешь, можешь просто хватать меня на улице, как какую-то… дешевую девку?! Да ты просто пещерный мудак, у которого вместо мозгов — отбитые на ринге мышцы! Ненавижу тебя! Чтоб ты сдох, Романов!

Она замолкает.

Стоит, тяжело и прерывисто дыша, метая в меня взглядом такие молнии, что я уже должен был бы превратиться в горстку пепла на асфальте.

Адреналин начинает медленно отступать, оставляя после себя холодную, сосущую пустоту.

Я смотрю на её раскрасневшееся лицо, чувствуя вкус её губ на своих, и медленно засовываю руки в карманы брюк, чтобы она не видела, как они дрожат.

Выдерживаю паузу, давая ей выдохнуть весь этот яд.

— Закончила?

Её глаза сужаются.

— Да пошел ты, — цедит она с ненавистью и разворачивается к своему «Майбаху». Водитель, который всё это время стоял у открытой дверцы, слившись с кузовом, заискивающе опускает глаза.

— Кир, я пойду, — мой голос звучит глухо, но твердо, заставляя её замереть в полушаге от машины. — Куда угодно пойду. Только давай закончим нашу работу, а?

Она застывает, стоя ко мне спиной.

— Ну, столько лет прошло, — продолжаю, заставляя себя говорить лениво и безразлично. Натягиваю на себя эту броню, потому что иначе я прямо сейчас снова прижму её к себе. — У тебя своя жизнь, у меня — своя. Я же новости читаю. Видел, ты замуж выходишь за этого… как его там…

Я нарочито хмурюсь, делая вид, что пытаюсь вспомнить имя, которое на самом деле выжжено у меня в мозгу кислотой с того самого дня, как я увидел её с кольцом на пальце в какой-то светской хронике.

— За Джони.

Кира медленно поворачивает ко мне голову. Ярость в её глазах на секунду гаснет, уступая место чему-то другому. Она вдруг усмехается — холодно, снисходительно, с превосходством женщины, которая знает, что бьет по больному.

— Тони, — поправляет она, вздернув подбородок.

От этого имени меня передергивает, словно по зубам ударили, но я держу лицо.

— Да блять, без разницы. Джони, Тони… Хорошо всё у тебя. Ты звезда, у тебя жизнь удалась. Просто сделай свою работу, как ты умеешь. Ты профи, я заказчик. Алиса сказала, ты лучшая. Вот и отработай. Получи свои деньги, и мы разойдемся, как взрослые люди. Без драм и истерик.

Она смотрит на меня долгим, изучающим взглядом. Оценивает. Ищет подвох.

— Как взрослые люди, — медленно повторяет она. Уголок её губ искривляется в идеальной, профессиональной улыбке. — Хорошо. Без драм.

Она поправляет лацканы своего пиджака, возвращая себе идеальный вид.

— Мой агент свяжется с вами для обсуждения графика съемок. А теперь… — она изящно кивает в сторону ресторана. — Извините. У меня действительно своя жизнь, и я в неё опаздываю.

Она садится на заднее сиденье «Майбаха». Водитель мгновенно захлопывает дверь, отрезая её от меня тонированным стеклом.

Двигатель урчит, и огромная черная машина плавно вливается в поток машин на Патриарших, оставляя меня стоять на тротуаре.

Я смотрю вслед удаляющимся красным габаритам «Майбаха», пока они не растворяются в потоке вечерних машин.

Адреналин, который только что кипел в крови, заставляя действовать на голых инстинктах, медленно отступает. На его место приходит сосущая, холодная пустота. Скулы горят от двух звонких пощечин. На губах всё еще держится её вкус — сладкий, терпкий, отравляющий.

Я провожу ладонью по лицу, стирая этот фантомный след. Делаю глубокий вдох морозного московского воздуха.

Так, всё. Стоп, Романов. Ты бизнесмен. Взрослый мужик. Хватит вести себя как озабоченный подросток, у которого сорвало резьбу при виде бывшей.

Натянув на лицо привычную непроницаемую маску, с которой обычно выхожу на переговоры, я разворачиваюсь и толкаю стеклянную дверь ресторана.

За нашим столиком картина маслом: Ден сидит с таким лицом, словно ему только что сообщили, что Земля плоская. Он переводит ошарашенный взгляд с двери на меня. А напротив него, изящно закинув ногу на ногу, восседает Алиса. Она спокойно потягивает минеральную воду через трубочку, и на её губах играет легкая, снисходительная полуулыбка.

Я подхожу к столу, но не сажусь. Опираюсь обеими руками о край столешницы, нависая над агентшей.

— Какого хрена, Алиса?

Она даже не вздрагивает.

Медленно отставляет стакан, промокает губы салфеткой и поднимает на меня свой фирменный, невозмутимый взгляд.

— Я бы предложила тебе присесть, но боюсь, после такой страстной итальянской драмы на улице тебе нужно немного постоять, чтобы остыть.

— Не заговаривай мне зубы, — цежу сквозь зубы, игнорируя ошарашенного Дена, который переводит взгляд с меня на неё. — Что это за самодеятельность? Ты прекрасно знала, кто мы друг другу. Ты знала, чем это закончится. Какого черта ты притащила её сюда, даже не предупредив меня?

Алиса грациозно складывает руки домиком, опираясь локтями о стол. В её глазах нет ни капли раскаяния. Только холодный, коммерческий расчет.

— Рома, давай сразу проясним одну вещь. Я здесь не для того, чтобы быть вашим семейным психологом. Я — пиар-агент. Ты позвонил мне и сказал: «Алиса, мне нужна акула. Мне нужна закрытая тусовка, мне нужен статус, премиум и громкое открытие». Так?

Я молчу, сверля её взглядом.

— Так вот, Романов, я принесла тебе лучшее, что есть на этом рынке. Кира — это топ. Она амбассадор брендов, о которых ваш клуб пока может только мечтать. Её лицо на обложках, её имя в трендах. Она — ледяная королева, недосягаемая, дорогая. А ваш клуб — это кровь, пот и агрессия. Знаешь, как это называется в моей профессии? Идеальный контраст. Секс. Разрыв шаблонов.

— Ты могла найти кого-то другого.

— Могла, — легко соглашается Алиса. — Могла притащить тебе какую-нибудь инста-модель с накачанными губами, которая бы томно вздыхала на фоне клетки. Но ты хотел бомбу. И я привела тебе бомбу. Хотел лучшую — получай.

Она откидывается на спинку кресла и окидывает меня оценивающим взглядом, задерживаясь на красном следе от ладони на моей щеке.

— К тому же, — она хищно улыбается, — я не прогадала. Знала, что между вами есть… незаконченное дело. И то, что я видела сейчас? Эта ваша искрящаяся ненависть? Рома, это продается лучше всего. Напряжение в кадре будет таким, что зрители экраны слюнями закапают. Это не сыграешь ни за какие деньги.

— Ты больная, — выдыхаю, отстраняясь от стола. — Ты играешь жизнями людей ради контрактов.

— Я делаю вас богатыми и знаменитыми, — поправляет она, ничуть не обидевшись. — А как вы при этом будете разбираться со своими психологическими травмами — ваши проблемы. Бизнес есть бизнес.

— Ром… — наконец подает голос Ден. Он выглядит так, словно его пыльным мешком по голове ударили. — Брат, я вообще ничего не отдупляю. Вы знакомы? Какая ненависть? Ты же говорил, что у тебя тут только старые спарринг-партнеры остались.

Я тяжело опускаюсь на стул рядом с ним и тру переносицу. Головная боль начинает пульсировать в висках с ритмичностью метронома.

— Давняя история, Ден, — глухо отвечаю я, не глядя на друга. — Очень давняя. Забудь.

— Нифига себе «забудь»! — возмущается партнер. — Ты только что на глазах у всего пруда зажал самую дорогую модель в стране, получил по морде дважды, а теперь говоришь «забудь»?! Да нас завтра во всех телеграм-каналах распнут!

— Не распнут, — спокойно вмешивается Алиса, поправляя идеальную укладку. — Мои люди уже всё подчистили. Видео, если и были, не утекут. А если утекут — я переверну это как часть агрессивной пиар-кампании. «Дикий владелец бойцовского клуба и его ледяная муза». Скандал — это тоже рейтинг, мальчики.

Она переводит взгляд на меня. В её глазах — вызов.

— Ну так что, Романов? Ты даешь заднюю? Испугался девочки, которую я когда-то подобрала сломанной после твоего отъезда? Сливаем контракт, и я ищу вам тупую куклу в купальнике?

Это удар ниже пояса. Алиса знает, куда бить.

«Испугался».

Гордость взвивается на дыбы, намертво перекрывая кислород здравому смыслу.

— Никто не дает заднюю. Контракт остается в силе.

Ден облегченно выдыхает, а Алиса довольно улыбается, словно кошка, сожравшая канарейку.

— Отлично. Я знала, что ты не разочаруешь, — она достает из дизайнерской сумочки планшет. — Тогда переходим к цифрам и графику съемок. У Киры очень плотное расписание. У неё на носу свадьба с этим… недоразумением в татуировках, плюс кино. Так что подстраиваться будете вы.

Я стискиваю зубы так, что они скрипят.

Свадьба. Тони.

— Подстроимся. Как взрослые люди. Но запомни, Алиса: еще одна такая «самодеятельность» за моей спиной, и я разорву контракт. Поняла?

— Обижаешь, Ромочка, — она невинно хлопает ресницами. — Дальше — всё исключительно по сценарию.

Кира

Дверь моего пентхауса захлопывается за спиной с глухим, тяжелым щелчком. Автоматические замки срабатывают мгновенно, отсекая меня от внешнего мира, от водителя, от Москвы.

От него.

Свет в прихожей загорается плавно, реагируя на движение, но мне хочется выть от этой идеальной, холодной иллюминации.

Я прислоняюсь затылком к гладкой поверхности бронированной двери. Один вдох. Второй. Воздух со свистом проходит сквозь сжатые зубы, но в легкие словно налили раскаленный свинец. Мне не хватает кислорода.

— Спокойно, Кира… — шепчу я сама себе, но голос дрожит, ломается, звучит как чужой. — Всё хорошо. Ты ушла. Ты победила. Ты удержала лицо.

Лгунья. Какая же я дрянная, жалкая лгунья.

Мои пальцы, унизанные бриллиантовыми кольцами — одно из которых помолвочное, от Тони, тяжелое и безвкусное, — судорожно впиваются в воротник черного пиджака. Меня душит эта ткань. Душит этот дом.

Я сбрасываю туфли. Те самые шпильки, которые предали меня там, в ресторане. Швыряю их в сторону, они с грохотом отлетают к зеркальному шкафу. Стягиваю пиджак, бросаю его прямо на мраморный пол.

Но легче не становится.

Перед глазами, как заевшая кинопленка, крутится один и тот же момент. Его рука, жестко перехватывающая мое запястье. Его потемневшие глаза штормового цвета. Его запах — тот самый, сводящий с ума микс дорогого парфюма, холодного воздуха и дикой, первобытной мужской ярости.

И поцелуй. Господи…

Я подношу дрожащие пальцы к губам. Они горят. Они припухли, саднят, словно их обожгли кислотой.

«Захотелось».

Его хриплый голос эхом бьется в черепной коробке. Семь лет. Семь лет я выстраивала эту броню. Я заливала бетоном каждую трещину в своей душе. Я научилась улыбаться так, чтобы никто не смел подойти ближе чем на метр. Я стала ледяной королевой, недосягаемой звездой, женщиной, которая ничего не чувствует.

И ему понадобилось ровно три секунды, чтобы расколоть этот лед в мелкую крошку.

Колени вдруг слабеют. Я сползаю по двери вниз, прямо на холодный мрамор.

— Нет, нет, нет… — мотаю головой, обхватывая себя руками.

Грудную клетку сдавливает стальным обручем. Мое сердце — мое новое, здоровое, исправно работающее сердце — начинает колотиться с такой бешеной, рваной скоростью, что мне кажется, шрам сейчас разойдется. Тук-тук-тук-тук. До тошноты. До темноты в глазах.

Паника накрывает меня с головой. Настоящая, животная паника.

Я хватаю ртом воздух, но задыхаюсь. Словно я снова в той палате реанимации. Словно я снова та девчонка, которую он трахнул, влюбил в себя до беспамятства, а потом молча уехал в свою чертову Америку, оставив меня подыхать от тоски.

Он прикоснулся ко мне. Он посмел прикоснуться ко мне! И самое страшное, самое омерзительное во всем этом…

Я ответила.

В ту секунду, когда его губы смяли мои, когда его пальцы зарылись в мои волосы, мое тело предало меня. Оно вспомнило его. Каждую мозоль на его ладонях. Я хотела вжаться в него, раствориться в нем, послать к черту весь мир, Тони, Алису, свою карьеру, лишь бы он никогда меня не отпускал.

— Ненавижу… — всхлип вырывается из горла, царапая связки.

Я с силой дергаю себя за волосы, разрушая идеальную укладку. Шпильки с легким звоном падают на пол, темные пряди рассыпаются по плечам, закрывая лицо.

— Ненавижу тебя, Романов!

Слезы, которые я так профессионально удерживала там, на улице, хлынули потоком. Это не красивые слезы глянцевой дивы. Это уродливые, горькие, душащие рыдания.

Меня трясет. Я сворачиваюсь в комок на полу своей огромной, пустой, мертвой квартиры, которая стоит миллионы, но в которой нет ни капли тепла.

Я вижу его лицо. Вижу, как он смотрел на меня. Он не забыл. И я не забыла. И от этого осознания меня просто разрывает на части.

Весь этот фальшивый мир, который я построила — с Тони, со съемками, с вечеринками — всё это рухнуло, как карточный домик, только от того, что он снова оказался рядом.

Я не могу с ним работать. Я не смогу смотреть на него каждый день на этих чертовых съемках. Я не смогу притворяться, что он для меня — пустое место. Потому что он — всё. Он всегда был всем.

Воздуха не хватает. Я цепляюсь пальцами за ворот своей шелковой блузки, оттягивая её, словно она меня душит. Пуговица с треском отрывается и катится по мрамору. Пальцы натыкаются на длинный, белый шрам на груди.

Моя плата за жизнь.

Жизнь, которая без него оказалась просто красивой декорацией.

Внутри поднимается такая волна боли, отчаяния и невыносимой, удушающей любви, перемешанной с яростью, что мое тело просто не может её вместить.

Эта волна бьет изнутри, разрывая легкие, ломая ребра.

Я запрокидываю голову назад, ударяясь затылком о дверь, и кричу.

Это даже не крик. Это первобытный, звериный вопль. Вопль раненого животного, которому заживо вспарывают брюхо.

— А-А-А-А-А!

Звук отражается от высоких потолков пентхауса, бьется о панорамные окна, тонет в тяжелых портьерах. Я кричу, пока не срываю голос, пока в горле не появляется привкус крови, пока перед глазами не начинают плясать черные пятна.

Кричу от того, что он вернулся. Кричу от того, что он всё еще имеет надо мной такую власть. Кричу от того, что я всё ещё до сумасшествия, до животной боли его хочу.

Голос обрывается хриплым кашлем.

Я прижимаю колени к груди, обхватываю их дрожащими руками и утыкаюсь лицом в собственные бедра. Грудь ходит ходуном, рыдания сотрясают тело так, что я бьюсь спиной о дверь.

Макияж размазан, одежда измята. Ледяная королева растаяла, превратившись в грязную лужу.

Я сижу на полу своей идеальной квартиры, задыхаясь от слез, и понимаю одну простую, страшную истину, от которой больше не получится спрятаться.

Семь лет назад Рома не просто уехал. Он забрал с собой мое сердце. А то, что бьется в моей груди сейчас — всего лишь кусок мышцы с вшитым клапаном, который нужен только для того, чтобы гонять кровь по кругу.

И теперь он вернулся. Чтобы добить меня окончательно.

Кира

Басы бьют по барабанным перепонкам с такой силой, что, кажется, они пытаются задать новый ритм моему искусственному клапану.

В VIP-ложе клуба «Secret» пахнет дорогим кальяном на грейпфрутовой чаше, чьим-то удушливо-сладким парфюмом Baccarat Rouge и перегаром элитного алкоголя. Вспышки стробоскопов режут глаза, выхватывая из полумрака искаженные весельем лица.

Я делаю большой глоток ледяного шампанского. Пузырьки обжигают горло, но не приносят никакого облегчения. Внутри меня всё ещё зияет та самая черная, выжженная дыра, в которую я вчера провалилась, сидя на мраморном полу своей прихожей.

— Йоу, малая, ты че такая загруженная? Вайб не ловишь?

Тяжелая рука Тони ложится мне на обнаженное бедро, по-хозяйски сжимая кожу. Я заставляю себя не вздрогнуть и не скинуть эту руку. Медленно поворачиваю голову и натягиваю свою фирменную, глянцевую улыбку, которая стоит миллионы по контракту.

— Просто устала, Тони, — мурлычу я, придвигаясь чуть ближе, ровно настолько, чтобы камеры в клубе, если они направлены на нас, зафиксировали идеальную пару. — Вчера была тяжелая съемка.

Тони — в своей неизменной оверсайз-футболке от Balenciaga, усыпанный цепями, как новогодняя елка, — довольно скалится, демонстрируя виниры.

— Расслабься, бейба. Ты со своим королем. Сегодня флексим до утра, пацаны такой стол накрыли!

Он отворачивается, чтобы чокнуться с очередным «братишкой» в панаме, а я снова утыкаюсь взглядом в свой бокал.

Тони затащил меня сюда силой своих бесконечных сообщений и голосовых, и, к своему собственному ужасу, я согласилась. Я сама надела это ультракороткое серебристое платье, сама сделала безупречный макияж, замазав следы вчерашней истерики консилером.

Мне нужно было сбежать. Сбежать из пентхауса, где всё пропахло моими собственными слезами и паникой. Мне нужен был этот грохот, этот фальшивый неон, эти пустые, пластиковые люди вокруг. Мне нужен был шум, чтобы заглушить голос Ромы в моей голове.

«Захотелось».

Блять. Я крепче сжимаю ножку бокала, чувствуя, как ногти впиваются в стекло. Не думать. Только не думать о том, как его губы сминали мои. Не вспоминать вкус его помады… стоп, это моя помада. Вкус его ярости.

— Кир, ну ты видела, что на Лерке надето? Это же прошлогодняя коллекция Prada, причем явная паль с Садовода! Кошмар, у меня сейчас глаза вытекут.

Рядом со мной на кожаный диван с размаху плюхается Милана.

Милана — моя «подруга» по модельному цеху. У нее ноги от ушей, губы, в которые вкачано столько филлера, что они живут своей отдельной жизнью, и интеллект инфузории-туфельки. Вся ее вселенная сузилась до размеров экрана в Инстаграме, количества лайков и поиска спонсора с яхтой в Дубае.

— Ужас, — механически поддакиваю я, даже не пытаясь найти в толпе какую-то Лерку.

Милана тут же вскидывает телефон, делая губы «уточкой».

— Давай селфи! Покажем этим курицам, кто тут главный люкс. Улыбнись, зай!

Я послушно наклоняю голову, принимаю нужный ракурс и выдаю безупречный, холодный взгляд в камеру. Вспышка.

Милана тут же утыкается в экран, накладывая фильтры.

Она идеальна в своей пустоте. С ней не нужно говорить о важном. Она никогда не спросит, что у тебя на душе. Именно поэтому я терплю её рядом. Она — мой идеальный белый шум. Мой щит от реальности.

— Слушай, — Милана вдруг отрывается от телефона и смотрит на меня своими большими, кукольными глазами, в которых плещется алкоголь. — А ты какая-то реально не в себе сегодня. Бледная, как смерть. С Тони посрались?

— Нет. Всё отлично, — ровным тоном отвечаю я.

— А что тогда? Задержка? — она округляет глаза и театрально прикрывает рот ладошкой с километровыми ногтями. — Кира! Только не говори, что ты залетела! Это же крест на карьере! Контракты слетят!

— Милана, угомонись. У меня просто болит голова, — я закатываю глаза, делая очередной глоток шампанского.

— Ну смотри мне, — она недоверчиво щурится, а потом наклоняется к моему уху, обдавая запахом вишневой жвачки и просекко. — Если у тебя появился кто-то на стороне, ты же мне расскажешь, да? Я могила! Кто он? Олигарх? Режиссер?

У меня внутри всё сжимается.

Рассказать ей? Этому ходячему радиоприемнику? Даже если бы она умела хранить секреты, я бы никогда, ни единой душе в этом насквозь фальшивом мире не произнесла его имя.

Рома.

Он — моя грязная, кровоточащая, страшная тайна. Моя личная катастрофа. Сказать о нем здесь, среди этих кальянов и дешевых понтов, было бы… кощунством. Они не поймут. Они измеряют мужчин толщиной кошелька и брендом часов.

Как я объясню им мужика, который пахнет потом, железом и опасностью? Который может одним взглядом поставить на колени? Который вырвал мое сердце, увез его за океан и вернулся спустя семь лет, чтобы одним поцелуем напомнить, кому я на самом деле принадлежу?

Они не заслуживают знать о нем. Он — мой. Моя боль. Мой яд. Мое проклятие. И я буду нести его в себе, спрятав так глубоко, что никто и никогда не догадается.

— Никого у меня нет, Милана. Хватит фантазировать, — я отстраняюсь от нее, напуская на себя вид надменной скуки.

— Ладушки. Ого, что за экземпляр, — тянет она и медленно встает, поправляя свое микроскопическое платье. — Я пошла, у меня тут, кажется, любовь всей жизни нарисовалась.

Я даже не поворачиваю головы в ту сторону, куда она смотрит. У Миланы такие «любови всей жизни» нарисовываются по три штуки за вечер, и обычно их жизненный цикл заканчивается вместе с лимитом на чужой кредитной карте. Мне абсолютно плевать, кого она там увидела — очередного «папика» с пузом, мажора на спорткаре или просто парня с дорогими часами.

Я просто залпом допиваю свое шампанское, подзываю официанта и требую принести еще.

— Кира, ты издеваешься надо мной?

Голос Алисы ввинчивается в мой воспаленный мозг ржавым саморезом. Я сижу в кресле гримерной, зажмурившись, пока визажист с отчаянием сапера пытается замазать синяки у меня под глазами.

Голова раскалывается так, словно вчера в клубе я не просто пила, а мне по черепу стучали кувалдой. Тошнота подкатывает к горлу при любом резком движении.

— Я сейчас дыхну, и мы узнаем, кто тут издевается, — хриплю я, не открывая глаз.

— Не смей даже рот открывать! От тебя несет, как от портового алкаша! — Алиса меряет шагами небольшую комнатушку, выделенную нам под гримерку в этом чертовом новом клубе. Каблуки стучат по идеальному наливному полу, как метроном пыток. — У тебя кожа серая! Эти синяки под глазами можно использовать как багажные сумки! Ты что, вчера ванну из водки принимала?!

— Из шампанского, — поправляю я, морщась от яркого света кольцевой лампы. — И текилы. Немного.

— Немного! Да я тебя убью, Медведьева! У нас контракт на миллионы! У нас концепция «ледяной люкс», а ты выглядишь как помятая жизнью тусовщица, которую только что вытащили из рехаба!

Я молчу, позволяя визажисту колдовать над моим лицом. Алиса права. Я вчера перебрала. Здорово перебрала. Я напилась так, что половину ночи помню урывками, а утром меня рвало в моем же мраморном туалете. Но это сработало: ночью мне не снился Рома. Зато сейчас, наяву, мне предстояло выйти в его октагон и позировать.

Слава богу, с утра его здесь не было. Нас встретил Ден — его партнер. Обаятельный, вежливый, абсолютно профессиональный парень. Он показал нам локации, обсудил свет с фотографом, предложил мне кофе. Я даже начала надеяться, что Романов вообще не соизволит явиться на эту съемку, сославшись на дела.

Дверь за моей спиной открывается без стука.

Воздух в гримерке мгновенно меняется. Становится плотным, наэлектризованным. У меня по спине бегут мурашки, а сердце пропускает удар, чтобы потом забиться с удвоенной скоростью. Мой организм узнает его до того, как я открываю глаза.

— Как процесс? — раздается его спокойный, глубокий голос.

Я распахиваю глаза и вижу его отражение в зеркале.

Рома.

В черных джинсах, темной футболке, обтягивающей широкую грудь. Он стоит, прислонившись плечом к косяку двери, и смотрит прямо на меня. Взгляд цепкий, тяжелый. Ни следа вчерашнего бешенства на улице. Просто скала.

— Пытаемся реанимировать твою главную звезду, Рома, — фыркает Алиса, скрещивая руки на груди. — Она вчера решила проверить свою печень на прочность.

Рома чуть приподнимает бровь, и его взгляд становится еще более насмешливым. Он делает шаг в гримерку.

— Бывает, — лениво тянет он. — Главное, чтобы в кадре не шатало.

Я стискиваю зубы, чтобы не огрызнуться. Визажист просит меня повернуть голову, и в этот момент мой взгляд цепляется за шею Ромы.

Там, чуть ниже линии челюсти, из-под ворота футболки выглядывает багрово-синеватый след.

Засос.

Свежий, яркий, абсолютно недвусмысленный.

Внутри меня словно обрывается трос лифта. Я лечу в ледяную пропасть. Перед глазами на долю секунды вспыхивает картина семилетней давности. Тот же клуб. Тот же Рома. И след от какой-то Кристины-Анжелы на его шее, который довел до драки его с Егором.

Вчера он целовал меня на улице так, словно хотел сожрать заживо. А ночью… ночью он, очевидно, нашел, кем заглушить этот голод. Пока я выла на полу в своем пентхаусе, он развлекался с какой-то девкой.

Жгучая, токсичная ревность смешивается с остаточным алкоголем в крови, превращаясь в чистый яд.

Ледяная броня захлопывается мгновенно. Боли нет. Есть только желание ударить в ответ так, чтобы проняло даже эту скалу.

— Всё, Юль, достаточно, — холодным тоном говорю я визажисту, отодвигая её руку с кистью. — Я готова.

Я встаю с кресла. Голова кружится, но я выпрямляю спину, расправляю плечи и медленным, грациозным шагом пантеры иду прямо к нему.

Рома не отодвигается. Он смотрит на мое приближение, чуть прищурившись.

Я подхожу к нему вплотную. Нарушаю личное пространство. Между нами остаются жалкие сантиметры. Я чувствую жар его тела, чувствую, как напрягаются его мышцы.

Чуть склоняю голову набок, разглядывая багровое пятно на его шее с демонстративной брезгливостью. Затем наклоняюсь еще ближе к его воротнику и демонстративно, шумно втягиваю носом воздух. Прямо как семь лет назад.

Отстраняюсь и кривлю губы в презрительной, ядовитой усмешке.

— Дешевка, — бросаю я, глядя ему прямо в глаза.

В гримерке повисает мертвая тишина. Я краем глаза вижу, как Алиса замирает, а визажистка перестает дышать.

Рома чуть сужает глаза. Его лицо остается непроницаемым, но на скулах начинают играть желваки.

— Что, прости? — его голос звучит обманчиво тихо, на грани слышимости.

— Я говорю, духи у твоей ночной подружки — дешевка, — сладко мурлычу я, делая шаг назад и окидывая его снисходительным взглядом. — А ты совсем не изменился, дядя Рома. Всё так же притягиваешь к себе дешевок. Стабильность — признак мастерства, да?

Я жду, что он вспылит. Жду, что он зарычит, выйдет из себя, оправдается или пошлет меня к черту. Мне нужна его злость, чтобы подпитать свою.

Но Рома не злится.

Он смотрит на меня долгим, препарирующим взглядом. Уголок его губ медленно, хищно ползет вверх. В его глазах вспыхивает тот самый темный, безжалостный огонь, который я видела только один раз — в ту единственную ночь перед моей операцией.

Он не собирается защищаться. Он переходит в наступление.

— Возможно, — спокойно, с легкой хрипотцой отвечает он, и его слова падают в тишину, как удары хлыста. — Но после моей постели они становятся звездами.

Он делает крошечный шаг ко мне, понижая голос так, чтобы слышала только я, и добивает:

— Член, видимо, у меня волшебный.

Меня словно прошивает разрядом тока.

Воздух выбивает из легких. Краска мгновенно отливает от лица, оставляя меня мертвенно-бледной. Это не просто удар ниже пояса. Это расстрел в упор.

Он одним предложением перечеркнул все мои годы пахоты. Все мои слезы, кастинги, контракты, мою борьбу. Он только что сказал мне прямо в лицо, что вся моя карьера, вся моя империя — это лишь следствие того, что семь лет назад он снизошел до того, чтобы трахнуть больную девчонку в своей спальне. Что я — просто одна из его «дешевок», которой повезло стать звездой после его постели.

Мне хочется ударить его. Разодрать ему лицо ногтями. Закричать.

Но я — профессионал. Я — ледяная королева. И я не доставлю ему этого удовольствия.

Я заставляю себя улыбнуться. Идеальной, пластиковой улыбкой обложечной дивы, хотя внутри меня всё превратилось в кровавое месиво.

— С таким раздутым эго тебе даже маты в октагоне не нужны, Романов. Падать мягко будет, — ровным, лишенным эмоций голосом парирую я.

Разворачиваюсь к обалдевшей Алисе.

— Я на площадку. Время — деньги.

Я выхожу из гримерки, чеканя шаг на шпильках, проходя мимо него и даже не задев его плечом.

Спину держу идеально прямо. И только когда двери закрываются, оставляя меня в коридоре один на один с неоновым светом клуба, я прислоняюсь к холодной стене и судорожно хватаю ртом воздух, чувствуя, как внутри медленно и мучительно умирает то, что вчера пыталось ожить.

Роман

Вспышка. Щелчок затвора. Еще вспышка.

Я стою, прислонившись плечом к металлической сетке октагона, скрестив руки на груди, и смотрю, как она работает.

Алиса была права на все двести процентов. Контраст бьет по нервам мощнее любого энергетика. Жесткие, черные маты, стальные прутья клетки, полумрак клуба — и она. В каком-то нереальном, агрессивно-сексуальном наряде, с этим своим шрамом, который сейчас не прячут, а наоборот, выставляют как боевой орден.

Она двигается по рингу так, словно родилась здесь. Холодная. Недоступная. Высокомерная.

Вся съемочная площадка бегает вокруг нее на цыпочках, боясь лишний раз дыхнуть. Ледяная королева в своей стихии.

Но я смотрю на её идеальное лицо, на этот надменный прищур серых глаз, и внутри меня всё переворачивается.

Потому что прямо сейчас, пока фотограф орет «Да, Кира, дай мне страсть, дай мне лед!», в моей голове бьется только одна-единственная, оглушительная мысль.

Она приревновала.

Сука, она приревновала меня.

Меня кроет. Натурально, мать его, накрывает такой волной дикой, неадекватной, пацанской эйфории, что мне приходится до боли сжать челюсти, чтобы не расплыться в идиотской улыбке прямо здесь, на глазах у всей этой гламурной тусовки.

Дыхание перехватывает, а в груди словно взрывается фейерверк. Мне тридцать семь лет. Я взрослый, битый жизнью мужик, владелец бизнеса, человек, который только что хладнокровно, словами уничтожил её в гримерке. А внутри меня сейчас прыгает от счастья сопливый подросток.

Ей. Не. Плевать.

Семь лет прошло, у неё на пальце булыжник от какого-то расписного клоуна Тони, она строит из себя неприступную диву, но один след от чужих губ на моей коже — и она теряет контроль.

Пальцы сами собой тянутся к шее, касаясь того самого места, где красуется синяк.

Вчерашняя ночь.

Секс, кстати, был отличным. Действительно качественным, горячим, без лишних соплей. Я снял напряжение, которое выкручивало мне яйца с момента нашей встречи у ресторана.

Я даже имени её не помню. То ли Лика, то ли Вика.

Зацепил её чисто на инстинктах, чтобы выбить из головы запах ванили и эти серые глаза. Мы просто поехали в отель, и она сделала всё, что от неё требовалось. Идеальное тело, нулевая смысловая нагрузка.

Но сейчас, глядя на то, как Кира меняет позу перед объективом, хищно выгибая спину, я понимаю: эта безымянная девица сослужила мне лучшую службу в жизни. Она стала идеальным триггером.

Мой взгляд скользит по левой руке Киры. В свете софитов на её безымянном пальце нагло сверкает помолвочное кольцо.

Тони. Значит, Тони.

Она играет в свою игру, прячется за этого рэпера, выставляет его как щит. Что ж. В любую игру можно играть вдвоем.

Я засовываю руку в карман джинсов и достаю телефон. Разблокирую экран.

Если у Киры есть её Тони-Джони, с которым она выходит в свет и строит иллюзию идеальной жизни, то почему я должен строить из себя скорбящего монаха? У меня тоже может быть кто-то.

Палец быстро листает список последних вызовов.

Нахожу номер, записанный просто одним эмодзи — бокалом шампанского. Та самая вчерашняя «подруга».

Я не собирался ей больше звонить. Думал, это разовая акция по сбросу давления. Но сейчас правила изменились.

Я смотрю на Киру. Она как раз поворачивает голову в мою сторону. Вспышка на секунду освещает её лицо, и наши взгляды встречаются. Я вижу, как напрягаются её плечи, как она чуть прикусывает нижнюю губу — свой старый, нервный жест.

Глядя ей прямо в глаза, я медленно, с легкой, дразнящей ухмылкой, подношу телефон к уху.

Гудки идут недолго.

— Да, котик? — раздается в трубке жеманный, радостный голос вчерашней ночи. — Я думала, ты не позвонишь.

— Привет. Какие планы на вечер?

— Для тебя — абсолютно свободна, — тут же мурлычет девица.

— Отлично. Я забронирую столик. Сброшу адрес.

— Буду ждать!

Я сбрасываю вызов и прячу телефон обратно в карман. Улыбка на моем лице становится шире.

Кира резко отворачивается от меня к фотографу, вздернув подбородок так высоко, что, кажется, сейчас сломает шею. Она начинает позировать с такой агрессивной, яростной отдачей, что даже стилисты испуганно перешептываются.

Злись, мелкая. Злись.

Посмотрим, на сколько тебя хватит, когда я начну играть по твоим правилам.

Съемка наконец-то сворачивается.

Кира, ни разу больше не взглянув в мою сторону, уходит в гримерку с прямой, как струна, спиной. Вокруг нее тут же начинает суетиться стайка ассистентов, а я отлипаю от сетки октагона и иду искать ту, которая держит все ниточки от этой идеальной глянцевой марионетки.

Алиса обнаруживается у плейбека. Она что-то увлеченно скроллит в планшете, попутно отдавая короткие команды осветителям.

Я подхожу к ней бесшумно, со спины. Нагло вытягиваю из её пальцев бумажный стаканчик с остывшим кофе, делаю глоток и морщусь. Дрянь редкостная.

— Эй! — она возмущенно оборачивается, но, увидев меня, лишь закатывает глаза и привычным жестом забирает свой кофе обратно. — Тебя в Америке манерам не учили, Романов?

Я опираюсь локтем о высокий стол, нависая над ней, и перехожу сразу к делу, без прелюдий.

— Где и когда Кира ужинает со своим Джони?

Алиса замирает. Она медленно опускает стаканчик, сдвигает свои массивные очки на кончик носа и смотрит на меня так, словно я спросил у нее секретные коды от запуска ядерных ракет.

— Чего? — искренне удивляется она. — Мне-то откуда знать?

Я молчу. Просто смотрю на нее сверху вниз своим самым невозмутимым, тяжелым взглядом, прекрасно зная, что на нее эти фокусы не действуют, но и она знает, что от меня так просто не отделаться.

Алиса тяжело, театрально вздыхает, скрещивая руки на груди.

— Тебе это зачем знать?

Я делаю полшага вперед, вторгаясь в её личное пространство. Склоняюсь к самому её уху и растягиваю губы в хитрой, обволакивающей улыбке.

— Али-и-иса… — тяну я её имя, надвигаясь на неё, как сытый кот на миску со сметаной, почти мурлыча.

Она фыркает, пытаясь сохранить лицо строгой бизнес-леди, но уголки её губ предательски дрогнули.

— Ой, обольститель хренов, — она отмахивается от меня планшетом, но не отстраняется. — С чего ты взял, что я вообще могу это знать, Ром?

— Потому что ты её агент, — спокойно и с абсолютной уверенностью констатирую я. — А значит, ты точно знаешь, где именно они сегодня будут ужинать, чтобы «совершенно случайно» послать туда нужных людей сфоткать их гребаную идиллию для светской хроники. Я знаю, как ты работаешь, Алис.

Она прищуривается, сканируя мое лицо. Мы слишком хорошо друг друга изучили за эти годы, чтобы играть в прятки. Она понимает, что я не отступлю, а я понимаю, что она уже готова сдать мне все явки и пароли просто ради того, чтобы посмотреть, что из этого выйдет. Алиса обожает хорошее шоу.

— Сегодня в восемь, — наконец сдается она, понижая голос. — В «Павильоне» на Патриках. У них столик на веранде.

Она вдруг хватает меня за лацкан рубашки, и её глаза становятся серьезными.

— Что ты собираешься устроить, Романов? Не глупи. Одно дело искры на площадке, а другое — публичный скандал. У неё контракт с ювелирным домом.

Я широко, искренне улыбаюсь. Адреналин уже бьет по венам, предвкушая вечер.

— Никаких скандалов. Исключительно светская беседа.

Не давая ей возможности прочитать мне еще одну лекцию о морали, я наклоняюсь и смачно, с громким звуком, целую её прямо в губы.

— Фу, дурак! — Алиса тут же начинает отплевываться и брезгливо вытирать рот тыльной стороной ладони, хотя в её глазах пляшут смешинки.

— Спасибо! — кричу я, уже развернувшись и шагая спиной вперед к выходу. Машу ей рукой. — С меня причитается!

Получить столик на веранде ресторана «Павильон» на Патриарших прудах вечером в пятницу — задача со звездочкой. А получить конкретный столик, вплотную прилегающий к тому, что забронирован на имя восходящей рэп-звезды, — это уже из разряда фантастики.

Но в Москве нет ничего невозможного, если у тебя есть наглость и достаточное количество нулей на банковском счете.

Метрдотель, вышколенный сноб в идеальном костюме, сначала вежливо улыбался и щебетал про «полную посадку» и «лист ожидания на месяц». Но когда я небрежно придвинул к нему по мраморной стойке сумму, равную его полугодовой зарплате, в его глазах вспыхнуло озарение. Внезапно выяснилось, что один столик «как раз только что отменили», и он совершенно случайно находится именно там, где мне нужно.

Деньги решают многое. А когда к деньгам прилагается спокойный, не предвещающий ничего хорошего взгляд человека, привыкшего брать свое, они решают всё.

Мы приехали за полчаса до времени «Ч». В девятнадцать тридцать.

Моя спутница — та самая вчерашняя ночная подруга, чей номер был записан у меня под эмодзи бокала — шла рядом, цокая каблуками. На ней было платье, которое больше походило на широкий пояс, и декольте, нарушающее законы гравитации. Идеальная, глянцевая, абсолютно пустая. То, что нужно для роли раздражителя.

Метрдотель с поклоном провел нас на веранду и отодвинул для нее стул.

Девица огляделась по сторонам, оценивая интерьер, публику и вид на пруд. Ее глаза загорелись тем самым узнаваемым блеском, который появляется у таких женщин при виде откровенного, тяжелого люкса.

— Офигеть, Ром… — проворковала она, наклоняясь ко мне так, чтобы я мог в деталях рассмотреть ее грудь. — Тут же так дорого. Это всё для меня?

Я вальяжно откинулся на спинку кресла, скользнув взглядом по пустующему соседнему столику. Расстояние между нами — метр. Идеально. Слышно будет каждое слово.

— А для кого еще, — хмыкнул я, делая знак официанту.

Я заказал самое дорогое шампанское из карты бара просто для того, чтобы занять её рот и руки. Пока она ворковала, щебетала о каких-то салонах красоты, Мальдивах и своих подругах, я методично отсчитывал минуты.

Восемь ноль-ноль.

Двери на веранду распахнулись.

Я сидел так, что вход был в зоне моего бокового зрения. Я даже не повернул головы. Продолжал делать вид, что внимательно слушаю щебетание своей блондинки, но всё мое тело натянулось, как струна. Инстинкты хищника взвыли.

Они вошли.

Даже не глядя на неё в упор, я почувствовал, как изменился воздух. Услышал этот дурацкий, громкий, абсолютно неуместный в таком заведении голос её «Джони-Тони».

— Йоу, братик, наш стол где? Там, у окна? От души!

Я ждал. Ждал, когда она пройдет мимо. Ждал, когда её взгляд зацепится за меня. Предвкушал, как дрогнет её идеальная ледяная маска, когда она поймет, что я сижу здесь, в метре от неё, с другой бабой, наслаждаясь жизнью.

Я медленно поднес бокал с виски к губам, приготовившись к визуальному удару.

Но сценарий с треском полетел к чертям.

Моя блондинка вдруг замерла на полуслове. Её глаза округлились, рот приоткрылся, а в следующую секунду она издала такой ультразвуковой визг, что у меня чуть барабанные перепонки не лопнули:

— Кира!!!

Я поперхнулся виски.

Что?

Опускаю бокал, медленно поворачиваю голову.

Кира застыла в полушаге от нашего столика. На ней шикарный костюм молочного цвета с юбкой в пол, волосы уложены волосок к волоску. Её фарфоровое лицо на долю секунды искажается от искреннего, неконтролируемого шока. Её огромные серые глаза перескакивают с моей блондинки на меня, потом снова на блондинку.

Пазл в моей голове складывается с оглушительным щелчком.

Моя ночная «разрядка» — её знакомая. Подруга. Да ладно?!

Внутри меня поднимается дикая, просто сумасшедшая волна адреналина и самодовольства.

Господи, какой же я гений!

Судьба — красивая сука, но сегодня она явно на моей стороне. Я хотел просто помаячить у Киры перед глазами, а вытащил джекпот. Подцепил девку из её же тусовки!

Кира быстро берет себя в руки. Ледяная броня захлопывается с тихим лязгом. Она выпрямляет спину и натягивает на лицо дежурную, светскую улыбку.

Моя спутница уже вскочила со стула и бросилась к ней обниматься.

— Кирочка! Обалдеть! — пищит блондинка, целуя воздух около её щеки. — А ты какими судьбами тут?

— Привет… Анжелика, — ровным, почти замораживающим тоном отвечает Кира, позволяя себя обнять.

Анжелика? Твою мать. Я всю ночь называл её Викой. Или Ликой. Пофиг.

— А мы тут с моим молодым человеком ужинаем, — гордо заявляет теперь уже Анжелика, разворачиваясь и делая широкий жест в мою сторону. — Рома, познакомься! Это Кира, мы с ней в одном агентстве раньше числились. Кира, это Рома. Мой… ну, ты понимаешь.

Я медленно, с вальяжной грацией хищника поднимаюсь из-за стола. Засовываю одну руку в карман брюк, а вторую протягиваю Кире. На моем лице — маска вежливого, абсолютно безразличного интереса.

— Очень приятно.

Кира смотрит на мою протянутую руку так, словно это ядовитая змея. Она понимает правила игры. И она принимает их.

— Взаимно. — она вкладывает свои тонкие, холодные пальцы в мою ладонь.

— О, Ликуся! — раздается сзади громовой бас Тони.

Он подходит к нам.

Лика? Значит, Кира назвала её полным именем, а этот клоун использует сокращение.

Анжелика-Лика радостно всплескивает руками.

— Тони! Приветики!

Она шагает к нему. И вот тут происходит то, от чего у меня внутри всё мгновенно кристаллизуется.

Лика обнимает его. Тянется, целует в щеку. Вроде бы обычное светское приветствие.

Но я боец. Мой глаз натренирован замечать микроскопические движения, изменения стойки, смещение центра тяжести.

Я смотрю на Тони. Его левая рука ложится на талию Лики, а потом плавно, уверенно и абсолютно по-хозяйски скользит вниз.

Прямо на задницу.

Твою ж...

Он ее трахает.

Кира

Ублюдок.

Тварь.

Самовлюбленный, циничный, беспринципный мудак.

Мой внутренний словарь нецензурной брани, который я тщательно скрывала за фасадом светской леди, сейчас пополнялся новыми, изощренными этажами. Я перебирала в уме все проклятия мира, мысленно наматывая кишки Романова на его же собственную самоуверенную ухмылку.

