Эту историю я выслушал десять лет назад в Гаване от одного русского на Старый Новый год.

Накануне я посмотрел «Щелкунчика» в Большом театре Гаваны, и после премьеры, на шумном пати, меня представили великой слепой приме – Алисии Алонсо[1] и этому человеку. Сутолока премьеры, тосты, экзальтированная среда балетного мирка, брызги шампанского не дали нам поговорить. Тогда мы с ним и решили, что потолкуем обстоятельно завтра с утра.

Назначенная беседа состоялась в лоджии небоскреба на проспекте Малекон. Эмилио, хозяин квартиры, где я останавливаюсь на пути в Мексику, принес нам кубинский кофе, напоминающий эспрессо, тростниковый сахар и ром, так что атмосфера доверительности была абсолютной. Порывы океанского бриза только подыгрывали напряженному рассказу земляка. Мне передавалось его волнение, даже легкая дрожь (а там было чему удивляться). Хотя, признаюсь, было трудно поверить в замысловатый рассказ об Изменителе: то ли аппарате грез, то ли могущественном осуществителе желаний – одним словом, предмете, имеющем характер почти что магический. Мой скепсис так до конца и не был побежден. Хотя многое меня поразило и очень увлекло, так что мы проговорили с тем русским несколько часов. И когда он окончил рассказ, я долго вглядывался в панораму Атлантики, что открывалась с тринадцатого этажа: погода испортилась окончательно, океан сделался черным-черным и стал накрапывать дождь…

Теперь рассказчика нет в живых, и я решился-таки пересказать услышанное. Хотя понимаю, что в полной мере не смогу достичь его высокого градуса – он-то был и жертвой, и свидетелем, а я – всего лишь его случайный исповедник.

Я допускаю, что мой знакомец кое-что мог и додумать, приукрасить. Возможно, рассказу чуть-чуть добавил градуса и приторный ром, и пряный аромат курений, что ветер приносил с балкона соседки Эмилио, какой-то местной пианистки: в тот вечер она наигрывала в максимальном миноре, кажется, Chan chan[2].

Допускаю, что и сам я мог что-то не расслышать, недопонять и потому исказить или истолковать превратно. (Прости меня, покойник!) Но это ведь не свойство моего сердца, а следствие прогрессирующей с возрастом тугоухости.

Да, я глохну. И врачи сказали, что скоро совсем потеряю слух…

Словом, вот во что превратился монолог того русского из Гаваны.

1977 год. Москва.

Пятницкая, 25, – Плотников переулок, 12

Им всем сказали, что они вовсе не подставки для микрофонов, а советские солдаты идеологической войны в радиоэфире Московского международного радио. Что их главный жанр – это рассказ о жизни страны, а не уход в дебри искусства, где ничего не разберешь, кроме безыдейной тематики. И весь этот доспасоссизм[3] и хемингуёвщина, которые слова доброго-то не стоят, должны быть отринуты и в литературе, и в журналистике. Или другая крайность – писатели-деревенщики, почвенники, которые подают советского человека как дебила. Это вообще никому не интересно и не нужно и отвлекает от глубокого по своей сути переживания нового витка классовой борьбы. Тем более что в год шестидесятилетия Октября планетарная политическая схватка выходит на новый этап. И уже вот-вот произойдет завершающая битв а перед окончательным торжеством главного события мировой истории, которым является победа прогрессивных сил во всем мире…

Когда инструктор горкома партии товарищ Сеткин отбарабанил, на трибуне актового зала появился главный редактор радиостанции товарищ Кике и понеслось:

– «Есть хлеб – будет и песня: недаром так в народе говорится», – пишет в замечательнейшей и ценнейшей книге воспоминаний «Целина» Генеральный секретарь нашей партии, трижды Герой Советского Союза, величайший борец за дело мира, лауреат Ленинской премии мира Леонид Ильич Брежнев. Нашим хлебом, товарищи, является наш труд. Главной удачей в этом сезоне стала, как и всегда, передача «Коммунист у микрофона». Не мне вам говорить, что это подлинное чудо, и не мне вам объяснять почему. Я слушал передачу затаив дыхание, ловил каждое слово и повторял: всё бы так делать! Казалось бы – чего же проще? Микрофон, студия и сердце, полное огня. Твори всем на благо…

Потом Кике говорил о высоком долге, о поиске новых форм на информационном поле битвы и о приближающихся Октябрьских праздниках, когда коллектив радиостанции на всех языках мира будет освещать постановку оперы Вано Инцкирвели «Красный Октябрь», премьера которой должна состояться 7 ноября во Дворце съездов и где впервые в мире образ Ленина будет воплощен могучим певцом на самом высоком уровне…

И вдруг Кике ни с того ни с сего угрожающе предупредил:

– Я знаю, что есть среди нас и те, кто, как говорится, наплевательски относится к высоким истинам, что принесли нам Октябрь и лично Ильич. Они могут быть даже и в этом зале: сидят сейчас и не пикают, а потом приходится за них краснеть в ЦК партии. Мы таких горе-луковых выявим и будем с ними по-быстренькому расставаться. Для нас эти люди лишние. А в сущности, гнильца…

После «гнильцы» Кике уже никто не слушал. Сотрудники только зевали да перешептывались в ожидании завершения традиционного и заранее известного муторного монолога.

Толику все это порядком поднадоело.

То была обычная летучка с дежурными заклинаниями и поучениями, которую проводил главный редактор. Никакого смысла в политической болтовне в Радиодоме не было вовсе: просто так было заведено уже много лет, почти как обряд исцеления в племени бушменов.

