Кэти Андрес Запретная. Искушение

Глава 1

(Три года назад)

— Слушай, Егор, у нее там что в сумках? Кирпичи для строительства светлого будущего? Или она весь свой деревенский огород с собой привезла?

Я с трудом втиснул необъятный баул в узкий коридор сталинки и вытер пот со лба.

— Вещи, Ром, просто вещи, — буркнул Егор, затаскивая следом чемодан на колесиках, который жалобно скрипел под его напором. — Ей тут жить, учиться. Врачи опять же… Сам знаешь, ей нельзя тяжести таскать.

Я закатил глаза.

Егор был моим лучшим другом, спарринг-партнером и почти братом. Мы вместе месили лица на ринге, вместе залечивали переломы и вместе отмечали победы в клубах, где девочки вешались нам на шеи гроздьями.

Но сегодня вместо клуба и девочек я тащился на третий этаж сталинки, чтобы помочь его «маленькой сестренке» обосноваться в большом городе.

В моем представлении «сестренка из деревни» выглядела примерно так: две косички, веснушки, испуганный взгляд затравленного олененка и, возможно, вязаный свитер с оленями, несмотря на август.

Егор всегда говорил о ней с таким придыханием, будто она хрустальная ваза династии Мин. «Кирочка слабая», «У Кирочки режим», «Кирочке нельзя волноваться».

Я ожидал увидеть бледную моль.

Как же я, сука, ошибался.

Мы ввалились в прихожую, заняв собой всё свободное пространство.

Дверь в комнату распахнулась.

— Егор, ну зачем вы столько всего притащили, я же просила…

Я застыл.

Слова застряли в горле колючим комом.

«Моль»? Серьезно?

Передо мной стояла девушка, которая выглядела так, словно сошла с обложки журнала «Maxim», только в домашней версии.

Длинные ноги в коротких джинсовых шортах, узкая талия и майка, которая с трудом сдерживала… кхм, очень выдающиеся формы.

Высокая, статная, с густыми темными волосами, рассыпанными по плечам.

В ней не было ничего от ребенка.

Это была бомба.

Мой внутренний бабник тут же сделал стойку, распушил хвост и включил режим «обольщение». Глаза сами собой скользнули по ее фигуре, отмечая каждый изгиб.

— Ох ты ж… — выдохнул, расплываясь в самой обаятельной улыбке, на которую был способен. — Егор, ты почему скрывал от лучшего друга, что у тебя в деревне такие модели растут? Я бы сам за ней съездил, лично, на руках бы донес.

Я шагнул вперед, протягивая руку и глядя ей прямо в глаза — серые, огромные.

— Привет, красавица. Я Рома. Друг твоего брата, но это ненадолго, скоро стану твоим любимым…

— Стоять! — рявкнул Егор так, будто командовал на ринге.

Его тяжелая рука легла мне на плечо и дернула назад с такой силой, что я едва не потерял равновесие.

— Куда попер, Казанова? Глаза отвел. И слюни подбери, пол запачкаешь.

— Да ладно тебе, Егор, — я попытался стряхнуть его руку, не сводя глаз с девушки. — Мы же взрослые люди. Девушка явно скучает. Скажи, милая, как насчет того, чтобы я показал тебе город? Ночные огни, лучшие клубы…

Девушка моргнула, глядя на меня с легким недоумением, а потом уголки ее губ дрогнули в улыбке.

— Ром, — процедил Егор мне прямо в ухо, — ей шестнадцать лет. Она только что школу закончила. У нее еще паспорт чернилами пахнет.

Мир вокруг меня замер. А потом с грохотом рухнул.

— Сколько?! — я поперхнулся воздухом.

Резко перевел взгляд на ее лицо.

— Шестнадцать, — с садистским удовольствием повторил Егор. — Статья 134 УК РФ. Срок до четырех лет. Продолжай, Ром, ты что-то там про ночные клубы говорил?

Меня словно ледяной водой окатили.

Всякая похоть, интерес и игривость испарились в одну секунду, будто их выжгло напалмом. Перед глазами вместо «горячей красотки» мгновенно возник образ школьной парты, белых бантов и сурового прокурора.

Я отпрыгнул от нее на шаг, будто она была радиоактивной.

— Шестнадцать… — пробормотал, чувствуя, как краснею. Господи, я только что клеился к ребенку. К ребенку! Меня аж передернуло. — Кхм. Прости. Показалось… со спины.

Всё, теперь я видел только ребенка.

Да, фигуристого, да, акселерата, но ребенка.

Мой мозг, натренированный на выживание, мгновенно перевел ее в категорию «Табу», «Мебель», «Сестра друга — бесполое существо».

— Привет, Рома, — она улыбнулась. — Я Кира. Брат говорил, что ты веселый.

— Веселый, ага, — нервно хохотнул, пряча руки в карманы, чтобы даже случайно не коснуться ее. — Обхохочешься. Слушай, Кира… а ты… это… уроки уже сделала? Книжки там, учебники? Скоро в институт, надо готовиться. Учиться, учиться и еще раз учиться, как завещал дедушка Ленин.

Кира фыркнула, прикрыв рот ладошкой.

— Лето же, Ром.

— А, ну да. Лето. Каникулы, — я тупо кивнул, стараясь смотреть куда угодно, только не на ее грудь. — Ну, ты это… кушай хорошо. Витамины пей. Расти большой… тьфу ты, то есть умной.

Я повернулся к Егору, который смотрел на меня с выражением «я же говорил, идиот».

— Всё, брат, я пошел. Утюг не выключил. Кошку не покормил.

— У тебя нет кошки.

— Заведу! Прямо сейчас пойду и заведу. Ты нормальный вообще? Предупреждать надо!

— Окстись, Рома, — ухмыльнулся Егор, хлопая меня по спине. — И даже дышать в ее сторону не смей. Она маленькая.

— Да понял я, понял! — поднял руки вверх, сдаваясь.

Я бросил быстрый, уже абсолютно безопасный взгляд на Киру.

— Пока, мелкая. Слушайся брата и не гуляй допоздна.

И выскочил из квартиры пулей.

* * *

Прошла неделя.

Я честно старался забыть этот инцидент, списав всё на временное помешательство и долгий период воздержания.

Я убедил себя, что мне показалось. Что там был просто ребенок, а мое воображение дорисовало остальное.

Ага, конечно.

Мы с Егором были в зале.

Обычная тренировка: запах пота, гулкое эхо ударов, скрип резины и тяжелое дыхание. Моя стихия. Здесь не было места женским чарам, только суровая мужская работа. Я лупил по тяжелому мешку, выбивая из себя всю дурь, пока Егор держал снаряд.

— Левой жестче! — скомандовал он. — Не опускай руку!

Я выдохнул, вложился в удар и отошел в сторону, чтобы глотнуть воды. Пот заливал глаза, мышцы приятно горели.

Я чувствовал себя машиной, зверем, монахом-воином…

Пока мой взгляд не упал на скамейку у стены.

Я поперхнулся водой и закашлялся так, что чуть не выплюнул легкие.

На скамейке, болтая ногой в легкой босоножке, сидела Кира.

И если в прошлый раз она выглядела как провокация, то сегодня это была диверсия в тылу врага.

На ней было короткое, до неприличия легкомысленное цветастое платье.

Тонкая ткань облепила фигуру, подчеркивая высокую грудь и тонкую талию, а подол… подол заканчивался там, где у нормальных людей только начинаются мысли о приличиях.

Она что-то увлеченно печатала в телефоне, совершенно не обращая внимания на то, что половина зала уже свернула шеи, косясь в её сторону.

— Егор… — прохрипел я, не в силах отвести взгляд от ее коленок.

— Чего? — друг вытирал лицо полотенцем.

— А ее ты зачем сюда притащил? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, а не как у мартовского кота. — Это же бойцовский клуб, а не дефиле Виктории Сикрет.

Егор тяжело вздохнул, бросив быстрый взгляд на сестру.

— Ей дома скучно. Ныла все утро: «Возьми меня с собой, я стены скоро грызть начну». Я не мог ее одну оставить, у нее там опять давление скакало.

Я снова посмотрел на Киру. «Давление».

Глядя на нее, давление скакало у всех присутствующих мужчин, причем в конкретном месте.

— Ну хоть переодел бы ее! — возмутился, чувствуя себя старой бабкой у подъезда. — Это что за вид, Егор? Ты посмотри на это платье! Оно же короче, чем моя совесть! Ты ужасный брат, ты в курсе? Тут же мужики! Тестостерон! А она тут сидит как… как цветочек на минном поле!

Егор закатил глаза. Видимо, этот разговор он уже вел, и не раз.

— Рома, на улице тридцать плюс, жара адская, асфальт плавится! Во что мне ее одевать? В паранджу? Или в тулуп завернуть?

— В скафандр! — огрызнулся я. — Или хотя бы в спортивные штаны. Она же ребенок, Егор! А выглядит так, будто пришла нас всех под статью подвести.

— Ой, заткнись, а? Ты думаешь, я не говорил? Я ей джинсы предлагал. Знаешь, куда она меня послала?

Он понизил голос и наклонился ко мне:

— Ты ее просто не знаешь. Это еще та язва. С виду ангелочек, а рот откроет — тушите свет. Ты ей слово, она тебе сто в ответ. Ей даже отец не указ был, что я-то сделаю? Силой на нее мешок напялю? У нее сердце, ей нервничать нельзя. Вот и приходится… компромиссы искать.

Я с сомнением посмотрел на «язву».

В этот момент Кира оторвалась от экрана, почувствовав на себе взгляд. Она нашла меня глазами, и на ее губах расцвела хитрая, совершенно не детская улыбка.

— Рома! — звонко крикнула она через весь зал, перекрывая шум ударов. — У тебя лицо красное. Ты не перегрелся? Может, водички принести? Или искусственное дыхание нужно?

В зале кто-то хохотнул.

— Язва, — констатировал я, поворачиваясь к Егору. — Натуральная.

— Я же говорил, — развел руками друг. — Так что терпи. И глаза не ломай, а то косоглазие заработаешь. Давай, работаем, два раунда еще.

* * *

Тренировку мы кое-как добили. Я лупил по мешку с таким остервенением, будто он был виноват во всех моих грешных мыслях, а Кира тем временем безмятежно болтала ногой и попивала сок, периодически отпуская едкие комментарии по поводу нашей техники.

Когда мы вышли из душа — чистые, свежие и, как я надеялся, с остывшими головами, — «мелкая» нас уже ждала.

— Я есть хочу, — заявила она, едва мы появились в дверях раздевалки. — Если вы меня сейчас не покормите, я упаду в голодный обморок прямо здесь. И это будет на вашей совести.

— Ты ела два часа назад, — заметил Егор, закидывая сумку на плечо.

— Растущий организм! — парировала Кира, закатывая глаза. — Мне нужны калории. И мясо. Много мяса. Пошли в бургерную?

— Пошли, троглодит.

Мы двинулись в сторону ближайшего кафе.

На улице действительно было пекло. Асфальт плавился, воздух дрожал, а мое душевное равновесие плавилось еще быстрее.

Потому что Кира, этот «цветочек» в коротком платье, оказалась тактильной террористкой.

Сначала она повисла на руке брата. Вцепилась в его локоть обеими руками, прижимаясь к нему всем телом, и что-то щебетала про новый сериал. Это выглядело мило. По-родственному.

Но через пятьдесят метров ей, видимо, стало скучно. Или Егор перестал слушать.

Она отпустила брата, перепорхнула на другую сторону тротуара и… вцепилась в меня.

— Рома, а ты какие бургеры любишь? — спросила она, обвивая мою руку своими тонкими, горячими пальцами и прижимаясь щекой к моему плечу.

Меня словно двести двадцать вольт пробило.

Ее кожа была мягкой и гладкой, в отличие от моей грубой шкуры. Тонкая ткань платья ни черта не скрывала, и я физически ощущал тепло ее тела.

Я замер, споткнувшись на ровном месте.

— Эй, — прохрипел, пытаясь аккуратно высвободить руку, не делая резких движений, как сапер, обезвреживающий мину. — Мелкая, не висни. Жарко же.

— Мне не жарко, мне слабо, — тут же нашлась она, и не подумав отпускать. Наоборот, сжала локоть крепче. — У меня ножки устали. А ты большой и сильный. Тебе жалко, что ли, помочь больному ребенку дойти до еды?

«Больному ребенку».

Я скосил глаза вниз.

«Ребенок» смотрел на меня снизу вверх из-под длинных ресниц, и в этом взгляде черти плясали ламбаду.

— Кира, отлипни, — взмолился я, чувствуя, как у меня снова начинает дымиться мозг. — Иди вон, на брате висни. Он родственник, ему положено.

— Егор скучный, он в телефоне залип, — фыркнула она. — А у тебя рука твердая, как камень. Удобно.

Это был пиздец.

Полный, тотальный пиздец.

Каждый ее шаг отдавался во мне вспышкой.

Она терлась об меня бедром, ее волосы щекотали мою руку, и от нее пахло чем-то сладким, ванильным и абсолютно сводящим с ума.

Мой организм, игнорируя все сигналы мозга о статье, реагировал на этот раздражитель самым естественным образом.

Я шел, сцепив зубы, и молился, чтобы кафе оказалось за углом, а не на другом конце города. Потому что если она продолжит так прижиматься ко мне еще хотя бы пять минут, мне придется прикрываться спортивной сумкой.

— Егор! — позвал я друга голосом умирающего лебедя. — Забери свою сестру! Она меня использует как костыль!

Егор даже головы не поднял от смартфона.

— Потерпи, Ром. Она если вцепилась — клещами не оторвешь. Привыкай.

— Я не хочу привыкать! Это… нарушение личных границ!

— Ой, да ладно тебе, недотрога, — хихикнула Кира мне в плечо, и ее дыхание обожгло кожу через футболку. — Расслабься. Я не кусаюсь. Обычно.

Я сглотнул, чувствуя, как по спине течет струйка пота.

— Лучше бы ты кусалась, — пробормотал себе под нос, стараясь держать руку максимально напряженной и отодвинутой от тела, чтобы минимизировать контакт.

Но это не помогало.

Она висела на мне, как маленькая обезьянка, и, кажется, прекрасно понимала, какой эффект производит.

Я посмотрел на нее еще раз.

В этих глазах плясали черти, но лицо оставалось абсолютно ангельским.

Нет, она не понимала.

Или понимала слишком хорошо.

В любом случае, это была игра в русскую рулетку, где в барабане был полный комплект патронов.

— Слава богу, мы дошли, — выдохнул я, когда двери кафе распахнулись, обдав нас спасительной прохладой кондиционера.

Кира наконец разжала свою хватку, и я почувствовал себя так, будто с меня сняли наручники.

— Мне, пожалуйста, «Мясной взрыв», двойную картошку и большой клубничный коктейль, — прощебетала она на кассе, глядя на парня-студента так, что тот чуть не пробил ей заказ бесплатно.

— Ты лопнешь, деточка. Куда в тебя это влезает? В тебе весу килограмм пятьдесят вместе с босоножками.

— Пятьдесят два, — гордо поправила Кира. — И у меня ускоренный метаболизм. Сердце работает за двоих, так что мне нужно топливо. Плати, Рома. Ты же джентльмен.

— Я не джентльмен, я жертва вымогательства.

Мы заняли столик у окна. Егор, как истинный старший брат и цербер, сел рядом с сестрой, оставив мне место напротив. Это была стратегическая ошибка. Теперь у меня был прямой обзор на Киру, которая с нетерпением ерзала на диванчике в ожидании еды.

Когда принесли подносы, начался второй круг моего персонального ада.

Обычно девушки, с которыми я ходил на свидания, заказывали салат из рукколы, ковыряли его вилкой сорок минут и рассказывали мне про безглютеновую диету.

Кира же набросилась на бургер так, словно не ела неделю.

Она вцепилась в огромную булку двумя руками, слегка сжала ее, и…

Я забыл все на свете.

Она откусила кусок, прикрыв глаза от удовольствия.

Крошечная капля соуса осталась в уголке ее губ. Розовый язычок тут же скользнул наружу, ловко слизывая ее.

Меня бросило в жар.

— Вкусно? — хрипло спросил я, просто чтобы нарушить тишину. Голос звучал так, будто я курил с детского сада.

Кира открыла глаза и посмотрела на меня. Взгляд у нее был… сытый. И довольный.

— Офигенно, — прошамкала она с набитым ртом, что, по идее, должно было убить всю романтику, но почему-то сделало ситуацию только хуже. — Хочешь куснуть?

Она протянула мне свой надкусанный бургер.

Мой воспаленный мозг тут же выдал десяток вариантов того, что именно я хочу «куснуть», и ни один из них не относился к еде. И все они тянули лет на пять строгого режима.

— Ешь сама, — отмахнулся, хватаясь за стакан с ледяной колой как за спасательный круг. — Мне и своего хватает.

— Рома, ты какой-то бледный, — заметил Егор, расправляясь со своей порцией картошки. — Тебе на солнце напекло?

— Ага, напекло, — процедил я, глядя, как Кира обхватывает губами трубочку от молочного коктейля. — Солнечный удар. Прямое попадание.

Она тянула густой розовый напиток, ее щеки втягивались, а горло делало глотательные движения.

Я завороженно следил за тем, как маленькая капелька конденсата стекает по пластиковому стакану к ее пальцам.

Господи, дай мне сил. Или кирпичом по голове дай, чтобы отключился.

— А ты правда боец? — вдруг спросила она, отпуская трубочку.

— Правда.

— И ты бьешь людей за деньги?

— Это спорт, Кира. ММА. Смешанные единоборства, — пояснил Егор. — Рома у нас топ-проспект. Скоро пояс возьмет.

— Звучит жестоко, — она склонила голову набок, и прядь волос упала ей на лицо. Она убрала ее за ухо — жест простой, но такой грациозный, что у меня снова перехватило дыхание. — Но тебе идет. Ты выглядишь… опасным.

Она произнесла это слово, смакуя каждый звук. «О-пас-ным».

Я поперхнулся колой.

— Я не опасный. Я плюшевый мишка. Спроси у брата.

— Ага, мишка, — хмыкнул Егор. — Гризли.

— Не знаю, — протянула Кира, глядя на меня с прищуром. — Мне кажется, ты плохой парень, Рома. Из тех, про кого мама говорила держаться подальше.

Она наклонилась вперед через стол, понизив голос до заговорщического шепота. Декольте при этом открылось чуть больше, демонстрируя ложбинку, куда мне хотелось нырнуть и не выныривать.

— Но плохие парни такие интересные…

Это был нокаут.

Я почувствовал, как мой самоконтроль машет белым флагом и собирает чемоданы.

— Кира, ешь картошку, — рявкнул Егор, заметив, наконец, странное напряжение в воздухе. Он пихнул ей в рот ломтик фри, прерывая ее игру. — И не доставай человека. Рома старый солдат, он не знает слов любви, он знает только хук справа.

Кира рассмеялась, откидываясь назад.

— Ладно, ладно. Не буду смущать дядю Рому.

«Дядя Рома».

Спасибо, мелкая.

Это было как ведро льда в трусы. Отлично отрезвляет.

Я доел свой бургер в рекордные сроки, стараясь смотреть исключительно в окно, на раскаленный асфальт. Там было безопаснее.

— Всё, поели? — я встал из-за стола первым, чувствуя необходимость немедленно оказаться на расстоянии минимум километра от этой «Лолиты». — Мне пора. Дела. Тренировки. Кошку кормить.

— У тебя же нет кошки, — снова напомнил Егор.

— Куплю! Сфинкса. Лысого и страшного, чтобы он напоминал мне о том, что красота — это зло.

— Спасибо за обед, Ромочка! — крикнула мне в спину Кира. — Ты лучший!

Я вылетел из кафе, как пробка из бутылки шампанского. Жара на улице показалась мне раем по сравнению с тем жаром, который я испытывал рядом с ней.

— Три года, — прошептал я себе под нос, шагая к машине. — Ей нужно еще года три-четыре. А мне нужен монастырь. Или химическая кастрация.

Глава 2

(Три года назад)

— Нет.

Я захлопнул дверцу шкафчика с таким грохотом, что на металле осталась вмятина. Эхо удара прокатилось по пустой раздевалке.

— Ром, ну по-братски… — заныл Егор, натягивая футболку. Он смотрел на меня глазами побитой собаки, у которой только что отобрали кость.

— Нет, Егор. Нет, нет и еще раз нет. Я тебе кто? Мэри Поппинс? Усатый нянь?

Я сел на скамейку и начал агрессивно шнуровать кроссовки.

— Мы с Соней уже год вместе, — продолжил канючить друг, присаживаясь рядом. — Год, Ром! А мы нормально не виделись уже неделю. У меня сборы, у нее отчеты. Она уже истерит. Говорит, что я женат на спортзале, а она у меня в любовницах на полставки. Если я сегодня не приду, она меня кастрирует. А мне мои шары еще нужны, в отличие от тебя, мне ими пользоваться надо.

— Эй! — я пихнул его в плечо. — Я своими тоже пользуюсь. Регулярно.

— Вот именно! А у меня любовь всей жизни рушится! Мне нужно просто сходить с ней в ресторан. Три часа, Ром. Три гребаных часа.

Я выдохнул, глядя в потолок.

— Найми сиделку. Бабку какую-нибудь.

— Какую бабку? Кире шестнадцать, она эту бабку до инфаркта доведет за полчаса.

— Тогда оставь ее одну! Она взрослая девка. Включи ей мультики, дай ведро мороженого и закрой дверь на ключ.

Егор помрачнел. Веселье из его голоса исчезло.

— Нельзя, Ром. Ты же знаешь. Вчера у нее опять аритмия была. Врачи сказали, нельзя оставлять без присмотра, пока таблетки не подберут новые. Вдруг ей плохо станет? Упадет, ударится… А дома никого. Я себе этого не прощу.

Этот аргумент был ударом ниже пояса. Егор знал, куда бить. Он знал, что при всей моей напускной циничности я не смогу отказать, если речь идет о безопасности.

Но я все равно сопротивлялся. Потому что безопасность Киры означала опасность для моей психики.

— Слушай, — я повернулся к нему, пытаясь найти логику в этом дурдоме. — А как ты ее в колледж отправлять собираешься? Ты же говорил, она поступать приехала. Она там что, с твоим эскортом ходить будет? Или ты будешь сидеть с ней за одной партой и пульс щупать?

— Никак, — буркнул Егор. — Она будет учиться удаленно.

Я замер с одним кроссовком в руке.

— Чего? — переспросил я. — Дистанционка?

— Ну да. Сейчас все так можно.

— А зачем тогда надо было ее сюда привозить, в Москву? — я развел руками. — Сидела бы в своей деревне, дышала свежим воздухом, училась бы через интернет. Интернет, слава Илону Маску, сейчас везде есть. Зачем тащить ее в этот мегаполис, где стресс, пробки и маньяки вроде меня?

Егор тяжело вздохнул, потирая переносицу.

— Потому что тут врачи лучшие, Ром. Кардиоцентр имени Бакулева. Ей обследования нужны постоянные, может, операция понадобится в будущем. В деревне фельдшер зеленкой все лечит, а тут специалисты. Ну пожалуйста, брат. Выручи.

Я смотрел на него и понимал, что проиграл. Конечно, я не брошу его. Конечно, я помогу. Но, черт возьми, какой ценой?

— Егор, — я понизил голос, глядя ему прямо в глаза. — Да ты хоть представляешь, какие мысли у меня в голове, когда я на нее смотрю?

Друг нахмурился.

— В смысле?

— В прямом! — взорвался я. — Она же ходячая провокация! Ты видел, как она одевается? Ты видел, как она смотрит? У нее на лбу неоновая вывеска горит: «Добро пожаловать в ад». Я мужик, Егор. Здоровый, половозрелый мужик с избытком тестостерона. А она ходит в этих шортах, которые больше похожи на трусы, и облизывает ложки! Ты меня посадить хочешь? Или убить? У меня же кровь отливает от мозга не в ту сторону!

Егор фыркнул и махнул рукой, словно я говорил полную чушь.

— Не драматизируй. Ты мой лучший друг. Я тебе доверяю больше, чем себе. Ты же знаешь, что она мелкая. Ты же не педофил какой-то. Посидишь, телик посмотришь, пиццу закажешь. Она тебя, может, даже не тронет, если будет в настроении.

— «Не тронет», — передразнил я. — Она меня ментально изнасилует.

— Рома, — Егор положил руку мне на плечо. — Три часа. С восьми до одиннадцати. Я тебе ящик пива поставлю. И познакомлю с той блондинкой из отдела маркетинга, на которую ты пялился.

Я застонал, закрывая лицо руками.

Блондинка из маркетинга была хороша, но даже она меркла по сравнению с перспективой провести вечер наедине с Кирой и не сойти с ума.

— Ладно, — глухо произнес я через ладони. — Но если я поседею к твоему возвращению, ты оплачиваешь мне покраску волос. И психотерапевта.

— Заметано! — Егор просиял, мгновенно вскакивая. — Ты лучший! Ключи у консьержа, адрес знаешь. Будь там к восьми!

Он умчался, насвистывая, а я остался сидеть в пустой раздевалке, чувствуя себя смертником, которому только что сообщили дату казни.

* * *

Ровно в 20:00 я стоял перед дверью их квартиры.

Я чувствовал себя идиотом. В одной руке у меня был пакет с продуктами (я решил, что лучший способ занять рот Киры — это еда, а не разговоры), в другой — телефон с открытым номером службы спасения. На всякий случай.

Я нажал на звонок.

За дверью послышались легкие шаги, и через секунду замок щелкнул.

Дверь открылась.

— Ну наконец-то! — заявила Кира вместо приветствия. — Я думала, Егор меня с голоду уморить решил.

Я застыл на пороге, и пакет с продуктами едва не выпал из моих рук.

На ней была пижама.

Шелковая. Короткая. На тонких бретельках. Нежно-розового цвета.

Ткань струилась по ее телу, как вторая кожа, подчеркивая отсутствие… кхм… лишних деталей под ней. Соски дерзко топорщились сквозь шелк, а короткие шортики открывали ноги до самых, мать их, ушей.

— Ты издеваешься? — выдохнул я, не входя в квартиру.

Кира удивленно моргнула, опираясь плечом о косяк.

— Привет, Рома. А что не так?

— Что не так?! — я обвел ее рукой. — Ты почему голая?

— Я не голая, я в пижаме. — она невинно хлопала ресницами. — А ты чего на пороге застрял? Входи, нянька.

Она усмехнулась той самой улыбкой, от которой у меня внутри все завязывалось в узел.

Я закрыл дверь, прислонился к ней спиной и глубоко вдохнул.

Три часа. Мне нужно продержаться всего три часа.

— Рома! — донеслось с кухни. — Ты пиццу принес? Или мне питаться святым духом?

Я отлепился от двери и пошел на голос, чувствуя себя сапером, который идет по минному полю, где вместо мин разбросаны кружевные трусики и уголовные статьи.

— Привезут через пять минут.

— Хорошо, — она удовлетворенно кивнула, плюхнувшись на диван и поджав под себя свои бесконечные ноги. — Тогда пока включай телик. Там сейчас новая серия «Дневников вампира». Нельзя пропустить.

Я закатил глаза. Ну конечно. «Дневники вампира». Что же еще может смотреть шестнадцатилетняя девочка? Наверняка там все страдают, умирают, воскресают и любят друг друга до гроба. В прямом смысле.

Я сел на стул на кухне, стараясь держаться как можно дальше от зоны поражения ее пижамы, и уставился в окно.

Через десять минут курьер привез пиццу. Это спасло ситуацию ровно на полчаса.

Кира уплетала кусок за куском, не отрывая взгляда от экрана, где два смазливых кровососа выясняли отношения из-за какой-то девицы с вечно открытым ртом.

— Кошмар, — прокомментировал я, когда один из вампиров начал толкать пафосную речь о вечности. — И ты смотришь эту муть? У них же логики ноль.

— Не нуди, — отмахнулась Кира, слизывая сыр с пальца. — Это красиво. Страсть, драма, самопожертвование. Тебе не понять, ты сухарь.

— Я не сухарь, я реалист. Если бы я встретил вампира, я бы не стал с ним целоваться, я бы его вырубил.

Кира хихикнула, наконец оторвавшись от экрана. Она повернулась ко мне, обнимая подушку.

— Ром, а тебе сколько лет?

— Двадцать шесть, — ответил я, открывая банку с колой. — Старый уже. Песок сыпется.

— Двадцать шесть… — протянула она задумчиво. — «Возраст Христа» еще не скоро, но уже и не мальчик. Кризис среднего возраста не накрывает? Желание купить красную спортивную машину и уехать в закат?

Я поперхнулся колой.

— Какой кризис? Мне двадцать шесть, а не сорок. И машина у меня черная.

— Ну, мало ли, — она пожала плечами. — У Лермонтова Печорин в двадцать пять уже скучал и считал себя стариком. «Я вступил в эту жизнь, пережив ее уже мысленно», — процитировала она с таким выражением, будто читала со сцены МХАТа.

Я удивленно поднял бровь.

— Печорин? Ты читаешь Лермонтова? Я думал, твой потолок — это Стефани Майер.

— Обижаешь, дядя Рома, — она фыркнула. — Я перечитала всю домашнюю библиотеку. От «Войны и мира» до медицинской энциклопедии. А что мне еще было делать?

Ее голос вдруг изменился. Исчезла игривость, появилась какая-то взрослая, горькая нотка.

— Я же все время дома сидела. Друзей у меня не было.

— Почему?

— Потому что «Кирочке нельзя», — она передразнила интонацию Егора. — Нельзя бегать, нельзя прыгать, нельзя играть в догонялки. Сердце. Вдруг приступ? Вдруг упаду? Другие дети во дворе в казаки-разбойники играли, на речку бегали, а я сидела на крыльце с книжкой и смотрела. Как старушка.

Она грустно улыбнулась, и у меня внутри что-то сжалось. Впервые я увидел за этим фасадом сексуальной провокаторши одинокого ребенка.

— И ты просто читала?

— Ага. Читала и жила чужими жизнями. Представляла, что я Наташа Ростова на первом балу. Или Маргарита, летящая на метле над Москвой. Знаешь, как Булгаков писал? «Всё будет правильно, на этом построен мир». Красиво, да? Только ни фига не правильно.

Она откусила кусок корки от пиццы с такой злостью, будто это была шея чьего-то врага.

— Я знаю наизусть Онегина. Могу процитировать монолог Чацкого. Знаю, чем отличается экзистенциализм Сартра от Камю. Но я не знаю, как это — целоваться под дождем. Или сбежать с уроков, чтобы поесть мороженого. Или танцевать до утра в клубе.

Она посмотрела на меня своими огромными серыми глазами, в которых теперь стояла недетская тоска.

— Я как та птица в клетке. Крылья есть, а лететь некуда. И Егор… он хороший, он заботится. Но он тюремщик. Добрый, любящий, но тюремщик.

Я молчал.

Мне нечего было сказать.

Мой мир состоял из свободы, движения, адреналина.

Я не мог представить, каково это — быть запертым в собственном теле и четырех стенах.

— Целоваться под дождем тебе еще рановато.

Она резко повернулась ко мне ее брови сошлись на переносице.

— Серьезно? А сам то когда в первые поцеловался?

— В восемнадцать — соврал.

Кира поперхнулась колой.

Она закашлялась, стуча себя кулачком по груди, а потом подняла на меня взгляд, в котором читалось такое искреннее недоверие, что мне стало почти стыдно. Почти.

— Врешь, — констатировала она, когда к ней вернулась способность говорить. — Нагло, бессовестно и совершенно непрофессионально врешь. В восемнадцать? Ты? Да у тебя на лице написано, что ты лишил невинности половину детского сада еще в ясельной группе.

— Серьезно, — я старался держать лицо кирпичом, хотя это было сложно. — Я был скромным мальчиком. Учился, тренировался. Девушки меня не интересовали.

— Ага, конечно, — она фыркнула, откидываясь на спинку дивана и подтягивая колени к подбородку. Пижама предательски натянулась. — А Егор мне рассказывал, как ты в седьмом классе увел девушку у старшеклассника.

— Егор — балабол. Ешь пиццу, пока не остыла. И вообще, маленьким вредно знать такие подробности.

— Опять «маленьким», — она закатила глаза. — Ром, мне шестнадцать, а не шесть. Биологию я проходила. Тычинки, пестики, перекрестное опыление. Я знаю, откуда берутся дети и зачем нужны презервативы. Теоретически я подкована лучше, чем некоторые практики.

Она сделала паузу, и ее взгляд снова стал серьезным, изучающим. Она скользила глазами по моему лицу, задерживаясь на губах.

— Ром… а это правда так круто? Как пишут?

— Что именно? — я напрягся, чувствуя, как разговор сворачивает на минное поле.

— Ну… первый поцелуй. Бабочки в животе, земля уходит из-под ног, — она махнула рукой в сторону телевизора, где вампир как раз впился в губы героини. — Или это все вранье, чтобы продавать книжки глупым девочкам?

Я посмотрел на нее. В ее вопросе не было пошлости. Было любопытство. Жадное, голодное любопытство человека, который боится, что не успеет попробовать жизнь на вкус.

Мне нужно было соврать.

Сказать, что это ерунда, просто обмен слюной и бактериями. Сбить романтический флер, чтобы она перестала смотреть на меня как на источник запретных знаний.

Но я посмотрел в ее огромные серые глаза и не смог.

— Это не как в книжках. Никаких бабочек нет.

— А что есть?

— Ничего особенного.

Я сделал вид, что допиваю колу, хотя банка уже была пуста.

— В первый раз вообще ничего не понятно. Ты просто стоишь, как истукан, у тебя потеют ладошки, и ты боишься сделать что-то не так. Боишься, что зубами стукнешься, что не туда язык сунешь, что у тебя изо рта пахнет луком, который ты съел в обед.

Кира хихикнула, представив эту картину.

— Луком? Фу, Рома!

— А что? Жизнь — это не кино. В жизни мы едим лук, потеем и иногда тупим. В первый раз это всегда… неловко. Технически сложно. Ты не умеешь, она не умеет. Вы тыкаетесь носами, как слепые котята. Какая там романтика? Там одна мысль: «Господи, только бы не облажаться».

— Значит, никаких бабочек?

— Никаких. Только сердце колотится так, что кажется, сейчас ребра сломает. И колени дрожат. Не от восторга, а от страха.

Я посмотрел на нее.

— Но это потом проходит. Страх проходит. А вот сердце… оно все равно колотится. Каждый раз, если это тот самый человек.

Кира задумчиво накрутила прядь волос на палец.

— «Тот самый»… Звучит как сказка.

— Может и сказка. Но в ней иногда хочется пожить.

В комнате повисла тишина. Только телевизор что-то бубнил на фоне.

— Понятно, — протянула она, наматывая прядь волос на палец. — А реально как-то научиться заранее? Ну, чтобы не облажаться? Может, видеоуроки есть? Или, я не знаю… на помидорах тренироваться?

Я рассмеялся.

Громко, искренне, запрокинув голову. Напряжение, которое сковывало меня последние пять минут, немного отпустило. Ее вопрос был таким наивным и прагматичным одновременно, что я просто не сдержался.

— Ты сейчас серьезно? — я покачал головой, глядя на ее серьезную мордашку. — На помидорах?

— Ну а что? Я не хочу выглядеть глупо. Я перфекционист.

— Какой же это тогда первый поцелуй, если ты «научишься»? — хмыкнул я, отставляя пустую банку на стол. — Это уже не поцелуй будет, а сдача норматива ГТО. Нет, мелкая, так не работает.

Я наклонился к ней чуть ближе, опираясь локтями о колени.

— Сначала позоришься. Стукаешься зубами, не знаешь, куда деть нос, может, даже слюни пускаешь не вовремя. Краснеешь, хочешь провалиться сквозь землю. А потом, со временем, учишься. Жизнь такая. Нельзя прожить ее по инструкции, даже если ты прочитала всю библиотеку мира.

Кира задумчиво прикусила губу.

— Звучит не очень обнадеживающе. Значит, позор неизбежен?

— Не неизбежен, а необходим, — поправил я с видом профессора. — Ошибки — это опыт. Ты же не научилась ходить, ни разу не упав? Вот и тут так же. Зато потом будет что вспомнить и над чем поржать.

Она посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом. В ее серых глазах снова мелькнула та самая недетская глубина, от которой у меня мурашки бежали по коже.

— А ты? — тихо спросила она. — Ты тоже позорился? Ну, в тот самый первый раз, в восемнадцать?

Я вспомнил Ленку из параллельного класса, подъезд, запах кошачьей мочи и то, как мы неловко столкнулись носами, потому что я слишком резко дернулся.

— Еще как, — честно признался я, улыбаясь воспоминаниям. — Я чуть очки ей не раздавил. И наступил на ногу. Романтики было — ноль. Зато запомнил на всю жизнь.

Кира улыбнулась в ответ — мягко, без своей обычной язвительности.

— Ладно. Убедил. Буду ждать своего шанса опозориться.

Она потянулась за последним куском пиццы, и ее шелковая пижама снова натянулась на груди, напоминая мне, что передо мной не просто собеседница, а чертовски привлекательная девушка, которая все еще находится в зоне поражения.

— Ром, — она вдруг замерла с пиццей в руке. — А можно еще вопрос?

— Если он не про помидоры и не про анатомию, то валяй.

— Ты сказал, что жизнь такая — сначала ошибки, потом опыт. А в боях так же? Тебе было больно, когда ты начинал?

— Всегда больно, — кивнул я. — И когда начинаешь, и когда чемпион. Просто со временем привыкаешь к боли. Начинаешь ее понимать. Она перестает быть врагом и становится… сигналом. Что ты живой.

Кира медленно кивнула, глядя куда-то сквозь меня.

— «Что ты живой», — повторила она эхом. — Красиво. Знаешь, у Цвейга есть фраза: «Только то, что мы утрачиваем, мы начинаем любить по-настоящему». Может, с болью так же? Мы ценим здоровье только когда больно?

Я смотрел на нее и чувствовал, как меня затягивает.

Не в пошлость, не в желание, а в какой-то странный, уютный омут.

С ней было интересно. С этой шестнадцатилетней девчонкой, запертой в четырех стенах, было интереснее говорить, чем с половиной моих знакомых моделей.

— Ты слишком много думаешь, Кира. Для твоего возраста это вредно. Морщины появятся.

— Дуракам легче живется? — она хитро прищурилась.

— Определенно. Посмотри на меня. Живу припеваючи.

Она рассмеялась, и этот звук был чистым и звонким, как колокольчик.

— Не прибедняйся, дядя Рома. Ты не дурак. Ты просто… хорошо маскируешься.

В этот момент замок входной двери щелкнул.

— Мы дома! — раздался бодрый голос Егора из прихожей.

Я выдохнул с таким облегчением, словно только что закончился пятый раунд тяжелейшего боя за пояс чемпиона.

Я выжил.

Я не нарушил закон, не сошел с ума и даже умудрился провести воспитательную беседу.

Глава 3

(Три года назад)

Следующие пару месяцев пролетели в режиме «день сурка»: тренировки, спарринги, весогонка. И, конечно, мои дежурства у Егора.

Я оставался с Кирой еще раз пять или шесть. И, честно говоря, вся эта «магия запретного плода» выветрилась довольно быстро.

Человек ко всему привыкает.

Да, она все еще была красивая. Да, ходила в коротких шортах. Но я перестал видеть в ней девушку с обложки. Теперь я видел в ней просто мелкую вредину, которая ворует мою картошку фри, комментирует мои бои с видом эксперта диванных войск и заставляет смотреть слезливые мелодрамы, пока Егор на сборах.

Она стала мне как… ну, как младшая сестра, которой у меня никогда не было. Своя в доску. Я мог при ней рыгнуть (случайно, конечно), мог ходить в трениках с вытянутыми коленками, мог жаловаться на тренера.

Она перестала быть «табу», она стала просто Кирой. Мелкой. Язвой.

— Ром, ты опять пропускаешь левый боковой! — кричала она мне с дивана, когда я пересматривал запись своего спарринга. — У тебя там дыра, как в бюджете страны!

— Ешь свой попкорн и не умничай, — огрызался я, кидая в нее подушкой.

— Я не умничаю, я факты констатирую! — она ловко поймала подушку. — Тебе защиту подтянуть надо, а то бразилец тебе голову открутит.

Самое смешное, что она была права.

* * *

День боя настал быстрее, чем я ожидал. Это был важный турнир, отборочный. Моим соперником был жесткий тип из Дагестана, не знающий поражений.

В раздевалке перед выходом я был спокоен. Егор тейпировал мне руки, что-то говорил про тактику, но я уже был в «зоне». Я знал, что должен делать.

Бой был тяжелым. Кровавым. Мы возились в партере два раунда, оба вымотались вусмерть. В третьем он попытался провести проход в ноги, я встретил его коленом. Глухой звук удара, падение тела на канвас, рев толпы.

Нокаут.

Когда рефери поднял мою руку, я искал глазами Егора. Он орал как сумасшедший, повиснув на сетке. А рядом с ним прыгала Кира. Она что-то кричала, махала руками и выглядела абсолютно счастливой. Я подмигнул им. Мы сделали это. Команда.

В раздевалке было душно и шумно. Меня хлопали по плечу, поздравляли, кто-то совал воду.

— Романов! — в раздевалку ввалился мой промоутер, Сергей Палыч. Лицо у него было красное, довольное. — Красавец! Просто машина!

Он отозвал меня в угол, пока врач осматривал мою рассеченную бровь.

— Слушай сюда, Рома. Тут скауты были. Из штатов. American Top Team.

Я замер, забыв про боль в брови. Это был один из лучших залов в мире.

— И? — спросил я, стараясь не выдавать волнения.

— Предлагают контракт. Не просто тренировки, а участие в их лиге с перспективой подписания в UFC. Но есть условие: вылетать надо срочно. У них лагерь начинается через неделю.

— Надолго? — тут же спросил подошедший Егор.

— Контракт на год, — ответил Палыч. — Год пахоты, Рома. Жилье, питание, перелет — они все оплачивают. Но ты должен быть там. Это твой шанс выйти на мировой уровень. Если покажешь себя — продлят и дадут бои за океаном. Если нет — вернешься героем сюда. Ну, что скажешь?

Год.

Я посмотрел на Егора. Для нас, бойцов, год — это вечность. Но и шанс такой выпадает раз в жизни.

— Езжай, — твердо сказал Егор, даже не раздумывая. — Тут тебе уже тесно. Тебе расти надо. А там спарринг-партнеры — звери. Езжай, брат. Я справлюсь.

Я кивнул.

— Согласен, Палыч. Готовь бумаги.

* * *

Неделя пролетела в суматохе сборов. Визы, билеты, прощальные посиделки. Я носился по городу, закрывая дела, сдавая квартиру, прощаясь с пацанами из зала.

В последний вечер я заехал к ним. Кира сидела на кухне, неестественно тихая.

— Чемодан собрал? — спросила она, не поднимая глаз от чашки с чаем.

— Ага. Вроде все взял. Капу, шорты, совесть, — пошутил, пытаясь разрядить обстановку.

— Совесть тебе там не пригодится, там акулы, — буркнула она. — Ты… это. Не забывай нас. Звездой станешь, зазнаешься небось.

Я подошел и щелкнул ее по носу.

— Не говори ерунды, мелкая. Я же не на Марс лечу. Буду звонить, писать. Привезу тебе магнит на холодильник и, может быть, жениха-американца, если будешь себя хорошо вести.

Она фыркнула, наконец улыбнувшись.

— Себе жениха найди. А мне рано.

На следующее утро мы стояли в Шереметьево. Я, Егор и Кира.

Объявили посадку.

— Ну, давай, брат, — Егор сжал меня в объятиях так, что хрустнули кости. — Порви их там. Покажи, что такое русская школа.

— Покажу, — похлопал его по спине. — Ты тут за залом следи. И за этой… — я кивнул на Киру. — Чтобы таблетки пила и шапку надевала.

— Я не ношу шапки.

Я повернулся к ней.

Она стояла в своей огромной толстовке, руки в карманах джинсов. Взгляд немного грустный, но без трагедии. Просто грусть от того, что привычный уклад жизни меняется. Друг семьи уезжает.

— Ну, бывай, мелкая. Не болей. Слушайся Егора. И книжки свои умные читай, может, поумнеешь к моему приезду.

— Сам поумней, а то так и останешься горой мышц.

Я шагнул к ней и легко, по-дружески обнял за плечи.

Она была маленькой, хрупкой, но теперь это не вызывало во мне священного трепета или страха что-то сломать. Просто сестра друга. Родной человечек.

— Скучать буду, — честно сказал я. — Без твоих подколов жизнь будет пресной.

— Я тебе в мессенджере писать буду, — пообещала она, уткнувшись носом мне в куртку. — Каждый день. Буду скидывать мемы про тупых качков.

— Договорились.

Я отстранился, взъерошил ей волосы, превращая прическу в гнездо.

— Эй! — возмутилась она, пытаясь пригладить вихры.

— Всё, мне пора.

Я подхватил спортивную сумку, еще раз махнул им рукой и уверенно зашагал к зоне таможенного контроля.

Впереди был год в Америке. Новые залы, новые бои, новая жизнь. Я улетал с легким сердцем. Я знал, что здесь, в Москве, у меня остается надежный тыл — лучший друг и его мелкая сестренка, которая обязательно будет ждать меня с победой.

Я прошел через турникет и не оглянулся.

Глава 4

(Настоящее время. Три года спустя)

Кира.

— Кира, ты меня вообще слышишь? — голос Аркадия Борисовича, моего кардиолога, прозвучал как сквозь вату.

Он сидел за своим огромным столом, заваленным кардиограммами, и смотрел на меня поверх очков так, словно собирался объявить о конце света.

Я сидела на кушетке, болтая ногами в новых босоножках на шпильке. В свои девятнадцать я выглядела как модель с обложки глянца: идеальная укладка, легкий макияж, уверенный взгляд. Никто бы не подумал, что внутри этой красивой обертки тикает механизм, готовый взорваться в любую секунду.

— Слышу, Аркадий Борисович, — я улыбнулась ему самой лучезарной улыбкой. — Вы говорите, что мое сердце похоже на старый «Запорожец», который пытается ехать со скоростью «Феррари». И что мотор скоро закипит.

Врач тяжело вздохнул и снял очки.

— Я говорю, что консервативное лечение больше не работает. Фракция выброса падает. Клапан не держит. Мы тянули время три года, Кира, но резинка вот-вот лопнет.

Он сделал паузу, словно давая мне осознать тяжесть момента.

— Нужна операция. Протезирование клапана. И тянуть нельзя. Месяц, максимум два. Иначе…

— Иначе я просто выключусь, как перегоревшая лампочка? — закончила я за него.