Когда я увидела его за столиком с Анжеликой у меня внутри словно разорвалась граната с битым стеклом.

С Ликой! Боже, из всех женщин Москвы он подцепил именно этот ходячий набор силикона и брендовых шмоток с интеллектом хлебного мякиша.

Он притащил её сюда. Сюда! В ресторан, где у меня был забронирован столик. Знал ли он? Конечно, знал. Это не совпадение. Это спланированная, хладнокровная казнь.

— Слушайте, а че мы будем по разным углам жаться? — пробасил Тони, обнажая свои виниры. — Веранда-то не резиновая. Йоу, официант! А ну-ка сдвиньте нам столы! Сделаем общий вайб, посидим по-братски!

У меня внутри всё оборвалось.

— Тони, — я попыталась перехватить его руку, натягивая самую ласковую улыбку, на которую была способна. — Милый, мы же хотели поужинать вдвоем. Обсудить меню на свадьбу…

— Да успеем мы меню обсудить, малая! Тут же свои люди! Ликуся, садись рядом! Ромыч, падай!

Я бросила на Рому умоляющий взгляд.

Откажись.

Скажи, что вы хотите уединения.

Скажи, что тебе не интересен рэп. Сделай хоть что-нибудь!

Но этот подонок лишь медленно, растягивая губы в дьявольской ухмылке, кивнул.

— С удовольствием составим вам компанию.

Официанты, вышколенные до автоматизма, в ту же секунду сдвинули два столика.

И вот мы сидим.

Тони и Лика с одной стороны, я и Рома — с другой. Прямо друг напротив друга. Нас разделяло не больше метра белой крахмальной скатерти.

Метр, который казался мне линией фронта.

— Так прикинь, Тони, мне вчера в ЦУМе тупо не досталась та лимитированная сумка! — тут же защебетала Лика, наклоняясь вперед и вываливая свое декольте прямо на стол. — Я им говорю — я же инфлюенсер, а они мне про какую-то очередь!

— Да ты че! Беспредел вообще, — закивал Тони, отправляя в рот кусок тартара. — Надо было мне набрать, я бы директора их напряг. Мы бы этот вопрос на раз-два порешали.

Их беседа полилась сплошным потоком бессмысленного, тупого трепа. Они обсуждали бренды, тачки, охваты в соцсети и какого-то кальянщика из Дубая. Они были так увлечены друг другом и звуком собственных голосов, что абсолютно, тотально не замечали того ядерного реактора, который плавился прямо у них под носами.

Я не смотрела на Тони. Я смотрела только на него.

Рома сидел, вальяжно откинувшись на спинку кресла. Его пиджак был расстегнут, белая рубашка натягивалась на широких плечах.

Он молчал.

Он просто смотрел на меня.

Его взгляд был тяжелым, как свинец. Он не отрывался от моего лица ни на секунду. Скользил по моим губам, спускался к вырезу, а затем медленно возвращался к глазам. В этом взгляде не было стеснения или попытки скрыть интерес. Это был взгляд абсолютного, уверенного в себе хищника, который загнал добычу в угол и теперь играет с ней перед тем, как сожрать.

«Ненавижу», — кричали мои глаза.

«Я знаю. И мне плевать», — отвечала его ухмылка.

Мой взгляд скользнул к его шее. Из-под расстегнутого воротника рубашки предательски выглядывал край того самого багрового засоса. Мой желудок сделал кульбит.

Я представила, как эта силиконовая кукла стонала под ним. Как его грубые, мозолистые ладони сжимали её. Как он целовал её так же, как на улице целовал меня.

Мразь. Какая же он мразь.

Я вздернула подбородок, вложив в свой взгляд столько презрения и холода, что им можно было заморозить ад.

Рома уловил траекторию моего взгляда. Он издевательски медленно поднял руку и почесал шею ровно в том месте, где был засос.

Я взяла вилку и с такой силой вонзила её в кусок стейка на своей тарелке, что зубцы скрежетнули по фарфору. Звук получился резким, неприятным.

— Ой, Кир, ты чего такая нервная? — Лика прервала свой монолог о филлерах и посмотрела на меня. — У тебя всё хорошо? Ты прям бледная какая-то. Может, устрицы несвежие?

— У меня всё просто великолепно, Анжелика, — процедила сладким, как патока, голосом. — Просто мясо оказалось… жестковатым. Не люблю, когда попадается дешевка, которую пытаются выдать за премиум.

Рома усмехнулся. Взял свой бокал с виски, салютуя мне.

— А ты не жуй, Кира. Глотай целиком. Или зубы сломаешь. С такими вещами нужно уметь обращаться. Опыт нужен.

Краска мгновенно залила мои щеки.

Тони, не уловив двойного дна, радостно заржал:

— Во-во, братан, дело говоришь! Моя малая вечно всё усложняет. Ей бы расслабиться. А ты вообще чем по жизни двигаешься, Ромыч? Бизнес, крипта? Вид у тебя серьезный.

Рома медленно оторвал от меня взгляд и посмотрел на Тони.

— Я бью людей.

— Эм… В смысле? — Тони нервно сглотнул.

— В прямом. Я владелец бойцовских клубов. ММА. Мы берем тех, кто слишком много болтает, запираем в клетке и учим манерам, — Рома сделал глоток виски. — А еще я беру то, что принадлежит мне. Рано или поздно.

Сказав это, он снова перевел взгляд на меня.

— Ой, как брутально! — взвизгнула Лика, захлопав в ладоши. — Я обожаю сильных мужчин! Настоящий альфа!

Я стиснула зубы.

— На твоем бы месте я была осторожнее, Лика. Такие мужчины быстро перегорают.

Рома подался вперед.

— Я никогда не перегораю, Кира.

— Кир, а ты не знаешь, где тут дамская комната? — вдруг спросила Лика, захлопав наращенными ресницами и прерывая наше негласное состязание в гляделки.

— Понятия не имею.

— О, я покажу! — тут же подскочил Тони с энтузиазмом, которого хватило бы на сбор стадиона. — Мне тоже надо отлить. Погнали, Ликуся!

Они быстро ретировались, лавируя между столиками, и оставили нас вдвоем.

Тишина между нами мгновенно стала плотной, искрящейся от напряжения. Как только широкая спина Тони скрылась за дверями ресторана, я подалась вперед, опираясь локтями о край стола.

— Зачем ты тут?

Рома вскинул брови в картинном, абсолютно фальшивом изумлении.

— В смысле? Ужинаю со своей девушкой.

— Девушкой? — я не выдержала и издала короткий, едкий смешок. — Ты серьезно? Анжелика — твоя девушка?

Он лениво пожал плечами, крутя в руке стакан с золотистой жидкостью.

— А почему нет? Красивая, мозг не компостирует, отлично сосет. Что еще нужно мужику для счастья?

У меня буквально глаза на лоб полезли от его непробиваемой наглости.

— Ты идиот? — вырвалось у меня прежде, чем я успела себя остановить.

— Да вроде нет. А ты дура?

— Что?

— Ты же в курсе, чем они там сейчас занимаются? — он небрежно кивнул в ту сторону, куда ушла наша «сладкая парочка».

Я внутренне подобралась. Инстинктивно опустив глаза, я принялась нервно разглаживать белоснежную тканевую салфетку на своих коленях, лишь бы не смотреть на него.

— Справляют нужду?

Рома усмехнулся.

— Точно. Он опустошает свои яйца, а она высасывает из него пропуск в вашу элитную тусовку и спонсорство для своих новых лимитированных сумок. Идеальный симбиоз.

Я снова рассмеялась.

— И зная это, ты всё равно называешь её своей девушкой? Какое жалкое зрелище, Романов.

Он подался вперед.

— А ты, зная это, всё равно называешь его своим женихом?

Я замерла, судорожно сглотнув.

Слова застряли в горле, потому что крыть было нечем.

— Это… это другое. Это взаимовыгодное партнерство. Статус.

Рома медленно поставил стакан с виски на стол.

А затем раздался резкий, царапающий звук ножек по паркету. Он одним плавным движением отодвинул свой тяжелый стул, переставил его за угол стола и оказался вплотную ко мне.

Настолько близко, что наши колени соприкоснулись, а его запах — терпкий, дурманящий, смешанный с ароматом дорогого алкоголя — полностью вытеснил кислород из моих легких.

— Статус, значит? — его голос понизился до бархатного, темного шепота, от которого по моей спине побежали мурашки.

Прежде чем я успела возмутиться или отодвинуться, его рука нырнула под длинную белоснежную скатерть.

Мое сердце пропустило удар.

Его ладонь легла прямо на мое колено. Сквозь тонкий шелк юбки я физически ощутила жар его тела.

— Рома… — выдохнула, почти в панике оглядываясь по сторонам. Веранда была полна людей, играл легкий джаз, звонко чокались бокалы. Мы были на виду у всех. — Что ты делаешь? Руку убери.

— А то что? Позовешь своего жениха? Который прямо сейчас зажимает в туалете мою девушку?

Его ладонь медленно, неотвратимо поползла вверх по моему бедру.

— Не надо… — прошептала, но это прозвучало жалко.

Я зажмурилась.

Тело предавало меня с пугающей скоростью.

Каждое движение его пальцев посылало разряды тока прямо в низ живота.

— Ты можешь врать журналам, Алисе, своему клоуну, — его дыхание обжигало мне шею. Он говорил медленно, вкрадчиво, словно гипнотизировал. — Ты можешь врать даже самой себе, Кира. Но твое тело… оно мне не врет. Оно помнит.

Его рука поднялась еще выше. Дыхание со свистом вырвалось из моих легких, когда его пальцы достигли кружева моих трусиков.

Я свела ноги, пытаясь остановить его, но Рома легко, с пугающей мужской силой раздвинул мои колени.

— Ром, пожалуйста… мы в ресторане… — мой шепот превратился в прерывистый стон.

Я прикусила внутреннюю сторону щеки чтобы не издать ни звука.

— Я знаю, где мы.

Его пальцы уверенно легли поверх тонкого кружева. Он не стал церемониться. Жестко, но с убийственной точностью он нажал на самый чувствительный центр.

Меня выгнуло навстречу его руке.

Под столом, скрытая от посторонних глаз, я буквально плавилась.

Он начал массировать меня прямо через ткань — ритмично, настойчиво, сводя с ума.

Кружево мгновенно стало влажным. Я поплыла. Вся моя злость, вся моя обида, вся моя семилетняя ненависть растворились в этой животной, пульсирующей похоти.

Я поплыла.

Вся моя злость, вся моя обида, вся моя семилетняя ненависть растворились в этой животной, пульсирующей похоти.

— Видишь? — горячо прошептал Рома, увеличивая темп, его большой палец безжалостно дразнил меня, заставляя терять остатки рассудка. — Ты течешь только от одного моего прикосновения. Тебе не нужен статус. Тебе нужен я.

Воздуха не хватало, перед глазами всё плыло. Я была на грани. Ещё несколько секунд этого мучительного, запретного массажа, и я кончу прямо здесь, за столом, на глазах у десятков людей.

Я уже приоткрыла губы, готовая сорваться в пропасть, готовая сдаться ему полностью…

— Да ладно тебе, Ликуся, ты гонишь! — оглушительный, гогочущий голос Тони разорвал интимный полумрак.

— Честное слово, Тони, так и было! — вторила ему Анжелика своим ультразвуковым смехом.

Они вывалились на веранду, шумные, растрепанные, с раскрасневшимися лицами, явно довольные друг другом.

Рома замер на долю секунды.

А затем его рука плавно, абсолютно невозмутимо выскользнула из-под скатерти.

Я резко захлопнула ноги, судорожно втягивая воздух, как выброшенная на берег рыба.

Меня трясло так сильно, что я едва могла удержаться на стуле. Сердце билось где-то в горле, внизу живота пульсировала невыносимая, неутоленная пустота, а лицо горело огнем.

Рома же, словно ничего не произошло, спокойно отодвинул свой стул на место. Вальяжно откинулся на спинку, взял со стола бокал с виски и сделал медленный, издевательский глоток, глядя на меня потемневшими, полными торжества глазами.

— Ну что, молодежь, — громко и приветливо произнес он подошедшим Тони и Лике. — Всё обсудили? А то Кира тут уже заскучала.

Кира

Уходить.

Мне нужно уходить.

Срочно.

Прямо сейчас, пока я не задохнулась, пока не выдала себя с головой. Низ живота пульсирует так, что каждый удар сердца отдается там тупой, ноющей болью.

Я сижу прямая, как струна, механически кивая на какую-то очередную чушь, которую несет Тони, и пытаюсь просто дышать.

Вдох. Выдох.

Всё как в тумане. Официант приносит счет. Тони что-то гогочет, Лика виснет на Роме, а я считаю секунды, молясь, чтобы этот кошмар закончился.

Мы встаем.

У меня ватные ноги. Боюсь, что упаду прямо здесь, на глазах у всей веранды.

Они начинают прощаться.

Тони жмет Роме руку, выдавая свои коронные «бро», «на связи», «было четко». Рома отвечает ему с такой идеальной, непроницаемой вежливостью, что мне хочется закричать.

И тут он поворачивается ко мне.

Шаг.

Он оказывается непозволительно близко. В нос снова ударяет его запах.

— Приятно было познакомиться, Кира, — произносит он громко с обходительной, почти светской улыбкой.

Он делает полшага вперед и приобнимает меня.

Его тяжелая, горячая рука ложится мне на спину, между лопаток, властно прижимая к своей каменной груди. На секунду меня окутывает его теплом, и я инстинктивно, по-предательски, замираю, теряя волю к сопротивлению.

Он склоняет голову. Его губы оказываются у самого моего уха. Горячее дыхание обжигает кожу, пуская табун мурашек по шее.

— Ляжешь еще раз под этого размалеванного клоуна, и я ему ноги переломаю. Ты меня знаешь.

Моя душа с грохотом рушится в пятки.

Сердце останавливается, пропуская удар.

Он отстраняется так же плавно, как и подошел. На его лице играет легкая, абсолютно очаровательная улыбка. Смотрит мне в глаза, и в его взгляде — ни капли шутки. Там приговор.

Стою парализованная. Воздух застрял в горле. Я даже моргнуть не могу, глядя в эту штормовую бездну его глаз.

— Взаимно, — выдавливаю пересохшими губами, и это стоит мне всех оставшихся в организме сил.

— Ну че, малая, погнали! — Тони бесцеремонно хлопает меня по плечу, вырывая из оцепенения. — Бывай, Ромыч! Ликуся, на созвоне!

Я разворачиваюсь на деревянных ногах и иду к выходу. Спиной, затылком, каждым оголенным нервом я чувствую его взгляд. Он прожигает меня насквозь, клеймит, ставит свою метку.

Как только мы оказываемся на улице и дверца моего «Майбаха» спасительно захлопывается, отрезая нас от ночной Москвы и от него, меня начинает трясти. Крупной, неконтролируемой дрожью.

— Водила, трогай, — командует Тони, откидываясь на сиденье и доставая телефон. — Нормальные ребята. Ромыч ровный тип, хоть и напряженный какой-то.

Тони что-то бубнит дальше, но до меня доносится лишь белый шум. Я вжимаюсь в кожаный салон, отворачиваясь к тонированному окну.

Экран моего телефона, зажатого в руке, внезапно загорается. Короткая вибрация бьет по натянутым нервам, как разряд тока.

Неизвестный номер.

Но мне не нужен определитель, чтобы понять, кто это. Я кожей чувствую его тяжелый, пронизывающий взгляд даже сквозь пиксели экрана.

Открываю сообщение.

«Вы живете вместе?»

У меня перехватывает дыхание. Какая ему разница?! Какое право он имеет лезть в мою жизнь?

Пальцы яростно, с остервенением бьют по клавиатуре.

«Иди к черту.»

Ответ прилетает мгновенно, словно он и не отрывал взгляда от телефона.

«Давай адрес, приду.»

Я нервно сглатываю. Представляю, как этот танк вламывается в мой пентхаус и… От одной только мысли пульс улетает в космос.

«Откуда у тебя вообще мой номер, Романов?»

«Твоя подруга очень отзывчивая. Адрес, Кира.»

Лика. Ну конечно. Эта пустоголовая силиконовая кукла слила мой личный номер первому встречному мужику с красивым прессом и дорогими часами, стоит ему только пальцем поманить.

«Зачем?» — печатаю.

Три точки на экране пульсируют. Он набирает сообщение.

«Или ты мне даешь адрес и я еду к тебе, или я сейчас еду к твоей подруге. Выбирай.»

Тихо фыркаю, глядя на светящийся экран. Угрожает он мне. К Лике он поедет. Да плевать ему на Лику, и мы оба это прекрасно знаем. Он вышвырнет её из своей машины при первой же возможности, если уже этого не сделал.

«Так себе угроза, делай что хочешь», — быстро отправляю и блокирую телефон, бросая его на сиденье рядом с собой.

Но где-то там, глубоко внутри разливается странное, пугающе чувство.

— Сука, — вырывается у меня вслух. Сквозь стиснутые зубы.

Тони, до этого увлеченно скролливший ленту, тут же отрывается от экрана и непонимающе оборачивается ко мне.

— Чего? Кому ты там?

Я резко поворачиваю голову, выплескивая на него весь накопившийся, нерастраченный адреналин. Вспоминаю, как на прощание этот идиот радостно жал Романову руку и сыпал своими тупыми идеями.

— Я не тебе. Ты какого хера, скажи мне, позвал их в наш отпуск?!

Мысль о том, что мне придется терпеть присутствие Ромы и его силиконовой подстилки еще и на побережье, куда нас с Тони отправляют для пиар-кампании, окончательно выводит меня из себя.

Тони вскидывает руки в защитном жесте, сверкнув золотыми браслетами.

— Эй, воу-воу, тормози, малая! Я вообще туда ехать не хотел, это все наши менеджеры! Они сказали, надо делать контент, коллаборации хуё-моё. А Ромыч — нормальный тип, у него бизнес, элитный клуб, охваты могут взлететь. И Ликуся с нами будет, вам же девчонкам веселее. Чё ты завелась-то?

— Веселее?! — я почти срываюсь на крик, но вовремя беру себя в руки, понижая голос до ледяного шипения. — Тони, это наша поездка. Помолвленной пары. Нас там папарацци будут снимать. Зачем мне там чужой мужик со своей эскортницей?

— Да ладно тебе, Кир, не душни, — он отмахивается и снова утыкается в телефон. — Будет круто. На яхте погоняем, Ромыч про бои расскажет. Он мужик ровный, я сразу просек.

Я отворачиваюсь к окну, прикрывая глаза.

«Ровный мужик».

Если бы ты знал, Тони, что этот «ровный мужик» только что довел твою фиктивную невесту до оргазма прямо у тебя под носом, ты бы сейчас не планировал с ним покатушки на яхте.

Телефон на сиденье снова коротко вибрирует.

Я не хочу смотреть. Обещаю себе, что не прикоснусь к нему до самого дома. Но рука предательски тянется сама.

Одно новое сообщение.

Палец замирает над экраном, а потом я все-таки смахиваю уведомление.

Это не текст. Это фотография. Сделанная из окна машины. На ночной улице, недовольно скрестив руки на груди, стоит Лика. Ее откровенное платье развевается на ветру, а лицо перекошено от возмущения.

Под фотографией короткий текст:

«Твой адрес у меня и так был. Буду через десять минут. Позаботься о том, чтобы твой ручной пудель ушел».

Воздух со свистом вырывается из моих легких.

Он знал адрес. Все это время знал, просто издевался, проверял меня! Играл, как кошка с полумертвой мышью.

Десять минут.

Я судорожно смотрю на электронные часы на приборной панели. Мы подъезжаем к нашему комплексу. Мы будем там примерно в то же время.

«Майбах» плавно тормозит на подземной парковке нашего элитного жилого комплекса.

Я судорожно сжимаю в руках сумочку, чувствуя, как под кожей вибрирует паника. Десять минут, скорее всего, уже истекли. Он может быть где угодно. В лобби, у лифтов, на моем этаже.

— Ну че, малая, я к себе, биты послушаю, — Тони зевает, выбираясь из машины.

В этом был весь секрет нашей «идеальной пары». Мы не жили вместе. Для прессы и фанатов мы делили роскошный пентхаус, но по факту Тони купил квартиру на одном этаже со мной. Две разные двери в конце длинного коридора. Удобно для создания иллюзии и идеально для того, чтобы мы не поубивали друг друга в быту.

Мы поднимаемся в лифте в абсолютной тишине. Тони втыкает в телефон, а я гипнотизирую цифры на табло.

Только бы его там не было. Только бы Романов не стоял на этаже.

Двери бесшумно разъезжаются. Коридор пуст. Никого.

Я выдыхаю так резко, что Тони бросает на меня удивленный взгляд.

— Зайти к тебе? — лениво предлагает он, переминаясь с ноги на ногу у своей двери. — Киношку включим.

— Нет! — выпаливаю я слишком быстро и тут же беру себя в руки, потирая виски. — Тони, у меня голова раскалывается. Завтра тяжелый день. Давай каждый к себе.

— Базару ноль. Сладких снов, бейба.

Он скрывается за своей массивной дверью.

Я подлетаю к своей, прикладываю палец к сканеру отпечатка. Замок тихо щелкает. Я вваливаюсь в прихожую, захлопываю дверь и прислоняюсь к ней спиной, закрывая глаза.

Тишина.

Слава богу. Блефовал. Просто трепал мне нервы, брал на понт, как он любит это дела…

Три коротких, глухих, но властных удара в дверь за моей спиной заставляют меня подпрыгнуть на месте.

Сердце обрывается и падает куда-то в район желудка.

Он не блефовал. Он просто ждал, пока Тони скроется у себя.

Руки дрожат, когда я тянусь к замку. Я знаю, что если не открою, этот ненормальный просто вынесет дверь или начнет ломиться так, что сбежится охрана всего комплекса.

Распахиваю дверь.

Рома стоит на пороге. В расстегнутом пальто поверх той самой рубашки, огромный, тяжелый, с потемневшими глазами, в которых плещется настоящая буря.

— Ну вот какого черта ты делаешь?! — злобно шиплю.

Хватаю его за рукав пальто и с силой втаскиваю его в свою квартиру, тут же захлопывая за ним дверь.

— А если тебя кто-то увидел?! Что обо мне подумают?! У нас камеры на каждом шагу!

Рома не отвечает. Он смотрит на меня сверху вниз с такой снисходительной, хищной усмешкой, что мне хочется его ударить.

Он неспешно скидывает пальто, бросая его на пуфик. Затем, абсолютно не обращая внимания на мою истерику, разувается, аккуратно сдвигая свои кроссовки в сторону, и по-хозяйски проходит вглубь квартиры.

Просто идет вперед, засунув руки в карманы брюк, словно он здесь живет. Словно это он оплачивает счета.

— Романов, я с кем разговариваю?! — иду за ним следом, задыхаясь от ярости. — Пошел вон отсюда! Сейчас же!

Он останавливается посреди моей огромной, вылизанной до блеска гостиной. Медленно обводит взглядом минималистичный интерьер. Белые стены, холодный камень, черная кожа диванов, ни одной лишней детали.

— Холодно тут у тебя, — наконец произносит он своим низким бархатным голосом, поворачиваясь ко мне. — Как в морге. Идеально подходит для ледяной королевы.

— Тебя не спрашивали! Выметайся! Ты добился своего, поиграл на моих нервах, самоутвердился! Что тебе еще нужно?!

Он делает шаг ко мне. Я инстинктивно пячусь, пока не упираюсь спиной в холодную поверхность мраморного кухонного острова.

Рома подходит вплотную. Опирается руками о столешницу по обе стороны от моих бедер, запирая меня в ловушку. Нависает так, что я снова чувствую этот терпкий запах виски на его губах.

— А где же твой верный пудель? — обманчиво мягко интересуется он, скользя взглядом по моему лицу. — Я-то думал, вы тут сейчас будете меню на свадьбу обсуждать. А он, оказывается, в соседнюю дверь шмыгнул.

Мои глаза расширяются. Он видел.

— Не твое дело.

— Моё, Кира. Всё, что касается тебя, — моё дело. — Он наклоняется еще ближе, его нос почти касается моего. — Вы даже не живете вместе. Вы не спите вместе. Вся эта ваша помолвка — такой же дешевый, пластиковый фейк, как и он сам. Ты сидела напротив него, а хотела меня.

— Ты животное! — бью его свободной рукой в грудь, но это всё равно что бить бетонную стену.

— Да и тебе это нравится.

Он резко, одним движением подается вперед, вжимая меня в холодный мрамор своим горячим, тяжелым телом.

Воздух со свистом вырывается из моих легких.

— Ты ушла, бросив меня, — его голос падает до хриплого, пробирающего до костей шепота. — Кричала, что ненавидишь. Ты сделала всё, чтобы я чувствовал себя куском дерьма, когда улетал. А теперь посмотри на себя.

Его свободная рука ложится мне на шею, большие пальцы надавливают на пульсирующую вену.

— Одно касание, Кира. Одно. И ты плывешь.

Я смотрю в его глаза, и по моим щекам вдруг катятся злые, горячие слезы бессилия. Я ненавижу его. Ненавижу себя.

— Зачем ты пришел? — шепчу — Зачем ты ломаешь мне жизнь?

Рома замирает. В его взгляде вспыхивает победное, дикое торжество.

— Ты мне нужна.

— Я не твоя!

— Моя, — отрезает он, и в этом слове нет ни капли сомнения. — Ты была моей с той самой ночи. И ты будешь моей. А твой татуированный клоун пойдет искать себе другую марионетку для пиара.

— Ты не посмеешь…

— Посмею, Кира. Я не тот пацан, который послушал твоего брата и ушел в сторону, чтобы дать тебе «нагуляться». Я вернулся. И я заберу свое.

Он наклоняется, и его губы накрывают мои.

В этот раз в поцелуе нет уличной ярости. В нем — абсолютная, глухая, собственническая уверенность. Он целует меня так, словно ставит клеймо. Медленно, властно, проникая языком глубоко, заставляя меня приоткрыть губы и сдаться.

Мои руки, которые секунду назад пытались его оттолкнуть, предательски скользят вверх, по его плечам, вплетаясь в жесткие темные волосы. Я отвечаю ему. Отвечаю с той же отчаянной, больной жаждой.

Семь лет я ждала, когда этот кошмар закончится. А он только начинался.

Роман

— Ой, бля-я-я… не могу… — Ден сгибается пополам, упираясь руками в колени, и его хохот гулким эхом разносится по пустым стенам нашего нового, еще не открытого клуба. — Ромыч… гроза октагона… Чемпион, мать твою!

Я сижу на краю жесткой скамьи в раздевалке, широко расставив ноги, и мрачно смотрю на своего партнера. Между бедер у меня покоится увесистый пакет со льдом, заботливо обмотанный чистым махровым полотенцем.

Холод обжигает кожу, но это ничто по сравнению с тупой, пульсирующей болью, которая отдает куда-то в самый низ живота при каждом неосторожном вздохе.

— Заржешь еще раз, и я тебе кадык вырву, — цежу сквозь стиснутые зубы, стараясь не шевелиться. — Фигурально выражаясь. Потому что физически я сейчас даже встать не смогу.

Ден пытается выпрямиться, вытирая выступившие от смеха слезы, но смотрит на конструкцию у меня в паху, и его снова срывает в истерику.

— Прости… прости, брат, — хрюкает он, сползая по стенке. — Но это просто эпик. Тебя! Вырубила баба! Ударом колена! Да еще после того, как ты её поцеловал! Ты что, язык ей в гланды засунул, что она так отреагировала?

Я тяжело вздыхаю и откидываюсь затылком на холодную стену раздевалки.

Всю ночь я не спал. Я менял гребаный лед каждые полчаса, курсируя между морозилкой и диваном в позе подстреленного краба. Утром, проклиная всё на свете, потащился к урологу в частную клинику. Врач, седой мужик с понимающим взглядом, долго меня щупал, отправил на УЗИ, а потом вынес вердикт: «Жить будете, Роман Александрович. Сильный ушиб, гематома. Опухоль спадет через пару дней, функционал не пострадает. Но с темпераментными дамами будьте аккуратнее».

Функционал не пострадает. Спасибо и на этом.

Имени той «темпераментной дамы» я Дену, естественно, не назвал. Сказал просто — пересекся со старой знакомой, слово за слово, искры полетели. Поцеловал, думая, что она тоже этого хочет. А она, видимо, передумала. Резко и радикально.

Самое паршивое заключалось в том, что я не ошибся. Она хотела. Я чувствовал, как она обмякла в моих руках, как её губы раскрылись навстречу моим, как она запустила пальцы в мои волосы. Она отвечала мне с той же отчаянной, больной жаждой, с которой я на неё накинулся.

Но потом её ледяная броня дала трещину, страх взял верх над инстинктами, и в ход пошло колено. Точно. Профессионально. Прямо в цель. Я рухнул на колени прямо на её дорогой мраморный пол, а она, тяжело дыша и сверкая бешеными серыми глазами, перешагнула через меня, бросила «Пошел вон» и заперлась в спальне.

— Заслужил, — глухо бормочу я, чуть поправляя лед. Боль снова простреливает по нервам. — Я сам черту перешел.

— Да какую черту, Ром? — Ден наконец-то берет себя в руки, подходит к кулеру и наливает воду. — Если баба отвечает на поцелуй, а потом бьет по яйцам — это не ты черту перешел, это у неё беды с башкой. Истеричка какая-то.

«Истеричка». Нет, Ден. Это не истерика. Это паника человека, чей идеально выстроенный, фальшивый мир я попытался проломить голыми руками.

— Проехали, — отрезаю я, закрывая тему. — Что у нас по поставщикам? Маты в зону кроссфита когда привезут?

Ден переключается на рабочий режим, достает планшет и начинает зачитывать графики поставок. Я слушаю вполуха, стараясь концентрироваться на цифрах, а не на боли и не на вкусе её губ, который до сих пор преследует меня.

Мы выходим из раздевалки в основной зал. Я передвигаюсь медленно, слегка вразвалочку — походка старого ковбоя, слезшего с бешеной лошади. Ден тактично старается не смотреть на мои ноги.

Клуб еще закрыт для посетителей. На входе висит табличка «Технические работы», автоматические двери обесточены. Мы ждем Влада с ключами от щитовой.

Вдруг раздается глухой стук в стеклянную дверь центрального входа. Кто-то дергает ручку, понимает, что закрыто, и начинает стучать настойчивее.

— Кого там принесло? — хмурится Ден. — Влад, что ли, ключи забыл?

Он идет к дверям и вручную раздвигает створки.

В зал вваливается мужчина.

Я стою метрах в десяти от входа, опираясь поясницей на сетку октагона, и щурюсь, пытаясь рассмотреть незваного гостя.

Первая мысль: бомж. Или какой-то алкаш с улицы забрел погреться.

Мужик одет в потертую, лоснящуюся на локтях куртку. На ногах грязные кроссовки. Волосы сальные, отросшие, на лице — неопрятная, кустая борода, скрывающая половину лица. Но самое главное — фигура. Он сутулится, а под расстегнутой курткой выпирает оплывший, рыхлый живот любителя дешевого пива.

— Эй, уважаемый, мы вообще-то закрыты! Технический перерыв! — рявкает Ден, делая широкий шаг навстречу незваному гостю, чтобы выставить его за дверь. — Идите проспитесь, тут вам не ночлежка.

Мужик останавливается. Тяжело, со свистом втягивает воздух носом. Он даже не смотрит на Дена. Его мутный, покрасневший, но всё еще цепкий взгляд шарит по залу, обходит тренировочные клетки, ряды груш и наконец намертво фиксируется на мне.

Я стою у октагона, чувствуя, как холодный пот медленно ползет по позвоночнику. И дело не в боли в паху.

Дело в том, что под слоем грязи, сальной бородой и одутловатостью спившегося человека я узнаю эти черты лица. Те самые глаза, которые когда-то смотрели на меня с высокомерием и ненавистью.

— Рома, — хрипит мужик. Голос сорванный, булькающий, словно он полоскал горло битым стеклом. — Здорово, чемпион.

Ден резко оборачивается ко мне, вскидывая брови.

— Ты знаешь его?

Я делаю медленный, глубокий вдох. Снимаю лед, откладываю его на скамейку и, стараясь не морщиться от тупой боли, выпрямляюсь. Делаю несколько шагов вперед.

— Знаю. Оставь нас, Ден. Иди проверь, что там Влад с ключами застрял.

Партнер переводит недоверчивый взгляд с меня на мужика, но спорить не ставит. Пожимает плечами и скрывается в коридоре,

— Егор.

Брат Киры. Человек, который семь лет назад бросал мне в лицо слова о том, что я ломаю его сестре жизнь.

Тот, кто внушал ей, что я — лишь ошибка её молодости, грязный боец без будущего. Тот, чью фамилию она сменила, лишь бы вычеркнуть его из своей новой, глянцевой реальности.

От того лощеного, самоуверенного бизнесмена не осталось ничего. Передо мной стояла его опустившаяся, спившаяся тень.

Егор кривит губы в подобии усмешки.

— Узнал. Надо же, — он делает шаткий шаг вперед, окидывая взглядом зал — А я вот, признаться, сомневался. Думал, может, обознался. Видел твою рожу в новостях. «Американский инвестор», «король ринга»… Хорошо устроился, Рома. Америка пошла на пользу.

— Что тебе нужно?

Я даже не меняю позы, продолжая опираться спиной о сетку октагона.

Егор сует дрожащие руки в карманы своей засаленной куртки.

— Да так. Зашел поздравить старого знакомого с возвращением на родину. Клуб у тебя… — он цокает языком. — Дорого-богато. Миллионами пахнет. А я вот, видишь… — он разводит руками, демонстрируя свой жалкий вид. — Немного на мели. Бизнес отжали, партнеры кинули. Жена ушла. Жизнь — сука, Рома. Сегодня ты на коне, а завтра мордой в грязи.

— Я в курсе. Ближе к делу, Егор. У меня нет времени на твои философские излияния.

Он нервно сглатывает, и его мутные глаза вдруг вспыхивают злым, лихорадочным блеском.

— Сестренку мою видел?

Упоминание Киры из его уст бьет по нервам сильнее, чем вчерашний удар коленом. Мышцы мгновенно напрягаются. Я отрываюсь от сетки и делаю медленный шаг к нему. Боль в паху отходит на второй план, уступая место инстинкту хищника, почуявшего угрозу для своей территории.

— Видел, конечно, — хрипло продолжает Егор, не дожидаясь ответа. — Ну и как, нравится, что мы из нее вырастили?

— Мы? — я криво усмехаюсь. — Да если бы я не вытащил ее из твоей гиперопеки, девчонка бы сейчас за кассой в гипермаркете стояла.

Егор хмурится. Мутный, пьяный взгляд на секунду становится острым и осмысленным.

— То есть тебя все устраивает?

— А тебя все еще нет? — жестко парирую я. — Она занимается тем, что ей нравится, построила себя с нуля. Гордиться нужно, Егор. Сестрой гордиться, а не нос воротить.

Он тяжело, надсадно вздыхает. Вся его напускная бравада и злость вдруг разом сдуваются, оставляя лишь бесконечную, разрушительную усталость. Егор медленно бредет к ближайшей скамье в зоне ожидания и тяжело садится на нее, низко опуская голову и упираясь локтями в колени.

Я подхожу и сажусь рядом. Сам не знаю зачем. Надо бы взять его за шкирку и вышвырнуть за дверь на мороз, да вот только рука не поднимается. Столько лет дружили ведь. В одном зале пахали, спина к спине стояли. Братьями были. Пока он не решил поиграть в вершителя чужих судеб.

— На Соньке-то женился? — спрашиваю, глядя прямо перед собой на пустой октагон.

Егор как-то грустно, надломленно усмехается, так и не поднимая головы.

— Нет. Сонька ушла от меня почти сразу, как ты улетел. Кира пришла к нам и скандал устроила, ну и… — он замялся, тяжело сглотнув. — Соня услышала, что я полез в ваши отношения. Хотя на тот момент она сама просила меня оставить вас в покое. Узнала, в общем, что я сделал. Собрала вещи и ушла. Замужем сейчас. Ребенка родила, пацану четыре.

— Ну, тут ты сам виноват, — холодно констатирую я.

— Да знаю я, — тихо отзывается он. Повисает пауза, нарушаемая только гудением ламп под потолком. — Я женился три года назад. А через год уже развелся, когда зал потерял.

Я поворачиваю к нему голову.

— Как?

— Как-как… — Егор горько хмыкает. — Алкашка. Долги.

— Идиот.

Он трет лицо дрожащими, грязными ладонями, словно пытаясь стереть с него всю ту грязь, в которую превратилась его жизнь.

— Что ж ты натворил-то с собой, Егор? — спрашиваю уже тише. Без злости. — С сестрой помириться не пытался?

— Да пытался, конечно, — он безнадежно машет рукой. — Но она даже слушать меня не хочет, охрану сразу зовет. К ней теперь не подобраться. — Он поворачивает ко мне голову и бросает быстрый, почти виноватый взгляд. — Как она, кстати?

Я вспоминаю вчерашнюю ночь. Холодный мрамор её кухни, вкус виски и её губ, её горячее, податливое тело… и финал, от которого я до сих пор хожу вразвалочку.

— Эм… скажу так: удар у нее сильный.

Егор непонимающе морщится, а потом вдруг хрипло смеется, глядя на меня.

— В смысле?

— Ну, пах пробила мне, — я равнодушно пожимаю плечами. Скрывать от бывшего тренера такие детали бессмысленно.

— Заслужил, — снова смеется Егор, и в этом смехе на долю секунды проскальзывает тот самый парень, которого я когда-то знал. Мой друг.

— Да, скорее всего, да, — усмехаюсь в ответ.

Егор хлопает ладонями по коленям и со стоном поднимается на ноги.

— Ну ладно, пойду я. Не буду тебе тут эстетику своим внешним видом портить.

Он разворачивается и медленно бредет к выходу, шаркая стоптанными кроссовками по идеальному наливному полу.

А я сижу на скамейке, ругая себя за те мысли, которые прямо сейчас крутятся в моей голове. Это нелогично. Это глупо. Этот человек семь лет назад своими интригами вырвал из моей жизни Киру. Но я знаю одно: если он выйдет за эти стеклянные двери сейчас, то уже не выберется. Сдохнет где-нибудь под забором от паленой водки. А своих — даже бывших — я бросать не привык. К тому же, именно он когда-то сделал из меня бойца.

— Егор, — окликаю я.

Он замирает в нескольких метрах от выхода и медленно оборачивается.

— Мне сюда нужен будет тренер. Хороший, — говорю я, поднимаясь со скамьи и засунув руки в карманы джинсов. — А ты один из тех, кто сделал меня. Присоединишься?

Егор ошарашенно смотрит на меня, словно я только что предложил ему полететь в космос. Его мутные глаза расширяются.

— Это шутка?

— Да нет. Не шутка, — абсолютно серьезно отвечаю я. — Но при одном условии. — Я красноречиво киваю на его засаленную куртку и опухшее лицо. — Никакой алкашки. И в порядок себя приведи.

Егор опускает взгляд, осматривая себя. Смотрит на свои трясущиеся руки. Потом снова переводит взгляд на меня, и в его глазах появляется что-то твердое. То, что я не видел уже очень давно. Искра.

— Без базара.

— Отлично, — киваю — Подтягивайся завтра. Обсудим всё.

Роман

С того разговора с Егором прошло три дня.

И, надо отдать ему должное, он сдержал слово. На следующее утро он действительно привел себя в порядок. Побрился, помылся, оделся в нормальные, чистые спортивки, перестав походить на бомжа с теплотрассы.

Правда, физическая форма у него была где-то на уровне желе, поэтому я гонял его по залу как сидорову козу. Мы с Деном взялись за него всерьез. Когда Егор окончательно выдыхался, падал на маты и хрипел, что сейчас сдохнет, я ласково напоминал ему про свои пострадавшие «бубенчики» и говорил, что боль — понятие относительное. А когда мне надоедало над ним издеваться, за него брался Ден.

Ничего. Жить будет. Нужно только немного помочь. Кто не ошибался в этой жизни, правда?

Оставив Егора на попечение Дена, я решил, что пора закрыть еще один важный гештальт. Родители. Я не был у них семь лет. Семь гребаных лет я откупался деньгами, звонками по праздникам и отговорками про контракты и бои.

Я сворачиваю на знакомую грунтовку, среди тех самых корабельных сосен. Сердце почему-то бьется чаще обычного. Глупое чувство вины давит на плечи.

Паркуюсь у знакомого деревянного забора, глушу мотор. Делаю глубокий вдох, готовясь к слезам матери и тяжелому вздоху отца, и толкаю калитку.

Захожу во двор, и ко мне тут же вылетает мама. А за ней, как всегда, тяжело ступая, выходит отец.

— Рома! Ты чего ж не позвонил?! — кричит мама.

Она останавливается в паре метров от меня, всплеснув руками, и взгляд у нее какой-то испуганный, растерянный. Никаких слез радости, никаких объятий с порога.

Я хмурюсь, не понимая такой реакции.

— А что, мне уже нельзя к родителям приехать? — спрашиваю, пытаясь свести всё к шутке, хотя внутри царапает неприятный холодок.

— Можно, конечно, — басит отец, подходя ближе и как-то странно переглядываясь с матерью. — Гости просто у нас, не ждали. Столько лет не было, а мы от чужих людей узнаем, что сын вернулся.

— От кого?

Они снова переглядываются, явно не решаясь сказать.

Но в этот момент тишину двора разрезает знакомый, восторженный визг.

— Ромка!!!

Из дверей дома вылетает Светка. Моя неугомонная младшая сестра несется ко мне на крейсерской скорости, прыгает прямо на шею, едва не сбивая с ног, и начинает звонко целовать меня в небритые щеки.

— Приехал, чертяка! Я же говорила, что он приедет! — щебечет она, повиснув на мне.

Я обнимаю сестру, смеясь, но тут поднимаю глаза.

И смех застревает у меня в глотке.

На пороге родительского дома стоит она.

Кира.

В простых домашних джинсах, в каком-то объемном вязаном свитере, с небрежным пучком на голове. В руках она держит кухонное полотенце. Она выглядит так органично, так естественно на фоне этого деревянного крыльца, словно жила здесь все эти семь лет.

Мир вокруг замирает. В ушах начинает звенеть.

— А ты что тут делаешь? — выдыхаю я, медленно отпуская сестру и глядя только на Киру.

Светка отступает на шаг, переводя настороженный взгляд с меня на неё.

Кира даже не вздрагивает. Она опирается плечом о косяк двери, скрещивает руки на груди и смотрит на меня с тем самым фирменным, снисходительно-ледяным прищуром.

— А от девочки отстал, — ровным, спокойным голосом произносит она. — Я, по крайней мере, к ним езжу. Почти каждые выходные навещаю. В отличие от родного сына.

Меня будто ледяной водой обливают.

Стою посреди двора и поверить не могу своим ушам. Приезжает? Каждые выходные?! Семь лет мы не виделись, мы расстались так, что от нас остались только руины, а она всё это время ездила к моим родителям?!

Чего, блять?!

Кира отрывается от косяка, бросает полотенце на перила.

— Я, наверное, поеду, — говорит она, обращаясь к маме, и делает шаг к ступенькам. — Не буду вам мешать.

Но мама, моя миниатюрная, добрая мама, вдруг делает резкий выпад и намертво хватает Киру за руку.

— Куда, дочка?! — возмущенно восклицает Надежда Александровна, прижимая Киру к себе. — Ты из-за него, что ли? Да мы его выгоним сейчас, если он глаза мозолит!

У меня челюсть отвисает. Я перевожу взгляд с мамы на Киру, потом на отца. Отец молча потирает подбородок, явно поддерживая жену.

Она назвала её «дочкой». А меня, родного сына, предложила выгнать.

— Мама? — хриплю я, чувствуя, как реальность трещит по швам.

— Что «мама»? — мама оборачивается ко мне, уперев свободную руку в бок. Глаза её метают молнии. — Я сорок лет мама. Мамкает он тут. Пошлите в дом, нечего соседей смешить на пороге!

Мама разворачивается и, всё так же крепко держа Киру за руку, словно боясь, что та сбежит, уводит её в дом. Кира даже не смотрит в мою сторону.