Но, пока заведенным порядком мололся весь этот вздор, Толик не мог отделаться от мыслей о странном письме, что положили ему на стол перед самым началом собрания. Конверт ничем не выделялся из общего вороха корреспонденции, разве лишь тем, что был с припиской «лично». Поэтому Толик его и вскрыл. Послание было таким: «У ваших родственников или у вас есть ТО, что вам не принадлежит. Отдайте ЭТО нам, пока не начались неприятности. Хорошо?»

Толик отнесся к письму к ак к чьей-то дурацкой шутке и, порезав его на куски, швырнул в общую мусорную корзину. Однако уже на собрании, во время бессмысленного переливания из пустого в порожнее, он снова и снова вспоминал письмо. Только теперь анонимная угроза зудела в голове. Что-то в ней было особенное. Поэтому Толик совсем отключился от происходящего и стал делать предположения, кто же мог это написать.

Как только Кике разрешил расходиться, Толик поспешил к себе в редакционную комнату и хотел было изъять порезанный конверт из мусора и изучить подробнее, но обнаружил, что пластмассовая корзина пуста. Он спросил международника-испаниста Костю Барышева, находившегося тут же:

– А что, мусор уже вынесли?

Барышев бросил безразлично, что не следит за техничкой.

Получив такой ответ, Толик насторожился. «Нет, здесь положительно что-то не то», – подумал он.

Проходя мимо буфета международного «Московского радио», он заметил Зоcьку, секретаршу товарища Кике, и решил с ней посплетничать. Они стали пить кофе. И тут подвалил Лева Сосновский. Загадочный, овеянный сплетнями, пересудами, бабьими ажитациями. Он подмигнул Толику, наклонился и сказал на ухо:

–Хочешь с Зоськой покадриться, женатый мудила? Она же курва-лимитчица! Она утратила все добрые черты людей, живущих в деревне, и, приехавши в город, присосалась к товарищу Кике. Это она к тебе почему-то благоволит, а вообще-то, у нее две клички – Фашистка и Ильза Кох[4]. Она, как немецкая овчарка, бросается на всех, кто рвется на прием к Кике. Пойдем-ка лучше на одну шикарную премьеру, там толку будет побольше, чем в нашем глубоко безнравственном буфете.

Толика удивляла прозорливость Левы: он все знал точно, все мог предсказать, а при случае сводить на закрытую вечеринку или показ. И хотя у Зоси был огромный бюст и эта рыжая, белокожая, с конопатиной сука-стерва-оторва возбуждала в нем половой инстинкт, Толик, рассудив, все же решил пойти с Сосновским.

Почему?

Да потому, что по взгляду Левы он понял: вечер предвещает какую-то тайну и интригу. Разжигая свою авантюру, Сосновский сказал ему, что сегодня для своих будет показан фильм Элема Климова «Агония». ЦК, мол, не хочет выпускать картину в прокат из-за мистики, секса, православия и откровенного облизывания Григория Распутина. Рабочий класс этого не поймет и не примет. Но для элиты и богемы было сделано исключение. В кинозале режимной гостиницы ЦК КПСС «Октябрьская» в Плотниковом переулке, где селятся тусклые латиносы и арабские боевики с фальшивыми паспортами, где невзрачные кейсы с золотом партии передают ошалевшим от кокаина сыновьям иностранных вождей, – именно тут и решили прокрутить «Агонию» навстречу шестидесятилетию Октября.

В «Октябрьской» вообще любили показывать не какую-нибудь «Волгу-Волгу», а «Вампирш-лесбиянок» с Соледад Мирандой[5] или «Гологрудую графиню» с Линой Ромей[6], «Сало, или 120 дней Содома» Пазолини[7] и, конечно, любимую брежневскую «Эммануэль», с которой, как уверял всезнающий Сосновский, генсек пытался вступить в переписку.

В кинозале «Октябрьской» всегда можно было найти лишнее местечко, с невыкупленной бронью компартии Испании, Управления делами ЦК КПСС или Центрального аппарата КГБ. Но дикий аншлаг случился только однажды – на фильме «Изнасилование вампира» Жана Роллена[8], который, по слухам, тайно прилетал в Москву и на премьере в «Октябрьской» дарил зрителям афродизиаки.

Откуда про все эти слухи и показы знал Сосновский, Толик догадывался. Да и его ушлый тесть дон Балтасар намекал, что Лева парень непростой: он его однажды увидел в гостинице МИДа на набережной Тараса Шевченко, там, мол, простые люди не появляются. Про Сосновского ему твердил и неудачник Борька, который, окончив факультет научного коммунизма МГУ, устроился работать дворником в Министерство иностранных дел.

– Этот твой Сосновский – совсем не тот, кем он тут себя выставляет, – говорил он. – Держись от него подальше. Я его в таких местах видел, что не приведи господь!

Все они Леву где-то видели и что-то о нем знали, а Толик считал: если Сосновский может устроить проход на закрытый просмотр, да будь он хоть сам Мефистофель, надо пойти в эту гостиницу.

По правде сказать, половина контингента «Московского радио», где Толик работал, принадлежала к пенсионерам клана рыцарей плаща и кинжала, истории о которых вся страна лицезрела в «Семнадцати мгновениях весны».

Особая таинственность порождала и особую гордость сотрудников Дома на Пятницкой. Тут существовало общество викторианских джентльменов, которых почему-то принуждали слушать бредовые политинформации, хотя со многими героями международных новостей они были лично знакомы в своих прошлых личинах. Масок они не снимали даже на работе.

Толик, правда, к ним не относился. Его туда пропихнули по блату испанские родственники жены. Но вместе с лихими ребятами на радио он был частью низовой советской номенклатуры, получал свои маленькие и, как говаривал Толик по пьяни, унизительные блага от «кроваво-красного дьявола».

Дьявол когда-то сожрал его отца, крупного советского номенклатурщика, и закусил его матерью, но, слава богу, ее не проглотил, а, поперхнувшись, выплюнул.