— Иначе мы можем не успеть довезти тебя до реанимации.

В кабинете повисла тишина. Гулкая, пахнущая спиртом и страхом.

Но мне не было страшно.

Вместо ужаса я почувствовала… облегчение. Дикое, пьянящее облегчение.

Наконец-то.

Три года я жила как в аквариуме. «Кирочке нельзя бегать», «Кирочке нельзя волноваться», «Кирочке нельзя влюбляться». Я была красивой мебелью, которую переставляли с места на место, сдувая пылинки. Я устала быть хрустальной вазой. Я хотела быть живой.

— Отлично! — я спрыгнула с кушетки, поправляя юбку. — Когда режем? Завтра? Я готова хоть сейчас.

Аркадий Борисович поперхнулся воздухом.

— Кира, это открытая операция на сердце. Риски…

— Риски есть даже когда я перехожу дорогу, — перебила я его. — Доктор, вы не понимаете. Я ждала этого три года. Я хочу починить этот чертов мотор и начать жить. По-настоящему.

Я подошла к окну. За стеклом шумела Москва. Люди бежали по своим делам, влюблялись, ссорились, целовались под дождем. А я смотрела на них через стекло своего диагноза.

— Знаете, что я сделаю первым делом, когда выйду из больницы? — спросила я, не оборачиваясь.

— Начнешь пить витамины и соблюдать режим? — предположил он с надеждой.

Я рассмеялась.

— Нет. Я прыгну с тарзанки. С самой высокой, которую найду. В Сочи. Или в Скайпарке. Чтобы ветер свистел в ушах, а сердце ухало в пятки от восторга, а не от аритмии.

Врач закатил глаза.

— Потом я напьюсь. Шампанского. До поросячьего визга. И буду танцевать на столе до утра, пока ноги не отвалятся.

— Кира…

— А потом… — я повернулась к нему, и в моих глазах, наверное, горел тот самый огонь, которого он так боялся. — А потом я поцелуюсь. По-настоящему. Не в щечку, не «чмок-чмок», а так, чтобы земля из-под ног ушла. С языком, со страстью, до потери пульса. И займусь сексом. Жестким, долгим, изматывающим сексом, после которого не можешь встать с кровати.

Аркадий Борисович покраснел до корней своих седых волос.

— Кира! Ты в своем уме? Тебе нужно думать о реабилитации!

— Я думаю о жизни, доктор! — я схватила сумку. — Я хочу быть нормальной. Я хочу чувствовать. Я хочу гореть, а не тлеть. Если для этого нужно, чтобы меня разрезали и вставили железку вместо клапана — режьте. Я подпишу все бумаги.

Я вылетела из кабинета, чувствуя, как адреналин (тот самый, запрещенный) бурлит в крови.

В машине я достала телефон.

Уведомление из Инстаграма*. «Roman_The_Hammer опубликовал новую историю».

Рома.

Мой палец привычно скользнул по экрану.

Майами. Солнце, океан. Рома стоит на фоне пальм, огромный, загорелый, пышущий здоровьем. Он держит на руках какую-то блондинку в бикини, она смеется, запрокинув голову.

«Жизнь — кайф. Лови момент», — гласила подпись.

Я смотрела на это фото. На его мощные руки, которые могли поднять меня одной левой. На его улыбку — ту самую, которой он когда-то улыбался мне на нашей кухне, поедая пиццу.

В груди кольнуло. Но не от боли, а от злости. Хорошей, спортивной злости.

— Лови момент, говоришь? — прошептала я экрану. — Легко тебе говорить, дядя Рома. У тебя мотор как у танка. А я тут со своим «Запорожцем»…

Я заблокировала телефон и бросила его на соседнее сиденье.

Три года назад он уезжал на год. Обещал вернуться героем. Героем он стал, только возвращаться не спешил. Америка, контракты, слава. Мы стали чужими. Я для него — просто «мелкая», сестра друга, которой нужно ставить лайки в сторис.

Ну и пусть.

Я завела мотор. Мотор моей «Ауди» заурчал ровно и мощно.

— Ничего, Рома, — сказала я своему отражению в зеркале заднего вида. — Я тоже буду ловить момент. Вот починят меня, поставят новый клапан, и я тебе еще фору дам.

Я выехала на проспект, чувствуя, как внутри разгорается решимость. Операция. Это мой шанс. Мой билет в нормальную жизнь.

И я использую его на полную катушку. Тарзанка, поцелуи, секс. В таком порядке. И плевать на все запреты. Я буду жить.

Я нажала на газ, и машина рванула вперед, вливаясь в поток. Я ехала к Егору, чтобы сказать ему: «Брат, готовь деньги и нервы. Мы едем за моим новым сердцем».

* * *

Я нашла Егора там, где и ожидала — в его зале.

За эти три года он расширился. Теперь это был не просто подвал с потными матами, а модный бойцовский клуб с неоновыми вывесками, фитнес-баром и кучей гламурных фитоняшек, которые приходили сюда не столько тренироваться, сколько делать селфи в зеркалах.

Егор стоял у ринга, опираясь локтями на канаты, и орал на двух новичков, которые вяло изображали спарринг.

— Руки выше! Ты что, мух отгоняешь? Бей! Корпус включай!

Он был в своей стихии. Властный, сильный, уверенный. Гора мышц и тестостерона. Мой защитник.

Я остановилась у входа, наблюдая за ним. Сейчас мне предстояло эту гору немного пошатнуть.

Егор заметил меня боковым зрением. Его лицо, только что искаженное гримасой недовольства, мгновенно изменилось. Он выпрямился, махнул рукой парням («Перерыв!») и быстрым шагом направился ко мне.

— Кира? — он нахмурился, сканируя меня взглядом, как рентген. — Ты чего здесь? Что-то случилось? Ты бледная. Тебе плохо?

Он уже протягивал руки, готовый подхватить меня, если я вдруг решу упасть в обморок.

— Привет, — улыбнулась, уворачиваясь от его опеки. — Я в порядке. Даже лучше, чем обычно.

— В порядке она, — буркнул он, но напряжение в его плечах не спало. — Ты была у врача? Что сказал Аркадий? Опять таблетки менять? Или в санаторий отправил?

Я глубоко вдохнула. Запахи зала — резина, железо, мужской пот — ударили в нос.

— Пойдем в кабинет, Егор. Разговор есть.

Это прозвучало слишком серьезно. Егор напрягся еще сильнее.

Мы зашли в его стеклянный «аквариум» — кабинет с видом на зал. Он закрыл дверь, отсекая шум ударов и музыки.

— Ну? — он не сел. Он навис надо мной, скрестив руки на груди. — Не томи, Кира. Говори как есть.

Я села на кожаный диванчик, закинула ногу на ногу и посмотрела ему прямо в глаза.

— Меня будут оперировать, Егор. Через месяц.

Секунда. Две. Три.

Я видела, как смысл моих слов доходит до него, пробиваясь через броню отрицания.

— Что? Какая операция?

— Протезирование клапана. Мой уже не справляется. Аркадий Борисович сказал, тянуть больше нельзя. Либо операция сейчас, пока я молодая и сильная, либо потом будет поздно.

Егор побледнел. Я никогда не видела, чтобы смуглый, здоровый мужик так быстро терял краски. Он рухнул в свое кресло, словно у него подрезали сухожилия.

— Нет, — выдохнул он, тряся головой. — Нет, Кира. Это ошибка. Как так? Ты же чувствуешь себя нормально! Мы же пили таблетки! Мы соблюдали режим! Я же с тебя пылинки сдувал!

— Егор, — я встала и подошла к нему, положив руку на его каменное плечо. — Успокойся. Ничего страшного не случилось. Это плановая операция. Просто пришло время. Мотор износился, надо менять деталь. Это как с твоей машиной. Поменяем клапан, и я буду бегать, как новенькая.

— Это не машина! — он вскочил, начав мерить шагами кабинет. — Это сердце! Открытая операция! Ты понимаешь, что это значит? Риски! Наркоз! А если что-то пойдет не так? А если…

Он задохнулся от ужаса, не в силах произнести самое страшное.

Я смотрела на него с нежностью и грустью. Мой большой, сильный брат. Он мог вырубить противника одним ударом, но был совершенно беспомощен перед моим диагнозом.

— Егор, сядь, — скомандовала я голосом, не терпящим возражений. — И дыши. Вдох-выдох.

Он послушно сел, глядя на меня потерянным взглядом.

— Я не боюсь, — сказала я уверенно. — И ты не бойся. Я хочу эту операцию. Я устала быть инвалидом, Егор. Я хочу жить. Нормально жить. Ходить в клубы, ездить в горы, влюбляться. Я хочу, чтобы ты перестал трястись надо мной, как наседка.

— Я не наседка, — буркнул он, вытирая лицо ладонью. — Я брат.

— Вот и будь братом. Поддержи меня. А не наводи панику. У меня лучшие врачи, лучшая клиника. Всё будет хорошо.

Он помолчал, глядя в пол. Потом тяжело вздохнул, смиряясь с неизбежным.

— Ладно. Ладно. Если надо, значит надо. Я найду деньги. Я найду всё, что нужно. Я буду ночевать под дверью реанимации.

— Вот это другой разговор, — я улыбнулась. — Только ночевать не надо, пугать медсестер будешь.

— Кстати, — Егор вдруг поднял голову, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на облегчение. — Ромыч прилетает.

Я замерла. Сердце предательски екнуло, но я тут же взяла себя в руки.

— Рома? Зачем? Я думала он там остается.

— У него перерыв между боями. Визу продлевает. И вообще, соскучился, говорит. Звонил пару дней назад, сказал, что прилетает. Завтра утром.

— И ты говоришь мне об этом только сейчас? — я выгнула бровь, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё сделало сальто.

— Ну, вылетело из головы. А что?

— А то, — я деловито посмотрела на часы. — Он же с самолета будет. Голодный, злой и на джетлаге. Не пиццу же нам заказывать, как студентам в общаге. Три года не виделись. Надо встретить человека нормально. По-домашнему.

Я начала загибать пальцы, мгновенно составляя план:

— Значит так. Я приготовлю ужин. Сделаем стейки — ты любишь, он любит. Салаты настрогаю, картошку по-деревенски запеку. И шарлотку. Он, помнится, любил сладкое, хоть и строил из себя сурового бойца.

Егор посмотрел на меня с сомнением.

— Кира, ты уверена? Тебе отдыхать надо, а не у плиты скакать. Аркадий сказал — никакого перенапряжения. Я могу доставку из ресторана заказать.

— Фу, Егор! — я фыркнула. — Ресторанная еда — это бездушно. А мы семья или где? Я хочу сама. Мне нужно руки занять, иначе я с ума сойду от мыслей об этой клинике. Так что не спорь. С тебя — купить хорошее мясо и вино. С меня — всё остальное.

Брат смотрел на меня пару секунд, а потом его губы растянулись в улыбке.

— Ты у меня золотая, мелкая. Хоть и язва.

— Я знаю, — я взяла сумочку. — Список продуктов скину в вотсап. И уберись в квартире, а то у тебя там носки, наверное, уже свою цивилизацию создали.

Весь оставшийся день я провела в какой-то лихорадочной суете, которая была мне сейчас необходима как воздух. Супермаркет, выбор лучших помидоров, поиск идеальных яблок для пирога.

Я стояла у плиты, взбивая яйца с сахаром, и убеждала себя, что делаю это исключительно ради Егора. Ну и ради гостеприимства.

Просто хотела, чтобы всё было идеально. Чтобы он увидел не «бедную больную девочку», а красивую, взрослую девушку, которая умеет готовить, водит машину и вообще — в полном порядке.

— Никакой драмы, Кира, — сказала я своему отражению в темном окне кухни. — Ты просто рада видеть старого друга. Ты накормишь его ужином, посмеешься над его американским акцентом и пойдешь спать.

Но когда я ложилась в постель, сердце предательски колотилось. И я знала, что это не аритмия.

Глава 5

Рейс Нью-Йорк — Москва вымотал меня так, будто я отстоял пять раундов против Хабиба. Смена часовых поясов, гул турбин и десять часов в жестяной банке на высоте десяти тысяч метров.

Хотя, стоит признать, полет прошел не так уж и скучно.

— Ром, ну подожди! У меня каблук застрял!

Я закатил глаза, но притормозил, позволяя блондинке — кажется, ее звали Катя? Или Кристина? — догнать меня. Она повисла на моем локте, прижимаясь всем телом, как делала это последние три часа полета.

Мы познакомились еще на посадке. Слово за слово, пара коктейлей, многозначительные взгляды… А потом был тесный туалет бизнес-класса, где мы умудрились запереться вдвоем. Было тесно, неудобно, турбулентность швыряла нас от стены к стене, но адреналин сделал свое дело. Это был быстрый, животный сброс напряжения. Никаких чувств, чистая физиология.

Теперь же она считала своим долгом висеть на мне до самого выхода, очевидно, полагая, что секс в туалете — это начало большой и чистой любви.

— Ты такой сильный, — проворковала она, поглаживая мой бицепс через куртку. — Может, поедем к тебе? Или ко мне? Я живу в центре…

Я поморщился. Меньше всего мне сейчас хотелось продолжения банкета. Мне хотелось увидеть Егора, сожрать кусок нормального мяса и упасть спать.

— У меня встреча, — коротко бросил я, высматривая в толпе встречающих знакомое лицо. — Меня друг ждет.

— Ой, ну друг подождет! Или возьми меня с собой. Я классная, я впишусь в любую компанию.

Я промолчал, продолжая сканировать зал прилета. Народу была тьма. Таксисты, родственники с цветами, таблички с именами…

И тут я увидел его.

Егор возвышался над толпой, как маяк. Широченный, в черной кожанке, с неизменной ухмылкой на лице. Мой брат. Моя стена. Я почувствовал, как расплываюсь в улыбке. Три года, черт возьми.

Я уже поднял руку, чтобы махнуть ему, но тут мой взгляд скользнул чуть в сторону. И замер.

Рядом с Егором стояла женщина.

Нет, не так. Рядом с ним стояла Женщина.

Высокая, статная брюнетка в бежевом пальто, небрежно наброшенном на плечи. Под пальто угадывалось что-то облегающее, подчеркивающее фигуру, от которой у любого нормального мужика пересохло бы в горле. Длинные темные волосы волнами спадали на спину, блестя в свете ламп аэропорта. Она стояла вполоборота, что-то говоря Егору, и даже на расстоянии я видел этот профиль — точеный, гордый, аристократичный.

Первая мысль была: «Егор расстался с Соней и подцепил какую-то топ-модель?»

Вторая: «Где он нашел такую королеву?»

Мы приближались. Женщина повернула голову в нашу сторону, и я, наконец, увидел ее лицо анфас.

Огромные серые глаза. Пухлые губы. И тот самый взгляд — чуть насмешливый, умный, пронизывающий насквозь.

Меня словно кувалдой по лбу ударили. Я споткнулся на ровном месте, едва не уронив сумку.

— Да ладно… — выдохнул я, останавливаясь как вкопанный посреди потока людей.

Это была Кира.

В моей голове произошел сбой системы. Файл «Кира. jpeg» выдавал ошибку.

В моей памяти она осталась шестнадцатилетней пигалицей. Угловатой, худой, в дурацких шортах, с книжкой в руках и острым языком. Да, у нее уже тогда проклевывалась фигура, но это был ребенок. «Мелкая».

Я же подписан на нее в Инстаграме. Я видел ее сторис. Но она никогда, слышите, никогда не выкладывала свое лицо крупным планом. Все эти три года я видел только пейзажи, книги, чашки кофе, эстетичные фото рук с маникюром, иногда — спину Егора или гантели в зале. Я думал, она просто стесняется или играет в загадочность.

Я не был готов к этому.

Передо мной стояла не «мелкая». Передо мной стояла охренительная, взрослая, уверенная в себе женщина. Она вытянулась, оформилась, расцвела так, что все эти мои американские фитоняшки и модели нервно курили в сторонке.

Она увидела меня. Уголок ее рта пополз вверх в знакомой ухмылке, но теперь в ней не было ничего детского. Это была улыбка хищницы.

— Рома? — голос блондинки рядом вывел меня из ступора. Она дернула меня за рукав, привлекая внимание. — Ты чего застыл? Это твой друг?

Я моргнул, пытаясь собрать мысли в кучу. Егор уже заметил меня и махал рукой, а Кира… Кира просто смотрела. И от этого взгляда мне стало жарче, чем во Флориде в полдень.

Мы подошли к ним.

— Здорово, американец! — заревел Егор, сгребая меня в охапку. Он хлопнул меня по спине так, что у меня зубы клацнули. — Живой! Кабан! Раскачался-то как!

— И тебе не хворать, — прохрипел я, отвечая на рукопожатие. — Ты тоже зря времени не терял.

Я отстранился от друга и повернулся к Кире. Я чувствовал себя полным идиотом. У меня, тридцатилетнего мужика, повидавшего мир, вдруг пропали все слова.

— Привет, Рома, — ее голос стал ниже, глубже. В нем появились бархатные нотки, от которых по спине побежали мурашки. — Добро пожаловать домой.

— Привет… мелкая, — выдавил я это прозвище, но оно прозвучало так нелепо, что мне захотелось ударить себя по губам. Какая она, к черту, мелкая? Она была на каблуках почти с меня ростом.

Кира чуть приподняла бровь, явно забавляясь моей реакцией.

— А ты не один, — заметила она, переводя взгляд на мою спутницу.

Блондинка тут же расцвела, чувствуя конкуренцию, и еще крепче вцепилась в мою руку, буквально вися на мне.

— Ой, познакомь нас! — защебетала она, стреляя глазами в Егора (оценила масштаб) и смерив Киру ревнивым взглядом. — Я так много слышала о твоих друзьях! Ну, то есть, пока мы летели…

Она хихикнула, намекая на нашу близость.

Я почувствовал глухое раздражение. Присутствие этой случайной попутчицы вдруг стало невыносимым. Рядом с Кирой, которая выглядела как произведение искусства, моя «туалетная» подруга казалась дешевой подделкой.

— Да, конечно, — буркнул я, желая поскорее закончить этот фарс. — Егор, Кира… знакомьтесь. Это Катя.

Повисла пауза.

Блондинка замерла. Улыбка сползла с ее лица, сменившись маской оскорбленной добродетели и ярости. Она отпустила мою руку, словно обожглась, и оттолкнула меня в грудь.

— Я Василиса! — взвизгнула она так, что проходящие мимо люди обернулись. — Мы летели десять часов! Мы трахались! А ты даже имя мое не запомнил?!

Кира издала тихий звук — то ли кашель, то ли сдавленный смешок. Егор закатил глаза, всем своим видом показывая: «Рома не меняется».

Я устало потер переносицу.

— Катя, Василиса… — я пожал плечами, глядя на нее без всякого раскаяния. — Какая разница? Мы прилетели. Спасибо за компанию.

— Ты… ты козел! — выдохнула она.

И в следующую секунду влепила мне звонкую пощечину.

Удар был не сильным — так, скорее обидным. Щеку слегка обожгло.

— Не звони мне! Никогда! Даже не думай меня искать! — крикнула она, развернулась на каблуках и, гордо вздернув носик, зацокала прочь к выходу.

Я посмотрел ей вслед, потирая щеку.

— Да у меня и номера твоего нет.

Повернулся обратно к друзьям. Егор откровенно ржал.

— С возвращением, Казанова, — хохотнул он. — Стабильность — признак мастерства. Не успел ступить на родную землю, как уже получил по морде от бабы.

Я перевел взгляд на Киру. Она не смеялась. Она смотрела на меня с легкой, снисходительной улыбкой, в которой читалось что-то вроде: «Ну что ж, дядя Рома, ты все такой же предсказуемый».

— Эффектное появление, — констатировала она спокойно. — Идем? У нас ужин стынет.

* * *

Кира развернулась и, не дожидаясь нас, направилась к выходу из терминала.

Я смотрел ей в спину и чувствовал, как земля уходит из-под ног. И дело было вовсе не в десятичасовом перелете или джетлаге.

Она шла так, будто этот аэропорт был её личным подиумом. Бежевое пальто мягко колыхалось в такт её шагам, пояс подчеркивал талию, которую, казалось, можно обхватить двумя ладонями. Но больше всего меня гипнотизировал ритмичный перестук её каблуков по глянцевой плитке. Цок-цок-цок. Каждый звук отдавался у меня где-то в солнечном сплетении.

Куда делась та угловатая девчонка в джинсовых шортах? Где веснушки? Где смешные косички или небрежный пучок?

Передо мной шла женщина. Шикарная, дорогая, знающая себе цену женщина. Её темные волосы, рассыпанные по спине, блестели в свете ламп, и мне вдруг дико, до зуда в пальцах, захотелось узнать, каковы они на ощупь. Такие же мягкие, как три года назад? Или теперь это тяжелый, струящийся шелк?

Мой взгляд невольно скользнул ниже, оценивая изгиб бедер под тканью пальто.

— Рома, — тяжелая рука легла мне на плечо, вырывая из гипноза.

Я вздрогнул и повернулся к Егору. Друг смотрел на меня тяжело, исподлобья, и в его взгляде не было и тени улыбки.

— Глаза, — коротко сказал он, указывая двумя пальцами на свои глаза, а потом тыкая мне в лоб. — Верни их в орбиты.

— Да я просто… — попытался оправдаться, чувствуя себя пойманным школьником. — Егор, ты почему не сказал?

— О чем?

— О том, что твоя «мелкая» больше не мелкая! — прошипел, косясь на удаляющуюся фигуру Киры. — Я её три года не видел, Егор! Три года! Я улетал — она была ребенком. А сейчас… Это что вообще? Кто ей разрешил так выглядеть?

Мы двинулись следом за ней, катя за собой мои чемоданы.

— Время идет, брат, — буркнул Егор, но в его голосе я уловил странную, тяжелую нотку. Не гордость, не ревность старшего брата, а какую-то глухую тоску. — Дети растут. Особенно когда торопятся жить.

— Торопятся? — переспросил я. — В смысле?

Кира шла впереди метрах в десяти, разговаривая по телефону. Она смеялась чему-то, поправляя волосы, и этот жест снова ударил меня под дых.

— В прямом, — Егор помрачнел. Он перестал улыбаться, и теперь я увидел, что у него залегли новые морщины вокруг глаз, а в висках прибавилось седины. — Она старается успеть всё и сразу. Потому что времени мало.

Я нахмурился, сбавляя шаг. Веселость и возбуждение от встречи как ветром сдуло.

— Ты о чем, Егор? Что значит «мало»?

Друг молчал несколько секунд, глядя в спину сестре.

— Мы едем на операцию, Ром, — наконец произнес он тихо, чтобы Кира не услышала. — Через месяц. Квоту выбили, хирурга нашли.

Меня словно ледяной водой окатило во второй раз за пять минут. Я застыл, глядя то на Егора, то на цветущую, сногсшибательную девушку впереди.

— Операция? — тупо повторил я. — На сердце?

— На нем, родимом. Клапан менять будут. Протезирование. Врачи говорят, крайний срок. Её мотор… он не тянет, Ром. Совсем не тянет.

Я посмотрел на Киру. Она в этот момент обернулась, проверяя, идем ли мы, и, заметив мой взгляд, послала мне воздушный поцелуй с той самой дерзкой ухмылкой. Она выглядела воплощением жизни, энергии, сексуальности.

— Да ладно… — прошептал я. — Она же выглядит… Идеально. Она светится вся.

— Это фасад, — жестко отрезал Егор. — Красивая вывеска на здании, которое вот-вот рухнет. Она держится на силе воле и на желании доказать мне, что она не инвалид. Но я слышу, как она дышит по ночам. Я вижу, какие таблетки она глотает горстями, пока думает, что я не смотрю.

Он сжал ручку моего чемодана так, что побелели костяшки.

— Так что, Рома… Ты поаккуратнее с ней. Она сейчас как оголенный нерв. Ей кажется, что после операции начнется новая жизнь, а пока она… Она пытается взять от этой жизни всё, пока не легла под нож.

Кира остановилась у автоматических дверей, ведущих на парковку. Ветер с улицы трепал её волосы, она что-то печатала в телефоне, переминаясь с ноги на ногу.

— Понял, — глухо отозвался я.

Внутри всё смешалось. Восхищение её красотой, животное влечение, которое вспыхнуло мгновенно, и теперь этот липкий, холодный страх за неё.

— И насчет «поаккуратнее», — добавил Егор, понизив голос до угрожающего шепота. — Если я увижу, что ты смотришь на неё так же, как на ту блондинку из самолета… Я тебе твой чемпионский пояс в задницу затолкаю. Понял?

Я усмехнулся, но улыбка вышла кривой.

— Понял, брат. Не дурак.

— Надеюсь, — выдохнул Егор. — Пошли. Она не любит ждать. Говорит, ожидание — это пустая трата жизни.

Мы ускорили шаг. Кира заметила нас, спрятала телефон в карман и распахнула объятия, словно приглашая нас в свой мир — яркий, красивый и пугающе хрупкий.

— Ну вы чего там застряли, черепахи? — крикнула она, и её голос эхом разнесся по выходу. — Я уже проголодалась! Рома, ты обещал, что привезешь мне жениха-американца. Где он? В чемодане?

Я посмотрел на неё, чувствуя, как сердце — моё, здоровое, тренированное сердце — пропускает удар.

— Жениха таможня не пропустила. Сказали, такая красота — национальное достояние, вывоз запрещен.

Кира рассмеялась, и в этом смехе было столько жизни, что поверить в слова Егора было почти невозможно. Почти.

Глава 6

Квартира Егора встретила меня запахами, от которых у голодного мужчины, только что пережившего самолетную пайку, кружится голова. Пахло жареным мясом, розмарином и корицей.

— Проходи, не стесняйся, — Кира скинула пальто, оставшись в облегающем трикотажном платье цвета мокрого асфальта. Оно сидело на ней как вторая кожа, подчеркивая каждый изгиб, но при этом выглядело уютно и по-домашнему. — Тапочки там же, где и три года назад.

Я разулся, чувствуя, как напряжение долгого дня начинает отпускать. Здесь было хорошо. Спокойно.

В гостиной уже был накрыт стол. Не «по-студенчески», как я привык, а с красивыми салфетками, бокалами и свечами.

— Ты решила меня добить уютом? — усмехнулся я, падая на диван.

— Я решила напомнить тебе, что такое нормальная еда, — парировала Кира, исчезая на кухне.

Через минуту в дверь позвонили. Егор пошел открывать, и в прихожей раздался радостный женский визг.

— Рома-а-а!

В комнату влетела Соня. За три года она почти не изменилась — все такая же милая, немного пухленькая, с добрыми глазами и копной рыжих кудряшек. Девушка-уют, полная противоположность нынешней Кире.

Она кинулась мне на шею, едва я успел встать.

— Вернулся! — она чмокнула меня в щеку и отстранилась, сияя. — Господи, какой ты огромный стал! Тебя там стероидами кормили?

— Гамбургерами, Сонь. Исключительно гамбургерами и демократией, — отшутился я, обнимая её в ответ. — Ты отлично выглядишь.

— Ой, да ладно тебе, — она зарделась. — Я поправилась на три килограмма, Егор меня скоро в зал загонит силком.

— Не загонит, — буркнул Егор, заходя следом и обнимая ее за талию. — Мне есть за что подержаться, меня все устраивает.

Кира выплыла из кухни с огромным блюдом, на котором шкворчали стейки.

— Так, хватит лобызаться в дверях, — скомандовала она. — Мясо стынет. А холодный рибай — это преступление против человечества. Садитесь уже.

Ужин проходил отлично. Мы ели, болтали. Я рассказывал байки про американские залы, про сумасшедших фанатов и странности местной жизни. Егор травил истории про своих новых бойцов.

Егор разлил нам с Соней вино по бокалам, но пить я не собирался. Когда он потянулся с бутылкой к бокалу Киры, она накрыла его ладонью.

— Мне морс, — коротко бросила она, пододвигая к себе графин с темно-красной жидкостью.

— Точно, — спохватился Егор, виновато дернув рукой. — Забыл. Прости.

Я заметил, как на секунду скривились губы Киры. Едва уловимая гримаса раздражения — не на брата, а на саму ситуацию. Она наполнила свой бокал гранатовым соком, который в полумраке выглядел почти как вино. Иллюзия нормальности.

— Н а ты, Ром? — спросила Соня, чтобы сгладить неловкость. — Невесту не нашел? А то Егор говорил, там у тебя отбоя от девушек не было.

— Невесту — нет, — я покачал головой. — Там все… слишком быстро. Не мое. Мне наши, русские, больше по душе. С характером.

Я бросил быстрый взгляд на Киру. Она отрезала кусочек стейка с хирургической точностью.

— Вот и правильно, — кивнула Соня, прижимаясь к плечу Егора. — Семья — это главное. Стабильность, поддержка…

И тут Кира подняла глаза. В них плясали те самые черти, которых я помнил. Только теперь они были злее.

— Сонь, — протянула она с ласковой улыбкой змеи-искусительницы. — А ты сама-то не устала от этой «стабильности»?

— В смысле? — Соня моргнула, не ожидая подвоха.

— Ну, вы с Егором сколько уже вместе? Четыре года? — Кира сделала вид, что задумчиво считает в уме. — Четыре года, Карл! За это время можно высшее образование получить. Можно ребенка родить и в сад отдать. Можно кругосветку два раза совершить. А у тебя что? Статус «в отношениях» ВКонтакте?

Егор напрягся, отставляя вилку.

— Начина-а-ается, — протянул он с предупреждающей интонацией.

Но Киру было не остановить. Она подперла подбородок рукой и посмотрела на Соню с жалостливым участием.

— Нет, правда, Сонь. Бросай ты его. Зачем он тебе такой нужен? Тормознутый.

Я поперхнулся вином. Соня хихикнула, но в её глазах мелькнула тень грусти.

— Кир, ну что ты такое говоришь! — слабо возмутилась она.

— А я говорю правду! — девушка обвела нас взглядом, и её пальцы сжали ножку бокала с соком так, что костяшки побелели. — Он же на тебе никогда не женится. Посмотри на него! Он же женат на своем спортзале. Ты у него на втором месте после перчаток и мешка с песком. Четыре года! Да в приличных домах за такое время либо женятся, либо расстреливают за потерю времени.

— Кира! — рявкнул Егор, краснея. — Хватит. Мы сами разберемся.

— Да вы разбираетесь как улитки на гонках! — в голосе Киры прорезалась истерическая нотка. — Сонь, послушай умную женщину. Время — это единственный ресурс, который нельзя восполнить. Пока он «готовит базу», жизнь проходит! Ты моргнуть не успеешь, как состаришься. Беги, глупая! Живи сейчас!

Мы с Соней переглянулись. Смеяться уже не хотелось. За её словами стояло что-то личное, болезненное. Страх. Страх того, что у неё самой этого времени может не быть.

— Ты невыносима, — покачал головой я, пытаясь разрядить обстановку. — Но логика железная.

— Я реалистка, — она резко выдохнула, словно сдувшись. — Жизнь слишком коротка, чтобы тратить четыре года на ожидание чуда. Если мужчина хочет — он берет и делает. А если не делает — значит, не очень-то и хочет. Или он просто Егор.

Брат закатил глаза и запихнул в рот кусок мяса, чтобы не наговорить лишнего. Соня ласково погладила его по руке, но я заметил, как она украдкой вздохнула. Видимо, слова Киры попали в цель.

— Ладно вам, — примирительно сказала Соня. — Кира у нас просто максималистка. Ей надо всё и сразу.

— Именно, — голос Киры вдруг стал тихим и серьезным. — Всё и сразу. Потому что «потом» — это для тех, кто уверен, что проснется завтра.

В комнате повисла тишина. Тяжелая, звенящая. Егор замер. Соня опустила глаза в тарелку.

Кира посмотрела на нас, поняла, что перегнула с мрачностью, и снова нацепила свою маску светской львицы.

— Ладно, перегнула, признаю. Давайте выпьем. Вы — свое вино, а я — свой эликсир бессмертия. За то, чтобы мужики наконец перестали быть тормозами.

Я поднял свой бокал, не отводя от неё взгляда.

— За скорость, — тихо произнес я.

* * *

Ужин плавно перетек в стадию, когда разговоры становятся громче, а смысл слов — более размытым. Соня, не привыкшая к такому количеству вина, окончательно «поплыла». Она хихикала над каждой моей фразой, а её глаза то и дело закрывались.

— Всё, — Егор тяжело поднялся из-за стола, подхватывая девушку под локоть. — Моей принцессе пора в люлю. Идем, Сонь.

— Я не хочу спа-а-ать, — протянула она, повиснув на нем, как мягкая игрушка. — Мы еще про Америку не дослушали…

— Завтра дослушаешь. Пошли.

Он увел её в спальню. Дверь закрылась, отсекая её пьяное бормотание.

Я остался на кухне с Кирой. Она молча встала и начала собирать тарелки. Её движения были четкими, механическими, без лишней суеты. Никакого опьянения — только холодная собранность.

Через пару минут вернулся Егор. Вид у него был паршивый. Лицо покраснело, глаза налились мутной злостью, которую он обычно выплескивал на ринге, но сейчас соперника не было, и эта агрессия бурлила внутри, ища выход. Он явно перебрал. Стресс от новости об операции плюс алкоголь сделали свое дело.

Он прошел к холодильнику, достал запотевшую бутылку водки, плеснул себе полстакана и выпил залпом, даже не закусив.

Я напрягся. В воздухе запахло грозой.

Егор с грохотом опустил стакан на столешницу и повернулся к сестре. Она стояла у раковины спиной к нему, спокойно смывая жир с тарелок.

— Кира, — рыкнул он. Голос был низким, вибрирующим от сдерживаемой ярости. — Никогда, слышишь? Никогда больше не поднимай эту тему. Ты меня поняла?

Кира даже не обернулась. Она выключила воду, взяла полотенце и начала неторопливо протирать бокал.

— И не подумаю, — ответила она ровно, словно мы обсуждали погоду.

— Я сказал — заткнись! — Егор ударил кулаком по столу. Вилка подпрыгнула и со звоном упала на пол. — Не лезь в мои отношения! Ты ничего в этом не понимаешь!

Кира медленно повернулась. Она прислонилась бедром к столешнице, скрестив руки на груди. В её взгляде не было страха, только ледяное спокойствие и легкая, убийственная жалость.

— Я всё прекрасно понимаю, Егор, — тихо произнесла она. — Соня классная. Очень эффектная, добрая, красивая. Она тебя любит. А ты…

Она сделала паузу, скользнув взглядом по его перекошенному лицу.

— А ты ведешь себя как собака на сене. Ты тратишь её время. Ты держишь её на коротком поводке, кормишь обещаниями про «светлое будущее», а сам просто боишься ответственности. Или того, что она поймет, что достойна большего, чем вечно отсутствующий муж-тренер.

— Замолчи! — Егор шагнул к ней, нависая своей огромной тушей. — Ты не смеешь меня судить! Ты жизни не нюхала!

— Зато я нюхала трусость, — парировала она, даже не моргнув. — И от тебя сейчас ею несет за версту. Вместе с водкой.

— Брат, успокойся, — я встал, преграждая ему путь. Ситуация выходила из-под контроля. — Егор, сядь. Ты пьян. Не говори того, о чем пожалеешь.

Но его уже несло. Тормоза отказали.

— Я пожалею?! — он перевел бешеный взгляд на меня, а потом снова на сестру. — Это она пожалеет! Умная самая, да? Реалистка хренова!

Кира брезгливо поморщилась.

— Так, всё. Градус идиотизма в этой комнате превысил допустимые нормы, — она отшвырнула полотенце. — Ты ведешь себя невменяемо. Я сваливаю. Поговорим, когда протрезвеешь.

Она двинулась к выходу из кухни, гордо вскинув подбородок.

— Стоять! — заорал Егор так, что, наверное, слышали соседи на первом этаже. — Куда пошла?! Я с тобой разговариваю!

— А я с тобой — нет.

— Да ты знаешь, почему я не женюсь?! — крикнул он ей в спину, и в его голосе прозвучало отчаяние, смешанное с жестокостью. — Знаешь почему? Не потому что я трус! А потому что я считаю каждую гребаную копейку!

Кира замерла в дверном проеме.

— Потому что Соня хочет свадьбу! — продолжал орать Егор, и его лицо исказилось гримасой боли. — Она хочет платье, ресторан, гостей, праздник! Она это заслужила! А я не могу ей этого дать! Знаешь почему, Кира?

Я попытался схватить его за плечо:

— Егор, заткнись…

Но он стряхнул мою руку.

— Потому что все деньги, всё, что я зарабатываю, всё, что откладываю — идет тебе! На твои таблетки, на твоих врачей, на эту чертову операцию. Я не могу позволить себе свадьбу, пока ты у меня умираешь на руках! Я выбираю твою жизнь, а не своё счастье! Поняла ты, неблагодарная?!

Тишина, которая наступила после этих слов, была страшнее любого крика. Она звенела в ушах.

Кира стояла к нам спиной. Её плечи, до этого расправленные и гордые, вдруг опустились. Она словно стала меньше ростом. Весь её лоск, вся эта броня уверенной в себе стервы рассыпалась в прах.

— Егор… — выдохнул я, понимая, что он только что уничтожил её морально.

Брат тяжело дышал, опираясь руками о стол. Он вдруг осознал, что именно сказал. Злость ушла, оставив после себя пустоту и ужас.

— Кира… — прохрипел он. — Кир, я не…

Она не дала ему договорить.

Она медленно повернулась. Её лицо было белым, как мел. В глазах не было слез, только какая-то бездонная, черная пустота. Оскорбление? Нет, это было хуже. Это было чувство вины, которое раздавило её за секунду. Она услышала то, чего боялась больше всего: она — обуза. Камень на шее. Причина его несчастья.

— Я поняла, — прошептала она одними губами. — Спасибо за честность, братик.

Она развернулась и вышла в коридор.

— Кира, постой! — Егор дернулся за ней, но его качнуло, и он чуть не снес стул. Ноги не слушались.

Хлопнула входная дверь.

Егор рухнул на стул и закрыл лицо огромными ладонями.

— Сука… — простонал он. — Какой же я дебил… Ром…

Он поднял на меня красные, полные слез глаза.

— Рома, я не могу идти… Я свалюсь сейчас.

Он посмотрел на дверь, потом на меня с мольбой.

— Присмотри за ней, брат. Пожалуйста. Она сейчас натворит делов. Она же… она же дура, когда на эмоциях.

Я уже натягивал куртку. Мне не нужно было его просьб. Я и сам бы не оставил её одну в таком состоянии в ночном городе.

— Это даже не обсуждается, — бросил я, вылетая из квартиры. — Проспись, идиот.

Глава 7

Я вылетел из подъезда, перепрыгивая через две ступеньки, готовый увидеть что угодно: истерику, убегающий силуэт, слышать рыдания или крики. Я уже прокручивал в голове, как буду ловить её, успокаивать, возможно, даже удерживать силой, чтобы она не натворила глупостей.

Но реальность сбила меня с толку сильнее, чем удар под дых.

Она никуда не убежала.

Кира сидела на скамейке у самого подъезда.

Она не плакала. Не тряслась в рыданиях. Не рвала на себе волосы.

Она просто сидела. Спина идеально прямая, нога на ногу, руки сложены на коленях, словно она была на светском рауте, а не у обшарпанной двери сталинки посреди ночи. Её взгляд был устремлен куда-то в темноту двора, на пустую детскую площадку.

На улице было прохладно, октябрьский ветер пробирал до костей, а она была в одном тонком платье. Но она, казалось, даже не чувствовала холода.

Я замер на секунду, выдохнул, пытаясь унять бешеный ритм сердца, и медленно подошел к ней. Она не шелохнулась, даже когда моя тень накрыла её.

— Кира, — тихо позвал я.

Ноль реакции. Как будто меня здесь не было. Как будто она вообще выключила звук у этого мира.

Я молча снял свою куртку и накинул ей на плечи. Она не вздрогнула, не попыталась сбросить её. Просто приняла это тепло как данность, как статуя принимает снег.

Сел рядом. Близко, но не касаясь.

— Он идиот, — сказал я, глядя туда же, куда и она — на ржавые качели. — Пьяный, уставший идиот. Завтра он протрезвеет и будет валяться у тебя в ногах, вымаливая прощение.

Кира медленно моргнула. Повернула голову ко мне. В свете уличного фонаря её лицо казалось фарфоровым, неживым.

— За что прощение? За правду?

— Это не правда, Кир. Это бред пьяного мужика, у которого сдали нервы.

— Нет, Рома. Пьяные не врут. Пьяные говорят то, что трезвые боятся даже подумать.

Она аккуратно поправила куртку на плечах, словно это была дорогая шаль.

— Я ведь знала, — продолжила она, и от её спокойствия мне сталомулировать. А он сегодня всё расставил по местам. Дебет с кредитом свел.

— Кир, прекрати.

— Математика, Рома. Простая, жестокая математика, — она усмехнулась, но губы даже не дрогнули. — Моя жизнь стоит его счастья. Один клапан равен одной свадьбе, одной семье, одной нормальной жизни. И он выбрал меня. Не потому что хочет, а потому что должен. Потому что он «хороший брат». А я — паразит. Я — та самая причина, по которой он несчастен.

— Он не несчастен из-за тебя. Он любит тебя больше жизни.

— Именно, — она кивнула. — Больше своей жизни. В этом и проблема. Я жру его ресурс. Я как черная дыра, в которую улетают его деньги, его нервы, его будущее с Соней. И пока я жива — он не будет жить.

Она посмотрела мне прямо в глаза. В её взгляде не было боли. Там была страшная, ледяная решимость.

— Знаешь, что самое смешное? Я ведь хотела этой операции, чтобы стать свободной. Чтобы перестать быть обузой. А теперь выходит… что даже моя попытка стать нормальной — это очередной гвоздь в крышку его гроба.

Меня передернуло.

— Так, всё, — жестко сказал я. — Хватит себя закапывать. Ты слышишь только то, что хочешь слышать. Егор сорвался. У него страх за тебя трансформировался в агрессию. Это защитная реакция психики. Хреновая, да. Но он не считает тебя паразитом.

— Считает, — отрезала она. — Глубоко внутри — считает. И я его не виню. Я бы на его месте тоже себя ненавидела.

Она вдруг встала. Резко, порывисто. Куртка соскользнула с одного плеча, но она не обратила внимания.

— Я не вернусь туда, — сказала она, глядя на темные окна их квартиры. — Не сегодня. Я не смогу смотреть на него. И слушать его извинения не смогу. Меня стошнит.

— И куда ты пойдешь? — я тоже поднялся, преграждая ей путь к дороге. — В отель? Без документов и денег?

Она похлопала по карману платья.

— Телефон со мной. Apple Pay работает. Вызову такси и уеду… куда-нибудь.

— «Куда-нибудь» — это не план, Кира. Ночью, одна, в таком состоянии…

— В каком «таком»? — она выгнула бровь, и на секунду я снова увидел ту самую надменную стерву. — Я абсолютно трезва. Я спокойна. Я просто не хочу быть там, где мне выставили счет за право дышать.

Она попыталась обойти меня, но я поймал её за локоть. Осторожно, но крепко.

— Отпусти, Ром. Ты не мой тюремщик. Одного мне уже достаточно.

— Я не отпущу тебя одну. Ты сейчас дров наломаешь.

— И что ты предлагаешь? Затащишь меня обратно силой? Привяжешь к батарее?

Я посмотрел на неё. На её дрожащие от холода (или от нервного напряжения?) губы. На тонкую шею. На пульсирующую жилку.

Я не мог вернуть её Егору сейчас. Это только усугубит ситуацию. Ей нужно выдохнуть. Ей нужно пространство. И безопасность.

— Поехали ко мне, — сказал я.

Кира замерла. Её глаза сузились.

— К тебе? — переспросила она с сарказмом. — Зачем? Чтобы ты читал мне лекции про семейные ценности и братскую любовь? Или чтобы караулил, как цепной пес?

— Чтобы ты выспалась, — я смотрел на неё серьезно. — У меня пустая квартира. Я лягу на диване. Никто не будет тебе компостировать мозг. Утром решишь, что делать.

Она молчала, взвешивая предложение. Я видел, как в её голове крутятся шестеренки. Вариантов у неё было немного.

— А если я не хочу спать? — вдруг тихо спросила она.

— Тогда будем сидеть на кухне и молчать. Или смотреть тупые боевики. Или я научу тебя играть в покер на спички. Мне плевать, Кира. Главное — ты не будешь одна бродить по городу.

Она зябко повела плечами, поправляя мою куртку.

— Такси? — спросил она.

— Каршеринг.

— Ты же выпил?

— Уверена? — я посмотрел на нее и она прищурилась, а потом резко наклонилась ко мне и приюхалась.

— Бери, — кивнула она, отворачиваясь. — Только увези меня отсюда. Быстро. Пока он не решил выйти на балкон.

Я кивнул и достал телефон, открывая приложение.

— Пять минут. Машина за углом.

Пока мы шли к машине, она молчала. Я видел, как она держит лицо — гордо, холодно, отстраненно. Но я чувствовал, как её трясет. Не от холода. От того, что внутри у неё рухнул целый мир. Мир, где брат был безусловным героем и защитником. Теперь этот фундамент треснул, и она стояла на руинах, пытаясь сохранить равновесие.

Мы сели в машину. Я завел двигатель, включил печку на полную.

Кира сразу откинула кресло назад и закрыла глаза.

— Рома, — позвала она, не открывая глаз.

— М?

— Только не вези меня сразу в квартиру.

— А куда?

Она открыла глаза и повернула голову ко мне. В полумраке салона её зрачки казались огромными, поглотившими всю радужку.

— Просто покатай меня. Пожалуйста. Мне нужно движение. Мне нужно чувствовать, что я не заперта.

Я посмотрел на неё. На это уязвимое, красивое, сломанное существо.

— Хорошо. Покатаемся.

Я вырулил со двора и нажал на газ. Ночная Москва встретила нас огнями и свободными проспектами. Я вел машину плавно, но быстро, чувствуя, как Кира рядом постепенно расслабляется, отпуская ту пружину, что была внутри неё.

Она не плакала. Она смотрела на мелькающие фонари с таким выражением лица, с каким люди смотрят на пожар. Отрешенно и завороженно.

И я понял, что Егор был прав в одном: с ней нужно быть аккуратнее. Потому что сейчас она была готова сжечь всё дотла, лишь бы не чувствовать этой пустоты. И я был единственным, кто стоял между ней и этой пропастью.