Отец хлопает меня по плечу, тяжело вздыхая.

— Пошли, блудный сын. Разговор у нас будет долгий.

Светка виновато улыбается и юркает следом за отцом.

Я остаюсь один во дворе, чувствуя себя абсолютно чужим. Чужим в собственном доме.

Захожу внутрь. На кухне тепло, пахнет пирогами и запеченным мясом. Картина, которая предстает перед моими глазами, добивает меня окончательно.

Кира привычным, хозяйским жестом достает из навесного шкафчика тарелки, расставляет их на столе. Мама хлопочет у духовки, что-то рассказывая ей про соседей, Светка нарезает хлеб.

Они действуют как единый механизм. Как настоящая семья. Кира знает, где лежат вилки, знает, в каких кружках отец любит пить чай. Она здесь своя. А я — гость, который ввалился без приглашения.

Я останавливаюсь в дверном проеме, сунув руки в карманы куртки. Смотрю на её спину, на то, как мягко облегает свитер её талию.

Чувство вины бьет под дых с такой силой, что становится трудно дышать. Я думал, что обеспечиваю родителей, отправляя им переводы из Америки. Я думал, что я хороший сын. А оказалось, что настоящую заботу, свое время и свое тепло им дарила женщина, которую я оставил. Женщина, которая имела полное право ненавидеть всё, что со мной связано.

Кира поворачивается к столу с тарелками, ловит мой взгляд и на секунду замирает. В её серых глазах плещется вызов, смешанный с чем-то глубоким и застарелым. Но она тут же отворачивается, продолжая сервировку.

— Мой руки, Рома, — строго командует мама, ставя на стол блюдо. — И садись.

Я молча разуваюсь, мою руки в ванной и возвращаюсь на кухню.

Стул, который мне достается, находится прямо напротив Киры.

Она сидит с прямой спиной, спокойно потягивая ягодный морс. Никакой паники, никаких истерик, как было в мой квартире пару дней назад. Здесь её территория. Здесь она под защитой.

— Ну, рассказывай, — басит отец, наливая себе и мне по рюмке своей фирменной настойки. — Надолго к нам? Или опять пролетом?

— Насовсем, пап, — отвечаю, не сводя глаз с Киры. — Мы с Деном открываем здесь сеть клубов. Я перебрался в Москву.

Кира даже не моргает.

— Это хорошо, — кивает отец. — Свое дело — это правильно.

Мама садится за стол, подпирает щеку рукой и смотрит на меня с укором.

— Насовсем, значит. А мы всё из интернета узнаем. Спасибо Кирочке, она нам хоть фотографии твои показывала, статьи переводила. Мы же по-английски ни бельмеса. Если бы не она, мы бы и не знали, что ты там чемпионом стал.

Я чувствую, как уши начинают гореть.

— Я же рассказывал. — бурчу себе под нос — Ты… показывала им мои бои?

Кира небрежно пожимает плечами, отправляя в рот кусочек огурца.

— Надежда Александровна волновалась. Нужно же было убедиться, что тебе там голову окончательно не отбили. Судя по всему, отбили, но не до конца.

Светка прячет смешок за стаканом.

— Поговорим? — цежу сквозь зубы и киваю в сторону спален.

— Давай.

Щелчок замка в тишине комнаты прозвучал как выстрел. Я медленно поворачиваюсь к ней, готовый к любому удару.

— Как яички? Не отбила там ничего важного? — спрашивает она с абсолютно невинным видом, прислонившись спиной к подоконнику и скрестив руки на груди.

Я стискиваю зубы так, что хрустят челюсти.

— Жить буду. Функционал не пострадал, не надейся. — делаю тяжелый выдох и смотрю ей прямо в глаза. — И давно ты к родителям моим ездишь?

— Начала, как только ты улетел.

— Зачем?

Она пожимает плечами, отрывается от окна и садится на край кровати. И только сейчас я оглядываюсь по сторонам. Мой мозг, до этого занятый исключительно её присутствием, наконец-то фиксирует детали.

Комната изменилась.

Это больше не безликая гостевая спальня. На кровати лежит пушистый, явно женский плед. На столе у окна — раскрытый ноутбук и стопка каких-то глянцевых журналов. На напольной вешалке в углу висит женская одежда — шелковые халаты, пара объемных свитеров, джинсы. В воздухе висит легкий, едва уловимый аромат её парфюма, смешанный с запахом ванили.

— Это мои, — говорит Кира, заметив мой ошарашенный взгляд, скользящий по вешалке. — Я тут… живу. Ну, когда устаю от съемок. Тут хорошо. Я отдыхаю телом и душой. — Она хмыкает. — Лучше любого курорта.

Смотрю на неё, чувствуя, как реальность окончательно уходит из-под ног. Моя бывшая комната. Мой дом. Она сделала его своим убежищем, пока я на другом конце океана выбивал дурь из соперников, пытаясь забыть её.

— Ты теперь запретишь мне приезжать? — её подбородок вздергивается с вызовом, глаза сужаются. Снежная королева снова в здании.

— Что? Нет. — Провожу ладонью по волосам, чувствуя себя абсолютно потерянным. — Я просто понять не могу, зачем ты это делаешь? Я думал, ты меня ненавидишь.

— Да, но родители твои тут ни при чем. Они хорошие люди. Жаль только, что сын у них вырос козлом.

Она произносит это с такой серьезной миной, что из моей груди против воли вырывается смешок.

— Козлом? — делаю шаг к ней— Это ты меня бросила, Кир…

— Сначала это сделал ты, послушав моего братца.

— Блять, да оба виноваты! — делаю еще один шаг, нависая над ней. Пространство комнаты вдруг кажется слишком тесным.

— Я себя виноватой не считаю.

— Ты мне сердце разбила, растоптала… — мой голос падает до рычащего шепота.

Кира горько, надломленно усмехается.

— Ну, значит, один-один, дядя Рома.

Она произносит это прозвище, и меня словно бьет током. “Дядя Рома”. Так она называла меня тогда, когда между нами еще стоял барьер из её возраста, её болезни и моей дурацкой совести.

— Один-один? — опускаюсь перед ней на корточки, так, чтобы наши лица оказались на одном уровне. Мои колени упираются в её. — Ты думаешь, это игра, Кира? Думаешь, мы тут счет ведем?

— А что это, если не игра? Ты прилетел, устроил шоу на улице, зажал меня у ресторана, потом приперся на съемку, нашел мою подругу… Ты мстишь, Рома. Ты приехал тешить свое уязвленное эго.

— У меня вообще не было цели встречаться с тобой. Я приехал открывать зал. Ситуация вынудила. Не жалуют сейчас русских.

Кира замолкает.

Её взгляд, только что метавший молнии, вдруг как-то неуловимо меняется. Словно мои слова о том, что я приехал не ради нее, а из-за обстоятельств, стали крошечной, но острой иголкой, кольнувшей её в самое уязвимое место. Она отворачивается к окну, за которым сгущаются сумерки.

— Значит, бизнес. Что ж. Добро пожаловать домой, бизнесмен.

Я смотрю на её тонкий профиль, на упрямо сжатые губы, и чувствую, как внутри всё сжимается от глухой, ноющей тоски.

— Кир, посмотри на меня.

Она не двигается.

Я протягиваю руку и осторожно, едва касаясь, накрываю её ладонь, лежащую на колене. Она вздрагивает, мышцы под джинсовой тканью напрягаются, но руку она не выдергивает. Это уже прогресс.

— Я приехал из-за бизнеса, да, но если бы я знал, что ты всё ещё так остро на меня реагируешь… я бы прилетел раньше. Пешком бы пришел по дну океана.

Она издает короткий, горький смешок и наконец поворачивает ко мне лицо. В её глазах стоят слезы, которые она изо всех сил пытается сдержать.

— Не ври, Ром. Ты ушел тогда, потому что тебе так было удобно. Потому что слова Егора упали на благодатную почву. Ты испугался.

— Испугался, — соглашаюсь, не отводя взгляда. Смысла отпираться больше нет. — Только не того, что ты пойдешь по клубам. Я испугался, что сломаю тебя. Тебе девятнадцать. Ты только что получила новое сердце. Ты должна была летать, дышать, пробовать этот мир на вкус. А я? Тридцатилетний боец с переломанным носом и ревнивым характером. Ты думаешь, я бы спокойно смотрел, как ты ходишь на кастинги? Как на тебя пялятся другие мужики? Я бы закрыл тебя в новой клетке, Кира. Я бы стал для тебя вторым Егором. Я ушел, чтобы дать тебе воздух.

— А я просила тебя об этом?! — её голос срывается. Она подается вперед, и теперь мы дышим одним воздухом. — Я просила тебя решать за меня, что мне нужно?! Ты думаешь, мне нужен был этот “воздух”, когда внутри всё выло от того, что ты меня бросил?!

Я молчу.

— Ты решил поиграть в благородство, дядя Рома. — Она качает головой, и по её щеке всё-таки скатывается одна блестящая слеза. — А в итоге мы просто потеряли семь лет. Ты сидел в своей Америке, я строила из себя здесь. И ради чего?

Я осторожно стираю эту слезу большим пальцем. Кожа у неё горячая, бархатная.

— Прости меня.

Она закрывает глаза, когда мой палец касается её скулы, и глубоко, судорожно вздыхает.

— Извинения не отмотают время назад. И не сотрут то, что было.

Мы замираем в этой тишине. Обида между нами всё ещё висит плотным, осязаемым облаком, но в ней больше нет той агрессии, что была в Москве. Сейчас это просто боль двух людей, которые слишком долго делали вид, что им плевать друг на друга.

— Я видел Егора, — тихо произношу, меняя тему. Мне нужно, чтобы она знала.

Кира резко открывает глаза. Её взгляд мгновенно холодеет, броня возвращается на место.

— И что? Снова попили пива и решили, как мне дальше жить?

— Он спился, Кира.

Она замирает. Губы чуть приоткрываются, но она не произносит ни звука.

— Потерял зал, жена от него ушла, он весь в долгах. Я встретил его в клубе… Он пришел туда, похожий на бомжа с теплотрассы.

— Это его выбор. Он сам всё разрушил. Своими руками.

— Я взял его к себе на работу, — добиваю. — Тренером. Поставил условие — никакой алкашки. Мы с Деном гоняем его сейчас так, что он света белого не видит. Но он держится. Ради тебя, кстати. Хочет доказать, что еще не сдох.

Кира отворачивается. Её пальцы нервно теребят край свитера.

— Мне всё равно, Ром. Я вычеркнула его из своей жизни. Как и тебя.

— Меня ты, видимо, плохо вычеркивала, раз я сейчас сижу перед тобой в спальне моих родителей, — я позволяю себе легкую, грустную усмешку и медленно поднимаюсь.

Смотрю на неё сверху вниз. На эту сильную, красивую, бесконечно упрямую женщину, которая стала дочерью моим родителям, пока я отсутствовал.

— Спасибо тебе. За маму. За отца. За то, что приезжала к ним. Я перед тобой в таком долгу, что жизней не хватит расплатиться.

Она пожимает плечами, не глядя на меня.

— Я делала это для себя. Они дали мне ту семью, которой у меня никогда не было. Ты тут ни при чем.

— Пусть так.

Делаю шаг к двери, понимая, что на сегодня лимит откровенности исчерпан. Мы оба устали. Мы не решим семь лет непонимания за один вечер.

Взявшись за ручку двери, я оборачиваюсь.

— Снимай свое кольцо, Кира.

Она вскидывает голову, её глаза гневно вспыхивают.

— Не указывай мне, что делать! Моя личная жизнь тебя не касается! Тони…

— Твой Тони — дешевый клоун, которому нужен только твой статус, — жестко перебиваю, отрезая её возражения. — И ты сама это знаешь. Ты прячешься за него, как за картонную ширму. Но я больше не в Америке. И я больше не собираюсь играть в благородство.

— Это угроза? — щурится.

— Это факт, мелкая. — позволяю себе короткую, собственническую улыбку. — Мы будем работать вместе. Мы будем видеться. И я буду рядом. Привыкай.

Выхожу из комнаты, тихо прикрывая за собой дверь.

В коридоре пахнет мамиными пирогами, откуда-то снизу доносится басистый смех отца и звонкий голос Светки.

Дом. Я наконец-то дома.

И моя женщина — тоже здесь. Осталось только заставить её в это поверить.

Роман

Уснуть я так и не смог.

Кровать в моей старой комнате казалась неудобной, воздух — слишком душным, а мысли в голове крутились со скоростью центрифуги. Я ворочался с боку на бок, пялился в темный потолок и раз за разом прокручивал в памяти сегодняшний день.

Наш ужин прошел просто возмутительно весело.

Спустившись вниз после нашего с Кирой разговора, я ожидал увидеть напряжение, неловкие взгляды или хотя бы ледяную отстраненность. Но нет. Как только Кира переступила порог кухни, «Снежная королева» испарилась.

Она была здесь абсолютно своей. Словно и не было этих семи лет. Словно мы не стояли полчаса назад в спальне, выплевывая друг другу в лицо старые обиды. Она шутила с отцом, смеялась над мамиными историями, помогала убирать со стола с такой легкостью, что у меня скулы сводило от диссонанса.

А потом были близнецы. Светкины пацаны вымахали в здоровых двенадцатилетних лбов, у которых на уме были только гаджеты и спорт. Но стоило Кире взять в руки геймпад от приставки, как они превратились в её преданных фанатов.

Я сидел в кресле, попивая чай, и наблюдал, как эта звезда глянца, лицо элитных брендов, с азартом рубится в Mortal Kombat, выкрикивая ругательства, когда её персонажа зажимали в углу.

Она смеялась так звонко и искренне, что у меня щемило в груди. Я вспомнил, как мы с ней играли в ту же самую приставку в квартире Егора. Только тогда она проигрывала, а сейчас раскидывала племянников на раз-два.

В этом доме её любили. Искренне, глубоко и без всяких условий. А я сидел и чувствовал себя зрителем на чужом празднике.

Ближе к трем часам ночи я окончательно понял, что сон мне не светит. Тишина дома давила на барабанные перепонки.

Я откинул одеяло, натянул спортивные штаны и футболку и бесшумно вышел из комнаты. Спустился по скрипучей деревянной лестнице на первый этаж, стараясь не разбудить родителей. Мне нужен был воздух. Холодный, отрезвляющий воздух.

Я толкнул входную дверь и вышел на крыльцо.

В темноте ночи, на верхней ступеньке, тускло мерцал красный огонек.

Света.

Зараза, так и не бросила.

Я поежился от ночной прохлады и тяжело опустился на деревянные доски рядом с сестрой.

Она выпустила струйку сизого дыма в темное небо, даже не вздрогнув от моего появления.

— У меня прям дежавю, — тихо произнесла Света, не поворачивая головы.

Я усмехнулся. Коротко, глухо.

— Да уж…

Семь лет назад. Тот же дом, то же крыльцо, та же сигарета в её пальцах. И мой страх перед завтрашним днем, когда Киру должны были увезти на операцию. Тогда я впервые признался сестре, что влип. Что люблю эту девчонку больше жизни.

— Ты чего, партизанка, не рассказала, что Кира приезжает к вам? — спросил я, глядя перед собой на темные силуэты сосен.

Светка стряхнула пепел в старую консервную банку, заменявшую пепельницу, и наконец посмотрела на меня. В её глазах не было ни капли раскаяния.

— Потому что мы подруги, Ром. А я не сдаю своих, пусть ты даже мой брат.

Я скрестил руки на груди, вытягивая ноги на ступеньках.

— Против меня, значит, все сговорились.

— Да никто не сговаривался, Ром, — она тяжело вздохнула, кутаясь в теплый кардиган. — Ты там жил свою жизнь, мы тут — свою.

Она затянулась еще раз, прежде чем продолжить.

— Кира — хорошая девчонка. Настоящая. Она приехала к нам через полгода после того, как ты улетел. Приехала одна. Худенькая, бледная. Мы тогда с мамой чуть с ума не сошли от радости, думали, ты её прислал, или что вы просто на расстоянии отношения поддерживаете. А она села за стол, расплакалась и всё нам рассказала.

Мое сердце пропустило удар.

— Что рассказала?

— Всё, Ром. Что вы и не встречались никогда. Что это она всё придумала, потому что боялась, что после операции не проснется. Хотела хоть один вечер побыть для кого-то «той самой». Мы все были в шоке.

Я закрыл глаза, чувствуя, как слова сестры бьют по живому. Значит, она не стала врать дальше. Она приехала и призналась. Сама.

— Мама… как она отреагировала?

— А как она могла отреагировать? — Света грустно усмехнулась. — Плакала, конечно. Но не от того, что её обманули, а от того, сколько страха было в этой девочке, раз она на такое решилась. Мама её обняла, сказала, что двери этого дома для неё всегда открыты. И с тех пор Кира стала частью нашей семьи. Она помогала нам, мы поддерживали её, когда она начинала эту свою модельную карьеру и когда с Егором окончательно разругалась.

Сестра затушила окурок и поежилась от холода.

— Мы не сговаривались против тебя, Ром. Просто… ты сам вычеркнул себя из этого уравнения. А она осталась.

Слова Светы били наотмашь. Правдивые, жестокие, честные. Я вычеркнул себя сам. Я оставил её, поверив Егору, убедив себя, что так будет лучше. А она, потеряв брата и меня, нашла утешение у моих же родителей.

— У неё же свадьба скоро. С этим рэпером.

Светка вдруг фыркнула.

— Ой, Рома, я тебя умоляю. Какая свадьба? Ты на неё посмотри. И на него. Это же чистой воды коммерческий проект. Она нам про этого Тони рассказывает с таким лицом, будто это её бухгалтер. Ни искры, ни чувств. Она замуж за него выйдет, только если ей в контракте это пропишут большими буквами.

Я повернул к ней голову.

— Думаешь?

— Я женщина, Ром. И я вижу, как она на тебя смотрит, — Света похлопала меня по плечу. — Кира злится, но тебя не забыла.

— Она сказала, что ненавидит меня.

— Имеет право, — философски отозвалась сестра. — Ты сбежал. Мужчины вообще имеют свойство сбегать, когда им страшно, прикрываясь благородными мотивами. А женщинам потом с этим жить. Уж я-то знаю.

Я сжал кулаки, чувствуя, как в груди всё скручивается от глухой, застарелой боли. Я столько лет убеждал себя, что поступил правильно, что защитил её, а на деле — просто оставил её одну разгребать руины.

— Столько лет прошло, а я ее еще люблю, — тихо, почти шепотом признался я. Впервые за эти семь адских лет произнес это вслух, и слова оказались тяжелее, чем я ожидал.

Светка затушила окурок, тяжело поднялась со ступенек и потянула на себя дверь дома.

— Если она тебе реально нужна, Ром — не тупи во второй раз. Докажи ей, что ты вернулся. А если просто самолюбие потешить приехал — лучше не лезь. Второго такого удара её мотор может не выдержать. Спокойной ночи, братик.

Кира

Если бы ад существовал в реальности, он бы выглядел именно так: салон первого класса самолета, летящего к Индийскому океану, где воздух пропитан смесью дорогого алкоголя, приторных женских духов и тотального, невыносимого лицемерия.

Я отвернулась к иллюминатору, глядя на пухлые белые облака под крылом, и сделала медленный вдох, пытаясь унять пульсирующую боль в висках.

Мы летели уже четыре часа. Четыре часа изощренной психологической пытки, организованной нашими пиар-менеджерами. «Совместный отдых двух звездных пар», «эксклюзивный контент для соцсетей», «повышение охватов». Звучало как план по захвату медиа-рынка, а на деле ощущалось как изощренная казнь.

— Йоу, малая, улыбнись для сторис!

Телефон Тони возник прямо перед моим лицом. На экране уже моргала красная точка записи, а сам Тони, обвешанный цепями даже в самолете, скалился в камеру своими идеальными винирами.

— Летим на острова с моей королевой! — проорал он в динамик, обнимая меня за плечи и прижимая к себе так сильно, что я едва не задохнулась от запаха его одеколона. — Вайб просто пушка! Ждите контент, братики!

Я натянула свою фирменную глянцевую улыбку, которая стоила миллионы по контракту, и слегка помахала в камеру. Секунда, две, три.

— Всё, Тони, убери, — процедила сквозь зубы, как только он нажал на «стоп», и брезгливо скинула его тяжелую руку со своего плеча.

— Да ладно тебе, Кир, че ты опять душнишь? Фанаты ждут романтику. Мы же типа жених и невеста, забыла?

Я промолчала, потянувшись за стаканом с минеральной водой.

Я ничего не забыла. Помнила каждую строчку этого дурацкого контракта. Но проблема была не в Тони. Тони был просто фоновым шумом, к которому я давно привыкла.

Проблема сидела прямо через проход от нас.

Рома.

Он летел в соседнем кресле, вальяжно вытянув свои длинные ноги. На нем были простые черные джинсы и темная футболка, обтягивающая широкую грудь. Он не пытался играть на камеру, не строил из себя светского льва. Он просто сидел, медленно потягивая виски со льдом, и… наблюдал.

Его взгляд, тяжелый, как свинец, сверлил меня всю дорогу.

А рядом с ним, то и дело закидывая на него свои бесконечные ноги и звонко хихикая, извивалась Лика. Анжелика. Моя личная заноза в заднице и, по совместительству, «девушка» Романова на эту поездку.

— Ромочка, а мы на яхте будем кататься? — проворковала она, наклоняясь к нему так, чтобы её декольте оказалось в зоне его прямой видимости. — Я купила такой купальник… просто отпад. Тебе понравится.

Рома медленно перевел взгляд с меня на Лику. Уголок его губ дрогнул в ленивой полуулыбке.

— Обязательно покатаемся. Покажешь всё, что купила.

Он сказал это ей, но посмотрел при этом на меня. Прямо в глаза.

У меня внутри всё скрутилось в тугой, горячий узел.

Тварь. Какая же он двуличная тварь.

Еще пара минут этого фарса, и мой идеальный фасад покроется трещинами.

Запах Ликиных приторных духов, смешанный с ароматом виски Ромы, проникал в легкие, отравляя кровь.

Меня тошнило.

От Тони, от этой показухи, от того, как рука Романова небрежно лежала на подлокотнике кресла, почти касаясь бедра этой силиконовой куклы.

Я резко отстегнула ремень безопасности.

— Ты куда, бейба? — Тони удивленно поднял на меня глаза, не отрываясь от телефона.

— Припудрить носик. Не скучай.

Я пошла по проходу первого класса, стараясь держать спину идеально прямо. Каждый шаг на каблуках отдавался глухим стуком в висках.

Туалетная кабина встретила меня спасительной тишиной и холодным неоновым светом. Я включила воду, оперлась руками о край раковины и уставилась на свое отражение.

Идеальная укладка. Дорогая помада. И абсолютно безумные, паникующие глаза.

«Соберись, Кира. Это просто игра. Ты ледяная королева, помнишь?»

Я потянулась за бумажным полотенцем, чтобы промокнуть лицо, как вдруг дверь, которую я еще не успела заблокировать, резко распахнулась.

В узкое пространство кабинки ввалилась широкая мужская фигура. Прежде чем я успела издать хоть звук, Рома намертво задвинул щеколду за своей спиной.

Пространство мгновенно сжалось. Стало невыносимо тесно и жарко.

— Ты что делаешь? — выдохнула, вжимаясь поясницей в раковину.

Рома не спешил отвечать. Он сделал шаг ко мне, нависая своей громадой, уперся руками в столешницу по обе стороны от моих бедер, запирая меня в ловушку. От него пахло дорогим алкоголем и мужской агрессией.

Его губы скривились в знакомой, хищной полуулыбке.

— Чего злишься, мелкая?

Я вздернула подбородок, изо всех сил стараясь, чтобы мой голос не дрожал.

— Я не злюсь.

Рома усмехнулся. Он чуть склонил голову.

— Ага, а то я не вижу. Бесит, что я с Ликой?

Мои пальцы мертвой хваткой вцепились в край раковины. Гордость взвилась на дыбы, требуя ударить в ответ так же больно.

— Меня бесит, Романов, что твой вкус скатился до уровня придорожного ларька, — процедила, глядя на него с максимальным высокомерием, на которое была способна. — Но, как говорится, каждому свое. Кто-то носит бриллианты, а кому-то и дешевые стекляшки сойдут. Главное, чтобы блестело, правда?

Желваки на его скулах дрогнули. Темный, опасный огонь вспыхнул в его глазах, выжигая насмешку.

Он медленно подался вперед, так близко, что его грудь почти коснулась моей.

— Драться будешь?

Я моргнула, не понимая, к чему он клонит.

— Что?

Рома шумно, тяжело втянул воздух через нос. На его лице мелькнула странная, почти болезненная тень.

— Драться, спрашиваю тебя, будешь? — повторил он, и его голос сорвался на хрип. — Второго удара мое достоинство не выдержит. Ни физически, ни морально.

До меня дошло. Колено.

Вся моя спесь, весь яд, который я только что выплеснула, вдруг показались мне невероятно глупыми. Я смотрела в его глаза и видела там не насмешку. Я видела мужчину, который изнемогает от жажды, так же, как и я.

— Пожалуйста, не надо, — прошептал он с такой отчаянной, обнаженной уязвимостью, что у меня перехватило дыхание.

И он поцеловал меня.

Его губы накрыли мои жадно, властно, сминая любое сопротивление, которого и так не осталось.

Мое тело предало меня мгновенно.

Я застонала ему в рот, мои руки сами собой взметнулись вверх, зарываясь в его жесткие темные волосы.

— Кира... как же ты меня сводишь с ума, — прорычал он, отрываясь от моих губ только для того, чтобы спуститься поцелуями на шею.

Его руки подхватили меня под бедра, и в следующую секунду я уже сидела на холодной столешнице раковины. Я инстинктивно обхватила его торс ногами, притягивая к себе так близко, как только возможно.

Рома действовал как в бреду. Его пальцы безжалостно смяли шелк моего платья, задирая его до самой талии.

— Рома, — выдохнула, когда его горячая ладонь скользнула по моему обнаженному бедру, забираясь под тонкую полоску кружева моих трусиков.

Его пальцы безошибочно находят то, что ищут. Я уже влажная. Я теку для него так же отчаянно, как тогда, под скатертью в ресторане.

Рома издает низкий, рычащий звук, чувствуя мою готовность. В этом тесном пространстве, под гул самолетных турбин, нет места для долгих прелюдий. Да они нам и не нужны. Мы оба изголодались до такой степени, что готовы разорвать друг друга на куски.

Звук расстегиваемой молнии на его джинсах бьет по натянутым нервам. Металлическая пряжка его ремня звякает о край раковины.

Он перехватывает меня за бедра, притягивая вплотную к себе.

— Держись за меня, — хрипит он, и я послушно смыкаю ноги за его спиной, вжимаясь поясницей в огромное зеркало.

Он входит в меня. Сразу, на всю длину, одним мощным, бескомпромиссным толчком.

Воздух со свистом вырывается из моих легких. Я запрокидываю голову, не в силах сдержать судорожный стон, и мертвой хваткой впиваюсь ногтями в его плечи.

Как же полно.

Как же глубоко.

Мое тело, словно только этого и ждало, мгновенно подстраивается под его размеры, обхватывая его так туго, что Рома стискивает зубы и закрывает глаза.

— Блять, Кира… — выдыхает он, и в этом звуке столько первобытного кайфа, что у меня сносит остатки рассудка.

Он начинает двигаться.

Гудение самолета сливается с глухим стуком наших тел.

Рома вбивается в меня жестко, жадно, прижимая меня к холодному зеркалу, пока его горячие губы терзают мою шею, оставляя влажные следы. Каждый его толчок посылает разряды тока прямо в низ живота.

Я плавлюсь.

Я растворяюсь в нем, забыв о Тони, о Лике, о контрактах и о том, что нас могут услышать.

И тут…

Громкий, бесцеремонный стук в дверь раскалывает наш интимный кокон на тысячу осколков.

— Бейба? Ты там живая? — раздается из-за двери голос Тони.

Я каменею.

Сердце обрывается и падает куда-то в желудок. Кровь отливает от лица. Тони. Он стоит в каких-то жалких сантиметрах от нас, отделенный лишь тонкой пластиковой дверью.

Инстинкт самосохранения кричит мне оттолкнуть Рому. Я судорожно пытаюсь разжать ноги, замираю, боясь даже дышать.

Но Рома…

В его потемневших от страсти глазах вдруг вспыхивает абсолютно дьявольский, хищный огонь.

Он не собирается останавливаться. Наоборот. Его губы искривляются в издевательской, собственнической ухмылке. Он крепче перехватывает мои бедра, не давая мне сдвинуться ни на миллиметр, и… делает медленный, глубокий толчок. Прямо до упора.

Я прикусываю внутреннюю сторону щеки, чтобы не вскрикнуть.

— Ты чего там застряла? — не унимается Тони за дверью.

Рома смотрит мне прямо в глаза. Он чуть отстраняется и снова толкается внутрь, на этот раз быстрее, нарочно задевая ту самую точку, от которой у меня искры сыплются из глаз. Он наслаждается этим. Наслаждается своей властью надо мной и тем, что прямо сейчас, пока мой фальшивый жених топчется под дверью, он имеет меня на раковине.

— Живот… — выдавливаю дрожащим, прерывистым голосом, вцепившись в плечи Ромы. — Живот… скрутило…

Рома беззвучно усмехается. Его бедра продолжают двигаться в убийственном, ровном ритме. Он мучает меня, заставляя балансировать на грани, наблюдая, как я пытаюсь сохранить лицо и голос.

— О, ну ты там… держись, — сочувственно тянет Тони по ту сторону реальности. А затем добавляет: — А Ромыча не видела? Куда-то пропал.

«Блять, Тони… он со мной тут, помогает мне «облегчиться», свали нахрен!» — истерично проносится в моей плавящейся голове.

Я зажмуриваюсь, чувствуя, как внутри всё стягивается в тугую пружину. Движения Ромы становятся жестче, быстрее. Он больше не играет. Адреналин от опасности быть застигнутыми срывает ему тормоза.

— Не… не видела, — выдыхаю и мой голос предательски ломается на последнем слоге, когда Рома прижимает меня к себе и вбивается так глубоко, что я почти теряю сознание от кайфа. — Иди… иди на место, Тони. Я скоро.

— Давай, малая. Жду, — бросает он, и, слава богу, я слышу, как его шаги удаляются по ковролину салона.

Как только Тони уходит, остатки моего самоконтроля рушатся.

Рома накрывает мой рот своим, заглушая мой крик. Я отвечаю ему с таким же отчаянием, кусая его губы, впиваясь в него так, словно от этого зависит моя жизнь.

Волна накрывает меня с головой, безжалостно сметая все барьеры, страхи и обиды. Тело выгибается струной, мышцы сжимаются в сладкой, мучительной судороге, и я рассыпаюсь на тысячи искрящихся осколков прямо в его руках.

Рома чувствует это. Он издает глухой, звериный рык, который тонет в моем рту. Его пальцы впиваются в мои бедра, он делает последний, самый глубокий и мощный толчок, вбивая меня в зеркало, и замирает. Я чувствую, как его крупно дрожит, как он изливается в меня.

Мы замираем.

В тесной кабинке самолетного туалета не остается ничего, кроме гула турбин, запаха секса и нашего сумасшедшего, сбитого дыхания.

Рома тяжело наваливается на меня, пряча лицо в изгибе моей шеи. Его грудь ходит ходуном, покрытая испариной, сердце колотится так сильно, что ударяется о мои ребра. Я сижу на раковине, безвольно опустив руки ему на плечи, и не могу пошевелиться. В голове — звенящая, зыбкая пустота.

Проходит минута. Или вечность.

Рома медленно, словно нехотя, отстраняется.

Я готовлюсь к тому, что сейчас на его лицо вернется та самая издевательская, торжествующая ухмылка победителя. Жду, что он скажет какую-нибудь циничную фразу. Моя внутренняя броня уже начинает судорожно выстраиваться заново.

Но когда я поднимаю на него глаза, вся моя защита рассыпается в прах.

В его взгляде нет ни капли торжества. Ни грамма насмешки. Там плещется такая глубокая, обнаженная нежность, смешанная с виной, что у меня перехватывает дыхание.

Он смотрит на меня так, как смотрел семь лет назад в доме своих родителей.

Его большие, грубые ладони осторожно, почти невесомо ложатся на мои пылающие щеки. Большими пальцами он бережно стирает размазавшуюся помаду с уголков моих губ, убирает прилипшую ко лбу влажную прядь волос.

— Прости меня, — выдыхает он хрипло, упираясь своим лбом в мой.

Я моргаю, сбитая с толку этой резкой переменой.

— За что?

— За всё это, — он горько усмехается, обводя взглядом тесную кабинку. — За то, что здесь. За то, что так грубо. Я клялся себе, что не трону тебя, пока мы не поговорим нормально, но…

Он замолкает, судорожно втягивая воздух.

— Я просто не смог, мелкая. У меня сорвало тормоза, как только я увидел, как этот размалеванный придурок лапает тебя. Меня просто перемкнуло. От одной мысли, что ты принадлежишь ему, у меня напрочь сносит башню. Я превращаюсь в животное.

Его голос дрожит.

— Ром...

— Я не планировал эту Лику, — быстро, словно боясь, что я его перебью, продолжает он. — Я притащил её в ресторан только чтобы выбесить тебя. Чтобы посмотреть, осталась ли у тебя хоть капля чувств ко мне. Блять я просто пытался вытравить тебя из моей головы.

Я замираю, вглядываясь в его штормовые глаза.

— Я пытался забыться, но мне никто не нужен, кроме тебя. Все эти семь лет была только ты.

Он говорит это, и из моей души словно вытаскивают огромный, ржавый гвоздь, с которым я жила последние дни.

Рома медленно наклоняется и целует меня. Но теперь это совсем другой поцелуй. Трепетный. Ласковый. Осторожный. Словно я сделана из тончайшего хрусталя, и он боится меня разбить. Он целует мои губы, щеки, нос, закрытые веки.

— Моя, — шепчет он мне в висок, крепко прижимая к себе. — Только моя.

Он отстраняется, делает глубокий вдох и начинает приводить нас в порядок. Застегивает свои джинсы. Затем его руки — так бережно, что хочется плакать — опускают подол моего платья. Он одергивает ткань, разглаживает складки на моих бедрах.

Снимает меня с раковины, ставя на пол. Ноги предательски дрожат, и я инстинктивно цепляюсь за него. Он тут же подхватывает меня за талию, удерживая.

— Стоишь? — спрашивает он с мягкой, теплой улыбкой.

— Вроде да.

Он берет с полки влажную салфетку и аккуратно вытирает мне лицо, поправляя макияж там, где это возможно.

— Ну всё, — он внимательно осматривает меня. — Идеальная королева. Никто ничего не поймет.

Он берет мою левую руку. Его пальцы скользят по моему безымянному пальцу, натыкаясь на тяжелый, холодный камень кольца Тони.

Взгляд Ромы на секунду снова становится жестким.

Открывает замок двери. Шум салона самолета снова врывается в нашу реальность.

Рома отступает на шаг, пропуская меня вперед.

— Иди. Я выйду через пару минут. И, Кира?

Я оборачиваюсь.

— Я люблю тебя. И больше никуда не отпущу.

Смотрю на него и вижу дурацкую абсолютно счастливую улыбку.

— Размечтался, — бросаю я, вздернув подбородок, изо всех сил стараясь, чтобы это прозвучало холодно и надменно.

Его губы растягиваются в медленной, хищной и абсолютно непробиваемой усмешке. Он ничуть не уязвлен. Наоборот, моя дерзость его только заводит. Рома делает короткий, неуловимый выпад вперед, прихватывая меня за талию, и шепчет прямо в губы:

— Мечтают мальчики, мелкая. А я ставлю цели. Иди, пока я не передумал и не запер нас здесь до самой посадки. Заставлю твоего рэпера слушать, как ты стонешь мое имя.

Мои щеки вспыхивают. Я вырываюсь из его хватки — скорее для проформы, потому что тело всё ещё предательски тянется к нему, — и толкаю пластиковую дверь.

Яркий свет салона первого класса бьет по глазам. Делаю глубокий вдох, натягивая на себя привычную броню, и иду по проходу.

Каждый шаг дается с трудом. Ноги всё ещё дрожат, а внизу живота пульсирует сладкая, тягучая тяжесть — прямое, физическое доказательство того, что мои слова про «размечтался» — это просто жалкий блеф. Он только что доказал, кому я на самом деле принадлежу.

Опускаюсь в свое широкое кожаное кресло.

Тони даже не отрывает взгляд от экрана телефона, где он с остервенением рубится в какую-то стрелялку.

— Ну ты и зависла, бейба, — бросает он, яростно тыкая пальцами в дисплей. — Я уж думал, тебя там в турбину засосало. Полегчало животу-то?

— Вполне, — ровным, безжизненным голосом отвечаю я. Достаю из сумочки пудреницу, просто чтобы занять трясущиеся руки. — Таблетка подействовала.

— Ну кайф, — отмахивается он, полностью поглощенный игрой. — Блин, убили!

Проходит ровно две минуты.

В начале прохода появляется Рома. Он идет своей фирменной, расслабленной походкой бойца. Руки в карманах, плечи расправлены. Ни один мускул на его лице не выдает того, что пару минут назад этот человек вбивал меня в раковину, теряя контроль. Он выглядит спокойным, опасным и… пугающе удовлетворенным.

Он опускается в кресло.

— Ромочка! — тут же оживает Лика, отбрасывая глянцевый журнал и придвигаясь к нему вплотную. — Ты куда так надолго пропадал? Я уже заскучала!

— Разминал ноги. Долгие перелеты вредны для суставов. Надо поддерживать кровообращение. Отрабатывал технику.

Кира

Вот представьте себе: вы приходите на закрытый аукцион. Вы видите вещь — уникальную, созданную в единственном экземпляре. Идеально скроенное платье от кутюр, или, скажем, бриллиант чистой воды. Вы знаете, что этот бриллиант — ваш. Он был огранен специально для вас, он идеально ложится в вашу руку, он сияет только тогда, когда вы на него смотрите. Вы уже даже примерили его, ощутили его тяжесть и поняли, что без него ваша жизнь не имеет смысла.

Но вы не можете к нему прикоснуться. Не можете подойти и забрать.

Потому что прямо перед стеклянной витриной стоит какая-то безвкусная, вульгарная сорока в поддельных Гуччи. Она липкими пальцами лапает стекло, пускает слюни на ваш бриллиант и всем своим видом кричит, что это её собственность.

Бесит? Не то слово. У меня сводило скулы от желания взять бейсбольную биту и устроить здесь локальный апокалипсис.

Третий день.

Мы торчали на этой роскошной вилле на Мальдивах ровно третий день. Белоснежный песок, лазурный Индийский океан, пальмы, от которых пахнет глянцевыми журналами и миллионами долларов. Идеальная картинка, за которую спонсоры Тони выложили круглую сумму. Мы должны были снимать «романтический контент», демонстрируя фанатам сладкую жизнь.

И всё бы ничего. Я профессионал. Я могла бы стерпеть жару, влажность, прицел объективов и бесконечное, бессмысленное щебетание моего фиктивного жениха.

Всё было бы просто отлично, если бы не одно огромное, силиконовое «но».

Анжелика.

Эта девица будто клеем «Момент» сверхсильной фиксации приросла к Роме.

Я сидела в плетеном кресле-коконе у края нашего инфинити-бассейна, спрятав глаза за огромными темными очками, и методично, до хруста в суставах, сжимала стакан со льдом.

Рома лежал на соседнем шезлонге. На нем были только темные плавательные шорты. И, господи, он выглядел так, что античные боги могли бы уйти на пенсию. Загорелая кожа, каждая мышца прорисована, старые шрамы делают его еще более первобытным, диким на фоне этого рафинированного пейзажа.

А Лика… Лика была везде.

Она сидела на краю его шезлонга, выгнув спину так, чтобы её ягодицы казались больше, и намазывала его широкие плечи солнцезащитным кремом.

— Ромочка, а давай потом на сапах покатаемся? — ворковала она, скользя своими наманикюренными пальцами по его лопаткам. — Тут такие рыбки! Я видела утром с пирса! Прямо такие желтенькие, в полосочку!

— В мультике про Немо рыбки оранжевые, интеллектуалка, — пробормотала себе под нос, делая судорожный глоток ледяной воды с лаймом.

Рома лежал на животе, положив голову на сложенные руки, и, казалось, вообще спал, игнорируя этот словесный понос. Но я-то знала, что он не спит. Едва уловимое движение широких плеч, когда её намазанные маслом ладони скользнули чуть ниже поясницы его плавок, выдало его с головой.

А затем он чуть повернул голову в мою сторону. Даже сквозь темные стекла его «авиаторов» я почувствовала этот тяжелый, насмешливый взгляд, бьющий точно в цель. Он знал, что я смотрю. Он знал, что меня сейчас разорвет на куски от ревности, и, черт возьми, наслаждался этим.

— Обязательно покатаемся, Лик, — лениво отозвался он. — Только не заплывай за буйки. А то акулы силиконом подавятся.

Я фыркнула прямо в стакан.

Лика, в силу своего природного отсутствия критического мышления, шутку не выкупила. Она восприняла это как заботу, радостно взвизгнула и шлепнула его по плечу:

— Ой, Ромочка, ну скажешь тоже! Тут нет акул, мне персонал сказал!

В этот момент стеклянные двери виллы разъехались, и на террасу вывалился Тони. На нем были кислотно-розовые плавки, расстегнутая рубашка с принтом пальм и массивная цепь на шее, которая на солнце слепила глаза. В руке он сжимал селфи-палку с последним айфоном.

— Йоу, банда! Че как вайб? — проорал он, словно мы находились не на приватной вилле, а на стадионе. — Кирюх, скидывай очки! Спонсоры просят контент. Надо показать тру лав, романтику, все дела. Сделаем проходочку у басика. Ликуся, Ромыч, вы тоже давайте в кадр, для массовки!

Я медленно закрыла глаза, мысленно считая до десяти. Вдох-выдох. Я получаю за это деньги. Много денег.

— Тони, солнце моё, — я сняла очки и натянула на лицо свою лучшую, самую дорогую глянцевую улыбку. — Если я сейчас встану, «тру лав» закончится тем, что я утоплю тебя в этом самом басике вместе с телефоном.

— Опять душнишь, малая! Давай, не ломай комедию. Работать надо.

Я грациозно поднялась с кресла. Одним плавным движением скинула с плеч легкую полупрозрачную накидку, оставаясь в купальнике.

Я выбрала его сегодня не случайно. Темно-изумрудный. Слитный, но с глубоким, провокационным V-образным вырезом, который не просто не скрывал мой шрам, а делал его центром композиции. Моей личной, дерзкой подписью.

Краем глаза я заметила, как Рома замер.

Его показная расслабленность мгновенно испарилась. Он перекатился на спину и сел на шезлонге. Очки скрывали его глаза, но по тому, как напряглась линия его челюсти, как заходили желваки, я поняла — послание доставлено. Получите, распишитесь.

Лика, почувствовав, что внимание её «альфы» переключилось, недовольно надула губы.

— Тони, ну давай мы с Ромочкой первыми снимемся! — закапризничала она, вскакивая и принимая позу, отставляя в сторону бедро. — Смотри, какой у нас контраст! Брутал и барби!

Я не стала дожидаться начала этой фотосессии. Развернулась и плавной походкой направилась к краю бассейна, визуально сливающегося с линией горизонта.

Ступила на прохладные ступени и с наслаждением погрузилась в бирюзовую воду. Она приятно охладила разгоряченную кожу, но не могла охладить то, что кипело внутри.

Я доплыла до самого края, положила руки на мокрый бортик и уставилась на бесконечный океан, стараясь абстрагироваться от визгов Лики и команд Тони на заднем фоне.

Всплеск воды за спиной я услышала спустя пару минут.

Тяжелый, мощный. Волна качнула меня, и я инстинктивно напряглась.

Он подплыл бесшумно, как акула, о которых только что шутил. Вынырнул прямо рядом со мной, опираясь локтями о бортик бассейна.

— Осторожнее, мелкая. Закипишь, — его низкий, вибрирующий голос прозвучал у самого моего уха.

Я даже не повернула головы, продолжая смотреть на горизонт.

— Если это случиться, Романов, ты ошпаришься. Держи дистанцию. А то твоя барби сейчас расплачется, потеряв спонсора.