«Так чего уж тут, – рассуждал Толик, отгоняя от себя все страхи, – с волками жить – по-волчьи выть!» Волки тоже были с этим согласны, когда внимательно слушали его в эфире радиостанции.

В тот вечер портье цековского отеля «Октябрьский», отличавшийся военной выправкой, проверив пропуск Сосновского и паспорт Толика, занес их данные в свой блокнот.

Но с фильмом не повезло. В самый последний момент «Агонию» Климова заменили итальянским фильмом ужасов «Кровавая церемония» с Лючией Бозе[9] в роли графини Батори[10]. Заменили безо всяких извинений, сообщив лишь, что эта картина ничуть не хуже и к тому же воочию показывает уровень морального разложения западной поп-культуры.

Увидев на экране обнаженную Бозе, принимающую ванну из крови девственниц, Толик нервно пробормотал:

– Боже, какая сила в этой красавице! Она умеет выставить себя. Ух, какая чертовка!

– Еще бы! Ты, наверное, старик-сексуалыч, немало таких в жизни встречал? – подколол Сосновский.

–Эта бестия еще и жена тореадора Домингина![11] – восхитился Толик.

Сосновский как будто не придал этому факту значения, хотя оценил стать и сексуальность мрачноватой дивы.

Просмотрев фильм, друзья решили обсудить его в местном баре.

Перед входом в цековский шалман стоял новый цербер, и процедура с пропусками и паспортами повторилась.

– Эта гостиница – какой-то лабиринт, – раздраженно выпалил Толик, – за каждым поворотом тут тебя ждет новый охранник!

– Да не кипятись ты, – сказал примирительно Сосновский. – Охранники – это элементы статуса исключительности и привилегированности. Чем выше уровень, тем больше охранников у дверей.

В этот момент из-за колонны вынырнул однорукий Эухенио. Он был испанским эмигрантом и приятелем тестя Толика. Пожилой, одевавшийся как попугай, он частенько раздражал всякими вопросами, назойливостью, поучениями.

– Вот не ожидал тебя увидеть на такой откровенной картине, – сказал испанец. – Ведь она настолько порочна!

– Мне уже давно исполнилось шестнадцать, Эухенио. Или вам это неизвестно? – вспылил Толик.

– Я просто спросил тебя, увидев, что ты без жены, – продолжал испанец.

– Поверьте мне, а еще лучше зарубите на носу – я живу в полном соответствии с моральным кодексом строителя коммунизма! И еще, пожалуйста, держитесь от меня подальше! – выпалил раздраженный Толик. – А то, знаете, хотя мои русские гены меня сдерживают, но кавказские подбивают немного вас помять.

Эухенио, кисло улыбаясь, поплелся из бара, а Толик проводил его взглядом, полным презрения.

Только удобно примостившись за барной стойкой, он смог успокоиться. Выпив, Толик принялся раскладывать «Кровавую церемонию» по полкам, разглядев в ней то, чего и быть там не могло. Но Сосновский, хоть и был благодарным слушателем, оборвал Толика, обозвав испанский фильм «сусальной мистикой», сварганенной еще при фашисте Франко. Нашел, что там чрезмерно много крестов, монахов, голых баб и мужиков, ну а напитки из якобы человеческой крови цвета клюквы ему показались откровенной лажей.

Однако, отхлебнув «Кровавой Мери», Сосновский сдул свой критический пафос. Он перестал замечать приятеля и принялся строить глазки смазливой аргентинке, примостившейся за соседним столом. Он стал нахваливать ей Толика и нагло заявил, что у них обоих есть для нее эмоциональный план, который сделает поездку в красную Москву просто незабываемой.

Но аргентинка у Левы не клеилась. А когда Сосновский назвал ее chica, то есть девочка, она строптиво поправила: «Я тебе не чика, а сеньорита». И показала ему средний палец правой руки.

Вот в тот момент Толик почуял тревогу, да так сильно, что у него аж заныло плечо. Он обернулся и заметил глаза, которые смотрели на него из-за стола в дальнем темном углу барного зала. Они жили сами по себе, то мерцая по-кошачьи, то затухая, словно их и нет. Но Толик чуял этот взгляд, даже не оборачиваясь. А Сосновский настырно клеил аргентинку, видимо считая это делом престижа.

Но вдруг Лева оглянулся именно на «кошачьи глаза» и сделал какой-то знак. Ну то есть даже не знак, а легкое движение рукой, которое можно было бы счесть случайностью. Но Толик сказал себе: «Э… что-то здесь не так». Аргентинка на ухаживания не велась, и, тогда бросив гиблое дело, Сосновский обернулся и спросил приятеля:

– А что у тебя-то новенького?

–Новенького? Веду целый цикл передач о советской опере на языке индейцев кечуа. Сегодня пересказывал им душераздирающие либретто опер «Аршин Мал Алан» Узеира Гаджибекова[12] и «Абесалом и Этери» Захарии Палиашвили[13]. Говорил, говорил, а сам представлял, как где-то в Андах у жерла вулкана сидят эти пастухи в окружении лохматых лам и слушают мои байки, наблюдая опасное извержение.

– Толь, эти твои индейцы Европе сифилис подарили, – печально произнес Сосновский, – они ведь спали со своим скотом и заразились от него этой дрянью. Вот что принесло нам всем открытие Америки. А мы теперь все это давай расхлебывай…

– Так-то оно так, но ведь эти индейцы – они создали великую культуру… Они ведь такие там пирамиды и города построили… – стал защищать аборигенов Толик и вдруг спросил в лоб: – Скажи мне, Лева, а что за человек сейчас за нами наблюдает?

Сосновский, не поворачиваясь, ответил:

– Да из Шестого управления КГБ, наверное. Сейчас мы с тобой под микроскопом. И все про нас известно. Как будто бы.