Глава 8

Кира

Говорят, что жизнь — это не черновик, переписать на чистовик не получится. Банальная фраза, достойная статуса в «ВКонтакте» году этак в 2010-м. Но почему-то именно утром, когда солнце нагло бьет в глаза сквозь чужие шторы, эта мысль кажется единственно верной. Люди живут так, будто у них в запасе вечность. Они откладывают мечты, носят неудобное белье «на особый случай» и терпят то, что терпеть нельзя. А у меня нет вечности. У меня есть только «сейчас». И если мое «сейчас» — это проснуться в квартире лучшего друга брата, сбежав из дома, значит, так тому и быть. Никакой драмы. Только сухой расчет и жажда кислорода.

Я потянулась, чувствуя, как хрустнули позвонки. Тело было легким, отдохнувшим. Спать голышом — это особый вид свободы, недоступный в квартире с гиперопекающим братом. Здесь, в прохладной спальне Ромы, я чувствовала себя не пациенткой кардиологии, а… просто девушкой.

Я села на кровати, спустив ноги на пол. Мое платье валялось где-то в углу, но надевать его не хотелось. Оно пахло вчерашней ссорой и обидой. Мне нужна была броня. Новая кожа.

На стуле висела черная футболка Ромы. Огромная, как парашют. Я подцепила ее пальцем, вдохнула запах — дорогой парфюм, немного табака и что-то неуловимо мужское, мускусное. Надев ее, я утонула. Ткань доходила мне почти до середины бедра, рукава свисали ниже локтей. Идеально. В этом я выглядела не как жертва обстоятельств, а как захватчица на вражеской территории.

Я вышла из спальни. Квартира у Ромы была типично холостяцкой: минимум мебели, максимум пространства, и кухня, объединенная с гостиной барной стойкой.

На огромном сером диване в гостиной спал хозяин квартиры. Одеяло сбилось, одна нога свисала, рука закинута за голову. Он спал крепко, безмятежно, как спят люди, у которых совесть чиста, а сердце работает как швейцарские часы.

Я бесшумно, как кошка, прокралась на кухню.

Щелкнула кнопка чайника. Мне — зеленый чай с жасмином. Кофеин — враг моего мотора. А вот Роме… Я посмотрела на спящего гиганта. Ему нужно топливо. Я запустила кофемашину, и кухня наполнилась густым, горьким ароматом арабики.

Пока машина жужжала, я прислонилась бедром к столешнице и посмотрела на него. Будить его нежно, с поцелуем в щечку или шепотом «доброе утро»? Скучно. Не в моем стиле. Слишком слащаво для того, кто вчера спас меня от ночной истерики, но все еще остается другом моего брата-предателя.

Я взяла с кресла маленькую декоративную подушку. Расшитую какими-то геометрическими узорами, жесткую и увесистую. Взвесила ее в руке. Отличный снаряд.

Прицелилась.

— Подъем, страна! Воздушная тревога! — рявкнула я и швырнула подушку точно ему в лицо.

Попадание десять из десяти.

Рома подскочил так, будто я облила его кипятком. Подушка отлетела в сторону, он сел, дико озираясь, волосы взъерошены, глаза шальные.

— Какого черта?! — выдохнул он, фокусируя взгляд на мне. — Кира?! Ты больная?

— Я бодрая, — отсалютовала ему кружкой с чаем. — А ты спишь, как сурок. Время — деньги, Рома. Вставай, кофе стынет.

Он моргнул, прогоняя сон, и его взгляд скользнул по мне. Сначала на лицо, потом ниже. На его футболку, которая скрывала всё стратегически важное, но оставляла открытыми мои ноги. Длинные, голые ноги.

Я заметила, как его кадык дернулся. Взгляд задержался на бедрах чуть дольше, чем положено «просто другу».

Ой, да брось. Мы оба взрослые люди.

Рома вдруг спохватился, дернул на себя одеяло, прикрывая... ммм... утро добрым все таки бывает.

— Ты… кхм… — он прочистил горло, отводя глаза в сторону окна. — Ты хоть бы штаны надела. Я же все-таки мужчина.

Я усмехнулась, делая глоток чая.

— А я проветриваю. Врачи рекомендуют воздушные ванны. Полезно для кровообращения. Или тебя смущают женские ноги, Рома? В Америке они выглядят как-то иначе?

— В Америке они обычно упакованы в джинсы. — буркнул он, но я видела, что он все равно косится. — Отвернись, я встану.

— Ой, да что я там не видела? — фыркнула я, но все же деликатно повернулась к кофемашине, наливая ему эспрессо. — Трусы в сердечко?

Я услышала шуршание одежды, скрип дивана. Через минуту он подошел к барной стойке, уже в спортивных штанах, но с голым торсом. Ну конечно. Демонстрация силы в ответ на мою демонстрацию ног. Один-один.

Он взял чашку, вдохнул аромат и сделал глоток, морщась от удовольствия.

— Ладно, — сказал он, опираясь локтями о стойку напротив меня. — Допустим, побудка удалась. Какие планы на сегодня, катастрофа?

— У меня? Грандиозные. А у тебя?

— У меня отпуск. Планов никаких. Думал отоспаться, но с тобой это, видимо, не вариант. Может, в зал съезжу.

Отлично. Свободен.

В голове щелкнул переключатель. Вчерашняя обида на Егора трансформировалась в холодную решимость. Он сказал, что я — черная дыра для его бюджета? Что я мешаю его счастью? Хорошо. Я больше не возьму у него ни копейки.

Я знаю, что я красивая. Я вижу это в зеркале, я вижу это во взглядах мужчин — в том числе и в твоем, Рома, как бы ты это ни скрывал. Красота — это валюта. Внешность можно монетизировать. Моделинг, съемки для каталогов, реклама — это быстрые деньги. Мне не нужно образование, чтобы стоять перед камерой и улыбаться. Но говорить об этом Роме нельзя. Он сдаст меня Егору, а тот запрет меня в башне, как Рапунцель, «ради моего же блага».

— Ром, — я сделала шаг к нему, глядя снизу вверх своими самыми честными глазами. — Займи мне денег.

Он поперхнулся кофе.

— Чего? — он вытер губы тыльной стороной ладони. — Тебе зачем? У тебя карта Егора есть.

— Я не буду пользоваться картой Егора, — жестко отрезала я. — После того, что он вчера сказал? Ни за что. Я скорее голодать буду.

— Ну начинается… Кира, он был пьян…

— Мне плевать. Я хочу свои деньги. В долг. Я все верну, обещаю.

Рома вздохнул, понимая, что спорить бесполезно.

— Ладно. Сколько? И главное — на что?

— Много, — я мило улыбнулась. — Мне нужно в салон красоты. Маникюр, педикюр, укладка. И на шопинг. Мне нужна одежда. Косметика. Белье.

— Белье? — он выгнул бровь. — Ты же вроде уходить собиралась.

— Я передумала, — я сделала паузу, наслаждаясь эффектом, который сейчас произведу. — Мне нужно все это, чтобы жить тут.

Рома застыл с чашкой у рта. Его глаза расширились.

— Жить… где? — переспросил он осторожно. — Тут? В смысле… у меня?

— Ну да, — я обвела кухню рукой. — Квартира большая. Я займу гостевую. Мешать не буду.

— Кира… — он поставил чашку. — Это плохая идея. Егор меня убьет.

— Егор тебе еще спасибо скажет, что ты приютил бездомную сестру, — парировала я. — Ты же не против? Я буду тихой мышкой. Обещаю. Буду готовить тебе завтраки. Стирать носки. Молчать.

— Ты и молчать? Это фантастика.

— Ром, — я сделала голос серьезным, убрав игривость. — Если ты меня выгонишь, я к Егору не вернусь. Принципиально. Пойду на вокзал. Буду спать на лавочке в зале ожидания, пока меня менты не заберут. Или сниму койку в хостеле с гастарбайтерами. Ты этого хочешь?

Блеф чистой воды. Но действенный.

Он посмотрел на меня. На мою футболку, в мои «честные» глаза.

— Шантажистка.

— Я просто целеустремленная девушка в трудной жизненной ситуации, — поправила я. — Ну так что? Мы едем по магазинам? Или мне идти искать картонную коробку для ночлега?

Он потер переносицу, потом посмотрел на меня и вдруг усмехнулся.

— Собирайся, мышка. Поехали тратить мои кровные. Но учти: за каждый потраченный рубль будешь отрабатывать.

— Ого, — я хихикнула. — Звучит двусмысленно, дядя Рома.

— Посудой, Кира. Мытьем посуды. Иди одевайся, пока я не передумал.

* * *

Торговый центр встретил нас гулом кондиционеров, запахом кофе и манящим блеском витрин. Я вдохнула этот воздух полной грудью. Для кого-то это храм потребления, а для меня сейчас — поле битвы, где я собиралась вернуть себе ощущение жизни.

Рома шел рядом, возвышаясь над толпой. В своих спортивках и простой футболке он выглядел как хищник, которого зачем-то привели на выставку болонок. Женщины сворачивали шеи, а он, кажется, даже не замечал этого, сканируя пространство привычным взглядом бойца.

— Ну, колись, дядя Рома, — я подцепила его под локоть, игнорируя его попытку деликатно отстраниться. — Много ты там наколотил своих американских тугриков? Бюджет у нас какой? Безлимит или «эконом-вариант»?

Он усмехнулся, глядя на меня сверху вниз.

— Тебе, мелкая, какая разница? Сказал же — на необходимое хватит.

— Понятие «необходимое» у нас разное, — протянула я. — Для тебя это гречка и протеин, а для меня… ну, скажем так, я девушка дорогая. Эксклюзивная сборка, ручная работа, требуют бережного ухода и капитальных вложений.

Рома хмыкнул, открывая передо мной дверь бутика.

— Не льсти себе. Я в Майами видел таких «эксклюзивных», что ты по сравнению с ними — бюджетная версия. Там у одной грудь стоит дороже, чем вся твоя одежда вместе с почкой.

— Ой! — я наигранно прижала руку к груди, округлив глаза. — Ты сейчас сравнил меня с силиконовой куклой? Рома! Это бодишейминг! Я натуральная!

— Вот именно, — он подмигнул. — Натуральное нынче не в цене. Так что не переживай, не дороже силикона выйдешь. Выбирай, что тебе надо, пока я добрый.

Я фыркнула, но настроение взлетело до небес. Мы ходили между рейлами с одеждой, я набирала охапки платьев, джинсов, блузок. Рома безропотно таскал за мной ворох вешалок, изображая идеального «каблука».

Потом был салон красоты. Рома, к его чести, не сбежал. Он сел в кресло в зоне ожидания, уткнулся в телефон и два часа терпеливо ждал, пока мне делали маникюр и укладку.

Когда я вышла к нему — с идеальными локонами, свежим макияжем и красными ногтями, — он присвистнул.

— Ну вот. Теперь похожа на человека, а не на беженку.

— На богиню, Рома. На богиню, — поправила я.

Мы двинулись дальше. Пакеты в его руках множились.

В одном из магазинов к нам подскочила консультант — молоденькая девушка с бейджиком «Светлана». Она сияла так, будто мы были Анджелиной Джоли и Брэдом Питтом.

— Ой, какая вы красивая пара! — защебетала она, складывая руки в умилении. — У нас как раз акция для влюбленных, при покупке двух вещей третья в подарок! Девушка, вашему молодому человеку так пойдет этот джемпер…

Я открыла рот, чтобы съязвить, но Рома опередил меня.

— Спасибо, милая, — сказал он с самым серьезным лицом, похлопывая меня по плечу. — Но это не моя девушка. Это дочь. Выгуливаю вот.

Улыбка консультанта сползла куда-то в район декольте. Она перевела взгляд с него (тридцать лет, гора мышц) на меня (девятнадцать, каблуки, красная помада). Математика в ее голове явно дала сбой.

— Дочь? — пролепетала она. — Но вы же… так молодо выглядите…

— Грехи молодости, — вздохнул Рома с трагическим видом. — В двенадцать лет стал отцом. Акселерация, знаете ли. Тяжелое детство.

Я прыснула в кулак, отворачиваясь к вешалкам, чтобы не расхохотаться в голос. Бедная девушка смотрела на него с ужасом и восхищением одновременно.

— Пошли отсюда, папочка, — прошептала я ему на ухо, утягивая к выходу. — А то она сейчас полицию нравов вызовет.

Последним пунктом в моем списке был магазин нижнего белья.

Это была стратегическая точка. Финальный босс.

Рома замялся у входа, где манекены в кружевах недвусмысленно намекали на то, что внутри продают не шерстяные носки.

— Я тут подожду, — твердо сказал он, скрестив руки на груди. — Там территория повышенной опасности.

— Трусиков испугался? Ладно, стой, цербер. Я быстро.

Я нырнула в царство шелка и кружев. Выбор был огромный. Я набрала несколько комплектов: практичный бежевый, черный кружевной и… один особенный. Изумрудный. Полупрозрачный. Совершенно неприличный и безумно дорогой.

Я зашла в примерочную.

Скинула одежду, оставшись в изумрудном комплекте. Зеркало отразило девушку, которая совсем не походила на ту, что вчера едва не рыдала на скамейке. Грудь высоко вздымалась, кружево облегало бедра, подчеркивая талию.

Сердце застучало быстрее. Не от болезни. От азарта.

Я отодвинула шторку на пару сантиметров и выглянула. Рома стоял недалеко, изучая стойку с пижамами и выглядел так, будто решал сложнейшую тактическую задачу.

— Ром! — позвала я.

Он повернул голову.

— Чего? Карта не проходит?

— Нет. Подойди. Мне совет нужен.

Он нахмурился, но подошел. Встал у шторки, стараясь смотреть в потолок.

— Кира, я в женском белье не разбираюсь. Бери то, что налезет, и пошли.

— Да тут дело не в размере, — я сделала голос капризным. — Подойди.

Я распахнула шторку.

Рома увидев меня в белье, тут же закрыл собой.

Он замер.

Время в маленькой кабинке остановилось. В воздухе повисло такое напряжение, что, казалось, сейчас лопнут лампочки.

Его взгляд скользнул по моим ногам, поднялся к бедрам, задержался на прозрачном кружеве лифа и, наконец, встретился с моими глазами. В его зрачках вспыхнул темный, тяжелый огонь. Тот самый, которого я так добивалась.

Я победила. Я заставила его увидеть во мне женщину.

— Ну как? — спросила, чуть подавшись вперед. — Оценишь? Или скажешь, что для дочери дороговато?

Я ожидала, что он смутится. Что отпрыгнет, покраснеет, начнет читать мораль и задернет шторку.

Но я просчиталась. Я забыла, что дразню не мальчика, а мужчину. Бойца, который привык атаковать в ответ.

Рома не отступил.

Он шагнул внутрь кабинки.

Зеркальная комната мгновенно стала крошечной. Его широкие плечи заполнили все пространство. Он завел руку мне за спину и с грохотом задернул плотную штору, отрезая нас от внешнего мира.

— Рома?.. — мой голос предательски дрогнул. Азарт сменился испугом.

Он не ответил.

Он сделал еще шаг, заставляя меня отступить назад, пока мои лопатки не вжались в холодное зеркало.

Его руки — большие, горячие, тяжелые — легли на талию, там, где заканчивалось кружево трусиков. Он не сжал, но зафиксировал меня так, что я не могла пошевелиться.

— Ты этого хотела? — его голос был тихим, хриплым, вибрирующим где-то у меня в животе. — Поиграть решила? Проверить, из чего я сделан?

Он наклонился ко мне. Его лицо оказалось в опасной близости от моего. Я чувствовала жар, исходящий от его тела, чувствовала запах его парфюма, смешанный с запахом опасности.

Мое сердце колотилось о ребра, как птица в клетке.

— Я просто… спросила… — прошептала, теряя всю свою спесь.

Его ладонь скользнула вверх по моему боку, опаляя кожу. Медленно, властно. Пальцы прошлись по ребрам, зацепили край лифчика, но не двинулись дальше. Это было не ласка, это было предупреждение. Демонстрация силы.

Он прижался ко мне корпусом, вжимая в зеркало. Я почувствовала каждую мышцу его тела. Его бедро вклинилось между моих ног, заставляя меня судорожно вздохнуть.

— Ты думаешь, это шутки, Кира? — прорычал он мне в губы, не касаясь их. — Думаешь, я железный? Ты провоцируешь мужчину, забывая, что перед тобой не плюшевый мишка из твоего детства.

Его рука скользнула на мою шею, большие пальцы чуть надавили на пульсирующую жилку под челюстью. Он заставил меня поднять голову и смотреть ему в глаза. Там была тьма.

— Не делай того, чего не хочешь получить, — жестко сказал он. — Потому что не любой мужчина будет таким галантным, как я. Другой на моем месте уже разложил бы тебя здесь и плевать бы хотел на то, что ты сестра друга.

Я стояла, парализованная этой близостью, этой мощью. Меня трясло.

Он провел большим пальцем по моей нижней губе, чуть оттягивая ее, а потом резко отстранился.

Воздух между нами был наэлектризован до предела.

— Одевайся, — бросил он холодно, уже взявшись за штору. — И чтобы через две минуты была на кассе. Игры кончились.

Он вышел, оставив меня одну в душной кабинке, прижатую к зеркалу, с пылающей кожей и сердцем, которое, кажется, только что пережило свою первую настоящую реанимацию. Без всяких врачей.

* * *

Такси неслось по ночной Москве, разрывая мокрый асфальт шинами, а я сидела на заднем сиденье, вжавшись в дверь, и мечтала исчезнуть. Превратиться в молекулы. Испариться.

В салоне стояла такая тишина, что, казалось, было слышно, как у водителя растут волосы. Рома сидел рядом. Он не смотрел на меня. Он смотрел в окно, и его профиль был высечен из камня. Жесткий, холодный, чужой.

Мои губы все еще горели. Не от поцелуев, которых не было, а от того электричества, что прошило меня в примерочной. Я чувствовала фантомное прикосновение его бедра, тяжесть его руки на моей талии.

Мне было стыдно.

Липкий, горячий стыд заливал меня с головой. Я думала, что я королева драмы, роковая женщина, которая вертит мужчинами. А оказалась глупой малолеткой, которая дернула тигра за усы и теперь трясется, потому что тигр зарычал.

Я скосила глаза на пакеты с покупками, лежащие между нами. Изумрудное белье теперь казалось мне не орудием соблазнения, а уликой моей тупости.

— Ром… — выдавила я. Голос был сиплым, жалким.

Он даже не моргнул.

— Ром, я…

— Заткнись, — ровно произнес он, не поворачивая головы.

Это было не грубо. Это было страшно. Так говорят перед тем, как выстрелить.

Мы проехали еще пару кварталов. Я кусала губы, чувствуя, как внутри нарастает паника. Он молчал. Это молчание давило на грудь сильнее, чем моя сердечная недостаточность.

— Прости меня, — прошептала я, глядя на свои руки, сцепив пальцы в замок. — Я перегнула. Я просто хотела…

— Я везу тебя к Егору, — перебил он.

Меня словно током ударило. Я резко повернулась к нему.

— Нет!

Рома наконец соизволил посмотреть на меня. В его глазах была сталь.

— Да, Кира. Эксперимент окончен. Я не нанимался быть воспитателем для озабоченной нимфетки. Ты хотела поиграть во взрослую жизнь? Поиграла. Теперь домой, в манеж.

— Нет! Ром, пожалуйста! — я схватила его за рукав куртки. — Только не к нему! Не сейчас! Ты же видел, в каком мы состоянии расстались! Он меня убьет морально! Или я его!

— Мне плевать, — он стряхнул мою руку, как назойливое насекомое. — Разбирайтесь сами. Вы родственники. А я пас.

— Рома! — слезы брызнули из глаз сами собой. — Я больше не буду! Честное слово! Я поняла! Я буду сидеть тихо! Я буду ходить в парандже! Пожалуйста, не отвози меня обратно! Я не вынесу!

Водитель такси скосил глаза в зеркало заднего вида, явно наслаждаясь бесплатным спектаклем.

— Шеф, останови здесь, — вдруг рявкнул Рома.

Машина резко затормозила у обочины.

— Выйди покури, — бросил Рома водителю, сунув ему купюру.

Мужик кивнул, взял деньги и растворился в ночи.

Мы остались одни. В полумраке салона, под светом желтых фонарей.

Рома медленно повернулся ко мне всем корпусом. Теперь в его позе не было той отстраненности. Он навис надо мной, заполняя собой все пространство, как тогда в примерочной. Только теперь я не чувствовала азарта. Только животный страх.

— «Больше не будешь»? — переспросил он тихо, с издевкой. — Ты хоть понимаешь, что ты делала, дура?

— Я просто пошутила… — всхлипнула я.

— Пошутила?! — гаркнул он так, что я вжалась в спинку сиденья. — Ты думаешь, у меня там, между ног, рубильник есть? «Вкл» и «выкл»? Думаешь, я посмотрел на тебя, посмеялся и забыл?

Он схватил меня за подбородок, жестко, больно впиваясь пальцами в кожу, заставляя смотреть ему в глаза.

— Слушай меня внимательно, Кира. И запоминай на всю жизнь, потому что второй раз я повторять не буду. Ты думаешь, мир крутится вокруг твоих «хочу» и твоей красивой задницы? Ты думаешь, все мужики — это благородные рыцари, которые будут терпеть твои выходки только потому, что ты сестра друга и у тебя больное сердце?

Его лицо было перекошено от злости. Настоящей, мужской злости.

— Хрен там плавал! Мужик — это животное. Поняла? Жи-вот-но-е. У нас инстинкты работают быстрее, чем мозги. Ты крутишь жопой, ты надеваешь эти прозрачные тряпки, ты лезешь ко мне в штаны глазами — и ты запускаешь механизм, который остановить почти невозможно.

— Но ты же… ты же Рома… — пролепетала я.

— Да, я Рома! — он отпустил мой подбородок и с силой ударил ладонью по сиденью рядом с моей головой. — Я Рома, у которого есть выдержка и совесть. А был бы на моем месте любой другой — тебя бы разложили прямо в той кабинке. Раком поставили бы и вытрахали так, что ты бы забыла, как тебя зовут. И никто бы не спросил, хочешь ты этого или нет.

Я замерла, не в силах дышать. Его слова били наотмашь. Грубые. Грязные. Страшные. Он не подбирал выражений. Он швырял в меня правдой, как камнями.

— Ты думаешь, насилие — это когда маньяк в кустах? Нет, милая. Насилие — это когда ты дразнишь голодного пса, а потом удивляешься, что он откусил тебе руку. Ты думаешь, твоё «нет» или «ой, я пошутила» кого-то остановит, когда у мужика кровь от мозга отлила и в глазах темно?

Он наклонился ко мне, его горячее дыхание обожгло лицо.

— Ты играешь с огнем, Кира. Ты думаешь, ты управляешь ситуацией. А на самом деле ты просто мясо. Свежее, глупое, доступное мясо, которое само прыгает на шампур. Если бы я сегодня не остановился… если бы я позволил себе быть тем, кем я являюсь на самом деле — самцом… ты бы сейчас не ныла тут про «прости». Ты бы сидела в этом такси с порванными трусами и размазанной тушью, и чувствовала бы себя использованной куклой.

Я закрыла лицо руками. Меня трясло. Каждое его слово попадало в цель, разрушая мой розовый мир, где я была неприкасаемой принцессой. Я вдруг физически ощутила свою уязвимость. Свою глупость.

— Ты этого хочешь? — жестко спросил он. — Такой «взрослой жизни» ты хотела? Чтобы тебя трахнули и выкинули, как обертку?

— Нет… — прошептала я сквозь пальцы. — Нет…

— Тогда прекрати вести себя как шлюха, — припечатал он. — Уважай себя. И уважай мужчину, который рядом. Потому что в следующий раз тормоза могут отказать даже у меня. Я не святой, Кира. Я мужик. Ты для меня — красная тряпка. И если ты еще раз хоть намеком, хоть взглядом попробуешь меня спровоцировать — я за себя не ручаюсь.

Повисла тишина. Только мое прерывистое дыхание и шум проезжающих мимо машин.

Я сидела, раздавленная, уничтоженная, но… благодарная. Странно, но его жестокость отрезвила меня лучше любого холодного душа. Он не сюсюкался. Он показал мне бездну, на краю которой я танцевала.

— Я поняла, — тихо сказала, вытирая мокрые щеки. — Я все поняла, Ром. Правда.

Он смотрел на меня еще минуту. Тяжело дышал, успокаиваясь. Потом откинулся на спинку сиденья и потер лицо ладонями.

— Твою мать… — выдохнул он в потолок.

Водитель вернулся, сел за руль, не задавая вопросов.

— Куда едем, командир? — спросил он осторожно.

Рома молчал. Я замерла, ожидая приговора. Сейчас он назовет адрес Егора. И будет прав.

Он скосил на меня глаза. Я сидела, сжавшись в комок.

Рома шумно выдохнул через нос, словно принимая самое идиотское решение в своей жизни.

— Домой, — буркнул он, называя свой адрес. — Поехали домой.

Я подняла на него заплаканные глаза.

— Ты… ты не отвезешь меня?

— Нет, — он отвернулся к окну, скрестив руки на груди, возводя между нами невидимую стену. — Живи. Пока. Но спишь в комнате… И замок на двери закрываешь. Для своей же безопасности.

— Спасибо, — прошептала я.

Он не ответил. Мы ехали дальше в тишине, но теперь это была другая тишина. Не звенящая от напряжения, а тяжелая, усталая. Тишина после бури, которая снесла все лишнее, оставив только голые, неприглядные факты.

Я поняла урок. Раз и навсегда.

Глава 9

Квартира погрузилась в тишину, но это была не та уютная тишина, к которой я привык. Это была тяжелая, давящая тишина, пропитанная обидой и несказанными словами.

Кира ушла в гостевую сразу, как только мы переступили порог. Щелкнул замок. Этот сухой металлический звук резанул меня по нервам сильнее, чем её слезы в такси. На ужин она не вышла. Когда я постучал и спросил, будет ли она есть, из-за двери донеслось глухое: «Я сплю. Не трогай меня».

Я сидел на кухне в полумраке, гипнотизируя бутылку виски, но пить не стал. Только крутил стакан в руках.

Я корил себя. Последними словами крыл. Да, я должен был поставить границы. Да, она заигралась. Но, сука, я был слишком груб. Я перегнул палку, сломал её об колено, растоптал её девичью гордость грязными сапогами. Можно было мягче? Наверное. Но с другой стороны… поняла бы она «мягче»? Она ведь перла напролом, как танк, не видя краев. Ей нужна была встряска.

Но от этого понимания легче не становилось. Перед глазами стояло её лицо в машине — мокрое от слез, испуганное и какое-то… погасшее.

Телефон на столе зажужжал, разрезая тишину противной вибрацией.

Егор.

Я посмотрел на экран, глубоко вздохнул, собираясь с мыслями, и нажал «ответить».

— Да.

— Ром, ты? — голос друга был хриплым, уставшим. — Она у тебя?

— У меня.

— Слава богу, — выдохнул он, и я услышал, как он чиркнул зажигалкой. — Я ей звоню битый час, она трубку не берет. Гудки идут, а ответа нет. С ней все нормально?

— Нормально, — соврал я. — Спит она. Устала.

— Спит… Ну ладно. Пусть спит. Слушай, вы где были-то весь день? Я приезжал. Уже думал в розыск подавать.

— По магазинам ездили, — коротко ответил я, вставая и подходя к окну. — Ей вещи нужны были.

— По магазинам? — Егор хмыкнул, но как-то напряженно. — И как? Успокоилась?

— Ага. Шоковая терапия, Егор. Клин клином вышибают. Потратила немного денег, пар выпустила.

Про кружевное белье, примерочную и то, как я её там чуть не разложил, я, естественно, промолчал. Если Егор узнает хоть про малейший намек на то, что произошло в той кабинке, он приедет сюда с дробовиком. И будет прав.

— Сколько? — деловито спросил он.

— Чего «сколько»?

— Денег сколько потратили? Скинь мне чек или просто сумму скажи, я переведу тебе на карту. Не хватало еще, чтобы ты мою сестру содержал.

Меня это задело. Будто я ему счет выставляю за дружбу.

— Забей, Егор. Не надо ничего.

— В смысле «не надо»? — голос друга стал жестче. — Ром, я серьезно. Ты и так помог, приютил. Я не хочу быть должным. Тем более, деньги есть. Говори сумму.

— Я сказал — забей! — уже рявкнул. — Это подарок. Считай, на прошедшие дни рождения, которые я пропустил, пока в штатах задницу грел.

— Я не возьму подачки, Рома! — взвился он. — Это моя сестра, моя ответственность! Я верну тебе деньги, блядь, скажи сколько!

— Да пошел ты со своими деньгами! — я сжал телефон так, что пластик скрипнул. — Угомонись. Я не обеднею. Считай, что я инвестировал в её хорошее настроение, чтобы она мне квартиру не разнесла.

Егор помолчал, сопя в трубку. Он ненавидел, когда за него платили, но спорить со мной, когда я в таком тоне, было бесполезно.

— Ладно, — буркнул он неохотно. — Хер с тобой, олигарх хренов. Сочтемся потом.

Повисла пауза. Я слышал, как он затягивается сигаретой.

— Ром… когда мне за ней приехать?

Я напрягся.

— В смысле?

— Ну, домой её забрать. Завтра утром нормально будет? Я перед работой заскочу. Или сейчас могу, если она проснется. Мне с ней поговорить надо, извиниться. Я вчера… перебрал лишнего. Наговорил дерьма.

Я посмотрел на закрытую дверь гостевой комнаты. Вспомнил её пустой взгляд на скамейке. «Я не вернусь туда».

— Не надо приезжать, Егор, — медленно произнес я.

— Чего?

— Она не поедет.

— Ром, не гони. Она моя сестра, она живет со мной. Попсиховала и хватит. Я приеду и заберу её. Ей таблетки пить надо, режим соблюдать.

— Таблетки я ей купил, — отрезал я. — И режим она соблюдает. Она спит. А насчет возвращения… Она сама решит, когда вернется. Захочет завтра — привезу. Не захочет — останется здесь столько, сколько нужно.

В трубке повисла тишина, от которой веяло холодом.

— Ты сейчас серьезно? — голос Егора стал низким, угрожающим. — Она ребенок, Ром. Больной ребенок. Она не может решать такие вещи. Ей операция предстоит через месяц! Какое нахер «сама решит»? Она сейчас на эмоциях дров наломает, а разгребать мне!

Меня прорвало. Весь день, вся эта ситуация, её слова про «черную дыру», его пьяные откровения — всё это ударило в голову горячей волной.

— Да хватит уже из неё инвалида делать! — заорал я в трубку, не сдерживаясь. — «Ребенок», «больная», «не может решать»! Ты себя слышишь, Егор?! Ей девятнадцать лет! Девятнадцать, сука! А вы с родителями всю жизнь её в клетке держали, как хомячка! «Кирочке нельзя», «Кирочка упадет»! Теперь ты этот поводок натянул так, что она дышать не может!

— Не лезь не в свое дело! — гаркнул он в ответ. — Ты не знаешь, каково это — вытаскивать её с того света!

— Да знаю я! — перебил я его. — Но ты её не спасаешь, ты её душишь! Ты её чувством вины кормишь вместо завтрака! Ты вчера ей в лицо сказал, что она тебе жизнь ломает! А теперь хочешь запереть обратно в четыре стены, чтобы она сидела и ждала, пока её разрежут? Дай девчонке воздуха, блядь! Дай ей самой решить хоть что-то в этой жизни! Пусть она хоть раз почувствует, что она человек, а не диагноз в твоей медицинской карте!

— Ром, заткнись…

— Нет, ты слушай! Она у меня останется. Пока сама не скажет, что хочет к тебе. И если ты приедешь и начнешь её силой тянуть — мы с тобой, брат, очень крупно поссоримся. Я её в обиду не дам. Даже тебе.

На том конце провода было слышно только тяжелое дыхание. Егор был в бешенстве. Я чувствовал это через расстояние.

— Ты берега попутал, Романов, — процедил он ледяным тоном. — Ты возомнил себя героем-спасителем? Думаешь, ты лучше знаешь, что ей нужно?

— Я думаю, что ей нужно, чтобы от неё отстали.

— Смотри, не заиграйся, — в голосе Егора появились стальные нотки, от которых у меня шерсть на загривке встала дыбом. — И запомни одну вещь. Только попробуй… только попробуй к ней прикоснуться.

Я замер. Кровь ударила в виски.

— Ты о чем?

— Ты знаешь о чем, — выплюнул он. — Я тебя, кобеля, знаю как облупленного. У тебя на баб тормозов нет. Но это — моя сестра. Моя, блядь, сестра! А не твоя очередная девица.

— Не «очередная девица», говоришь? — тихо переспросил я, чувствуя, как внутри закипает черная, вязкая ярость. Перед глазами поплыли красные круги. — Ах ты сука…

Меня тряхануло. Не от страха — от омерзения и злости. Его слова попали в точку, в самое больное, кровоточащее место, которое я сам себе расковырял несколько часов назад в примерочной. Но слышать это от него? От лучшего друга? Это было как получить кастетом в челюсть.

— Ты совсем там мозги пропил, Егор? — прорычал я в трубку, уже не контролируя громкость. — Ты меня за кого держишь? За животное? За насильника? Ты, блядь, берега-то не путай! Это ты сейчас о своей сестре так говоришь или о моих блядях?

— Я говорю о тебе, Рома! — рявкнул он в ответ. — Я знаю, как ты на баб смотришь!

— Да пошел ты на хер со своим знанием! Ты, мудак, сейчас не обо мне печешься, а о своей заднице! Боишься, что кто-то испортит твою идеальную куклу, которую ты в банку закатал?

— Заткнись! Не смей так про неё!

— Еще раз заикнешься про то, что я могу её обидеть или воспользоваться… я забуду, что мы с тобой в одной песочнице выросли. Я её пальцем не тронул! Я, в отличие от тебя, пытаюсь сделать так, чтобы она улыбаться начала, а не рыдала в подушку из-за того, что брат-мудак считает её обузой!

— Я не считаю её обузой! — голос Егора сорвался на визг.

— Считаешь! И она это знает! Поэтому она здесь, а не у тебя!

Повисла пауза. Тяжелая, звенящая, наполненная только нашим бешеным дыханием. Мы оба перешли черту. Наговорили того, что нельзя отмотать назад.

— Короче, — выплюнул я, когда немного отдышался. — Разговор окончен. Она останется у меня. Захочет уйти — я её держать не буду. Но ты сюда не приедешь. Появишься на пороге без её разрешения — спущу с лестницы. Ты меня знаешь, Егор. Я это сделаю.

— Ты пожалеешь, Романов, — глухо, с ненавистью произнес он. — Если с её головы хоть волос упадет…

— Иди проспись, — оборвал его и нажал отбой.

Телефон полетел на диван.

Меня колотило. Адреналин бурлил в крови, требуя выхода. Я прошелся по кухне, как тигр в клетке, сжимая и разжимая кулаки. Хотелось что-нибудь разбить. Разнести эту чертову кухню в щепки.

«Очередная девица».

«Не смей на неё лезть».

Сука.

Я ударил кулаком в стену. Боль немного протрезвила. Костяшки саднило, но это было лучше, чем то гадкое чувство внутри.

Самое паршивое было в том, что Егор был прав. Отчасти прав. Я хотел её. Я смотрел на неё не как на сестру друга. И в той примерочной я был в миллиметре от того, чтобы подтвердить его худшие опасения. Я был тем самым кобелем, о котором он говорил.

Но именно поэтому меня так взбесило его обвинение. Он ткнул меня носом в мое собственное дерьмо.

Я подошел к раковине, плеснул холодной воды в лицо. Капли стекали за шиворот, остужая горячую кожу.

В квартире было тихо. Слишком тихо после моего ора.

Я медленно повернул голову в сторону коридора. Дверь в гостевую была всё так же закрыта. Слышала она? Стены здесь толстые, но я орал так, что, наверное, соседи перекрестились.

— Блядь, — выдохнул я в пустоту.

Я сполз по кухонному шкафчику на пол и закрыл лицо руками. Ситуация из просто сложной превратилась в катастрофу. И я, кажется, только что собственноручно поджег фитиль.

— С Егором говорил?

Тихий голос раздался совсем рядом. Я вздрогнул, выныривая из своих мрачных мыслей, и открыл глаза.

Кира стояла в проеме коридора. Босая, в моей огромной футболке, скрестив руки на груди. Она смотрела на меня сверху вниз, и в её глазах не было ни сна, ни страха. Только понимание.

— Слышала, да?

Она кивнула и подошла ближе. Опустилась на корточки, а потом просто села рядом со мной на холодный кафель, прижавшись спиной к соседнему шкафчику.

— Думаю, слышали даже в соседнем подъезде, — она криво улыбнулась. — Я все ждала, когда ОМОН дверь выбивать начнет. Ты громкий, Рома.

— Профессиональная привычка, — буркнул я, чувствуя, как присутствие рядом живого, теплого человека немного разгоняет ту тьму, что сгустилась внутри. — Нужно перекрикивать рев толпы.

Мы помолчали. Я смотрел на свои сбитые костяшки, она — на телефон, валяющиеся у дивана.

— Не стоило из-за меня ссориться с другом, — тихо сказала она, глядя перед собой. — Вы же столько лет вместе. Братья. А я… я просто проблема. Я могу уехать, Ром. Прямо сейчас. Вызову такси и…

Я повернул голову и посмотрел на неё в упор.

— Ты хочешь этого?

Кира замерла. Она хотела сказать «да», я видел, как дернулись её губы. Гордость требовала уйти. Но в глазах плескался страх одиночества.

Она отрицательно покачала головой.

— Нет. Не хочу.

— Тогда оставайся.

Я протянул руку, обнял её за плечи и жестко, но бережно притянул к себе. Она не сопротивлялась. Уткнулась носом мне в грудь, туда, где гулко билось сердце, и выдохнула, словно держала этот воздух в себе весь вечер.

Я положил подбородок ей на макушку, вдыхая запах её волос — шампунь и что-то сладкое, девичье.

— И за слова в машине… — начал я глухо, чувствуя необходимость закрыть этот гештальт. — Извини. Я перегнул. Был груб. Не надо было так с тобой.

Кира отстранилась ровно настолько, чтобы заглянуть мне в лицо.

— Не за что извиняться, — твердо сказала она. — Ты все правильно сказал. Каждое слово. Мне нужно было это услышать. Ты снял с меня розовые очки, Ром. Жестко, но эффективно. Я вела себя как дура. Больше не буду.

— И поэтому ты снова в одной футболке?

Она пустила глаза и посмотрела на себя, а потом вжала голову в плечи.

— Блин...

— Ладно, — кивнул я. — Проехали. Мир?

— Мир, — она слабо улыбнулась, но тут же стала серьезной. Покусывая губу, она явно решалась на что-то. — Ром… а ты мне поможешь? Еще раз?

Я напрягся, ожидая подвоха.

— Смотря в чем. Если опять помогать выберать белье, тут я пас.

— Нет, — она отмахнулась. — Урок получен. Дело в деньгах. Точнее, в их, отсутствие. Я хочу заработать. Сама.

— Похвально. И как?

— Я хочу попробоваться на кастинге.

— В каком еще кастинге? — я нахмурился.

— В модели, — выпалила она на одном дыхании. — Фотомодели. Каталоги, реклама, может, показы.

Я не сдержался и усмехнулся.

— Серьезно? Моделинг?

Кира тут же насупилась, в её глазах вспыхнул тот самый огонек неуверенности, который она так старательно прятала за маской стервы.

— Что? Думаешь, не подойду? — она вздернула подбородок, готовая защищаться. — Ростом не вышла? Или лицом?

— Дура ты, — я покачал головой, разглядывая её идеальные черты лица, высокие скулы и эти бесконечные ноги, которые сейчас были поджаты под себя. — Подойдешь еще как. Ты красивее половины тех вешалок, которых я видел на обложках. Просто… это гадюшник, Кира. Похлеще, чем бои без правил.

— Я справлюсь, — упрямо сказала она. — Я не хрустальная.

Смотрел на неё и понимал: она действительно этого хочет. Ей нужно это не ради славы, а ради независимости. Чтобы перестать быть «нахлебницей» для Егора.

— Но лезть туда с улицы — гиблое дело, — продолжил я, переключаясь в режим решения проблем. — Попадешь к каким-нибудь мутным фотографам, которые тебя в подвале снимать будут для сайтов знакомств. Или еще хуже.

— Поэтому я и прошу помощи, — она смотрела на меня с надеждой.

— Есть у меня кое-какие контакты. Знакомая одна, букер в крупном агентстве. Нормальном, проверенном. Мы с ней пересекались пару раз по рекламным контрактам. Я позвоню ей завтра. Спрошу, когда у них открытые кастинги или снепы можно сделать.

Глаза Киры расширились, в них загорелся такой восторг, что в кухне стало светлее.

— Серьезно? Ты позвонишь?

— Позвоню, — кивнул я. — Если ты этого хочешь — почему нет.

Она порывисто обняла меня, крепко сжимая шею руками.

— Спасибо! Спасибо, Рома! Ты лучший!

Я аккуратно похлопал её по спине, стараясь не думать о том, как приятно ощущать её тепло.

— Погоди радоваться, — осадил я её, когда она отстранилась. — Есть одно «но».

— Какое?

— Егор будет в ярости. В бешенстве. Он считает, что тебе нужно лежать в кровати и пить кефир, а не по подиуму скакать. Если он узнает, что я тебе помог в это влезть — он меня точно закопает.

Кира выпрямилась. Её лицо стало жестким, взрослым.

— Мне плевать, что скажет Егор, — чеканя каждое слово, произнесла она. — Сам сказал: я уже не ребенок. Мне девятнадцать, Ром и я могу делать то, что хочу. И работать там, где захочу.

Я усмехнулся. В этой девчонке был стержень. И этот стержень мне чертовски нравился.

— Ладно, бунтарка, — я поднялся с пола и протянул ей руку. — Вставай. Завтра начнем делать из тебя звезду. А сейчас — спать. Режим никто не отменял.

Глава 10

Кира

Студия находилась в старом кирпичном здании бывшей фабрики, где-то в лабиринтах переулков Китай-города. Лифт не работал, и мы поднимались на пятый этаж пешком. Я старалась дышать носом, чтобы Рома не заметил, как у меня сбилось дыхание уже на третьем пролете. Мое сердце предательски колотилось, напоминая, что я тут не совсем легально. Не в смысле закона, а в смысле законов физиологии.

— Живая? — Рома остановился на площадке, окинув меня критическим взглядом.

— Живее всех живых, — соврала я, поправляя лямку топа. — Просто экономлю кислород перед стартом.

Он хмыкнул, но руку все же под локоть подставил, помогая преодолеть последние ступени.

За тяжелой металлической дверью открылся другой мир. Огромный лофт, залитый слепящим белым светом софтбоксов. Громкая, ритмичная музыка, от которой вибрировал пол. Запах лака для волос, горячей пыли от прожекторов и дешевого кофе.

И девушки. Много девушек.

Они сидели вдоль стен, уткнувшись в телефоны. Высокие, нереально худые, с лицами, стертыми влажными салфетками до состояния чистого холста. Глядя на их острые коленки и ключицы, о которые можно было порезаться, я вдруг почувствовала себя… лишней. Слишком «много» меня было для этого места. Слишком широкие бедра, слишком явная грудь, слишком живой румянец.

— Ром, — прошептала я, вцепившись в его рукав. — По-моему, мы ошиблись дверью. Тут кастинг для вешалок, а я скорее… уютное кресло.

— Отставить панику, — буркнул он мне на ухо. — Ты не кресло. Ты Феррари среди велосипедов. Выше нос.

Его уверенность действовала как транквилизатор. Рома здесь выглядел инородным телом — огромный, бородатый, в черной толстовке, он возвышался над местными субтильными фотографами и стилистами как медведь, забревший на выставку пуделей. Но именно это давало мне чувство защищенности.

К нам подошла женщина лет сорока. Короткая стрижка «пикси», массивные очки в роговой оправе, черная водолазка. Она выглядела так, словно питалась исключительно сигаретным дымом и искусством.

Это была Алиса, та самая знакомая Ромы.

— Романов! — она раскинула руки, но обнимать его не стала, только похлопала по плечу. — Сто лет, сто зим. Я думала, тебя в Америке украли для съемок в ремейке «Терминатора».

— Не договорились по гонорару, — усмехнулся Рома. — Алис, знакомься. Это Кира.

Женщина повернулась ко мне. Её взгляд за секунду трансформировался из дружелюбного в профессионально-сканирующий. Она разобрала меня на пиксели, оценила костную структуру, кожу, волосы, фигуру. Я почувствовала себя бабочкой под микроскопом.

— Хм, — выдала она, наконец. — Нестандарт.

У меня внутри всё упало.

— Совсем плохо? — спросила я, стараясь держать лицо.

— Наоборот, — Алиса хищно улыбнулась. — Сейчас в тренде «героиновый шик» уже отходит. Всем надоели скелеты. Сейчас ищут… витальность. Жизнь. А в тебе жизни — хоть отбавляй. Раздевайся.

— В смысле? — я поперхнулась.

— До белья, детка. Снепы делать будем. Никакого макияжа, волосы в хвост, каблуки снять. Хочу видеть базу.

Рома деликатно отошел к окну, делая вид, что очень заинтересован видом на кирпичную стену соседнего здания. Я зашла за ширму, стянула джинсы и футболку, оставшись в простом черном белье, которое мы купили вчера.

Когда я вышла на белый фон, меня трясло. Я привыкла прятаться за одеждой, за макияжем, за сарказмом. А здесь нужно было стоять практически голой, без защиты, под прицелом объектива.

— Встань ровно, руки по швам, пятки вместе, — командовала Алиса, настраивая камеру. — Не улыбайся. Смотри сквозь меня. Повернись. Профиль. Спина. Волосы собери.

Затвор камеры щелкал, как кнут.

— Зажата, — констатировала Алиса, опуская фотоаппарат. — Ты как деревянная, Кира. Чего боишься? Я не кусаюсь.

— Я не боюсь, — огрызнулась я. — Просто непривычно.

— Не верю. В глазах страх. Убери его. Дай мне эмоцию. Злость, страсть, скуку — что угодно, кроме испуганного олененка.

Я посмотрела в сторону Ромы. Он стоял у стены, скрестив руки на груди, и смотрел куда угодно, но не на меня.

Я вспомнила вчерашнее такси. Его слова. Его грубость. И свою реакцию на эту грубость.

Злость? Пожалуйста.

Я вернула взгляд в камеру. Представила, что объектив — это Егор, который запрещает мне жить. Или моя болезнь, которая тикает внутри бомбой замедленного действия. Или Рома, который отверг меня, но продолжает смотреть так, будто хочет сожрать.

Я выпрямилась. Расправила плечи. Вздернула подбородок.

— Так лучше? — спросила я с вызовом.

Алиса замерла. Потом медленно подняла камеру.

— О да, — прошептала она. — Вот это уже интересно. Не теряй это. Смотри на меня так, будто хочешь меня убить, но перед этим — соблазнить.