Он издал тихий, грудной смешок.

— Ревнуешь.

— Брезгую.

Под бирюзовой толщей воды, скрытой от глаз Тони и Лики, которые увлеченно снимали что-то на террасе, его большая, горячая рука вдруг скользнула по моему бедру.

Я судорожно втянула воздух, вцепившись пальцами в край бассейна.

Его ладонь уверенно, по-хозяйски легла мне на талию, притягивая под водой вплотную к себе. Контраст прохладной воды и обжигающего жара его тела был невыносим.

— Убери руки, — прошипела, сохраняя на лице абсолютную невозмутимость для сторонних наблюдателей.

— Заставь.

Его губы оказались в миллиметре от моей мокрой щеки. Я чувствовала его дыхание. Одно движение Тони с камерой в нашу сторону — и нас спалят. Этот риск добавлял в кровь столько адреналина, что у меня кружилась голова.

— Ты ведешь себя как придурок, — прошептала, дрожа от того, как его пальцы медленно поглаживали мою кожу под водой. — Таскаешься с этой дешевкой на моих глазах.

— Это плата за твоего разукрашенного клоуна, с которым ты спишь в соседних номерах. Думаешь, мне легко смотреть, как он называет тебя «моя королева» на многомиллионную аудиторию?

— Это контракт! Работа!

— А мне плевать, Кира. — Рома чуть повернул голову, и наши взгляды наконец встретились. — Я сказал тебе в самолете: ты моя. Вся эта мишура с Тони закончится, как только мы вернемся в Москву.

— Держись от меня подальше Романов.

Я резко дернулась, упираясь ладонями в бортик, собираясь оттолкнуться и отплыть подальше от этого эпицентра моего личного сумасшествия. Но вода замедлила мое движение, а Рома оказался быстрее.

Его пальцы на моей талии сжались крепче, а вторая рука скользнула по моему животу, намертво блокируя любую попытку к бегству.

— Отпусти, — процедила, не разжимая зубов, краем глаза судорожно отслеживая перемещения Тони по террасе.

— Вилла номер семь. Самая крайняя на пляжной линии, за пальмами. Я снял её отдельно от всего этого цирка.

Я замерла. Сердце предательски заколотилось о ребра, разгоняя по венам горячую, тяжелую кровь.

— В одиннадцать вечера, Кира, — продолжил он темным, безапелляционным шепотом, от которого у меня свело низ живота. — Приходи. Я буду ждать.

Я изо всех сил впилась ногтями в его запястье, пытаясь отцепить от себя эту руку. Фыркнула, вскинув подбородок и глядя в его штормовые глаза с самым надменным видом, на который только была способна.

— Еще чего. Мечтай, Романов. Скорее Индийский океан высохнет, чем я приду к тебе в номер.

Рома даже не моргнул. На его лице медленно расплылась та самая дьявольская, хищная усмешка мужчины, который выучил меня наизусть.

— Океан останется на месте, мелкая. А вот ты придешь и не потому что я этого хочу. А потому, что ты этого хочешь. Мы по-моему уже разобрались, давай не будем все снова усложнять. Задолбался я.

Он плавно, но резко разжал пальцы, освобождая меня.

Прежде чем я успела выдохнуть или найтись с ядовитым ответом, Рома оттолкнулся от бортика. Мощные, широкие взмахи рук подняли тучу брызг. Он уплыл к ступеням на противоположном конце бассейна.

Я осталась стоять у края, вцепившись побелевшими пальцами в мокрую плитку, и, как завороженная, смотрела, как он выходит из воды.

Вода ручьями стекала по его литому, загорелому торсу, по темным шортам, облепляющим узкие бедра. Он провел рукой по мокрым волосам, небрежно откидывая их назад, и, даже не обернувшись в мою сторону, принял пушистое полотенце из рук тут же подскочившей Лики.

Я ненавидела его. Ненавидела эту его непробиваемую самоуверенность. Ненавидела Лику, которая сейчас стирала капли воды с его плеч.

Но больше всего на свете я ненавидела саму себя. За то, что цифра «семь» и время «одиннадцать» уже выжглись у меня на подкорке раскаленным клеймом.

Кира

Время — половина одиннадцатого.

А я топчусь уже полчаса недалеко от его домика, скрытая густыми тенями пальм, и никак не могу решиться подойти ближе. И уйти тоже не могу.

Меня трясет. Влажный, горячий тропический воздух кажется тяжелым, дышать нечем, но дело вовсе не в климате. Дело в том, что мое сердце колотится так, будто я снова бегу марафон.

Вот зачем он так делает? Зачем мучает меня? Зачем заставляет испытывать эту сводящую с ума ломку, от которой я так старательно лечилась целых семь лет?

— Долго еще тут крутиться будешь?

Я вздрагиваю так сильно, что едва не роняю телефон в песок, и резко оборачиваюсь.

Романов стоит в паре метров от меня, прислонившись широкой спиной к стволу пальмы. Руки скрещены на груди, на нем только легкие льняные штаны. В темноте я не вижу выражения его глаз, но кожей чувствую эту его фирменную, снисходительно-хищную ухмылку.

— Давно тут стоишь? — выдыхаю я, стараясь придать голосу хоть каплю своей глянцевой уверенности, от которой сейчас не осталось и следа.

— Прилично уже, — лениво отзывается он. Отрывается от дерева и делает медленный шаг ко мне. Лунный свет выхватывает его лицо. — Наблюдаю, как ты траншею в песке протаптываешь. Ну так что, зайдешь? Или так и будешь метаться вокруг? Обещаю, кусаться не буду.

— То, что ты будешь кусаться, Романов, — это меньшее, о чем я сейчас переживаю, — огрызаюсь я, инстинктивно делая полшага назад, когда он оказывается слишком близко.

Он тихо, бархатисто смеется. Этот звук пробирается прямо под кожу, заставляя волоски на руках встать дыбом.

Рома делает последний шаг, не оставляя мне путей к отступлению. Берет меня за руку — его ладонь, как всегда, горячая и жесткая, — и мягко, но абсолютно безапелляционно тянет за собой в сторону освещенной террасы седьмой виллы.

— Пошли, мелкая. Хватит бегать.

Я не сопротивляюсь. Вопреки всем доводам рассудка, я просто физически не могу выдернуть свою руку из его пальцев. Стеклянные двери виллы бесшумно разъезжаются, впуская нас в прохладный полумрак, и я с ужасом и трепетом понимаю: как только они закроются за моей спиной, назад дороги уже не будет.

Стеклянные двери виллы бесшумно разъехались в стороны. Рома втащил меня внутрь, в благословенную прохладу кондиционированного воздуха.

Как только мы оказались в полумраке огромной гостиной, он нажал на кнопку умного дома. Тяжелые блэкаут-шторы с тихим жужжанием поползли по панорамным окнам, отсекая нас от океана, от лунного света и от всего остального мира.

Щелкнул электронный замок.

Ловушка захлопнулась.

Я резко выдернула свою руку из его хватки и отступила на два шага назад. Грудь тяжело вздымалась.

— Доволен? — выплюнула я, глядя в его потемневшие глаза. — Доказал себе, что можешь поманипулировать мной? Утвердил свое эго? А теперь иди к своей силиконовой барби, пока она там без тебя кремом не захлебнулась!

Рома не ответил.

Он стоял напротив, медленно, пугающе спокойно разглядывая меня с ног до головы. Его взгляд скользнул по тонким бретелькам моего изумрудного платья, задержался на вырезе, спустился к босым ногам (босоножки я оставила у своего бассейна) и снова вернулся к лицу.

— Ты ревнуешь к девке, имя которой я с трудом вспоминаю, — констатировал он, делая медленный шаг ко мне.

— Я не ревную! Мне брезгливо! — я попятилась, пока не уперлась спиной в холодную стену. — Ты ведешь себя как животное!

— Я и есть животное, Кира, когда дело касается тебя, — он сделал еще шаг, вторгаясь в мое личное пространство. — Я терплю этого разукрашенного ублюдка рядом с тобой третий день. Я смотрю, как он тебя обнимает, как он называет тебя своей. Я скоро в его тупой башке дыру просверлю взглядом.

— Это работа!

— Это ложь! — он внезапно повысил голос, ударив открытой ладонью по стене прямо над моим ухом.

Я вздрогнула, инстинктивно вжимаясь в стену.

Рома навис надо мной. Его грудь тяжело вздымалась, от него исходил жар, смешанный с запахом мужского парфюма и моря.

— Вся твоя гребаная жизнь сейчас — это фальшивая картинка, мелкая, — прорычал он, глядя мне прямо в губы. — Твой жених — фальшивка. Твоя холодность — фальшивка. Ты строишь из себя ледяную стерву, а сама дрожишь от одного моего прикосновения.

— Потому что ты сломал меня! — крикнула я, чувствуя, как на глаза наворачиваются злые, горькие слезы бессилия. Я ударила его кулаками в грудь, но с таким же успехом могла бы бить монолитную скалу. — Ты бросил меня! Ты выжег во мне все живое! И я заполнила эту пустоту тем, чем смогла! Ты не имеешь права сейчас врываться и всё разрушать!

Мои руки снова ударили его в грудь, но на этот раз Рома перехватил мои запястья. Легко завел их над моей головой, прижимая к стене одной своей широкой ладонью. Вторая рука легла мне на талию, прижимая мое тело вплотную к своему.

Воздух со свистом вырвался из моих легких.

Его бедра вжались в мои. Я почувствовала, насколько он твердый. Насколько сильно он меня хочет.

— Я не разрушать пришел, Кира, — его голос упал до пробирающего до костей шепота. — Я пришел забрать свое.

— Я не вещь, Романов.

— Ты моя жизнь.

Эти три слова прозвучали так просто, так отчаянно и честно, что моя идеальная броня пошла глубокими, непоправимыми трещинами.

— Посмотри мне в глаза, — приказал он.

Я замотала головой, зажмурившись, потому что знала: если посмотрю — сдамся.

— Кира, смотри на меня, — его пальцы переместились на мой подбородок, жестко, но бережно заставляя поднять лицо. — Скажи мне прямо сейчас, глядя мне в глаза, что я тебе не нужен. Скажи, что ты ничего ко мне не чувствуешь. Скажи, что хочешь, чтобы я ушел к Лике, а ты вернулась к Тони. Скажи это, и я прямо сейчас открою дверь и больше никогда к тебе не прикоснусь. Я исчезну. Обещаю.

В комнате повисла звенящая, оглушительная тишина. Было слышно только наше сумасшедшее, смешанное дыхание.

Я открыла глаза.

Его взгляд был черным от страсти и боли. Он не блефовал. Он давал мне выбор. Реальный, последний выбор.

Одно слово — и этот кошмар закончится. Я вернусь к своей безопасной, пустой, глянцевой жизни. К контрактам, к Тони, к Алисе. Никакой боли. Никакого риска для моего заштопанного сердца.

Я приоткрыла губы, чтобы сказать это слово. «Уходи».

Но из горла вырвался только сдавленный, жалкий всхлип.

Я не могла. Господи, я просто не могла ему солгать.

Мои губы задрожали, из глаз предательски покатились слезы.

— Ненавижу тебя... — прошептала и это прозвучало как абсолютная, полная капитуляция.

Рома издал звук, похожий на стон раненого зверя.

Он отпустил мои руки и обеими ладонями обхватил мое лицо.

Его губы обрушились на мои.

Он целовал меня так, словно пытался выпить мою душу, словно хотел стереть каждый день, который мы провели порознь. Мои руки, секунду назад бившие его в грудь, сами собой скользнули вверх, обвиваясь вокруг его крепкой шеи. Я вцепилась в его волосы, притягивая его еще ближе, хотя ближе было уже физически невозможно.

Мои слезы смешивались с нашим поцелуем, солоноватые на вкус, но Рома слизывал их так, словно это была самая сладкая вода на земле.

— Моя… — рычал он мне в губы, сжимая меня в своих стальных объятиях. — Только моя. Всегда была моей.

Он подхватил меня под бедра, и я инстинктивно обвила его талию ногами. Рома оторвал меня от стены и, не разрывая нашего отчаянного, жадного поцелуя, понес вглубь виллы.

Мы рухнули на огромную, застеленную прохладным шелком кровать.

Я утонула в подушках, а он навис сверху, опираясь на предплечья. Его грудь тяжело вздымалась, штормовые глаза горели таким диким, первобытным огнем, что у меня перехватило дыхание.

Его пальцы нащупали бретельки моего изумрудного платья. Одно резкое движение — и тонкая ткань треснула по шву. Мне было плевать. Пусть рвет. Пусть уничтожит всю эту глянцевую броню, которую я носила столько лет.

Он стянул с меня платье, отбрасывая его куда-то на пол.

А затем Рома замер.

Его тяжелый, потемневший взгляд опустился на мою грудь. На тот самый длинный, бледный шрам, рассекающий кожу над сердцем. Сердцем, которое он когда-то разбил, но которое сейчас билось только ради него.

Я инстинктивно попыталась прикрыться рукой — старый, давно забытый комплекс снова кольнул изнутри. Но Рома мягко, но непреклонно перехватил мое запястье и отвел руку в сторону.

Его пальцы дрожали. Крупный, сильный мужчина, способный одним ударом вырубить соперника в октагоне, сейчас касался меня так, словно я была соткана из тончайшего хрусталя.

Он медленно наклонился и прижался горячими губами к самому началу шрама.

Меня прошибло током. Я судорожно выгнула спину, вцепляясь пальцами в шелковые простыни.

— Моя жизнь, — хрипло прошептал он, целуя каждый сантиметр этого уродливого следа на моем теле, словно это была величайшая святыня. — Моя смелая, сильная девочка. Я так виноват перед тобой, Кира. Так виноват…

Слезы снова хлынули из моих глаз, но теперь это были слезы очищения. Вся та злоба, вся та ненависть, которую я культивировала в себе, рассыпалась в прах под его губами.

Я потянулась к нему, срывая с его плеч льняную рубашку. Мне нужна была его кожа. Мне нужен был он сам, без остатка.

Там, в тесном туалете самолета, это была краденая, агрессивная вспышка страсти. Попытка доказать что-то друг другу.

Сейчас всё было иначе. Это было возвращение домой.

Рома избавился от остатков нашей одежды за секунды. Его горячее, тяжелое тело накрыло мое. Кожа к коже.

— Смотри на меня, — приказал он, переплетая свои пальцы с моими и прижимая мои руки к кровати над моей головой. — Смотри на меня, Кира.

Я распахнула влажные ресницы, тоня в его штормовом взгляде.

Он вошел в меня медленно. Мучительно медленно, растягивая каждое мгновение, глядя прямо мне в глаза. Никакой спешки. Только абсолютное, тотальное слияние, от которого помутился рассудок.

— Рома… — выдохнула я, чувствуя, как он заполняет не только мое тело, но и ту самую зияющую пустоту в душе, которая мучила меня годами.

Он начал двигаться. Ровно, глубоко, выбивая из меня все мысли.

Я забыла, как дышать. Забыла, кто я такая. Ледяная королева растаяла, превратившись в стонущую, извивающуюся женщину в руках единственного мужчины, которому когда-либо принадлежала.

Каждый его толчок сопровождался хриплым шепотом: — Я люблю тебя. Слышишь? Люблю. И больше никому не отдам.

Темп нарастал. Воздух в спальне стал густым, тяжелым. Меня накрывало волной такого мощного, всепоглощающего кайфа, что я не выдержала. Я закричала его имя, срываясь в ослепительную, искрящуюся бездну, чувствуя, как он мощно и глубоко изливается в меня, содрогаясь в моих объятиях.

Мы лежали в спутанных шелковых простынях.

Кондиционер тихо гудел, разгоняя прохладу по комнате. Я лежала щекой на его широкой, горячей груди, слушая ровный, мощный стук его сердца. Его тяжелая рука по-хозяйски покоилась на моей талии, большой палец лениво, успокаивающе поглаживал мою кожу.

Мне было так хорошо, что становилось страшно.

Иллюзия идеального мира, где есть только он и я.

— О чем думаешь? — его низкий голос вибрацией отдался в моей щеке. Он поцеловал меня в макушку.

Я тяжело вздохнула и приподнялась на локте, глядя на его расслабленное, умиротворенное лицо.

— О том, что завтра наступит утро.

Рома нахмурился, его рука на моей талии сжалась крепче.

— И что?

— И то, Рома, что там, за дверями этой виллы, всё еще есть Тони. И Анжелика. И контракт с ювелирным домом, в котором прописан наш «романтический отпуск», — я провела пальцем по его ключице. — Алиса меня убьет. А спонсоры разорвут на куски, если мы прямо сейчас объявим, что всё это был фейк.

Его штормовые глаза потемнели. Он перехватил мою руку и поднес к своим губам, целуя кончики пальцев.

— Пусть только попробуют.

— Рома, ты не понимаешь законов шоу-бизнеса…

— Это ты не понимаешь, мелкая, — он резко сел на кровати, увлекая меня за собой и усаживая к себе на колени. Его руки обхватили мое лицо. — Мне плевать на шоу-бизнес. Мне плевать на Алису, на спонсоров и на этого разукрашенного утырка. Ты думаешь, я позволю тебе завтра снова выйти на пляж и улыбаться ему в камеру? Позволю ему обнимать тебя?

Я закусила губу.

— Придется потерпеть, Ром.

Он тяжело, со свистом выдохнул. Желваки на его скулах снова заходили ходуном. Было физически видно, как внутри него сейчас борется первобытный инстинкт собственника, готового крушить всё вокруг, и вынужденный здравый смысл.

Рома закрыл глаза, на секунду прижался лбом к моему лбу, словно пытаясь успокоить бушующего внутри зверя, а затем посмотрел на меня тяжелым взглядом, не терпящим абсолютно никаких возражений.

— Я потерплю этот ваш глянцевый цирк, — процедил он низким, вибрирующим голосом, обхватывая мою талию так крепко, словно боялся, что я исчезну. — До конца поездки. Но у меня одно условие, Кира.

— Какое?

— Никаких с ним поцелуев. Даже для камер. Даже легких, фальшивых, в щеку. Ни-ка-ких. Увижу, что его губы коснулись тебя — клянусь, я утоплю его в том самом бассейне вместе с его айфоном и контрактом.

Я звонко, искренне рассмеялась, откидывая голову назад.

— Аналогично, Романов. Никаких поцелуев с Анжеликой. И пусть только попробует еще раз потереться о тебя своими силиконовыми прелестями или намазать тебе спину. Утоплю её в том же бассейне, прямо рядом с Тони.

Его губы медленно растянулись в широкой, абсолютно счастливой и наглой ухмылке. Глаза вспыхнули тем самым дьявольским огнем, от которого у меня перехватывало дыхание.

— Договорились, мелкая, — прошептал он, опрокидывая меня обратно на шелковые подушки и нависая сверху. — А теперь иди сюда… До утра еще много времени, и я намерен потратить его так, чтобы завтра ты вообще ни о ком другом думать не могла.

Кира

Я смотрю на себя в огромное зеркало виллы и не узнаю собственное отражение.

Ледяная королева, смотревшая на меня оттуда последние семь лет, исчезла. На ее месте стоит растрепанная, невыспавшаяся, но абсолютно, до неприличия счастливая девушка. У меня припухшие от поцелуев губы, на ключице красуется крошечный, почти незаметный, но такой горячий след от его губ, а глаза блестят так, как не блестели ни от одной многомиллионной сделки.

Мы не спали до самого утра. Ни единой минуты.

Мы просто не могли остановиться, не могли надышаться друг другом. Каждое прикосновение Ромы, каждый его хриплый шепот в темноте, каждое признание сшивали мою разорванную душу заново, стежок за стежком. Я растворялась в нем, отдавая ему всю ту нежность, которую прятала под броней так долго. И сейчас, вспоминая, как его сильные руки обнимали меня на рассвете, когда мы лежали в спутанных простынях и смотрели, как океан окрашивается в розовый цвет, я невольно улыбаюсь.

Улыбаюсь так широко, что даже щеки начинают болеть.

Я подхожу к открытому шкафу, перебирая вешалки. Сегодня мне хочется надеть что-то легкое, воздушное. Никаких строгих силуэтов, никаких темных цветов. Я напеваю себе под нос какой-то незатейливый мотив, который крутили вчера в ресторане, вытаскивая легкое белое платье на тонких бретельках.

Всё наконец-то будет хорошо. Мы вернемся в Москву, я разорву этот чертов фиктивный контракт с Тони, пошлю к черту все условности, и мы с Ромой…

Раздается стук в дверь.

Я вздрагиваю, выныривая из своих сладких фантазий, и быстро накидываю на себя шелковый халатик поверх белья, завязывая пояс. Сердце делает радостный кульбит. Рома? Неужели не вытерпел и пришел, несмотря на наш уговор вести себя осторожно днем?

С улыбкой на губах я подлетаю к двери и распахиваю её.

Но на пороге стоит не Рома.

Анжелика.

Моя улыбка меркнет, инстинктивно уступая место настороженности. Лика переминается с ноги на ногу, теребя край своего пляжного парео. На её обычно кукольном, беззаботном лице сейчас нет ни капли привычной дурашливости.

— Можем поговорить? — спрашивает она. Так серьезно и как-то надломлено, что у меня по спине пробегает холодок.

Я напрягаюсь. В голове мгновенно вспыхивает тревожная мысль. Узнала? Она увидела нас с Романовым ночью? Услышала что-то?

— Заходи, — я отступаю в сторону, пропуская её в номер, и плотно закрываю за ней дверь. Внутренняя броня начинает стремительно выстраиваться вокруг моего только что оттаявшего сердца. — Что-то случилось?

Анжелика проходит в центр гостиной. Останавливается. Делает судорожный, глубокий выдох, словно готовится прыгнуть в воду со скалы.

А затем она вдруг улыбается.

Да так широко, безумно и ярко, что я на секунду всерьез начинаю думать, не тронулась ли она умом от мальдивского солнца.

Лика делает шаг ко мне, лезет в кармашек своей пляжной сумки и протягивает мне…

Тест?

— Это что? — спрашиваю я, на автомате беря в руки узкий кусок белого пластика.

Опускаю взгляд. В крошечном окошке четко, ярко и абсолютно безжалостно горят две красные полоски.

— Не могла тебе не рассказать, мы же всё-таки подруги! — весело, с какой-то истеричной радостью начинает ходить по комнате Анжелика, взмахивая руками. — А я всё никак не пойму, что меня тошнит-то последние дни! Думала, устрицы местные не зашли или акклиматизация. А оказывается, вот! Беременна, представляешь?!

Время в комнате останавливается.

Воздух вдруг превращается в густой, ледяной кисель. Я стою посреди залитой солнцем роскошной виллы, но внутри меня всё стремительно, неотвратимо холодеет. Словно кто-то нажал на выключатель и обесточил мое тело.

Смотрю на этот кусок пластика, и в голове начинается абсолютная, звенящая каша.

Две полоски. Тошнит. Беременна.

Господи.

Пазл складывается в моей голове с оглушительным, ломающим кости хрустом. Москва. Тот вечер, когда Рома разгромил меня словами в гримерке клуба. Тот свежий, багровый засос на его шее. Та безымянная девка, которую он подцепил на ночь, чтобы сбросить напряжение, и которой, как выяснилось позже, оказалась Лика.

Она беременна. От Ромы.

Новое, здоровое сердце в моей груди, которое еще пять минут назад билось от абсолютного счастья, сейчас с размаху бьется о ребра и, кажется, останавливается.

— Поздравляю…

Голос звучит жалко. Он дрожит, ломается на гласных. Меня саму начинает бить крупная, неконтролируемая дрожь, которую я даже не пытаюсь скрыть, потому что не могу. Пальцы, сжимающие тест, белеют.

— Спасибо! — Лика подлетает ко мне, забирает тест обратно и прижимает его к груди, как самое великое сокровище в мире. Её глаза светятся от триумфа. — Собираюсь сейчас пойти и сказать Роме! Как думаешь, он обрадуется? Блин, он же такой брутальный, наверное, он всегда хотел наследника! Я уже даже придумала, где будет свадьба… Боже, Кира, я так счастлива! Наконец-то, наконец-то мне попался нормальный, настоящий мужик! Обеспеченный, сильный…

Она всё говорит, говорит, тараторит без остановки, размахивая руками и планируя их совместное будущее. Их свадьбу. Их ребенка.

А я… я больше не разбираю слов.

Я слышу её голос глухо, отдаленно, словно сквозь толщу океанской воды. Черная, вязкая пустота затапливает мои легкие, вытесняя кислород.

Только что, прошлой ночью, Рома клялся мне в любви. Говорил, что я его единственная. Зашивал мою душу.

И он же снова вонзил мне нож в спину. Даже не зная об этом. Его случайная, грязная связь в Москве, та самая попытка «вытравить меня из головы», только что материализовалась в виде двух полосок на куске пластика.

Ледяная королева не растаяла. Она просто разбилась вдребезги.

Роман

Я стоял на белоснежной палубе арендованной яхты, методично перебирая и укладывая швартовый конец, пока солнце нещадно палило спину.

В голове до сих пор крутились обрывки прошедшей ночи. Вкус её губ, её горячая кожа, то, как она выгибалась подо мной, выкрикивая мое имя. Я чувствовал себя так, словно после долгих лет блужданий по выжженной пустыне наконец-то сделал первый глоток ледяной воды. Она моя. Сдалась, сломалась, впустила обратно. Теперь дело оставалось за малым: вернуться в Москву и сбросить весь этот глянцевый балласт, который на нее навешали.

Включая того самого балласта, который прямо сейчас стоял рядом со мной и испытывал мои барабанные перепонки на прочность.

— …и я ему говорю: бро, этот бит просто не качает! Нужен жирный басс, чтобы прям сабвуферы рвало! — вещал Тони, активно размахивая руками, отчего его золотые цепи звенели, как бубенцы на корове. — А он мне затирает про какую-то мелодику. Какая мелодика, Ромыч? Мы же делаем стиль! Мы делаем грязь! Согласен?

Я медленно поднял на него глаза, не переставая наматывать трос на локоть.

Слушая его, я всерьез задавался одним-единственным вопросом: он реально такой тупой, или ему за этот образ приплачивают? В его голове хоть одна мысль задерживается дольше трех секунд?

Ни одной нормальной темы, которую можно было бы с ним поддержать. Ни бизнеса, ни спорта, ни банальной логики. Только «вайбы», «флекс» и «биты». И вот за это моя Кира собиралась замуж? Да я бы на её месте через неделю в окно вышел от таких бесед.

— Угу. Грязь, — кивнул я, поддакивая ему с абсолютно непроницаемым лицом, хотя внутри всё кипело от желания выкинуть этого рэпера за борт. Я правда пытался вслушиваться, но это было, блять, просто невозможно.

В этот момент краем глаза я заметил, как по пирсу к нашей яхте цокает каблуками Анжелика. В огромных очках, с пляжной сумкой и лицом таким серьезным, словно она шла на защиту докторской диссертации.

Слава богу. Отличный повод.

— Тони, оставь нас, — бросил я, не меняя тона. — Иди проверь там… запасы льда в баре. Нам с Ликой нужно переговорить.

— Базару ноль, Ромыч! Оставляю вас ворковать, — Тони подмигнул мне, сверкнув винирами, и бодрым шагом ретировался в каюту.

Лика поднялась на борт. Она подошла ко мне, сняла очки и как-то неуверенно переступила с ноги на ногу.

— Привет, — тихо сказала она, присаживаясь на белоснежный кожаный диванчик рядом со мной.

— Привет.

— Где был всю ночь? — её голос дрогнул, пытаясь звучать требовательно, но вышло как-то жалко.

— Рыбачил, — соврал я, не моргнув глазом и даже не отвлекаясь от своего дела. Затягивая последний узел на тросе, я мысленно усмехнулся. Да, рыбалка вышла знатной. Поймал свою золотую рыбку.

Лика тяжело вздохнула, теребя ручки своей сумки.

— Понятно… Слушай, мне нужно кое-что тебе рассказать.

— Слушаю, — я бросил бухту троса на палубу и прислонился поясницей к борту яхты, скрестив руки на груди.

Она подняла на меня глаза, в которых стояла настоящая паника, и выпалила на одном дыхании:

— Я это не планировала, но… я беременна.

Я замер.

Медленно поднял на нее глаза, переваривая услышанное.

Беременна?

В голове тут же щелкнуло. А что, так даже лучше. Это же идеальный расклад. Если эта силиконовая кукла залетела от Тони, значит, помолвке Киры конец. Контракт разлетится к чертям, и мне даже не придется марать руки, чтобы устранить этого клоуна. Они сами себя закопали.

Я не смог сдержать легкой, довольной улыбки.

— Поздравляю.

Лика, явно не ожидавшая такой спокойной реакции, робко улыбнулась в ответ. В её глазах мелькнула надежда.

— Ты… ты рад?

Я чуть нахмурился, сохраняя благодушный вид.

— Ну, дети — это цветы жизни. Сам планирую в будущем их завести. Так что да, я за тебя рад. Искренне.

Ее улыбка мгновенно сползла с лица. Она заморгала, глядя на меня так, словно я заговорил на китайском.

— За меня? Ром, я не понимаю… ты… ты бросаешь меня, что ли?

— В смысле? — я искренне удивился, вскинув брови. — А ты на что рассчитывала? Что я буду чужого ребенка воспитывать, что ли? Ну развлеклись, повеселились в Москве. Беременна — круто. Беги, обрадуй папашу. Ему сейчас как раз контент нужен.

Лика побледнела так резко, что даже слой бронзатора не спас ситуацию. Она вцепилась руками в край дивана и выдавила из себя:

— Это твой ребенок.

Я застыл.

Просто стоял и смотрел на неё пару секунд в абсолютной, звенящей тишине, нарушаемой только криками чаек. Смотрел на её абсолютно серьезное, перепуганное лицо.

А затем меня пробило.

Я откинул голову назад и начал смеяться. Искренне, глубоко, от души. Это было настолько абсурдно, настолько тупо, что у меня даже пресс свело.

— Чего? — выдавил сквозь смех, глядя на её ошарашенную физиономию. — С какой стати он мой?

— Ром, мы же с тобой… — начала она, краснея пятнами.

— Что? — я резко перебил её, веселье как рукой сняло. Я шагнул к ней, нависая сверху, и заговорил жестко, чеканя каждое слово: — Расскажу тебе анатомию, Лика. Чтобы забеременеть, нужно кончить во влагалище. Понимаешь механику процесса? От того, что ты проглотила мою сперму, ты не забеременеешь. Желудок и матка — это разные отделы организма.

Рот девушки приоткрылся. Она выглядела так, словно я только что разрушил всю её картину мира.

— Но мы же с тобой…

— Я трахал тебя в гандоне, — холодно и безжалостно отрезал я, добивая её окончательно. — И то даже не кончал в него. Ты потом дорабатывала ртом и глотала. Всё. На этом наше участие в демографическом процессе закончилось.

Она в ужасе прикрыла рот рукой, судорожно втягивая воздух. До её скудного мозга наконец-то начала доходить суровая реальность.

— Боже… — пропищала она.

— Ага, — кивнул я и, окончательно потеряв интерес к этой драме, выпрямился.

Я окинул её равнодушным взглядом.

— Ты классная, Лик, но слишком…

Я запнулся, пытаясь подобрать слово, чтобы не обидеть её прямо в лоб. Но, блин, в русском языке просто нет такого цензурного слова, которое бы заменило слово «шлюха» в данной ситуации. Поэтому я просто промолчал, а потом продолжил:

— От Тони?

Она молчала, глядя в палубу, и только её плечи мелко подрагивали.

— Да ладно тебе, Лик, — я сунул руки в карманы шорт, лениво пожимая плечами. — Я еще в ресторане на Патриках понял, что ты с ним спишь. Скрыть такое от мужика, который всю жизнь читает язык тела на ринге, нереально. Так что не сюрприз.

Она медленно подняла на меня глаза. По её щекам текли черные ручьи потекшей туши. В её взгляде плескался первобытный, неподдельный ужас.

— Кира… Кира меня убьет, — всхлипнула она, обхватывая себя руками. — Мы же подруги… а я с её женихом…

Услышав это, я снова не выдержал и искренне рассмеялся.

Ах, если бы ты знала, Лика, как сильно «твоя подруга» Кира плевать хотела на этого татуированного идиота. Да она тебе еще бант на шею повяжет и путевку в санаторий оплатит за то, что ты избавила её от этого контракта.

— А вот это навряд ли, — усмехнулся я, отворачиваясь к океану и чувствуя, как внутри всё поет от того, насколько идеально складывается этот пазл. — Не расстраивайся сильно, Лик. Тебе сейчас волноваться нельзя. Иди, порадуй будущего отца. Уверен, он зачитает тебе об этом классный рэп.

Роман

Я стоял на палубе, опираясь поясницей о нагретый солнцем фальшборт, и гипнотизировал взглядом свои часы.

Без десяти два.

Внутри всё гудело от нетерпения, как натянутая струна. Мы договорились пересечься в два часа на террасе, чтобы пообедать. План был прост: я собирался сидеть напротив неё, смотреть, как она пытается сохранить свое глянцевое лицо перед этим придурком Тони, и незаметно, под столом, сводить её с ума. А вечером, когда стемнеет — забрать её снова.

Я улыбнулся собственным мыслям. После сегодняшней ночи я вообще с трудом представлял, как буду держать дистанцию. Хотелось просто подойти, закинуть её на плечо на глазах у всей этой тусовки и увезти туда, где никто не будет мешать.

Без пяти два.

Ровно два ноль-ноль.

Два ноль-пять.

Я начал хмуриться. Кира, конечно, девочка с характером, может и специально заставить себя ждать, чтобы показать, кто тут королева, но что-то внутри неприятно царапнуло. Слишком уж тихо было на их вилле.

Я отлепился от борта и сделал шаг в сторону сходней, собираясь пойти и проверить, не утопила ли она случайно своего «жениха» в бассейне, как и обещала.

Скрип досок на пирсе заставил меня поднять голову.

Я приготовился увидеть её — в каком-нибудь очередном сногсшибательном наряде, с идеальной укладкой и этим её надменным взглядом, от которого у меня теперь только сносило крышу.

Но вместо неё из-за пальм вывалился Тони.

На нем была всё та же цветастая рубашка, но вид у «звезды» был максимально помятый и раздраженный. Он шел быстро, агрессивно тыкая пальцами в экран своего телефона, а за ним по пятам семенил кто-то из персонала отеля, таща два огромных чемодана.

Я замер, чувствуя, как по спине пробежал неприятный холодок.

Тони заметил меня, остановился у трапа и раздраженно махнул рукой, сверкнув золотыми браслетами.

— Ромыч, отбой! — крикнул он, пряча телефон в карман. — Всё отменяется. Мы сваливаем.

Мои брови поползли на лоб. Я быстро спустился по трапу на пирс, преграждая ему дорогу.

— Чего? Случилось что?

Тони только досадливо поморщился и пожал плечами, словно речь шла о сломанном ногте, а не о срыве многомиллионной пиар-поездки.

— Да свихнулась малая, — он закатил глаза, всем своим видом показывая, как его достали бабские истерики. — Рвет и мечет, вообще не в духе. Залетел к ней в номер, а она там шмотки в чемодан швыряет. Вещи уже собрала, трансфер вызвала. Я ей говорю — у нас контракт, спонсоры, а она меня чуть вазой не убила.

Моё сердце остановилось.

Рвет и мечет? Улетает? Какого хрена?!

— Короче, — Тони хлопнул меня по плечу с пацанской фамильярностью, которая сейчас вызвала у меня лишь желание сломать ему руку. — Вы тут с Ликусей оторвитесь по полной, а мы обратно в Москву. Делать тут больше нечего, раз у моей королевы пмс головного мозга. Бывай, Ромыч!

Он обошел меня и зашагал по деревянному пирсу в сторону ресепшена, где их уже наверняка ждал багги.

Я остался стоять как вкопанный.

Что могло произойти? Утром всё было идеально. Она уходила от меня, растрепанная, счастливая, с припухшими губами. Я сам одевал её, я сам…

Стоп.

Перед глазами, как вспышка стробоскопа, возникла Анжелика. Её испуганное, заплаканное лицо полчаса назад на яхте.

«Я беременна… Это твой ребенок… Кира меня убьет, мы же подруги…»

Блять.

БЛЯТЬ!

Кровь мгновенно отлила от головы. Меня прошибло ледяным потом под палящим мальдивским солнцем.

Эта тупая, непробиваемая силиконовая курица сказала ей, что залетела от меня! — Сука!!!

Я сорвался с места.

Расстояние от пирса до седьмой виллы я преодолел за какие-то жалкие секунды, побив, наверное, все мировые рекорды по спринту.

Легкие горели. В голове билась только одна мысль: не успею. Снова не успею, снова отпущу, и эта чертова иллюзия, которую она себе выстроила, захлопнется навсегда.

Взлетаю на деревянное крыльцо. Дверь виллы приоткрыта — видимо, персонал уже выносил часть багажа.

Я врываюсь в гостиную, тяжело и хрипло дыша.

Кира стоит посреди комнаты. На ней строгий льняной костюм, темные очки сдвинуты на макушку, волосы стянуты в тугой, безжизненный узел. Ледяная броня, которую я с таким трудом, поцелуй за поцелуем, снимал с неё этой ночью, снова на месте. Застегнута на все пуговицы. Идеальная, недосягаемая, чужая.

Она с остервенением застегивает молнию на своей дизайнерской сумке.

Услышав мои шаги, она резко вскидывает голову. Её глаза — серые, колючие, полные такой концентрированной боли и ненависти, что меня словно бьет под дых.

— Пошел вон, Романов, — шипит она ледяным тоном, отступая на шаг от сумки. — Иначе я за себя не ручаюсь. Убью нахрен.

Я делаю шаг к ней, выставляя руки перед собой в примирительном жесте.

— Кира, меня послушай…

— Что я должна услышать? — она срывается на крик. — Как ты в очередной раз попользовался мной? А теперь женишься и будешь воспитывать ребенка?!

— Это не мой ребенок, — чеканю, глядя ей прямо в глаза.

Секундная пауза. А затем Кира вдруг смеется. Громко, горько, абсолютно надломлено. Этот смех режет меня по живому хуже любого ножа.

— Какой же ты урод, Романов, — качает головой, глядя на меня с нескрываемым отвращением. — Бросишь Анжелику с ребенком?

От её упрямства и этой слепой веры в худший сценарий у меня начинает закипать кровь. Я делаю еще два широких шага, сокращая дистанцию между нами почти до нуля.

— Ты меня слышишь? — рычу, нависая над ней. — Он не мой!

— Подруге я верю больше, чем тебе!

Меня просто выносит.

— Серьезно? Подруге? Это ты ее называешь подругой? Она с твоим женихом трахается!

Глаза Киры расширяются на долю секунды, но тут же сужаются снова. Она вздергивает подбородок с такой убийственной, мстительной гордостью, что я готов её придушить и зацеловать одновременно.

— А я с отцом ее ребенка. Квиты, получается.

Она тянется к ручке сумки, собираясь обойти меня и выйти за дверь.

— Да стоять, блять! — перехватываю её за предплечья, жестко, но не причиняя боли, и впечатываю спиной в стену рядом с дверным косяком.

Кира дергается, пытаясь вырваться, бьет меня кулаком по плечу, но я намертво фиксирую её, прижимаясь своим телом к её.

— Пусти! Не прикасайся ко мне!

— Я сказал, ты меня выслушаешь, — мой голос падает до угрожающего, глухого рыка. — Хочешь правду? Хочешь знать, как всё было с твоей драгоценной «подругой»? Так я расскажу.

Она замирает, тяжело дыша и глядя на меня с ужасом и ненавистью.

— Я спал с ней. Да. Я блять мужик и свободный. Но был в презервативе, Кира. И даже не кончал в него.

Кира застывает. Воздух со свистом застревает в её легких.

— Что?..

— То, она всегда дорабатывала ртом и глотала. Всё. На этом мое отцовство заканчивается. Физиологически невозможно забеременеть от того, что попадает в желудок. Твоя Лика тупая, как пробка, если думала, что сможет повесить этот залет на меня.

Я чувствую, как напряжение медленно покидает её тело. Плечи Киры опускаются.

— Но если не ты…

— Тони, — заканчиваю за неё. Я чуть ослабляю хватку на её руках, но не отстраняюсь. — Я сказал ей это прямо в лицо недавно на яхте. И она даже не стала отпираться. Твой «жених» обрюхатил твою «подругу», Кира. Вот такая вот у вас, блять, элитная тусовка.

Кира медленно прикрывает глаза. Прислоняется затылком к стене, словно из неё разом выкачали все силы. По её щеке скатывается одна-единственная слеза, оставляя влажную дорожку.

Я медленно выдыхаю, поднимаю руки и осторожно, большими пальцами, стираю влагу с её щек. Мои прикосновения заставляют её судорожно вздохнуть, но она не отстраняется.

— Ты уверен?

Я криво, невесело усмехаюсь.

— Как никогда, мелкая. Ты думаешь, я столько лет прожил и не научился предохраняться? Да сколько таких было, Кир, которые хотели привязать меня к себе ребенком? И гандоны воровали, и сперму выплевывали втихаря, пытаясь потом в себя запихать… Ты не представляешь, на что способны бабы ради чужого кошелька.

— Серьезно? И такое было?

Я тяжело вздыхаю и прижимаюсь лбом к её лбу.

— Было, Кир. Когда у тебя на счетах миллионы долларов, а лицо мелькает на спортивных каналах, вокруг вьется целая стая таких вот Лик. Для них залет от известного мужика — это джекпот. Пенсионный фонд. Я свои резинки всегда забирал с собой. Паранойя? Нет, мелкая. Суровый опыт.

Я чувствую, как она нервно сглатывает. Её руки, до этого безвольно висевшие вдоль тела, медленно поднимаются и ложатся мне на грудь. Пальцы неуверенно комкают ткань моей футболки.

— Так что расслабься. Твой рэпер оказался не таким параноиком. Ну, или просто тупым. И теперь это исключительно его проблема. И проблема вашего контракта.

При упоминании контракта Кира вздрагивает. Она открывает глаза, и в них плещется настоящая паника — не женская, а профессиональная.

— Боже мой… Алиса меня убьет, — шепчет, глядя куда-то сквозь меня. — Спонсоры… У нас же прописан идеальный имидж. Свадьба. А тут — беременная подруга невесты от жениха. Это скандал, Рома. Это грязь на все таблоиды. Они разорвут меня на части.

— Никто тебя не разорвет, — жестко отрезаю я. — Потому что ты в этом дерьме больше не участвуешь.

Я обхватываю её лицо ладонями, заставляя смотреть только на меня.

— Ты звонишь Алисе. Говоришь, что Тони нарушил условия контракта, изменил тебе и обрюхатил девку из вашей же тусовки. Пусть ваши юристы выбьют из него неустойку. Ты — жертва обстоятельств. Обманутая невеста. Ты разрываешь помолвку и выходишь из этой игры чистой.

Кира смотрит на меня широко распахнутыми глазами.

— Ром… я не могу тут оставаться. У меня нервы сдали. Я когда этот тест увидела, я думала, что сдохну. Я ненавидела тебя так сильно, что дышать не могла.

Её голос ломается, и она утыкается лбом мне в ключицу.

Я крепко прижимаю её к себе, зарываясь лицом в её волосы.

— Знаю, мелкая. Знаю, — шепчу, гладя её по спине. — Прости. Если бы я знал, к чему приведет та случайная связь, я бы близко к этой дуре не подошел. Но я не могу изменить прошлое. Я могу только поклясться, что больше никогда не дам тебе повода усомниться во мне.

— Ты правда заставил её глотать? — вдруг приглушенно, куда-то мне в грудь бубнит она.

Я замираю на секунду, а потом меня просто прорывает на смех. Громкий, искренний, снимающий остатки стресса.

— Кира блять! — смеюсь, чуть отстраняя её от себя, чтобы заглянуть в лицо. — Мы сейчас серьезно будем обсуждать мои сексуальные техники с левыми бабами?

— Я должна знать все детали. Чтобы убедиться в твоем алиби.

— Мое алиби железное, — наклоняюсь и легко кусаю её за нижнюю губу. — Но если тебя так интересуют технические вопросы, я могу провести для тебя практический мастер-класс. Покажу всё, на что способен. И, в отличие от Лики, тебе я позволю всё.