Сосновский ухмыльнулся, а Толик демонстративно обернулся на смотревшего: тот продолжал буровить их глазами. Ему явно что-то не нравилось. Но что?

– Толь, да не обращай внимания. Работа у него такая, – продолжал Сосновский. – Ты мне лучше вот что скажи – у тебя никто из знакомых там адвокатов, или врачей, или просто евреев или армян не собирает индейские безделушки из Мексики, приличные вещи из золота и даже платины? Ведь такие же встречаются в Москве? Правда? Твоя жена Кармен общается с актрисой Павловой, а она имеет большой авторитет среди антикварных дельцов. Я эту бабусю пару раз видел с такими додиками! Может быть, она что-то знает? Про мексиканские фетиши ходит много легенд по Москве. Их, кажется, привезли сюда испанские эмигранты? Есть люди, которые могли бы их купить. Серьезные, влиятельные, с большими возможностями и на условии полной анонимности.

Толик смерил взглядом Сосновского. Тот натянуто улыбнулся. До того неестественно, что казалось, у него на лице пластмассовая маска.

– Знаешь, Лева, – ответил Толик, – у масонов есть такая мистическая фигура – «лев в молчании». Помолчу-ка и я лучше. Хотя нет, постой… А сколько стоит то, что мы здесь выпили?

Толик потянулся в карман за деньгами.

– Брось, – дружески ударил его по плечу Сосновский. – Это ничего не стоит. Бар входит в систему управления делами ЦК партии, за его счет мы и выпили. Ведь мы же с тобой бойцы идеологического фронта.

– Мы с тобой оба иезуиты, но каждый по-своему, – посетовал Толик.

Сосновский добродушно рассмеялся.

– У лжи есть такая сладость, которая мозг затуманивает, она называется надеждой. А ясность-то всегда негативна. Я, конечно, про себя говорю, – пояснил Толик.

– Какой же ты бука, честное слово! – Лева обернулся к тому самому типу и нагло подмигнул ему, чем, кажется, смутил наблюдателя.

Распрощавшись на крыльце гостиницы, каждый пошел своим путем: Лева на метро, а Толик по Плотникову переулку к Арбату. Проходя мимо гастронома «Диета», он взглянул на горящее окно на втором этаже прямо над магазином. Там, за шторой темнела тень его тестя дона Балтасара.

«А может, к нему имели отношение вопросы Левки об индейских безделушках? – размышлял Толик. – Ведь тот в последние дни нет-нет да и спрашивал о тесте».

Дон Балтасар был человеком тяжелым. И кроме того, часть своей жизни усердно скрывал, не допуская туда ни дочь, ни уж тем более зятя.

Однажды после любовных утех в спальне Кармен призналась Толику, что у отца есть какая-то неприятная тайна. В нее, кажется, посвящена и мать. Но при Кармен родители не обсуждали этого. Она слышала лишь обмолвки или обрывки фраз, ловила намеки, ясные только им, или понимала, что там, где те замолкали, начиналась большая семейная тайна. Полной уверенности в подозрениях у нее, конечно, не было, до тех пор пока она не услышала, как отец сказал: «Только не при Кармен. Ей все это знать не надо. Ты поняла?»

Тайн Кармен боялась. Впечатлительная и суеверная, она подозревала, что это не просто родительский секрет, а нечто похожее на родовое проклятие. Ее подозрения касались давних времен Гражданской войны в Испании, но она лишь строила предположения. Страхи Кармен, в которых она искренне призналась мужу, развеселили Толика. Он в шутку поклялся ей, что раскроет семейную тайну и снимет родовое проклятие.

– Тебя никто за язык не тянул. Теперь ты просто обязан найти эту тайну, иначе ты не мужчина. Ведь ты дал слово своей женщине. Это все равно что присягнуть, – сказала тогда Кармен.

Хотя их беседа была короткой, Толик почему-то запомнил ее. А тем вечером, возвращаясь после кино, он долго разглядывал в окне тень тестя – дона Балтасара.

1977 год. Москва.

Арбат, 43

Проблемы начались, когда дон Балтасар решил уехать на Кубу. Он принял для себя решение проститься с арбатской квартирой для того, чтобы окончить век на теплых Карибах. Это было лучшее место, чтобы скоротать финал жизни, полной тревог: не в больничной палате и не на морозном ветру в Москве, а погружаясь в сладкие сны на нежном песке южного побережья у Плайя-Хирон[15] или в прогулках вдоль изумрудных лагун Хардинесдель-Рей[16].

Приятное раздражение наступало у него всякий раз, когда он нервно начинал твердить себе:

«Давно нужно было послать все к черту и улететь на остров».

Как там было здорово, когда в юности он гостил у брата в Гаване, пил с ним ром, а потом ездил ловить омаров на побережье в Пинардель-Рио! Братишка перебрался туда из Испании в поисках счастья и дармовой жизни.

В первый раз они ступили на карибский пляж в грозу. Но едва буря улеглась, братья босыми вышли на берег, забросанный водорослями. Они молчали и смотрели на запад, где черные тучи тушили пылающее солнце. Из облачных прорех молниями вылетали длиннокрылые птицы-фрегаты и неслись над волнами, как ангелы рискованной свободы.

Пряный бриз дул с бурого кипящего океана на запад, куда уходил тайфун, накрывая крошечный кораблик, клевавший горизонт. Он мог утонуть в любой момент, свернув в жерло гигантского водоворота, но рука судьбы заставляла его продолжать мучительную жизнь, бороться до конца, покуда стучит мотор.

А на берегу царила божественная тишина.

Какое это было счастье, какое чувство свободы! Даже погружаясь в сон, он мечтал о золотых от щедрого солнца пляжах, о благоухающих пряным табаком полях, вдоль которых на двуколках ездят местные крестьяне в ковбойских шляпах.