Щелк!

— Отлично! Голову чуть ниже. Взгляд исподлобья. Рот приоткрой, но не сильно. Дыши ртом. Да!

Вспышки начали слепить глаза, но я вошла в ритм. Я вдруг почувствовала своё тело не как обузу, не как больной механизм, а как инструмент. Я могла управлять им. Поворот бедра, наклон головы, игра волос. Я была красивой. Я была сильной.

— Стоп! — крикнула Алиса через десять минут.

Она опустила камеру и посмотрела на экранчик. Потом перевела взгляд на меня, потом на Рому.

— Романов, ты где этот алмаз откопал? — спросила она, не скрывая восторга.

Рома отлип от стены и подошел ближе, смотря только на Алису.

— Места надо знать, — усмехнулся он. — Ну как? Есть потенциал?

— Потенциал? — Алиса рассмеялась, подходя ко мне. — Девочка — огонь. Камера её любит. У неё лицо… как бы сказать… кинематографичное. В ней драма есть. Глубина. Обычно приходят пустышки красивые, а тут… тут история в глазах.

Она повернула экран камеры ко мне.

С фото на меня смотрела незнакомка. Черно-белый снимок. Ни грамма косметики. Влажные, слегка растрепанные волосы. И глаза. Огромные, темные, полные какой-то дикой, первобытной тоски и силы одновременно. Это была не «сестренка друга». Это была женщина, которая знает, что такое боль.

— Офигеть… — выдохнула я. — Это я?

— Ты, дорогая, ты, — Алиса довольно кивнула. — Слушай, у меня через неделю съемка для лукбука одного питерского бренда. Гранж, рок-н-ролл, кожа. Мне нужно лицо. Новое, свежее, но с характером. Хочешь?

Я замерла. Сердце сделало кульбит.

— Я? Съемка? Настоящая?

— Ну не игрушечная же. Гонорар, конечно, для новичка небольшой, но для портфолио — бомба. Ну так что?

Я посмотрела на Рому. Он едва заметно кивнул.

— Я согласна! — выпалила я. — Конечно, согласна!

— Вот и отлично, — Алиса хлопнула в ладоши. — Контракт скину тебе на почту. Рома, ты, я так понимаю, за агента?

— Вроде того, — кивнул он. — За старшего брата, агента и вышибалу в одном лице.

— Тогда следи, чтобы она не похудела ни на грамм, — строго сказала Алиса, тыкая в меня пальцем. — Эти бедра и эта грудь — её фишка. Если превратится в сушеную воблу — я её снимать не буду. Поняла?

— Поняла, — я улыбнулась так широко, что заболели скулы. — Обещаю есть бургеры на ночь.

* * *

Мы вышли из студии на улицу. Москва встретила нас серым небом и мелким дождем, но мне казалось, что светит солнце. Меня переполнял адреналин. Я сделала это! Я не просто красивая кукла, я могу работать, я могу быть кем-то!

— Ну что, звезда? — Рома открыл передо мной дверь каршеринга. — Корона не жмет?

Я плюхнулась на сиденье, сияя.

— Жмет, но я потерплю. Рома! Ты слышал? Она сказала «огонь»! Она меня на съемку позвала!

Он сел за руль, завел мотор и посмотрел на меня. В его глазах плясали смешинки, но где-то на дне таилась та самая теплота, по которой я скучала три года.

— Слышал, слышал. Не глухой. Ты молодец, Кир. Правда. Держалась отлично.

— Я думала, в обморок упаду сначала, — призналась я, когда мы тронулись с места. — Но потом посмотрела на тебя… и разозлилась.

— Разозлилась? — он выгнул бровь. — На меня? За что?

— За то, что ты такой… непробиваемый. Стоял там, и даже не смотрел. Мне захотелось тебе доказать, что я не просто «мелкая». Что во мне тоже есть… ну, что-то есть.

Рома помолчал, перестраиваясь в левый ряд.

— Я знаю, что в тебе есть, Кира, — тихо сказал он, глядя на дорогу. — Я это еще три года назад увидел. Поэтому и сбежал тогда в Америку.

Я замерла. Внутри всё оборвалось.

— Что? — переспросила я шепотом. — Ты сбежал… из-за меня?

Он сжал руль так, что кожа на костяшках побелела.

— Забудь, — отрезал он резко. — Ляпнул не подумав. Тема закрыта.

— Нет уж, погоди! — я повернулась к нему всем корпусом, игнорируя ремень безопасности, который впился в шею. — Ты не можешь просто так кинуть такую фразу и сказать «забудь»! Ты уехал, потому что… что?

Он резко затормозил на светофоре. Повернулся ко мне. В его глазах снова была та тьма, что и в примерочной, но теперь в ней мешалась усталость.

— Потому что ты была ребенком, Кира. А я смотрел на тебя и думал о вещах, за которые попадают в ад. Я уехал, чтобы не сломать жизнь тебе и дружбу с Егором. Думал, пройдет. Перебешусь, остыну.

Он усмехнулся — горько, зло.

— А вернулся — и понял, что ни хрена не прошло. Стало только хуже. Ты теперь взрослая. И ты, черт возьми, везде. В моей квартире, в моей машине, в моих мыслях. И я не знаю, что с этим делать, потому что ты все еще сестра моего брата, и у тебя сердце, которое может остановиться от любого стресса.

Я смотрела на него, оглушенная этим признанием. Пазл сложился. Его холодность, его грубость, его побег — это всё была защита. Не от меня. От себя самого.

Мое сердце колотилось как бешеное, но не от страха.

— Ого, так мне не показалось — усмехаюсь — ты меня хочешь?

— Зеленый, — вместо ответа рыкнул он, вдавливая педаль газа так, что меня вжало в кресло.

Машина рванула с места, оставляя позади перекресток и мою попытку вывести его на чистую воду. Но я не собиралась отступать. Адреналин от успешного кастинга смешался с каким-то диким, пьянящим чувством победы. Я нащупала его болевую точку. И, черт возьми, мне нравилось на нее давить.

— Ты не ответил, — пропела я, поворачиваясь к нему и нагло рассматривая его профиль. На скулах у него играли желваки. — Молчание — знак согласия?

Рома сжал руль так, что кожа на его костяшках побелела еще сильнее. Он смотрел строго вперед, на мокрый асфальт, словно там транслировали финал чемпионата мира.

— Кира, — его голос звучал предупреждающе низко. — Не беси меня. Я за рулем.

— А я просто спрашиваю. Ты же сам сказал: «тема закрыта». А я вот думаю, что мы только начали, — я закусила губу, чувствуя, как сердце стучит где-то в горле. Врачи бы меня убили за такой пульс, но к черту врачей. — Значит, ты сбежал в Америку, потому что боялся сорваться? На «ребенка»?

Он резко выдохнул через нос, как разъяренный бык.

— Я не сбежал. Я совершил тактическое отступление. Чтобы сохранить рассудок и свободу. Статья сто тридцать четыре, помнишь?

— Но теперь мне девятнадцать, — напомнила я шепотом, наклоняясь чуть ближе к его плечу. — Статьи нет. Срока давности тоже. Что теперь тебя останавливает, дядя Рома? Дружба с Егором? Или ты просто трусишь?

Машину качнуло — он резко перестроился в правый ряд и затормозил у обочины.

Рома отстегнул ремень, повернулся ко мне и навис надо мной, заполняя собой все пространство салона. В его глазах полыхал темный огонь, от которого у меня внутри все сладко сжалось.

— Хочешь правду? — тихо спросил он. — Да. Хочу.

Я перестала дышать. Одно дело — догадываться, другое — слышать это вот так. Прямо в лицо. Без купюр.

— Я хотел тебя три года назад, когда ты ходила в этих дурацких шортах и облизывала ложки, — продолжал он, чеканя каждое слово. — И я хочу тебя сейчас, когда ты сидишь тут вся такая красивая и наглая, и думаешь, что держишь бога за бороду. Но есть одно «но», Кира.

— Какое? — выдохнула я.

— Хотеть — не значит брать, — он криво усмехнулся, но в этой усмешке было больше горечи, чем веселья. — Я не животное, чтобы кидаться на все, что блестит. Ты — сестра моего брата. Ты — девушка, у которой через месяц сложная операция. Ты для меня — табу в квадрате. И то, что у меня встает, когда ты рядом, — это моя проблема. Не твоя. И решать я ее буду сам.

Он отстранился, снова защелкнул ремень и включил поворотник.

— Тема закрыта, Кира. Окончательно. Больше мы к этому не возвращаемся. Живем как соседи. Я помогаю тебе с карьерой, ты не лезешь мне в душу и в штаны. Договорились?

Я откинулась на спинку сиденья, глядя на него с новым интересом. Он выстроил стену. Высокую, бетонную, с колючей проволокой.

— Договорились, — легко согласилась я.

Он подозрительно покосился на меня, ожидая подвоха, но я лишь невинно улыбнулась и отвернулась к окну.

Глава 11

— Домой? — спросил, когда немного успокоился.

Кира сидела рядом и ее будто совсем не смутило то, что я сказал. Вот от слова вообще. Она ерзала в кресле, крутила радио, то и дело поглядывая на меня сияющими глазами.

— Нет! — заявила она категорично. — Какой домой? Я слишком живая для дома. Ром, я хочу отпраздновать.

— Шампанское нельзя, — напомнил я, включая поворотник. — Танцы на столе — тоже, я морально не готов.

— Да ну тебя с твоим алкоголем. Я хочу… — она задумалась, глядя в окно на серую московскую осень, а потом вдруг хлопнула в ладоши. — Каток! Я видела вывеску в торговом центре, который мы проезжали. Крытый каток!

Я чуть руль не выпустил.

— Кира, ты серьезно? Ты и лед? Ты на ровном асфальте спотыкаешься.

— Я отлично держу равновесие! — возмутилась она. — И вообще, это моя мечта. Скользить, ветер в волосах, романтика… Ну пожалуйста, Ром! Я никогда не стояла на коньках. А вдруг я умру и так и не узнаю, что такое «тулуп»?

Запрещенный прием. Она знала, что после слов «а вдруг я умру» я сделаю все, что угодно. Даже если придется надеть пачку и станцевать “Лебединое озеро”.

— Ладно, — вздохнул я, разворачиваясь. — Но если ты сломаешь ногу, я Егору скажу, что это ты сама на меня упала.

* * *

Я чувствовал себя гигантом в стране лилипутов. Прокатные коньки жали, лед выглядел подозрительно твердым, а вокруг носились дети, которые катались лучше, чем наша сборная по хоккею.

Кира, зашнурованная в белые фигурные коньки, выглядела боевой и решительной. Ровно до того момента, пока не шагнула на лед.

Ее ноги тут же разъехались в разные стороны, как у новорожденного жирафа. Она взвизгнула, замахала руками, пытаясь ухватиться за воздух, и неминуемо рухнула бы, если бы я не поймал ее за шиворот пуховика.

— «Отлично держу равновесие», говоришь? — хмыкнул я, ставя ее вертикально.

Кира вцепилась в мой рукав мертвой хваткой. Глаза у нее были по пять рублей.

— Это лед бракованный! — заявила она, пытаясь собрать ноги в кучу. — Он слишком скользкий! Почему никто не предупредил, что он настолько скользкий?

— Это физика, детка. Сила трения стремится к нулю.

— Ром, не умничай, а держи меня! Я сейчас сяду на шпагат, и это будет финал моей модельной карьеры!

Я рассмеялся. Впервые за долгое время — искренне, легко.

Мы двинулись вдоль бортика. Это было жалкое зрелище. Я ехал спиной вперед, держа ее за обе руки, а Кира семенила мелкими шажками, согнувшись в три погибели и смотря исключительно себе под ноги.

— Выпрямись, — командовал я. — Колени мягче. Смотри на меня, а не на лед. Он никуда не денется.

— Я не могу! У меня ноги живут своей жизнью! Они хотят разъехаться и жить отдельно!

Она была смешная. В дурацкой вязаной шапке, с красным носом, перепуганная и упрямая.

— Давай, мелкая. Доверься мне. Я не дам тебе упасть.

Я потянул ее на себя, набирая небольшую скорость.

— А-а-а! Рома, тормози! Мы разобьемся!

— Не ори, распугаешь детей. Просто скользи. Вот так. Левой, правой.

Постепенно она поймала ритм. Ее хватка на моих руках чуть ослабла. Она подняла голову, посмотрела на меня, и на ее лице появился детский восторг.

— Еду! Рома, я еду! Офигеть!

Она улыбалась так широко, что у меня внутри что-то екнуло. В этот момент она была такой… настоящей. Не больной, не проблемной, не «сестрой друга». Просто счастливой девушкой.

И тут какой-то мелкий пацан на хоккейных коньках подрезал ее.

Кира дернулась, потеряла равновесие и полетела назад.

Я среагировал на инстинктах. Рванул ее на себя, перехватывая за талию, чтобы не дать удариться затылком об лед. Но инерция — бессердечная стерва.

Мы упали вместе.

Глухой удар, скрежет лезвий, и вот мы лежим посреди катка. Я снизу, выступая в роли амортизатора, Кира — сверху, распластавшись на мне.

На секунду повисла тишина.

— Ты цела? — прохрипел я, чувствуя, как лед холодит спину через куртку.

Кира приподняла голову. Ее лицо оказалось в сантиметрах от моего. Шапка съехала набок, выбившиеся пряди волос щекотали мне щеку.

— Вроде да, — прошептала она. — А ты? Я тебя не раздавила?

— Ты весишь как пушинка, не льсти себе.

Она не спешила вставать. И я не спешил ее скидывать.

Мы лежали на льду, глядя друг другу в глаза. Вокруг шумели люди, играла какая-то попса, но для меня звук выключили. Я чувствовал тяжесть ее тела на своем, чувствовал, как ее бедро прижимается к моему, как ее дыхание — теплое, пахнущее мятной жвачкой — касается моих губ.

В ее серых глазах плескался испуг, который медленно сменялся чем-то другим. Темным. Тягучим.

Она облизнула губы.

Мой взгляд упал на ее рот. Внутри вспыхнул пожар, мгновенно растопивший лед под спиной. Мне дико, до боли захотелось податься вперед. Преодолеть эти жалкие сантиметры. Поцеловать ее здесь, у всех на виду, наплевав на Егора, на мораль, на всё.

— Ром… — выдохнула она, и ее зрачки расширились.

Я сжал ее талию чуть крепче, чем следовало.

«Нельзя, — орала сирена в голове. — Нельзя, идиот!»

— Встаем, — резко сказал я, и мой голос прозвучал грубее, чем я хотел. — Застудишься. Тебе нельзя на холодном.

Я практически столкнул ее с себя и быстро поднялся, подавая ей руку.

Кира приняла помощь, но в ее взгляде мелькнуло разочарование.

— Да, — тихо сказала она, отряхиваясь и пряча глаза. — Холодно. Поехали домой?

— Поехали.

Глава 12

Мешок весил килограммов восемьдесят, но сейчас он казался мне пушинкой. Я вбивал в него кулаки с такой яростью, будто это был не кусок кожи, набитый ветошью, а все мои проблемы, спрессованные в один цилиндр.

Бах! Левый джеб. Бах! Правый кросс. Бах-бах-бах! Серия по корпусу.

Пот заливал глаза, щипал ссадины на костяшках, футболка прилипла к спине, но я не останавливался. Мне нужно было сжечь этот яд. Вытравить его из крови физической болью и усталостью.

Я не ночевал дома.

После нашего разговора в машине, когда я так благородно обозначил границы и заявил, что «тема закрыта», я понял одну простую вещь: если я сейчас вернусь в квартиру, где за тонкой стенкой спит Кира, я сдохну. Или сорвусь.

Мой организм требовал разрядки. Мозг, отравленный запахом ее духов и видом ее ног в моей футболке, вопил о необходимости переключиться. Клин клином, так?

Поэтому я поехал не домой. Я поехал к Вике.

Вика была моей «боевой подругой». Никаких обязательств, никаких чувств. Просто секс, когда нам обоим скучно или одиноко. Идеальный вариант, чтобы забыться.

Ага, как же.

Воспоминание о прошедшей ночи заставило меня ударить по мешку так, что цепь жалобно скрипнула.

Это было фиаско. Полный, позорный провал.

Вика старалась. Она была горячей, активной, делала всё как надо. Но я… я был не с ней. Мое тело было в постели с блондинкой, а голова — в чертовой примерочной с брюнеткой.

Я закрывал глаза и видел серые глаза Киры. Чувствовал фантомный запах ее кожи.

И в самый ответственный момент, когда мы уже были на финишной прямой, мой язык, предатель, живущий своей жизнью, выдал:

— Кира…

Шепотом. На выдохе.

Эффект был мгновенным. Вика замерла. Потом слезла с меня, включила свет и влепила пощечину. Вторую за два дня. Статистика, однако.

— Пошел вон, — сказала она ледяным тоном. — К своей Кире. И чтобы духу твоего тут не было.

Я даже не пытался оправдываться. Молча оделся и ушел, оставив ее злой, а себя — с ноющей болью в паху и чувством, что я последний мудак на планете. Не кончил. Не забылся. Только хуже сделал.

Бах!

Удар вышел смазанным, я чуть не вывихнул кисть.

— Ты мешок убить хочешь или себя?

Голос Егора раздался за спиной неожиданно. Я даже не слышал, как он вошел в зал.

Я остановил снаряд рукой, тяжело дыша. Повернулся.

Егор стоял у канатов ринга, держа в руках стаканчик с кофе. Выглядел он помятым, под глазами залегли тени. Видимо, совесть и похмелье устроили ему веселую ночку.

— Техника плывет, — заметил он, делая глоток. — Слишком много агрессии, Ром. Ты не бьешь, ты психуешь. Стиль поменялся. Раньше ты был снайпером, а сейчас как мясник с топором.

— Плохая ночь, — буркнул я, стягивая перчатки зубами. — Не выспался.

— Понимаю, — кивнул Егор. Он поставил кофе на тумбу и подошел ближе. — Я тоже глаз не сомкнул.

Он помолчал, глядя в пол.

— Она трубку не берет, Ром. Я ей сообщений двадцать отправил. И звонил. Тишина. Она меня в черный список кинула, что ли?

— Нет, — я подошел к кулеру, налил воды. Руки слегка дрожали от напряжения. — Просто не хочет говорить. Дай ей время, Егор. Не дави. Она сейчас как ежик — иголки выставила и сидит в обороне. Остынет — сама наберет.

— Да сколько ждать-то? — взвился он. — Операция через месяц! Нам анализы сдавать надо, квоту подтверждать! А она в прятки играет!

— Она не играет. Она живет, — я выпил воду залпом. — Смирись. Она у меня, в безопасности. Ест, спит. Вчера на каток ездили, она довольная была.

— На какой еще каток? — напрягся Егор.

— Расслабься. Просто развлекались.

Я вытер лицо полотенцем, закинув его на шею.

— Слушай, Егор, иди переодевайся. Постоим в парах легко. Мне нужно голову проветрить, а мешок сдачи не дает.

Егор смотрел на меня. Внимательно, изучающе. Его взгляд скользнул по моему лицу, спустился ниже, на шею… и застыл.

Я увидел, как его глаза расширились, а потом сузились в две щели. Лицо начало наливаться дурной кровью. Багроветь.

— Это что? — тихо спросил он, указывая пальцем мне на шею, чуть ниже уха.

Я рефлекторно коснулся кожи. Черт. Вика. В начале ночи она была страстной и оставила мне «метку». Засос. Я про него совсем забыл.

— А, это… — я попытался усмехнуться. — Боевое ранение. Говорю же, ночь была бурная.

Но Егор не усмехнулся. Его ноздри раздулись, грудь ходила ходуном.

— Ты… — прохрипел он. — Ты, сука…

— Егор, ты чего?

— Ты обещал! — заорал он так, что эхо ударилось о стены пустого зала. — Ты, мразь, обещал мне!!!

Он швырнул стаканчик с кофе на пол. Коричневая жижа брызнула на маты.

— Эй, полегче! — я отступил на шаг, не понимая, какая муха его укусила. — Что я обещал?

— Не трогать ее! — Егор двинулся на меня, сжимая кулаки. Это была не стойка для спарринга. Это была стойка человека, который идет убивать. — Ты сказал, что она у тебя просто живет! Что ты ее пальцем не тронешь! А сам?!

До меня дошло.

Он увидел засос. Он знает, что Кира у меня. Он сложил два и два и получил пять.

— Егор, стоп! — я выставил руки вперед. — Ты не так понял! Это не…

— Заткнись! — рявкнул он. — Не ври мне! Я вижу! У тебя на шее печать стоит! Ты воспользовался ею! Она же в раздрае была, она же слабая сейчас, а ты… Ты залез на мою сестру, гнида!

Он бросился на меня. Без разведки, без финтов. Просто выбросил тяжелый правый хук, метя мне в челюсть.

Я едва успел уклониться. Кулак просвистел в сантиметре от уха.

— Егор, блядь! Очнись! — крикнул я, уходя в сторону. — Это не Кира!

— Убью! — он не слушал. Он был в состоянии аффекта. В его глазах я был предателем, который осквернил самое дорогое. — Я тебя своими руками задушу!

Он снова попер буром. Левый, правый, попытка пройти в ноги.

Мне пришлось защищаться всерьез. Это был не спорт. Друг пытался меня покалечить. Я блокировал удары, чувствуя их тяжесть. Егор был силен, как бык, и сейчас его питала ярость.

— Успокойся, идиот! — я оттолкнул его, но он снова кинулся.

Один из его ударов все-таки достиг цели — скользнул по скуле. В голове зазвенело.

— Ах так… — злость, которую я гасил все утро, вспыхнула с новой силой. — Ну, сам напросился.

Егор открылся, замахиваясь для очередного удара. Ошибка. Грубая ошибка.

Я нырнул под его руку и коротко, жестко пробил апперкот в солнечное сплетение. А потом добавил боковой в челюсть. Не в полную силу, чтобы не вырубить наглухо, но достаточно, чтобы остановить.

Егора мотнуло. Ноги у него подкосились, и он рухнул на колени, хватая ртом воздух.

Я стоял над ним, тяжело дыша, потирая ушибленную скулу.

— Успокоился? — спросил я, сплевывая вязкую слюну на пол.

Егор хрипел, пытаясь восстановить дыхание. Он поднял на меня взгляд, полный ненависти и боли.

— Ты… ты труп, Романов…

— Да послушай ты меня, дебил! — гаркнул я, присаживаясь перед ним на корточки. — Разуй глаза и включи мозг!

Я ткнул пальцем в злополучный засос на своей шее.

— Это поставила Вика! Вика! Знаешь такую? Из клуба «Империя»? Я не ночевал дома, Егор! Я уехал, как только Кира легла спать, и вернулся под утро!

Егор замер. Он смотрел на меня, моргая, пытаясь переварить информацию.

— Что?.. — просипел он.

— То! — я встал и прошелся по кругу. — Я был у бабы! У левой, чужой бабы!

Егор медленно сел на пятки, все еще держась за грудь. Ярость в его глазах сменялась растерянностью.

— Ты… ты был у другой?

— Да! — я развел руками. — У меня была ночь с женщиной, которая, кстати, выставила меня за дверь, потому что я… ай, неважно. Не трогал я твою сестру идиот. Что ж ты придурок то такой.

В зале повисла тишина. Только гул кондиционера и наше сиплое дыхание.

Егор опустил голову. Его плечи затряслись. Сначала я подумал, что он плачет, но потом услышал сдавленный смешок. Потом еще один. Через секунду он уже ржал — нервно, истерично, схватившись за голову.

— Ну ты и мудак, Ром… — выдавил он сквозь смех. — Какой же ты мудак…

— Я мудак?! — возмутился, ощупывая челюсть, которая начинала опухать. — Это ты на меня кинулся как Кинг-Конг! Ты мне чуть зубы не выбил!

— А ты мне дыхалку сбил, — простонал он, пытаясь встать. — Помоги.

Я протянул ему руку и рывком поднял на ноги. Мы стояли друг напротив друга — потные, побитые, два взрослых идиота.

— Точно не Кира? — спросил он уже серьезно, глядя мне в глаза.

— Клянусь, — твердо ответил я. — Зуб даю. Твой.

Егор выдохнул и покачал головой.

— Прости. Крышу сорвало. Я просто… я увидел это пятно и у меня забрало упало. Думал, ты...

— Иди ты, сил уже нет. Достал.

— Знаю, — он хлопнул меня по плечу. — Просто... незнаю. Боюсь я. Вы там вдвоем и... в общем, спать спокойно не могу.

Я усмехнулся, хотя скула болела адски.

— Угомонись. Говорю же, не трону ее. Я конечно еще тот фрукт, но русский язык понимаю.

— Надеюсь, — кивнул Егор. — Ладно, пошли лед искать. А то мы с тобой сейчас красивые, как две панды. Хорошо хоть Кира нас таких не видит.

* * *

Мы сидели в ближайшей к залу шаурмичной, похожие на двух жертв неудачного ограбления. У Егора наливался фиолетовым синяк под глазом, а я прикладывал к опухшей скуле запотевшую бутылку ледяной «Кока-колы».

Народу было мало, пахло жареным мясом, специями и дешевым майонезом. Самое то, чтобы залечить душевные и физические раны.

— Ну и рожа у тебя, — прошамкал Егор, откусывая огромный кусок шаурмы. — Как я завтра на тренировку приду? Меня же пацаны засмеют. Тренер, блин. Получил от своего же ученика.

— Скажешь, что спарринговал с медведем. И победил, — буркнул я, морщась от боли при жевании. Челюсть ныла немилосердно. — И вообще, это ты первый начал.

— Я защищал честь семьи!

— Ты защищал свою паранойю.

Мы переглянулись и одновременно хмыкнули. Напряжение, висевшее между нами последний час, окончательно растворилось в запахе чесночного соуса. Мы были идиотами, но мы были братьями.

В этот момент мой телефон, лежавший на липком столе между нашими подносами, ожил.

На экране высветилось: «Мелкая».

Я замер с куском лаваша во рту. Егор тоже перестал жевать. Он скосил глаза на экран, увидел имя, но промолчал. Только бровь вопросительно поднял (ту, которая не была разбита): мол, отвечай, чего ждешь.

Я проглотил кусок, вытер руки салфеткой и нажал «громкую связь», чтобы у Егора не было поводов для новых фантазий.

— Да, Кир. Привет.

— Ром! — её голос звенел от возбуждения, перекрывая шум кафе. — Прислали! Контракт прислали! Алиса только что перекинула на почту!

Егор напрягся, подавшись вперед. Я жестом показал ему: «Спокойно».

— Тише, тише, не кричи, — я невольно улыбнулся, слыша эту детскую радость. Мой голос сам собой стал мягче, ниже. Я даже не заметил, как переключился с режима «суровый боец» на режим «заботливый опекун». — Это отличная новость. Но послушай меня внимательно: ничего не подписывай.

— Почему? — она сразу сбавила обороты. — Там вроде все стандартно…

— Никаких «вроде», Кира. Там может быть мелкий шрифт, по которому ты продаешь душу и почку в придачу. Я покажу бумаги юристу. Он акула, он там каждую запятую проверит. Только когда он даст добро — подпишешь. Договорились?

— Ладно, — вздохнула она, но без раздражения, скорее с благодарностью за заботу. — Как скажешь, босс.

— Ты сама чем занимаешься? Голос какой-то… запыхавшийся. Бегала?

Егор тут же нахмурился, услышав про «бегала».

— Я не бегаю! — фыркнула Кира. — Я учусь.

— Учишься? — удивился я. — В смысле?

— В прямом. Пишу конспекты. Я же поступила на онлайн-курс по истории моды и дизайну костюма. Вот, сижу, разбираю влияние Кристиана Диора на послевоенную Европу. Ты знал, что «New Look» был не просто стилем, а социальным манифестом?

Я моргнул.

— Эм… нет. Я думал, это просто пышные юбки.

— Темнота ты, дядя Рома, — ласково рассмеялась она. — «Пышные юбки»… Это была попытка вернуть женщинам женственность после ужасов войны! Там такая философия, закачаешься. В общем, я вся в книжках и эскизах. У меня тут творческий беспорядок, так что если приедешь — не пугайся, квартиру я не разнесла, это рабочий процесс.

Я представил её: сидит на полу в моей гостиной, обложенная книгами, с карандашом в зубах, в моей растянутой футболке, и что-то увлеченно чертит. От этой картинки внутри стало тепло и как-то… уютно.

— Понял. Грызи гранит науки, студентка. Только не забывай есть. В холодильнике стейки остались, пожарь себе.

— Есть, капитан! А ты скоро?

— Скоро. Дела доделаю и приеду.

— Жду. Пока!

Звонок оборвался.

Я еще пару секунд смотрел на погасший экран, чувствуя, как с лица не сходит дурацкая полуулыбка. Потом спохватился, убрал телефон в карман и поднял глаза на Егора.

Друг не ел. Он сидел, откинувшись на спинку дешевого пластикового стула, и сверлил меня взглядом. В этом взгляде была смесь удивления и какой-то странной, глубокой грусти.

— Что? — спросил я, чувствуя неловкость. — Чего смотришь?

— Ты совсем другой с ней, — тихо произнес Егор.

— Какой «другой»? Обычный.

— Нет, Ром. Не обычный, — он покачал головой. — У тебя голос меняется. Лицо меняется. Ты с ней разговариваешь… бережно. Не как с сестрой друга, и уж точно не как с теми телками, которых ты обычно клеишь.

Я хотел отшутиться, сказать какую-нибудь грубость, чтобы сбить этот градус откровенности, но слова застряли в горле.

— Я просто чувствую ответственность, — выдавил я наконец. — Она у меня живет, я за неё отвечаю.

Егор усмехнулся — грустно, без злобы.

— Ответственность, ага. Расскажи это кому-нибудь другому.

Он помолчал, вертя в руках бумажный стаканчик с кофе. Потом поднял на меня тяжелый взгляд своего уцелевшего глаза.

— Знаешь, Ром… Я тут подумал. Пока мы друг другу морды били.

— О чем?

— О том, что если бы я не знал тебя… Если бы это был какой-то левый парень, нормальный, надежный… Или если бы я знал, что у тебя к ней… — он замялся, подбирая слова, — что у тебя намерения благие. Серьезные.

Я напрягся.

— К чему ты клонишь?

— К тому, что я был бы не против, — выдохнул он. — Правда, не против. Ты мой лучший друг. Я знаю, что за своих ты порвешь любого. Ты мог бы стать ей офигенной опорой. Может, даже лучшей, чем я. Я вижу, как она тебя слушает. Она мне хамит, а тебе: «Как скажешь, босс».

Мое сердце пропустило удар. Я не верил своим ушам.

— Но, — жестко отрезал Егор, и его голос снова стал стальным. — Я тебя знаю, Рома. Я знаю твою натуру. Ты охотник. Тебе нужен трофей, азарт, погоня. Как только ты получаешь свое — тебе становится скучно. Ты меняешь баб, как перчатки после спарринга.

Он наклонился ко мне через стол.

— Кира — это не перчатки. Она не переживет, если ты поиграешь и бросишь. Её сердце этого буквально не выдержит. Поэтому я и бешусь. Поэтому я не позволю. Понимаешь?

Я смотрел на него и не знал, что ответить. Потому что он был прав. Чертовски прав. Вся моя жизнь до этого момента подтверждала его слова. Я не умел строить «долго и счастливо». Я умел только «ярко и быстро».

— Понимаю, — глухо ответил я, снова прикладывая холодную бутылку к скуле. — Ешь давай. Остыло всё.

Глава 13

Неделя пролетела не как «миг», а как один затяжной, изматывающий раунд в клинче. Я думал, что отпуск — это диван и приставка, но в реальности я превратился в личного водителя, телохранителя и няньку в одном лице.

Мой график сжался до безумия. Утром — моя тренировка, пока Кира спит. Потом — за руль. Бакулевский центр: анализы, УЗИ, холтеры, бесконечные очереди и мрачные врачи, которые смотрели на меня с подозрением, когда я рычал на них за медлительность. Потом — студия. Алиса взяла её в оборот, и мы мотались по локациям: то лофт, то какие-то руины, то крыша высотки.

Я жил в машине. Салон пропитался запахом её духов, кофе и моего пота.

Сегодня был финал. Последняя съемка для того самого питерского бренда.

Я сидел в углу студии на низком пуфике, вытянув гудящие ноги, и смотрел.

Кира работала.

На ней было платье — черное, кожаное, с открытой спиной и разрезом до самого бедра. Гранж, как и обещала Алиса. Ей сделали «мокрую» укладку, глаза подвели черным, и сейчас, под светом софитов, она выглядела не как моя «мелкая» соседка, а как какая-то инопланетная королева рока.

Она двигалась плавно, хищно. Поворот головы — и волосы хлестнули по плечам. Взгляд в камеру — и даже мне, сидящему в тени, стало не по себе.

В голове набатом стучали слова Егора.

«Серьезные намерения… Надежность… Долго и счастливо…»

Я смотрел на неё и задавал себе один и тот же вопрос, как мантру: смог бы я? Вот так, по-настоящему? Без игр, без запасных аэродромов, без «на одну ночь»?

Вставать с ней каждое утро. Видеть её без макияжа, сонную, теплую. Держать её руку, когда ей страшно перед операцией. Ждать её. Быть верным.

Да.

Ответ приходил мгновенно, ударяя под дых. Да, черт возьми. Я хотел этого. Я хотел, чтобы она была моей. Только моей.

А потом включался мозг.

Нет.

Куда тебе, Романов? Ты же сломанный механизм. Ты живешь от боя до боя. Ты привык к свободе, как к наркотику. Ты грубый, ревнивый собственник. Ты сожрешь её своей ревностью, ты задушишь её своим контролем, как это делает Егор. А она… она птица. Ей летать надо. И сердце у неё хрустальное. Один твой косяк — и оно треснет.

Я смотрел, как она смеется над шуткой фотографа, и меня накрывала черная тоска.

И все-таки — да.

Потому что без неё воздух казался пресным.

— Снято! — крикнула Алиса. — Всем спасибо, все свободны! Кира, ты богиня!

Кира выдохнула, плечи её опустились, и «королева» снова превратилась в уставшую девчонку. Она нашла меня глазами в полумраке и улыбнулась. Устало, но так тепло, что мои сомнения снова пошатнулись.

— Домой, босс?

— Домой.

Дома нас ждала тишина. Мы оба вымотались так, что сил на разговоры не было. Кира ушла к себе, буркнув «спокойной ночи», а я остался в гостиной, чувствуя себя заряженной батарейкой, которую забыли вытащить из устройства.

Тело гудело. Но не от тренировок.

Всю эту неделю я жил в режиме монаха-схимника. Я сдерживал слово, данное Егору. Я не прикасался к ней, не смотрел лишний раз (по крайней мере, старался не палиться), держал дистанцию.

Но мой организм бунтовал.

Кира честно соблюдала наш «договор». Днем она ходила в джинсах и толстовках, застегнутая на все пуговицы. Никаких провокаций. Никаких «забыл надеть штаны».

Но была одна проблема. Ночь.

Я страдал бессонницей. Джетлаг прошел, но нервное напряжение не отпускало. Я ворочался на диване до трех ночи, слушая тишину.

И каждую ночь, ровно в три пятнадцать, дверь её комнаты тихонько скрипела.

«Ночной дожор».

Кира пробиралась на кухню. Она думала, что я сплю. Она двигалась на цыпочках, бесшумно, как призрак.

Я лежал в темноте, затаив дыхание, и слушал. Вот она открывает холодильник. Полоска света разрезает полумрак. Звякает ложка о стекло. Она достает йогурт или творожок.

Сегодня было так же.

Скрип. Легкие шаги босых ног по паркету.

Я лежал спиной к кухне, накрывшись одеялом с головой, но мой слух, обостренный как у зверя, ловил каждый звук.

Щелчок дверцы холодильника.

Я не выдержал. Медленно, стараясь не шуметь, я стянул одеяло и повернулся.

Кира стояла у открытого холодильника.

Договор «о приличиях» на ночное время, видимо, не распространялся. На ней была короткая шелковая сорочка на тонких бретелях. Белая. В холодном свете лампы холодильника ткань просвечивала, очерчивая контуры её тела — узкую талию, крутой изгиб бедер, темные кружки сосков.

Она стояла, опираясь одной ногой о другую, и ела йогурт.

Она слизывала ложку. Медленно. Задумчиво.

Я лежал в темноте, вцепившись пальцами в обивку дивана, и чувствовал, как меня разрывает. Кровь мгновенно ударила в пах, превращая его в камень. Это было больно. Это было невыносимо.

Она запрокинула голову, допивая остатки из баночки, и её шея изогнулась белой лебединой линией.

— Блядь… — беззвучно прошептал я.

Мое обещание Егору трещало по швам. Мне хотелось встать. Прямо сейчас. Подойти к ней, развернуть, прижать к этому чертову холодильнику и взять её. Грубо, жадно, без всяких прелюдий. Чтобы она выгнулась, чтобы застонала, чтобы забыла свое имя.

Она закрыла холодильник. Темнота снова поглотила комнату.

Шуршание шагов. Скрип двери в её комнату. Щелчок замка.

Всё. Шоу окончено.

Я остался лежать в темноте, тяжело дыша, с пульсом под двести и эрекцией, которой можно было колоть орехи.

Спать? Какой, к черту, спать.

Я резко сел, сбросив одеяло. Провел ладонями по лицу, стирая выступивший пот.

— Ты жалок, Романов, — прорычал я себе под нос. — Ты просто жалок.

Я встал и пошел в ванную.

Холодный душ не помогал. Вода била ледяными иглами, но внутри меня полыхал пожар. Перед глазами стояла эта картинка: белая сорочка, свет холодильника, движения её губ.

Я уперся лбом в мокрую плитку, зажмурился. Рука сама скользнула вниз.

Это было унизительно. Как в пятнадцать лет. Дрочить в душе, пока за стеной спит девушка, которую ты хочешь до безумия, но не можешь тронуть.

Я двигал рукой быстро, жестко, не давая себе поблажек. Никакой нежности. Только механика. Только необходимость сбросить давление, иначе у меня разорвет голову.

— Кира… — вырвалось сквозь сжатые зубы.

В моей голове была только она. Не абстрактные образы, не порнозвезды, а она. И это пугало меня больше всего.

Когда я вышел из душа, я чувствовал себя опустошенным и грязным. Но по крайней мере, я мог думать.

Я прошел мимо её двери, даже не взглянув на неё.

Ну что ж, брат. Я держусь. Пока. Но если этот ад продлится еще неделю, я сдамся в психушку добровольно.

Глава 14

— Ты жульничаешь!

— Я использую тактическое преимущество, — невозмутимо ответила Кира, яростно долбя по кнопкам геймпада.

— «Тактическое преимущество»? Ты просто жмешь все кнопки подряд! Это называется «стиль бешеной белки», а не тактика!

На экране телевизора её персонаж — какая-то полуголая ниндзя-девица — в очередной раз с вертушки снесла пол-лица моему бойцу.

— Fatality! — загробным голосом объявил диктор.

Кира победно вскинула руки вверх, едва не выронив джойстик.

— Да! Съел, чемпион? Кто тут король ринга? Ну, или королева?

Я откинулся на спинку дивана, глядя на надпись «You Lose» на огромной плазме. Это было унизительно. Я, профессиональный боец ММА, человек, который зарабатывает на жизнь тем, что просчитывает движения соперника, только что продул в Mortal Kombat девчонке, которая держит геймпад второй раз в жизни.

— Это новичкам везет, — буркнул я, скрестив руки на груди. — Давай реванш.

— Не-а, — она показала мне язык. — Уходить надо на пике славы. К тому же, мы спорили на желание.

Я напрягся. Спорить с Кирой было опаснее, чем выходить в октагон против тяжеловеса. У неё фантазия работала в каком-то изощренном режиме.

— И чего ты хочешь? — спросил я с подозрением. — Только без криминала. И в магазин женского белья я больше не пойду, даже не проси.

Кира задумчиво постучала пальцем по губам, окидывая меня плотоядным взглядом.

— Хм… Магазин отпадает. А вот бьюти-процедуры…

— Нет.

— Да!

— Кира, нет! Я мужик! У меня щетина, шрамы и тестостерон из ушей лезет. Какие бьюти-процедуры?

* * *

Я сидел на диване с тканевой маской на лице, на которой была нарисована морда тигра.

— Не шевелись, а то сползет, — командовала Кира, пытаясь сфотографировать меня на телефон, пока её трясло от смеха. — Господи, Рома, это шедевр! «Тигр, тигр, жгучий страх»…

— Если это фото где-то всплывет, — глухо пробурчал я сквозь пропитанную какой-то слизью ткань, — я тебя депортирую обратно в деревню. Пешком.

— Ой, да ладно тебе. Увлажнение никому не вредило. Ты же хочешь быть красивым для своих фанаток?

— Я хочу быть страшным. Чтобы меня боялись. А в этом я похож на умственно отсталого аниматора из детского сада.

Кира отложила телефон и плюхнулась рядом. Она поджала ноги под себя и посмотрела на меня. Смех в её глазах сменился теплотой.

— Ты не страшный, Ром. Ты… уютный.

— Уютный? — я хмыкнул, и маска неприятно натянулась. — Скажи это тем парням, которым я носы ломал. Они оценят.

— Они тебя не знают. А я знаю. Ты ворчишь, рычишь, строишь из себя Гризли, а сам позволяешь мне лепить на тебя маски с тигрятами.

Она протянула руку и аккуратно разгладила складку маски у меня на щеке. Её пальцы были теплыми.

В квартире пахло дождем (окно было приоткрыто) и какой-то корейской косметикой. Был обычный вторник. Никаких драм, никаких больниц, никаких Егоров с его паранойей. Просто мы.

— Знаешь, — вдруг сказала она тихо, глядя на экран выключенного телевизора. — Я буду скучать по этому.

— По чему? По издевательствам надо мной?

— По спокойствию. У меня никогда не было такого… простого времени. Чтобы можно было сидеть, играть в приставку и не думать, что я теряю время. Или что мне нельзя волноваться. С тобой я забываю, что я больная.

У меня внутри что-то сжалось. Я посмотрел на неё — на её профиль, на длинные ресницы, на эту смешную домашнюю футболку.

— Ты не больная, Кира. Ты просто на техобслуживании. Временно.

— Может быть, — она вздохнула. — Ром, а давай фильм посмотрим?

— Какой? Опять про вампиров?

— Нет. Давай что-нибудь тупое. Боевик какой-нибудь. Где все взрывается, главный герой не убиваемый, а сюжет умещается на спичечном коробке. В твоем вкусе.

Я усмехнулся.

— «Форсаж»?

— Идеально. Только чур, я комментирую все нарушения законов физики.

Мы включили фильм. Вин Дизель летал на машине между небоскребами, Кира язвительно комментировала гравитацию, а я… я просто сидел рядом.

В какой-то момент она замолчала. Я скосил глаза.

Кира уснула. Её голова съехала мне на плечо, дыхание выровнялось.

Я осторожно, чтобы не разбудить, стянул с лица дурацкую маску-тигра и вытер лицо футболкой.

В комнате мерцал экран, показывая очередную погоню. А я сидел, боясь пошевелиться, и чувствовал тяжесть её головы на своем плече. Её рука во сне сползла и теперь лежала на моей груди, прямо там, где билось сердце.

Мне было тридцать лет. Я был чемпионом, бабником и циником. Но в этот момент, в полумраке московской квартиры, с чужой сестрой на плече, я чувствовал себя абсолютно, тотально счастливым. И это пугало меня до чертиков.

Потому что я знал: это затишье перед бурей. И буря уже близко.

Я осторожно коснулся губами её макушки.

— Спи, мелкая. Я посторожу.

Глава 15

Кира

Утро в квартире Ромы всегда начиналось с тишины. С такой плотной, густой тишины, что её можно было резать ножом. Он спал, как убитый, словно его организм, привыкший к режиму и нагрузкам, просто выключал рубильник.

Я проснулась от жажды. Горло пересохло, а на часах было всего семь утра. Слишком рано для «безработной больной», но сна ни в одном глазу.

Я тихонько выбралась из постели, поправила на себе его огромную футболку, которая стала моей второй кожей, и на цыпочках вышла в гостиную.

Шторы были плотно задернуты, но один настырный луч солнца все же пробился сквозь щель и падал прямо на диван.

На Рому.

Я замерла в проеме двери, забыв, зачем шла.

Он спал на спине, раскинувшись так вольготно, насколько позволял этот несчастный диван. Одеяло, как обычно, валялось на полу — ему вечно было жарко. Одна рука свисала вниз, касаясь ковра, другая была закинута за голову, открывая вид на бицепс, который в расслабленном состоянии казался еще огромнее.

И он был без майки.

Я видела его в зале, видела на фото, но вот так… спящим, домашним, теплым — это было другое.

Я сделала шаг вперед. Потом еще один. Меня тянуло к нему, как мотылька на свет, и плевать, что этот свет может обжечь крылья.

Я подошла к дивану и остановилась, глядя на него сверху вниз.

Когда он успел стать таким красивым?

Три года назад он был просто громким, самоуверенным другом брата. «Дядя Рома», который шутил плоские шутки и таскал мои чемоданы. А сейчас…

Я скользила взглядом по его широкой груди, которая мерно поднималась и опускалась. По рельефным кубикам пресса. По шраму на левом боку — старому, побелевшему. Интересно, откуда он? С ринга? Или из детства?

В нем была такая мощь, даже в спящем. Скрытая, дремлющая сила. И в то же время — какая-то трогательная беззащитность. Ресницы отбрасывали тени на скулы, губы были чуть приоткрыты.

Мое сердце сбилось с ритма. Тук-тук… пауза… тук-тук-тук. Врачи бы сказали — экстрасистолия. А я знала — это просто Рома.

Мне дико, нестерпимо захотелось его коснуться. Просто проверить, настоящий ли он. Такой же он каменный на ощупь, как кажется, или теплый и живой?

«Нельзя, Кира, — шепнул голос разума. — Не буди зверя».

«Да пошел ты», — ответила я разуму.

Медленно опустилась на корточки рядом с диваном. Затаила дыхание.

Моя рука дрожала, когда я протянула её к нему. Кончики пальцев зависли в миллиметре от его груди. Я чувствовала исходящий от него жар.

Я коснулась. Совсем чуть-чуть, невесомо, провела пальцем по ключице, там, где билась жилка. Кожа была горячей, чуть влажной от сна.

Реакция была мгновенной.

Я даже не успела моргнуть. Его рука, та, что свисала с дивана, метнулась вверх быстрее кобры.

Он перехватил мое запястье. Железная хватка.

Рома дернул меня на себя. Резко, сильно, на одних инстинктах.