Уголки её губ наконец-то ползут вверх.

— А покажи.

Кира

Если бы еще полгода назад кто-то сказал мне, что моя безупречная, выстроенная по кирпичику карьера рухнет из-за разукрашенного рэпера с интеллектом хлебного мякиша и силиконовой куклы, я бы рассмеялась этому человеку в лицо.

Но прошел ровно месяц с нашего возвращения с Мальдив, и реальность превзошла любые, даже самые безумные сценарии желтой прессы.

Медиа-пространство не просто взорвалось. Оно полыхнуло ядерным грибом.

Наш разрыв с Тони стал главной темой всех телеграм-каналов, глянцевых пабликов и ютуб-шоу. Алиса, как мы и договаривались, выпустила пресс-релиз о расторжении помолвки из-за «непримиримых противоречий и предательства». Но Тони решил, что черный пиар — это тоже пиар.

Он пошел на самое популярное интернет-интервью и выдал там такой спектакль, что Станиславский бы в гробу перевернулся. Сидя в своих безразмерных шмотках, обвешанный цепями, он с трагичным лицом вещал на многомиллионную аудиторию:

«Брат, я пытался. Я давал ей огонь, я давал ей вайб, но она просто кусок гребаного айсберга. Ледяная королева. Я мужик, мне нужно тепло, понимаешь? Мне нужна была женщина, а не манекен с обложки. И Ликуся… она просто дала мне то, чего Кира не могла. Она дала мне жизнь».

Меня чуть не стошнило, когда я смотрела этот фрагмент.

Лика же… О, Лика вытянула свой счастливый билет. Она была на седьмом небе от счастья. Да, её поливали грязью в комментариях, называли разлучницей и эскортницей, но ей было абсолютно, тотально плевать. Её имя не сходило с заголовков. Подписчики в Инстаграме росли в геометрической прогрессии. Она светилась на ток-шоу, гладила свой пока еще плоский живот, картинно плакала о том, как «сердцу не прикажешь», и рекламировала коляски для будущих мам. Она получила свою минуту славы, пусть и с душком помойки.

А вот по мне ударило рикошетом. Ювелирные бренды, с которыми у меня были контракты, не терпели скандалов. Им нужна была недосягаемая чистота и люкс, а не грязь с изменами и беременными подругами. За этот месяц со мной расторгли три крупных контракта.

Алиса рвала и метала. Она сутками висела на телефоне, угрожала судами, торговалась, выбивала неустойки и пыталась спасти остатки моего имиджа.

По логике вещей, я должна была рвать на себе волосы, биться в истерике и пить антидепрессанты горстями. Моя империя, которую я строила семь лет, дала огромную трещину.

Но самое парадоксальное заключалось в том, что мне было… плевать.

Абсолютно, кристально, искренне плевать.

Потому что весь этот месяц я прожила в параллельной реальности. В нашем с Ромой личном коконе, куда не проникали ни вспышки фотокамер, ни вопли Тони.

По возвращении в Москву я не поехала в свой холодный, стерильный пентхаус. Я поехала к Роме. И осталась там.

Когда начался весь этот медийный ад, Рома просто забрал у меня телефон. Он отключил уведомления, заблокировал доступ ко всем соцсетям и сказал: «Твоя работа сейчас — дышать, есть и любить меня. Остальное решит Алиса».

И я дышала. И я любила.

Этот месяц стал самым счастливым в моей жизни. Рома был моей каменной стеной. Он готовил мне завтраки (да, те самые сырники), мы часами валялись в кровати, смотрели дурацкие фильмы, смеялись, занимались любовью так, что соседи, наверное, хотели нас выселить. Он отпаивал меня горячим чаем, когда Алиса всё-таки прорывалась с плохими новостями, и целовал каждый мой шрам, каждую мою тревогу, пока от них не оставалось и следа.

Я потеряла контракты, но обрела себя. Ту настоящую, живую Киру, которую когда-то похоронила под слоями глянца и льда.

Был только один человек, который всё ещё отравлял мое существование. Одно нерешенное дело.

Егор.

Ромин и Денов бойцовский клуб открылся две недели назад. Без меня. Алиса всё-таки отменила мое участие в пиар-кампании клуба, справедливо рассудив, что сейчас мое лицо привлечет туда не элиту, а стервятников с камерами. Клуб, впрочем, и без меня стартовал оглушительно. Рома дневал и ночевал там, возвращаясь поздно вечером уставшим, но горящим своим делом.

Но я там не появлялась ни разу.

Я знала, что там работает мой брат. И я знала, что не готова с ним встречаться.

Обида сидела глубоко. Слова Егора о том, что я «дешевка» и «черная дыра» его бюджета, всё ещё саднили. Я не могла просто так взять и забыть, как он отвернулся от меня, как пытался запереть в клетке, как оскорблял.

Но сегодня утром всё изменилось.

Мы лежали в постели. Рома собирался на работу, застегивая рубашку, а я лениво наблюдала за ним из-под одеяла.

Он сел на край кровати, наклонился и поцеловал меня в макушку.

— Поехали со мной, мелкая, — вдруг тихо сказал он, перебирая мои волосы.

Я напряглась, инстинктивно натягивая одеяло выше.

— Ром, мы это обсуждали. Я не хочу его видеть.

Он тяжело вздохнул, его пальцы остановились.

— Кир, пора зарывать этот топор войны. Столько лет прошло.

— И что? Время не стирает память.

— Время показывает, кто есть кто. Он не пьет. Вообще. Пашет в зале как проклятый с утра до ночи. Тренирует пацанов так, что они от него воют. И каждый день, Кира, каждый гребаный день он подходит ко мне и спрашивает, как ты. Не звонит тебе, потому что уважает твои границы и боится, что ты его пошлешь, но он извелся весь.

Я отвернулась, чувствуя, как в горле встает ком.

— Он сам виноват.

— Виноват, — согласился Рома, беря мое лицо в ладони и заставляя посмотреть на себя. — Он был неправ. Он вел себя как мудак. Но он твой брат. Тот самый брат, который не спал ночами, когда ты лежала в реанимации. Ты счастлива сейчас, Кир. У тебя есть я. У тебя есть жизнь. Ты победила. А победители должны быть великодушными. Дай ему шанс.

Я долго смотрела в его штормовые глаза, в которых было столько мудрости и спокойствия, что спорить было бесполезно.

— Я приеду. К обеду.

И вот я здесь.

Над входом горит стильная неоновая вывеска клуба.

Я делаю глубокий вдох, собирая волю в кулак, и толкаю тяжелую стеклянную дверь.

В нос тут же ударяет знакомый, до боли родной запах. Запах свежей резины, кожи, дорогого парфюма и мужского пота. Звук ударов по матам, звон таймера, гул голосов.

Я останавливаюсь на ресепшене. За стеклянной стеной, в просторном зале, кипит жизнь. Я ищу глазами Рому, но мой взгляд цепляется за другой силуэт.

У ближнего октагона стоит он.

Егор.

В черной спортивной футболке, с полотенцем на плече, он держит лапы, пока какой-то молодой парень агрессивно наносит серию ударов. Брат выглядит... подобревшим.

Я стою у стеклянных дверей зала и чувствую, как дрожат колени.

Шаг. Еще один.

Открываю дверь и вхожу в зал. Звуки становятся громче, но для меня всё вокруг сливается в белый шум.

Егор отпускает парня, что-то ему говорит, поворачивается к кулеру за водой и… замирает.

Он видит меня.

Пластиковый стаканчик выпадает из его рук. Вода брызгает на черные маты.

Мы смотрим друг на друга через весь зал. Два родных человека, наговоривших друг другу столько страшных слов.

Я делаю глубокий вдох, расправляю плечи и иду прямо к нему.

Я иду к нему, и с каждым шагом расстояние между нами, измеряемое не метрами, а семью годами боли, обид и тишины, стремительно сокращается.

Вблизи Егор выглядит старше, чем мне казалось от дверей. В его темных волосах пробилась густая седина, у глаз залегли глубокие морщины, а кожа потеряла тот здоровый, самоуверенный лоск, который был у него когда-то. Передо мной стоял не тот высокомерный владелец зала, который решал за меня, как мне жить. Передо мной стоял просто уставший, побитый жизнью мужчина.

Мой брат.

Я останавливаюсь в метре от него.

Он судорожно вытирает влажные ладони о свои спортивные штаны. Опускает взгляд на залитый водой мат, потом снова поднимает на меня. Его кадык нервно дергается.

— Привет, — его голос звучит хрипло, надтреснуто. Словно он разучился говорить.

— Привет, Егор.

Повисает пауза. Тяжелая, вязкая, почти осязаемая.

Это та самая убийственная неловкость, когда между людьми выросла целая гора из несказанных слов, взаимных упреков и сломанных судеб. У нас внутри бушуют целые монологи. Мне хочется крикнуть ему: «Зачем ты так со мной поступил?!» Хочется броситься ему на шею и разрыдаться, как маленькая девочка. Ему, я уверена, хочется упасть на колени или провалиться сквозь землю от стыда.

Нам так много нужно друг другу сказать. Вывернуть души наизнанку.

Но вместо этого мы просто стоим и смотрим друг на друга, потому что слова кажутся сейчас какими-то мелкими, пустыми и абсолютно неуместными. Словно любой звук может разрушить этот хрупкий момент.

— Ты… отлично выглядишь, — наконец выдавливает он, неловко переминаясь с ноги на ногу. — Я видел новости. Ну, про твоего этого… рэпера. И контракты. Мне жаль, Кир.

— Мне не жаль, — спокойно отвечаю я. И это чистая правда. — Это к лучшему. Я только сейчас начала дышать нормально.

Егор кивает. Быстро, судорожно.

— Ромка сказал, что ты приедешь. А я всё равно не верил. Думал, он просто так говорит, чтобы у меня мотивация была… не сорваться.

— Я тоже до последнего не верила, что приеду.

Снова тишина.

Гудит кондиционер под потолком. Где-то в зоне кроссфита тяжело бьют кувалдой по покрышке.

Мы оба одновременно отводим взгляды. Я смотрю на его кроссовки, он изучает сетку октагона. Это так странно и нелепо. Мы родная кровь, мы прошли через ад, когда я лежала в больнице, а сейчас общаемся, как случайные попутчики на вокзале, которые не знают, куда деть глаза.

— Зал у них крутой получился, — бормочет Егор, обводя помещение рукой. — Премиум. Оборудование — космос. Я о таком в свое время только мечтать мог.

— Да. Рома с Деном молодцы. Вложили душу.

— И бабки, — Егор слабо усмехается, но усмешка тут же гаснет.

Он делает глубокий, судорожный вдох, словно перед нырком на глубину. Поднимает на меня глаза, и в них плещется такая неприкрытая, обнаженная боль, что у меня перехватывает дыхание.

— Кир… — он делает полшага ко мне, но тут же останавливается, словно боясь, что я отшатнусь. — Я столько ночей не спал. Столько раз прокручивал в голове этот разговор. Думал, вот увижу тебя, скажу такие правильные слова… Попрошу прощения за всё то дерьмо, что наговорил тебе тогда. За то, что влез в вашу с Ромкой жизнь. За то, что назвал тебя обузой… А сейчас смотрю на тебя, и в голове просто пусто. Ком в горле. У меня нет слов, Кира. Ни одного слова, которое могло бы всё исправить.

Мое сердце сжимается. Вся та злость, которую я культивировала в себе эти годы, вдруг кажется такой далекой и ненужной.

Я смотрю на его опущенные плечи и понимаю: он уже наказал себя сам. Гораздо страшнее, чем могла бы наказать его я.

— Слов и не надо, Егор, — тихо говорю я. — Мы их уже достаточно друг другу сказали тогда. Слишком много.

— Ты… сможешь когда-нибудь меня простить? — его голос дрожит.

Я задумчиво смотрю на него.

Простить? Забыть всё, что было? Нет, забыть я не смогу. Но нести этот груз дальше я тоже больше не хочу. Я устала быть ледяной королевой, которая помнит каждую обиду. Я хочу быть просто счастливой.

— Я не знаю, Егор, — отвечаю честно, без прикрас. — Сразу — точно нет. Слишком много всего сломано.

Он опускает голову, принимая мой ответ.

— Но, — добавляю я, и он резко вскидывает глаза, — мы можем просто попробовать начать сначала. Как два взрослых человека, которые… совершали ошибки.

Егор замирает. Его губы дрожат, он судорожно сглатывает, и я вижу, как блестят его глаза. Мужчина, когда-то казавшийся мне несокрушимой скалой, сейчас едва сдерживает слезы.

Он неуверенно, почти робко протягивает ко мне руку.

Я смотрю на его мозолистую, чуть дрожащую ладонь. Делаю шаг вперед и вкладываю свою тонкую руку в его.

Он сжимает мои пальцы. Крепко, отчаянно, словно утопающий, которому бросили спасательный круг.

— Спасибо, мелкая, — шепчет он, и одна слеза всё-таки срывается с его ресниц, теряясь в щетине. — Просто… спасибо. Я не подведу. Клянусь тебе.

— Иди работай, тренер. А то твои пацаны уже заскучали, — я слабо, но искренне улыбаюсь, аккуратно высвобождая свою руку.

Егор шмыгает носом, поспешно вытирает лицо полотенцем, висящим на шее, и кивает.

— Да. Да, конечно. Работаем.

Он разворачивается и идет к своим ученикам. Походка у него становится чуть легче, а спина — прямее.

Я делаю медленный выдох, чувствуя, как с моих собственных плеч падает бетонная плита, которую я таскала за собой семь лет.

Краем глаза я замечаю движение.

Оборачиваюсь.

В дверях своего застекленного офиса, расположенного на небольшом возвышении, стоит Рома. Он прислонился плечом к косяку, скрестив руки на широкой груди. На его лице нет той наглой, хищной ухмылки, к которой я привыкла. Только бесконечная нежность и гордость.

Он смотрит на меня и чуть заметно кивает.

Я улыбаюсь ему в ответ.

Моя жизнь рухнула. Контракты сгорели. Репутация ледяной звезды разлетелась в пыль. Но, стоя здесь, в пропахшем резиной и потом зале, перехватывая теплый, обещающий всё на свете взгляд Ромы, я понимала одну простую вещь.

Моя жизнь не рухнула. Она только что началась.

Именно так я и думала. Наивная, расслабившаяся идиотка, поверившая в то, что черная полоса наконец-то закончилась.

Я думала так ровно до того момента, пока в кармане моего пальто не забился в истерике телефон.

Один раз, второй, третий. Непрерывная, пулеметная очередь уведомлений.

Я нехотя отвела взгляд от Ромы, который как раз собирался спуститься ко мне, и достала мобильный. Экран был засыпан десятками сообщений от моего пиар-директора, бывших коллег и просто знакомых. И везде — ссылки, ссылки, ссылки на главные новостные паблики.

Палец машинально коснулся первого попавшегося пуша. Экран моргнул, загружая портал светской хроники.

Крупный заголовок, набранный кричащим шрифтом, ударил по глазам так сильно, что на секунду мне показалось, будто меня наотмашь ударили по лицу:

«ШОК-КОНТЕНТ! АНЖЕЛИКА БЕРЕМЕННА НЕ ОТ ТОНИ! РЭПЕР БРОШЕН, А ОТЕЦ РЕБЕНКА — ИЗВЕСТНЫЙ БИЗНЕСМЕН, ВЛАДЕЛЕЦ БОКСЕРСКОГО КЛУБА РОМАН РОМАНОВ!»

Воздух в легких мгновенно заледенел.

Ниже под текстом красовались эксклюзивные фото папарацци: Анжелика в темных очках, прикрывающая сумкой живот, и… Рома. Выходящий вместе с ней из дверей элитной частной клиники, придерживающий её за локоть.

Фотографии были четкими. Ошибки быть не могло.

Гул голосов в зале, удары кувалды по покрышке, гудение кондиционера — всё это слилось в один невыносимый, звенящий шум в ушах. Запах резины внезапно стал удушающим, тошнотворным.

Я медленно, словно во сне, оторвала взгляд от экрана и посмотрела наверх.

Рома как раз спускался по ступенькам из своего офиса. Заметив, что я смотрю на него, он снова улыбнулся — той самой нежной, открытой улыбкой, от которой у меня еще минуту назад таяло сердце.

Мои пальцы побелели, до хруста сжимая телефон.

Моя новая жизнь, едва успев начаться, с оглушительным звоном разлетелась в пыль, оставляя после себя лишь острые, кровоточащие осколки.

Убью.

Роман

Я спускался по ступенькам своего застекленного офиса с чувством абсолютного, звенящего триумфа.

Всё складывалось идеально. Моя девочка только что сделала то, чего я так отчаянно для неё хотел — сбросила с себя этот семилетний груз обид. Я видел, как она улыбается брату. Видел, как расправляются её плечи, как уходит напряжение, которое я физически ощущал в ней каждый день.

Вот она стоит. Вот она перехватывает мой взгляд и улыбается мне — открыто, тепло, так, как умеет улыбаться только моя Кира.

Вот она достает из кармана пальто завибрировавший телефон, опускает глаза на экран, и…

В следующую секунду этот самый телефон, стоящий как подержанная иномарка, летит прямо мне в лицо.

Рефлексы бойца сработали быстрее мозга. Я резко дернул головой, уходя с линии атаки, и тяжелый аппарат со свистом пролетел мимо, с глухим хрустом разлетевшись о кирпичную стену позади меня.

Сам факт такой резкой, неадекватной смены настроения ввел меня в полный ступор. Я замер на последней ступеньке.

Мы смотрели друг на друга через разделяющие нас метры.

Её грудь тяжело вздымалась. Губы были сжаты в тонкую, бескровную линию. Сейчас моя девочка была похожа на разъяренного быка на корриде — сделай хоть одно неверное движение, и затопчет нахрен.

Что я сделал-то?!

Кира лихорадочно обвела глазами пространство вокруг себя. Её взгляд зацепился за тяжелый пластиковый шейкер с водой, забытый кем-то из пацанов на краю ринга. Она схватила его и с диким, неженским остервенением швырнула в меня.

Я снова увернулся. Шейкер грохнулся на маты, разбрызгивая воду.

— Кира?! — разнесся по залу ошарашенный рык Егора.

Брат подлетел к ней, растерянно переводя взгляд с лужи на полу на меня, стоящего в позе полного непонимания.

Кира даже не посмотрела на Егора. Она вытянула руку, тыча в меня дрожащим пальцем.

— Хочешь, чтобы я простила тебя? — процедила она так, что в зале, кажется, упала температура. — Прибей его. Сейчас же. Впечатай этого ублюдка в маты.

Егор ошарашенно вылупился на меня, потом на сестру.

— Чего?

Я не стал ждать, пока мой новоиспеченный тренер решит вспомнить старые обиды и реально кинется на меня с кулаками. В три длинных шага я преодолел оставшееся расстояние, попутно уворачиваясь от свернутого полотенца, которое Кира успела схватить с каната ринга и запустить мне в голову.

— Мелкая, тормози! — перехватил её запястья, когда она замахнулась для очередного броска.

Она билась в моих руках, как пойманная птица, шипя сквозь стиснутые зубы:

— Пусти, мразь! Не прикасайся ко мне! Ненавижу!

— Да что случилось-то, блять?! — рявкнул я, встряхнув её, чтобы привести в чувство. — Какая муха тебя укусила? Минуту назад всё нормально было!

— Нормально?! — она запрокинула голову, её глаза сверкали безумием и слезами. — Нормально, Романов?! Ты с ней в клинику ходил! УЗИ делали, да?! Выбирали, какого цвета ползунки покупать?!

Я замер. Хватка на её запястьях чуть ослабла, чем Кира тут же воспользовалась, с силой вырвав руки и отступив за спину растерянного Егора.

— Какая клиника? — нахмурился брат, вклиниваясь между нами и выставляя руки. — Так, брэк. Ром, отойди на шаг. Кир, выдохни и объясни толком.

— Мой телефон… — она ткнула дрожащим пальцем в сторону разбитого вдребезги аппарата у кирпичной стены. — Везде! Во всех новостях! Статья о том, что он — отец ребенка Анжелики. И фото. Эксклюзивные, мать их, фото папарацци, где они вместе выходят из клиники!

До меня наконец-то дошло.

Пазл сложился с оглушительным треском. Я с силой провел ладонью по лицу, глухо выругавшись:

— Сука…

— Вот именно! — выплюнула Кира. Её буквально трясло от ярости. — Ты жалкий, лживый кусок дерьма! Ты клялся мне… Ты говорил, что физически невозможно… А сам…

— А ну, закрой рот и слушай сюда, — мой голос лязгнул металлом.

Я шагнул вперед, плечом отодвигая Егора в сторону так, словно он весил как пушинка.

— Я сказал — слушай!

Кира вздрогнула, но подбородок вздернула высоко, глядя на меня с вызовом.

— Фотографии настоящие.

Она издала сдавленный всхлип, словно я ударил её под дых.

— Я так и знала…

— Я не договорил! Мы действительно были в клинике. Вчера. Потому что эта силиконовая дура начала строчить мне сообщения с угрозами, что если я не отстегну ей круглую сумму, она сольет прессе «правду» о том, что ребенок мой. Тони её послал, бабки от спонсоров кончились, и она решила доить меня.

Кира замерла. Её грудь всё еще тяжело вздымалась, но во взгляде, помимо боли, появилось смятение.

— И что ты сделал? — хмуро спросил Егор, выступая в роли голоса разума.

— Что я сделал? Я приехал к ней, взял её за шкирку, закинул в машину и отвез в самую дорогую частную клинику в Москве, — говорил быстро, чеканя каждое слово. — Я заставил её сдать неинвазивный пренатальный тест на отцовство. Да, его делают на ранних сроках. И да, стоит он как крыло от самолета, но мне было абсолютно плевать. Я сдал кровь, она сдала кровь. И мы подписали бумагу в присутствии моего юриста, что как только придет отрицательный результат — а он придет отрицательный, я в своих резинках уверен, — она пишет публичное опровержение и исчезает из нашей жизни навсегда. Иначе я сотру её в порошок за шантаж и клевету.

Я запустил руку в карман джинсов, достал свой телефон, быстро разблокировал экран и нашел вчерашнюю переписку с адвокатом. Открыл скан документа и сунул телефон Кире прямо в лицо.

— Читай. Договор об оплате ДНК-теста. Моя фамилия. Её фамилия. И пункт о неразглашении, который эта тупая курица, видимо, нарушила, решив всё-таки словить хайп напоследок, пока результаты не готовы. Папарацци к дверям клиники она сама и вызвала, сто процентов.

Кира неверяще смотрела на светящийся экран. Её глаза бегали по строчкам юридического текста с печатями. Она моргнула один раз, другой. Ледяная маска на её лице начала трескаться.

Егор, заглянувший в экран через её плечо, присвистнул.

— Ну, Анжелика… Ну, тварь.

Телефон в моей руке дрогнул. Я выключил экран и убрал его обратно в карман.

Я смотрел на свою девочку. На то, как спадает с неё напряжение, оставляя после себя лишь бесконечную усталость, бледность и дрожь.

— Не подходи ко мне, Романов. Пока не принесешь документы, где будет отрицательный результат, понял меня? — её голос звучал глухо, почти безжизненно, но в глазах плескалась непреклонная сталь.

— Кира… — я сделал неосторожный полшага вперед, инстинктивно желая прижать её к себе, успокоить, стереть эту боль с её лица.

— Не подходи, я сказала! — она резко отшатнулась, выставляя перед собой дрожащую ладонь, словно защищаясь.

Егор тяжело вздохнул и молча шагнул, задвигая её себе за спину. Встал между нами глухой стеной.

— Ром, тормози, — негромко, но веско сказал он. — Дай ей выдохнуть. Ты же видишь, её сейчас сорвет окончательно. Не дави.

Я стиснул челюсти так, что скрипнули зубы. Желваки на скулах заходили ходуном. Хотелось разнести этот гребаный зал по кирпичику, поехать и свернуть шею той силиконовой твари, которая устроила весь этот цирк, но я заставил себя остановиться. Медленно поднял руки в примирительном жесте.

— Понял, — мой голос прозвучал неестественно хрипло.

Я посмотрел поверх плеча Егора, ловя взгляд Киры.

— Результаты будут через три дня. Я оплатил самый срочный тариф, быстрее физически невозможно, — чеканя каждое слово, произнес я. — Как только официальная бумага из лаборатории будет у меня в руках, я приеду. И тогда мы поговорим. Нормально поговорим, мелкая.

Кира ничего не ответила. Она судорожно сглотнула, отвернулась и пошла к выходу из зала. Её спина была неестественно прямой, шаги быстрыми, но я слишком хорошо её знал — она держалась из последних сил, чтобы не разрыдаться прямо здесь.

— Я отвезу её домой, — бросил Егор, подбирая с пола ошметки разбитого телефона Киры. Он тяжело посмотрел на меня. — А ты… решай свои проблемы, Романов. Пока они не разрушили вас окончательно.

Я остался стоять посреди зала, слушая, как хлопнула входная дверь.

В груди зияла черная, сосущая пустота. Три дня. Мне нужно пережить без неё три гребаных дня.

Я достал из кармана телефон и набрал номер своего безопасника. Гудки казались бесконечными.

— Да, Роман Андреевич?

— Найди Анжелику. Где бы она сейчас ни была. И звони адвокатам. Я пущу эту суку по миру задолго до того, как придут результаты теста.

Роман

Я смотрю на белый лист бумаги с синей печатью независимой лаборатории, и внутри всё медленно, неотвратимо покрывается льдом.

Цифры бьют по глазам. 99,9 %.

Не может быть. Не может, сука, этого быть.

Пальцы, сжимающие край документа, начинают предательски трястись. Я — человек, который годами учился контролировать свое тело на ринге, сейчас не могу унять эту мелкую, лихорадочную дрожь. Строчки текста расплываются перед глазами.

— А я говорила — твой, — раздается над ухом её писклявый, до скрежета в зубах довольный голос.

Я краем глаза вижу, как Лика складывает руки на груди, картинно выпячивая вперед свой пока еще абсолютно плоский живот.

— Говорила же.

Богом молю, заткнись.

Я закрываю глаза, чувствуя, как в висках начинает пульсировать кровь. Заткнись, потому что если ты скажешь еще хоть слово, я за себя не ручаюсь.

В голове бьется один-единственный набатный вопрос: Как?!

Не было. Не было ни дня, ни единого гребаного раза, когда бы я кончал в нее. Только в рот. Или в презерватив, который я всегда забирал с собой. Я контролировал каждую секунду того механического, пустого секса. Физиология — упрямая вещь. Сперматозоиды не телепортируются из желудка в матку.

Как она это сделала? Выплюнула и втихаря запихала в себя в ванной? Проколола гандон, пока я отвернулся?

Какая теперь, к черту, разница? Результат у меня в руках. И этот результат прямо сейчас перечеркивает всю мою жизнь.

Я медленно поднимаюсь из-за стола. Тяжелое кресло со скрипом отъезжает назад. Я выпрямляюсь во весь свой рост и нависаю над этой силиконовой дрянью, отбрасывая на нее глухую, тяжелую тень.

— Когда ты, сука, это сделала? — мой голос звучит так тихо и страшно, что нормальный человек уже бежал бы к двери.

Лика хлопает своими наращенными ресницами. В её глазах ни капли страха — только фальшивая невинность и тупая бабская уверенность в собственной неуязвимости.

— Не понимаю, о чем ты. Я ничего не делала. Это просто чудо, Ромочка…

Чудо. Блять.

Я резко отворачиваюсь, чтобы не ударить её. Делаю шаг в сторону. Хватаюсь обеими руками за голову, пальцы до боли впиваются в короткие волосы, и начинаю мерить шагами кабинет. От окна к столу. От стола к стене.

Ну как?! Как я мог так тупо, так дешево попасться?! Я же всё просчитал. Я же обещал Кире!

Перед глазами встает лицо Киры. Её дрожащие губы, её слова: «Не подходи ко мне, Романов. Пока не принесешь документы, где будет отрицательный результат».

Что я ей теперь принесу? Этот приговор? Я собственными руками только что вырыл могилу нашему будущему. Я уничтожил нас, попытавшись просто снять напряжение с левой девкой.

— Когда свадьба? — вдруг прорезает звенящую тишину кабинета голос Лики.

Я резко останавливаюсь. Медленно оборачиваюсь и смотрю на неё так, словно передо мной стоит умалишенная.

— Чего?

Она непонимающе ведет плечиком, поправляя ремешок своей дорогой сумки.

— Ну как чего? Ребенок твой. Я мать твоего наследника. Когда поженимся? Мне нужно статус менять, прессе объявить, кольцо выбрать…

Из моей груди вырывается смех. Хриплый, лающий, больше похожий на кашель. Меня трясет от того абсурда, в котором я оказался. Свадьба. Она всерьез думает, что поймала бога Бога за бороду.

— Я не женюсь на тебе, дура! — выплевываю я, и мой голос бьет по стенам, как удар хлыста. Улыбка мгновенно сползает с её лица. — Никогда! И никакой ребенок не заставит меня это сделать. Ты хотела выбить из меня бабки своим залетом? Поздравляю, у тебя получилось. Но кольца ты не увидишь даже в следующей жизни.

Её нижняя губа начинает дрожать.

— Но Рома… ребенку нужна полноценная семья!

— Решила родить? Пожалуйста. Твое тело — твое право, — я делаю глубокий, рваный вдох, пытаясь протолкнуть в спазмированные легкие хоть немного кислорода. Выдох.

Слова встают в горле огромным, колючим комом. Произнести их — значит расписаться в том, что этот кошмар реален. Я смотрю в окно, на парковку, и с трудом выдавливаю из себя:

— Алименты буду платить. Воспитывать… Раз уж он мой, то в его жизни участвовать буду. Я своего ребенка не брошу, обеспечу всем. Но с тобой жить — никогда.

Я снова поворачиваюсь к ней.

— Мы подпишем договор. Я куплю тебе квартиру, найму лучших врачей, выделю содержание, от которого у тебя глаза на лоб полезут. Но ты не будешь лезть в мою личную жизнь. Ты не будешь давать интервью. Ты закроешь свой рот и будешь просто вынашивать этого ребенка. Шаг влево, шаг вправо — и я сделаю так, что ты лишишься материнских прав сразу после родов. Ты меня поняла?

Лика сжимается под моим взглядом. От её триумфа не осталось и следа. Она кивает, судорожно сжимая ручки сумки.

— Поняла…

— А теперь пошла вон отсюда. Мой юрист с тобой свяжется.

Она почти бегом вылетает из кабинета, громко хлопнув дверью.

Я остаюсь один.

Подхожу к столу. Смотрю на проклятый белый лист с синей печатью.

Три дня Кира ждала моего звонка. Три дня она верила мне, верила в то, что я не мог её предать.

Беру телефон деревянными, непослушными пальцами. Нахожу в контактах номер Киры. Гудок идет по громкой связи.

Один. Второй. Третий.

— Да, Ром, — её голос звучит тихо, напряженно, но в нем слышится отчаянная, крошечная надежда. — Результаты пришли?

Я закрываю глаза. Грудь сдавливает так, что темнеет в глазах.

— Пришли, мелкая, — хриплю в трубку. И каждое следующее слово я вырываю из себя с куском мяса. — Прости меня. Я… он мой. Ребенок мой.

На том конце провода повисает мертвая, оглушительная тишина. А затем раздается короткий гудок.

Она сбросила.

Я с размаху швыряю телефон в стену, и он разлетается на куски точно так же, как и моя жизнь.

Кира

Знаете, в чем заключается самая жестокая, самая изощренная ложь человечества?

Нам с детства твердят, что боль делает нас сильнее. Что время лечит любые раны, превращая их в гладкие, нечувствительные шрамы. Что разбитое сердце — это всего лишь красивая поэтическая метафора, выдуманная писателями для придания драмам нужного оттенка.

Люди любят романтизировать боль. Им кажется, что страдание очищает душу, делает ее глубже.

Но это ложь.

Настоящая боль не делает тебя сильнее. Она не учит, не возвышает и не делает тебя мудрее. Она просто приходит и выжигает тебя дотла. Сжирает заживо, отрывая кусок за куском, пока от человека не остается лишь пустая, кровоточащая оболочка.

А самое страшное — это когда ты решаешь, что исцелился. Когда ты, наивный и глупый, веришь, что худшее позади. Ты снимаешь свои железные доспехи, отбрасываешь щит, с которым жил годами, открываешь грудную клетку и сам, добровольно, вкладываешь свое заштопанное, едва бьющееся сердце в руки человеку, который однажды его уже разбил.

Ты смотришь в его глаза и думаешь: «Вот оно. Мое лекарство».

И в этот самый момент, когда ты абсолютно беззащитен, твое лекарство оборачивается смертельным ядом. Тебе вонзают нож прямо в открытую грудь. И проворачивают дважды.

Короткие гудки.

Мой телефон, из которого только что прозвучал приговор, выскальзывает из ослабевших пальцев. Он падает на пушистый белый ковер абсолютно беззвучно.

Тишина в квартире вдруг становится оглушительной. Густой. Физически тяжелой, как бетонная плита, медленно опускающаяся мне на плечи.

«Пришли, мелкая. Прости меня… ребенок мой».

Я стою посреди огромной, залитой солнечным светом гостиной и забываю, как дышать.

В груди, ровно под тем самым бледным шрамом, который он так нежно целовал на Мальдивах, что-то с глухим, страшным треском рвется. Искусственный клапан, подаривший мне жизнь семь лет назад, вдруг начинает сбоить.

Тук… тук-тук… тишина.

Воздух не поступает в легкие.

Я делаю судорожный, рваный вдох, но кислород обжигает горло сухим пеплом.

Мои ноги подкашиваются. Я даже не пытаюсь за что-то ухватиться. Просто оседаю вниз, прямо на холодный пол, поджимая под себя колени.

Слез нет. Истерики, как в прошлый раз, тоже нет. Нет желания кричать, бить посуду или рвать на себе волосы. То, что происходит внутри меня сейчас, намного страшнее. Это абсолютный, тотальный коллапс. Конец света в масштабах одного отдельно взятого человека.

Я могу бороться с кем угодно. Я могу пережить разрыв контрактов, могу уничтожить Тони в прессе, могу выдрать Анжелике все её наращенные волосы. Я могу бороться с обстоятельствами, с чужим мнением, с завистью.

Но я не могу бороться с ребенком. С маленькой, ни в чем не повинной жизнью, которая прямо сейчас растет внутри женщины, предавшей меня.

У Ромы будет ребенок. Маленький человек с его штормовыми глазами. С его упрямым подбородком. Он будет держать этого малыша на своих огромных руках, будет учить его ходить, будет любить его так, как умеет любить только он — до сумасшествия, до животного инстинкта.

И матерью этого ребенка буду не я.

Они связаны. Навсегда. Кровью, генетикой, фактом рождения. Что бы Рома сейчас ни говорил, как бы он ни презирал Лику, она навсегда останется в его жизни. Она будет звонить ему по ночам, когда у малыша будут резаться зубы. Они будут вместе стоять на школьных линейках.

А кем в этой картине буду я? Злой мачехой? Истеричной бывшей? Третьей лишней, наблюдающей со стороны за чужим семейным альбомом?

— Господи… — хриплый, уродливый звук вырывается из моего горла.

Я обхватываю себя руками, впиваясь ногтями в собственные плечи так сильно, что на коже остаются красные полумесяцы. Меня начинает трясти. Крупной, больной дрожью, от которой клацают зубы.

Как же больно.

Мамочка, как же мне больно.

Я сворачиваюсь в комок на полу, утыкаясь лбом в собственные колени. И только тогда первая слеза прорывает плотину. За ней вторая.

Это не слезы облегчения. Это кислота, выжигающая глаза.

Я вспоминаю, как мы лежали на Мальдивах. Как он гладил меня по спине и шептал, что я его единственная. Как он клялся, что больше никогда меня не предаст. Как я, дура, смотрела на него и планировала наше будущее. Думала, какую собаку мы заведем. Гадала, где мы будем жить. Мечтала, как однажды, когда врачи разрешат, я смогу подарить ему сына или дочь.

А в это время семя его «случайной ошибки» уже приживалось в утробе Лики.

Вся наша любовь, вся эта выстраданная, вырванная у судьбы нежность оказалась испачкана. Залита грязью.

Ради чего я боролась за жизнь семь лет назад на операционном столе? Ради чего терпела адскую боль, восстанавливаясь после пересадки? Чтобы сейчас умирать вот так? От разрыва сердца?

Болит. Оно так болит, словно его прямо сейчас режут тупым ножом.

Я задыхаюсь от рыданий. Мой идеальный мир глянца, который я строила, чтобы защититься от него, рухнул. А мир любви, который предложил мне он, оказался заминирован.

Куда мне идти? Где мне спрятаться от этой агонии?

В тишине квартиры раздается звук домофона. Резкий, пронзительный.

Я не шевелюсь.

Домофон звонит снова и снова. Настойчиво. Безостановочно. Так может звонить только один человек, которому охрана внизу отказалась открывать шлагбаум без моего личного распоряжения.

Он приехал.

Он сейчас там, внизу.

Мой мозг услужливо рисует его лицо. Его потемневшие от отчаяния глаза. Его голос.

Нет. Нет. Нет.

Я больше не выдержу. Если я сейчас впущу его, если увижу его лицо, услышу его запах — я сломаюсь окончательно. Я прощу ему даже это. Соглашусь быть на вторых ролях, соглашусь терпеть Лику на периферии нашей жизни, соглашусь на любую унизительную роль, лишь бы он был рядом.

Потому что я больна им.

Но это убьет меня. Рано или поздно, эта ревность, эта грязь, этот чужой ребенок доконают меня. Я просто умру. Физически.

Звонок домофона стихает.

Вместо него оживает домашний телефон на столике. Охрана с первого этажа.

Я заставляю себя разлепить веки. Перед глазами всё плывет от слез. Опираясь дрожащей рукой о край дивана, я заставляю свое непослушное, тяжелое тело подняться.

Ноги почти не держат. Я шатаюсь, как пьяная, проходя эти несколько метров до трубки.

Беру её холодным, негнущимися пальцами.

— Да, — мой голос звучит мертвым, чужим эхом.

— Кира Александровна, простите за беспокойство, — голос начальника смены звучит напряженно. — Тут Роман Андреевич. Рвется к вам. Говорит, вы не берете трубку. Прикажете пропустить? Или вызвать наряд? Он ведет себя… агрессивно.

Я закрываю глаза. По бледной щеке катится последняя, ледяная слеза.

Внутри меня всё выгорело. Там больше не было ни девочки, влюбленной в друга брата, ни счастливой женщины с островов.

Там остался только пепел.

Ледяная броня, снятая мной добровольно, не просто вернулась на место. Она вросла в кожу, стала моим саркофагом. Саркофагом, в котором я похороню свою любовь, чтобы просто выжить.

— Кира Александровна? — переспрашивает охранник.

Я открываю глаза. Смотрю на свое отражение в темном стекле выключенного телевизора. Бледная, изломанная, пустая.

— Вызовите наряд.

Я кладу трубку на базу.

Разворачиваюсь и иду в спальню. Мне нужно собрать чемодан. Мне нужно уехать так далеко, чтобы даже воздух не напоминал мне о том, что где-то на этой земле существует Роман Романов.

Поднимаю телефон.

Пальцы почти не слушаются, они стали ледяными и деревянными. Экран мигает десятками пропущенных, но я смахиваю их все. Нахожу в телефонной книге один-единственный номер, который сейчас имеет значение.

Гудки идут мучительно долго.

— Кира? — голос Егора звучит встревоженно. На фоне слышен гул голосов, резкий лязг железа и ритмичные удары по матам. Он в клубе.

— Поедешь со мной?

— Что? — Егор замолкает. Звуки зала на заднем фоне вдруг стихают — видимо, он выходит в коридор или закрывается в раздевалке. — Кир, ты о чем? Куда?

Я делаю медленный вдох. Кислород царапает горло.

— Поедешь со мной в Китай?

— Куда?!

— В Китай, Егор, — повторяю, глядя на свои побелевшие костяшки пальцев. — Ты был прав. Ты всегда, братишка, был прав, а я тебя не слушала.

Слова даются тяжело, словно я выплевываю битое стекло, но я должна их произнести. Я должна признать свое поражение.

— Он разбил мне сердце, — мой голос надламывается, переходя на судорожный шепот, — снова. В этот раз — вдребезги. И я больше не могу тут оставаться. Дышать здесь не могу. Так ты со мной?

В трубке повисает тишина.

Долгая, тяжелая, пропитанная насквозь той болью, которую мы оба сейчас делим на двоих. Я знаю, о чем он думает. Я знаю, что прошу его сделать.

Егор только-только начал выкарабкиваться со дна.

Он получил работу, за которую держался мертвой хваткой. Он бросил пить. У него появился шанс вернуть себе нормальную жизнь, вернуть уважение. А теперь я прошу его плюнуть на всё это. Прошу бросить работу, разорвать все связи с Романом и снова стать моей нянькой. Бежать со мной на другой конец света, в чужую страну, просто потому, что я не выживу здесь одна.

Я жду, что он начнет отговаривать. Жду, что скажет: «Кир, давай остынем, давай разберемся».

Но тишину прорезает глубокий, судорожный выдох.

— Всегда с тобой, сестренка.

Кира

Десять месяцев. Ровно триста с лишним дней.

Я сидела на открытой террасе арендованного бунгало где-то на окраине Гуанчжоу, бездумно глядя, как тяжелые капли тропического ливня бьют по широким листьям пальм. Влажный, душный воздух обволакивал кожу, но внутри меня больше не было того парализующего холода.

Азия сделала свое дело. Она выжгла из меня остатки ледяной королевы, растворила их в своих шумных, безликих улицах, в дешевых забегаловках и бесконечных переездах. Я сбежала на другой конец света, чтобы умереть и родиться заново. И у меня получилось.

Телефон на плетеном столике завибрировал, разрывая монотонный шум дождя. На экране высветилось имя, которое я видела по десять раз на дню последнюю неделю.

Алиса.

Я нехотя потянулась к аппарату и нажала кнопку ответа.

— Медведьева, если ты сейчас снова бросишь трубку, я клянусь, я найму Интерпол, чтобы вытащить тебя из твоих китайских джунглей! — голос моего агента, как всегда, бил по барабанным перепонкам с мощностью перфоратора.

— Привет, Алис. Я тоже рада тебя слышать.

— Кира, это уже не смешно, — тон Алисы сменился с агрессивного на умоляющий. Редкое явление. — Десять месяцев. Весь этот грязный скандал с Тони давно забыт, аудитория сожрала это и выплюнула. Ты нужна мне. Индустрия тебя ищет. Режиссеры обрывают мой телефон, глянцы готовы платить двойные гонорары за эксклюзивное интервью о твоем «духовном ретрите». Возвращайся, девочка моя. Пора.

Я прикрыла глаза, прислушиваясь к себе.

Ломаться и строить из себя неприступную отшельницу больше не было ни сил, ни смысла. Моя душевная рана, зияющая, кровавая дыра, оставленная Романовым, затянулась. Да, шрам остался — уродливый, ноющий на плохую погоду, как и тот, что на моей груди. Но он больше не кровоточил. Я оттаяла. Я снова могла дышать, не задыхаясь от боли при каждом вдохе.

К тому же, были и куда более приземленные причины. Деньги.

Счета, которые десять месяцев назад казались бездонными, стремительно таяли. Бесконечные перелеты, гостиницы, аренда домов, визы — всё это съедало мои сбережения. Надоело. До чертиков надоело мотаться по странам, собирать чемоданы и просыпаться в чужих кроватях.

Я перевела взгляд вглубь комнаты.

Там, на продавленном диване, спал Егор. Мой брат, который бросил всё и поехал за мной, ни разу, ни единым словом не упрекнув меня за это. Он лежал, подложив руку под голову, и даже во сне между его бровями пролегла глубокая складка усталости.

Егор не жаловался. Он молча таскал мои чемоданы, искал нам жилье, отгонял от меня сомнительных личностей в азиатских трущобах и просто был рядом. Но я видела, как он чахнет без нормальной работы, без своего зала, без московского ритма. Он устал. Мы оба устали бежать.

— Хорошо, Алис, — тихо произнесла я, глядя на брата. — Бери билеты. Мы возвращаемся.