Там в туфовых долинах на горячих камнях дремлют угрюмые игуаны, а ветер шепчет всем опьяняющую тайну: «Космос всегда с тобой. Звезды светят всем. Луна обнадеживает сбившихся с пути. Ты будешь счастлив наконец!»

– А далеко ли отсюда до Мексики? – помнится, спросил он тогда брата.

– Представь, Юкатан всего в ста километрах, – отвечал тот. – Я был там и видел пирамиды индейцев. И даже познакомился с одним колдуном, который за де – сять мексиканских баксов предсказал мне будущее и подарил обрубок волчьей лапы как амулет от несчастий.

Так говорил брат Балтасара, романтик и фантазер.

Какой же сильной была мечта вернуться на тот берег, а может быть, и к тому давнишнему разговору о судьбе! Забыть это было нельзя.

«Давно нужно было уехать на Кубу»,– убеждал он себя много раз на дню и вспоминал Гавану, где вечерком на задумчивый Малекон[17] высыпает толпа. Зеваки в романтическом безделье фланируют вдоль парапетов, что-то втирают своим женщинам, кичатся дурацкими выходками.

Он думал, как было бы здорово присесть там в маленьком кафе, прямо на набережной и опрокинуть чуть-чуть «Куба либре», а может, и не чуть-чуть, а набраться до зеленых чертей, потому что без aguardiente y la cerveza, то есть без пива и водки, эту жизнь никогда не понять.

И когда на узких приемах в Кремле появились молодые хозяева Гаваны в военной форме, он полюбил их за патетический гонор и за желание блеснуть. Ну и за страсть к жизни, конечно.

Тогда он подумал о Кубе всерьез.

Случай представился 26 июля, в день штурма казарм Монкада[18], когда его пригласили в кубинское посольство. Там дон Балтасар разоткровенничался с приехавшим в Москву comandante primo о том, как было бы чудесно, если бы его старые кости приютили в Гаване, ведь бытие не бесконечно.

Прихлебывая «Столичную» и помахивая сигарой, Фидель сказал: «Конечно, приезжай. Поселим тебя в буржуйских апартаментах в Мирамаре. Раньше там жил один жирный гринго из мафии. Там есть патио с фонтаном и сад, где круглый год пахнет можжевельником и самшитом. Будешь сидеть себе на балконе, курить вечерами ароматные cohiba[19] и вспоминать свою славную жизнь. Ведь ты же, Балтасар, коммунист старой гвардии. А если тебе что-то потребуется еще – скажи это старине Луису Бланко. А Луис передаст мне. Я знаю: красные испанцы – особое братство».

Луис Бланко был старинным другом Балтасара, испанским пилотом, когда-то летавшим со Сталиным в Тегеран. Грузный и грозный, он был воплощением силы, не желавшей считаться с обстоятельствами, предпочитал лишь путь напролом. Но самое важное – Луис знал все темные аллеи в Кремле, хотя и жил в Гаване. Он по собственной воле уехал когда-то из СССР на Кубу, нашел там в горах партизанскую армию Фиделя и стал ее военным инструктором. По крайней мере Луис хотел, чтобы все думали, что все было так просто. Настоящие подробности он оставлял за скобками.

В тот вечер Бланко тоже был на приеме и вспоминал с доном Балтасаром молодость, Испанию и Гражданскую войну. Тогда, озирая Мосфильмовскую с посольской крыши, затянутой тентом, они считали, что все мечты будут теперь осуществлены, и поднимали ледяной «дайкири» за это и по традиции их юности за русских танкистов.

Потягивая коктейль, Луис Бланко сказал:

– Волки прорываются стаями, а шакалы по-оди ночке. Волки рассчитывают, что из них хоть кто-нибудь выживет, а шакал считает, что выживет именно он. Ну а дальше начинается судьба, ведь погибнуть могут и те и другие. Так что дело только в сраной морали. Ну и в братской крови, без которой нам, волкам, не жить.

Балтасар соглашался с нехитрой притчей. Разоткровенничавшись, он сказал в тот миг Луису:

– В жизни всякое бывает, брат. И я тебя прошу: если старость сковырнет меня или что еще случится – помоги моей дочери Кармен.

Своим визитом в Москву Бланко был обязан белому медведю, которого Брежнев подарил Фиделю со словами: «Он шел через льды от Северного полюса, чтобы увидеть живого Фиделя». Именно за зверем Бланко и прилетел на своем «Ан-12», о чем похвастался Балтасару, добавив:

– А хочешь, я захвачу и тебя? Уже завтра сядем в Гаване! Смотри, другого раза может и не быть.

Так быстро собраться дон Балтасар, конечно же, не мог. Но это предложение и сказанное Фиделем на банкете задушевное «Конечно, приезжай» сильно завели испанца. Он представил, как придет в понедельник на работу в Центральный партийный архив и скажет в отделе кадров, подбоченясь: «Увольняюсь, лечу в Гавану! А то что-то я давно не грел свои кости и не дымил сигарами».

Он рассказал об этой идее и жене, а она посчитала ее лучшей из возможных. Лаура только забеспокоилась: кто же вместо нее будет возглавлять испанскую секцию Союза советских писателей?

– Они без тебя не выживут, – согласился дон Балтасар, – эти полторы калеки. Что они вообще могут написать?

Язвительность не понравилась Лауре.

– Послушай, это мой кусок хлеба, и нас с тобой он тоже кормит…

Балтасар обнял ее и сказал:

– Я просто хочу умереть в теплой стране, мне грустно даже думать, что мой прах будет вмерзать в лед.