Я пискнула, потеряла равновесие и рухнула прямо на него.

Мир перевернулся. Я оказалась лежащей на его твердой груди, мои ноги запутались в его ногах, а лицо оказалось в опасной близости от его лица.

Рома открыл глаза.

Взгляд у него был мутный, расфокусированный, сонный. Он еще не проснулся, он был где-то там, в своих снах или на ринге.

— Тише… — прохрипел он, не отпуская мою руку.

Он смотрел на меня, но я не была уверена, что он видит именно меня. Может, ему снится какая-то из его американских подружек?

Но потом его взгляд прояснился. Зрачки расширились, поглощая радужку. Он медленно выдохнул, и его горячее дыхание коснулось моих губ.

Он не оттолкнул меня. Наоборот. Его вторая рука, та, что была за головой, скользнула мне на шею. Большой палец ласково провел по скуле, а потом заправил выбившуюся прядь волос мне за ухо.

Это было так интимно, так нежно, что у меня внутри всё оборвалось.

Я замерла, боясь пошевелиться. Я чувствовала, как его сердце под моим ухом начинает разгоняться, вступая в резонанс с моим.

Он смотрел на мои губы. Медленно перевел взгляд на глаза, потом снова на губы.

Господи, он сейчас поцелует. Точно поцелует.

Я прикрыла глаза, подаваясь вперед, готовая раствориться в этом моменте, наплевав на Егора, на болезнь, на всё на свете. Я чувствовала его тепло, его тяжесть, его желание, которое пробивалось сквозь сонную одурь.

Еще миллиметр…

И вдруг его тело напряглось. Каменным стало всё — от груди до рук.

Рома моргнул, словно сбрасывая наваждение. В его глазах мелькнул испуг, сменившийся осознанием.

— Черт, Кира…

Он резко разжал руки, словно обжегся об меня.

Я не успела ничего понять, как он буквально выкарабкался из-под меня, вскочил с дивана, запутался в пледе и едва не рухнул на пол.

— Какого хрена ты творишь?! — рявкнул он, отступая к окну и тяжело дыша. Он провел ладонью по лицу, стирая остатки сна.

Я осталась лежать на диване, растрепанная, с горящими щеками и колотящимся сердцем, чувствуя себя полной дурой.

Я поспешно села, натягивая футболку на коленки.

— Я?! — возмутилась, округлив глаза до размеров блюдец. — Это ты что творишь! Чуть руку мне не сломал! Я просто… я просто разбудить тебя хотела!

— Разбудить? — он посмотрел на меня диким взглядом. — Подкравшись и трогая меня? Ты знаешь, что у меня рефлексы? Я тебя придушить мог!

— Ага, придушить, — буркнула, вспоминая, как нежно его рука касалась моих волос. — Скорее, заобнимать до смерти.

— Что?

— Ничего! — я вскочила с дивана. — Нервный ты, дядя Рома. Валерьянку пить надо.

— Я спал! — он все еще выглядел растерянным, его грудь ходила ходуном. — Я думал… Больше так не делай. Никогда.

— Больно надо. В следующий раз водой оболью. Холодной. Из ведра.

Я развернулась и пошла на кухню, стараясь, чтобы ноги не подкашивались.

Уже у кофемашины я прижала ладони к пылающим щекам. Он хотел. Я видела это. Я чувствовала это.

И он испугался этого больше, чем я.

* * *

Я стояла спиной к двери, гипнотизируя взглядом индикатор кофемашины, который мигал красным, требуя очистки. Руки все еще слегка дрожали.

Сзади послышались тяжелые шаги. Шум воды стих минут пять назад, и я знала, что сейчас он выйдет.

— Кофе готов? — его голос прозвучал прямо над ухом, заставив меня вздрогнуть.

Я обернулась.

Рома стоял в проеме, вытирая мокрые волосы полотенцем. На нем были только серые спортивные штаны, которые висели на бедрах опасно низко. Капли воды стекали по его широкой груди, путаясь в волосках, и бежали вниз, к резинке штанов. От него пахло гелем для душа, свежестью и тем самым мужским запахом, от которого у меня подкашивались колени.

Он выглядел так, словно только что сошел с рекламы нижнего белья, которую запретили бы за излишнюю откровенность.

— Готов, — пискнула я, прочистив горло. — Твой любимый. Черный, как твоя совесть, и без сахара.

Я протянула ему чашку, стараясь не касаться его пальцев. Но наши руки все равно встретились. Меня словно током ударило. Рома замер на секунду, глядя мне в глаза поверх чашки. В его взгляде все еще читалось то утреннее напряжение, смешанное с желанием сбежать.

Он сделал глоток, поморщился от кипятка и прислонился бедром к столешнице, скрестив ноги.

— Спасибо. Ну, какие планы? Я в зал собираюсь через час.

— В зал? — я разочарованно протянула, опираясь локтями о стол. — Опять? Ты там прописался?

— Это моя работа, Кира.

— А я есть хочу, — заявила я, меняя тактику. — И не твою резиновую овсянку. Я хочу сырники.

Рома закатил глаза.

— В холодильнике есть творог. Яйца есть. Сковородка в шкафу. Вперед, Золушка.

— Фу, — скривилась я. — Я не хочу готовить. Я хочу те самые сырники. Из «Кофемании» на Никитской. Они там божественные. С вишневым вареньем и сметаной такой густой, что в ней ложка стоит.

У меня даже слюнки потекли.

— Закажи доставку, — равнодушно бросил он, допивая кофе. — Курьер привезет через полчаса.

— Доставку?! — я возмутилась так искренне, словно он предложил мне съесть голубя с помойки. — Рома! Сырники в коробке — это трупы сырников! Они приезжают мокрые, потные и грустные. А мне нужны хрустящие! С корочкой!

— Кира, не выдумывай.

— Я не выдумываю! — я надула губы и посмотрела на него взглядом кота из «Шрека». — Я больная женщина, Рома. Мне нужны эндорфины. У меня стресс. Меня сегодня чуть не задушил огромный медведь на диване. Мне нужно заесть травму!

Он поперхнулся кофе.

— Я тебя не душил.

— Ты нанес мне моральный ущерб! Свези меня на завтрак. Ну пожалуйста! Там всего двадцать минут ехать.

— У меня тренировка, — отрезал он, ставя чашку в раковину. — У меня режим. Я не могу мотаться по центру ради твоих капризов.

— Ах, тренировка… — я отвернулась к окну, картинно шмыгнув носом. — Ну конечно. Мешок с песком важнее, чем умирающая от голода сестра друга. Ладно. Посижу тут. Погрызу сухарь. Может, доживу до обеда. Если сердце не остановится от тоски.

Я услышала тяжелый вздох за спиной. Такой тяжелый, что он мог бы сдвинуть тектонические плиты.

— Ты невыносима, — прорычал он.

— Я знаю, — повернулась к нему, сияя улыбкой победителя. — Дай мне пять минут на сборы. Я только джинсы натяну.

— Три минуты! — крикнул он мне вслед. — И если ты будешь копаться, я съем твои сырники сам!

Через сорок минут мы сидели за столиком у окна в модном кафе.

Рома выглядел здесь так же органично, как танк в магазине хрусталя. Огромный, в черной худи, он занимал собой полтора стула и хмуро смотрел на миниатюрную чашку эспрессо перед собой.

Я же уплетала сырники, жмурясь от удовольствия.

— Боже, Рома, это оргазм, — простонала я, слизывая варенье с ложки. — Попробуй.

Я протянула ему ложку.

Он отшатнулся.

— Убери. Там сахара больше, чем в моей крови за всю жизнь. Ешь сама свой оргазм.

— Скучный ты, — я продолжила есть, чувствуя на себе его взгляд.

Он смотрел. Не отрываясь. Следил за каждым движением моей руки, за тем, как я облизываю губы. В его глазах снова появился тот темный блеск, который был утром.

— У тебя на носу сметана, — вдруг сказал он хрипло.

— Где? — я попыталась скосить глаза, но ничего не увидела.

— Дай сюда.

Он протянул руку через стол. Я замерла, ожидая, что он даст мне салфетку. Но он сделал другое.

Его большой палец коснулся кончика моего носа, стирая белое пятнышко. Кожа у него была грубая, но движение вышло на удивление нежным.

Он не убрал руку сразу. Его палец скользнул ниже, к моим губам, и замер в миллиметре от нижней губы.

Время остановилось. Вокруг звенели ложки, болтали люди, но для нас существовал только этот квадратный метр стола.

— Ты меня провоцируешь, Кира, — тихо сказал он. Это было не обвинение. Это была констатация факта.

— Чем? — прошептала, не в силах отвести взгляд. — Сырниками?

— Своим существованием, — он убрал руку, но напряжение никуда не делось. — Ты...

Он схватил стакан с водой и выпил его залпом.

Я улыбнулась, чувствуя, как внутри разливается торжество.

— А знаешь, что я думаю, дядя Рома? — я наклонилась вперед, понизив голос.

— Что?

— Что ты просто боишься.

— Чего? — он усмехнулся, но глаза остались серьезными.

— Ты боишься, что тебе понравится. — я прищурилась, а Рома сглотнул. — Понравятся сырники. И ты их потом будешь есть тоннами, не сможешь остановиться.

Рома посмотрел на меня долгим, тяжелым взглядом. Потом вдруг наклонился ко мне через стол, так близко, что я почувствовала запах его кофе.

— Они мне нравится, — сказал он так тихо, что я скорее прочитала по губам, а после стащил у меня с вилки кусочек.

Господи... сердце сейчас остановится.

Он резко откинулся на спинку стула и махнул официанту.

— Счет!

* * *

— Кстати, — сказал он, когда мы уже выходили на улицу. — Насчет тренировки я не шутил. Ты едешь со мной.

— В смысле? — я притормозила. — Я не брала форму!

— А ты не будешь тренироваться. Ты будешь сидеть на лавочке и смотреть. В наказание.

— За что?!

— За «оргазм» за завтраком, — он подмигнул мне и открыл дверь машины. — Садись, провокаторша. Будешь полотенца мне подавать.

— Мечтай! — фыркнула, но села.

Потому что смотреть, как он тренируется… о да, это было наказание, которое я готова была терпеть вечно.

Глава 16

Я высадил её у подъезда, но не стал глушить мотор.

— Спасибо за экскурсию, тренер, — съязвила Кира, выбираясь из машины. — Было познавательно. Особенно та часть, где ты потеешь, а я ем протеиновый батончик.

Она хлопнула дверью, даже не оглянувшись. Пошла к подъезду — легкая, в своих узких джинсах, покачивая бедрами так, словно делала это специально, чтобы добить меня окончательно.

Я смотрел ей вслед, пока тяжелая железная дверь не захлопнулась, отрезая её от меня. Только тогда я выдохнул.

В машине все еще пахло ею. Ваниль, сырники эти проклятые и что-то цветочное. Этот запах въелся в обивку, в мою одежду, в мои ноздри.

Я ударил ладонями по рулю.

— Сука, — прорычал я в пустоту салона.

Меня трясло.

После двух часов тренировки, где я выкладывался на двести процентов, пытаясь выбить из головы мысли о её губах, я должен был быть выжат как лимон. Уставшим и спокойным.

Но я был на взводе.

Потому что она сидела там, на скамейке, болтала ногами и смотрела. Смотрела так, что штанга казалась невесомой, а кровь кипела. Я чувствовал её взгляд спиной, затылком, каждым нервным окончанием.

Мне нужно было сбросить напряжение. Срочно. Иначе я вернусь в эту квартиру, выбью дверь в её комнату и сделаю то, за что Егор меня убьет, а я сам себя возненавижу.

Я достал телефон. Пролистал список контактов.

Кристина. Фитнес-бикини, мы пересекались пару раз. Никаких обязательств, никаких разговоров о высоком. Просто техника и физиология.

— Алло, Крис? — голос прозвучал хрипло. — Ты дома?

— Рома? — она удивилась, но обрадовалась. — Дома. Скучаешь?

— Есть такое. Буду через полчаса.

— Жду.

Я бросил телефон на сиденье и рванул с места. Газ в пол. Мне нужно было перебить этот ванильный запах чем-то другим. Чужими духами, чужим телом, чужими стонами.

Пока машина летела по проспекту, мысли, как назло, вернулись к утру.

К тому моменту на диване.

Я соврал ей. Сказал, что просто рефлексы.

Хрен там.

Она мне снилась.

Впервые за три года она мне приснилась не как «запретный плод», от которого надо бежать, а как моя женщина. Во сне не было Егора, не было её болезни. Была только она — теплая, податливая, льнущая ко мне. Я целовал её, я держал её, я чувствовал её кожу под своими руками.

И когда сквозь сон я почувствовал легкое касание к груди… мой мозг не проснулся. Он просто решил, что сон перетек в реальность.

Я схватил её руку не чтобы защититься. Я схватил её, чтобы не отпускать. Чтобы притянуть ближе.

И когда я открыл глаза и увидел её — настоящую, растрепанную, в моей футболке, лежащую на мне…

В ту долю секунды, пока сознание еще плавало в тумане, я был счастлив. Абсолютно, дико счастлив. Я хотел поцеловать её. Я уже тянулся к ней. Мое тело знало, что это она. Моя.

А потом включился мозг. «Сестра Егора». «Операция». «Нельзя».

И меня накрыло паникой. Не от того, что она там оказалась, а от того, насколько я был близок к тому, чтобы перейти черту и не заметить этого. Я испугался самого себя. Своей бесконтрольной тяги к ней.

Поэтому я и сбежал. Как трус.

Я свернул во двор Кристины, паркуясь как попало.

— Клин клином, Романов, — приказал я себе, выходя из машины. — Вышибай дурь из башки.

Кристина встретила меня в шелковом халатике и с бокалом вина. В квартире пахло дорогим, тяжелым парфюмом. Слишком сладким. Слишком резким.

— Ты быстро, — она улыбнулась, обвивая руками мою шею. — Голодный?

— Очень, — соврал я, целуя её.

Её губы были мягкими, опытными. Она знала, что делать. Она сразу прижалась ко мне всем телом, её руки скользнули под мою футболку.

Все было правильно. Красивая баба, доступная, горячая. Мой организм должен был сработать на автомате.

Я подхватил её, понес в спальню. Она смеялась, что-то шептала мне на ухо.

Мы упали на кровать. Халат распахнулся. Идеальное тело, загар из солярия, силиконовая грудь — красивая, но… неживая.

Я навис над ней, пытаясь завестись. Пытаясь вызвать в себе хоть каплю того пожара, который вспыхивал от одного взгляда Киры.

Кристина гладила меня, целовала шею.

— Ну же, тигр… — прошептала она.

И тут меня переклинило. Тигр...

Я закрыл глаза, и вместо лица Кристины увидел серые глаза с хитринкой. Увидел нос, испачканный в сметане. Услышал: «Ты боишься, что тебе понравится».

Запах Кристины вдруг стал невыносимым. Он душил. Её руки на моей коже казались чужими, липкими, неправильными.

Меня начало мутить. Физически.

Мое тело, которое всегда работало как часы, вдруг объявило забастовку. Полный штиль. Никакой реакции.

Я замер.

— Ром? — Кристина почувствовала неладное. — Ты чего?

Я отстранился, сел на край кровати, спиной к ней. Потер лицо ладонями.

— Не могу, — глухо сказал я.

— В смысле? — она приподнялась, удивленная. — Устал? Перетренировался?

— Типа того, — я встал и начал искать свою футболку.

Это был пиздец.

Полный провал.

Я, Романов, который никогда не знал проблем с женщинами, сбегал из постели шикарной девчонки, потому что у меня не встал. Одно дело, назвать девушку чужим именем и получить по морде, а другое... это.

— Ты серьезно сейчас уйдешь? — голос Кристины стал обиженным.

— Прости, Крис. Не мой день. Голова болит.

— Голова? Ты издеваешься?

— Позвоню, — бросил я, натягивая кроссовки в коридоре.

Вылетел из подъезда, как пробка из бутылки. Вдохнул холодный московский воздух, пытаясь проветрить легкие от запаха чужих духов.

Сел в машину, но не завел её. Просто ударил затылком о подголовник.

Приехали. Финита ля комедия.

* * *

Домой я зашел тихо, как вор. В квартире царил полумрак, разбавляемый лишь мерцанием телевизора.

Кира сидела на диване, поджав под себя ноги и укутавшись в плед. На экране какой-то смазливый парень с клыками вырывал сердце другому парню. Романтика, черт бы её побрал.

Я скинул куртку, бросил её на кресло и, пройдя в гостиную, плюхнулся на диван рядом с Кирой. Диван прогнулся под моим весом, и Кира, как шарик, скатилась чуть ближе ко мне.

Она даже не повернула головы, продолжая завороженно смотреть на кровавое месиво на экране.

Я бесцеремонно сунул руку в огромную миску с попкорном, которую она держала на коленях, и закинул горсть в рот.

— Что тут? — спросил я с набитым ртом.

— С Клаусом воюют, — буркнула она, не отрываясь от сюжета. — Сейчас будет мясо.

— Это какой сезон?

— Третий. Самый эпичный. Не отвлекай.

Я поудобнее откинулся на спинку, вытянув ноги. Напряжение, сковывавшее меня последний час, начало понемногу отпускать. Здесь было… нормально. Понятно. Безопасно.

Кира вдруг замерла. Она медленно повернула голову в мою сторону и принюхалась, смешно дергая носом, как кролик. Потом поморщилась, словно унюхала дохлую крысу.

— Фу, это чем от тебя воняет? — спросила она, отодвигаясь к подлокотнику.

Я напрягся. Сердце предательски екнуло.

— В смысле? — сделал максимально невозмутимое лицо, снова запуская руку в попкорн. — Я в душе был после тренировки. Гель тот же, что и всегда. Или тебе уже и мой гель не нравится?

Кира наклонилась ближе, к моему плечу. Втянула воздух еще раз, и её лицо исказила гримаса брезгливости.

— Нет, это… — она махнула рукой перед носом. — Фу, дешевка.

— Чего? — я поперхнулся попкорном.

— Духи, говорю, дешевка, — припечатала она, глядя на меня своим рентгеновским взглядом. — Сладкие, приторные, с нотками «шальной императрицы» и отчаяния. Посоветуй своей барышне сменить парфюм, это отврат просто. У меня сейчас аллергия начнется.

Я застыл. Крыть было нечем. Кристина действительно любила обливаться чем-то удушающим. И этот запах, видимо, въелся мне в кожу даже за те пятнадцать минут, что я там пробыл.

Но признаваться я не собирался.

— У тебя галлюцинации, мелкая, — хмыкнул, хотя уши начали гореть. — Это запах мужского тестостерона и успеха. Тебе не понять.

— Успеха? — она скептически выгнула бровь. — Судя по тому, что ты вернулся домой злой, голодный и воняешь женскими духами, «успех» тебя динамил. Или ты его?

Она попала в точку. Снайперша, блин.

— Много будешь знать — скоро состаришься, — огрызнулся, пытаясь перевести тему. — Дай пульт, сделай потише, они там орут как резаные.

Но Кира не собиралась сдаваться. В её глазах заплясали те самые черти.

— А что, не дала? — участливо спросила она, и в голосе яда было больше, чем у кобры. — Или у чемпиона осечка вышла? Возраст, стресс?

— Кира!

— Что «Кира»? Я переживаю! Ты же мужчина в расцвете сил. А пахнешь так, будто тебя обнимала продавщица из отдела бытовой химии.

Меня разбирал смех.

Нервный, но искренний.

Она ревновала. Это было очевидно. Она сидела тут, язвила, морщила нос, но за всем этим я видел: ей не все равно.

Я резко подался вперед, сокращая дистанцию. Зажал её в углу дивана. Кира вжалась в подушки, но взгляд не отвела.

— А ты ревнуешь, что ли? — спросил тихо, глядя ей в глаза.

— Я? — она фыркнула, но румянец на щеках выдал её с головой. — Я забочусь о твоей репутации. Ты же элита, Рома. Тебе не положено пахнуть дешевкой. Тебе положено пахнуть…

Она запнулась.

— Чем? — я наклонился еще ближе. — Чем мне положено пахнуть, Кира?

Она сглотнула, глядя на мои губы.

— Опасностью, — прошептала она. — И немного… ванилью. От моих сырников.

Я усмехнулся.

— Сырники я, кстати, отработал в зале. Так что ваниль выветрилась.

— Значит, надо восполнить баланс, — нашлась она мгновенно.

Кира схватила горсть попкорна и, прежде чем я успел среагировать, запихнула мне его в рот, почти насильно.

— Ешь, казанова-неудачник. Заедай свое горе. И иди в душ. Второй раз. Чтобы этой гадостью в моем доме не пахло.

Я жевал попкорн, глядя на неё, и чувствовал, как внутри разливается тепло.

— Твоем доме? — переспросил с набитым ртом. — Ты уже приватизировала территорию?

— Я оккупировала диван и пульт, — заявила она, снова уставившись в телевизор. — А это стратегически важные объекты. Так что да, власть захвачена. Иди мойся, Романов. Ты фонишь на всю квартиру.

Я проглотил попкорн, покачал головой и встал.

— Ладно, тиран. Схожу. Но учти: когда я вернусь чистым и пахнущим исключительно собой, я отберу пульт. И мы будем смотреть боевик.

— Мечтай, — бросила она, не оборачиваясь. — У нас тут еще три сезона страданий.

Я пошел в ванную, на ходу стягивая футболку. На губах играла идиотская улыбка.

Я не трахнул Кристину.

Вернулся в квартиру, где мне указывают, чем пахнуть и что смотреть. И, черт возьми, я был этому рад.

Потому что даже её язвительность была мне дороже, чем чья-то доступность.

«Дешевка», — сказала она.

И была права. Всё остальное по сравнению с ней было дешевкой.

Глава 17

Кира

Кристиан Диор был гением, но даже он не мог предположить, что его философия «New Look» станет причиной третьей мировой войны в отдельно взятой квартире на Кутузовском проспекте.

Я сидела в гостиной на диване, обложившись подушками и конспектами. На экране ноутбука крутилась лекция о моде пятидесятых, а я пыталась запомнить разницу между силуэтом «тюльпан» и «овал». В квартире царила благословенная тишина. Рома проснулся поздно, ходил хмурый, что-то бурчал и скрылся в спальне полчаса назад.

Идиллию разорвал рык, от которого, кажется, даже голуби на карнизе получили инфаркт.

— КИРА, МАТЬ ТВОЮ!!!

Я подпрыгнула так, что ноутбук подлетел в воздух, а я сама едва не скатилась с дивана на пол, запутавшись в пледе. Сердце ухнуло куда-то в район пяток и забилось там в истерике.

— Господи, — выдохнула, хватаясь за грудь. — Зачем так орать? У меня же справка!

В проеме двери возник Рома.

Я сглотнула.

Он был… великолепен в своем гневе. И почти гол. На нем были только черные классические брюки, которые сидели на бедрах просто идеально, подчеркивая все, что нужно и не нужно. Торс был обнажен, мышцы напряжены так, что хоть анатомию изучай.

Но в руках он держал нечто, отдаленно напоминающее кусок ткани, который прожевала и выплюнула корова.

Он вошел в гостиную, чеканя шаг, и остановился напротив меня, нависая грозовой тучей.

— Это. Что. Такое? — спросил он, поднимая этот жалкий комок ткани двумя пальцами, словно это была использованная улика с места преступления.

Я прищурилась, отрываясь от созерцания его пресса.

— Хм, — я склонила голову набок. — Если судить по цвету и наличию пуговиц… рискну предположить, что это рубашка. Белая. Классическая.

— Рубашка, — повторил он зловещим шепотом. — А теперь, внимание, вопрос знатокам: почему моя парадная рубашка выглядит так, будто её вытащили из задницы слона? И почему она валялась на верхней полке, скомканная в шар, а не висела на плечиках?

Я невинно похлопала ресницами.

— Ну… понимаешь, Рома. У меня возник дефицит ресурсов.

— Каких ресурсов?!

— Плечиков! — развела я руками. — Я разбирала чемоданы. У меня платья! Шелк, шифон, вискоза! Им нельзя мяться. А твои рубашки… ну, они хлопковые. Хлопок — растение неприхотливое. Я подумала, они потерпят. И место на штанге мне тоже было нужно. Для пальто.

Рома закрыл глаза.

Он сделал глубокий, шумный вдох через нос, раздувая ноздри. Я видела, как на его виске бьется жилка. Он явно считал до десяти. Или представлял, как душит меня этим самым хлопковым изделием.

— «Хлопок — растение неприхотливое», — повторил он, не открывая глаз. — Ты выкинула мою рубашку с вешалки, запихала её ногой на полку, чтобы повесить свои тряпки?

— Не ногой, а аккуратно утрамбовала рукой!

Он резко открыл глаза, шагнул ко мне и швырнул этот комок мне на колени, прямо поверх ноутбука.

— Гладь.

— Что? — я уставилась на рубашку.

— Гладить умеешь? Утюг в шкафу. Доска там же. У тебя десять минут. Чтобы она хрустела.

Я аккуратно взяла рубашку двумя пальцами.

— А ты, собственно, куда намылился, красавец? Брючки наглаженные, рубашечка белая… Опять к той «дешевке» с духами? Или к новой жертве?

Рома скрестил руки на груди.

— Не твое дело. Гладь.

Я сбросила рубашку с колен на пол.

— Не буду.

— Кира… — в его голосе прозвучали предупреждающие нотки.

— Что «Кира»? Я не нанималась к тебе в прачки! И уж тем более я не буду наглаживать тебе перья для свиданий с твоими бабами. Я в этом разврате не участвую. Мои моральные принципы мне не позволяют. Иди сам гладь. Или пусть твоя Мальвина гладит.

Рома посмотрел на рубашку на полу, потом на меня. Выдохнул, понимая, что угрозы не сработают.

— Я иду не к бабам, — процедил он сквозь зубы. — Я иду к другу. На день рождения.

Я замерла.

— К другу? Мужского пола?

— Да! К Сереге. У него юбилей, тридцать лет. Собираются пацаны, ресторан, все дела. Мне нужна рубашка, Кира. Потому что идти в худи на юбилей — это неуважение. А благодаря твоему «дизайну» гардероба, у меня не осталось ни одной нормальной вещи.

Я медленно расплылась в улыбке. Ресторан. День рождения. Вкусная еда. Люди. Выход в свет.

Я встала с дивана, подняла рубашку с пола и отряхнула её.

— А, ну если к другу… — протянула сладко. — Это меняет дело. Дружба — это святое.

Я прижала рубашку к груди и посмотрела на него сияющими глазами.

— Тогда я с тобой.

— Чего?

— Того! — я радостно захлопнула ноутбук. — Я иду с тобой. Не могу же я отпустить тебя одного, такого красивого и беззащитного. Тебя же там украдут. Или напоят. А я буду твоим… трезвым водителем! И совестью!

— Кира, нет, — отрезал он. — Там мужская компания. Бойцы, тренеры. Тебе там делать нечего.

— Ой, да ладно! Где тридцать мужиков, там и одна красивая девушка не помешает. Я буду украшением стола. Я буду молчать! Честно-честно! Буду есть салат и улыбаться.

— Ты и молчать? — он скептически хмыкнул. — Это оксюморон. Нет. Гладь рубашку, а я вызову такси.

— Не поглажу, — я спрятала рубашку за спину. — Или мы идем вместе, или ты идешь в мятой. Как бомж. Выбирай, Романов.

Он смотрел на меня, и в его взгляде боролись желание придушить меня и… что-то еще. Смех?

— Шантажистка, — выдохнул он обреченно.

— Целеустремленная личность, — поправила. — Ну так что? Берешь меня в плюс один? Я даже платье надену. Красивое. То самое, ради которого я твою рубашку выкинула.

Он потер переносицу, закрыв глаза.

— У тебя пятнадцать минут. Если через пятнадцать минут ты не будешь готова, я ухожу в мятой. И я не шучу.

— Есть, сэр! — я подпрыгнула и чмокнула его в колючую щеку. — Рубашка будет готова через пять!

Я метнулась к шкафу за утюгом, чувствуя, как внутри все ликует. Выход в свет! С Ромой! И пусть это день рождения какого-то Сереги, для меня это было свидание. Которое я выбила шантажом, но кого волнуют детали?

* * *

Такси остановилось у входа в ресторан с пафосным названием «Мясо и Угли». Название, идеально подходящее для сборища тридцати тестостероновых мужиков, которые, вероятно, планировали съесть быка целиком.

Я выпорхнула из машины первой, едва не запутавшись в подоле своего платья.

Платье было тем самым. Темно-синим, шелковым, на тонких бретелях, которое я купила в том же «запретном» рейде по магазинам. Оно струилось по телу, как вода, и, честно говоря, требовало определенной смелости. Но сегодня смелости у меня было хоть отбавляй. Я чувствовала себя не девушкой с диагнозом, а шампанским, которое вот-вот выбьет пробку.

— Рома, ну иди быстрее! — я подпрыгивала на месте, пока он расплачивался с водителем. — Ты двигаешься как пенсионер на прогулке!

Рома вышел из машины, поправил манжеты той самой многострадальной белой рубашки (которую я, к слову, погладила идеально, хоть и бурчала при этом как старый чайник) и посмотрел на меня своим фирменным тяжелым взглядом.

— Кира, угомонись, — буркнул он, но я заметила, как его взгляд скользнул по мне — от туфель на шпильке до открытых плеч. И в этом взгляде не было ни капли осуждения. Скорее, наоборот. Там полыхнуло что-то темное и жадное, что он тут же спрятал за маской безразличия. — Не прыгай. Ты на каблуках. Упадешь — я тебя не поймаю, я буду смеяться.

— Поймаешь, — уверенно заявила я, беря его под руку и прижимаясь к его жесткому боку. — Ты же джентльмен. Хоть и скрываешь это за образом пещерного человека.

— Я не пещерный, я брутальный. Это разные вещи.

Мы вошли внутрь.

Ресторан гудел. Здесь пахло жареным мясом, дорогим табаком и мужским парфюмом. За огромным столом в глубине зала уже сидела компания. Человек двадцать, не меньше. И, к моему огромному облегчению и восторгу, это были не только суровые бородачи со сломанными ушами.

Там были девушки!

Много девушек. Ярких, нарядных, смеющихся. Они разбавляли эту мрачную мужскую тусовку, как цветы на минном поле.

— О-о-о! — раздался громовой бас. — А вот и пропажа! Романов! Живой!

Навстречу нам поднялся именинник — Серега. Огромный, лысый, с добрым лицом убийцы и улыбкой от уха до уха. Он сгреб Рому в объятия, похлопывая его по спине так, что звук был слышен, наверное, на кухне.

— С днюхой, брат, — Рома улыбнулся (по-настоящему!), вручая ему подарочный пакет. — Расти большой, не будь лапшой.

— Куда уж больше-то? — хохотнул Сергей, отпуская Рому.

И тут его взгляд упал на меня.

Серега замер. Его брови поползли на лоб, делая лицо комично удивленным. Он перевел взгляд с меня на Рому, потом обратно.

— Эм… — протянул он. — Ромыч? Ты же говорил, что один будешь. А это кто?

Вокруг стола повисла тишина. Все взгляды — и мужские, и женские — устремились на нас. Я чувствовала себя звездой на красной дорожке. Адреналин ударил в голову.

Рома открыл рот, чтобы ответить, но я его опередила.

Я ослепительно улыбнулась имениннику и протянула руку.

— Привет! Я Кира. Я его личная кармическая катастрофа, — звонко объявила я. — А также головная боль, заноза в заднице и совесть, которую он пытается потерять, но я всегда возвращаюсь.

Стол взорвался хохотом. Мужики загоготали, девушки захлопали в ладоши.

Рома закатил глаза так сильно, что я испугалась за его зрение. Он перехватил мою руку, которую я тянула Сергею, и слегка сжал мои пальцы, призывая к порядку.

— Это Кира, — произнес он громко и четко, перекрывая смех. — Сестра Егора. Егор уехал на сборы, попросил присмотреть. Она… — он замялся, подбирая слово, — гиперактивная. Одну оставлять опасно для общества.

— Сестра Егора? — Сергей расплылся в улыбке, пожимая мне руку (очень аккуратно, словно боялся сломать). — Та самая «мелкая», про которую он рассказывал? Ничего себе «мелкая»… Ромыч, да ты попал.

— Я знаю, — мрачно подтвердил Рома. — Куда нам сесть?

— Да куда хотите! Вон, рядом с Димоном места есть.

Но сесть рядом с Ромой мне не дали.

Едва мы подошли к столу, как на меня налетела стайка девушек.

— Ой, какое платье! — воскликнула блондинка с идеальными локонами, хватая меня за руку. — Это же шелк? Нереальный цвет!

— А туфли! Ты где такие урвала? — подхватила брюнетка с бокалом шампанского.

— Мальчики, подвиньтесь! — скомандовала третья, рыженькая и очень бойкая. — Рома, отдай нам девочку! Тебе с ней все равно скучно будет, мы про косметику говорить будем, а не про апперкоты!

Рома посмотрел на меня. В его взгляде читалось сомнение. Он явно не хотел выпускать меня из поля зрения.

— Кира, ты… — начал он.

— Я справлюсь! — перебила, сияя от счастья. — Рома, иди обсуждай свои бои. Я в надежных руках!

— В самых надежных! — подтвердила блондинка, утягивая меня на другой конец стола. — Я Ленка, кстати. Жена вон того бородатого шкафа. А это Оля и Марина.

— Присматривайте за ней, — крикнул Рома им вслед, но его голос потонул в женском щебетании.

Меня усадили между Леной и Олей, тут же налили бокал лимонада (я вовремя сказала, что «на режиме», чтобы не объяснять про сердце), положили салат и окружили таким плотным кольцом внимания, что я почувствовала себя королевой бала.

Это было… потрясающе.

Я три года не была в нормальной женской компании. Мой круг общения ограничивался врачами, Егором и книжными героинями. А тут — живые, веселые, настоящие девчонки.

— Слушай, а Рома правда такой бука в жизни? — заговорщически прошептала Марина, наклоняясь ко мне. — Мой Димка говорит, что Романов — это машина-убийца, у которого вместо сердца камень.

— Ой, да ладно! — я рассмеялась, накалывая оливку на вилку. — Какой камень? Он плюшевый! Ворчит много, это да. Но видели бы вы, как он сегодня рубашку гладить не хотел. Стоял в одних штанах и орал на меня, как потерпевший, потому что я её помяла.

— Ты помяла его рубашку? — Лена восхищенно округлила глаза. — Смелая! Я своего боюсь трогать, когда он перед боем. А Рома… он же вообще дикий. Он никого к себе не подпускает. Мы его с девчонками пытались познакомить раз пять — бесполезно. Смотрит как на пустое место.

— Да? — я сделала удивленное лицо, хотя внутри всё пело от радости. — Ну не знаю. Меня он терпит. Скрипит зубами, но терпит. Я его даже заставила маску тканевую сделать. С тигром.

— Да ладно?! — хором выдохнули девчонки. — Романова? В маске? Враки!

— Клянусь! У меня фото есть! — я потянулась за телефоном.

Следующие полчаса мы провели, разглядывая фото Ромы с тигриной мордой на лице. Девчонки хохотали до слез, вытирая тушь.

— Это компромат века! — заявила Оля. — Если это увидят его соперники, они умрут от смеха прямо на ринге.

Я чувствовала себя своей. Я влилась в этот коллектив мгновенно, словно всегда тут была. Мы обсуждали моду, мужиков, диеты (я, правда, в основном слушала про диеты, уплетая десерт), сплетничали про общих знакомых.

Я то и дело ловила на себе взгляд Ромы.

Он сидел на другом конце стола, в окружении мужчин. Они пили, громко спорили, размахивали руками. Рома почти не пил. Он откинулся на спинку стула, вертел в руках стакан с водой и… смотрел на меня.

Не отрываясь.

Его взгляд пробивался сквозь дым кальянов, сквозь головы гостей, сквозь смех и музыку. Он был тяжелым, внимательным и… собственническим. Он следил за каждым моим жестом, за каждой улыбкой.

Когда я смеялась, откидывая голову назад, его глаза темнели. Когда Лена положила руку мне на плечо, он нахмурился.

— А он с тебя глаз не сводит, — шепнула мне Лена, проследив за моим взглядом. — Прямо пасет.

— Он же сказал — присматривает, — я пожала плечами, стараясь выглядеть равнодушной, хотя сердце танцевало джигу. — Ответственный. Брат поручил — он выполняет.

— Ага, «присматривает», — фыркнула она. — Мой тоже так «присматривал», пока кольцо не подарил. Поверь опытной женщине, Кира. Мужики так на «сестер друзей» не смотрят. Он смотрит так, будто хочет всех тут убить, закинуть тебя на плечо и унести в пещеру.

Я почувствовала, как краска заливает щеки.

— Тебе кажется.

— Ну-ну, — подмигнула она. — Расскажешь потом, как там в пещере.

Вечер набирал обороты. Кто-то пошел танцевать, кто-то вышел курить. Я осталась за столом, наслаждаясь атмосферой праздника. Мне было легко. Мне было весело. Я забыла про операцию, про шрамы, про то, что завтра мне, возможно, станет плохо.

Я была просто Кирой. Красивой, молодой, в окружении людей.

Рома встал и направился ко мне. Он шел сквозь зал, как ледокол, и люди расступались. Подойдя к нашему «женскому уголку», он положил тяжелую ладонь мне на плечо.

— Живая? — спросил он, наклоняясь к моему уху. От него пахло дорогим алкоголем (видимо, все-таки выпил за здоровье друга) и тем самым ароматом, который сводил меня с ума.

— Живее всех живых, — я подняла на него глаза, сияя. — Мы тут обсуждаем твою маску с тигром. Ты звезда вечера.

— Я тебя убью, — спокойно пообещал он, но его пальцы на моем плече чуть сжались, поглаживая кожу. — Домой не хочешь?

— Нет! — я замотала головой. — Еще рано! Сейчас торт вынесут!

— Ладно. Сиди. Но если устанешь — сразу говори.

— Ром, расслабься! — встряла Лена. — Мы её не обидим. Иди к мальчикам, не мешай нам косточки перемывать.

Рома хмыкнул, еще раз сжал мое плечо — как будто ставя печать «мое» — и вернулся на свое место.

— Ох, какой мужчина… — мечтательно протянула Оля. — Кира, если ты его упустишь, ты дура.

— Я не дура, — тихо ответила я, глядя ему в спину, на то, как натянулась рубашка на его широких плечах. — Я просто… работаю над этим.

Этот вечер был идеальным. И я собиралась запомнить каждую его секунду. Потому что кто знает, сколько таких вечеров у меня впереди?

Глава 18

Прошло три недели. Три недели, которые перевернули всё с ног на голову.

Если бы мне кто-то сказал, что жизнь может так измениться за неполный месяц, я бы не поверил. Но факты были перед глазами.

Фотографии с той самой съемки разлетелись по сети, как лесной пожар. Алиса знала свое дело: сначала пара кадров у модных блогеров, потом репосты в крупных пабликах, и вот уже лицо Киры смотрит на меня с каждого второго экрана в рекомендациях.

Заголовки были громкими: «Русская драма», «Красота на грани», «Исповедь перед операцией». История красивой девушки, которая спешит жить, тронула всех. Кира была счастлива. Впервые за всё время нашего знакомства я видел её такой — живой, светящейся. Она читала комментарии, смеялась, даже отвечала кому-то. Она перестала чувствовать себя пациенткой. Она стала кем-то значимым.

И, конечно, деньги. Алиса выбила ей процент с продаж той коллекции. Для меня сумма была небольшой, но для Киры — огромной.

Мы сидели на кухне. За окном лил осенний дождь, барабаня по карнизу, но у нас было тепло.

— Три дня, Ром, — сказала она, глядя в телефон. — Через день госпитализация. А потом — операция.

Ее голос чуть дрогнул, но страха в нём не было. Только решимость.

— Ты готова? — я поставил перед ней чашку с чаем.

— Да. Знаешь, я только что сделала одну важную вещь.

— Какую?

— Перевела деньги Егору. Всё, что заработала. С сообщением: «Спасибо за всё. Теперь я могу о себе позаботиться».

Я нахмурился.

— Кира, он может неправильно понять. У него гордость размером с небоскреб.

— Пусть понимает как хочет. Ему пришло уведомление, галочки синие. Он прочитал. Мне стало легче, Рома. Я больше не беспомощная сестра, которая висит у него на шее.

Она улыбнулась — гордо и немного наивно.

Я хотел сказать, что она дергает тигра за усы, но не успел.

Звонок в дверь разрезал тишину квартиры резко и требовательно. Кто-то не просто нажал кнопку, а вдавил её, не отпуская. Длинный, нервный звук.

Я посмотрел на часы. Половина одиннадцатого.

Улыбка сползла с лица Киры. Она побелела.

— Это он, — прошептала она.

— Сиди здесь, — жестко сказал я, вставая. — Никуда не выходи.

Я вышел в коридор, чувствуя, как внутри нарастает напряжение. Я знал, что сейчас будет взрыв. Щелкнул замком, открыл дверь.

Егор не вошел — он ворвался внутрь, как ураган. Мокрый, злой, с бешеными глазами. В руке он сжимал телефон так, что побелели костяшки.

— Где она?! — рявкнул он, даже не глядя на меня. — Где Кира?!

— Тише, Егор, — я преградил ему путь. — Ты время видел?

— Плевать я хотел на время! — заорал он, тыча мне в лицо экраном смартфона. — Ты видел это?! Ты видел, что она творит?!

На экране была одна из её фотографий. Та самая, где она в полупрозрачной блузке, красивая и дерзкая. А сверху — уведомление о переводе денег.

— Она мне деньги шлет! Деньги! — голос Егора срывался на хрип. — Она думает, что может откупиться этим позором?!

— Каким позором, Егор? Это её работа.

— Работа?! — взревел он, отталкивая мою руку. — Ты называешь это работой?! Выставлять себя напоказ на потеху всему интернету? Все обсуждают её! Мою сестру! Пишут всякую грязь! «Какая горячая», «я бы с ней…»! Ты читал это, Рома?!

Его трясло. Это была ярость старшего брата, который потерял контроль.

— Она хотела доказать, что может быть самостоятельной, — я старался говорить спокойно, но голос уже звенел сталью. — Она заработала эти деньги честно.

— Честно?! Она опозорила нашу фамилию! — орал Егор, брызгая слюной. — Выставила себя дешевкой! Я её не для этого из дерьма вытаскивал, не для этого лечил, чтобы она потом голая перед камерой крутилась!

— Закрой рот, — тихо сказал я. — Не смей называть её дешевкой.

— А кто она?! — он попытался прорваться мимо меня в комнату. — Кира! Выходи! Я знаю, что ты там! Я тебе сейчас мозги на место вправлю! Ты у меня из дома не выйдешь! Я тебя запру, пока дурь из башки не выветрится!

Я увидел Киру в проеме двери. Она стояла, обхватив себя руками, маленькая и испуганная.

Егор тоже её увидел и рванулся вперед.

— А ну иди сюда! Ты что устроила?!

Моё терпение лопнуло.

Я перехватил его за грудки и с силой толкнул назад. Егор врезался спиной в стену коридора, сбив вешалку. Грохот заполнил прихожую.

Я тут же оказался рядом, прижав его плечом к стене, не давая пошевелиться.

— Я сказал — стоять! — прорычал я ему в лицо.

Егор попытался дернуться, но я держал его намертво. Мы были одной весовой категории, но сейчас во мне было столько злости, что я мог бы снести стену.

— Пусти! — прошипел он, глядя на меня налитыми кровью глазами. — Я с ней поговорю! Она совсем страх потеряла!

— Ты к ней не прикоснешься, — мой голос был тихим, но страшным. — Ты не будешь орать на неё. Ты не будешь её оскорблять.

— Ты кого защищаешь, Романов? — выплюнул он. — Ты посмотри, во что ты её превратил!

— Во что превратил?! — рявкнул я ему в лицо, сжимая куртку на его груди так, что ткань затрещала. — В человека? В личность? Ты, слепой идиот! Я превратил её в девушку, которая впервые за три года улыбается, а не считает дни до смерти!

Егор дернулся, пытаясь вырваться, его лицо исказила гримаса бешенства.

— Пусти! Я заберу её! Сейчас же! Она едет домой!

— Хрен тебе! — я впечатал его обратно в стену, чувствуя, как во мне закипает холодная, расчетливая ярость. — Ты совсем берега попутал, брат. Ты забыл, с кем разговариваешь? И ты забыл, о ком говоришь.

Я наклонился ближе, глядя ему прямо в расширенные зрачки.

— Ты считаешь её своей собственностью. Вещью. Сломанной куклой, которую надо держать в коробке с ватой. А она живая, Егор! И она больше не твоя.

— Что ты несешь?.. — прохрипел он, хватая меня за запястья. — Она моя сестра! Я отвечаю за неё!

— Ты отвечал за её болезнь, а не за её жизнь! — отрезал я. — А теперь слушай меня внимательно. Ты её не заберешь. Ты не утащишь её отсюда силой, не запрешь в четырех стенах и не заставишь чувствовать себя виноватой за то, что она красивая и талантливая.

Я на секунду ослабил хватку, но только для того, чтобы с силой оттолкнуть его к входной двери. Егор пошатнулся, но устоял.

— Ром, отойди, — процедил он угрожающе, сжимая кулаки. — Я не хочу тебя бить. Но я пройду.

Я встал в стойку. Спокойно, расслабленно, как перед началом раунда. Я закрыл собой проход в комнату, где стояла Кира. Сейчас я был не другом, не спарринг-партнером. Я был стеной.

— Попробуй, — тихо сказал я. — Только учти: чтобы дойти до неё, тебе придется меня вырубить. Наглухо. Потому что пока я в сознании, ты к ней не прикоснешься.

Егор замер.

Он смотрел на меня и видел, что я не блефую. В моих глазах не было сомнений. Я защищал её не как сестру друга. Я защищал её как свою. Свою женщину, свою ответственность, свою часть души.

— Ты спятил, — выдохнул он. — Ты реально из-за бабы готов перечеркнуть десять лет дружбы?

— Я готов перечеркнуть всё, что мешает ей дышать. Даже тебя, Егор. Если ты продолжишь вести себя как тюремщик.

Я сделал шаг вперед, тесня его к выходу.

— Она останется здесь. Столько, сколько захочет. И решать это будет она. Сама. Не ты со своими комплексами «старшего брата», не я. Она.

Егор перевел взгляд за мое плечо, туда, где в полумраке коридора замерла Кира.

— Кира! — крикнул он. — Собирайся! Поехали! Ты слышишь меня? Хватит этого цирка!

Я даже не обернулся. Я знал, что она слышит.