На том конце провода раздался такой громкий, облегченный выдох, что я почти увидела, как Алиса падает в свое дизайнерское кресло.

— Наконец-то! Жди маршрут-квитанцию. И добро пожаловать домой, Кирочка.

Москва встретила нас серым, промозглым небом и привычными пробками на Ленинградке.

Стоило мне вдохнуть этот пыльный, пропитанный выхлопными газами воздух, как внутри что-то окончательно встало на свои места. Я дома.

Мы забросили вещи в мою квартиру. Пентхаус встретил нас слоем пыли и звенящей пустотой, но сейчас меня это не пугало. Я быстро приняла душ, переоделась в простые джинсы и уютный кашемировый свитер.

Первое, что я должна была сделать — это позвонить.

Я села на край кровати и набрала номер, который знала наизусть. Номер Надежды Александровны.

Когда я сбежала в Китай, я оборвала все связи. Со всеми, кроме них. Я не смогла вычеркнуть родителей Ромы из своей жизни. Они стали для меня слишком близкими, слишком родными. Я звонила им раз в пару недель, мы разговаривали часами, но у нас было одно железное, нерушимое условие: мы никогда, ни при каких обстоятельствах не говорим о нем.

И они сдержали слово. Ни разу за десять месяцев имя Романа не прозвучало в наших беседах.

Гудки шли недолго.

— Кирочка? Девочка моя! — голос мамы Ромы задрожал от радости.

— Надежда Александровна, здравствуйте. Я в Москве. Только что прилетела.

— Господи, радость-то какая! — в трубке послышался шум, словно она уронила что-то на кухне. — Саш, Кира приехала! Доченька, ты приедешь? Мы так соскучились! Давай к нам, я сейчас же пирог поставлю!

От тепла в её голосе у меня на глаза навернулись слезы. Я действительно безумно по ним скучала.

— Приеду. Обязательно. Буду у вас через пару часов.

Дорога до их дома за городом заняла больше времени, чем я рассчитывала. Знакомые корабельные сосны, грунтовая дорога, знакомый деревянный забор. Каждый метр этого пути был пропитан воспоминаниями, но я заставила себя закрыть их на замок. Я приехала к родителям. Только к ним.

Я припарковала машину, взяла с пассажирского сиденья пакет с гостинцами и толкнула калитку.

Меня встретили так, словно я вернулась с фронта. Надежда Александровна расплакалась, обнимая меня у крыльца, Александр Иванович крепко, по-отцовски прижал к себе, гладя по спине.

— Ну слава богу, вернулась, — басил он, пока мы шли по ступенькам. — Совсем исхудала там в своих Азиях. Сейчас мать тебя откормит.

Я счастливо, искренне улыбалась, чувствуя, как душа наполняется теплом. Дом. Здесь всегда пахло уютом, пирогами и безусловной любовью.

Мы вошли в прихожую. Я скинула кроссовки, повесила куртку на крючок и, болтая с Надеждой Александровной, шагнула в просторную, залитую светом кухню-гостиную.

— А я вам китайского чая привезла, настоящего, — говорила я, поворачиваясь к столу. — И еще…

Слова застряли у меня в горле. Голос просто оборвался.

Посреди гостиной стояла Света.

Она не бросилась ко мне на шею с радостным визгом, как делала это обычно. Она стояла бледная, напряженная, с абсолютно паническим выражением лица.

А на её руках лежал маленький, закутанный в розовый плед сверток.

Ребенок.

Мой мозг, за долю секунды сложив простую, безжалостную математику из десяти месяцев моего отсутствия и этого крошечного свертка, взорвался.

Воздух выбило из легких так резко, словно мне под дых ударили кувалдой. Колени мгновенно стали ватными. Пакет с китайским чаем выскользнул из моих ослабевших пальцев и с глухим стуком упал на деревянный пол.

Тишина на кухне стала мертвой. Оглушительной.

Света судорожно прижала к себе ребенка. Её глаза наполнились виной и отчаянием. Она посмотрела на меня так, словно сама только что вонзила мне нож в сердце, и произнесла слова, которые добили меня окончательно:

— Прости… он привез её пару часов назад.

— Бросила она её, отказалась, — вдруг резко, с горечью произнесла Надежда Александровна, подходя ближе и вытирая руки о фартук. — Потому что у девочки сердечко слабое. Сука такая. Умотала куда-то с очередным ухажером, как только из роддома выписалась. Ромка на себе всё тащит. Вот, уехать пришлось срочно в Америку по делам клуба, попросил нас за дочкой присмотреть, пока он там вопросы решает.

Я стояла, не в силах оторвать взгляд от крошечного, сопящего свертка. Мой мозг лихорадочно цеплялся за одно-единственное слово, прозвучавшее в этом потоке информации.

— Диагноз?

Надежда Александровна тяжело вздохнула.

— Врожденный порок, Кирочка. Клапан не закрывается до конца. Врачи говорят, нужна будет операция, когда чуть-чуть подрастет и окрепнет.

Я крепко зажмурилась.

Сердце.

Ирония судьбы оказалась не просто жестокой, она была садистской. Эта девочка, плод его случайной, грязной ошибки, родилась с такой же поломкой, как когда-то я. Словно вселенная решила замкнуть этот круг самым извращенным способом.

— Господи, — выдохнула, сжимая переносицу ледяными пальцами.

— Да, Кирочка, вот так вот, — мама Ромы махнула рукой, смахивая слезу. — Ромка следил за этой… Анжеликой, как мог. Всю беременность её контролировал, врачей лучших нанял, охрану приставил. А она всё равно — то по тусовкам сбегала, то алкоголь… Сука. Прости Господи. Девочка родилась слабенькая, недоношенная. Как только эта кукушка узнала, что ребенок с пороком и нужны будут бессонные ночи и больницы, сразу отказную написала. Сказала, ей бракованные дети не нужны, она свою молодость гробить не собирается.

Я слушала это, и внутри меня всё леденело.

Я не растаяла. Я не бросилась жалеть Рому, не стала плакать над его сломанной судьбой. Моя собственная боль, хоть и притупилась в Азии, никуда не исчезла. Но, глядя на этот маленький розовый плед в руках уставшей Светы, я почувствовала острую, почти физическую солидарность именно с этим ребенком. С девочкой, которую предали в первый же день её жизни.

Я открыла глаза, медленно выдохнула и подняла пакет с пола.

— Дай бог, всё будет хорошо, — ровным, спокойным голосом сказала я. — Медицина сейчас творит чудеса. Я тому живое доказательство.

Надежда Александровна кивнула, вытирая глаза, и попыталась улыбнуться.

— Да, дочка. Твоя правда. Ладно, что мы на пороге! Мой руки, пошли за стол.

Остаток вечера прошел в попытках создать иллюзию нормальности. Мы ужинали, я раздавала подарки — шелковые платки, настоящий китайский чай, какие-то сувениры, которые мы с Егором собирали на рынках Гуанчжоу. Мы даже смеялись, вспоминая старые истории.

Но напряжение всё равно висело в воздухе. Ребенок был здесь. Невидимый, но оглушительно реальный слон в комнате.

Я старалась не смотреть в сторону спальни, где лежала малышка. Я даже не спросила, как её зовут. Мне казалось, что если я узнаю её имя, она станет для меня слишком реальной. Перестанет быть просто «последствием», а превратится в живого человека.

Ближе к полуночи родители ушли спать. Света осталась дежурить.

А потом началась ночь.

Крик разрезал тишину дома около часа ночи. Тонкий, надрывный, пронзительный.

Я лежала в своей старой комнате, укрывшись пледом, и смотрела в потолок. Крик то затихал, то начинался с новой силой. Я слышала, как Света ходит по коридору, как скрипят половицы, как она тихо уговаривает малышку.

Два часа ночи. Три.

Четыре часа ночи.

Крик почти не прекращался, перейдя в хриплый, изматывающий плач. Я знала, что Света, у которой своих двое пацанов, сейчас просто на грани физического истощения. Родители спали в дальней комнате, и я молилась, чтобы они не проснулись — им тоже нужен был отдых.

Я откинула одеяло. Натянула халат и, бесшумно ступая босыми ногами по прохладному полу, вышла в коридор.

Дверь в комнату Светы была приоткрыта.

Я заглянула внутрь. Света сидела на краю кровати, раскачиваясь из стороны в сторону. Она прижимала к себе кричащий сверток, а по её собственным щекам текли беззвучные слезы отчаяния и смертельной усталости.

Я тихонько постучала костяшками пальцев по косяку и вошла.

— Ты как? — шепотом спросила, подходя ближе.

Света подняла на меня красные, опухшие глаза

— Я не знаю, что делать… — Света судорожно всхлипнула, прижимая к себе крошечный кулек, и подняла на меня полные отчаяния глаза. — Она кричит уже три часа. Я и кормила, и качала, и животик массировала… Может, ей больно, Кир?

Я сглотнула подступивший к горлу ком. Моя рука непроизвольно легла на грудь, туда, где под кашемировым свитером бился мой собственный, когда-то сломанный «мотор».

— Возможно, — тихо, но твердо ответила я. — Как назвали?

Света шмыгнула носом, укачивая малышку.

— Виталина. Вита. Рома сказал… это значит «жизнь». Сказал, что она должна за нее цепляться.

«Жизнь». От этого имени, выбранного Романовым для дочери, у меня по коже побежали мурашки. В этом был весь он — никаких компромиссов, только бой до победного конца.

— Давай я ее покачаю, — сделала шаг вперед, протягивая руки. — Отдохни.

Света замерла, недоверчиво глядя на меня.

— Ты уверена? Кир, она же не успокаивается… Я справлюсь, просто…

— Будет хуже, если ты сейчас просто рухнешь от истощения, — мягко, но безапелляционно перебила. — И, не дай бог, уронишь её. Поспи, Свет. Хотя бы пару часов. Я посижу с ней.

Сестра колебалась еще секунду, а затем её плечи бессильно опустились. Она кивнула.

Я подошла вплотную, и Света начала передавать мне ребенка.

В этот момент меня накрыл липкий, первобытный ужас. Я никогда в жизни не держала на руках таких крошечных детей. Мне казалось, что она сделана из тончайшего, хрупкого стекла, и одно мое неверное движение сломает её окончательно.

— Стой, я не знаю как…

— Не бойся, — шепотом, быстро начала инструктировать Света, направляя мои деревянные ладони. — Вот так… одну руку под спинку и шею, головку обязательно придерживай, она еще не держит. Вторую — под попку. Прижми к себе. Вот так, да. Не бойся, она не сломается.

Я судорожно выдохнула, прижимая этот невесомый, кричащий сверток к своей груди. Малышка была такой легкой, что казалась почти нереальной.

Света благодарно сжала мое плечо и без сил рухнула на кровать, даже не накрывшись одеялом.

Я развернулась и, стараясь ступать максимально плавно, понесла Виту в свою комнату.

Каждый шаг давался с трудом. Ребенок на моих руках продолжал надрывно, хрипло плакать, маленькое личико покраснело от натуги.

Войдя в спальню, я не стала включать свет, оставив только тусклый ночник. Осторожно, с замиранием сердца, я опустила её на свою широкую кровать. Положила по бокам две подушки, создавая безопасный кокон, и сама прилегла рядом, подперев голову рукой.

Девочка продолжала плакать, суча крошечными кулачками в воздухе.

— Ну, рассказывай, — тихо произнесла я в полумраке комнаты.

И вдруг произошло то, чего я никак не ожидала.

Малышка вдруг замерла. Её плач перешел в прерывистое всхлипывание. Она повернула головку на звук, прямо ко мне, и открыла глаза.

В тусклом свете ночника на меня смотрели два огромных, серьезных глаза. Штормовые. Темно-серые. Его глаза.

Меня словно прошило током. Я смотрела в лицо человека, который был плодом моего самого страшного кошмара, и не чувствовала ни капли ненависти. Только бесконечную, щемящую нежность к этому брошенному всеми комочку.

— У нас с тобой, оказывается, много общего, Вита. Мы с тобой обе бракованные. У нас обеих сломаны моторы.

Она моргнула и издала тихий, булькающий звук, словно действительно слушала меня. Я протянула руку и осторожно, одним пальцем, погладила её по крошечной, теплой щеке.

— Я знаю, что это такое, — продолжила говорить с ней так, словно передо мной лежал взрослый, всё понимающий человек. — Знаю, как это страшно, когда внутри что-то болит. Когда не хватает воздуха. Когда кажется, что сил больше нет. Тебе будет больно, маленькая. Врачи будут пугать, будут уколы, больницы, капельницы. Твоя биологическая мать оказалась трусихой. Она испугалась. Испугалась того, что ты не идеальная. Что с тобой будет сложно, больно и некрасиво. Что ты потребуешь больше сил, чем очередная фотосессия.

Малышка тихонько крякнула, её крошечные пальчики расслабились, отпуская напряжение.

— Но знаешь что, Вита? — я чуть склонила голову, почти касаясь губами её теплого, пахнущего молоком лобика. — Тебе всё равно очень повезло. Потому что твой папа… — это слово царапнуло горло, но я заставила себя его произнести, — твой папа не трус. Он боец. Он горы свернет, он лучших врачей из-под земли достанет, но вытащит тебя. Он тебя никогда не бросит. Я это точно знаю.

Глаза девочки начали медленно закрываться.

Через какое то время её дыхание стало глубоким и ровным. Она уснула.

А я продолжала лежать рядом, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть это хрупкое чудо.

Я смотрела на её крошечное личико, на темные пушок на макушке, и чувствовала, как внутри меня происходят тектонические сдвиги. Вся та кислота, вся та ядовитая обида на Рому, которая разъедала меня, вдруг потеряла свою силу.

Я поняла самую важную вещь.

Эта девочка не была моим проклятием. Она не была символом его предательства или победы Анжелики. Эта девочка была просто маленьким, ни в чем не повинным человеком, которому с первой секунды жизни досталась слишком тяжелая ноша.

Я не могла её ненавидеть.

И, как бы парадоксально это ни звучало, прямо сейчас, рядом с его дочерью, я поняла, что больше не могу ненавидеть и самого Рому.

Любовь никуда не ушла. Она просто трансформировалась. Перестала быть эгоистичной, собственнической, требующей идеальности. Рома совершил ошибку, за которую поплатились мы все. Но он не бросил своего ребенка. Он взял на себя эту ответственность, пока биологическая мать сбежала в туман. И за одно это я не могла его не уважать.

За окном начало медленно светлеть.

Я не сомкнула глаз ни на минуту.

Около семи утра в коридоре послышались торопливые шаги. Дверь моей спальни резко распахнулась.

На пороге стояла Света. Растрепанная, с дикими глазами.

— Кира?! — громким шепотом выдохнула она, бросаясь к кровати. — Господи, я вырубилась! Как она? Она кричала?

— Ш-ш-ш, — я приложила свободный палец к губам и улыбнулась. — Всё хорошо. Она спит.

Света замерла у края кровати. Её глаза округлились от шока, когда она увидела абсолютно спокойную, мирно сопящую Виту.

— Спит?

— Я просто с ней поговорила.

Света осела на край кровати, закрыла лицо руками и вдруг беззвучно заплакала. Это были слезы абсолютного, тотального облегчения.

Я осторожно погладила Свету по плечу.

— Иди умойся, выпей кофе. Я побуду с ней.

— Кир… — Света подняла на меня заплаканное лицо. — Я не знаю, как тебя благодарить. Ты… ты просто ангел. После всего, что было… после того, как эта тварь всё разрушила… ты лежишь здесь с его ребенком. Ромка просто с ума сойдет, когда узнает.

Я покачала головой, и моя улыбка немного померкла, уступая место спокойной, взвешенной решимости.

— А вот говорить ему ни чего не нужно. Когда он прилетает?

— Говорит через неделю

— Отлично, — я медленно, стараясь не разбудить девочку, начала выбираться из-под одеяла. — Значит так. Я пока останусь тут. Помогу тебе и Надежде Александровне. Вы выспитесь и придете в себя.

Света смотрела на меня с таким благоговением, словно я действительно спустилась с небес.

— А когда Рома вернется? — робко спросила она.

Я выпрямилась, поправила халат и посмотрела на спящую малышку. Сердце предательски дрогнуло, но я уже приняла решение.

— А когда он вернется, я уеду.

— Кира, но почему? Вы же должны поговорить! Он места себе не находил! Он как робот жил — только работа, суды с этой Анжеликой и клиники для Виты. Он любит тебя, Кир!

— Я знаю и я его люблю. Но нам нельзя сейчас быть вместе, Света. Посмотри на неё.

Я кивнула на ребенка.

— Ей сейчас нужен отец. На все сто процентов. Ему предстоит пройти через ад — операции, реабилитации, бессонные ночи, страх потерять её в любую секунду. Если я останусь, я стану отвлекающим фактором. Я буду тянуть его внимание на себя. Начнутся качели, старые обиды, выяснения отношений… А этой девочке нужен отец, который будет сфокусирован только на её выживании. Я не имею права сейчас вклиниваться в их жизнь.

Света слушала меня, кусая губы, и по её щекам текли слезы. Она понимала, что я права.

— Это несправедливо.

— Жизнь вообще редко бывает справедливой, — я горько усмехнулась. — Иди спать, Свет. Я подежурю.

Она обняла меня и, пробормотав сбивчивые слова благодарности, ушла в свою комнату.

Роман

— Ты, блять, серьезно сейчас, Майкл? Ты думаешь, я эту бумагу подпишу?!

Я с такой силой швырнул толстую папку с документами на стол из красного дерева, что тяжелая стеклянная пепельница жалобно звякнула и съехала на край.

Майкл, наш американский партнер, с которым мы пять лет назад поднимали сеть клубов в Майами, даже не вздрогнул. Он лишь поправил манжеты своей идеально выглаженной рубашки и откинулся в кресле, глядя на меня со спокойствием сытого питона.

— Это бизнес, Роман. Ничего личного. Ты отсутствовал почти год, решая свои проблемы в России. Ден тоже мотается туда-сюда. Вы нарушили условия операционного управления. Совет директоров принял решение о реструктуризации долей. Мы забираем контрольный пакет.

Я оперся костяшками пальцев о столешницу, нависая над этим лощеным ублюдком. Внутри меня всё кипело от бешенства.

— Вы пытаетесь отжать наши с Деном клубы, — процедил я, глядя прямо в его бесцветные глаза. — Воспользовались тем, что мне пришлось срочно вылететь в Москву по семейным обстоятельствам, и решили провернуть рейдерский захват через юридические лазейки.

— Мы спасаем бренд, — невозмутимо парировал Майкл. — Подпиши бумаги, забери свои отступные. Это щедрое предложение.

— Я вытру этими бумагами задницу, Майкл. А потом мои адвокаты вытрут пол тобой и твоим советом директоров.

Я резко развернулся, пнул тяжелое кожаное кресло так, что оно отлетело к стене, и вышел из переговорной, с силой захлопнув за собой дверь.

Меня трясло от ярости.

Я шел по коридорам нашего головного офиса во Флориде, и мне хотелось разнести здесь всё до основания. Пять лет пахоты. Море пота, крови, выбитых зубов. Мы с Деном построили эту империю с нуля, а эти пиджаки решили, что могут просто вышвырнуть нас, прикрывшись мелким шрифтом в контракте.

Выйдя на улицу, я вдохнул влажный, душный воздух Майами. Достал телефон и нажал кнопку быстрого набора. Гудки шли долго, разница во времени давала о себе знать — в Москве сейчас был поздний вечер.

— Да, Ромыч? — голос Дена звучал устало.

— Они сливают нас, Ден, — без прелюдий бросил я, садясь в арендованный внедорожник и заводя мотор. — Майкл выкатил мне ультиматум. Пытаются отжать клубы, забрали контрольный пакет. Юристы там такую сеть сплели, пока нас не было, что хрен продерешься.

В трубке повисла долгая, тяжелая тишина. А потом Ден выдал длинную, многоэтажную тираду, в которой не было ни одного цензурного слова.

— Охренеть, — выдохнул он наконец. — И что делаем?

— Воюем. Я уже подключил «Гринбергов», они лучшие корпоративные акулы на этом побережье. Будем судиться, блокировать их счета, тормозить процессы. Я не отдам им то, что мы строили. Но мне придется задержаться здесь еще на пару недель.

— Понял. Держи меня в курсе. Московский клуб работает как часы, здесь всё под контролем.

Я откинул голову на подголовник сиденья, потирая пульсирующие виски.

— Как там… вообще? — спросил я глухо.

Ден понял меня без лишних уточнений.

— Нормально всё. Пацаны тренируются. Кстати… — партнер замялся на секунду. — Тут Егор нарисовался.

— Егор?

— Ага. Пришел сегодня в зал. Выглядит лучше, чем когда уезжал. Просится обратно на работу.

Я нахмурился.

— Вернулся?

— Ага. И я знаю, о чем ты спросишь сейчас, — Ден сделал многозначительную паузу. — И она тоже.

— Класс.

Я произнес это абсолютно ровным, безжизненным тоном. Внутри не дрогнуло ничего. Ни единого нерва.

Кира вернулась. Ну приехала и приехала. Десять месяцев она моталась где-то по китайским джунглям, лечила свои раны, играла в прятки с реальностью. Молодец. Флаг ей в руки.

Я даже не удивился. Москва — большая деревня, все рано или поздно возвращаются.

Но парадокс заключался в том, что сейчас мне было глубоко плевать. У меня не было времени рефлексировать по поводу женщины, которая сбежала от меня, даже не дав всё объяснить. У меня отжимали многомиллионный бизнес, но даже это было херней по сравнению с тем, что творилось в моей личной жизни.

У меня были проблемы посерьезнее разбитого сердца.

— Возьми Егора обратно на тех же условиях, — коротко бросил я. — Пусть пашет. Ладно, Ден, я наберу позже.

Я сбросил вызов.

Салон внедорожника погрузился в тишину.

Мой взгляд упал на экран телефона. Пальцы сами, на автомате, открыли список контактов. Лика.

Я нажал на вызов. Телефон пискнул и выдал механический голос оператора: «Абонент временно недоступен».

Я сжал руль так, что побелели костяшки пальцев.

Тварь. Какая же мразь.

Меня накрывала такая волна темной, первобытной ярости, что хотелось вцепиться ей в горло и давить, пока из неё не выйдет дух.

Эта силиконовая кукла даже не удосужилась сообщить мне, что у нее начались схватки. Я всё это время следил за ней, оплачивал лучшую клинику, держал наготове врачей. А она просто поехала в какой-то левый роддом, чтобы избежать моего контроля.

Мне позвонили врачи. Уже постфактум.

Я помню этот звонок, словно он был минуту назад. Холодный голос заведующего отделением: «Роман Андреевич? Анжелика Сергеевна родила девочку. Недоношенную. И у меня для вас плохие новости… У ребенка врожденный порок сердца».

Но самое страшное было не это.

Самое страшное было то, что эта сука написала отказную. Она даже не посмотрела на дочь. Узнав, что ребенок родился бракованным, что впереди операции, бессонные ночи и больницы, она просто собрала свои манатки, подписала бумажку и сбежала. Выбросила моего ребенка, как бракованную сумку, которая не подошла по фасону к её туфлям.

Я убить её хотел. Я нанял людей, чтобы её найти, но она как сквозь землю провалилась. Наверняка спряталась у очередного спонсора, сменив номера.

Но сейчас это было неважно.

Я отбросил телефон на соседнее сиденье и до боли зажмурился. Перед внутренним взором тут же возникло крошечное, сморщенное личико, обмотанное трубками в кювезе реанимации, когда я впервые её увидел.

Моя дочь. Моя Вита.

Я выгрыз её у этой бюрократической системы. Оформил все документы, перевел на свою фамилию, забрал домой. Я бы ни за что не оставил её в Москве, если бы этот ублюдок Майкл не начал свою рейдерскую атаку именно сейчас. Пришлось просить родителей и Светку сидеть с малышкой.

Светка — золото, а не сестра. Мама души во внучке не чает. Но это всё не то.

Они — тети, бабушки. Они могут качать её ночами, могут кормить из бутылочки, могут менять памперсы.

Но этой девочке с больным, слабым мотором нужна не просто сиделка.

Ей нужна мама.

Та, которая будет дышать с ней в унисон. Та, которая не испугается диагнозов и уколов. Настоящая, сильная, способная защитить.

Я завел мотор внедорожника. Шины взвизгнули по асфальту, когда я резко вывернул руль, выруливая с парковки бизнес-центра.

Мне нужно было закончить здесь эту корпоративную войну как можно быстрее. Разнести этих американских крыс, забрать свои деньги и вернуться в Москву. Вернуться к дочери.

Всё остальное: Кира, её побеги, старые обиды — всё это сейчас не имело абсолютно никакого значения. В моей жизни теперь была только одна женщина, за чье сердце я был готов драться до последнего вдоха.

И её звали Виталина.

Отцовство — вообще странная, непонятная хрень. Нам в кино показывают, как мужики рыдают от счастья, увидев две полоски на тесте, как их накрывает осознанием. Бред. Лично я не чувствовал ничего, кроме глухой ярости и холодного расчета. Пока Лика ходила с животом, это был просто бизнес-проект. Ошибка, проблема, которую нужно было взять под контроль.

Даже тогда, когда мне позвонили из роддома. Даже когда я примчался в реанимацию и впервые увидел её через стекло кювеза — крошечную, красную, опутанную проводами и трубками. У меня сжимались кулаки от злости на её биологическую мать, я испытывал животный страх за то, выживет ли этот комочек, но… это еще не было отцовством. Я просто решал очередную задачу. Оплачивал счета, строил врачей, подписывал бумаги.

А потом настал день, когда мне разрешили взять её на руки.

Я помню, как медсестра осторожно передала мне этот невесомый, теплый сверток. Я посмотрел на её сморщенное личико, на эти крохотные пальчики, которые инстинктивно вцепились в ткань моей рубашки. И вдруг она открыла глаза — такие же штормовые, серые, как у меня.

И вот тогда меня просто переехало танком. Размозжило. Раскатало в пыль.

В ту самую секунду весь мой мир, все мои амбиции, бизнесы, деньги и женщины просто перестали существовать. Осталась только она. Моя Вита. Моя кровь. Моя жизнь. Я посмотрел на неё и понял, что голыми руками разорву любого, кто попытается причинить ей вред.

И сейчас каждый гребаный день в этом солнечном Майами без неё был для меня настоящим адом.

Я сидел на многочасовых совещаниях с юристами, слушал сухие цифры, параграфы договоров, а сам смотрел на экран смартфона, высчитывая разницу во времени. Я звонил домой маниакально. По пять, по десять раз на дню.

Мама сначала отвечала терпеливо, потом начала тяжело вздыхать, а вчера вообще не выдержала и сорвалась:

— Рома, ты заколебал! — рявкнула она в трубку так, что я даже телефон от уха отодвинул. — Она поела и спит! Всё хорошо! Мы не съели твою дочь, угомонись уже и делай свои дела!

Я понимал, что веду себя как параноик, но мне было плевать. Мне было физически, до ломоты в костях неспокойно. Меня там нет. А я должен быть там.

Спустя еще два часа бесплодных переговоров в офисе «Гринбергов» я просто встал из-за стола, прервав адвоката Майкла на полуслове, и вышел в коридор.

Набрал номер партнера.

— Ден. Мы меняемся. — В смысле? — не понял он спросонья. — В прямом. Ты оставляешь Влада за старшего в Москве, берешь билет и летишь сюда. Будешь бодаться с Майклом и юристами на их поле. У тебя мозги для этих корпоративных войн лучше заточены, ты спокойнее. А я возвращаюсь. — Ром, ты чего? Мы же договаривались… — Всё, Ден. Хватит. Вылетаю через три дня, как только передам тебе дела и введу в курс. Я нужен своей дочери.

— В смысле? — не понял он спросонья.

— В прямом. Ты оставляешь Влада за старшего в Москве, берешь билет и летишь сюда. Будешь бодаться с Майклом и юристами на их поле. У тебя мозги для этих корпоративных войн лучше заточены, ты спокойнее. А я возвращаюсь.

— Ром, ты чего? Мы же договаривались…

— Всё, Ден. Хватит. Вылетаю через три дня, как только передам тебе дела и введу в курс. Я нужен своей дочери.

Говорят, дети растут не по дням, а по часам. Я и так пропустил слишком много. Я не собирался торчать в этой флоридской духоте, выбивая акции, пока моя дочь за тысячи километров от меня борется за каждый вдох. К черту бизнес. К черту Майкла.

Три дня пролетели как в тяжелом, вязком бреду. Сдача дел прилетевшему Дену, бесконечные перелеты, джетлаг, серый асфальт Шереметьево. Я даже не стал заезжать в свою городскую квартиру. Бросил сумку на заднее сиденье машины и ударил по газам.

И вот я уже несусь по знакомой грунтовке к дому родителей.

Выжимаю педаль так, что из-под колес летит гравий. Хвойный лес мелькает за окном сплошной зеленой стеной. Сердце в груди бьется в каком-то сумасшедшем, рваном ритме.

Я торможу у деревянного забора так резко, что машину немного заносит. Глушу мотор, даже не закрыв окно. Толкаю калитку и почти бегом взлетаю по ступенькам на крыльцо.

Дома.

Я распахиваю входную дверь, сбрасываю куртку на ходу и шагаю в гостиную, готовый крикнуть маме, что я вернулся.

Но слова застревают у меня в глотке.

Я замираю на пороге, чувствуя, как пол уходит из-под ног, а время вокруг останавливается.

На диване, чуть ссутулившись, сидит она. Кира.

На ней какой-то уютный домашний свитер, волосы небрежно собраны на затылке. А на её груди, устроившись в изгибе её тонкой руки, мирно спит крошечный розовый сверток. Моя Вита.

Кира чуть покачивается, тихонько напевая что-то себе под нос, и смотрит на мою дочь с такой пронзительной, невероятной нежностью, что у меня просто перехватывает дыхание.

Кира

Сердце, мой заштопанный, многострадальный мотор, пропускает один удар, затем второй, а после срывается в бешеный, панический галоп.

Я замираю посреди гостиной, перестав покачиваться.

Он должен был вернуться через неделю. Надежда Александровна сама говорила мне буквально вчера: «Ромка звонил, сказал, что там у них с юристами волокита, задержится еще на неделю».

Тогда почему он тут?

Почему он стоит на пороге, в расстегнутой куртке, с дорожной сумкой, брошенной у ног, и смотрит на нас?

Мы стоим и смотрим друг на друга сквозь разделяющие нас метры. Воздух в комнате мгновенно становится тяжелым, густым, его не вдохнуть.

Вита спит у меня на руках. Маленький, теплый, пахнущий молоком и детской присыпкой комочек.

За эту неделю я не выпускала её почти из рук. Света и Надежда Александровна, измотанные бессонными ночами, сначала пытались протестовать, но потом сдались, увидев, как рядом со мной этот ребенок успокаивается.

Мы с Витой постоянно говорили.

То есть, конечно, говорила я. Шепотом рассказывала ей обо всем на свете, пела какие-то глупые колыбельные, а она не сводила с меня своих серьезных, штормовых глаз. Она очень внимательно слушала, и порой мне казалось, что она всё-всё понимает.

Только со мной она почти не плакала. Словно наши сломанные сердца нашли какой-то свой, понятный только им одним ритм и бились в унисон, успокаивая друг друга.

Я… я кажется, прикипела к ней. Приросла намертво, кожей, душой, каждой клеточкой своего существа.

А теперь он вернулся. Вернулся раньше.

И мне придется её отдать. Оставить.

Уйти, как я и планировала, в пустоту своей идеальной, но абсолютно мертвой московской квартиры.

Паника ледяными когтями сжимает горло. Я инстинктивно, по-предательски крепче прижимаю к себе спящую малышку, словно защищая её.

— Мне сказали, ты вернешься через неделю, — мой голос звучит неестественно тихо и хрипло. Я говорю это, чтобы хоть как-то разорвать звенящую тишину. — Я хотела уехать до твоего возвращения.

Рома медленно, словно во сне, делает шаг в комнату. За ним второй.

Он подходит ближе. От него пахнет дорогой, самолетами, холодным ветром и тем самым терпким парфюмом, который я никогда не смогу забыть.

— Ты что делаешь? — его голос низкий, вибрирующий, с какой-то странной, пугающей хрипотцой.

Он не сводит глаз с дочери. На меня почти не смотрит. В его взгляде, прикованном к лицу спящей Виты, столько отчаянной, первобытной жажды, что мне становится физически больно.

— Качаю, — неуверенно произношу я, чувствуя себя так, словно меня застукали на месте преступления. Словно я украла самое дорогое, что у него есть.

Он останавливается в шаге от меня. Нависает своей громадой.

— Где Света? — сухо, отрывисто бросает он, по-прежнему гипнотизируя взглядом розовый сверток в моих руках.

— За смесью уехала.

— Мама?

И в этот самый момент со стороны кухни раздаются торопливые шаги. Дверь приоткрывается, и в гостиную выходит Надежда Александровна, вытирая мокрые руки о полотенце.

— Кирочка, я там бутылочки простерилизовала… — начинает она, но вдруг осекается. Полотенце выпадает из её рук. — Ой! Ромка!

Она всплескивает руками, на её лице расцветает шокированная, но счастливая улыбка.

— Ты вернулся уже? А что ж не позвонил-то, сынок?! Мы бы хоть встретили!

Рома отрывает взгляд от дочери и медленно поворачивается к матери. Его широкие плечи напрягаются так, что под тканью футболки проступают бугры мышц. Желваки на скулах начинают ходить ходуном.

— А мне всегда нужно сообщать, когда я возвращаюсь забрать дочь? — жестко, с явным металлом в голосе чеканит он.

Слова бьют наотмашь.

Надежда Александровна вздрагивает, её улыбка мгновенно меркнет. А я чувствую, как земля уходит у меня из-под ног.

«Забрать дочь».

Он одним предложением обозначил границы. Напомнил мне, кто я в этой комнате. Я никто. Просто посторонняя женщина, случайно оказавшаяся рядом с его ребенком. Чужая.

Мои руки начинают дрожать. Вита во сне недовольно кряхтит, почувствовав мое напряжение, и я судорожно делаю глубокий вдох, заставляя себя расслабить мышцы, чтобы не напугать её.

Я должна её отдать. Прямо сейчас. И уйти, как и обещала самой себе.

— Я положу её в кроватку и уеду, — говорю осторожно, делая медленный шаг назад и пятясь к лестнице.

Рома смотрит на меня, не моргая. Тяжело. Темно. В его штормовых глазах сейчас плещется что-то нечитаемое, опасное, как грозовое небо перед бурей. Он не делает ни единой попытки остановить меня, но и не тянет руки, чтобы забрать Виту. Просто стоит, застыв как изваяние.

Я отворачиваюсь и почти бегом, насколько это возможно с младенцем на руках, поднимаюсь наверх, в спальню, ставшую на эту неделю нашим с ней маленьким убежищем.

В комнате царит полумрак. Я подхожу к детской кроватке, чувствуя, как сердце разрывается на куски. Каждый вдох отдается физической, ноющей болью в груди.

Осторожно прижимаюсь губами к теплым, бархатным щечкам.

— Ну вот и всё, малышка, — шепчу едва слышно, глотая подступившие к горлу слезы. — Папа вернулся, а мне пора. Помнишь, о чем мы с тобой говорили? Он у тебя самый лучший. А ты — самая сильная девочка на свете. Вы справитесь.

Снова целую её, вдыхая напоследок этот сладкий молочный запах, и бережно кладу в кроватку. Укладываю на бочок, как учила Света, аккуратно подпираю спинку мягким валиком.

Выпрямляюсь, поспешно смахивая непослушную слезу, поворачиваюсь к выходу и резко вздрагиваю, едва не вскрикнув.

Рома.

Он стоит прямо в дверях, бесшумно, как хищник. Прислонился плечом к косяку, скрестив руки на груди, и его массивная фигура почти полностью перекрывает путь к отступлению.

Сердце ухает куда-то в желудок.

Как давно он тут стоит?

Он слышал?

Слышал, что я шептала малышке?

Господи, пожалуйста, помоги мне пережить эти несколько минут, не сломаться под его тяжелым взглядом и просто уехать.

Тишину комнаты нарушает лишь мерное, тихое сопение засыпающей девочки. Мы смотрим друг на друга. Вернее, он смотрит на меня — пристально, нечитаемо, а я отчаянно пытаюсь отвести глаза, но словно попадаю в капкан.

— Значит, уезжаешь, — его голос звучит низко, с легкой хрипотцой, от которой по позвоночнику пробегает предательская дрожь.

Я с трудом сглатываю тугой ком в горле и заставляю себя кивнуть.

— Да. Ты вернулся. Мои вещи уже собраны, сумка внизу.

Делаю неуверенный шаг вперед, надеясь, что он отстранится и даст мне пройти. Но Рома даже не шевелится.

— «Он у тебя самый лучший», — медленно, словно пробуя каждое слово на вкус, повторяет он. В полумраке я не вижу его глаз, но физически ощущаю этот тяжелый, пронизывающий насквозь взгляд. — И давно ты рассказываешь моей дочери сказки, в которые сама не веришь?

— Это не сказки. Ты ее отец. Ты ее любишь. Ей большего и не надо. А теперь… пусти меня, пожалуйста.

Я делаю глубокий вдох, собирая в кулак жалкие остатки своей гордости, и иду прямо на него, надеясь прошмыгнуть мимо. Но когда до него остается всего полшага, Рома внезапно отрывается от дверного косяка.

Он не отступает в сторону. Наоборот — делает шаг навстречу.

Воздух выбивает из легких. Мы оказываемся так близко, что меня мгновенно окутывает запах.

Он склоняет голову набок, разглядывая меня в полумраке так пристально, словно пытается препарировать мою душу.

— Вот как ты это делаешь? — его голос звучит глухо, в нем сквозит смертельная усталость.

Я замираю.

— Что?

— Только начинаешь думать, что всё… забыл. Вырвал из сердца с корнем. — Он делает судорожный вдох, и его широкая грудь приподнимается, почти касаясь меня. — И вот ты появляешься. И всё заново. Как ты это делаешь, Кира?

Я опускаю глаза, не в силах выдержать этот штормовой, пронизывающий насквозь взгляд. Мои пальцы предательски дрожат.

— Ром, я уйду. Просто дай пройти.

Он перехватывает мою руку. Не больно, но намертво. Его пальцы, горячие и жесткие, обжигают кожу даже сквозь рукав свитера.

— Я устал за тебя бороться, — хрипит он, склоняясь ко мне так близко, что его дыхание опаляет мою щеку. — Я устал о тебе думать. Устал любить тебя, Кира. У меня есть она.

Он не отпускает меня, но резким кивком головы указывает в сторону кроватки, где тихо сопит Вита.

— Она моя девочка. Моя малышка. Моя жизнь.

Мое сердце сжимается с такой силой, что темнеет в глазах.

— Я это знаю, Ром. Я всё это знаю.

Его пальцы на моем запястье сжимаются чуть крепче.

— Так зачем ты снова появилась? — в его голосе прорывается отчаяние, смешанное с глухой, мужской яростью. — Зачем снова заставляешь себя хотеть?!

— Ром, я не планировала это! — шепчу, чувствуя, как на глаза наворачиваются горячие, обжигающие слезы. — Я просто приехала навестить твоих родителей…

— Зачем?! — тихо, по-звериному рычит он.

Я испуганно вздрагиваю и резко оборачиваюсь в сторону кроватки, боясь, что его рык разбудил Виту. Но малышка, слава богу, спит, лишь слегка смешно морщит носик во сне.

Я поворачиваюсь обратно к нему. Смотрю сквозь пелену слез в лицо мужчины, от которого бежала на другой конец света.

— Я же тебе говорила, — мой голос дрожит, но я заставляю себя не отводить взгляд. — Они — моя семья.

Его глаза темнеют окончательно. В них плещется вся та боль, которую он копил эти десять месяцев, весь тот ад, через который прошел с недоношенным, больным ребенком на руках.

— Зачем ты с моей дочерью? — чеканит он каждое слово, и они бьют меня наотмашь. — Ты бросила меня из-за неё.

Эта фраза виснет в воздухе, тяжелая, как бетонная плита.

Я смотрю на него, задыхаясь от несправедливости этих слов, но в то же время понимая, почему он так думает. Для него мой побег выглядел именно так: я испугалась его ребенка. Испугалась ответственности, чужой крови, грязи скандала.

Я дергаю рукой, пытаясь высвободиться, но он держит крепко.

— Нет, Ром, — шепчу, и слезы всё-таки срываются с ресниц, оставляя влажные дорожки на щеках. — Я бежала не от нее. И я бросила не из-за нее.

— А из-за чего?! — его голос срывается. — Из-за своей гордости?! Из-за того, что твоя идеальная картинка мира треснула?!

— Я бежала от боли! От того, что меня предавали всю жизнь! От того, что я доверилась тебе, впустила тебя, а ты… ты оказался с другой! Я не её испугалась, Рома. Я испугалась того, что просто сдохну от ревности и отчаяния!

Его грудь тяжело вздымается. Он слушает меня, не перебивая, только желваки на скулах ходят ходуном.

— А потом я приехала сюда. Увидела этот крошечный сверток. И знаешь что? Я поняла, что она ни в чем не виновата. Она не твое предательство, Ром. Она — просто маленькая, брошенная девочка, которой очень нужен папа. И которой предстоит пройти через тот же ад с операциями на сердце, через который прошла я.

Рома замирает. Хватка на моем запястье вдруг слабеет.

Он смотрит на меня так, словно видит впервые. Широко распахнутыми, шокированными глазами.

— Я не могу ее ненавидеть, — шепчу, окончательно сдаваясь. Вся моя броня, все мои щиты осыпаются пеплом к его ногам. — У нее твои глаза. Как я могу ненавидеть то, что смотрит на меня твоими глазами?

В комнате повисает тишина, нарушаемая только моим прерывистым дыханием.

Лицо Ромы искажается от боли. Той самой боли человека, который держался из последних сил, но которому наконец-то разрешили упасть.

Он издает глухой, надломленный звук, похожий на стон.

В следующую секунду он делает резкий выпад вперед. Его огромные руки обхватывают меня, прижимая к себе с такой нечеловеческой, отчаянной силой, что у меня хрустят ребра. Он зарывается лицом в мои волосы, судорожно, глубоко вдыхая мой запах.

— Кира… — хрипит он мне в макушку. Его голос ломается. — Уходи.

Я всхлипываю. Ничего не могу с собой поделать. Слезы текут по щекам непрерывным горячим потоком.

— Уходи и никогда не появляйся у моих родителей. Никогда не появляйся передо мной. Дай мне жить.

Он разжимает руки.

Одно резкое движение — и он отступает на шаг, отрезая меня от своего тепла. Между нами мгновенно вырастает непреодолимая, ледяная стена.

Я смотрю на него сквозь влажную пелену. Лицо Ромы похоже на высеченную из камня маску, только под кожей на скулах безумно бьется жилка, а глаза… Глаза пустые.

Он не мстит мне сейчас. Не пытается ударить побольнее. Он просто спасает остатки себя. Спасает свой рассудок и свой хрупкий, с таким трудом выстроенный мир, в котором есть только он и его дочь.

А я — я просто искушение.

Кира

Как измерить любовь к чужому ребенку?

В каких единицах исчисляется эта фантомная, сбивающая с ног боль, когда ты смотришь на фотографию крошечного существа, в чьих жилах нет ни капли твоей крови?

Философы и писатели веками твердят о магии материнства. О том, что связь формируется еще в утробе, что это зов природы, химия, генетика. Чушь. Всё это абсолютная, высокомерная чушь тех, кто никогда не держал на руках сломанную жизнь, которая вдруг стала для тебя целым миром.

Любовь — это не ДНК. Любовь — это когда твое собственное, заштопанное сердце начинает биться в унисон с другим, таким же бракованным и слабым. Это когда ты вдыхаешь запах молочной смеси и детской присыпки, и понимаешь: вот оно. Твое личное, крошечное божество со штормовыми глазами мужчины, который вырвал тебя из своей жизни.

Прошло ровно два месяца с той ночи.

Два месяца, как я сдержала свое обещание. «Уходи и никогда не появляйся. Дай мне жить». Эти слова Ромы выжглись на подкорке, стали моей персональной мантрой, моим проклятием и моим крестом. Я ушла. Я дала ему жить так, как он просил.