Но в первые дни осени Лаура скончалась от сердечного приступа, и тогда желание уехать на Кубу стало для Балтасара просто нестерпимым. Он говорил об этом днем и ночью Кармен. А когда уставал об этом говорить, заключал свою тираду заветной фразой: «К тому же я уверен: что бы ни случилось, Луис Бланко выполнит то, что обещал…»

Никто до сих пор не знает, кем в действительности был тот таинственный Луис Бланко. И почему в 1945 году он командовал отрядом СМЕРШ, который по поручению маршала Жукова вылавливал эсэсовцев в центре горящего Берлина. И почему он спокойно колесил по всему свету, выныривая то в испанском Толедо, то в мексиканской Мериде, то на Микояновском мясокомбинате во время пуска пятой очереди конвейеров по производству докторской колбасы.

Он ведь тоже когда-то работал на Пятницкой, 25, в испанской редакции московского радио. Там до сих пор в отделе кадров лежит его личный бланк с последней скромной записью: «Спецкомандировка по линии ЦК партии».

И вот в воскресенье днем, когда старый мечтатель дон Балтасар наблюдал за Арбатом, он отметил, как невзрачный шнырь в сером пальто появился из Спасопесковского переулка и, заскочив в магазин «Консервы», взял стакан яблочного сока.

Покупатель был отлично виден из-за стеклянной витрины, особенно в театральный бинокль. Потом, выйдя на улицу, субъект долго маячил у фасада магазина, поглядывая на противоположную сторону Арбата – на окна на втором этаже, прямо над вывеской магазина «Диета». К наблюдателю подвалила жена с ребенком. Шнырь что-то талдычил женщине, а потом осекся и посмотрел на стоящего в окне дона Балтасара. Эту семью шнырей испанец видел уже не в первый раз.

Вскоре у кафе «Риони» появился еще один, на этот раз пожилой топтун, косивший под библиофила. Впрочем, может он им и был, что легко совмещалось.

Библиофил, клюя носом, пересек улицу перед троллейбусом, прошел мимо «Консервов» и прилепился у витрины кафе «Ленинградское», где увлекся чтением романа Серафимовича «Железный поток».

Еще один тип, в роли студента, приплелся по Арбату со стороны «Смоленского» гастронома. Зайдя в кафе «Диета», он взял себе дрочёны и компот, присев у стеклянной витрины, чтобы оттуда лучше видеть фасад серого дома. Был и четвертый – «пролетарий»: он спокойно зашел во двор дома, где грузчики «Диеты» курили с шофером «батона» после оформления накладной.

Четыре серых типа были рядом, видели друг друга и не старались быть незамеченными для того, кто их наблюдал.

Дон Балтасар давно уже жил в квартире за арочными окнами на втором этаже над магазином «Диета». Это ведь испанцу показывали себя топтуны. Они демонстрировали чью-то волю. Кто-то считал, что дону Балтасару следует понервничать, а не мечтать о райской Кубе.

Если же говорить начистоту, то топтуны были связаны не с настоящим дона Балтасара, а с его мутным прошлым, в котором имелись всякие кляксы, и не только от чернил, но и от других, органических, веществ.

В дни Гражданской войны в Испании дон Балтасар был комиссаром красной контрразведки в Валенсии. На лямке его лакированной портупеи болтался назидательный пистолетище, рубашка цвета хаки полиняла от тяжких трудов, а фуражка с огромным козырьком была знаком его большого чина и власти над многими людьми.

В те дни дон Балтасар дал свою «клятву Сталину» и свято, как считал, исполнял потом долг в подвалах монастыря Святой Урсулы, где находилась его ЧК.

Это его ребята позировали тогда перед фотоаппаратами газетчиков с вытащенными из церковного реликвария костями и черепами святых и блаженных в соборе Святой Марии Валенсийской. Это они подожгли скамьи и исповедальню в часовне Святого Грааля. Тогда вся прошлая жизнь стала историческим хламом, который нужно было вымести и развеять по ветру раз и навсегда!

Балтасар презирал тогда всех этих mantis religiosa[20]. Единственное пророчество, в которое верил сам, звучало предельно коротко: «Призрак бродит по Европе – призрак коммунизма». Поэтому тогда он и кричал в соборе: «Гоните всех этих дармоедов-богомолов к чертовой матери!»

Дон Балтасар любил вспоминать дни романтической молодости, нервное ¿Que pasa?[21] по телефону из министерства обороны и стоявший на рейде Картахены советский сухогруз «Комсомол» с красным серпастым флагом на мачте.

Да и конечно, дон Балтасар никаким доном не был, но так иногда его называли между собой ветераны испанской Гражданской войны, доживавшие свой век в Москве фанатики-коммунисты.

Он родился в небольшой бедной деревеньке в Андалусии, был по профессии механиком и считался человеком высокограмотным и правдолюбивым, почему и встал в ряды коммунистов. Когда республика пала и войска отступили к французской границе, он с женой уже переехал в Москву, прописался в арбатской квартире.

На стене гостиной он повесил фото загадочного и представительного американца. На снимке тот стоял спиной и лишь едва поворачивал голову, так, как будто открывал дверь, ведущую в большой внутренний двор дома. Профиль был сильно смазан, хотя, присмотревшись, можно было предположить, как тот выглядел.

И если, бывало, кто-то из гостей спрашивал дона Балтасара: «А что это у тебя там, у зеркала, за пижон такой? Жирный сытый гринго?» – хозяин квартиры тотчас кивал, поясняя:

– Это Блэкстон. Мы с ним занимались контрабандой оружия для войск республики. Он подвозил пушки из Перпиньяна к нашей границе с Францией. А там его встречал я с ребятами из Пятого полка.

– А почему из Перпиньяна? – бывало, тормошил дона Балтасара въедливый испанский старичок.