— Она никуда не поедет, если не захочет, — отчеканил я. — Запомни, Егор: никто и никогда больше не заставит её делать то, чего она не хочет. Никто. Даже ты. Это время прошло.

— Ты ей мозги запудрил! Воспользовался тем, что она глупая и доверчивая!

— Она умнее нас обоих вместе взятых! Вали отсюда, Егор. Остынь. Проспись. Посмотри на эти фото еще раз, только не глазами ханжи, а глазами брата, который должен гордиться, что его сестра — красавица и боец. А не истерить, как баба базарная.

Егор стоял, тяжело дыша. Его грудь ходила ходуном. Он понимал, что проиграл. Физически он мог бы попробовать меня снести, но морально я его задавил. И он знал, что если сейчас начнется драка, Кира этого не простит. Уже никогда.

Он бросил последний, полный ненависти и боли взгляд в глубину квартиры.

— Ты пожалеешь, Кира, — бросил он, и голос его дрогнул. — Когда он наиграется и выкинет тебя, не приползай ко мне. Я предупреждал.

— Вон! — гаркнул я, распахивая дверь.

Егор смерил меня тяжелым взглядом и вышел, хлопнув дверью так, что с потолка посыпалась штукатурка.

Наступила тишина. Звенящая, оглушающая тишина после боя.

Я стоял, уперевшись лбом в закрытую дверь, и пытался унять бешеный стук сердца. Адреналин все еще бурлил в крови, требуя действий, но враг ушел.

Медленно выдохнул, разжал кулаки и повернулся.

Кира стояла там же, в проеме. Она была бледной, как полотно, но в её глазах не было слез. Она смотрела на меня так, словно видела впервые. С каким-то благоговейным ужасом и… надеждой.

— Ты выгнал его, — прошептала она.

— Я защитил границы, — поправил я хрипло. — Твои границы.

Я подошел к ней. Мне хотелось обнять её, спрятать, сказать, что все будет хорошо. Но я боялся, что если сейчас прикоснусь к ней, то меня снова накроет.

— Ты как? — спросил, останавливаясь в шаге от неё.

Она сделала этот шаг сама. Врезалась в меня, обхватила руками за талию и прижалась щекой к моей груди. Её трясло.

— «Никто не заставит», — повторила она мои слова, уткнувшись мне в футболку. — Ты правда так думаешь?

Я положил руки ей на плечи, поглаживая спину, чувствуя, как под тонкой тканью дрожат её лопатки.

— Правда, мелкая. Клянусь. Пока я рядом — ты решаешь. Всегда. Хочешь — иди в модели. Хочешь — лети в космос. Хочешь — посылай всех к черту. Это твоя жизнь.

Она подняла голову. Её глаза были сухими и блестящими, как звезды.

— Спасибо.

Глава 19

Кира

Утро началось не с кофе и даже не с лучей солнца на подушке. Утро началось с того, что с меня безжалостно сдернули одеяло.

— Подъем, спящая красавица! Труба зовет!

Я зашипела, как вампир, на которого плеснули святой водой, и попыталась нащупать одеяло, чтобы вернуть его на законное место. Но его уже не было. Надо мной возвышался Рома — бодрый, выбритый и до отвращения энергичный.

— Ром, имей совесть, — прохрипела я, зарываясь лицом в подушку. — Я безработная, больная женщина. Мне положено спать до обеда.

— Отставить «больную», — скомандовал он, кидая мне на кровать стопку одежды. — У тебя есть двадцать минут на сборы. Завтрак на столе. Опоздаешь — уеду без тебя.

Я приоткрыла один глаз.

— Куда уедешь?

— Сюрприз.

Это слово подействовало лучше любого кофеина. Я села на кровати, откидывая волосы с лица. Сон как рукой сняло.

— Сюрприз? — я подозрительно прищурилась. — Ты везешь меня в клуб? Решил устроить прощальную вечеринку перед тем, как меня закатают в больничную пижаму?

Рома хмыкнул, опираясь плечом о косяк двери. Он скрестил руки на груди, и бицепсы натянулись под черной футболкой.

— В клуб? Утром? Кира, ты о ком вообще думаешь? Кто в здравом уме ходит в клубы в десять утра? Только алкоголики и те, кто оттуда еще не выполз с ночи.

— Ну, мало ли, — я пожала плечами, спуская ноги на пол. — Может, закрытая вечеринка для элиты. Или афтепати.

— Никакого тебе клуба, мелкая, — отрезал он строго, но в глазах плясали смешинки. — Пока мотор не починишь — никаких танцев до упаду. Это я тебе как твой временный опекун говорю.

— Справедливо, — вздохнула я, признавая поражение. — Ладно. Но если ты везешь меня к Егору мириться — я выпрыгну на ходу.

— Не к Егору. Собирайся.

* * *

Мы ехали долго. Москва сменилась пригородом, пригород — лесом, а потом и вовсе потянулись поля и редкие деревеньки. Рома вел машину уверенно, расслабленно держа руль одной рукой, а я то и дело косилась на навигатор. Три часа пути. Мы уехали в какую-то глушь.

Но глушь была красивая.

Когда мы свернули с трассы на грунтовку, вокруг обступили корабельные сосны. Воздух, врывавшийся в приоткрытое окно, был таким вкусным, что его хотелось есть ложкой. Пахло хвоей, сырой землей и осенью.

— Мы приехали в сказку «Морозко»? — спросила я, глядя, как солнечные лучи пробиваются сквозь ветки. — Ты меня тут под елочкой оставишь замерзать?

— Почти, — усмехнулся Рома. — Только вместо Деда Мороза тут персонажи поколоритнее будут.

Мы подъехали к высокому забору из темного дерева. Ворота автоматически разъехались, и мы въехали во двор, вымощенный камнем. Дом был добротный, двухэтажный, из бруса, с огромной террасой. Не дворец олигарха, но и не деревенская изба. Чувствовалось, что здесь живут люди, которые любят основательность.

Рома заглушил мотор.

— Ну, выходи. Приехали.

— Куда — приехали? — я все еще не понимала.

Он повернулся ко мне и вдруг как-то странно, непривычно для себя замялся. Провел ладонью по шее.

— К родителям моим. Давно обещал заехать, все никак не получалось. Вот… повод нашел. Я замерла, вцепившись в ремень безопасности.

— К родителям?! Рома! Ты с ума сошел? Почему не предупредил?!

— А что такого? — он заглушил мотор и повернулся ко мне. — Тут сосны, воздух чистый, баня есть. Погуляем, шашлыки пожарим. А завтра с утра сразу в больницу. Тебе полезно кислородом подышать.

— Да я не про воздух! — запаниковала я, лихорадочно глядя в зеркальце. — Я про то, что я… ну… не готова! Я без укладки, в старых джинсах! Это же знакомство с родителями!

— И что? Ты же не замуж за меня выходишь, чтобы парад устраивать, — хмыкнул он, выходя из машины. — Расслабься. Они у меня простые.

«Не замуж». Эти слова кольнули где-то под ребрами, но я быстро прогнала это чувство.

— Тут красиво.

Калитка распахнулась, и навстречу нам выкатилось — по-другому и не скажешь — маленькое, солнечное чудо.

Женщина лет пятидесяти, невысокая, пухленькая, в цветастом фартуке поверх платья. У нее было круглое доброе лицо, румяные щеки и глаза, которые лучились таким теплом, что можно было греться.

Следом за ней вышел мужчина. Высокий, мощный, с такой же широкой грудью, как у Ромы, только седой и с небольшим, солидным животиком, который, впрочем, не портил его спортивной стати.

— Ромка! — закричала женщина, всплеснув руками. — Приехал, блудный сын! Саш, гляди, доехал все-таки!

Я вышла из машины на ватных ногах. Рома уже был в объятиях матери, которая, несмотря на свой рост, умудрилась пригнуть его к себе и расцеловать в обе щеки.

— Мам, ну задушишь, — смеялся Рома, но я видела, как он расслабился. Рядом с этой женщиной он перестал быть «Гризли» и стал просто сыном.

Отец подошел степенно, хлопнул Рому по плечу так, что звук разнесся по двору:

— Здорово, боец. Раздался в плечах, гляди-ка. Американские харчи на пользу пошли?

— Привет, пап.

— А это кто у нас? — взгляд мамы, цепкий и лукавый, мгновенно переместился на меня.

Рома поспешил представить меня:

— Мам, пап, знакомьтесь. Это Кира. Сестра Егора, помните я рассказывал?

— Кира… — протянула женщина, и ее улыбка стала еще шире, если это вообще было возможно. Она подбежала ко мне и, не спрашивая разрешения, обняла меня так тепло и крепко, что я сразу почувствовала себя дома. От нее пахло ванилью и дрожжами. — Какая красавица! Боже мой, какая куколка! Рома, ты где такую красоту прятал? Я Надежда Александровна, — представилась она, отстраняясь и оглядывая меня с ног до головы. — А этот медведь седой — Александр Николаевич. Не бойся его, он только с виду грозный, а так — валенок.

— Надь! — возмутился отец, но глаза его смеялись. — Какой я тебе валенок? Я глава семьи! Здравствуй, дочка. Добро пожаловать.

— Здравствуйте, — я улыбнулась, чувствуя, как щеки заливает румянец. — Очень приятно. У вас тут… невероятно красиво.

— Наконец-то! — Надежда Александровна молитвенно сложила руки на груди, глядя на Рому. — Наконец-то, Господи! Привез! Девушку привез! А то я уж думала, до пенсии буду только твои синяки по телевизору разглядывать да с собакой твоей воображаемой разговаривать!

Рома напрягся. Я увидела, как его уши начали краснеть — редкое зрелище.

— Мам, подожди, — начал он, выставляя руки вперед. — Это не… Кира просто…

Мама махнула на него рукой и снова посмотрела на меня, восхищенно вздыхая. Прекрасная женщина.

Я посмотрела на него. Он мялся, как школьник, пойманный за курением. Ему было неловко. Он пытался объяснить, что я «не та», но при этом привез меня к родителям, за триста километров, в свой личный мир.

И тут во мне проснулся тот самый чертенок, которого я обещала держать на цепи.

— Подожди. — перебила я Рому, мило улыбаясь и беря его под руку. — А что, он раньше никого не привозил?

— Да кого он привозил! Ни-ко-го! Тридцать лет парню, а он все бобылем скачет. Кобель, прости Господи! Только и слышим: «Мам, некогда», «Мам, я на сборах», «Мам, там все несерьезно». Я уж думала, он у нас вообще по женщинам не специализируется, только по мордобою!

— Мама! — простонал Рома, закрывая лицо рукой.

— Что «мама»? — подхватил Александр Николаевич, подмигивая мне. — Мать правду говорит. Мы уж ставки делали, когда он остепенится. А тут — гляди, какую лань привез. Глаз не оторвать! Ты его, Кира, в ежовых рукавицах держи. Он парень хороший, но дурной местами. В меня пошел.

Я рассмеялась, глядя на пунцового Рому.

— Обязательно, Александр Николаевич. Я с ним строго. Шаг влево, шаг вправо — расстрел.

— Вот это наш человек! — обрадовалась Надежда Александровна. — Наш характер! Пойдемте в дом, чего на пороге стоять? У меня пироги стынут, борщ наварен. Ромка, ты Киру не мори голодом, она вон какая тоненькая, в чем только душа держится! Откармливать будем!

Она ухватила меня за вторую руку и потащила в дом, щебеча на ходу.

Я обернулась через плечо. Рома стоял у машины, качая головой, но на губах у него играла та самая теплая, настоящая улыбка.

— Ну, попал ты, дядя Рома, — одними губами произнесла я.

Он развел руками, признавая поражение, и пошел следом, таща наши сумки. Кажется, этот день обещал быть самым лучшим за последние три года. И плевать, что будет завтра. Сегодня у меня была семья. Пусть чужая, пусть на один день, но такая настоящая, что сердце впервые за долгое время билось ровно и спокойно.

Глава 20

Кира

Дом Роминых родителей оказался порталом в другое измерение. Здесь время текло иначе — оно пахло сдобным тестом, березовыми дровами и уютом такой концентрации, что его можно было резать ножом и намазывать на хлеб.

Атмосфера здесь была… громкой. Но не как в торговом центре или на стадионе, а по-доброму, по-семейному громкой.

Надежда Александровна, несмотря на свои миниатюрные габариты, заполняла собой всё пространство. Она перемещалась по кухне со скоростью света, жонглируя тарелками, полотенцами и шутками.

— Саша, ну куда ты локти разложил, как орел крылья? — ворчала она на мужа, ставя на стол огромное блюдо с дымящейся картошкой. — Подвинься, дай ребенку сесть!

«Ребенок» — это была я.

Александр Николаевич, тот самый «грозный медведь», послушно сдвигался, подмигивая мне:

— Видишь, Кира? Матриархат в чистом виде. Я тут только для мебели и тяжелой атлетики. Ромка, садись ближе к невесте, чего ты на край забился?

Рома закатывал глаза, но садился, и я видела, как расслабляются его вечно напряженные плечи. Здесь он не был ни чемпионом, ни защитником, ни моим опекуном. Он был просто сыном. Любимым, долгожданным сыном, которого, судя по количеству еды на столе, решили откормить за все годы в Америке разом.

— Мам, она столько не съест, — пытался протестовать Рома, когда Надежда Александровна положила мне третий пирожок.

— Молчи, суповой набор! — отмахнулась она. — Ты посмотри на неё! Талия — как у осы, ручки тоненькие. Ей силы нужны. Кушай, Кирочка, кушай, деточка. Это с капустой, мои фирменные.

Я кушала. Потому что отказать этой женщине было невозможно. Да и вкусно было так, что хотелось продать душу за рецепт.

Родители подкалывали друг друга без остановки.

— Надя, ты соль опять экономишь? — басил отец, пробуя салат. — Влюбилась, что ли, на старости лет?

— В тебя, старый пень, влюбишься, как же, — парировала мама, подкладывая ему сметаны. — Соль — это белая смерть. А я хочу, чтобы ты еще пожил, мне огород копать некому.

Они смотрели друг на друга с такой теплотой, замаскированной под ворчание, что у меня щемило сердце. Вот она — любовь. Не книжная, не киношная, а настоящая. Проверенная годами, бытом и тысячей съеденных пирогов.

Мама то и дело бросала взгляды на Рому, а потом переводила их на меня, и в её глазах читался восторг пополам с гордостью.

— Ну, Ромка, ну удружил, — шептала она громким шепотом, наклоняясь ко мне. — Красавица какая! Глаза умные, не то что у той Ленки с соседней улицы, помнишь?

— Мам, мне было двенадцать лет! — стонал Рома.

— А вкус у тебя уже тогда хромал! А сейчас — гляди-ка, исправился! Прямо статуэточка!

Я чувствовала себя экспонатом в музее, но, странное дело, мне это нравилось. Меня приняли. Безоговорочно, сразу, просто потому что я приехала с их сыном. Они ведь даже не знали, кто такой Егор. Для них я была просто Кирой из Москвы, девушкой их Ромы. И этот статус, пусть и фальшивый, грел меня сильнее, чем печка в углу.

Мы уже сидели за столом, и Александр Николаевич разливал по маленьким рюмкам что-то рубиново-красное, когда входная дверь с грохотом распахнулась.

— Э-ге-гей! Есть кто живой?! Или вы там уже перевариваете?!

В дом влетел вихрь.

Женщина — такая же маленькая, как Надежда Александровна, и такая же уютно-пухленькая, но с фигурой «песочные часы», которой эта полнота безумно шла. Яркая, румяная, с растрепанными волосами. А следом за ней, как два маленьких торнадо, вкатились двое мальчишек-близнецов лет пяти.

— Дядя Рома! — завопили они хором, даже не разуваясь.

Женщина замерла на пороге, увидела Рому, и её лицо озарилось такой радостью, что в комнате стало светлее.

— Ромка!!! — завизжала она так, что зазвенела посуда в серванте.

Рома едва успел встать и раскинуть руки, как она подскочила к нему и, ни секунды не сомневаясь, прыгнула на него, обхватив ногами за талию.

— Вернулся, чертяка! Вернулся! — она расцеловывала его лицо, оставляя следы помады, смеясь и плача одновременно.

— Светка, задушишь! — хохотал Рома, удерживая её на весу, как пушинку. — Ты потяжелела, мать!

— Это всё нервы и пирожки! — отбрила она, спрыгивая на пол и тут же шлепая его по плечу. — Ты почему не позвонил?! Я от матери узнаю, что брат приехал!

Это была младшая сестра. Та самая энергетика, тот же огонь в глазах, только помноженный на два.

Близнецы тем временем уже висели на ногах Ромы, пытаясь повалить дядю-великана.

Светлана отряхнула платье, поправила волосы и только тут заметила меня.

В комнате повисла тишина.

Она посмотрела на меня, потом на Рому, потом снова на меня. Её брови поползли вверх.

— Опа… — выдала она, уперев руки в боки. — А это кто?

Она обошла меня вокруг, как покупатель на рынке.

— Женой обзавелся, а нам не сказал? — она ткнула Рому пальцем в грудь. — Партизан! Почему мы не в курсе? Или она по-русски не говорит? Из Америки вывез? Хеллоу! Ду ю спик рашн?

Рома покраснел и начал что-то мямлить:

— Света, это… ну… понимаешь…

— Кира, — перебила я его, поднимаясь со стула и протягивая руку. — Я говорю по-русски. И по-английски. И даже понимаю язык жестов, когда меня пытаются рассмотреть как диковинку.

Светлана моргнула, а потом расхохоталась — звонко, заливисто.

— О, наш человек! С характером! — она крепко пожала мою руку, а потом, плюнув на этикет, просто обняла меня. — Я Света. Сестра этого оболтуса. Сочувствую тебе, дорогая. Он же нудный!

— Есть такое, — поддакнула я, и Рома издал мученический стон.

Все снова расселись за стол. Шум удвоился. Близнецы таскали куски колбасы, Света тараторила новости, мама подкладывала еду.

Александр Николаевич торжественно поднял графин с настойкой.

— Ну, за встречу! Клюковка, своя, на меду!

Он потянулся, чтобы наполнить мою рюмку.

— Ей нельзя, — голос Ромы прозвучал резко, перекрывая общий гул. Он накрыл мою рюмку ладонью.

За столом повисла пауза. Александр Николаевич замер с графином.

— В смысле «нельзя»? — удивилась Надежда Александровна, всплеснув руками. — Ты чего, Рома? Тут градусов-то кот наплакал! Сладенькая, лечебная! Ты чего тирана включил? Девчонка молодая, кровь греть надо!

— Нельзя, мам, — твердо повторил Рома, и я увидела, как напряглась его челюсть. — Ей вообще пить нельзя.

— Беременная, что ли? — ахнула Света, округлив глаза.

— Нет! — рявкнули мы с Ромой хором.

Мама посмотрела на нас с подозрением.

— А чего тогда? Болеет?

Рома вздохнул, понимая, что просто так они не отстанут. Он посмотрел на меня, ища поддержки, а потом произнес, стараясь говорить мягко, но весомо:

— У неё скоро операция. Плановая. Врачи запретили любой алкоголь. Режим строгий.

В комнате стало тихо. Близнецы даже перестали чавкать. Надежда Александровна побледнела, её рука потянулась к сердцу.

— Господи… Операция? Серьезное что-то? Деточка, ты же такая молодая…

Я увидела, как в глазах мамы и Светы заплескался страх. Они уже успели полюбить меня (или образ девушки сына), и новость о болезни ударила по ним больно.

Мне нужно было спасать ситуацию. Я не хотела жалости. Я не хотела портить этот вечер.

— Да ничего страшного! — я улыбнулась своей самой беззаботной улыбкой, накрывая руку Ромы своей. — Рома, как всегда, сгущает краски. Перестраховщик.

Я посмотрела на Надежду Александровну:

— Там ерунда, правда. Немного здоровье поправят, чтобы я бегать могла быстрее Ромы. А то он меня на тренировках гоняет, а я не успеваю. Вот, решили техосмотр пройти и запчасти подновить.

— Тюнинг, значит? — неуверенно усмехнулся Александр Николаевич, хотя в глазах все еще стояла тревога.

— Именно! Тюнинг! — подхватила. — Так что мне компот, пожалуйста. А за здоровье ваше я и компотом чокнусь!

Рома посмотрел на меня с благодарностью.

Родители переглянулись. Они были тактичными людьми. Они поняли, что тема закрыта и допытываться — значит лезть в душу.

— Ну, за тюнинг так за тюнинг! — громко сказал отец, наливая мне вишневого компота. — Главное, чтобы мастер хороший был!

— Лучший, — твердо сказал Рома. — Самый лучший.

Мы чокнулись. Звон стекла потонул в новом витке разговоров, которые завела неугомонная Света.

— А вы откуда знакомы-то? — спросила она, накладывая себе салат. — Ромка про друзей своих московских молчит как партизан. Знаю только, Егором дружит, боксер тоже. Приезжали пару раз.

— Она его сестра. И мы...

— Очень давно знакомы, но вместе уже полгода, — перебила я его, накрыв его ладонь своей и сжав её так сильно, что у него, наверное, хрустнули пальцы.

Я выпалила это на одном дыхании, не давая ему опомниться. Слова вылетели быстрее, чем я успела подумать о последствиях.

Рома поперхнулся воздухом. Он замер с открытым ртом, глядя на меня так, словно у меня выросла вторая голова. Или рога. В его глазах читался не просто вопрос, а немой крик: «Ты что творишь, Кира?»

В этом взгляде был укор. Тяжелый, свинцовый укор. Он смотрел на меня как на безумную, которая решила прыгнуть в пропасть и потянуть его за собой. Он-то собирался сказать правду. Сказать: «Мы просто друзья, я её нянька, я привез её подышать перед тем, как её разрежут».

Но я не хотела правды.

Я сидела за этим столом, в тепле, окруженная людьми, которые смотрели на меня с любовью, и вдруг поняла: я не хочу быть «просто другом». Не сегодня. Не за два дня до того, как мне остановят сердце и запустят аппарат искусственного кровообращения.

А вдруг не запустят? Вдруг я не проснусь?

И что тогда останется? «Бедная девочка Кира, которую Рома возил по врачам»? Нет. Я хотела уйти — если уж придется уходить — любимой. Чьей-то девушкой. Невестой. Той, по кому будут плакать не из жалости, а из-за потери любви.

Это было эгоистично? Да. Чудовищно эгоистично. Но страх смерти диктовал свои правила.

«Потом, — билась в голове паническая мысль. — Я разберусь с этим потом. Если выживу — придумаю что-нибудь. Скажу, что не сошлись характерами. Что я его бросила. Что угодно. А если умру… то какая к черту разница? Пусть хоть один день побуду счастливой женщиной в кругу семьи».

Я встретила тяжелый взгляд Ромы прямо, не моргая. В моих глазах была отчаянная мольба. Подыграй. Пожалуйста. Не позорь меня сейчас. Дай мне этот кусок нормальной жизни.

— Мы просто скрывались. — я улыбнулась ему, склонив голову набок, и в этой улыбке было столько же нежности, сколько и угрозы. — От Егора. Он же бешеный. Убил бы, если бы узнал, что лучший друг ухлестывает за его сестричкой.

Рома замер. Я чувствовала, как напряглись мышцы его руки под моей ладонью. Его пальцы дрогнули, и на секунду мне показалось, что он сейчас выдернет руку, встанет и скажет: «Мам, папа, она врет. У неё жар, бред или просто буйная фантазия».

Я перестала дышать. Время растянулось в бесконечную резину. Я видела, как расширились его зрачки, как дернулся кадык. В его взгляде читалась буря: злость, шок, неверие. И вопрос: «Зачем?»

«Ну же, Рома, — мысленно умоляла я. — Не топи меня. Не сейчас».

Он медленно выдохнул через нос. Разжал челюсти. И его рука, лежащая на столе, перевернулась, крепко, по-мужски переплетая пальцы с моими.

— Да, — произнес он хрипло, но твердо. — Скрывались. Егор… он сложный человек. Если бы узнал, что я с его сестрой кручу, он бы меня на спарринге не в нокаут отправил, а сразу в могилу. Решили поберечь его нервы. И мои зубы.

Надежда Александровна всплеснула руками, чуть не уронив вилку.

— Ох, партизаны! Ох, шпионы! Саш, ты слышал? Они от брата прятались! Ну прямо Ромео и Джульетта, честное слово!

— Главное, чтобы без яда в конце, — хохотнула Света, подмигивая мне. — Ну, Ромка, ну жук! А я-то думаю, чего ты такой загадочный ходил! «Дела, дела»… А у него любовь!

— Любовь! — радостно подхватили близнецы, стуча ложками по столу.

Я выдохнула, чувствуя, как по спине течет холодный пот. Он подыграл. Он не сдал меня.

Но когда я осмелилась поднять на него глаза, то увидела в них не нежность влюбленного, а холодное обещание расплаты. «Мы поговорим об этом позже», — говорил его взгляд. «И тебе это не понравится».

Но сейчас это было неважно. Сейчас я была в безопасности.

— Ну, раз такое дело! — Александр Николаевич снова схватился за графин, сияя, как начищенный самовар. — За молодых! За любовь! И чтобы никаких тайн больше! Семья — это святое!

— Горько! — вдруг гаркнула Света, перекрывая шум.

У меня внутри всё оборвалось.

— Света, уймись, — процедил Рома, и его уши снова начали предательски краснеть.

— А чего «уймись»? — не унималась сестра, хитро щурясь. — Вы полгода вместе! Шифровались по углам! А теперь вы у своих, можно не стесняться! Давайте, покажите класс! Горь-ко! Горь-ко!

Родители, смеясь, подхватили скандирование. Близнецы радостно завизжали.

Я сидела, вжавшись в стул, и чувствовала, как краска заливает лицо. Это была ловушка. Я сама её построила, сама в неё залезла и захлопнула крышку.

Рома медленно повернулся ко мне. В его глазах плясали опасные искры. Он понял, что деваться некуда. Отказаться — значит вызвать подозрения. Поцеловать в щечку — значит обидеть «публику», которая ждет подтверждения легенды.

— Сама напросилась, — одними губами прошептал он, так, что никто, кроме меня, не услышал.

Он положил руку мне на затылок — тяжелую, горячую, властную. Его пальцы зарылись в мои волосы, фиксируя голову.

— Иди сюда, аферистка.

Он наклонился и накрыл мои губы своими.

Я ожидала чего угодно: формального касания, жесткого, злого поцелуя-наказания.

Его губы были мягкими, но настойчивыми. Он не просто коснулся меня — он присвоил. В этом поцелуе был вкус клюквенной настойки, жареного мяса и… отчаяния. Того самого, которое мы оба прятали глубоко внутри.

Мои веки сами собой опустились. Мир сузился до ощущения его щетины, царапающей мою кожу, и его запаха, от которого кружилась голова. Я робко ответила, приоткрыв губы, и он тут же углубил поцелуй, скользнув языком внутрь, дразня, пробуя, беря то, что ему не принадлежало, но чего он так хотел.

— О-о-о! — засвистела Света. — Ну, дают! Ромка, полегче, у нас дети за столом!

Рома оторвался от меня тяжело, неохотно. Его дыхание сбилось, зрачки расширились до черноты. Он смотрел на мои припухшие губы так, словно хотел сожрать меня прямо здесь, на этом столе, среди пирогов и салатов.

Я сидела, оглушенная, не в силах вымолвить ни слова. Мое сердце стучало не в груди, а где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев.

— Довольны? — хрипло спросил он, обводя семью мутным взглядом.

— Более чем! — Александр Николаевич удовлетворенно крякнул. — Вот это по-нашему! Вижу, искра есть. Значит, не врет Надька, хорошая девка.

Остаток вечера прошел как в тумане. Я улыбалась, кивала, отвечала на вопросы мамы («А где учишься?», «А родители кто?»), но мыслями была всё еще в том поцелуе. Я чувствовала на себе тяжелый взгляд Ромы. Он пил морс, но смотрел так, будто глушил водку стаканами.

Когда стемнело, Надежда Александровна захлопотала:

— Так, время позднее. Баня натоплена, но Кире, раз операция, париться нельзя. А тебе, Ромка, я в гостевой постелила. На втором этаже. Там диван широкий, вдвоем не тесно будет.

Мы с Ромой переглянулись.

«Вдвоем».

Конечно. Мы же пара. Мы же полгода вместе. Было бы странно, если бы нас положили в разных комнатах.

— Спасибо, мам, — кивнул Рома, поднимаясь. — Мы, наверное, пойдем. Кире отдыхать надо. Режим.

— Идите, идите, голубки, — благословила нас мама.

Рома закрыл дверь гостевой спальни на замок. Щелчок прозвучал в тишине как выстрел.

Комната была уютной: скошенный потолок, деревянные стены, пахнущие смолой, широкая кровать, застеленная лоскутным одеялом, и окно, выходящее на темный лес.

Но мне было не до уюта.

Я стояла посреди комнаты, обхватив себя руками, и ждала бури.

Рома медленно повернулся ко мне. Он не кричал. Это было хуже. Он смотрел на меня с холодной, ледяной яростью.

— Ты. Совсем. Страх. Потеряла? — он произносил слова раздельно, рубя воздух.

— Рома, я…

— Молчать! — он сделал шаг ко мне, и я невольно отступила, пока не уперлась ногами в кровать. — Ты хоть понимаешь, что ты натворила?! Полгода вместе?! Скрывались от Егора?! Ты зачем втянула в это моих родителей?! Они же теперь верят! Они же теперь душу в тебя вложат!

— А что мне оставалось?! — выкрикнула я, чувствуя, как внутри поднимается волна истерики. — Сказать им правду? «Здравствуйте, я сестра друга, я тут случайно, просто приехала подышать перед тем, как мне грудину распилят»?! Чтобы они смотрели на меня с жалостью? Как на смертницу?

— Да при чем тут жалость?! — он схватился за голову и прошелся по комнате. — Ты соврала! Ты построила этот вечер на лжи! А что потом, Кира? Что будет после операции? Мы «расстанемся»? Разобьем им сердце? Или ты скажешь, что я тебя бросил больную, чтобы я в их глазах последней сволочью выглядел?

— Да какая разница, что будет потом?! — я сорвалась на крик, и слезы брызнули из глаз. — Может, никакого «потом» вообще не будет! Ром, мне страшно! Ты понимаешь?! Мне. Дико. Страшно.

Я сползла на пол, закрывая лицо руками.

— У меня послезавтра жизнь может кончиться. И я просто хотела… хотя бы один вечер… побыть нормальной. Любимой. Счастливой. Чтобы у меня была семья, где смеются, а не трясутся над тонометром. Чтобы был парень, который смотрит на меня как на женщину, а не как на диагноз!

Мои плечи тряслись от рыданий. Весь тот стресс, который я держала в себе, все эти «я сильная», «я справлюсь» — всё рухнуло. Осталась только испуганная девчонка.

— Я просто хотела поиграть в счастье, Ром… Прости меня. Я дура. Эгоистичная дура.

В комнате повисла тишина. Только мои всхлипывания.

Я слышала его тяжелое дыхание. Слышала, как он подошел.

Тень накрыла меня.

Рома опустился на колени рядом. Он не сказал ни слова. Просто взял меня за руки и убрал их от моего лица.

Я посмотрела на него сквозь пелену слез. Злость ушла из его глаз. Там была боль. И что-то еще, темное, глубокое, от чего у меня перехватило дыхание.

— Не плачь, — тихо сказал он, стирая большим пальцем слезу с моей щеки. — Не надо.

— Ты меня ненавидишь?

— Я тебя убить готов, — честно признался он, но в его голосе не было угрозы. — За то, что ты творишь со мной. За то, что ты делаешь меня уязвимым. За то, что заставила меня врать самым близким людям.

Он помолчал, глядя на мои губы.

— Все будет хорошо. Операция пройдет и ты выживешь слышишь? Тебе починят сердце и ты еще будешь любимой.

— Если я выживу, — прошептала, глядя в его потемневшие глаза, которые были сейчас так близко, что я видела свое отражение в зрачках. Он нахмурился. — ...когда я очнусь… — быстро исправилась, стараясь не произносить слова «если». — Скажи им, что я тебя бросила. И всё. Скажи, что я ветреная, глупая, что нашла другого. Я возьму вину на себя. Твои родители пожалеют тебя, накормят пирогами, и ты останешься для них героем. А я просто исчезну из твоей жизни. Прости еще раз.

Рома смотрел на меня тяжело, не мигая. Его лицо было напряженным, словно он сдерживал какую-то огромную силу внутри себя.

— У меня никогда не было парня, Ром. Ни свиданий, ни цветов, ни прогулок под луной. Я просто хотела… хотела почувствовать, каково это. Быть для кого-то важной. Быть «той самой», которую привозят знакомить с семьей. Я просто хотела украсть кусочек счастья, пока…

— Я понял, Кир. Понял.

Он убрал руку с моего лица, словно прикосновение причиняло ему боль, и сел рядом на пол, прислонившись спиной к кровати. Откинул голову назад, закрыв глаза.

— Не продолжай. Пожалуйста.

В комнате повисла тишина, но она уже не была звенящей от истерики. Она была густой, теплой и какой-то… интимной. Мы сидели на полу в чужом доме, вдвоем против всего мира и против моей болезни.

Я вытерла лицо рукавом, чувствуя, как внутри, сквозь страх и стыд, пробивается что-то светлое. Он не ушел. Он не наорал. Он понял.

И мне вдруг стало смешно. Нервное, наверное. Или просто защитная реакция психики, уставшей от драмы.

Я посмотрела на его профиль — жесткий, красивый, с этой его вечной щетиной, которая так сладко царапалась во время поцелуя.

— Совсем было плохо, да? — спросила я, и в голосе проскользнула хулиганская нотка.

Рома открыл глаза и повернул голову ко мне. Он явно не ожидал смены настроения. В его взгляде читалось полное непонимание.

— Что?

Я пожала плечами, нервно теребя край его футболки.

— Ну… поцелуй. Там, за столом. У меня это был первый поцелуй, Ром. Вообще первый. Плохо получилось? Техника подвела? Зубами стукнулась?

Он смотрел на меня секунду, две. Его брови поползли вверх. Осознание доходило до него медленно, как до жирафа.

— Первый? — переспросил он. — Серьезно? В девятнадцать лет?

— Ну, я же говорила. Сидела в башне. Целовалась только с подушкой и плакатами. Так что? Полный провал? Ты поэтому так быстро отстранился?

Рома вдруг фыркнул. Потом хмыкнул. А через секунду рассмеялся — тихо, грудным, бархатным смехом, от которого у меня мурашки побежали по спине. Он смеялся, закрыв лицо ладонью, и плечи его тряслись.

— Ты… ты невероятная, — выдохнул он сквозь смех. — Господи, Кира. Мы тут драму ломаем, у меня чуть сердце не остановилось от того, что я творю, а она спрашивает про технику.

Он убрал руку от лица и посмотрел на меня. В его глазах больше не было льда. Там плясали теплые, золотистые искорки.

— Нормально все было, — сказал он, и улыбка коснулась его губ. — Для первого раза — твердая пятерка. Даже с плюсом. Ты способная ученица.

Я почувствовала, как глупая, счастливая улыбка расползается по моему лицу.

— Спасибо, учитель. Я старалась.

Рома покачал головой, все еще улыбаясь, но потом стал серьезным. Он поднялся с пола, легко, одним движением, и протянул мне руку.

— Вставай, горе луковое. Поздно уже. Тебе спать надо. Завтра рано вставать.

Я вложила свою ладонь в его. Он потянул меня вверх, и на мгновение мы оказались слишком близко. Я снова почувствовала его запах, тепло его тела. Мои ноги коснулись его ног.

Воздух между нами снова наэлектризовался. Искра проскочила — яркая, опасная. Я видела, как расширились его зрачки, как его взгляд скользнул по моим губам.

Я затаила дыхание. Если он сейчас… если он захочет… я не скажу «нет».

Но Рома сделал шаг назад. Это стоило ему усилий, я видела. Он сжал челюсти, возводя ту самую стену, которую обещал держать.

— Ложись, — кивнул он на кровать. — Я свет выключу.

— А ты?

— А я лягу с краю. И построю стену из подушек. Китайскую. Чтобы ни один враг не прошел.

— Ты не враг, Ром.

— Сейчас я сам себе враг, Кира. Ложись.

Я юркнула под одеяло, свернувшись калачиком у самой стены. Кровать была широкой, но я все равно чувствовала его присутствие каждой клеточкой кожи.

Рома выключил свет. Комната погрузилась в темноту, разбавляемую только лунным светом из окна.

Диван скрипнул под его весом. Он лег, как и обещал, на самом краю, оставив между нами полметра ничейной земли.

— Ром? — позвала я в темноту.

— Спи, мелкая.

— Спасибо, что не сдал меня.

— Спи.

Я закрыла глаза. Страх перед операцией никуда не делся, он просто отступил в тень, спрятался в углу. Но сейчас, слыша ровное дыхание Ромы рядом, я чувствовала себя в безопасности.

Засыпала я с мыслью, что если это была моя последняя ночь «нормальной жизни», то она стоила того. И поцелуй, кстати, был офигенным. Даже если он поставил мне пятерку просто из жалости.

Глава 21

Китайская стена из подушек, которую я так старательно возводил, оказалась совершенно бесполезной против врага, засевшего у меня в голове.

Я лежал на самом краю широкой кровати, боясь лишний раз пошевелиться, чтобы не скрипнуть пружинами, и слушал. В темноте её дыхание казалось оглушительно громким. Ровное, тихое сопение. Кира спала. Она отключилась почти мгновенно, стоило её голове коснуться подушки, словно у неё внутри села батарейка.

А я лежал и ненавидел себя. И одновременно — был самым счастливым идиотом на свете.

Я корил себя за эту ложь. За то, что позволил ей втянуть моих стариков в этот спектакль. Мама теперь будет молиться за «невесту сына», отец будет гордиться, что я остепенился. А что потом? Если всё пойдет по плану и Кира... (я запретил себе думать «если»), мне придется смотреть им в глаза и врать снова. Сказать, что я, сволочь такая, бросил бедную девочку.

Это было подло.

Но потом я вспоминал её глаза за ужином. Не испуганные, не полные боли, а сияющие. Она смеялась, она шутила с моим отцом, она чувствовала себя частью чего-то целого и теплого. Ей это было нужно как воздух. Перед тем, как лечь на холодный операционный стол, ей нужно было почувствовать, что жизнь — это не только таблетки и запреты.

Я подарил ей этот день. Пусть фальшивый, пусть украденный, но счастливый.

Я закрыл глаза, и перед внутренним взором тут же всплыло её лицо. Тот момент за столом. «Горько».

Мои губы всё еще помнили вкус её губ. Сладкий, с привкусом клюквенной настойки и какой-то безумной, щемящей невинности. Первый поцелуй. Я стал её первым.

Эта мысль ударила в пах сильнее, чем любой удар ниже пояса.

Я, тридцатилетний мужик, повидавший столько женщин, что сбился со счету, лежал и сходил с ума от одного-единственного целомудренного поцелуя с девчонкой, которую я не имел права хотеть.

Мне хотелось развернуться. Смести эту баррикаду из подушек к чертям собачьим. Притянуть её к себе, теплую, сонную, и доказать, что я никакой не «дядя Рома» и не плюшевый мишка. Что я мужчина, который хочет её до боли в зубах.

— Твою мать… — одними губами выдохнул я в потолок.

Спать здесь было невозможно. Воздух в комнате был наэлектризован её присутствием. Я чувствовал её запах — тот самый, ванильный, смешанный с запахом чистого постельного белья. Это была пытка.

Я осторожно, по миллиметру, спустил ноги на пол. Нашел в темноте спортивные штаны, натянул их, подхватил футболку и, стараясь не дышать, вышел из комнаты.

Только когда замок двери тихо щелкнул, отрезая меня от источника моего наваждения, я смог нормально вдохнуть.

Дом спал. Старые половицы знакомо скрипели под ногами, пока я спускался на первый этаж. В кухне пахло остывшими пирогами и уютом, но мне нужно было на воздух.

Я вышел на крыльцо.

Ночная прохлада ударила в лицо, немного остужая горячую голову. Лес шумел верхушками сосен, где-то далеко лаяла собака.

— Не спится?

Я вздрогнул.

На верхней ступеньке крыльца, кутаясь в пушистую шаль поверх пижамы, сидела Света. В темноте тлел огонек сигареты.

— Напугала, — выдохнул я, садясь рядом на холодные доски. — Ты чего тут? Детей уложила?

— Уложила, — она подвинулась, давая мне место. — А сама вот… сижу, луну гипнотизирую. Будешь?

Она протянула мне пачку тонких сигарет.

Я не курил. Бросил еще в универе, спорт не прощал таких слабостей. Но сейчас внутри всё было так натянуто, что я кивнул. Вытянул тонкую сигарету, Света чиркнула зажигалкой.

Я затянулся, закашлялся с непривычки, но едкий дым немного притупил чувство голода — не физического, а того, другого.

— Переживаешь? — спросила сестра, глядя на профиль леса.

— Есть немного.

— Из-за операции? — её голос стал серьезным, без той обычной шебутной веселости. — Что, кстати, с ней? Ты за столом так отрезал, что мы с мамой чуть вилками не подавились.

Я выпустил струйку дыма в небо. Врать Свете было бесполезно, она меня с пеленок знала. Да и не хотелось врать.

— Серьезно все, Свет. Сердце. Клапан менять будут. Врожденный порок, который усугубился. Врачи говорят, тянуть больше нельзя. Завтра госпитализация, послезавтра — нож.

Света тихо охнула.

— Бедная девочка… Она такая молодая, такая живая. И не скажешь ведь. Только родителям пока не говори подробности, ладно? У папы давление, мама спать перестанет. Скажем, что всё планово и под контролем.

— Я так и планировал.

Мы помолчали. Я смотрел на тлеющий уголек сигареты и думал о том, что завтра мне придется отвезти её в белые больничные стены. Оставить там одну. И ждать.

Света повернула голову и посмотрела на меня внимательно, сканируя своим цепким сестринским взглядом.

— Ром…

— М?

— А ты её любишь?

Вопрос прозвучал в тишине как гром. Простой, прямой, без подвоха.

Я хотел привычно отшутиться. Сказать: «Да ты чего, какая любовь, мы знакомы-то всего ничего» или «Светка, не начинай свои женские штучки». Я хотел спрятаться за броней цинизма, которую носил годами.

Но я вспомнил, как она спала там, наверху. Как доверчиво прижималась ко мне сегодня, когда я закрывал её от ветра. Как её рука сжимала мою под столом, ища защиты.

Я вспомнил тот поцелуй. И понял, что врать сейчас — это предавать не её, а самого себя.

Я сделал глубокую затяжку, выдохнул дым и посмотрел сестре в глаза.

— Кажется, да, — хрипло произнес я.

Слова упали в ночную тишину тяжелыми камнями. Я впервые произнес это вслух. И от этого стало страшно.

— Я не должен, Свет. Не имею права. Там всё сложно… с её братом, с её здоровьем. Я вообще не планировал… всё это.

Я сжал виски пальцами.

— И если она… если там, на столе, что-то пойдет не так… Я не знаю, как я это вывезу. Я просто не знаю.

Мой голос дрогнул.

Света тут же потушила свою сигарету о ступеньку, выкинула её в урну и прижалась ко мне теплым боком, положив голову мне на плечо.

— Перестань, — твердо сказала она. — Даже не смей думать о плохом. Все будет хорошо. Ты же видел её? У неё глаза горят. Такие не сдаются. Она выкарабкается, вот увидишь. Ради себя, ради жизни… и ради тебя, дурака, выкарабкается.

— Надеюсь.

— Не накручивай себя, братик. Иди спать. Завтра тебе нужны силы. Ты ей нужен сильным, а не размазней с красными глазами.

Она похлопала меня по колену, встала и пошла в дом, оставив меня наедине с ночью и моим внезапным, пугающим и огромным признанием.

«Кажется, да».

Нет, не кажется. Точно да. И это была самая большая проблема в моей жизни.

* * *

Утро прокралось в комнату нагло, без стука. Солнечный луч пробился сквозь льняные шторы и упал прямо мне на лицо, заставляя поморщиться.

Я открыл глаза. Часы на тумбочке показывали семь утра.

Спал я от силы часа три, но, странное дело, чувствовал себя бодрее, чем после двенадцати часов глубокого сна. Адреналин? Или то самое чувство, в котором я вчера признался Светке на крыльце?

Я повернул голову. Баррикада из подушек за ночь рухнула — видимо, я все-таки ворочался. Но Кира спала там же, у стены, свернувшись в свой любимый клубок.

Будить её не хотелось. Она спала так сладко, приоткрыв рот, и выглядела сейчас лет на пятнадцать — беззащитная, трогательная. Но нам нужно было ехать. Больница, оформление, чертова бюрократия.

Я приподнялся на локте, собираясь её позвать, и замер.

Моя огромная футболка, в которой она спала, предательски задралась почти до самой груди. Джинсы она, естественно, сняла, как только я вчера выключил свет, оставшись в одних трусиках. Черных, лаконичных, идеально сидящих на её бедрах.

Взгляд сам собой скользнул по длинным стройным ногам, по плоскому животу, который мерно поднимался и опускался при дыхании, по тонкой полоске кожи, выглядывающей из-под резинки белья.

Мой организм, который и так находился в состоянии перманентного стресса, среагировал мгновенно. Член налился тяжестью, упираясь в спортивные штаны.

— Твою мать, — беззвучно выругался я, отворачиваясь к потолку и считая до десяти. Не помогло.

Я снова посмотрел на неё. Протянул руку и аккуратно убрал непослушную прядь темных волос, прилипшую к её щеке. Кожа была горячей и бархатной.

— Кира, — позвал я тихо.

Ноль реакции. Только нос сморщила.

— Мелкая, вставай. Нам пора.

Она что-то пробурчала во сне и отвернулась к стене, подставляя мне спину и, соответственно, тот самый вид, от которого у меня пересохло в горле.

Я вздохнул. Терпение лопалось, как мыльный пузырь.

Я наклонился к ней, опираясь рукой о матрас рядом с её плечом. Её запах ударил в ноздри — теплый, сонный, родной. Не удержавшись, я склонился ниже и, вместо того чтобы потрясти её за плечо, просто коснулся губами её губ.

Легко. Невесомо. Чмокнул.

Эффект был мгновенным.

Кира распахнула глаза. В них плескался такой неподдельный ужас, словно я её не поцеловал, а облил ледяной водой. Она дернулась, врезалась спиной мне в живот и уставилась на меня расширенными зрачками.

— Доброе утро, — сказал я, не отстраняясь, нависая над ней.

— Ты… ты чего? — испуганно выдохнула она, моргая.

Я усмехнулся, глядя на её растерянную мордашку.