Я сижу на полу своей идеальной, мертвой, холодной квартиры, прислонившись спиной к мраморной стене, и смотрю на экран телефона.

Там, в скрытой папке, куда я захожу каждый день, как наркоман за дозой, хранятся три фотографии. Я сделала их тогда, в спальне родительского дома Ромы. Вита спит, раскинув ручки. Вита хмурит бровки. Вита смотрит прямо в камеру своими огромными серыми глазами.

Пальцы дрожат. Я провожу подушечкой большого пальца по экрану, очерчивая контур её крошечной щеки.

Господи, как же больно.

Это не метафора. Болит физически. Мой искусственный клапан в груди щелкает громче обычного, словно царапает ребра изнутри. Грудную клетку сдавливает стальным обручем, воздух перестает поступать в легкие.

Я подношу телефон к губам, прижимаюсь лбом к холодному экрану и вою. Тихо, скуляще, зажимая рот ладонью, чтобы не закричать в голос.

Я скучаю по ней так, словно мне отрезали конечность. Словно из меня вырвали кусок души, оставив зияющую, кровоточащую дыру. Я просыпаюсь по ночам от фантомного плача. Мои руки всё еще помнят вес этого розового свертка. Я отдала бы все свои контракты, все миллионы, весь этот глянцевый, фальшивый мир, лишь бы снова прижать её к себе. Лишь бы просидеть с ней еще одну бессонную ночь, слушая её сбитое дыхание.

Но я не имею права. Я никто. Просто чужая женщина.

Звонок в дверь заставляет меня вздрогнуть.

Я судорожно блокирую экран, вытираю мокрые щеки тыльной стороной ладони. Делаю глубокий вдох, натягивая на себя свою привычную броню — непроницаемую маску ледяной королевы. Поднимаюсь с пола, поправляю шелковый халат и иду открывать.

На пороге стоит Егор.

— Привет. Не разбудил?

— Я давно не сплю. Кофе будешь?

— Давай.

Мы проходим на кухню. Я механически включаю кофемашину, стараясь стоять к брату спиной, чтобы он не заметил моих опухших глаз. Но от Егора мало что можно скрыть.

— Опять плакала, — констатирует он глухо, усаживаясь за барную стойку. — Кир, ты себя так в могилу сведешь.

— Я в порядке, Егор. Просто устала. Что у тебя?

Он тяжело вздыхает, принимая из моих рук чашку с дымящимся эспрессо.

— На работе дурдом. У Ромы с Деном там, за бугром, полная задница с их залами. Американские партнеры пытаются отжать контрольный пакет, суды идут, счета блочат. Ромка там воюет через юристов, но всё висит на волоске.

Мое сердце предательски екает при упоминании его имени.

— Как он? — спрашиваю тихо, глядя в свою пустую чашку.

— Бесится, — Егор трет переносицу. — Злой как черт. Срывается на всех. Тренируется так, словно хочет убить кого-то или себя.

Я закрываю глаза. Представляю, какой ад сейчас творится в его жизни. Бизнес рушится, на руках больной младенец.

— Он дом купил, — вдруг добавляет брат.

Я распахиваю глаза.

— Дом?

— Да. Огромный особняк за городом, с охраной, в закрытом поселке. Перевез туда Свету с её пацанами. Она теперь с ними живет, помогает с Витой. Нанял нянь с медицинским образованием, оборудование туда закупил, как в реанимации. Окопался, как в крепости.

Света живет с ним. Правильно. Ему нужна помощь. Ему нужна семья.

Мой взгляд падает на светящийся экран лежащего на столе телефона. На дисплее высвечивается: «Надежда Александровна. Пропущенный». Следом: «Александр Иванович. Пропущенный».

Родители Ромы звонили мне почти каждый день. Они не понимали, почему я пропала, оставляли голосовые, просили приехать, плакали в трубку. А я смотрела на эти вызовы и кусала губы до крови, но не брала трубку. Я обещала Роме. «Никогда не появляйся у моих родителей». Я выполняла его волю, даже если это стоило мне разорванной души.

Телефон вдруг коротко вибрирует. Одно новое сообщение в мессенджере.

Егор тактично отводит взгляд, допивая кофе, а я дрожащими пальцами открываю чат со Светой.

Света была моей единственной ниточкой. Моей контрабандой. Она втайне от брата писала мне, и каждый раз, после короткого сообщения о том, что всё в порядке, присылала фото.

Экран загружает изображение.

Вита.

Она лежит на развивающем коврике. На ней розовый бодик. Она так выросла за эти два месяца. Щечки округлились, темный пушок на голове стал гуще. На губах играет крошечная, беззубая улыбка.

«Мы сегодня набрали еще 300 грамм! Врачи говорят, к весне окрепнем для операции», — гласит подпись от Светы.

Я прижимаю руку ко рту, из которого вырывается сдавленный всхлип. Мои глаза мгновенно наполняются слезами, и изображение на экране расплывается. Она улыбается.

— Кира… — Егор подходит сзади, тяжело кладет руки мне на плечи. — Хватит. Съезди к ним. Плевать на то, что он там наговорил в состоянии аффекта. Вы же оба подыхаете друг без друга.

— Нет, — резко качаю головой, вытирая слезы. Выключаю экран телефона. — Ему нужен покой, Егор. Ему нужно спасать дочь и бизнес. Я только всё усложню.

Два часа спустя я уже сижу в гримерке на Мосфильме.

Вокруг суетятся стилисты, визажисты накладывают на мое лицо слои дорогой косметики, замазывая синяки под глазами — следы бессонных ночей и моих истерик на холодном полу.

Я с головой ушла в работу. За эти два месяца я взяла столько контрактов, сколько нормальные модели не берут и за год. Я снималась для обложек, участвовала в показах, давала интервью, летала в Дубай на съемки кампейнов. Я забила свой график так плотно, чтобы у меня не оставалось ни единой свободной минуты на мысли. Работа стала моей анестезией. Только под вспышками камер я могла не думать о штормовых глазах и розовом пледе.

В гримерку влетает Алиса.

Она, как всегда, с иголочки: строгий костюм, красная помада, телефон прижат к уху. Она раздает указания кому-то на ходу, сбрасывает вызов и останавливается у моего кресла.

Внимательно, через зеркало, изучает мое лицо.

— Оставьте нас на минуту, — командует она визажистам.

Девочки, привыкшие к стальному характеру моего агента, мгновенно испаряются, тихо прикрыв за собой дверь.

Алиса подходит ближе, опирается бедром о туалетный столик и скрещивает руки на груди. В её глазах нет привычного коммерческого блеска. В них плещется искренняя, почти материнская тревога.

— Ты выглядишь как очень дорогой, очень красивый, но абсолютно мертвый манекен, Кира.

— Спасибо за комплимент, Алис. Мне за этот манекен сегодня платят полмиллиона, — я ровным голосом отвечаю своему отражению, поправляя выбившуюся прядь.

— Я отменила твою съемку на послезавтра. И перелет в Милан на выходные тоже отменила, — жестко заявляет она.

Я резко поворачиваю к ней голову.

— Какого черта, Алиса?! Это контракт с Prada! Мы за него полгода бились!

— А мне плевать! — она наклоняется ко мне, опираясь ладонями о подлокотники моего кресла. — Кира, ты не отдыхаешь! Вообще! Ты спишь по три часа в сутки на заднем сиденье машины между локациями. Ты ничего не ешь. Я смотрю на тебя, и мне страшно. Ты пытаешься убить себя работой?

— Я пытаюсь не сойти с ума! — мой голос срывается, ледяная маска дает трещину. — Если я остановлюсь, Алис… если я просто лягу и закрою глаза, я начну думать. А если я начну думать — я сдохну. Понятно тебе? Так что верни мне Милан.

Алиса долго, тяжело смотрит на меня. В её глазах мелькает что-то, отдаленно похожее на сожаление, смешанное с раздражением. Затем она выпрямляется, молча берет со столика визажиста блокнот с желтыми стикерами и черный маркер.

Она быстро, размашисто что-то пишет на листке, со звуком отрывает его и впихивает мне прямо в ладонь.

Я опускаю взгляд на неровный почерк, складывающийся в название закрытого элитного поселка и номер дома.

— Что это?

— Новый адрес Романова, — спокойно, как о погоде, отвечает Алиса, снова скрещивая руки на груди.

Мои пальцы инстинктивно сжимаются, комкая края бумажки. Словно она обжигает мне кожу.

— И зачем он мне?

— Девочка моя, — резко перебивает она, и в её тоне внезапно пропадает вся привычная деловая жесткость. — Я знаю вашу историю с самого начала. Восемь лет назад, после того как он уехал, ты делала то же самое. Топила себя в работе. Тогда это тебе помогло, ты стала звездой, а я сделала на тебе кучу денег. Потом он вернулся, и всё пошло по одному месту. С одной стороны, это было ужасно непрофессионально, но с другой… я полюбила тебя как родную и видела, что ты чахнешь в своем идеальном мире. А когда вы сошлись — ты расцвела. У тебя глаза горели, Кира. Но в итоге вы снова разбежались. И теперь ты опять тонешь. Только в этот раз ты тонешь в болоте. И оно засасывает тебя с головой.

Она делает нервный шаг по гримерке, словно ей не хватает воздуха, и снова поворачивается ко мне.

— Будь я эгоисткой — кем я, в принципе, и являюсь, и сама не понимаю, на кой черт мне сейчас всё это нужно, — я бы на радостях завалила тебя работой и гребла бы деньги лопатой. Ты ведь сейчас безотказная машина по печатанию бабла. Но знаешь что? Я спать не могу по ночам. Меня, представь себе, совесть мучает! Я смотрю на то, как ты медленно убиваешь себя, и мне тошно.

Алиса всплескивает руками, и в этом жесте столько искреннего отчаяния, что я не могу отвести от нее глаз.

— Вы с ним как два магнита, Кира. Тянетесь друг к другу со страшной, ненормальной силой, а потом что-то одного из вас разворачивает не тем полюсом, и вы начинаете отталкиваться. Бьетесь друг о друга, калечитесь и никак не можете соединиться.

Она наклоняется ко мне, опираясь руками о подлокотники моего кресла, заглядывая прямо в душу.

— Год назад он зажал меня на съемочной площадке и выпытал у меня адрес ресторана, где вы должны были ужинать с Тони. Он сделал первый шаг. Он пошел напролом, наплевав на все условности. Он пришел и забрал свое. Теперь твоя очередь, девочка.

Я перестаю дышать. Желтый клочок бумаги в моей руке вдруг становится тяжелым, как свинец.

— Просто при напролом и верни его, — шепчет Алиса, пристально глядя мне в глаза. — Где та сильная, упрямая девчонка, которую мне Ромка привел в студию восемь лет назад, а? Куда ты её спрятала? Хватит строить из себя жертву обстоятельств. Иди и возьми то, что принадлежит тебе.

В гримерке повисает звенящая, электрическая тишина.

Слова Алисы бьют наотмашь. Срывают замки, ломают саркофаг, в котором я заживо похоронила себя эти два месяца. Я смотрю на свое отражение в зеркале, обведенном яркими лампами. На эти замазанные синяки, на пустые глаза, на идеально уложенные волосы.

«Где та девчонка?»

Она никуда не исчезла. Она просто очень сильно испугалась. Испугалась стать третьей лишней. Испугалась нарушить его покой.

Но Алиса права. Рома боролся за меня до последнего. Он вытаскивал меня из-под Тони, выгрызал у моих комплексов, ломал мои стены. А когда ему самому стало невыносимо больно, когда он оступился под тяжестью свалившегося на него ада — я просто ушла.

Делаю глубокий, судорожный вдох. Кислород наконец-то со свистом наполняет легкие, пробиваясь сквозь стальной обруч на груди.

Мои пальцы разглаживают смятый желтый стикер.

— Алис… Скажи девочкам, чтобы смывали с меня эту штукатурку.

Глаза моего агента вспыхивают торжествующим блеском. На её губах расцветает та самая хищная, фирменная улыбка.

— Милан отменяется?

— Отменяется. У меня отпуск, не против?

— Совсем нет.

Роман

Пеленаю дочь, а сам мечтаю о сне.

Когда я последний раз спал больше трех часов подряд? Не помню. Кажется, в какой-то другой, прошлой жизни.

Светка сегодня уехала со своими пацанами к бабушке на выходные. И я, честно сказать, этому рад. Сестра, конечно, вытягивает меня, помогает с Витой так, что я по гроб жизни ей обязан, но шуму от них в доме… Я просто устал. Устал от всех. Хочу побыть один. С дочерью, естественно.

Заканчиваю пеленать и аккуратно укладываю этот крошечный теплый сверток в кроватку.

— Кушать будем, мелкая? — тихо спрашиваю я.

Вита недовольно кряхтит, хватает крошечным кулачком край мягкого одеяльца и тянет его в рот, забавно и громко причмокивая. Моя маленькая, вечно голодная гусеница.

Я тру покрасневшие, воспаленные глаза ладонями. Как же я, блять, хочу спать. Мышцы гудят не от тренировок, а от хронического, тяжелого недосыпа.

Иду на кухню, чтобы развести смесь, потому что по времени уже пора. Движения отработаны до полного автоматизма: нужная температура воды, правильное количество мерных ложек, взболтать. Две минуты — и питание готово.

Я как раз закручиваю соску на бутылочке, когда в дверь стучат. Не звонят в звонок, а именно требовательно, уверенно стучат.

Раздраженно, шумно выдыхаю. Кого там еще принесло? Курьер? Я ничего не заказывал. Ден? Он должен быть в клубе.

Беру бутылочку с собой и шаркающей походкой иду в прихожую. Поворачиваю замок, дергаю ручку на себя.

И сразу же из моих легких выходит абсолютно весь кислород. Словно меня выбросило в открытый космос.

Я просто перестаю дышать.

На пороге моего дома стоит Кира.

Её щеки разрумянились, глаза горят абсолютно сумасшедшим, знакомым блеском.

Мой мозг отказывается обрабатывать информацию. Так и хочется закрыть дверь обратно, чтобы проверить, не галлюцинация ли это от недосыпа, но я физически не могу пошевелиться. Я прирос к полу.

— Привет! — весело, с абсолютно обезоруживающей наглостью бросает она.

И, даже не дожидаясь приглашения, проскальзывает под моей рукой, в которой я как идиот сжимаю детскую бутылочку, прямо внутрь прихожей.

Я медленно поворачиваюсь вслед за ней.

Кира скидывает куртку, бросает её на пуфик и окидывает меня критическим, придирчивым взглядом с головы до ног.

— Ну и хреново же ты выглядишь, дядь Ром, — заявляет она, уперев руки в боки. В её голосе ни капли жалости, сплошной сарказм, за которым она так умело прячет заботу. — Ты когда спал последний раз? В прошлом тысячелетии?

Молчу. У меня просто нет слов. Я смотрю на неё и боюсь моргнуть, чтобы она не исчезла.

Она тем временем по-хозяйски проходит на кухню.

— Ого! — доносится до меня её голос.

Я иду следом, как на автопилоте. Кира осматривает просторную кухню моего нового дома, крутится на месте, заглядывая в каждый угол.

— А классный дом, — резюмирует она, кивая своим мыслям.

И только сейчас я замечаю в её руках огромные бумажные пакеты из супермаркета, которые она с глухим стуком ставит на кухонный остров. Она тут же начинает их разбирать, вытаскивая овощи, мясо, фрукты, какие-то коробочки.

Распахивает дверцу моего огромного холодильника и демонстративно, тяжело вздыхает.

— М-да… Так и знала, что у тебя тут мышь повесилась на шнурке от протеина, — констатирует она, заглядывая в пустые недра, где сиротливо стоят две бутылки минералки и банка с кетчупом.

— Что ты тут делаешь? — выдавливаю наконец из себя. Мой голос звучит хрипло, ржаво, словно я не разговаривал несколько лет.

Кира захлопывает холодильник и поворачивается ко мне. Её взгляд — прямой, упрямый, без тени сомнений.

— Сначала я хотела что-то купить Вите, — абсолютно спокойно, как ни в чем не бывало, отвечает она, раскладывая продукты по полкам. — Но потом подумала, что ты, зная твой характер, и так уже наверняка скупил ей весь детский магазин. Поэтому заехала за продуктами. И, как видишь, — она выразительно тычет пальцем в сторону холодильника, — не ошиблась. Ты чем питаешься, Романов? Святым духом? Или пылью с гантелей?

Я открываю рот, чтобы что-то ответить, чтобы сказать ей, что она сумасшедшая, что я скучал так, что выл по ночам, но…

На столешнице резко и громко оживает радионяня.

Вита, которой, видимо, надоело жевать одеяло, начинает возмущенно, требовательно кряхтеть, переходя на плач.

Глаза Киры тут же восторженно распахиваются. Вся её напускная дерзость мгновенно слетает, уступая место чистой, неконтролируемой нежности.

— Не спит?! — она бросается к радионяне, словно это величайшее чудо на свете, а затем резко опускает взгляд на мою руку. На теплую бутылочку со смесью.

— Пора кормить? — её серые глаза загораются таким ярким, умоляющим светом, что я забываю, как дышать. — Можно мне? Пожалуйста!

И, даже не спрашивая моего разрешения, она буквально выхватывает бутылочку из моих онемевших пальцев.

— Разбери пока пакеты, Романов! — командует она тоном генерала, готовясь сорваться с места. — Куда идти?

Я стою посреди своей кухни, оглушенный, растоптанный её энергией, и чувствую, как огромная, ледяная глыба, сдавливавшая мою грудь последние два месяца, с оглушительным треском разлетается в пыль.

— Прямо по коридору до конца… и направо, — хрипло отвечаю я.

— Поняла!

Она срывается с места и пулей улетает в коридор, цокая по паркету и на ходу приговаривая каким-то невероятно сладким, воркующим голосом: «Вита! Виточка, кто тут у нас проснулся? А кто тут кушать хочет?»

Я остаюсь один в кухне.

Смотрю на гору продуктов на столешнице. На приоткрытую дверцу холодильника. Слушаю, как из детской доносится её тихий, ласковый голос, и плач моей дочери мгновенно стихает.

Я опускаю голову, упираюсь ладонями в прохладный мраморный остров и начинаю смеяться.

Сумасшедшая. Невыносимая. Самая лучшая женщина на свете. Пришла, раскидала продукты, констатировала, что я хреново выгляжу, и просто отжала у меня ребенка. Как штурмом взяла.

Я смеюсь, запрокинув голову к потолку, и чувствую, как по лицу расползается абсолютно идиотская, бесконтрольная улыбка.

Сквозь этот мой нервный, счастливый смех на столешнице вдруг оживает динамик радионяни.

Динамик тихонько фонит, а затем комнату наполняет её голос.

— Боже мой, Вита… Ты посмотри на себя! Выросла-то как! Щечки наела, да? Настоящая красавица. Ну точно, вся в меня, потому что папа у нас, конечно, брутал, но до красоты ему как до луны пешком.

Из динамика доносится тихое кряхтение дочери, а затем — громкое, ритмичное, жадное причмокивание. Дорвалась до бутылочки.

— Кушай, кушай, моя сладкая, — нежно воркует Кира, а потом её тон вдруг неуловимо меняется. Она начинает говорить с младенцем так, словно они сидят за столиком в ресторане с бокалами мартини. — А у меня, Вита, столько нового, ты просто не представляешь! Нам с тобой столько нужно обсудить! Я тут в Москве пахала как проклятая.

Снова громкое причмокивание. Чмок-чмок-чмок. Этот звук бьет мне по нервам мощнее любого успокоительного. Я закрываю глаза, вслушиваясь в каждое слово.

— Вот представь, — продолжает Кира с легким, саркастичным смешком, — вчера на съемке один дизайнер, который искренне мнит себя реинкарнацией Карла Лагерфельда, пытался напялить на меня платье. А оно, Вита, ну чисто концептуальный мусорный мешок. Я ему говорю: «Франсуа, экзистенциализм Сартра в моде — это, конечно, свежо, но в этом куске латекса я похожа не на музу, а на гусеницу-переростка, у которой кризис идентичности».

Я фыркаю, опираясь локтями о стол.

— А он мне заявляет, — Кира делает театральную паузу, на фоне которой Вита громко сосет смесь, — что я не понимаю «высокое искусство». Пришлось напомнить этому гению, что высокое искусство, как писал Оскар Уайльд, не должно быть полезным, но оно обязано быть прекрасным. А когда модель не может согнуть колени, чтобы сделать шаг — это не искусство, Вита, это строительные леса!

Малышка издает тихий, довольный звук, словно полностью разделяет её мнение о современной французской моде.

— Вот-вот, и я о том же, — смеется Кира. — Ох, моя ты хорошая… Вкусная смесь? Давай, набирайся сил. Нам с тобой еще этого угрюмого медведя воспитывать. Он же тут без нас совсем одичал. Посмотри, в кого он превратился — глаза красные, щетина как наждачка. Придется брать его в ежовые рукавицы.

Я больше не могу просто стоять и слушать.

Отлепляюсь от столешницы и, стараясь ступать абсолютно бесшумно, иду по коридору. Шаг за шагом. Мои гудящие от усталости мышцы вдруг наполняются какой-то новой, легкой энергией.

Подхожу к приоткрытой двери детской.

В комнате горит только мягкий, теплый свет торшера. Кира сидит в глубоком кресле. Одна нога поджата под себя, спина расслаблена. На её руках, надежно и правильно устроенная, лежит Вита. Малышка держится крошечными пальчиками за край бутылочки, не отрывая своих огромных, серьезных глаз от лица Киры, и ритмично причмокивает.

А Кира смотрит на неё так, что у меня в горле встает жесткий, колючий ком. В этом взгляде столько абсолютной, чистой, всепоглощающей любви, что кажется, ею можно осветить целый город.

Она осторожно, одним пальцем поглаживает дочку по пухлой щеке, поправляя сбившуюся пеленку.

Я прислоняюсь плечом к дверному косяку, скрещиваю руки на груди и просто смотрю. Как завороженный. Боясь даже моргнуть, чтобы эта картина не растаяла в воздухе, как мираж, вызванный моим хроническим недосыпом.

Бутылочка издает характерный пустой хлюпающий звук.

— Ну вот и всё, умничка, — шепчет Кира. Она ловко, с удивительной, почти материнской уверенностью отставляет бутылочку на столик, кладет на свое плечо тканевую салфетку и аккуратно поднимает Виту «столбиком».

Малышка тихонько кряхтит, утыкаясь носиком в шею Киры. Её крошечная ручка инстинктивно цепляется за край кашемирового свитера.

Кира мягко поглаживает её по спинке. И тут, словно почувствовав мой взгляд, она медленно поворачивает голову в сторону двери.

Её серые глаза встречаются с моими.

— Ты бы поспал дядь Ром. Иди отдохни, я посижу с ней.

— Ты зачем приехала? — голос звучит хрипло, почти грубо, хотя внутри у меня всё дрожит. — Откуда адрес? Я никому его не говорил.

Кира даже не вздрагивает. Она лишь слегка поворачивает ко мне голову, и на её губах расцветает та самая, фирменная, доводящая меня до безумия улыбка.

— Уверен? — спрашивает с легким прищуром.

Хмурюсь, сводя брови к переносице.

— Ден сказал?

— Нет, — она пожимает плечами, продолжая аккуратно поглаживать Виту по спинке. — Хотя, может быть, но не мне. Адрес мне Алиса дала.

Я мысленно матерюсь. Алиса и Ден. Спелись, значит, за моей спиной. Два интригана. Сверну шею обоим.

— Так зачем ты тут? — спрашиваю, глядя ей прямо в эти невозможные серые глаза. Задаю вопрос и замираю, боясь ответа. Боясь, что это просто минутный порыв, жалость или игра.

Кира переводит взгляд на сопящий у нее на плече комочек. Её лицо мгновенно светлеет, вся язвительность испаряется.

— Я соскучилась по Виталине. Два месяца держалась, больше не могу.

В груди что-то болезненно екает. Приехала к Вите. Не ко мне. Но, глядя на то, как бережно она держит мою дочь, я понимаю, что мне абсолютно плевать на формулировки.

Вита издает тихий, сытый вздох и окончательно обмякает, погружаясь в глубокий сон.

Кира осторожно встает с кресла. Её движения плавные, выверенные. Она перекладывает с плеча дочь на руку, поддерживая головку, и медленно опускает её в кроватку. Накрывает мягким пледом, задерживая руку на крошечной груди, словно прислушиваясь к биению её сердечка.

— Слушатель из тебя так себе, мелкая, — шепчет Кира с нежной усмешкой, глядя на спящую девочку.

Услышав это, я не выдерживаю и тихо усмехаюсь. «Мелкая». Она отдала мой позывной моей дочери. Это звучит так правильно, так уютно, что у меня ком встает в горле.

— Продукты разобрал? — спрашивает она деловитым тоном, надвигаясь на меня.

Я молчу.

— Там же мясо Ром и мороженое, — укоризненно цокает она языком.

Не дожидаясь ответа, она подходит вплотную и абсолютно бесцеремонно отпихивает меня плечом. Ловко выскальзывает в коридор и направляется на кухню.

Я шумно выдыхаю, тру лицо ладонями и иду за ней, как привязанный.

Захожу на кухню. Кира уже вовсю орудует там: пакеты шуршат, дверца холодильника открыта, мясо отправляется на нужную полку, мороженое — в морозилку.

Она хозяйничает в моем доме с такой уверенностью, словно это её территория.

Прислоняюсь к дверному косяку, скрещивая руки на груди. Гордость, или то, что от неё осталось, заставляет меня сделать последнюю попытку удержать границы.

— Я же просил тебя исчезнуть.

Кира замирает с упаковкой яиц в руках. Медленно закрывает дверцу холодильника. Поворачивается ко мне.

— Ага. Я как-то тоже тебя об этом просила, помнишь? Послушал?

Шах и мат.

Снова молчу.

Кира видит, что крыть мне нечем. Её взгляд смягчается. Она сминает пустой бумажный пакет, бросает его в мусорное ведро и подходит ко мне ближе.

— Ром, прими душ, поспи, я ужин пока приготовлю. Ну правда, отвратительно выглядишь.

Смотрю в её серые глаза. Сдаюсь. Окончательно и бесповоротно. Отлепляюсь от косяка, делаю к ней шаг и, прежде чем она успевает возмутиться, тяжело утыкаюсь лбом в её плечо. Её руки, теплые и мягкие, тут же ложатся мне на спину.

Но уже через секунду Кира вдруг напрягается.

— У тебя что... — в её голосе прорезаются строгие, рычащие нотки. — Температура?!

Она резко отстраняет меня от себя, заставляя выпрямиться, встает на цыпочки и тут же прижимается прохладными губами к моему лбу. Воздух со свистом втягивается сквозь её стиснутые зубы.

— Ты заболел, чудовище! А ну, быстро свалил в спальню! И чтобы я тебя больше не видела рядом с дочерью.

Роман

Я действительно заболел.

Видимо, всё то дерьмо, через которое я прошел за последние месяцы: хроническое истощение, многочасовые перелеты, нервотрепка с судами и круглосуточный животный страх за дочь — наконец-то пробили мою иммунную систему. Стоило только адреналину отступить, стоило мне понять, что Кира рядом, как организм радостно выдал белый флаг и капитулировал.

Температура взлетела так быстро, что меня начало натурально знобить прямо на кухне.

Кира превратилась в фурию за секунду.

Куда делась та нежная, плачущая девушка, которая только что обнимала меня? Она исчезла, уступив место главнокомандующему в юбке.

— Ты совсем идиот, Романов?! — шипела она, буквально выталкивая меня из кухни в коридор. — Ты зачем к ребенку суешься в таком состоянии?! У неё мотор слабый, она недоношенная, ей любая инфекция сейчас — как приговор! А ты тут бациллы свои распыляешь! А ну, марш в спальню!

Я попытался что-то возразить, сказать, что это просто усталость, но меня отчитали, как нашкодившего пацана, и захлопнули передо мной дверь гостевой спальни.

Через час приехал врач из платной клиники, которого Кира вызвала каким-то чудом. Седой мужик с чемоданчиком осмотрел меня, послушал легкие, измерил температуру и философски выдал: «Вирус на фоне тотального физического и нервного истощения. Постельный режим, обильное питье, антивирусные. И не вздумайте подходить к младенцу».

Зашибись.

И вот уже пятый день я нахожусь в строгой изоляции в собственном доме.

Хотя, по правде говоря, на третий день я уже чувствовал себя абсолютно нормально. Температура спала, мозги прояснились, слабость ушла. Я отсыпался так, как не спал со времен своей юности в общаге.

Но тюремный режим никто не отменял. Все эти дни Кира заходила ко мне только для того, чтобы принести еду, дать таблетки и проветрить комнату. И делала она это в медицинской маске и резиновых перчатках.

— Кир, я уже здоров, — пытался я возмущаться вчера, глядя на неё поверх тарелки с горячим бульоном.

— Ага. Расскажи это термометру, — бубнила она из-под маски. — Еще два дня карантина, дядя Рома. Вита важнее твоего эго. Ешь давай, и я окно открою.

Она была непреклонна. А я… я лежал на подушках, смотрел на эту невероятную женщину в маске и понимал, что готов болеть хоть круглый год, если она будет вот так обо мне заботиться. Она взяла на себя всё: мой дом, мою дочь, мое здоровье. И справлялась с этим лучше, чем рота профессиональных нянек и домработниц.

Но сегодня сидеть в четырех стенах стало физически невыносимо.

Я чувствовал, как у меня начинают атрофироваться мышцы от безделья. Хватит.

Я скинул одеяло, с наслаждением потянулся так, что хрустнули позвонки, и пошел в ванную. Встал под горячий душ, смывая с себя остатки болезни и слабости. Побрился, избавившись от бомжеватой колючей щетины, натянул чистые спортивные штаны и свежую черную футболку. Посмотрел на себя в зеркало: ну вот, снова похож на владельца элитного клуба, а не на ходячий труп.

Выхожу из спальни. В доме тихо, пахнет чем-то умопомрачительно вкусным — смесью специй, жареного мяса и уюта.

Иду на звуки в сторону кухни.

Слышу голос Киры. Она что-то увлеченно, с расстановкой и очень серьезной интонацией рассказывает. Первой мыслью было, что она с кем-то говорит по телефону — с Алисой или с кем-то из рекламщиков.

Я ступаю бесшумно, останавливаюсь в дверном проеме и замираю.

Кира стоит у плиты спиной ко мне. На ней нет никакой брендовой одежды. Только короткие домашние шорты, открывающие её бесконечные, идеальные ноги, и какая-то моя старая белая футболка, которая ей велика размера на три. Волосы собраны в небрежный пучок на макушке, перехваченный карандашом вместо заколки.

А говорит она вовсе не по телефону.

На кухонном острове, на безопасном расстоянии от плиты, стоит детский шезлонг. В нем полулежит Вита, дрыгая ножками в розовых носочках, и очень внимательно слушает.

— …и вот запомни, Виталина Романовна, — помешивая что-то в сковороде лопаткой, с умным видом вещает Кира, — мужчины — это существа с абсолютно другой планеты. У них логика отключается ровно там, где начинается их упрямство. Вот взять твоего отца. Он же как танк без тормозов. Прыткий, сильный, прет напролом. Если он что-то решил, спорить бесполезно, проще согласиться, а потом сделать по-своему.

Вита в шезлонге смешно пускает пузыри из слюней и агукает.

— Вот именно! — Кира оборачивается к ней и грозит лопаткой. — Я рада, что мы друг друга понимаем. Поэтому, когда ты вырастешь, и он начнет гонять твоих женихов битой, мы с тобой объединимся в коалицию. Будем брать его хитростью и вкусной едой. Потому что, несмотря на всю его суровость, он просто большой медведь, которому нужно, чтобы его любили.

Она возвращается к плите, что-то пробуя на вкус.

Я стою, прислонившись плечом к косяку, скрестив руки на груди, и чувствую, как губы сами собой растягиваются в широкой, просто идиотской ухмылке. Картина настолько домашняя, настолько правильная, что у меня щемит в груди.

Эта ледяная королева глянца, гроза фотографов и дизайнеров, прямо сейчас в моих шортах читает лекции о мужской психологии моей дочери.

Я откашливаюсь и подаю голос, прерывая её мастер-класс:

— А тебе на работу не нужно?

Кира взвизгивает, роняя деревянную лопатку прямо на столешницу, и подпрыгивает на месте так, словно её ударило током.

Она резко разворачивается, прижимая руку к груди. Глаза огромные, испуганные.

— Мать твою, Романов! Заикой оставишь! — выдыхает она, пытаясь успокоить сбившееся дыхание. — Ты чего там встал как привидение?! И почему ты не в кровати?!

Я лениво отрываюсь от дверного косяка и медленно, наслаждаясь каждым её возмущенным вздохом, иду прямо к ней.

— Выздоровел. Силы появились. Решил вот выйти, послушать, какие коалиции вы тут против меня плетете за моей спиной. Женихов она гонять битой запретит, значит?

Кира фыркает, пытаясь напустить на себя строгий вид, но её щеки предательски розовеют.

— Если будешь так подкрадываться, я не только женихов, я тебя самого битой гонять начну.

Я подхожу ближе, игнорируя её возмущение. Останавливаюсь у кухонного острова, наклоняюсь над шезлонгом. Вита радостно сучит ножками, узнав меня, и гулит. Осторожно, чтобы не испугать, губами касаюсь её крошечной ручки.

— Так что с работой? — спрашиваю, не отрывая взгляда от дочери.

— У меня отпуск, — невозмутимо отзывается Кира, возвращаясь к своей сковородке. — Кстати, я говорила с твоей сестрой. Сказала ей не приезжать.

Я резко поднимаю голову.

— Что?

Я же вообще забыл про Светку. Она должна была вернуться еще три дня назад. Как-то так получилось, что за эти дни, находясь в температурном бреду и слушая голос Киры за стеной, я даже не задался вопросом, почему в доме так тихо.

— А зачем ей сюда приезжать, если я тут? — Кира пожимает плечами, ловко переворачивая куски мяса, будто говорит о погоде.

Я выпрямляюсь. Заставляю себя включить режим сурового мужика, хотя рядом с ней это дается с каждым днем всё сложнее.

— Потому что ты сейчас соберешься и поедешь к себе домой.

— Неа, — легко бросает она, тянется к сенсорной панели и выключает плиту.

Я хмурюсь, сводя брови к переносице.

— Что значит «неа»?

Кира поворачивается ко мне. Вытирает руки кухонным полотенцем, небрежно отбрасывает его на столешницу. В её серых глазах вспыхивает тот самый стальной, невыносимо упрямый блеск, против которого у меня никогда не было иммунитета.

— То и значит, дядь Ром. Я никуда не поеду. Завоевывать тебя обратно буду.

Я горько усмехаюсь, проводя ладонью по волосам. Иллюзии — это прекрасно, но я слишком устал, чтобы снова в них верить.

— Кир, уже не смешно. Мы с тобой пробовали. Дважды. Не получилось. Давай, правда, разойдемся по-хорошему и всё. Пока снова друг друга не уничтожили.

— Бог любит троицу, Романов.

Она делает несколько шагов, сокращая между нами дистанцию. Встает вплотную. Её ладони уверенно ложатся на мои скулы, заставляя смотреть только на неё. Мой пульс мгновенно сбивается с ритма, сердце бухает где-то в горле.

— Есть будешь? — спрашивает совершенно будничным тоном, словно мы не решаем сейчас судьбу наших жизней, а обсуждаем меню в ресторане.

— Кира? — выдыхаю теряясь от этого контраста. Мои руки инстинктивно ложатся на её талию.

Она улыбается.

Искренне, тепло и немного лукаво.

Поднимается на мысочки, мягко берет мое лицо в свои руки, легко целует меня в самый кончик носа и отстраняется, оставляя меня стоять в полном оцепенении.

Возвращается к шезлонгу, наклоняется к дочери и заговорщицки, но так, чтобы я прекрасно всё слышал, шепчет:

— Виталина Романовна, с каких пор твой отец стал таким букой? Не знаешь? А вот я тебе сейчас расскажу…

Кира

Егор молча выгружал из багажника моего внедорожника огромные чемоданы «Louis Vuitton». Он поставил их на крыльцо Роминого дома, вытер лоб тыльной стороной ладони и посмотрел на меня с непередаваемым выражением лица, в котором смешались смирение и легкая ирония.

— Знаешь, сестренка, у меня стойкое дежавю, — усмехнулся брат, прислонившись к перилам. — Семь лет назад ты точно так же сбежала от меня к нему в квартиру с сумкой наперевес. Только тогда я готов был его убить, а сейчас сам тебе шмотки таскаю.

— Люди меняются, Егор, — я с довольной улыбкой забрала у него из рук свой любимый бьюти-кейс. — Спасибо. Ты лучший.

— Ага, расскажи это Романову, когда он увидит масштаб твоей экспансии. Удачи, мелкая.

Брат уехал, а я окончательно и бесповоротно оккупировала этот дом.

Естественно, хозяин дома этому факту был, мягко говоря, «не рад». По крайней мере, он очень старательно делал вид, что мое присутствие ломает ему всю его холостяцкую экосистему.

Рома ходил по дому, хмурил брови и постоянно бубнил. То ему не нравилось, что я разгуливаю по кухне в его огромной белой футболке, сползающей с одного плеча. То его возмущало, что я вообще без неё — только в коротких шортах и спортивном топе.

Вчера он чуть не поперхнулся кофе, когда я наклонилась забросить тарелки в посудомойку.

— Медведьева, ты можешь надеть штаны?! — прорычал он, с грохотом ставя кружку на стол. Желваки на его скулах ходили ходуном, а взгляд был таким темным, что впору было вызывать пожарных. — В доме полно нормальной одежды!

— А мне жарко, дядь Ром, — невинно похлопала я ресницами, выпрямляясь и потягиваясь так, чтобы шорты поднялись еще на миллиметр. — И вообще, это моя рабочая униформа.

Он тогда только глухо выругался сквозь зубы и сбежал в кабинет.

А я смотрела ему вслед и еле сдерживала смех. Ну а на что он рассчитывал? Я же русским языком ему сказала: я приехала его завоевывать. Пусть смотрит. Пусть слюни глотает и мучается, пока сам не сдастся. Я собиралась взять эту крепость измором, красотой и борщом.

Слава богу, Рома окончательно ожил. Вирус отступил, и он даже начал снова ездить в зал.

Дела у них с Деном по-прежнему шли паршиво. Американские инвесторы вцепились в их бизнес бульдожьей хваткой. Рома возвращался поздно, уставший, постоянно висел на телефоне с Майами, ругался на английском и пил слишком много черного кофе.

Я видела, как ему тяжело, но была абсолютно уверена, что он со всем справится. Он же танк. Правда, сидеть сложа руки я тоже не собиралась.

Через Алису я немного подсуетилась. Она подняла свои связи, и я через Дена аккуратно, чтобы не задеть Ромино эго, передала контакты лучшей команды антикризисных юристов в Москве. Я не сомневалась, что адвокаты Романова в Штатах хороши, но наши русские законники тоже не пальцем деланы — выгрызать активы из-под санкций и рейдерских захватов они умеют лучше всех в мире. Авось, скооперируются и придумают что-нибудь гениальное.

Мой телефон на столе завибрировал.

Я быстро вытерла руки полотенцем и нажала «ответить», ставя вызов на громкую связь.

— Кирочка, здравствуй, доченька! — раздался теплый, родной голос Надежды Александровны. — Как вы там? Как наша ягодка? Не сильно вы там с ней устаете?

Я бросила взгляд на развивающий коврик, где Вита увлеченно пыталась засунуть в рот резиновую зебру.

— Надежда Александровна, ну о чем вы? Какая усталость? — я искренне рассмеялась. — У нас всё просто прекрасно. Внучка ваша — золото, а не ребенок. Мы сегодня утром уже успели и кашу съесть, и искупаться, и ползунки новые примерить.

— Справляешься одна? Без нянек? Рома говорил, там прислугу можно нанять…

— Да боже упаси, какая прислуга! — фыркнула я, закидывая овощи в бульон. — Мне самой в кайф. Знаете, я вот открываю иногда интернет, читаю эти форумы, где мамочки жалуются, что у них ни на что времени не хватает, и вообще не понимаю, о чем они! У нас с Витой всё по графику. Я и готовлю, и убираюсь, и за собой следить успеваю.

— Ой, ну ты у нас пчелка. Смотри, не загоняй себя только, — ласково пожурила мама Ромы.

— Да я отдыхаю так! — понизила голос до заговорщицкого шепота. — Мы с ней вчера вообще в салон красоты ездили.

— Куда?! С младенцем?!

— Ага! — я довольно улыбнулась. — Я её в переноску посадила, и мы поехали к моему мастеру. Я там делала стрижку и ногти, а Виталина Романовна проспала весь процесс под звуки фена, как ангел! Девочки в салоне вокруг неё хороводы водили. Идеальная женщина растет, вся в меня: с детства к хорошему сервису привыкает.

Надежда Александровна рассмеялась так заразительно, что Вита выплюнула зебру и тоже заулыбалась, услышав бабушкин голос.

Мы проболтали еще минут десять, прежде чем я отключилась, чтобы доварить Роме суп.

Да, днем Вита была просто подарочным ребенком. Зато ночами… ночами эта маленькая командирша давала нам жару. Зубы, колики, или просто желание покапризничать — мы с ней не спали по три-четыре часа кряду.

Но парадокс заключался в том, что я была только рада этому. Каждая проведенная с ней ночь, каждое её затихание у меня на руках словно исцеляло меня изнутри.

Кроватку её я, кстати, безапелляционно перетащила в свою гостевую спальню.

Рома, когда увидел эту перестановку, встал в позу.

— Кира, это неправильно, — бубнил он, скрестив руки на груди и загораживая дверной проем. — У неё есть своя детская. Она должна привыкать спать в своей комнате. У неё должен быть режим!

— Режим у неё будет в армии, Романов, — отрезала я, лично прикручивая мобиль с игрушками к бортику кроватки. — А сейчас ей нужна... ну, человек рядом нужен. Ей страшно одной. Рядом со мной и точка.

Он тогда тяжело вздохнул, закатил глаза к потолку, пробормотал что-то про «двух невыносимых женщин в одном доме», но спорить больше не стал.

Ночи превратились в наше личное поле боя.

Пару раз, когда Вита начинала особенно громко плакать, дверь моей спальни распахивалась, и на пороге появлялся заспанный, лохматый и жутко злой Рома в одних домашних штанах.

— Дай её мне, — хрипел он, протягивая свои огромные ручищи. — Ты не спишь вторые сутки, Кира. Ложись, я сам покачаю.

— Отставить, — шипела страшным шепотом, уворачиваясь от него с ребенком на руках и буквально толкая его свободной рукой в широкую грудь к выходу. — Я дома сижу, а тебе завтра с американскими партнерами бодаться. Иди спать!

— Мелкая, я отец! Я должен…

— Ты должен высыпаться, чтобы деньги в семью приносить! — безапелляционно вытолкала его в коридор. — Всё, шагом марш в свою берлогу! Мы с Виталиной Романовной тут как-нибудь сами разберемся. Спокойной ночи!

И я захлопывала дверь прямо перед его ошарашенным носом.

Потому что это был мой дом. Мой мужчина. Моя девочка. И я никуда отсюда больше не собиралась уходить.

Выключив плиту, я подошла к шезлонгу и подхватила пахнущую молоком Виту на руки.

— Ну что, подруга, — шепнула я ей, целуя в теплую макушку. — Суп готов, мы с тобой красивые. Осталось только дождаться нашего угрюмого медведя с работы и накормить его так, чтобы он окончательно забыл, как сопротивляться. План идеальный, правда?

Вита пустила счастливый пузырь, полностью подтверждая мою стратегию.

И мой идеальный план с треском провалился.

Снова промах.

Рома вернулся домой около девяти вечера. Вымотанный так, что под его штормовыми глазами залегли темные тени, а плечи тяжело опустились. Он снял куртку, устало провел рукой по волосам и прошел на кухню.

Я встретила его во всеоружии: вкусный ужин, домашний уют, улыбающаяся Вита у меня на руках. Но моя «тяжелая артиллерия» разбилась о его глухую, бетонную стену.

Он поел. Съел всё до последней ложки, поблагодарил меня сухим, вежливым тоном — так благодарят официанток в хороших ресторанах, а не женщин, которых хотят завоевать. Потом он забрал у меня Виту.