– Там жили его жена и дочь. В небольшом отеле, окруженном садом с розарием. Он любил их больше всего на свете. Милая была семейка, очень сентиментальные люди. Да и какая тебе разница, что из Перпиньяна? Он делал свое дело – мы свое. Ты же знаешь, крови там всем досталось.

В потертом коленкоровом альбоме дона Балтасара имелись и другие исторические фото.

То он представал на пороге дома Василия Сталина на Гоголевском бульваре, среди бойцов диверсионного отряда НКВД, то у неприметного барака на улице Берии в Кунцеве.

В дни большой войны дон Балтасар научился проходить сквозь фронты и минные поля, минуя немецкие кордоны и даже заградительные отряды НКВД. Он знал пять языков и был ценным кадром на Лубянке.

Но и тогда он не думал о своей смерти, да и презирал желторотых неврастеников из СМЕРШа, чуть что хватавшихся за кобуру и размахивавших над головой вороненым пистолетом. «Говноеды, им фриц-то никогда в лицо не дышал!» – мог, разнервничавшись от воспоминаний, совершенно запросто сказать жене, рассчитывая, что уж она-то точно поймет, о чем он.

Однажды ночью под Зубцовом испанец повалил немецкого офицера в сугроб и, зажав ему рот рукой, ждал, когда мимо проедет патруль полевой жандармерии. За это время немецкий «язык» откусил и проглотил его мизинец – но дон Балтасар не разжал руки: он дал клятву Сталину, а это ведь было не просто так!

Когда закончилась война, дон Балтасар привез из Берлина не трофейную галантерею, не аккордеон и не чужое постельное бельишко, а «люгер-парабеллум» с десятком обойм. И как только жена уходила по воскресеньям за покупками, он доставал из столового ящичка фибровый бокс и смазывал пистолет солидолом.

С каких это забот он так рьяно лакировал опасную машинку? Чего ж он боялся, этот непробиваемый дон Балтасар?

Он знал, что рано или поздно кому-то точно понадобится его старая жизнь. Он никому об этом не говорил. Разве разок-другой жене с пояснением что «это» будет, потому что «это» долг дьяволу. А жена понимающе кивала:

– Ну да. Блэкстон?

– Блэкстон, – кивал он.

Вот почему в тот день терзаемый предчувствиями испанец обозревал Арбат, вспоминая 1937-й, Валенсию и того Блэкстона, что оборачивался на него со старого фото и знал большой секрет Балтасара.

1937 год. Валенсия.

Отель «Метрополь», Calle Xativa, 23

Теплым вечером у парадного подъезда отеля, у того места, где находился пост пулеметной роты и невысокая баррикада из мешков с песком, стояли «доджи», «форды», «испаносюизы». Двери авто были нараспашку. Высунув ноги на мостовую, в них сидели и лежали загорелые, спортивного вида блондины в военной форме. Все эти шоферы были не испанцы.

Они частенько скучали, ожидая появления строгих боссов, которые уезжали с ними в ночь и возвращались уже под утро. Охрипшие, потные, в состоянии психического надрыва, начальники влетали в «Метрополь», и настороженный портье с колючими глазами услужливо вызывал лифт.

Это была не тихая гавань для туристов и не «кусочек старой Испании перед ареной для корриды», как пишут иной раз в теперешних бедекерах. Тут каждую секунду морзянка молилась красной Москве, заклиная прислать оружие, инструкции и новых бойцов видимых и невидимых фронтов. Отель был советским посольством.

Именно в его дверях и появился плечистый тип, сильно смахивавший на Роберта Тейлора[22], но этот статный мужчина был из Москвы. Плечистый портье у стойки слева от лифта тут же набычился, гостя окружили перепоясанные пулеметными лентами охранники-сербы, но вышедший из лифта Наум Эйснер разрядил тревогу, радостно крикнув:

– Александр Михайлович! Ну наконец-то! Так вас тут все ждали! Хорошо доехали?

Они обнялись, потом Эйснер сказал сербам:

– Возьмите чемоданы, несите их на седьмой этаж. А мы поедем лифтом.

На пороге номера, поблагодарив Эйснера и провожатых, Соколов закрыл дверь и выглянул в окно: широкий проспект вправо уходил к вокзалу. Напротив фасада краснела кирпичная арена для корриды.

Он принял душ, побрился и решил в день приезда не навещать посла, уединился у себя в номере. Ему было приятно, что начался дождь и штормовой ветер уютно свистел за окном. Блаженно распластавшись на широкой кровати, он погрузился в глубокую дрему. Однако скрипнули половицы, насторожив жильца. Он потянулся к кобуре на тумбочке…

Но половицы могут скрипеть и сами по себе, а не только оттого, что кто-то проник в комнату. Разве что призраки.

Скрип сбил к черту весь сон, и начался невроз последней недели: Соколов вспомнил, как очутился в Испании.

Эта история могла его погубить.

Все должно было пойти совершенно иначе. Но…

Когда он с семьей вышел из поезда на Белорусском вокзале и служебный «паккард» полетел по улице Горького, Соколов наслаждался тем, что всюду слышалась русская речь. Трепет алых шелковых знамен на площади Маяковского заставил его выпрямиться и прошептать: «Это великий момент! Это даже сильнее, чем я представлял!» Навстречу автомобилю из центра Москвы летел огромный аэроплан «Климент Ворошилов». Он закрывал полнеба, а рядом с каждым его крылом парили по два истребителя. Из всех громкоговорителей на столбах неслось: «Здравствуй, страна героев, страна мечтателей, страна ученых!»

О переполнявших его чувствах Соколов разоткровенничался в Центральном аппарате с начальником главка Слуцким:

– Я не встречал в Европе такой яркой энергии. Она пульсирует всюду. Кажется, что это особая субстанция, которую можно ощутить только горячим сердцем. Даже асфальт тут пахнет пряным кипарисом.