— Так будят любимых, — напомнил я ей вчерашнюю легенду. — Разве не этого ты хотела? «Счастливая жизнь», все дела.

Кира опустила глаза вниз, осознала, в каком виде она передо мной лежит — футболка задрана, ноги голые, — и залилась краской так, что даже уши полыхнули.

Она судорожно схватила одеяло и натянула его до самого подбородка, превращаясь в кокон.

— Предупреждать надо! — возмутилась она, сверкая глазами из своего укрытия.

— О чем? О том, что я собираюсь тебя разбудить? Или о том, что у меня зрение стопроцентное?

Она прищурилась, оценивающе глядя на меня, а потом её взгляд скользнул ниже, на мои штаны, где утренняя проблема была более чем очевидна.

— Ты извращенец? — спросила она с подозрением, но в уголках губ уже пряталась улыбка.

— Я здоровый мужчина, Кира. Который проснулся рядом с красивой девушкой без штанов. Скажи спасибо, что я тебя просто поцеловал, а не воспользовался твоей беспомощностью.

— Ой, герой нашелся, — фыркнула она, но одеяло не отпустила. — Отвернись. Мне одеться надо.

— Я там уже все видел, — бросил, направляясь к двери. — И у холодильника, и сейчас. Так что не строй из себя монашку.

— Рома! — в мою спину полетела подушка.

Я ловко увернулся, поймал снаряд одной рукой и кинул обратно.

— Пять минут на сборы, звезда. Или уеду без тебя.

Глава 22

— Ну куда вы на голодный желудок? — всплеснула руками мама, преграждая нам путь к машине своим телом и ароматом свежей выпечки. — Даже кошки натощак из дома не выходят!

— Мам, мы опаздываем, — взмолился я, закидывая сумку Киры в багажник. — Правда. У нас… запись. Время.

— Дела у прокурора, — отрезала она, игнорируя мои попытки открыть водительскую дверь. — А у нормальных людей завтрак. Я блинов напекла! С творогом, с мясом, с яблоками! Тоненькие, кружевные!

И пока она это говорила, её рука, вооруженная свернутым в трубочку блином, ловко метнулась к лицу Киры.

— А ну-ка, деточка, открой ротик. Ам!

Я ожидал, что Кира вежливо откажется или смутится. Но моя «мелкая» с готовностью птенца распахнула рот и откусила половину блина прямо с маминой руки. Она жевала с таким неподдельным, почти детским восторгом, что у меня даже злость на задержку пропала.

— М-м-м! — промычала она с набитым ртом, показывая большой палец. Щёки у неё раздулись, как у хомяка, а в глазах светилось счастье.

— Вкусно? Конечно, вкусно, — приговаривала мама, уже засовывая ей второй кусок, пока Кира не успела проглотить первый. — Творог домашний, жирненький, у Петровны с утра взяла. Кушай, кушай, тебе силы нужны. А то ветром сдует мою красавицу.

Я смотрел на это и чувствовал, как в груди разливается странное тепло пополам с горечью. Мама кормила её так, словно Кира была её родной дочерью, вернувшейся с голодного края. А Кира принимала эту заботу жадно, впитывая каждую крошку внимания.

— На, забирай, — мама всучила мне в руки тяжелый пакет, от которого одуряюще пахло едой, и увесистый металлический цилиндр. — В дороге поедите. И термос вот с чаем. Рома сказал, тебе кофе нельзя.

Она повернулась к Кире и поправила ей воротник пальто.

— Там травяной сбор. Мята, мелисса, чабрец. Успокаивает нервы и сердце укрепляет. Пейте горячим.

Кира с трудом проглотила последний кусок блина.

— Спасибо, Надежда Александровна, — её голос дрогнул. — Вы… вы просто чудо.

— Ты чудо, — улыбнулась мама и, не удержавшись, чмокнула Киру в румяную щеку. — Приезжайте еще. Как всё сделаете, как подлечитесь — сразу к нам. Я баню натоплю по-черному, шашлыков нажарим. Ждем вас. Всегда.

— Обязательно, — кивнула Кира, и я увидел, как в уголках её глаз заблестели слезы.

— Ну всё, всё, не киснуть! — скомандовал отец с крыльца. — Ромка, веди аккуратно! Не дрова везешь — золото!

— Понял, пап.

Мы сели в машину. Я вывел автомобиль за ворота, посигналил на прощание родителям, которые стояли у калитки и махали нам вслед, как будто провожали на войну.

Пока мы тряслись по грунтовке до трассы, в салоне висела тишина. Кира молча жевала еще один блин из пакета, глядя в окно на мелькающие сосны.

— Вкусно? — спросил я, просто чтобы нарушить молчание.

— Нереально, — ответила она тихо. — У них вкус… дома. Настоящего дома. У нас с Егором никогда так не было. Мама вечно на работе, папа в командировках, а мы пельмени варили.

Она смахнула крошки с колен.

— Спасибо, Ром. Это был лучший день.

— Не прощайся, — резко сказал я, выруливая на асфальт и вдавливая педаль газа. — Это не финал, это пит-стоп. Починим мотор и вернемся. Будешь маме помогать грядки полоть, она давно мечтала о рабсиле.

Кира слабо улыбнулась, но я видел, как по мере приближения к Москве её плечи снова напрягаются, а взгляд становится стеклянным. Сказка закончилась. Впереди была реальность.

* * *

Огромный комплекс кардиоцентра встретил нас серыми бетонными стенами и запахом лекарств, который чувствовался уже на парковке.

Я нес её сумку. Кира шла рядом, пряча руки в карманы. Она казалась еще меньше и хрупче на фоне этого медицинского монстра.

Оформление заняло вечность. Бумаги, подписи, копии паспортов, страховка. Медсестры в приемном отделении были деловито-равнодушными. Для них Кира была просто очередной «единицей», «плановым поступлением». Для меня она была всем миром, который вот-вот закроют за стерильными дверями.

— Ну вот, — сказала медсестра, шлепнув печать на карту. — Романова Кира Сергеевна. Шестое отделение, палата 402. Вещи лишние отдайте сопровождающему. Телефон можно, зарядку можно.

Мы отошли в сторону. Наступил момент, которого я боялся больше всего.

Кира стояла передо мной, теребя лямку рюкзака. Она старалась держаться, но нижняя губа у неё предательски дрожала.

— Ну, — я попытался улыбнуться, но вышло криво. — Приехали.

— Приехали, — эхом отозвалась она.

— Ты это… не дрейфь там. Я буду здесь. Не в палате, конечно, но рядом. Егор приедет вечером, привезет тебе чего-нибудь.

— Не надо Егора, — быстро сказала она. — Пока не надо. Я не хочу, чтобы он видел меня… такой. Испуганной.

— Ладно. Я ему передам.

Я шагнул к ней и, наплевав на снующих вокруг людей в белых халатах, крепко обнял. Прижал к себе, чувствуя, как быстро, заполошно бьется её сердце. То самое сердце, которое завтра будут останавливать.

— Кира, — шепнул я ей в макушку. — Ты сильная. Ты справишься. Ты должна справиться, потому что у тебя контракт с агентством, помнишь? И ты мне должна свидание. Настоящее. Без родителей и спектаклей.

Она всхлипнула и вцепилась в мою куртку.

— Обещаешь?

— Клянусь.

— Романов, я тебя поймаю на слове, — она подняла голову. Глаза были мокрые, но в них снова горел тот самый огонек упрямства. — Если ты кинешь меня, я буду приходить к тебе в кошмарах в том изумрудном белье и портить тебе личную жизнь.

Я рассмеялся, хотя горло сжало спазмом.

— Это будет самый приятный кошмар в моей жизни. Иди уже. Пока я тебя не украл отсюда.

Я выпустил её из объятий.

Кира сделала шаг назад. Потом еще один. Медсестра уже нетерпеливо звала её у лифта.

— Пока, дядя Рома! — крикнула она, махнув рукой.

— До встречи, мелкая.

Двери лифта закрылись, отрезая её от меня.

Я остался стоять посреди холла, чувствуя себя так, словно у меня самого вырезали кусок души.

Вышел на улицу, сел в машину и невидящим взглядом уставился на кирпичную стену корпуса.

Телефон завибрировал.

Егор.

— Да, — ответил я, чувствуя смертельную усталость.

— Сдал? — голос друга был глухим, напряженным.

— Сдал.

— Как она?

— Держится. Бойцом.

— Ром…

— Чего?

— Спасибо. За то, что был с ней эти дни. Я знаю, что ты возил её к родителям. Светка звонила, растрепала.

Я напрягся.

— Егор, я могу объяснить…

— Не надо, — перебил он. — Ничего не объясняй. Просто… спасибо. Она была счастлива. Я по голосу слышал, когда она мне с утра сообщение голосовое кинула. Ты сделал то, что я не смог. Дал ей подышать.

Повисла пауза.

— Ты где сейчас? — спросил он.

— На парковке у Бакулева.

— Жди. Я рядом.

Отбросил телефон на сиденье и откинул голову назад, закрывая глаза.

Впереди было самое страшное испытание для любого бойца. Ожидание. Когда от тебя ничего не зависит, а твой главный бой идет где-то там, за стенами операционной, и ведет его хрупкая девочка, которая только-только начала жить.

* * *

Через десять минут дверь пассажирского сиденья распахнулась, и в салон тяжело, как старый дед, опустился Егор.

Он выглядел паршиво. Под глазами залегли черные круги, щетина трехдневная, взгляд потухший. Та ярость, с которой он кидался на меня в моей квартире, выгорела без остатка, оставив после себя только пепел и страх.

Он молча протянул мне руку. Я пожал её — крепко, коротко. Без лишних слов. Сейчас мы были не соперниками, не врагами. Мы были двумя мужиками, которые сходят с ума от беспомощности.

— Поехали, — хрипло сказал он, глядя на серый фасад корпуса.

— Куда?

— В зал. Я не могу дома сидеть. Стены давят. И Соня… она плачет постоянно. Мне нужно грушу побить, иначе я взорвусь.

Я кивнул и завел мотор.

Мы выехали с территории больницы и влились в поток машин на шоссе. В салоне висела тишина, но она уже не была враждебной. Она была тяжелой, как могильная плита, но общей на двоих.

Егор крутил в руках телефон, то включая, то выключая экран.

— Светка звонила, — вдруг сказал он, не поворачивая головы. — Взахлеб рассказывала, какая у тебя невеста замечательная. Как вы друг на друга смотрели. Как целовались.

Я сжал руль крепче. Вот оно. Момент истины.

— Егор, послушай…

— Встречаетесь полгода? — перебил он, наконец посмотрев на меня. В его взгляде не было злости, только какое-то болезненное недоумение. — Так она сказала. «Они уже полгода вместе, просто от тебя, дурака, скрывались».

— Это… — я запнулся, не находя слов. Врать ему сейчас, глядя в эти побитые жизнью глаза, язык не поворачивался. Но и правду сказать было сложно.

Егор усмехнулся — горько, безрадостно.

— Да понял я. Её идея, да? Врасплох тебя застала?

Я выдохнул, чувствуя, как плечи немного опускаются. Он знал свою сестру. Он знал, что я бы не стал врать его родителям по собственной инициативе.

— Это да, — признался, глядя на дорогу. — За столом ляпнула. У меня чуть глаз не выпал. Пришлось подыгрывать, чтобы стариков не расстраивать.

— Зачем? — тихо спросил он. — Зачем ей этот цирк?

Я вспомнил её слезы в гостевой спальне. Её дрожащий голос: «Я просто хотела поиграть в счастье».

— Сказала, что если не очнется… — я сделал паузу, проглатывая ком в горле. Произносить это было физически больно. — То хотела бы напоследок побыть любимой. Почувствовать, как это — иметь парня, семью, быть нормальной. Сказала, что не хочет уходить просто «больной девочкой».

В салоне повисла мертвая тишина. Я слышал только шум шин по асфальту.

— Черт…

Егор с силой потер лицо ладонями, словно пытаясь стереть с себя кожу. Он сгорбился, уперевшись локтями в колени.

— Я с ума сойду, Ром, — прошептал он, и голос его сорвался. — Я просто с ума сойду. Какая же она дура… Какая же она маленькая дура.

Я видел, как трясутся его плечи.

— Она не дура, Егор. Она просто жить хочет. И она жила эти дни. На полную катушку.

— Знаю, — глухо отозвался он через ладони. — Я знаю. Спасибо тебе. Что не послал её. Что сыграл эту роль. Я бы… я бы не смог ей этого дать. Я только запрещать умею.

— Забей.

Мы ехали дальше молча. Но теперь между нами не было тайн. Только общий страх за девчонку, которая сейчас, наверное, сидела в палате 402, смотрела в окно и тоже боялась.

— Ром, — Егор вдруг поднял голову. Глаза у него были красные. — А если честно? Без спектаклей для родителей.

— Что?

— Ты ведь не просто подыгрывал. Я же видел фото. И Светка говорила, как ты на неё смотрел.

Я затормозил на светофоре. Повернулся к нему. Смысла отпираться больше не было. Мы подошли к той черте, где ложь теряет смысл.

— Не просто, — твердо ответил я. — Я влип, брат. По полной влип.

Егор долго смотрел на меня, изучая, словно видел впервые. Потом тяжело вздохнул и отвернулся к окну.

— Лишь бы она выжила, — сказал он тихо. — А с тобой я потом разберусь. Если выживет — я тебе морду набью еще раз, для профилактики. А потом… потом еще раз набью.

— Договорились, — я усмехнулся краешком губ. — Вставай в очередь. Она мне тоже обещала кошмаром стать, если я её кину.

Загорелся зеленый. Машина рванула вперед, к залу, где нам предстояло выбивать из себя страх и боль до седьмого пота, пока не наступит завтра. День Икс.

Глава 23

День Икс наступил. И он был серым, липким и бесконечно долгим.

Время, которое обычно летит незаметно, когда ты спишь или занят делом, сегодня превратилось в густую патоку. Секунды капали, как вода из неисправного крана — медленно, раздражающе, сводя с ума.

Мы были в зале. В том самом, где всё начиналось.

Егор сидел на скамейке, сгорбившись и уперев локти в колени. Он смотрел в одну точку на полу уже минут двадцать. В руках он крутил рулон тейпа, сжимая и разжимая его, как эспандер.

Я ходил кругами. Пять шагов до стены, разворот, пять шагов обратно.

До операции оставалось три часа.

Мой телефон лежал на подоконнике. Я гипнотизировал его взглядом, боясь пропустить звонок и одновременно боясь, что он зазвонит.

И он зазвонил.

Егор вздрогнул так, будто в зале разорвалась граната. Он вскинул голову, его глаза были полны паники.

— Это она, — сказал я, хватая трубку.

Я нажал “принять” и вышел из зала в коридор, где было потише. Прислонился спиной к прохладной стене и закрыл глаза.

— Привет, герой, — её голос звучал немного сонно, но бодро. — Ты там как? Не поседел еще?

— Привет, мелкая, — я заставил себя улыбнуться, чтобы голос звучал расслабленно. — Я в норме. Готовлюсь. У меня тут скоро спарринг серьезный. А ты? Как обстановка в бункере?

— О, тут весело, — хмыкнула она. — У меня шикарный наряд. Белые компрессионные чулки и рубашка с разрезом на всю спину. Чувствую себя медсестрой из фильмов для взрослых, только без бюджета.

Я рассмеялся. Нервно, коротко, но искренне. Она шутила. Она, черт возьми, шутила, лежа на больничной койке перед тем, как ей вскроют грудную клетку.

— Не обольщайся, — парировал я. — Медсестры из тех фильмов обычно здоровее. Тебе до них еще качаться и качаться.

— Хам, — ласково отозвалась она. — Придет анастезиолог, я попрошу, чтобы мне приснилось, как я тебя бью.

— Договорились. Только не увлекайся.

Повисла пауза. Та самая, тяжелая, наполненная всем тем, что мы не могли сказать.

— Ром… — её голос стал тише. — Мне дали «успокоительный коктейль». Голова немного кружится. Сказали, скоро заберут телефон.

У меня внутри всё сжалось в ледяной комок.

— Понял.

— Слушай… — она запнулась. — Ты там… Егору передай, что я его люблю. И пусть он не ведет себя как идиот. Пусть ест.

— Передам. Я лично в него шаурму запихну, если надо будет.

— Хорошо. А ты…

Я слышал, как она вздохнула.

— Ты победи там. Кого бы ты ни бил. Просто победи.

— Я размажу его, Кира. Обещаю.

— Я знаю. Ладно. Тут уже пришли. Врачи такие серьезные, в масках. Похожи на ниндзя.

— Кира…

— Не надо, Ром, — быстро перебила она, и я почувствовал, что она улыбается. — Никаких прощаний. Никаких соплей. Мы договаривались. Это пит-стоп.

— Пит-стоп. До встречи, Кира.

— До встречи, любимый.

Звонок оборвался.

Я стоял в коридоре, глядя на погасший экран, и чувствовал, как телефон жжет ладонь. Она назвала меня «любимым». Не для родителей. Не для легенды. Для меня.

И это слово сейчас весило больше, чем весь этот чертов мир.

Я вернулся в зал.

Егор поднял на меня взгляд. В нем была немая мольба: «Ну что?».

— Всё нормально, — сказал жестко, отбрасывая телефон в сумку. — Она в боевом настроении. Шутит про чулки. Тебе просила передать, чтобы ты не был идиотом и поел. И что она тебя любит.

Егор закрыл лицо руками и шумно выдохнул.

— Шутит… С ума сойти.

Я подошел к нему и протянул руки.

— Вставай. Мотай руки. Время.

Егор посмотрел на меня непонимающе.

— Ром, ты серьезно? Какой бой? У неё операция начинается через… — он глянул на часы, — через два часа.

— Именно поэтому, Егор. Я не могу просто сидеть и ждать. Я свихнусь. Мне нужно выпустить пар. Мне нужно чувствовать боль, иначе я взорвусь.

Я специально договорился об этом бое сегодня утром. Позвонил знакомому промоутеру, попросил найти кого-нибудь. Кого угодно. Хоть тяжеловеса, хоть черта лысого. Мне нужен был соперник. Мне нужна была драка. Легальная, жестокая, выматывающая. Чтобы заглушить страх физическим истощением.

— Ты псих, — покачал головой Егор, но встал. В его глазах появилась какая-то осмысленность. Ему тоже нужно было дело. Быть моим секундантом — это лучше, чем сидеть и смотреть на стрелку часов. — Кто соперник?

— Какой-то КМС по кикбоксингу. Молодой, резкий. Говорят, ноги у него — кувалды.

— Отлично, — Егор взял мои бинты. — Садись. Будем делать из твоих кулаков камни.

* * *

Зал клуба «Удар» был полупустым. Дневное время, зрителей почти нет, только пара зевак и тренеры. В центре стоял ринг, освещенный яркими лампами.

Мой соперник уже разминался в красном углу. Парень лет двадцати двух, жилистый, высокий. Он бил по лапам с таким звуком, будто стрелял из пистолета. Резкий. Злой. То, что нужно.

Я стоял в своем углу, пока Егор надевал на меня перчатки.

— Рома, слушай меня, — говорил он, затягивая шнуровку. — Не лезь в размен сразу. Он длиннорукий, будет держать дистанцию. Режь углы. Работай по корпусу. Сбей ему дыхалку.

Я кивнул, но почти не слушал.

В моей голове тикал таймер.

До начала операции оставалось пятьдесят минут. Пока я буду биться здесь, она будет биться там. Под наркозом. Одна.

— Ты меня слышишь? — Егор хлопнул меня по щекам.

— Слышу. Резать углы. Корпус.

— И голову включи! — рявкнул он. — Ты мне живой нужен. Если ты сейчас ляжешь, кто её встречать будет?

Этот аргумент подействовал лучше нашатыря.

— Я не лягу.

Рефери подозвал нас в центр. Стандартные инструкции. Удар перчатками.

Гонг.

Бой начался.

Парень действительно был хорош. Он сразу начал обстреливать меня лоу-киками, отсушивая бедра. Бил жестко, хлестко. Я принимал удары на блок, чувствуя, как боль простреливает ногу.

Это было хорошо. Боль отрезвляла. Боль напоминала, что я жив.

Я шел вперед, как танк. Пропускал джебы в голову, но не останавливался. Мне было плевать на защиту. Мне нужно было добраться до него и уничтожить.

— Руки выше! — орал Егор. — Рома, не будь мишенью!

В середине первого раунда я пропустил хай-кик. Пятка соперника скользнула по виску. В глазах вспыхнули искры, мир накренился.

Я пошатнулся.

— Добивай! — крикнул кто-то из угла соперника.

Парень бросился на меня, почувствовав кровь. Серия ударов в голову. Я ушел в глухую защиту, прижимаясь спиной к канатам.

«Она сейчас засыпает, — пронеслось в голове. — Ей вводят наркоз. Её сердце сейчас остановят».

Эта мысль вызвала во мне такой прилив дикой, звериной ярости, что я зарычал.

Я раскрылся. Поймал удар соперника на плечо и ответил.

Правый прямой. Тяжелый, вложенный всем телом.

Удар пришелся точно в челюсть. Голова парня мотнулась, брызнули капли пота и слюны.

Он отлетел назад, но устоял.

Я не дал ему опомниться. Я пошел на сближение, входя в клинч. Удары коленями по корпусу, короткие апперкоты, локти. Я бил не его. Я бил свой страх. Я бил ту несправедливость, которая заставляет девятнадцатилетнюю девчонку ложиться под нож.

Гонг. Конец раунда.

Я упал на табуретку в углу. Егор тут же сунул мне капу в руку, полил водой на голову.

— Ты что творишь? — шипел он, вытирая мне лицо полотенцем. — Ты зачем удары ловишь? Ты мазохист?

— Мне надо, Егор, — хрипел я, глядя остекленевшим взглядом в противоположный угол. — Мне надо чувствовать.

— Дурак, — выдохнул он, но прижал холодный утюжок к моей рассеченной брови. — Двадцать минут до начала. Соберись. Заканчивай этот цирк. Выруби его и поехали. Мы должны быть там, когда начнётся.

Я кивнул.

Второй раунд.

Я больше не играл в поддавки. Я включил режим хищника. Холодный расчет, тайминг, скорость. Я видел страх в глазах парня напротив. Он понял, что первый раунд был разминкой.

Я загнал его в угол. Финт левой, проход в корпус, и когда он опустил руки — левый боковой в челюсть.

Классика.

Парень рухнул на канвас как подкошенный. Рефери даже не стал считать. Нокаут.

Я стоял над ним, тяжело дыша, и не чувствовал радости победы. Только пустоту и гул в ушах.

Егор перемахнул через канаты, обнял меня.

— Всё, брат. Всё. Ты сделал это.

Я посмотрел на часы на стене зала.

Время.

— Поехали, — сказал я, стягивая перчатки. — Началось.

* * *

Мы сидели в машине на парковке больницы. Дождь барабанил по крыше, создавая монотонный, убаюкивающий ритм, который ни черта не убаюкивал.

Егор курил одну за одной, приоткрыв окно. Салон был полон сизого дыма, но мне было все равно.

Операция шла уже четыре часа.

По плану — шесть.

Мы молчали. Говорить было не о чем. Все слова кончились. Все шутки иссякли. Осталось только ожидание.

Я закрыл глаза и представил её. Не в больничной палате, а там, в доме родителей. Сонную, теплую, в моей футболке.

«До встречи, любимый».

— Она выкарабкается, — вдруг сказал Егор, нарушая тишину. Его голос был хриплым. — Она упрямая. Она назло всем выживет. Назло мне, назло врачам.

— Назло мне, — добавил я. — Чтобы выполнить угрозу и стать моим кошмаром.

Егор слабо усмехнулся.

— Ром…

— А?

— Если… когда все закончится. И она придет в себя.

Он повернулся ко мне. В полумраке салона его лицо с фингалом под глазом казалось изможденным.

— Ты правда её любишь?

Я посмотрел на него. На своего лучшего друга. На брата.

— Правда, Егор. Больше жизни.

Он кивнул, затушил сигарету и отвернулся к окну.

— Тогда готовься. Как только она выпишется — я с тебя три шкуры спущу на ринге. За то, что врал. За то, что увел сестру. За всё.

— Согласен, — ответил я спокойно. — Хоть десять шкур. Лишь бы она дышала.

В этот момент у Егора зазвонил телефон.

Мы оба вздрогнули.

На экране высветился номер Аркадия Борисовича. Хирурга.

Егор замер, глядя на экран, не в силах нажать кнопку. Его рука дрожала.

— Ответь, — выдохнул я, чувствуя, как мое собственное сердце остановилось.

Егор дрожащим пальцем провел по экрану и поднес телефон к уху.

— Да… Да, доктор.

Секунда. Две. Вечность.

Я смотрел на лицо друга, пытаясь прочитать приговор.

Глаза Егора наполнились слезами. Он закрыл рот рукой, чтобы сдержать всхлип.

Я перестал дышать.

— Спасибо… Спасибо вам, доктор… — прошептал Егор и выронил телефон.

Он повернулся ко мне, и по его щекам текли слезы.

— Жива, — выдохнул он. — Всё прошло успешно. Клапан стоит. Сердце запустили. Она в реанимации, стабильная.

Меня накрыло.

Я откинулся на подголовник и закрыл лицо руками. Меня трясло крупной дрожью, которую я не мог унять. Напряжение последних дней, недель, часов выходило наружу.

Жива.

Моя девочка. Моя заноза.

Она справилась.

— Ну что, брат, — я убрал руки от лица и посмотрел на Егора, улыбаясь сквозь выступившую влагу на глазах. — Готовь перчатки. Кажется, тебе придется меня бить.

Егор рассмеялся — счастливо, облегченно, по-сумасшедшему.

— О, я буду бить тебя с удовольствием, Романов. С огромным удовольствием.

Мы сидели в прокуренной машине под дождем, два здоровых мужика, и смеялись, вытирая слезы. Потому что самый главный бой в нашей жизни был выигран. И выиграли его не мы.

Глава 24

Кира

Первое, что я почувствовала, — это жажду. Дикую, всепоглощающую жажду, словно я провела неделю в пустыне, жуя раскаленный песок. Я попыталась сглотнуть, но в горле что-то мешало. Инородное, жесткое, противное.

Я хотела открыть глаза, но веки налились свинцом.

— Она просыпается, — голос прозвучал как сквозь толщу воды. Знакомый. Хриплый.

— Давление в норме, ритм синусовый, — ответил другой голос, механический и женский.

Я сделала титаническое усилие и приоткрыла глаза. Мир был мутным, белым и слишком ярким. Я заморгала, пытаясь сфокусироваться.

Надо мной склонилось лицо. Щетина, темные круги под глазами, нахмуренные брови.

Рома.

Он был здесь. Не в коридоре, не в машине, а прямо здесь, в этой стерильной белизне.

Я попыталась что-то сказать, но из горла вырвался только сиплый хрип. Меня тут же охватила паника. Я не могу дышать? Трубка?

— Тише, тише, — его большая, теплая ладонь легла мне на лоб. — Не дергайся. У тебя трубка. Сейчас уберут. Дыши.

Врачи засуетились. Неприятное, давящее ощущение в горле, позыв к рвоте — и вот, наконец, воздух. Свободный, прохладный воздух ворвался в легкие.

Я закашлялась. Грудную клетку пронзила такая острая боль, будто меня разрубили пополам мечом, а потом сшили ржавой проволокой. Из глаз брызнули слезы.

— Воды… — прошептала я одними губами.

К губам прижалась влажная марля. Я жадно втянула капли влаги.

— Живая, — выдохнул Рома.

Я посмотрела на него. В его глазах было столько облегчения, что меня саму чуть не накрыло волной эмоций. Он улыбнулся — криво, устало, но это была самая красивая улыбка в мире.

— Я же обещал, что буду рядом, — шепнул он.

Я хотела улыбнуться в ответ, хотела сказать «спасибо», хотела назвать его тем самым словом, которое вырвалось перед операцией. Но сил не было. Темнота снова накатила мягкой волной, и я провалилась в сон, унося с собой ощущение его руки на моей ладони.

* * *

Дни потянулись вязкой, серой чередой. Реанимация сменилась палатой интенсивной терапии, потом — обычной палатой.

Боль стала моей постоянной спутницей. Она жила в центре груди, напоминая о себе при каждом вдохе, каждом движении. Но это была правильная боль. Боль исцеления.

И всё это время рядом были они. Мои церберы.

Егор и Рома установили какое-то негласное дежурство. Днем, пока Егор был в зале, со мной сидел Рома. Вечером приезжал брат, мрачный и молчаливый, как грозовая туча.

Только вот что-то изменилось.

Рома… он снова стал другим.

Как только меня перевели в палату и я начала приходить в себя, он словно щелкнул выключателем. Тот нежный, заботливый парень, который целовал меня в доме родителей, который шептал «не плачь» в гостевой спальне, исчез.

Вместо него вернулся «друг брата».

Он был безупречен. Он помогал мне вставать, подставляя свое каменное плечо. Он подавал воду, поправлял подушку, приносил бульоны. Но делал это с лицом профессиональной сиделки. Никаких лишних взглядов. Никаких касаний дольше необходимого.

Он выстроил ту самую стену, которую обещал. Только теперь она была из бронированного стекла. Я видела его, но не могла достучаться.

— Давай, потихоньку, — скомандовал он, помогая мне сесть на краю кровати.

Был третий день после операции. Врачи сказали — надо ходить.

Я зашипела сквозь зубы, чувствуя, как натягивается шов.

— Больно? — спросил он ровным голосом, не глядя мне в глаза. Он смотрел на капельницу.

— Терпимо, — буркнула я, опираясь на его руку. Его бицепс был твердым, как камень. — Ром…

— Встаем на счет три. Раз, два…

Мы встали. Голова закружилась, ноги были ватными. Я инстинктивно вцепилась в него обеими руками, прижавшись лбом к его плечу.

Запах. Тот самый. Смесь дорогого парфюма и табака (он снова начал курить, я чувствовала).

Я замерла, вдыхая его.

— Рома, — прошептала я ему в футболку. — Посмотри на меня.

Он замер. Я чувствовала, как напряглось его тело.

— Кира, нам надо дойти до двери и обратно. Врач сказал расхаживаться.

— К черту врача. Я сказала — посмотри на меня.

Он медленно, неохотно опустил голову. В его глазах была сталь. Холодная, непробиваемая сталь.

— Что?

— Почему ты так себя ведешь? Как робот.

— Я веду себя нормально. Помогаю тебе.

— Ты ведешь себя так, будто мы чужие. Будто не было того вечера у родителей. Будто я не звонила тебе перед операцией.

Его желваки дернулись.

— Кира, — голос стал жестче. — Ты была под препаратами. Ты боялась. Ты говорила вещи на эмоциях. Забудь.

— Я назвала тебя любимым, — напомнила я, глядя ему в зрачки. — Это тоже препараты?

— Да, — отрезал он, отводя взгляд. — Это стресс. Страх смерти. Тебе нужна была опора, я оказался рядом. Вот и всё. Теперь ты жива, здорова, и всё возвращается на круги своя.

Меня словно ударили.

— «Возвращается»? — переспросила я, чувствуя, как обида жжет глаза. — То есть для тебя это было просто… ролью? Благотворительностью?

— Это было необходимостью, — он аккуратно, но настойчиво отстранил меня от себя, заставляя стоять самостоятельно. — Давай шагай. Егор скоро приедет. Не хочу, чтобы он видел, как мы тут выясняем отношения.

— Ты трус, Романов, — выплюнула я. — Просто трус.

Он промолчал. Просто поддержал меня под локоть и повел к двери, как хрустальную вазу, которая ему не принадлежит.

* * *

Вечером, когда Рома уехал (сбежал, как только появился брат), я наконец решилась.

— Дай зеркало, — попросила я Егора.

Он нахмурился.

— Зачем тебе? Ты бледная, синяки под глазами. Нечего там смотреть.

— Дай. Я хочу видеть шов.

Егор нехотя достал из моей сумки маленькое зеркальце.

Я расстегнула верхние пуговицы больничной пижамы.

Зрелище было не для слабонервных. По центру груди, от шеи вниз, шел длинный, багровый, отекший рубец. Он был стянут швами, похожими на черную сороконожку. Кожа вокруг была желто-синей от гематом.

Уродство.

Я смотрела на свое отражение и чувствовала, как к горлу подкатывает ком. Я больше не была той девушкой с обложки. Я была Франкенштейном.

— Это пройдет, — раздался голос Ромы.

Я вздрогнула. Он вернулся? Забыл что-то?

Он стоял в дверях, держа в руках пакет с апельсинами. Видимо, встретил кого-то в коридоре и задержался.

— Не пройдет, — тихо сказала я, застегивая рубашку дрожащими пальцами. — Это шрам. На всю жизнь.

Рома подошел к кровати, поставил пакет. Он посмотрел на то место, где под тканью прятался рубец, совершенно спокойно, как на техническую неполадку.

— Сейчас лазеры творят чудеса, — сказал он деловито. — Через полгода, как заживет, сделаешь шлифовку. Или пластику. Зашлифуют так, что даже под лупой не увидишь. Я узнавал, есть клиники в Израиле, есть у нас. Денег я дам.

Меня передернуло. Опять. Опять он хочет что-то «починить», «исправить», «оплатить». Сделать меня удобной, красивой, идеальной.

— Нет.

Рома и Егор уставились на меня.

— В смысле «нет»? — не понял Егор. — Кира, это же некрасиво. Тебе с этим жить. Платья открытые, купальники…

— Я сказала нет! — повысила голос, и в груди кольнуло. — Никаких больше операций. Никаких врачей, никаких ножей, никаких лазеров. Хватит с меня.

Я положила ладонь на грудь, чувствуя под пальцами неровную поверхность шва и, главное, ровный, сильный стук нового сердца.

— Это моя плата за жизнь, — сказала я, глядя на Рому. — Мой трофей. Я выжила. И я не собираюсь этого стесняться или прятать. Кому не нравится — пусть не смотрит.

Рома смотрел на меня долгим, нечитаемым взглядом. Потом едва заметно кивнул.

— Как скажешь. Твое тело — твое дело.

— Именно.

* * *

На следующий день я вернулась к учебе. Лежать и жалеть себя было скучно, а мысли о Роме и его холодности разъедали мозг. Поэтому я обложилась планшетом, книгами и конспектами.

В палату постучали.

— Можно к нашей звезде?

В дверях стояла Алиса. В своей неизменной черной водолазке, с огромным букетом каких-то нереальных, колючих цветов, похожих на чертополох.

— Алиса! — я искренне обрадовалась. Это был глоток свежего воздуха из той, другой жизни.

Она вошла, цокая каблуками, и окинула палату критическим взглядом. Егор, который сидел в углу с кроссвордом, удостоился лишь беглого, презрительного взгляда. Он ответил ей тем же — набычился, покраснел. Он ненавидел всё, что было связано с моим «позором».

— Ну, как ты, герой? — Алиса плюхнула букет на тумбочку. — Выглядишь… концептуально. Бледность тебе идет. Готично.

— Спасибо, — усмехнулась я. — Стараюсь соответствовать бренду.

— Я не просто так пришла, — Алиса присела на край кровати. — У меня для тебя новости. Бренд в восторге. Продажи взлетели. Они хотят продолжения.

Я грустно улыбнулась и покачала головой.

— Алиса, какое продолжение? Ты меня видела?

Я расстегнула верхнюю пуговицу, демонстрируя край повязки, под которой скрывался уродливый шов.

— Я теперь меченая. Какой моделинг? С таким декольте только в фильмах ужасов сниматься.

Егор в углу громко фыркнул.

— Вот именно! — вставил он свои пять копеек. — Хватит ей голову морочить. Ей лечиться надо, а не тряпками торговать. Тем более теперь… кому она нужна такая?

Я сжалась. Слова брата, хоть и ожидаемые, резали по живому.

Алиса медленно повернулась к Егору. Поправила очки.

— Мужчина, — произнесла она ледяным тоном. — Вы, кажется, перепутали век. Сейчас не домострой. И если вы ничего не смыслите в эстетике, лучше жуйте свой кроссворд молча.

Она снова повернулась ко мне, и её взгляд стал мягче, но в нем горел профессиональный азарт.

— Кира, послушай меня. Ты дура, если думаешь, что шрам — это конец. Это начало.

— В смысле?

— В смысле, что кукольных личиков — миллион. А личность — одна. Твой шрам — это история. Это драма. Это доказательство силы. Мы не будем его прятать. Мы его подчеркнем.

Я смотрела на неё, открыв рот.

— Ты серьезно?

— Абсолютно. Представь: съемка в белье, кружево, кожа… и этот шрам. Это будет бомба. Это будет манифест. «Красота вопреки». Ты станешь иконой для всех, кто пережил что-то подобное. Ты нам нужна, Кира. Именно такая. Живая, со шрамами, настоящая.

Я чувствовала, как внутри меня загорается искра. Она говорила то, что я чувствовала вчера перед зеркалом, но боялась сформулировать. Мой шрам — не уродство. Это моя сила.

— Вы больная, — прорычал Егор, вскакивая со стула. Его лицо налилось багровым цветом. — Вы хотите выставить её увечье напоказ?! Ради хайпа?!

— Ради искусства и правды, — парировала Алиса спокойно. — И ради денег, кстати. Очень хороших денег.

— Да пошли вы со своими деньгами! — заорал Егор. — Кира, ты же не будешь её слушать? Это извращение!

Я посмотрела на брата. На его перекошенное злобой и заботой лицо. Потом на Алису, которая ждала моего ответа. Потом на закрытую дверь, за которой, я знала, стоял Рома (он вышел покурить, но наверняка уже вернулся).

— Буду, Егор, — тихо, но твердо сказала я. — Я буду её слушать. Потому что она видит во мне человека, а не инвалида.

— Ты пожалеешь! — рявкнул он.

— Может быть. Но это будет моё решение.

Алиса довольно улыбнулась и подмигнула мне.

— Я знала, что у тебя есть яйца, детка. Выздоравливай. Мы ждем тебя.

Она встала и направилась к выходу, оставив Егора задыхаться от бешенства, а меня — с новым смыслом жизни и четким пониманием: я больше не буду прятаться. Ни от камер, ни от людей, ни от Ромы. Особенно от Ромы.

Как только Алиса вышла я повернулась к брату..

— Что ты сказал Роме? — спросила я, буравя его взглядом. Голос дрожал, но не от слабости, а от сдерживаемой ярости.

Егор даже не посмотрел на меня. Он пнул ножку стула, на котором только что сидела Алиса, словно пытаясь выместить на мебели свою злость.

— Ничего, — буркнул он, отворачиваясь к окну.

— Не ври мне, Егор! — прорычала я, привставая на локтях и игнорируя острую боль в грудине. — Он ведет себя странно. Он шарахается от меня, как от чумной. Он смотрит сквозь меня! Это твоих рук дело.

Брат медленно повернулся. На его губах играла злая, кривая усмешка, от которой мне стало не по себе.

— Странно? — переспросил он с издевкой. — Он ведет себя так, как должен был вести с самого начала. Пока ты, вертихвостка, не сбила его с пути своими юбками и капризами.

Меня затрясло. Это слово — «вертихвостка» — прозвучало как пощечина. Грязная, незаслуженная пощечина от самого родного человека.

— Что ты ему сказал? — чеканя каждое слово, повторила я, чувствуя, как кровь стучит в висках.

Егор пожал плечами, всем своим видом показывая, что считает тему закрытой. Он расправил плечи, нависая над кроватью своей привычной глыбой.

— Что вы не будете вместе. Всё. Я запрещаю, и я это не одобряю. Мы поговорили как мужчины и поняли друг друга. Обсуждать нечего.

Вот так просто. «Я запрещаю». Как будто мне пять лет, и я прошу конфету перед обедом. Как будто Рома — это его ручная собачка, которой дали команду «фу».

Я смотрела на него — на своего родного брата, который всегда был моей скалой, моей защитой, который учил меня давать сдачи — и не узнавала его. Передо мной стоял чужой, озлобленный человек, упивающийся своей мнимой властью и праведностью.

— С каких пор ты стал таким уродом, Егор?

Егор замер. Его брови поползли на лоб, а лицо вытянулось от искреннего шока. Он ожидал слез, истерики, криков, но не этого.

— Чего?

— Того, — я сглотнула горький ком в горле, глядя ему прямо в глаза. — Ты был лучшим братом на свете. Ты носил меня на руках. Ты был моим героем. А сейчас... Когда ты превратился в... это? В тюремщика? В человека, который готов сломать мне жизнь и растоптать мои чувства, лишь бы потешить свое эго?

— Я тебя защищаю! — рявкнул он, но в его голосе уже не было прежней уверенности. Мои слова задели его за живое.

— От чего? — горько усмехнулась я. — От счастья? От любви? Ты не защищаешь меня, Егор. Ты просто боишься потерять контроль. Тебе удобно, когда я больная, слабая и зависимая. А сейчас, когда я пытаюсь встать на ноги... ты бьешь меня по коленям.

Я откинулась на подушку, чувствуя, как силы покидают меня.

— Уходи.

— Кира...

— Уходи! — крикнула я, и кардиомонитор рядом пискнул, предупреждая о скачке пульса. — Я не хочу тебя видеть. Иди к своему "послушному" другу. И передай ему, что бы валил куда подальше, видеть вас больше не могу.

Я услышала тяжелый вздох, шарканье ног и звук закрывающейся двери.

Я осталась одна. Со своим шрамом, с предложением, которое может изменить мою жизнь, и с разбитым сердцем, которое, как оказалось, болит гораздо сильнее, чем разрезанная грудная клетка.

Глава 25

Я стоял, прислонившись спиной к холодной стене коридора, и чувствовал себя так, словно меня только что пропустили через мясорубку. Без наркоза.

Дверь в палату была тонкой. Картонной. Я слышал каждое слово. Каждый всхлип, каждый крик, каждое обвинение, брошенное Кирой в лицо брату. И, черт возьми, она была права. В каждом слове. Егор превратился в параноика, в тюремщика, который любит так сильно, что готов задушить объект своей любви.

Но последнее…

«Иди к своему “послушному” другу. И передай ему, чтобы валил куда подальше, видеть вас больше не могу».

Это предназначалось мне. Прямое попадание.

Дверь распахнулась. Из палаты вывалился Егор. Красный, взъерошенный, дышащий как загнанный бык. Он увидел меня, замер на секунду. В его глазах была какая-то дикая смесь злости, обиды и… торжества?

— Слышал? — бросил он мне, поправляя куртку. — Она нас обоих послала.

— Слышал, — глухо отозвался я. — Ты идиот, Егор. Ты зачем на неё давишь? Она только с того света вернулась.

— Я давлю?! — он ткнул пальцем в сторону двери. — Я её от ошибок спасаю! А ты… ты просто стоишь и смотришь.

Он сплюнул на пол, прямо на стерильный линолеум.

— Пошли отсюда. Ей остыть надо. Истеричка.

Он двинулся к лифтам, уверенный, что я пойду следом. А я остался стоять.

Моя рука потянулась к ручке двери. Мне хотелось войти. Прямо сейчас. Наплевать на её крики, на её «валите». Просто войти, сгрести её в охапку, прижать к себе и сказать, что Егор несет чушь. Что я не с ним. Что я — за неё. Что тот поцелуй у родителей был настоящим, и мои чувства — настоящие.

Я уже почти коснулся холодного металла ручки.

Но тут в голове, как ядовитая змея, всплыл голос Егора. Тот самый разговор, который состоялся три дня назад, когда Киру только перевели из реанимации.

* * *

Дождь моросил мелкой, противной взвесью. Мы стояли под козырьком. Егор курил уже третью сигарету подряд, нервно стряхивая пепел.

— Она поправляется, — сказал я, глядя на мокрый асфальт. — Врачи говорят, динамика бешеная. Организм молодой, жить хочет.

— Вот именно, — Егор выпустил струю дыма и повернулся ко мне. — Молодой организм. Жить хочет.

Он посмотрел на меня своим тяжелым, пронизывающим взглядом.

— Ром, нам надо поговорить. Серьезно. Без обид.

— О чем?

— О тебе и о ней.

Я напрягся.

— Егор, мы это уже обсуждали. Я её не обижу.

— Да знаю я, что не обидишь! — он раздраженно махнул рукой. — Ты благородный, ты правильный. Ты рубаху на груди порвешь, но слово сдержишь. Проблема не в этом. Проблема в ней.

Он подошел ближе, понизив голос до доверительного шепота.

— Посмотри правде в глаза, брат. Ей девятнадцать лет. Девятнадцать! Она последние три года жила как в монастыре. Книжки, таблетки, четыре стены. Она жизни не видела. А сейчас… сейчас у неё внутри новый мотор. У неё нет одышки. Нет страха, что сердце остановится, если она побежит.

— И что? — я не понимал, к чему он клонит.

— А то, Рома! — Егор горько усмехнулся. — Она сейчас с цепи сорвется. Ей захочется всего и сразу. Клубы, танцы до утра, алкоголь, путешествия, безумства. Ей захочется наверстать всё, что она упустила. Ей захочется ошибаться, Ром. Влюбляться в подонков, бросать их, плакать, смеяться, делать глупости. Это нормально. Это молодость.

Он положил тяжелую руку мне на плечо.

— А ты? Тебе тридцать. Ты сказал уже нагулялся, что тебе нужна стабильность, семья, борщ по выходным и тихие вечера. Ты для неё сейчас — как якорь. Надежный, тяжелый, но якорь.

— Я не якорь, — огрызнулся, сбрасывая его руку. — Я могу дать ей всё, что она захочет.

— Можешь? — Егор посмотрел на меня с жалостью. — Ты будешь бегать с ней по рейвам? Смотреть, как на неё пялятся малолетки? Ревновать к каждому столбу? Ты её задушишь своей заботой похлеще меня. А она… она сейчас будет пробовать жизнь на вкус. Разную жизнь. И разных мужчин.

Эти слова ударили под дых.

— Заткнись.

— Правда глаза колет? — Егор не отступал. — Послушай меня. То, что сейчас между вами… это не любовь, Ром. Это благодарность. С её стороны. Ты был рядом в самый страшный момент. Ты стал её спасательным кругом. Она вцепилась в тебя, потому что ей было страшно умирать. Это «синдром заложника», адреналиновая привязанность. Называй как хочешь. Но это пройдет.

Он выкинул окурок в лужу.

— Она выйдет из больницы, вдохнет свободы… и поймет, что ты для неё слишком сложный. Слишком взрослый. Слишком «друг брата». Она захочет легкости. И она уйдет.

Он заглянул мне в глаза.

— Отпусти её сейчас. Дай ей пожить. Если это твоё — она вернется, когда нагуляется. А если нет… значит, ты просто был хорошей сиделкой. Не будь эгоистом, Ром. Она молодая девка. Ей летать надо, а ты её сразу в золотую клетку серьезных отношений тащишь.