С дочерью он преобразился: его лицо мгновенно потеплело, он агукал с ней, подбрасывал её на руках, щекотал пухлый животик, вызывая у малышки заливистый, беззубый смех. Я сидела за барной стойкой, подперев щеку рукой, и просто смотрела на них, надеясь, что эта теплота перепадет и мне.

Но чуда не случилось.

Как только Вита начала тереть глазки и зевать, Рома забрал её бутылочку, сам уложил дочь в кроватку в моей спальне, коротко кивнул мне: «Спокойной ночи, Кир. Спасибо за день» — и ушел к себе.

Я стояла в коридоре и слушала, как закрылась дверь его спальни.

А затем раздался звук, от которого у меня внутри всё болезненно сжалось.

Он заперся. Мне не показалось, я отчетливо слышала, как провернулся замок. Мой большой, суровый медведь забаррикадировался от меня в собственной берлоге, словно боялся, что если оставит дверь открытой, я просочусь туда и окончательно сломаю его оборону.

Обидно? До слез. Но я лишь упрямо вздернула подбородок. Запирайся, Романов. Посмотрим, на сколько тебя хватит.

Утро выдалось суматошным.

Сегодня у нас с Виталиной Романовной был важный день — плановый прием у кардиолога. Нам нужно было сделать свежее ЭХО-КГ и посмотреть, как ведет себя её моторчик.

Я проснулась рано, быстро оделась, собрала сумку с памперсами, пеленками и питанием. Заглянула в комнату Ромы — естественно, дверь я не дергала, но сквозь щель внизу было темно и тихо. Учитывая, что он вчера опять полночи висел на телефоне с Майами, решая проблемы с американцами, спал он сейчас мертвым сном.

Будить его я не стала. Ему нужен был отдых, а я прекрасно могла справиться с одной поездкой в клинику.

Я написала на желтом стикере короткую записку: «Уехали с Витой на плановое ЭХО. Спи! Завтрак в холодильнике. Будем к обеду. Кира». Прилепила стикер на самое видное место на дверце холодильника, аккуратно упаковала малышку в автолюльку и мы поехали.

Кардиоцентр встретил нас стерильной чистотой и тишиной.

Пожилой профессор, Лев Борисович, долго водил датчиком узи по крошечной грудной клетке Виты. Малышка вела себя героически — только хмурила бровки, когда холодный гель касался кожи.

Я сидела рядом, вцепившись пальцами в край кушетки, и не сводила глаз с монитора. Я знала эти черно-белые пульсирующие пятна слишком хорошо. Я сама выросла в таких кабинетах.

— Ну-с, что я могу сказать, мамочка, — наконец произнес врач, вытирая грудку Виты салфеткой и возвращая её мне на руки.

— Я не мама, я… — начала было, но тут же осеклась. Сейчас это не имело никакого значения. — Что там, Лев Борисович?

Профессор сел за свой стол, просматривая распечатанные снимки.

— А там всё вполне прилично. Для её диагноза, разумеется, — он тепло улыбнулся, видя, как я напряглась всем телом. — Выдыхайте. Никакой экстренной хирургии нам сейчас не требуется. Девочка растет, набирает вес, и сердце растет вместе с ней.

— А клапан? — я подалась вперед, инстинктивно прижимая Виту к себе. — Какая степень регургитации? Градиент давления на легочной артерии не вырос? Фракция выброса в норме?

— Цифры стабильные, — успокаивающе кивнул профессор. — Регургитация остается на уровне первой-второй степени. Гемодинамика не нарушена. Сердечная мышца справляется с нагрузкой, компенсаторные механизмы работают отлично. Да, дефект есть, и никуда он сам по себе не денется, но сейчас он не угрожает её жизни. Мы дадим ей время окрепнуть, наесть щеки. Если динамика сохранится такой же положительной, об операции будем думать ближе к году, а то и позже.

Я закрыла глаза, чувствуя, как из легких со свистом выходит воздух, который я, кажется, задерживала с самого утра.

Слава богу.

В этот самый момент в моей сумке, лежащей на кушетке, настойчиво зажужжал телефон. Я дернулась, но доставать не стала.

— Значит, продолжаем пить те же препараты? — уточнила, аккуратно застегивая бодик на Вите.

Телефон зажужжал снова. Долго, непрерывно.

— Да, схему лечения оставляем прежнюю. И контроль через два месяца, — Лев Борисович начал заполнять медицинскую карту.

Телефон затих на секунду, а потом завибрировал в третий раз, противно дребезжа по пластику кушетки.

— Да ответьте вы уже, — усмехнулся врач. — А то ваш абонент сейчас телефон оборвет. Я пока распечатаю заключение.

— Извините, — я неловко улыбнулась, подхватила Виту на одну руку, а второй полезла в сумку. Но пока я нащупала аппарат на самом дне, звонок сбросился.

Я глянула на экран. Семь пропущенных.

От Ромы.

Мое сердце екнуло. Видимо, проснулся, прочитал записку на холодильнике и его переклинило. Для него слова «кардиолог» и «Вита» в одном предложении — это красная тряпка для быка.

Я не стала перезванивать прямо в кабинете. Убрала телефон в карман, забрала у профессора стопку бумаг, тепло поблагодарила его и вышла в коридор.

Упаковала уже засыпающую Виту в автолюльку, закинула сумку на плечо и достала телефон, собираясь набрать Романова, чтобы успокоить этого параноика.

Но сделать этого я не успела.

— Кира!

Громкий, хриплый, отчаянный крик разнесся по стерильному, тихому коридору элитного кардиоцентра, заставив обернуться парочку медсестер у поста.

Я вскинула голову.

В конце коридора стоял Рома.

В накинутой прямо поверх домашней футболки расстегнутой куртке, в спортивных штанах. Волосы растрепаны, грудь тяжело вздымается, словно он бежал сюда всю дорогу от самой Рублевки.

А его глаза… Господи, в его глазах плескалась такая дикая, первобытная паника, что у меня перехватило дыхание.

Он увидел меня и рванул навстречу. В несколько огромных шагов преодолел расстояние между нами.

— Ром, ты чего…

— Что с ней? — выдохнул он. Голос дрожал. Настоящий, огромный, железный Романов прямо сейчас трясся от страха, как мальчишка. — Кира, не молчи! Что сказал врач?! Почему ты не брала гребаную трубку?! Я чуть с ума не сошел, пока ехал!

— Ром, тише, ты её разбудишь. Всё хорошо.

— Хорошо? Ты пишешь «мы на ЭХО» и исчезаешь с радаров на два часа!

— У меня был отключен звук в кабинете, — спокойно ответила я, глядя в его безумные глаза. — Ром, выдыхай. Врач сказал, что всё стабильно. Регургитация не растет, сердце справляется. Операция сейчас не нужна, мы просто растем и наблюдаемся. Слышишь меня? С ней всё в порядке.

Рома замер.

Он смотрел на меня снизу вверх, переваривая информацию. Воздух со свистом выходил сквозь его стиснутые зубы. Медленно, очень медленно безумный огонь паники в его глазах начал гаснуть, уступая место бесконечному, тяжелому облегчению.

Он опустил голову, прижавшись лбом к пластиковому козырьку автолюльки, и издал глухой, надломленный звук.

— Зачем ты это делаешь, Кира? — тихо, с какой-то безысходной нежностью спросил он.

— Что делаю?

— Становишься абсолютно незаменимой. Для нас обеих.

Я посмотрела в его потемневшие штормовые глаза, чувствуя, как губы сами собой растягиваются в легкой, но абсолютно уверенной улыбке.

— Я же говорила тебе, дядь Ром. Бог любит троицу. И на этот раз я никуда не уйду. Поехали домой.

Кира

— Давай, Виталина Романовна! Я в тебя верю! Ну же, еще одно усилие!

Я ползала на коленях по огромному, мягкому развивающему коврику, расстеленному посреди гостиной, и не сводила объектива телефона с моей маленькой чемпионки.

Вите исполнилось полгода.

Моя девочка, которой пророчили отставание в развитии и больничные стены, прямо сейчас доказывала всему миру, что гены Романова — это не пустой звук. Она была настоящим бойцом. Щеки наела такие, что из-за них почти не было видно ушей, а её серые, штормовые глаза смотрели на мир с абсолютной, железобетонной уверенностью.

Последние две недели она упорно пыталась оторвать свой тяжеленький памперс от пола. Она кряхтела, краснела, злилась, смешно клевала носом в коврик, но не сдавалась.

И вот сейчас, пока я держала перед ней яркую музыкальную неваляшку, это наконец случилось.

Вита оперлась на пухлые ручки, подтянула под себя коленки и… встала на четвереньки.

Она замерла, покачиваясь из стороны в сторону, словно крошечный, неуклюжий медвежонок, пытающийся поймать баланс. Её личико было невероятно сосредоточенным. А потом она сделала это — один неуверенный, резкий рывок вперед. Шлепнулась на пузо, но пальчиками всё-таки дотянулась до неваляшки, победно зажав её в руке.

— Да! Умница моя!

Я отбросила телефон, подхватила Виту на руки и начала покрывать поцелуями её пахнущие молоком и печеньем щеки. Малышка заливисто, беззубо рассмеялась, хватая меня за волосы.

Я была счастлива до одури.

Схватив телефон, я быстро обрезала видео и отправила его в наш с Ромой чат.

Подписала: «Твоя дочь только что пошла на штурм неваляшки. По-моему, техника идеальная. Ждем контракт с UFC».

Ответ прилетел ровно через десять секунд. Видимо, у владельца элитного бойцовского клуба все совещания останавливались, когда приходило сообщение с пометкой «Вита».

Рома: «Моя школа. Спину держит ровно, дистанцию чувствует. Вечером привезу ей новую игрушку в награду. Вы молодцы, мелкая».

Я смотрела на эти два слова — «вы молодцы» — и глупо улыбалась экрану.

Несколько месяцев мы прожили в этом доме под одной крышей.

За это время мы превратились в идеальную, слаженную команду. Мы вместе ездили по врачам (Лев Борисович был в восторге от Витиной динамики), мы по очереди вставали к ней по ночам. Мы завтракали вместе, обсуждали дела его клуба и мои контракты, которые Алиса снова начала потихоньку присылать.

Со стороны мы казались идеальной семьей.

Надежда Александровна и Александр Иванович, когда приезжали в гости, смотрели на нас такими умильными глазами, что я прямо видела, как в их головах уже составляется список гостей на свадьбу. Они даже пару раз ненавязчиво спрашивали, какое кольцо мне больше нравится — из белого золота или платины.

Но была одна крошечная, просто микроскопическая проблема.

Мы жили как соседи. Как очень дружные, уважающие друг друга соседи по коммуналке.

Каждый вечер, ровно в одиннадцать, Рома целовал Виту, желал мне спокойной ночи и уходил в свою берлогу на первом этаже. И дверь его спальни закрывалась.

Он держал дистанцию с таким ослиным упрямством, что мне иногда хотелось запустить в него сковородкой. Никаких случайных касаний, никаких поцелуев. Максимум — поправит мне прядь волос или приобнимет за плечи.

Он решил, что я осталась ради ребенка, и не хотел давить, боясь снова меня спугнуть. Это его дурацкое, мужское благородство сводило меня с ума. Я уже из кожи вон лезла: ходила перед ним в его футболках, надевала короткие шорты, «случайно» забывала халат, выходя из душа.

Романов только сглатывал, темнел глазами, стискивал челюсти так, что скрипели зубы, и… уходил работать.

Крепость держала глухую оборону.

Раздался звонок в дверь.

Я подхватила Виту на бедро и пошла открывать. На пороге стоял Егор.

В руках у него был огромный плюшевый заяц и коробка пиццы. Брат выглядел просто отлично: подтянутый, свежий, в глазах снова появился тот самый уверенный блеск. Работа тренером в клубе Ромы и Дена вернула его к жизни. Он вообще не пил, пахал как проклятый, и пацаны в зале его обожали.

— Привет, девчонки! — Егор широко улыбнулся, вваливаясь в прихожую.

Вита, увидев дядю, тут же начала радостно дрыгать ногами и тянуть к нему ручки.

— Иди к дяде Егору, мой сладкий пирожок, — брат сгрузил мне коробку с пиццей, бросил зайца на пуфик и забрал малышку, тут же подбрасывая её под потолок. Вита залилась смехом. — Кир, она тяжелая стала, как гиря! Ромка её там протеином, что ли, подкармливает?

— Она сегодня на четвереньки встала! — с гордостью похвасталась я, забирая пиццу на кухню. — Еще пару месяцев, и начнет по дому носиться, придется всё к полу прибивать.

Егор прошел за мной, посадил племянницу на колени и начал строить ей смешные рожицы.

— Слушай, — он поднял на меня глаза, пока Вита увлеченно жевала его палец. — Там родители ваши опять звонили. Спрашивают, мы на Новый год все вместе собираемся или как? И между делом так, аккуратненько поинтересовались, не намекал ли Ромка на ЗАГС.

Я закатила глаза и тяжело вздохнула, доставая тарелки.

— Какой ЗАГС, Егор? Он запирается от меня на ночь. Я скоро начну сомневаться в своей привлекательности.

Брат рассмеялся.

— Кир, ну ты же его знаешь. Он себе вбил в голову, что он не имеет права на тебя давить после всего, что было. Он же всем мозги в зале делает. Чуть что не так — на грушу кидается. Ему эту плотину прорвать надо, иначе он скоро от спермотоксикоза на людей бросаться начнет.

— А я что делаю?! — возмутилась, наливая нам чай. — Я уже перед ним чуть ли не стриптиз танцую! А он глаза в пол — и «Спокойной ночи, Кира».

— Плохо танцуешь, значит, — раздался от дверей знакомый, насмешливый голос.

Мы с Егором одновременно обернулись.

В дверях кухни стояли Рома и Ден. Видимо, приехали вместе с работы.

Рома выглядел уставшим, но, увидев Виту на руках у Егора, мгновенно преобразился. Он бросил ключи на тумбочку, подошел к нам и, даже не переодевшись, забрал у брата дочь.

— Привет, моя чемпионка, — пробасил он, утыкаясь носом в пухлую шею Виты и вдыхая её запах.

Малышка тут же вцепилась крошечными пальчиками в его волосы, радостно агукая.

А я стояла с чайником в руках, чувствуя, как краска медленно, но верно заливает мои щеки, шею и, кажется, даже уши. Спалилась. Причем так позорно, на весь дом.

Ден, стоящий в дверях, изо всех сил кусал губы, чтобы не заржать в голос. Он перевел лукавый взгляд с меня на красного, как рак, Егора, который вдруг очень заинтересовался узором на обоях.

— Ну, — Ден многозначительно откашлялся и попятился в коридор. — Ромыч, я пойду. Документы мы подписали, а у вас тут, я смотрю, намечается… урок хореографии.

— Я, пожалуй, тоже — тут же подхватил Егор, бочком продвигаясь к выходу и на ходу выхватывая кусок пиццы из коробки. — Мне завтра первую тренировку вести. Приятного аппетита, голубки!

— Предатели, — одними губами прошипела я им вслед.

Хлопнула входная дверь.

Мы остались одни.

Точнее, втроем.

Рома медленно оторвал взгляд от дочери и посмотрел на меня. В его штормовых глазах плясали такие откровенные, темные и голодные черти, что у меня мгновенно пересохло во рту.

— Время позднее. Пойду уложу её, — голос у него был ниже обычного. С хрипотцой, от которой по моему позвоночнику побежал табун мурашек.

— Д-да. Я смесь уже развела, она на подогревателе в комнате.

Он кивнул и вышел из кухни.

Я осталась стоять, опираясь руками о холодный мрамор столешницы, и пыталась заставить свое сердце биться в нормальном ритме.

«Плохо танцуешь, значит».

Ах ты ж, гад. Медведь недобитый. Я тут из кожи вон лезу, извожусь вся, а он, оказывается, всё видит и просто издевается!

Внутри вместо смущения начала подниматься та самая, знакомая до боли спортивная злость. Ну уж нет, Романов. Сегодня ты за своей дверью не спрячешься. Хватит с меня этого благородного соседства.

Я стояла на кухне, опершись обеими руками о холодный мрамор столешницы, и сверлила взглядом коробку из-под пиццы.

Злость, вспыхнувшая во мне пару минут назад, не утихала. Наоборот, она разгоралась всё сильнее, подпитываемая уязвленным женским самолюбием и какими-то первобытными, собственническими инстинктами.

«Плохо танцуешь».

Значит, он всё видел. Видел, как я стараюсь. Видел, как я ломаю себя, переступая через гордость, чтобы показать ему, что я готова. Что я хочу быть с ним. А он просто наблюдал за этим со стороны, как зритель в партере, и молча уходил к себе, запирая дверь на ключ.

Почему? Из благородства? Или…

Мысль, внезапно пронзившая мозг, заставила меня резко выпрямиться. Ледяной холод сковал позвоночник.

А что, если дело вообще не в благородстве? Он здоровый, тридцативосьмилетний мужчина, бывший спортсмен с бешеным тестостероном. Мы живем вместе уже несколько месяцев, и он живет как монах. Но ведь он постоянно пропадает в клубе. Решает дела, встречается с людьми. Уезжает рано, возвращается поздно.

Что, если он просто «сбрасывает напряжение» где-то на стороне, как тогда, с Ликой, чтобы не трогать меня? Чтобы сохранить этот удобный, стерильный симбиоз ради Виты?

От этой мысли к горлу подкатила тошнота.

Я бросила кухонное полотенце на стол и решительным, быстрым шагом направилась по коридору.

Рома как раз выходил из гостевой спальни. В коридоре было темно, горел только настенный бра, отбрасывая на его лицо резкие тени. Он двигался бесшумно, привычной походкой хищника, и очень аккуратно, стараясь не щелкнуть замком, прикрывал за собой дверь.

Я остановилась в паре метров от него.

— Уснула?

Он обернулся, тяжело выдохнул и молча кивнул, потирая переносицу. По его виду было понятно, что он вымотан до предела, но меня сейчас это не волновало. Меня несло.

— У тебя кто-то есть, Романов? — вопрос вырвался раньше, чем я успела его обдумать.

Рома замер. Его рука медленно опустилась от лица. Он нахмурился, сводя брови к переносице, и посмотрел на меня так, словно я заговорила на незнакомом ему языке.

В его штормовых глазах мелькнуло непонимание, которое тут же сменилось глухим раздражением, но он промолчал. Ни слова. Ни попытки оправдаться, ни попытки возмутиться.

Эта тишина ударила по мне больнее, чем если бы он крикнул.

— Если кто-то есть, так и скажи. Я не маленькая девочка, Рома. Я всё пойму. У тебя свои потребности. Просто скажи мне правду.

Он закрыл глаза, запрокинул голову и судорожно, со свистом втянул воздух сквозь сжатые зубы.

— Кир, иди спать. Я очень устал. Мне сейчас не до твоих истерик.

— Истерик?! — я задохнулась от возмущения, делая шаг к нему. — То есть для тебя это истерика? Я задала тебе прямой вопрос! Ты живешь со мной под одной крышей, спишь за стенкой, делаешь вид, что у нас семья, а сам…

— Что «сам», Кира?! — он резко подался вперед, нависая надо мной. Его выдержка начала трещать по швам. — Что я сам?! Я пашу как проклятый, чтобы нас не пустили по миру! Я прихожу домой только для того, чтобы увидеть дочь! Какая, нахрен, кто-то еще?! Ты в своем уме?!

— А я не знаю, в своем я уме или нет! Потому что ты запираешься от меня на ключ! Потому что ты смеешься надо мной, когда я пытаюсь к тебе подойти! Значит, есть кто-то, кто тебя устраивает больше!

— Блять, Кира, закрой эту тему! — прорычал он, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. — Не доводи меня. Я держусь из последних сил, чтобы не испортить то, что у нас есть.

— То, что у нас есть?! У нас ничего нет, Рома! Есть только красивая картинка! И если ты думаешь… — я ткнула его пальцем в твердую, как камень, грудь, чувствуя, как от злости на глаза наворачиваются слезы. — Если ты думаешь, Романов, что я позволю какой-то твоей дешевке подойти к моей дочери, то ты сильно ошибаешься, понятно?! Я костьми лягу, но ни одна шлюха к ней не прикоснется!

Повисла мертвая, звенящая тишина.

Грудь Ромы тяжело вздымалась. Он смотрел на меня сверху вниз, и в эту секунду что-то в его лице неуловимо изменилось. Вся усталость исчезла, уступив место абсолютному, безжалостному холоду.

— К твоей дочери? — тихо, с убийственной расстановкой переспросил он.

Его голос был спокойным. И от этого спокойствия у меня заледенела кровь.

— Она моя дочь, Кира, — Рома сделал шаг ко мне, заставляя меня вжаться лопатками в стену. — Моя. Ты ей не мать.

Роман

Никогда не думал, что возможно увидеть в глазах человека, как рушится мир. И вот я увидел. И не у кого-то там, а у Киры.

Мои слова, брошенные в запале, отравленные глухой мужской гордостью и усталостью, ударили в нее страшнее любой пули.

Она стоит, смотрит на меня и, кажется, даже не дышит.

В полумраке коридора я вижу, как мгновенно стекленеют её огромные серые глаза. Как из них разом вытекает вся жизнь, вся та дерзость и упрямство, с которыми она секунду назад бросалась на меня, защищая нашу территорию. Вся краска сходит с её лица, оставляя мертвенную, пугающую бледность.

Она делает шаг назад. Потом еще один.

А я смотрю на нее и только сейчас понимаю, какой я, блять, идиот. Какой же я конченый, непроходимый кретин.

Когда она сказала, что будет меня заново завоевывать, когда перевезла кроватку в свою спальню, когда возилась с Витой, мой воспаленный, отравленный прошлыми предательствами мозг решил, что она делает это специально. Что она использует мою дочь как инструмент, как отмычку к моему сейфу. Я думал, она играет. Пытается доказать мне, что стала идеальной, чтобы потом снова всё бросить, когда ей надоест.

Я защищал себя. Я запирал гребаную дверь каждую ночь, ломая собственные пальцы, чтобы не пойти к ней, потому что до одури боялся поверить ей снова.

Но видя сейчас её глаза… Видя, как она буквально умирает передо мной от одной моей фразы, я понимаю, что я… я урод. Животное, которое только что собственными руками растоптало самое светлое, что было в моей жизни.

Она не играла. Она просто любила.

— Кира… — хриплю я, делая шаг навстречу. Рука сама тянется к ней, словно пытаясь поймать то, что уже летит в пропасть.

Она резко вздрагивает, словно очнувшись от удара тока, быстро разворачивается и уходит на кухню. Быстро, ссутулившись, словно пряча от меня открытую рану на груди.

Иду за ней. Меня трясет.

Влетаю на кухню. Включаю свет.

— Кира?

Она стоит спиной ко мне, опираясь обеими руками о мраморный остров. Её плечи мелко, судорожно подрагивают.

Она резко поворачивается. На глазах слезы. Те самые, горькие, страшные слезы, которые я уже видел однажды, когда сломал её в первый раз. Но сейчас это бьет еще больнее.

— Что я делаю не так? — её голос дрожит, ломается на гласных, а у меня самого внутренности болезненно скручиваются в тугой, кровоточащий узел.

Я делаю полшага к ней, но она выставляет перед собой руку, останавливая меня. По её щекам сплошным потоком текут слезы, она даже не пытается их вытирать.

— Неужели то, что я кормлю, одеваю, купаю, пеленки меняю ей… — она задыхается, глотая воздух, её грудная клетка ходит ходуном. — Неужели то, что я ночами не сплю и плачу вместе с ней, когда плачет она, потому что у нее болит животик… этого недостаточно, чтобы быть ей мамой?

— Кира, послушай… — пытаюсь вклиниться, шагнуть ближе, обнять, закрыть ей рот, чтобы она больше не произносила этих слов, режущих меня заживо.

Но она не слушает. Её прорывает. Вся та боль, которую она держала в себе эти месяцы, выплескивается наружу лавиной.

— Неужели недостаточно того, что я люблю её больше жизни, Рома?! — кричит она сквозь слезы, ударяя кулаком себя в грудь. — Я каждый её вдох слушаю! Я над её кроваткой молюсь, хотя никогда в жизни не верила в Бога! Я отменила все свои показы, послала к черту контракты, я забыла, как выглядит моя собственная квартира, потому что я не могу без неё дышать!

Она захлебывается рыданиями, её голос срывается на надрывный, болезненный шепот.

— Почему я, которая с ней двадцать четыре на семь, которая знает каждую её складочку, каждую улыбку… почему я не могу назваться её матерью, а та шлюха, которая её бросила, как мусор в роддоме, носит этот статус, Ром? Почему?!

— Кира, я… — у меня перехватывает горло. Слова застревают. Я физически чувствую вкус крови на языке от того, как сильно кусаю изнутри щеку.

— Что? — она горько, страшно усмехается сквозь слезы, размазывая их по щекам дрожащими пальцами. Её глаза смотрят на меня с абсолютным отчаянием. — Не такую для своей дочери хочешь мать? Не подхожу? Бракованная? Чужая?!

— Заткнись!

Я больше не могу это слушать. Просто физически не могу.

В два огромных шага преодолеваю разделяющее нас расстояние. Она пытается отшатнуться, оттолкнуть меня, снова спрятаться за своей гордостью, но я не даю ей ни единого шанса.

Я сгребаю её в охапку. Жестко, намертво, прижимая к себе так сильно, что её ребра вжимаются в мою грудь. Одной рукой обхватываю её за талию, отрывая от пола, второй — зарываюсь в её волосы, прижимая её голову к своему плечу.

Она бьется в моих руках. Колотит кулаками по моей спине, по плечам, рыдает в голос, выплескивая всю свою обиду.

— Пусти меня! Пусти, ненавижу тебя! Ты жестокий, Рома! Ты самый жестокий человек на свете!

— Бей, — хриплю я, зарываясь лицом в её пахнущие ванилью волосы. — Бей, мелкая. Я заслужил. Я конченый урод. Я кретин.

Её удары становятся всё слабее, пока её руки не обессиливают окончательно. Она просто повисает на мне, цепляясь пальцами за мою футболку, и горько, безутешно плачет, сотрясаясь всем телом.

— Ты её мать, — шепчу, как сумасшедший, целуя её висок, её лоб, соленые от слез щеки. — Слышишь меня? Ты единственная мать, которая у неё есть. И единственная женщина, которая нужна мне.

Я чуть отстраняю её от себя, беру её заплаканное, искаженное болью лицо в свои ладони. Мои собственные пальцы дрожат. Смотрю прямо в её серые, затопленные слезами глаза.

— Кир, прости меня. Пожалуйста, прости. Я сказал это не потому, что ты чужая. Я сказал это, потому что я трус.

Она замирает, судорожно всхлипывая, и непонимающе смотрит на меня.

— Я трус, Кира, — повторяю, и мне плевать, как это звучит. Мне плевать на мою гордость. Сейчас всё это не имеет значения. — Я запирал эту гребаную дверь не потому, что мне кто-то нужен на стороне. Я запирал её, потому что боялся сорваться. Боялся, что если я хоть раз прикоснусь к тебе, если впущу тебя в свою кровать, в свою жизнь окончательно, а ты потом уйдешь… я этого не переживу.

Делаю глубокий, рваный вдох.

— Я видел, как ты возишься с Витой. Я смотрел на вас и понимал, что если я привыкну к этому, если я позволю себе поверить, что мы семья, а потом эта иллюзия рухнет… я сдохну, Кир. В этот раз я просто сдохну. Я пытался держать дистанцию, чтобы защитить себя и дочь. Я думал, ты поиграешь в маму и упорхнешь обратно в свой глянец. Но… когда ты сказала про шлюх, которые могут подойти к моей дочери… меня просто перемкнуло от ревности и страха. Я ударил в самое больное место, чтобы защититься. Я идиот.

Кира смотрит на меня. Её губы всё еще дрожат, но в глазах начинает появляться что-то новое. Осознание.

— Ты правда думал, что я смогу её бросить? — шепчет она, и в её голосе столько искренней, неподдельной боли за нас обоих. — После всех этих ночей? После того, как она засыпала у меня на груди? Ты думал, я смогу уйти от вас?

— Я больше ни о чем не думаю.

Не могу терпеть. Не могу соблюдать эти идиотские правила, которые сам же и придумал. Не могу держать дистанцию.

Я наклоняюсь и накрываю её губы своими.

В этом поцелуе — вся моя мольба о прощении. Вся моя капитуляция.

Я целую её так бережно, так отчаянно и нежно, словно она — единственное божество, в которое я верю. Мои губы слизывают её слезы, я сминаю её рот, выпивая каждый её всхлип, каждый вздох.

И она отвечает.

Её руки, те самые руки, которые минуту назад отталкивали меня, вдруг крепко обвиваются вокруг моей шеи. Она прижимается ко мне всем телом, открывая губы навстречу моему языку, отвечая с такой же сумасшедшей, изголодавшейся жаждой. Вкус её слез, смешанный со сладким, родным вкусом её губ, бьет по мозгам мощнее любого наркотика.

Плотина, которую я строил эти долгие месяцы, рушится с оглушительным грохотом.

Я отрываю её от пола. Кира инстинктивно обхватывает мою талию ногами, вжимаясь в меня так плотно, что между нами не остается ни миллиметра свободного пространства.

Я несу её по коридору, не разрывая поцелуя. Мои руки судорожно блуждают по её спине, подбираясь под короткую футболку, обжигая горячую, гладкую кожу. Она стонет мне в рот, её пальцы впиваются в мои плечи.

Я ногой распахиваю дверь своей спальни.

Мы падаем на широкую кровать. Я нависаю над ней, опираясь на локти, тяжело дыша.

В тусклом свете уличных фонарей, пробивающемся сквозь неплотно задернутые шторы, я вижу её лицо. Заплаканное, раскрасневшееся, с припухшими, зацелованными губами. Её серые глаза смотрят на меня с такой бесконечной, обезоруживающей преданностью, что у меня сжимается горло.

— Я люблю тебя мелкая.

Кира улыбается.

— И я тебя люблю дядь Ром.

Кира

Всё то напряжение, все те недосказанности и искусственные барьеры, которые мы возводили между собой эти месяцы, сгорели в одну секунду. Осыпались пеплом на широкую кровать Ромы.

Мне казалось, что я умру от нехватки кислорода, но его губы стали моим единственным источником воздуха.

Мы срывали друг с друга одежду так отчаянно, словно она была в огне. Моя растянутая футболка полетела куда-то в темноту, следом за ней — его. Мои руки скользили по его литому, покрытому испариной торсу, впивались ногтями в широкую спину, изучая каждую мышцу, каждый старый шрам, который я знала наизусть.

— Какая же ты… — выдохнул он, обрывая фразу хриплым стоном, когда мои губы коснулись его шеи.

Он не позволил мне вести. Перехватив инициативу, Рома навис надо мной, вжимая меня в матрас. Его губы, обжигающие и жадные, проложили влажную дорожку от моего подбородка вниз, по шее, к ключицам. И снова, как тогда на Мальдивах, он безошибочно нашел мой главный шрам. Тот, что делил мою жизнь на «до» и «после».

Он целовал его так трепетно, так благоговейно, что из моих глаз снова брызнули слезы — но теперь это были слезы абсолютно чистого, незамутненного счастья.

— Рома… пожалуйста, — прошептала, выгибаясь навстречу его рукам. Тело плавилось, превращаясь в послушный, раскаленный воск.

Он вошел в меня одним резким, глубоким толчком, выбивая из легких остатки воздуха. Я вскрикнула, запрокидывая голову, и намертво вцепилась в его плечи.

Как же я по нему скучала. Господи, как же я скучала по этой тяжести, по этой абсолютной, первобытной власти, которую он имел надо мной.

Кровать скрипела в такт его мощным, выверенным движениям. Мы не просто занимались любовью — мы выплескивали всю ту боль, весь тот страх потерять друг друга, которые копились в нас так долго. Рома вбивался в меня жадно, неистово, заставляя меня терять связь с реальностью.

Свет уличных фонарей скользил по его лицу — напряженному, искаженному от наслаждения. Я смотрела в его штормовые глаза, тонула в них, отвечая на каждый его толчок. В комнате стоял лишь звук нашего сбитого дыхания и влажных шлепков тел.

Темп нарастал, скручивая внутри меня тугую, искрящуюся пружину.

— Ром… Рома! — задохнулась я, когда волна оргазма ударила по нервам, накрывая меня с головой.

В спальне было темно и тихо. Кондиционер мягко разгонял прохладный воздух. Я лежала на его груди, слушая, как бешено и гулко бьется его сердце. Широкая ладонь Ромы медленно, успокаивающе поглаживала меня по обнаженной спине.

Мне было так хорошо, что даже шевелиться не хотелось.

Внезапно его рука замерла. Он сделал глубокий вдох, словно собираясь с мыслями.

— Выходи за меня.

Слова прозвучали в тишине так просто и буднично, что я на секунду подумала, не ослышалась ли.

Я приподнялась на локте. Посмотрела на его расслабленное лицо, на темные, серьезные глаза. Мое женское эго торжествующе мурлыкнуло, но та самая упрямая девчонка, которую он так долго выводил из себя своими запертыми дверями, решила, что просто так он не отделается.

— Нет.

Рома вздрогнул. Его брови поползли наверх. Он резко приподнялся, опираясь на локоть, и посмотрел на меня с абсолютно искренним непониманием.

— Почему?

Я небрежно поправила растрепавшуюся прядь волос, пряча улыбку.

— Ну, как минимум потому, что я на тебя еще злюсь.

Его лицо вытянулось. Он явно ожидал чего угодно, но только не этого.

— Кира?

— Я сказала нет, Ром, — отрезала, укладывая подбородок на скрещенные руки и глядя на него с легким вызовом.

Повисла пауза.

Я видела, как в его голове крутятся мысли. Как уязвленная мужская гордость борется с пониманием, что он действительно сильно накосячил.

Наконец, он тяжело вздохнул. Откинулся обратно на подушки и закрыл глаза.

— Завтра же поедем и впишем твое имя в свидетельство о рождении Виты.

Мое сердце пропустило удар.

Я прикусила внутреннюю сторону щеки. Изо всех сил стараясь не улыбаться и не разрыдаться от счастья одновременно.

— И в паспорт.

Рома открыл глаза. В их темно-серой глубине вспыхнул такой теплый, всепоглощающий свет, что у меня перехватило дыхание. Он притянул меня к себе, нависая сверху.

— И в паспорт, — прошептал он прямо мне в губы, целуя так нежно, что у меня закружилась голова.

— Ну, тогда я подумаю над твоим предложением.

Он тихо, счастливо рассмеялся, утыкаясь носом мне в шею.

— Кир?

Голос Ромы доносится откуда-то с первого этажа, но я словно в трансе.

Прошла ровно неделя.

Я сижу на краю нашей заправленной кровати, одетая в теплый свитер и джинсы, и держу в руках два документа.

В левой руке — новенькое свидетельство о рождении. Графа «Отец»: Романов Роман Андреевич. Графа «Мать»: Медведьева Кира Александровна.

В правой руке — мой раскрытый паспорт. Там, на странице «Дети», аккуратным черным шрифтом вписано: Романова Виталина Романовна, и дата её рождения.

Я смотрю на эти строчки, и с моих губ не сходит абсолютно дурацкая, счастливая улыбка.

Я мама.

Официально, по бумагам, по закону, по праву любви.

Я — мама этой потрясающей, сильной девочки, которая прямо сейчас дрыхнет в своей автолюльке внизу.

— Кира! — снова зовет меня Рома, уже громче, и я слышу его тяжелые шаги на лестнице. — Ну ты будешь собираться или нет? Нам еще два часа по пробкам ехать!

Сегодня тридцать первое декабря. Новый год. И мы договорились встречать у его родителей.

Дверь спальни открывается. Рома стоит на пороге, застегивая зимнюю куртку. Смотрит на меня, на документы в моих руках, и его напускная суровость мгновенно испаряется, уступая место мягкой улыбке.

— Опять любуешься? — хмыкает он, подходя ближе.

— Не могу перестать смотреть, — честно признаюсь, поднимая на него глаза.

Рома наклоняется, целует меня в макушку и легонько тянет за руку, заставляя встать.

— Ден с Егором нас уже внизу ждут. Если мы сейчас не выедем, мама мне голову открутит, что мы внучку к курантам не привезли.

Я смеюсь, бережно складывая драгоценные документы в файл и убирая их в папку. Обязательно покажу маме Наде.

Поднимаюсь с кровати, закидываю сумку на плечо и счастливо смотрю на своего огромного, самого лучшего на свете медведя.

— Да иду я, иду!

Три года спустя

Запах стерильности, спиртовых салфеток и свежего кофе.

Я сижу на краю кушетки в светлом, просторном кабинете элитной частной клиники. Мои пальцы до побеления вцепились в кожаную обивку, а сердце — мой многострадальный, заштопанный мотор — бьется так гулко, что отдается в ушах.

По ту сторону широкого стола сидят два врача. Мой гинеколог, Анна Николаевна, и мой бессменный кардиолог, Лев Борисович.

Сегодня тот самый день. День, когда они либо подарят мне крылья, либо окончательно обрежут их под самый корень.

В коридоре, меряя шагами плитку, прямо сейчас сходит с ума Рома. Нашей Вите уже три с половиной года. Она — ураган со штормовыми папиными глазами и моим упрямством, но последний год мы с Романом всё чаще замирали у витрин с крошечными вещами. Мы оба хотели этого. Я до одури хотела подарить ему ребенка. Выносить под сердцем продолжение нашей сумасшедшей любви.

Анна Николаевна закрывает мою толстую медицинскую карту, складывает руки в замок и тепло мне улыбается.

— Ну что ж, Кира Александровна. У меня для вас прекрасные новости. Анализы идеальные. УЗИ органов малого таза — как по учебнику. Фолликулярный запас отличный, гормональный фон работает как часы. По женской части вы абсолютно здоровы. Ваш организм готов к зарождению новой жизни на все сто процентов.

Я шумно выдыхаю. На губах сама собой расцветает счастливая, облегченная улыбка. Я готова сорваться с места, открыть дверь и броситься Роме на шею.

Но затем я перевожу взгляд на Льва Борисовича.

Он не улыбается.

Пожилой кардиолог тяжело вздыхает, снимает очки и трет переносицу. От этого жеста моя счастливая улыбка медленно сползает с лица. Воздух в кабинете вдруг становится вязким.

— Лев Борисович? — мой голос предательски дрожит. — Но ведь кардиограмма хорошая… И одышки у меня давно нет. Я даже в зал с Ромой хожу.

— Кардиограмма для твоего состояния действительно отличная, Кира, — мягко, но предельно серьезно начинает кардиолог. — Твой клапан работает стабильно. Но мы сейчас говорим не о легких тренировках в зале. Мы говорим о беременности.

Я замираю. Внутри всё стремительно холодеет.

— Что… прям совсем никак-никак?

Смотрю на него с такой отчаянной, обнаженной надеждой, словно он прямо сейчас может переписать законы физиологии.

Лев Борисович смотрит мне прямо в глаза и медленно, неумолимо качает головой.

— Совсем, Кира. Нет.

Эти три слова падают на меня бетонной плитой.

— Но почему? Я же здорова! Я чувствую себя здоровой!

— Потому что беременность — это колоссальное испытание даже для абсолютно здорового мотора, — тон профессора становится строгим, врачебным, но в нем слышится искреннее сочувствие. — Во втором и третьем триместре объем циркулирующей крови в организме женщины увеличивается почти в полтора раза. Это огромная, экстремальная гемодинамическая нагрузка. Твое сердце, Кира, с его историей и перенесенными операциями, эту нагрузку просто не потянет.

Он делает паузу, давая мне осознать сказанное.

— Клапан не выдержит растущего давления. Начнется тяжелейшая сердечная недостаточность. Риск тромбозов, риск отторжения, риск гипоксии для плода… Кира, ты не выносишь этого ребенка. А если попытаешься, Роман с вероятностью в девяносто девять процентов потеряет и тебя, и малыша. Я не подпишу разрешение на этот суицид. Извини.

Я закрываю глаза.

Я знала. Господи, конечно же, я сама всё это прекрасно знала. Я читала медицинские статьи, я понимала свои диагнозы. Но где-то глубоко внутри, под слоями логики и разума, жила эта глупая, наивная надежда на чудо.

— Кирочка, — голос гинеколога, Анны Николаевны, вплетается в тишину кабинета, как спасательный круг.

Она встает из-за стола, подходит ко мне и осторожно накрывает мои ледяные, дрожащие пальцы своими теплыми ладонями.

— Послушайте меня. Плакать рано. Лев Борисович запретил вам вынашивать, и как врачи мы обязаны вас уберечь. Вы нужны своей дочери живой и здоровой. Вы нужны мужу. Но я не просто так сказала, что по женской части у вас всё идеально.

Я открываю заплаканные глаза и непонимающе смотрю на неё.

— Вы не сможете выносить ребенка сами, Кира, но вы абсолютно точно можете стать его биологической матерью.

Я судорожно сглатываю.

— Вы… вы про суррогатное материнство?

— Именно, — она уверенно кивает. — Мы возьмем вашу прекрасную, здоровую яйцеклетку. Возьмем материал Романа Андреевича. Наши эмбриологи создадут эмбрион — вашего стопроцентного, генетически родного ребенка. А вынашивать его будет здоровая, специально подготовленная женщина. Вы будете присутствовать на УЗИ, будете слушать его сердцебиение, вы возьмете его на руки прямо в родильном зале.

Я делаю глубокий, рваный вдох.

Слезы всё еще текут по щекам, но теперь это слезы облегчения. Мой мир не рухнул. Да, путь будет другим. Не таким, как в красивых фильмах. Но разве в нашей с Ромой истории хоть что-то было простым и стандартным? Мы всегда шли своим путем. Напролом.

Я быстро вытираю щеки тыльной стороной ладони, расправляю плечи и встаю с кушетки.

— Какие анализы нужно сдать Роме для начала протокола ЭКО?

Я выхожу из кабинета через пять минут, сжимая в руке направление в репродуктивный центр.

Рома стоит у окна в конце коридора. Широкоплечий, огромный, напряженный, как натянутая тетива. Увидев меня, он мгновенно срывается с места.

Его глаза сканируют мое лицо, замечают следы недавних слез, и он тут же мрачнеет, готовый разнести эту клинику по кирпичику.

— Что сказали? Всё плохо? — хрипло спрашивает он, хватая меня за плечи.

Я смотрю на своего мужа. На мужчину, который стал моим воздухом, моим исцелением и моим домом. И вдруг во мне просыпается непреодолимое желание немного сбить этот зашкаливающий градус драмы.

— Не получится, — трагично выдыхаю я и покорно опускаю голову, пряча хитрый блеск в глазах.

Рома тут же сгребает меня в охапку. Сильно, бережно, пряча от всего мира.

— Ну ничего, маленькая моя, ничего, — глухо бормочет он, зарываясь лицом в мои волосы и успокаивающе гладя по спине. — Мы можем усыновить. Детдомов полно, найдем нашего…

Я отстраняюсь, поднимаю голову и абсолютно невинно, хлопая мокрыми ресницами, смотрю прямо ему в глаза:

— А можешь сделать так же, как с Ликой. Просто заделаешь кому-нибудь ребенка, а она потом от него откажется. Мы и заберем. Идеальный план же?

Повисает гробовая пауза. Глаза Ромы медленно расширяются. Кажется, он даже дышать перестает, глядя на меня совершенно ошарашенно, словно у меня на лбу только что выросли рога.

— Ты дура совсем? — хрипит он, явно сомневаясь в моей адекватности.

Тут я не выдерживаю. Моя актерская игра с треском проваливается, и я начинаю смеяться в голос.

— Господи, Ром, видел бы ты сейчас свое лицо! — сквозь смех выдавливаю я, вытирая слезы, которые теперь выступили от хохота.

Разворачиваюсь на каблуках и легким, уверенным шагом направляюсь по коридору.

— Пошли, дядь Ром!

— Куда? — прилетает мне в спину растерянное.

Я оборачиваюсь, иду спиной вперед и подмигиваю своему суровому мужу:

— Сдавать твою сперму. Будем выращивать в другой женщине Вите братика. Ну, или сестренку. В общем, как постараешься!