* * *

Я отдернул руку от дверной ручки, словно она была раскаленной.

Слова Егора звенели в ушах.

«Она вцепилась в тебя, потому что ей было страшно умирать».

«Ей захочется наверстать всё, что она упустила».

«Ты для неё — якорь».

Может, он прав?

Я вспомнил, как она говорила у родителей: «Я просто хотела поиграть в счастье». Поиграть. Потому что боялась смерти.

А теперь смерти нет. Теперь у неё впереди целая жизнь. Кастинги, съемки, поклонники, молодость. Я видел, как на неё смотрели фотографы. Как на неё смотрели парни в коридорах. Она — огонь. А я?

Я тридцатилетний боец с разбитым лицом и сложным характером.

Если я сейчас войду туда… Если я снова привяжу её к себе… Не стану ли я тем самым тюремщиком, которого она так ненавидит в Егоре?

Она только что кричала, что хочет свободы. Что хочет сама решать.

И она сказала: «Видеть вас больше не могу». Вас. Обоих.

Значит, я для неё сейчас в одной лодке с Егором. Часть той прошлой, больной жизни, от которой она хочет отмыться.

Боль резанула по сердцу тупым ножом.

Я — прошлое. Я — костыль, который нужен был, пока она училась ходить. А теперь она побежала. И костыль нужно отбросить, чтобы не мешал.

— Будь счастлив, Егор, ты умеешь убеждать, — прошептал я в пустоту коридора.

Сжал кулаки так, что ногти впились в ладони.

Бросил последний взгляд на белую дверь с номером 402. За ней была моя девочка. Моя любимая, шрамированная, дерзкая девочка, которая только что обрела крылья.

Я не буду их подрезать.

Развернулся и пошел прочь по длинному коридору, чувствуя, как с каждым шагом внутри разрастается черная дыра.

Я уходил, оставляя её одну, потому что поверил, что так для неё будет лучше.

Потому что Егор, сука, был чертовски убедителен.

Глава 26

Пол года спустя...

Клуб «Атмосфера» гремел басами так, что вибрировала даже жидкость в моем стакане с виски. Вокруг мелькали вспышки стробоскопов, дорогие платья, дешевые понты и пьяные лица.

Обычный вечер пятницы. Проводы.

Через три дня я улетал. Снова.

Контракт с UFC был подписан. На этот раз — на три года. Никаких «попробовать», никаких «а вдруг». Это была высшая лига, большие деньги и билет в один конец. Я возвращался в штаты, чтобы стать чемпионом или сдохнуть в октагоне. Третьего не дано.

— Ну, за будущего короля! — заорал мне в ухо Мага, поднимая шот с текилой.

— За короля! — поддержали остальные пацаны из зала.

Мы сидели в VIP-ложе, возвышаясь над танцполом, как боги Олимпа над смертными. Я опрокинул в себя виски, даже не поморщившись. Алкоголь давно перестал брать меня, он просто притуплял чувство тоски, которое грызло меня последние полгода.

На моем колене сидела какая-то девица. Кажется, ее звали Анжела. Или Снежана. Блондинка, грудь четвертого размера, губы, которыми можно накачивать шины, и интеллект инфузории-туфельки. Идеальный вариант, чтобы не думать. Она водила наманикюренным пальчиком по моей шее и что-то шептала, но я не слушал.

Я просто существовал. Тренировался, спал, ел, иногда трахал вот таких Анжел.

С Кирой мы не виделись с того дня в больнице. Я сдержал слово. Я исчез. Егор говорил, что она восстановилась, что карьера пошла в гору, что она теперь лицо какого-то бренда. Я кивал и переводил тему. Я удалил Инстаграм, чтобы не сорваться и не начать сталкерить ее профиль.

— Е-мое… — вдруг присвистнул Виталик, боец-тяжеловес, сидевший справа. — Ромыч, зацени аппарат.

Он пихнул меня локтем и кивнул вниз, на танцпол.

— Я б такой крале не то что в партер прошел, я б ей сдался на первой секунде. Ебать, какая телочка…

Я лениво скосил глаза вниз, ожидая увидеть очередную силиконовую куклу.

И поперхнулся воздухом.

В центре танцпола, в кругу света, танцевала она.

Кира.

Мой мозг на секунду отказал. Система зависла.

Это была не «мелкая». И даже не та испуганная девочка перед операцией. Это была стихия.

На ней было черное платье-комбинация на тонких бретелях. Ткань струилась по телу, подчеркивая каждый изгиб, каждое движение бедер.

Она двигалась так, словно музыка жила внутри неё. Свободно. Раскованно. Сексуально. Волосы разметались по плечам, голова запрокинута, на губах — улыбка, от которой у любого мужика в радиусе километра должно было снести крышу.

Она жила. На полную катушку.

И вокруг неё уже нарезали круги какие-то типы. Мажоры в пиджаках, хипстеры, просто пьяные идиоты. Они пожирали ее глазами.

Меня накрыло. Мгновенно. Черная, густая ярость затопила сознание.

— Эй, котик, ты чего напрягся? — промурлыкала блондинка на моих коленях, почувствовав, как окаменели мои мышцы.

Я молча сгреб ее за талию и переставил на диван рядом с собой, как мешок с картошкой.

— Эй! — возмутилась она. — Ты обалдел? Я вообще-то…

Я даже не взглянул на неё. Встал и, перешагнув через столик, двинулся к выходу из ложи.

— Ром, ты куда? — крикнул Егор, который сидел в углу.

Я не ответил. Я шел убивать. Или спасать. Я сам не знал.

Расталкивал толпу на танцполе, не церемонясь. Кого-то пихал плечом, кого-то просто отодвигал рукой. Люди шарахались от меня, видя выражение моего лица.

Кира танцевала в кругу подруг — таких же длинноногих моделей. Она смеялась, что-то крича им на ухо.

В этот момент какой-то хмырь в белой рубашке решил, что ему позволено все, и положил руку ей на талию, пытаясь притянуть к себе.

Я оказался рядом за секунду.

Перехватил руку парня, сжал запястье и дернул так, что он отлетел метра на два, врезавшись в толпу.

— Руки, — рыкнул, даже не глядя на него.

Кира обернулась.

На ее лице не было испуга. На секунду мелькнуло удивление, а потом расцвела широкая, лучезарная улыбка.

— О! Дядя Рома! — крикнула она, перекрывая музыку. — Какими судьбами? Решил тряхнуть стариной?

Она выглядела… сногсшибательно. Глаза блестят, щеки раскраснелись, кожа светится.

— Ты что здесь делаешь? — проорал я, нависая над ней.

— Танцую! — она развела руками, и браслеты на ее запястьях звякнули. — У нас с девочками была съемка, решили отметить. А ты что, в вышибалы подался?

Я схватил ее за руку и потянул к себе, подальше от потного тела соседа.

— Ты пила? — я принюхался. От неё пахло дорогими духами и совсем чуть-чуть — алкоголем.

— Бокал вина, Ром! — она закатила глаза, но руку не выдернула. — Сухого. Красного. Врач разрешил. У меня все показатели как у космонавта!

— Тебе нельзя! Какой, к черту, бокал? У тебя реабилитация!

Кира рассмеялась. Звонко, весело, запрокинув голову.

— Рома, ты такой душный! Реабилитация закончилась месяц назад! Я здорова! Понимаешь? Здо-ро-ва! Мне можно всё! Прыгать, бегать, пить вино и танцевать до утра!

Она прижалась ко мне, заглядывая в глаза с хитрым прищуром.

— А ты чего такой злой? Блондинка не дала? Или контракт не продлили?

Меня трясло от её близости. От её наглости. От того, как она изменилась.

— На выход. Нам нужно поговорить.

— Опять? — она картинно вздохнула. — Ну ладно. Девочки, я отойду на пять минут! Меня тут дядя воспитывать будет!

Она подмигнула подругам, которые с интересом разглядывали меня, и направилась к выходу.

* * *

На улице было прохладно. После духоты клуба ночной воздух казался ледяным.

Кира поежилась, обхватив себя руками за голые плечи.

— Ну? — спросила она, прислонившись спиной к кирпичной стене и глядя на меня снизу вверх. — Говори, начальник. В чем я провинилась на этот раз? Слишком громко смеялась? Или платье слишком короткое?

Я снял с себя пиджак и накинул ей на плечи. Она не сопротивлялась, закуталась в него.

— Ты с ума сошла, Кира? — начал я, стараясь говорить спокойно. — Клуб, мужики эти лапают, алкоголь… Ты о чем думаешь?

— Я думаю о том, что мне девятнадцать, я красива, богата и знаменита в узких кругах, — парировала она спокойно. — И я имею право развлекаться. Я не монашка, Рома.

— Ты понимаешь, что это опасно?

— Жить вообще опасно. Ты сам говорил.

Я смотрел на неё и не знал, что сказать. Мои аргументы рассыпались. Она была права. Она имела право. А я… я не имел права ей указывать. Сам отказался от этого права.

Повисла неловкая пауза.

Мы стояли друг напротив друга — я в расстегнутой рубашке, она в моем пиджаке поверх вечернего платья. Два идиота под фонарем.

— Ты улетаешь, — вдруг сказала она. Это был не вопрос.

— Да. Через три дня

— Надолго?

— На три года.

Кира кивнула, глядя на носки своих туфель. Потом подняла голову. В ее глазах горел какой-то странный, решительный огонь. Тот самый, который я видел перед кастингом.

— Хорошо, — сказала она. — Значит, времени мало.

— В смысле?

Она сделала шаг ко мне. Подошла вплотную. Положила ладони мне на грудь, прямо на рубашку, прожигая ткань теплом.

— Ром, сделай мне одолжение перед отъездом.

— Какое? — я напрягся, ожидая чего угодно. Денег? Помощи с Егором?

Кира посмотрела мне прямо в глаза.

— Лиши меня девственности.

Я поперхнулся воздухом. Закашлялся так, что чуть легкие не выплюнул. Мир вокруг качнулся.

— Ч-чего?!

— Уши заложило, дедуля? — она усмехнулась, но в глазах была стальная решимость. — Девственности, говорю, лиши. И вали в свою Америку.

Я отступил на шаг, глядя на неё как на сумасшедшую.

— Ты пьяна. Точно пьяна.

— Я трезва как стеклышко. Я серьезно, Ром. Мне надоело.

— Что надоело?

— Быть «чистой и непорочной». Мне девятнадцать! Все мои подруги уже давно… в теме. А я как музейный экспонат. Я хочу попробовать. Я хочу знать, как это.

— И ты решила… — я обвел рукой пространство между нами. — Что я — лучший кандидат?

— Ну а кто? — она пожала плечами, словно выбирала телефон в магазине. — Ты здоровый. Ты опытный. Ты красивый, чего уж там. И я тебя знаю. Ты меня не обидишь, не изнасилуешь, сделаешь всё технично.

— Технично?! — я чуть не взвыл. — Кира, это секс! Не спарринг!

— Да какая разница! — она начала злиться. — Мне нужен первый раз. Качественный, безопасный первый раз. Чтобы закрыть гештальт и заниматься карьерой. У меня съемки, показы, мне некогда романы крутить. А ты уезжаешь. Идеальный вариант! Никаких обязательств, никаких соплей. Переспали, ты улетел, я живу дальше. Win-win.

Я смотрел на неё и не верил своим ушам. Она рассуждала о своей невинности как о бизнес-проекте.

— Нет, — твердо сказал я. — Нет, Кира. И еще раз нет.

— Почему? Я тебе не нравлюсь?

— Ты мне нравишься, и ты это знаешь. Но я не буду твоим… тренажером. Первый раз должен быть с любимым человеком. По любви. С цветами, с романтикой, а не «давай по-быстрому, пока я не улетел».

Кира закатила глаза так сильно, что я испугался, что они там застрянут.

— Бла-бла-бла… Господи, Ром, ты такой зануда! «Любимый человек», «романтика»… Ты в каком веке живешь? Я не хочу любви! Любовь — это больно, это сложно, это как с Егором — одни нервы.

Она сдернула с плеч мой пиджак и швырнула его мне в руки.

— Я хочу просто секса! Чтобы это был здоровый, адекватный, взрослый мужик, который знает, где у женщины клитор! Я не собираюсь заводить отношения, у меня планов выше крыши! Карьера, Париж, Милан! Мне не нужен парень, который будет ныть под ухом! Мне нужен опыт!

— Я не дам тебе этот опыт! Ищи другого дурака!

— Ну и пойду! — она развернулась на каблуках. — Вон, в клубе полно желающих. Тот парень, которому ты руку чуть не сломал, вполне симпатичный был. Пойду его найду, утешу. Думаю, он не откажется.

Она решительно зашагала ко входу в клуб.

У меня перед глазами упала красная пелена.

Я догнал её в два прыжка. Схватил за локоть, развернул к себе и прижал к стене. Грубо. Жестко.

— Ты никуда не пойдешь, — прошипел ей в лицо.

— Отпусти! — она дернулась, ее глаза метали молнии. — Ты отказался! Товар свободен!

— Ты не товар, дура!

— А ты не собака на сене! Сам не ам, и другим не дам? Вали в Америку, Романов!

— Я тебя сейчас выпорю! — заорал, теряя остатки самообладания. — Ремнем! Как ребенка! Чтобы задница горела неделю!

— Попробуй! — она вздернула подбородок, вызывающе глядя мне в губы. — Хоть какое-то физическое взаимодействие! А то от тебя секса не дождешься, праведник хренов!

Мы стояли, тяжело дыша, сжигая друг друга взглядами. Я был в бешенстве. Она была в ярости.

И в этот момент я понял: я пропал. Окончательно. Бесповоротно. Никакая Америка меня не спасет.

— Я тебя прибить хочу.

— Знаю. Так ты поможешь или мне идти искать волонтеров?

Я посмотрел на вход в клуб, где толпились пьяные «волонтеры». Представил ее с кем-то из них.

— Поехали, — буркнул, хватая ее за руку и таща к такси.

— Куда? — она засеменила следом, едва успевая за моим шагом. — В номер?

— Ко мне. Будем… разговаривать.

— Разговаривать? — она разочарованно протянула. — Ром, если ты опять начнешь читать лекции про мораль, я усну.

— Заткнись, Кира. Просто заткнись и садись в машину. Пока я не передумал и не сдал тебя Егору.

Она фыркнула, но в машину села. И я увидел, как на ее губах расцвела победная улыбка.

Маленькая стерва. Моя маленькая стерва.

* * *

В квартире повсюду стояли коробки, чемоданы.

Я швырнул ключи на тумбочку. Звук удара металла о дерево показался оглушительным в тишине.

Кира вошла следом, цокая каблуками. Она остановилась посреди гостиной, обхватив себя руками, и обвела взглядом этот хаос.

— Ничего не изменилось, — протянула она с какой-то горькой усмешкой. — Те же стены, тот же диван. Только коробок больше. Ты всегда готов к побегу, да, Рома?

Я промолчал.

Меня все еще трясло от бешенства и желания, которые смешались в адский коктейль.

Кира скинула мой пиджак на пол. Просто позволила ему соскользнуть с плеч, оставшись в этом чертовом платье, которое держалось на честном слове и мужских молитвах.

Она повернулась ко мне. В глазах — вызов, страх и решимость камикадзе.

— Ну? — спросила она, делая шаг ко мне. — Как это делается? С чего мне начать? Раздеваться? Или ты сам?

Меня передернуло.

— Ни с чего, — отрезал, проходя мимо нее на кухню за водой. — Иди спать, Кира. Гостевая там же. Подушки найдешь.

Я услышал, как она резко втянула воздух.

— Спать? — ее голос дрогнул, поднимаясь на октаву. — Ты серьезно? Ты притащил меня сюда, чтобы уложить спать?

— Я притащил тебя сюда, чтобы ты не наделала глупостей с первым встречным, — я налил стакан воды и выпил залпом. — Проспись. Утром поговорим.

— Ты что, меня запереть решил? — она влетела на кухню следом за мной. — Как в башне? Ну уж нет! Я своего добилась, я Егора послала к черту не для того, чтобы попасть к другому надзирателю!

Я сжал стакан так, что боялся, он лопнет.

— Кира, не выводи меня.

— Я сказала уже! — крикнула она, топнув ногой. — Не хрен мне указывать! Я, блять, не маленькая девочка! Я взрослая женщина!

Я удивленно вскинул бровь.

— Ого. Как мы заговорили. Мат на мате. Это тебя в модельном бизнесе научили?

— Пошел ты, Рома! — взвизгнула она.

И тут ее прорвало.

Она схватила со стола первую попавшуюся вещь — это была керамическая сахарница — и со всей дури швырнула ее в стену, в сантиметре от моей головы.

Осколки и сахар разлетелись по всей кухне белым фейерверком.

— Ты меня, сука, бросил! — заорала она, и из ее глаз брызнули злые слезы. — Бросил! Как ненужную вещь! Как использованный бинт!

Она схватила кружку.

— Ты клялся! — звон разбитой керамики. — Ты обещал, что будешь рядом! Что мы сходим на свидание! Что все будет по-настоящему!

— Кира, успокойся…

— Не успокоюсь! — она подлетела ко мне и ударила кулаками в грудь. — Ты послушал моего брата-маразматика! Ты поверил ему, а не мне! Ты решил за меня, что мне нужно! Ты предал меня, Рома!

Она колотила меня. Слабые, девичьи удары, которые не могли причинить мне физической боли, но каждый из них разрывал мне душу. Она била меня в грудь, в плечи, куда попадала. Ее лицо было перекошено от боли и ярости, тушь потекла, губы дрожали.

А я стоял и не двигался.

Смотрел на нее и чувствовал… восхищение. Дикое, неуместное восхищение.

В ней было столько жизни. Столько огня. Она больше не была той бледной тенью в больничной палате. Она была фурией. Она была стихией. Моя маленькая, сильная, бешеная девочка.

— Ненавижу тебя! — рыдала она, продолжая лупить меня. — Ненавижу, что ты уезжаешь! Ненавижу, что ты такой правильный! Ненавижу, что я люблю тебя, идиот!

Последние слова она выдохнула мне прямо в лицо, задохнувшись от рыданий.

Ее кулак замер в воздухе. Она посмотрела на меня, осознав, что сказала.

Я перехватил ее руку. Потом вторую.

— Что ты сказала?

— Пошел ты…

Я дернул ее на себя. Резко. Впечатал в свое тело так, что из нее выбило воздух.

И накрыл ее губы своими.

Глава 27

Целовать запретный плод — это не сладко. Это жестко. Это как удар током в тысячу вольт, когда ты хватаешься за оголенный провод, зная, что тебя убьет, но не в силах разжать пальцы.

Три года я строил плотину. Три года я убеждал себя, что она — табу, что она ребенок, что она сестра, что она больна. Я выстроил идеальную логическую конструкцию, железобетонный бункер аргументов «почему нет».

И этот бункер разлетелся в щепки от одного касания ее губ.

В этом поцелуе не было нежности. В нем был голод. Дикий, первобытный голод мужчины, который слишком долго смотрел на воду, умирая от жажды. В нем была соль ее слез, вкус ее губной помады и привкус моего собственного безумия.

Я целовал ее так, словно хотел выпить ее душу. Словно хотел стереть все эти три года, всех других женщин, все эти чертовы запреты.

Она отвечала так же. Неистово. Неумело, но с такой страстью, что у меня темнело в глазах. Она вцепилась в мои плечи, ее ногти впились в кожу через футболку, она прижималась ко мне всем телом, и я чувствовал, как дрожит каждая ее мышца.

«Ненавижу, что люблю тебя».

Эти слова крутились в голове заезженной пластинкой, подливая масла в огонь.

Я оторвался от ее губ на секунду, только чтобы глотнуть воздуха.

— Ты сама этого хотела, — прорычал я ей в губы. — Теперь не ной.

Подхватил ее под бедра. Легко, как пушинку. Она тут же обхватила меня ногами, прижимаясь еще теснее.

Я понес ее в спальню. Коробки мешались под ногами, я пнул какой-то чемодан с дороги, не прерывая поцелуя. Мне было плевать на переезд, на Америку, на Егора. Существовала только она. Горячая, живая, моя.

Я ввалился в спальню, не включая свет. Уличные фонари чертили на полу желтые полосы.

Она упала на покрывало, раскинув волосы темным веером. Платье задралось, открывая бедра. Она смотрела на меня снизу вверх, и в ее глазах больше не было страха. Только ожидание. И то самое, женское, древнее согласие.

Я навис над ней, опираясь руками по обе стороны от ее головы.

— Ты уверена? — спросил я хрипло, давая ей последний шанс сбежать. — Назад дороги не будет, Кира. Я не остановлюсь.

— Только попробуй остановиться, Романов, — выдохнула она и потянула меня за воротник футболки вниз. — Я тебя прокляну.

Больше вопросов не было.

Я стянул с себя футболку, швырнул ее куда-то в темноту. Потом взялся за бретельки ее платья. Медленно потянул их вниз.

Ткань скользнула по ее коже, обнажая плечи, грудь… и тот самый шрам.

Я замер на секунду.

Кира не закрылась. Не попыталась натянуть одеяло. Она лежала, глядя мне в глаза, гордо расправив плечи.

Я склонился и коснулся губами верхней точки этого рубца.

Она судорожно вздохнула.

— Ты совершенство, — прошептал я, спускаясь поцелуями ниже, вдоль багровой линии, которая подарила ей жизнь. — Ты понимаешь это? Ты идеальна. Вся. Каждый миллиметр.

Я целовал этот шрам, как святыню. Я целовал ее грудь, чувствуя, как твердеют соски под моим языком. Я стянул с нее это чертово платье, оставив ее абсолютно нагой в свете фонарей.

— Ром… — она выгнулась, запуская пальцы мне в волосы. — Боже…

Я смотрел на нее и не мог насмотреться. Длинные ноги, узкая талия, высокая грудь. Она была произведением искусства, созданным специально для того, чтобы свести меня с ума.

Я раздвинул ее колени.

— Тише, девочка, — прошептал я, опускаясь между ее ног. — Дай мне… Дай мне попробовать тебя.

Она ахнула, когда мои руки легли на внутреннюю сторону ее бедер, разводя их шире.

— Ром, ты что… ты туда?

— Тсс…

Я не дал ей договорить. Я прижался лицом к самому сокровенному, вдыхая ее запах — сладкий, пьянящий. Запах желания.

Мой язык коснулся ее.

Кира вскрикнула, ее бедра дернулись вверх, навстречу мне.

Это было… вкусно.

Это было слаще любого наркотика. Я вылизывал ее, наслаждаясь каждым звуком, который срывался с ее губ. Она была узкой, влажной, отзывчивой. Моя девочка. Моя запретная, сладкая девочка.

Я работал языком ритмично, настойчиво, находя ту самую жемчужину, которая заставляла ее сходить с ума. Я чувствовал, как ее пальцы сжимают мои волосы, как она мечется по подушке.

У меня самого в паху пульсировало так, что казалось, вены лопнут. Мне стоило титанических усилий не взобраться на нее прямо сейчас, не войти в нее с размаху, чтобы заглушить этот зов плоти. Я чувствовал себя пятнадцатилетним пацаном, который дорвался до мечты.

«Держись, Роман, — приказывал себе. — Не смей кончать раньше времени. Дай ей всё. Пусть она запомнит».

Я чувствовал, как она приближается к краю. Ее дыхание стало рваным, тело напряглось, как струна. Я ускорил темп, дразня, лаская, всасывая.

— Рома! — вскрикнула она, выгибаясь дугой.

Она задрожала, ее мышцы сжались, и она рассыпалась в моих руках, накрытая волной первого в ее жизни оргазма.

Я приподнялся, глядя на нее. Раскрасневшаяся, с шальным взглядом, губы припухли.

— Ну как? — спросил я хрипло, убирая влажную прядь с ее лба.

— Охренеть… — прошептала она, и я усмехнулся.

Пора.

Я встал с кровати. Мои руки дрожали, когда я расстегивал ремень. Бляха звякнула. Молния джинсов разошлась с резким звуком.

Я стянул штаны вместе с бельем, освобождая свою эрекцию, которая уже болела от напряжения.

Кира приподнялась на локтях. Ее взгляд скользнул вниз, к моему паху. Ее глаза расширились, став похожими на два блюдца.

— Ого… — выдохнула она, и в ее голосе прозвучала та самая смесь детской непосредственности и испуга. — Ром… а это вообще в меня поместится?

Я не сдержал смешка. Даже в такой момент она оставалась собой.

— Не льсти мне, мелкая, — хмыкнул я, подходя к кровати. — Поместится.

Она смотрела на меня завороженно. Облизнула губы — медленно, неосознанно. И от этого движения у меня чуть крышу не сорвало окончательно.

Кира села на край кровати, спустив ноги. Она была полностью обнажена, и свет падал на ее шрам, делая его серебристым.

Она протянула руку и нерешительно коснулась меня. Ее пальцы были прохладными и нежными.

— Можно? — спросила она тихо, глядя мне в глаза.

— Кира, я сейчас… — начал было я, собираясь сказать, что лучше не надо, иначе я взорвусь за секунду.

Но договорить не успел.

Кира вдруг подалась вперед и в следующую секунду я забыл, как дышать. Забыл свое имя, забыл, где нахожусь.

Она взяла в рот.

Теплая, влажная, тесная бархатная ловушка сомкнулась вокруг моей головки.

Я зашипел, вцепившись пальцами в свои волосы, чтобы не схватить ее за голову и не задать ритм, который она не выдержит. Это было… это было за гранью.

Она действовала интуитивно, жадно, втягивая щеки.

— Кира… — прохрипел, чувствуя, как перед глазами взрываются сверхновые.

Она вдруг оторвалась. Буквально на секунду. Подняла на меня свои огромные, блестящие глаза, полные азарта первооткрывателя.

— Так? — спросила она невинно.

Я открыл рот, чтобы крикнуть «Стой!», чтобы предупредить, что я на грани, что я не выдержу этого темпа после трех лет одержимости ею.

Но я не успел издать ни звука.

Она снова скользнула губами, принимая меня глубже.

И мир рухнул.

Моя выдержка, моя хваленая самодисциплина, мой опыт — всё это разлетелось в пыль. Меня накрыло лавиной. Я зарычал, дернулся и излился ей в рот мощными, болезненно-сладкими толчками, не в силах сдержать этот взрыв.

Я кончал так, словно умирал. Громко, с позором, за какие-то гребаные секунды.

Когда волна схлынула, я рухнул спиной на кровать, хватая ртом воздух. Сердце колотилось так, что казалось, сейчас пробьет грудную клетку.

Господи, какой позор. Скорострел гребанный.

Закрыл глаза рукой, чувствуя, как горят щеки. Я хотел показать ей класс, хотел быть нежным и долгим, а в итоге…

Я почувствовал движение. Убрал руку от лица.

Кира сидела рядом. Она проглотила всё. До последней капли. И сейчас она облизывалась, медленно и тщательно, как довольная кошка, объевшаяся сметаны. В ее глазах не было ни отвращения, ни разочарования.

Там горел дикий, хулиганский восторг.

— Пиздец я крутая, — выдала она с восхищением, глядя на меня сияющим взглядом.

Я простонал, глядя в потолок.

— А вот я — нет, — глухо отозвался я. — Я облажался, Кир. Прости. Это… это было слишком быстро.

— Быстро? — она хихикнула, подползая ко мне и ложась на грудь. — По-моему, это было мощно. Ты так рычал… Мое самолюбие сейчас где-то в стратосфере.

Я посмотрел на нее. На ее довольную мордашку.

— Ты хоть понимаешь, что ты натворила?

Она хлопнула ресницами, изображая полное непонимание, но уголки ее губ дрожали от смеха.

— Миньет вроде? Или я что-то перепутала в терминологии?

Я рассмеялся. Нервно, хрипло, но с облегчением. Она была невозможной. Невыносимой. И абсолютно моей.

Я обнял ее, прижимая к себе.

— Ничего ты не перепутала, мелкая. Просто… ты слишком способная ученица. С тобой опасно иметь дело.

— Привыкай, — она потерлась щекой о мою грудь. — У нас еще вся ночь впереди. И у тебя есть шанс отыграться. Ты же обещал, что всё поместится?

Я усмехнулся, чувствуя, как силы — и желание — начинают возвращаться.

— Обещал. И я держу слово. Дай мне пять минут, звезда.

Глава 28

Кира

Пять минут? Он издевается?

Мне казалось, прошла вечность, хотя на деле — секунд тридцать, не больше. Рома нависал надо мной, огромный, горячий, закрывая собой весь потолок, люстру и, кажется, остальной мир. Его кожа блестела от пота, дыхание выровнялось, но в глазах… Ох, в этих глазах горел уже не тот шальной огонь, что пять минут назад. Там плавилась сталь. Тяжелая, тягучая, опасная.

Он гладил меня.

Не так, как в фильмах — нежно и трепетно. Нет. Его ладони были жесткими, шершавыми от турников и железа, но именно от этой грубости у меня внутри всё скручивалось в тугой узел. Он вел рукой от шеи к груди, очерчивая каждый миллиметр, спускался к талии, сжимал бедро так, что я чувствовала каждый его палец.

Он не просто трогал. Он запоминал. Он присваивал. Без слов, без этих сопливых «ты моя». Его руки говорили громче: «Я здесь. Я хочу тебя. Я возьму тебя».

Я чувствовала себя… восхитительно.

Это было странное слово для ситуации, где я лежала голая в разгромленной квартире на куче сбитых простыней, но другого не подобрать. Я чувствовала себя красивой. Желанной. Не больной девочкой с «мотором», который барахлит, а женщиной, способной довести мужика до исступления.

Рома склонился ниже, накрывая мои губы поцелуем. Глубоким, тягучим, со вкусом его желания и моего собственного возбуждения. Я выгнулась навстречу, обхватывая его за шею, притягивая ближе. Мне было мало. Мне нужно было чувствовать его тяжесть, его кожу, его… всего.

Он оторвался от моих губ, тяжело дыша мне в шею. Его колено раздвинуло мои ноги еще шире, устраиваясь между ними с хозяйской уверенностью.

Я почувствовала, как он уперся в меня. Твердый. Горячий. Нетерпеливый.

Сердце предательски екнуло и забилось где-то в горле. Страх? Немного. Любопытство? О да. Но больше всего — жажда.

Рома замер.

Он приподнялся на локтях, глядя мне прямо в глаза. Его лицо было напряженным, скулы заострились. Он словно боролся с собой, с тем зверем, которого я в нем разбудила.

— Кира, — его голос был хриплым, низким, вибрирующим. — Последний шанс. Ты уверена? Если я войду… я уже не выйду, пока не закончу. Будет больно.

Я закатила глаза.

Ну вот опять. «Дядя Рома» включил режим гиперопеки в самый неподходящий момент. Мы стоим на пороге грандиозного события, а он решил провести инструктаж по технике безопасности?

Я посмотрела на него с той самой усмешкой, которая всегда его бесила.

— Романов, ты войдешь уже или мне тебе официальное приглашение с курьером выслать? С гербовой печатью и ленточкой?

Уголок его губ дрогнул. В глазах мелькнуло что-то похожее на облегчение и… азарт.

— Язва, — выдохнул он с усмешкой.

И он толкнулся вперед.

Сначала было просто давление. Ощущение чего-то инородного, большого, растягивающего меня изнутри. А потом…

Острая, резкая боль прошила низ живота. Я ахнула, впиваясь ногтями в его плечи. Рефлекторно дернулась назад, пытаясь сжать ноги, но Рома был тяжелым, как бетонная плита. Он замер. Мгновенно.

— Тише… — прошептал он мне в ухо, не двигаясь. — Тише, мелкая. Дыши. Просто дыши.

Я зашипела сквозь зубы. Боже, почему в книжках не пишут, что это так… неприятно? Где фейерверки? Где ангелы с арфами? Пока что было ощущение, что меня пытаются разорвать пополам.

— Больно? — спросил он, целуя меня в висок.

— Терпимо, — соврала, пытаясь расслабиться, как он говорил. — Просто… ты слишком большой для меня, Ром. Я же компактная версия.

Он хмыкнул мне в шею.

— Снова преувеличиваешь.

Он начал двигаться. Медленно. Осторожно. Миллиметр за миллиметром. Он то входил, то отступал, давая моему телу привыкнуть, растянуться, принять его.

И, черт возьми, это сработало.

Боль начала отступать, сменяясь странным, распирающим чувством наполненности. Я вдруг осознала его размер, его мощь не как угрозу, а как… правильность. Словно пазл, которого не хватало, наконец-то встал на место.

Он вошел полностью.

Я выдохнула, чувствуя, как внутри разливается жар.

Рома замер на секунду, давая мне прочувствовать этот момент. Он смотрел на меня сверху вниз, и в его взгляде было столько собственничества, что у меня перехватило дыхание.

— Моя, — прорычал он без всякой романтики, просто констатируя факт.

И начал двигаться уже по-настоящему.

Первый толчок выбил из меня воздух. Второй заставил выгнуться дугой.

Это было не похоже ни на что.

Рома не был нежным любовником из женских романов. Он был бойцом. Он брал ритм и держал его, вколачивая себя в меня с методичной, сводящей с ума настойчивостью.

Звук наших тел, ударяющихся друг о друга, наполнял комнату. Кровать скрипела, жалуясь на нагрузку, но мне было плевать.

Боль исчезла окончательно. На её место пришло удовольствие. Острое, яркое, граничащее с безумием.

— Рома… — простонала я, запрокидывая голову. — Еще…

Ему не нужно было повторять дважды. Он ускорился.

Я чувствовала каждую его мышцу под своими руками. Его спина была мокрой от пота, напряженной, как стальной трос. Я скользила ладонями по его лопаткам, царапала ногтями, оставляя красные полосы, но он, кажется, даже не замечал. Он был сосредоточен на одной цели — довести меня до предела.

Он подхватил меня под бедра, закидывая мои ноги себе на плечи, открывая меня еще больше, проникая еще глубже.

— Охренеть… — вырвалось у меня.

Мир сузился до одной точки. До того места, где мы соприкасались. Там горел пожар.

Я смотрела на него снизу вверх. На его лицо, искаженное удовольствием и напряжением. На капельки пота, стекающие по вискам. На жилку, бьющуюся на шее. Он был красив в своей животной страсти.

Он наклонился, жадно целуя меня, затыкая мой стон своим ртом. Его язык сплетался с моим в том же бешеном ритме, что и наши тела.

Я чувствовала, как внутри натягивается пружина.

Туже, туже, туже.

— Рома! — я оторвалась от его губ, хватая воздух ртом.

Он ударил еще сильнее, попадая в ту самую точку, от которой у меня искры сыпались из глаз.

И меня накрыло.

Это было как вспышка. Тело выгнулось, мышцы сжало судорогой, перед глазами поплыли цветные круги. Я кричала, не слыша собственного голоса, цеплялась за него, как утопающий за спасательный круг.

Рома зарычал… Он сделал еще несколько резких, мощных толчков, вбивая меня в матрас, и замер, содрогаясь всем телом.

Он изливался в меня, и я чувствовала это тепло, эту пульсацию, которая связывала нас крепче любых клятв.

Мы замерли. Время остановилось.

Рома рухнул на меня всей своей тяжестью, уткнувшись лицом в изгиб моей шеи. Он был мокрым, тяжелым, но я не хотела, чтобы он отодвигался. Мне было хорошо. Так хорошо, что хотелось плакать и смеяться одновременно.

— Ты жива? — прохрипел он мне в ключицу спустя минуту.

— Кажется, да. Но ходить я завтра вряд ли смогу. Ты… ты танк, Романов.

Он усмехнулся, его горячее дыхание обожгло кожу. Приподнялся на локтях, глядя на меня. Взгляд был мутным, пьяным, довольным.

— Жалуешься?

— Хвастаюсь, — я улыбнулась, проводя пальцем по его губам. — Это было… вау.

— Вау? — он выгнул бровь. — И это всё? Я тут старался, потел, нарушал все мыслимые заповеди, а мне в ответ «вау»?

— Ну, для первого раза сойдет, — я не могла не съязвить, это было выше моих сил. — Техника неплохая, выносливость на уровне. Но есть над чем работать.

Рома рассмеялся и рухнул рядом со мной на спину, закидывая руку за голову.

— Стерва, — беззлобно констатировал он, глядя в потолок.

— Ага— отозвалась, поворачиваясь на бок и кладя руку ему на грудь.

В комнате повисла тишина. Но теперь она была другой. Не напряженной, не злой. Уютной. Мы лежали в хаосе из простыней и одежды, в полумраке московской квартиры, и мне впервые за долгое время было абсолютно не страшно.

Я получила то, что хотела. Я узнала, каково это.

И, черт возьми, это стоило того, чтобы рискнуть всем.

— Ром?

— М?

— Еще разочек сможешь?

Глава 29

Утро ворвалось в комнату серой, пасмурной реальностью, но мне было плевать на погоду. Я лежал среди сбитых простыней, чувствуя приятную, тягучую ломоту во всем теле — ту самую, которая бывает после тяжелой, но победной схватки. В воздухе все еще висел густой, пряный запах нашего секса.

Мы не спали почти всю ночь. Второй раз плавно перетек в третий, а потом мы просто лежали, сплетясь конечностями, пока рассвет не окрасил небо над Москвой в грязно-розовый цвет.

Я потянулся, нащупывая рукой место рядом с собой.

Пусто.

Холодная простыня.

Я резко открыл глаза и приподнялся на локтях. Шум воды в ванной успокоил первую вспышку тревоги. Она в душе. Моет свое совершенное тело, на котором я, кажется, не оставил ни одного живого места своими поцелуями и руками.

Я откинулся обратно на подушку, закинув руки за голову. Губы сами собой растянулись в довольной ухмылке.

Всё изменилось. За одну ночь мир перевернулся. Теперь не было никаких «нельзя», никаких «друг брата». Она была моей. И я заберу её с собой. Плевать на контракт, плевать на визы — я решу это. Куплю ей билет, сделаю документы. Она полетит со мной в Штаты. Будет учиться там, ходить по своим кастингам в Нью-Йорке, а я буду выбивать дерьмо из соперников в октагоне и возвращаться к ней.

План был идеальный.

Шум воды стих. Через пару минут дверь ванной открылась.

Я ожидал увидеть её в полотенце, распаренную, мягкую, готовую нырнуть обратно ко мне под одеяло.

Но Кира вышла полностью одетая.

Джинсы, свитер, волосы собраны в тугой, строгий хвост. Лицо умытое, чистое, но какое-то… закрытое. Непроницаемое.

— Нашла свои вещи — усмехнулась она — Я думала выбросил.

Улыбка сползла с моего лица. Внутри зашевелилось нехорошее предчувствие.

— Ты куда?

Кира замерла на секунду, проверяя телефон, потом подняла на меня абсолютно спокойный, холодный взгляд.

— Домой.

— В смысле — домой? — я нахмурился. — Кир, иди сюда. Рано еще.

— Не рано, Ром. Самое время, — она закинула сумку на плечо. — Такси уже ждет у подъезда.

Я смотрел на нее и не понимал. Где та страстная, стонущая подо мной кошка? Где девушка, которая шептала «еще»? Передо мной стояла Снежная Королева.

— Какое такси? — я встал, чувствуя, как внутри начинает закипать раздражение. — Что происходит?

— Происходит то, что я еду домой. Отдыхать и готовиться к съемке. — она посмотрела на свою шею в зеркало — Как думаешь это замажется?

Я не ответил.

Она подошла к двери, но остановилась и обернулась. Окинула меня взглядом с головы до ног — равнодушным, оценивающим, как товар на витрине, который она уже купила и использовала.

— Кстати, спасибо за первый раз. Было потрясающе. Правда. Девчонки рассказывали, что это обычно больно, кровь, слезы и вообще ужасно. А у нас вышло вполне… качественно. Технично, как ты и обещал.

Меня словно оплеухой наградили.

— Кира… — прорычал, делая шаг к ней. — Что ты несешь?

— Правду, Рома, — она жестко выставила ладонь вперед, останавливая меня. — Не подходи. И не начинай эту шарманку про «мы», «нас» и прочую романтическую чушь.

— Чушь?! — я сжал кулаки так, что побелели костяшки. — То, что было ночью — это для тебя чушь?

— Это был секс, — отрезала она ледяным тоном. — Просто секс. Я хотела попробовать — я попробовала. Галочка поставлена. Гештальт закрыт.

— Ты врешь, — я смотрел ей в глаза, пытаясь найти там хоть каплю тепла, но натыкался на стену льда. — Ты же говорила…

— Мало ли что я говорила в порыве страсти! — перебила она, и ее лицо исказилось злой гримасой. — Я тебя ненавижу, Ром. Слышишь? Ненавижу. Ты мне был нужен, чтобы перестать быть маленькой девочкой. Я тебя получила. Всё. Свободен.

Я замер.

Ненавидит?

Я почувствовал, как во мне поднимается та самая, темная, мужская злость. Не обида — злость. Я открылся ей, я переступил через свои принципы, через дружбу, а она вытерла об это ноги?

— Значит, использовала? — спросил тихо, и мой голос звучал угрожающе спокойно. — Поиграла в доктора и пациента?

— Типа того, — она дернула плечом — А ты что думал? Что я буду рыдать у трапа твоего самолета?

— Я думал, ты умнее, Кира.

— А я умная! Поэтому и ухожу сейчас. Пока ты не начал меня лечить или строить планы на мою жизнь.

Она взялась за ручку двери.

— И знаешь что? — она обернулась с ядовитой улыбкой. — Если тебе так больно и обидно — сходи к моему братику. Пожалуйся ему. Расскажи, как эта «мелкая» вертихвостка тебя одурачила и развела на секс. Вы же лучшие друзья, вы же всё друг другу рассказываете.

— При чем тут Егор?

— При том! — она рассмеялась, зло и отчаянно. — Он тебе, может, совет даст. Как обычно. Как ты ему там сказал, когда я в больнице лежала? «Она молодая, захочет кутить, гулять, наверстать упущенное»? Так ведь?

Я нахмурился.

— Чего я сказал?

— Не прикидывайся! Егор мне всё передал! Твои слова! Что я тебе не нужна серьезно, потому что я сейчас пойду в разнос! Ну так вот, поздравляю, Рома! Пророчество сбылось! Я погуляла с тобой, а теперь пойду дальше. Менять мужиков как перчатки, бухать и жить на полную катушку, как ты и предсказывал!

Я стоял, оглушенный.

Это были не мои слова. Это были слова Егора. Это он мне втирал про «наверстать упущенное» и про то, что я стану для нее якорем.

Сука.

— Кира, стой, — я сделал шаг вперед.

— Проехали! — рявкнула она, распахивая дверь. — Такси ждет. Счастливого полета, чемпион.

Дверь захлопнулась прямо перед моим носом.

Я остался стоять посреди комнаты, голый, злой и преданный.

Дважды.

Сначала лучшим другом, который сыграл в свою игру, чтобы разлучить нас.

А теперь — женщиной, которая поверила ему, а не мне, и решила ударить первой, чтобы не было больно потом.

Я подошел к стене и со всего размаха ударил кулаком в бетон. Боль прошила руку до самого плеча, отрезвляя.

— Убью сука.

* * *

Дверь в зал я чуть не вынес с петель. В голове гудело, словно там поселился рой шершней, а перед глазами плыла красная пелена. Я искал его взглядом, и когда нашел — мир сузился до одной точки.

Егор стоял у тренажеров, спокойный, довольный жизнью. Мы не виделись с того чертова дня в больнице, и лучше бы не виделись еще столько же. Но он заметил меня. Уголок его рта пополз вверх в этой его фирменной, самоуверенной ухмылке.

— Вот это люди, — протянул он, разводя руками, будто встречал старого друга. — Соскучился?

Меня сорвало. Просто перемкнуло контакты. Я не шел — я летел к нему, не чувствуя пола под ногами.

Удар вышел смачным, жестким. Костяшки обожгло болью, но это было ничто по сравнению с тем, что творилось внутри. Голова Егора дернулась назад, он пошатнулся, а я, используя инерцию, сбил его с ног.

Мы рухнули на маты. Я оказался сверху, оседлал его, занося кулак для второго удара. Я хотел стереть эту ухмылку, стереть его лицо, стереть память о том, что он натворил.

— Какого хрена?! — прошипел Егор, пытаясь закрыться локтями.

Меня дернули за шиворот. Чьи-то руки вцепились в плечи, оттаскивая назад. Пацаны подбежали, начали разнимать, орали что-то нечленораздельное. Я вырывался, рычал, как раненый зверь.

— Что ты ей сказал, урод?! — орал я, брызгая слюной. Голос срывался на хрип. — Что ты ей наплел?!

Егор вытер кровь с разбитой губы, сплюнул на пол и посмотрел на меня. В его взгляде не было страха, только холодное торжество.

— О, поговорили, значит, — усмехнулся он, поднимаясь. — А я надеялся, ты свалишь и дашь девчонке жить нормально.

— Я тебя убью! — я снова рванулся вперед, но меня держали крепко, в четыре руки. Воздуха не хватало, легкие горели огнем.

— Только так я мог заставить ее оставить тебя и забыть, — Егор говорил спокойно, и это бесило еще больше. — Она теперь телом торгует! Моделинг, сука... Ты этого хотел? Она не разговаривает со мной, съехала, трубки не берет! Удружил, блять! Если бы я знал, я бы вас вообще не знакомил!

— Это ты, урод, сделал это с ней! — рявкнул я, и его спокойствие треснуло. Он шагнул ко мне, игнорируя парней. — Это ты её снова поломал своим присутствием!

— Что ты несешь?

Я дернулся так резко, что руки, держащие меня, разжались. Я не кинулся на него. Сил вдруг не осталось. Я просто стоял, тяжело дыша, чувствуя, как в груди разрастается черная дыра.

— Она использовала меня, — прошептал, глядя ему прямо в глаза. Слова давались с трудом, будто я выплевывал битое стекло. — Она использовала меня и выбросила. Она так сильно меня ненавидит из-за тебя, из-за твоей лжи... что пришла в тот же клуб, где был я... и...

Картинка той ночи вспыхнула перед глазами. Её взгляд — пустой, пьяный, злой. То, что она делала. То, как смотрела на меня, пока делала это. Меня замутило.

— Что ты сделал, Ром? — голос Егора изменился, стал настороженным. — Что там было?

Я посмотрел на него, на пацанов, которые затихли, ожидая ответа. В горле стоял ком. Я не мог это произнести. Это было слишком унизительно, слишком больно. Она растоптала меня, чтобы доказать самой себе, что я ей безразличен. И виноват в этом был он. И я. Мы оба.

— Да пошел ты. Пошли вы все.

Я развернулся и побрел к выходу, шатаясь, как пьяный. Спиной чувствовал их взгляды, но мне было плевать.

Внутри все было выжжено дотла.