В тот момент Соколов считал, что навсегда возвратился в Москву. Он больше не хотел опасных командировок, предпочитая обживать столичную квартиру и обставлять кабинет на Лубянке. Теперь мечталось о семейном счастье, покое, скучной жизни и переводе в транспортное или экономическое управление. Об этом он прямо и сказал Слуцкому, попросив понять его и уважить…

Тот с добродушной улыбкой кивнул и передал ключ от архива секретных текущих документов. Но, когда Соколов уже решил уходить, вдруг сказал:

– Ты сам видишь: страна расправила могучие крылья. Раздавить нас не получилось. Сегодня я думаю, что всех нас придумали великие художники эпохи Возрождения. Они дали нам мускульную энергию и научили широте мысли. Иначе бы и не получился наш могучий СССР. Послезавтра приходи в Дом культуры «Динамо», там состоится бал для сотрудников. Мы будем отмечать наше Первое мая.

– А кто это «мы»? – поинтересовался Соколов.

– Мы – это красная лейб-гвардия и ты в том числе. Теперь все будет так, как и должно быть у аристократии нового мира. Мы тем заносчивым типам, что в Европе, ни в чем не уступим. В нас клокочет нарождающийся космос, новая кровь зари человечества. И это всерьез и надолго. Это даже навсегда, Сашка!

Бал, о котором говорил Слуцкий, оказался достойным Вены или Парижа. Тут были все приметы светского раута: вечерние платья, смокинги, джаз, светские львы и светские львицы, «Абрау-Дюрсо» и черная икра.

Подвешенный под потолком шар со множеством зеркальных призм вращался в лучах мощного прожектора, отбрасывая блики. Они создавали гипнотический эффект падающего снега. А по стенам скользил сияющий трафарет «СССР».

В какой-то момент из толпы танцующих вышел Семенов – старый знакомый из жестких операций.

Они никогда не были близки, но за бокалом шампанского тот вдруг, разоткровенничавшись, сказал, что мечтает уехать в Испанию и знает, что все документы, подготовленные Слуцким, уже лежат в ЦК. Теперь надо было только пройти инстанцию и улететь в спецкомандировку в Мадрид. На полуострове начинается гражданская война, а в сущности, война идеалов, и туда отправляются люди из СССР. Семенов был в приподнятом, даже взвинченном настроении. Это передалось и Соколову: он оттаял, ожил и поздравил приятеля с назначением.

– Погоди поздравлять, – серьезно сказал Семенов, – а то сглазишь. Я и сам в это едва верю: сумасшедшие командировочные, можно взять семью, разъезды по всей Европе! Знаешь, из скольких меня выбрали? Сколько мотали по всяким комиссиям и цековским проверкам на Старой площади и в Коминтерне? Сам-то в загранку не собираешься?

– Нет. Устал, – ответил Соколов. – Хочется наконец пожить вдали от больших битв. Эти поезда у меня в печенках сидят! Я хочу размеренной жизни, чтобы, приходя с работы, открыто обнимать жену и дочь.

Но в тот же вечер Соколов познакомился с Войтовой. Александр безотчетно подошел к ней, заговорил о какой-то ерунде и скоро уже почувствовал, что это не просто знакомство.

Войтова работала в секретариате коллегии Центрального аппарата. Она напоминала девушек с картин Самохвалова, наполненных силой, с твердой волей идти до конца во всем. Спортивная, с накачанными мышцами, яркая блондинка, на Водном стадионе она щеголяла по воскресеньям в моднявом немецком купальнике. Когда Галя прыгала с вышки и делала в полете сальто, молодые ребята на трибунах сходили с ума и подваливали к ней с легким хамством. Но ей нужен был совсем другой, серьезный мужчина.

Обычно они встречались только в служебной столовой и обменивались парой-тройкой слов о погоде и большом теннисе, в который она играла на кортах НКВД, спрятавшихся рядом с Петровкой.

Но однажды Соколов предложил:

– Галя, а пойдем в ресторан гостиницы «Москва»? Сегодня такой чудесный день, да и вечер будет чудеснейшим. Будет петь Георгий Виноградов, и выступит джаз Цфасмана. Они иногда играют даже блюз Хэнди с соло на засурдиненной трубе. Исполняют чистенько, не хуже американцев. А я знаю, что такое настоящий джаз.

Галя оценивающе посмотрела на него и сказала:

– А пойдемте.

Он сам вел служебный «паккард», и через минуту-другую они уже были в холле гостиницы, у того самого места, где сидевший на скамеечке мраморный добродушный Сталин что-то говорил мраморному обаятельному Ленину, а вокруг толпились иностранные постояльцы.

В коктейль-холле было весьма уютно, но Соколов заметил некоторых знакомых ребят, что пришли сюда не для отдыха, а на работу. И среди них вынырнул Семенов. Тот сразу разглядел парочку, и Соколов, случайно обернувшись на него, заметил недобрый глаз.

Соколов знал, что сегодня Семенов и эти ребята напишут отчеты и завтра на него в главке уже будут поглядывать с некоторым вопросом. Но в конце-то концов он может просто пойти в ресторан с сотрудницей?

А служебный ангел говорил ему: «Не-е-е-ет».

Приметы урагана возникали, когда Галя пристально смотрела ему в глаза. Тогда у Соколова перехватывало дыхание. Она его заводила, да так, что он понимал: дело не закончится походом в ресторан.

Но служебный-то ангел предупреждал: «Остановись немедленно!»

И он бы остановился, конечно, но певец на эстраде, подняв очи к разрисованному физкультурниками и аэропланами потолку медовым тенором подталкивал: «Спокойной ночи, мой друг любимый. Ведь, может, мой друг, о нашей весне ты вспомнишь во сне…»

– Знаете, Галя, мне эта музыка так нравится, что я, пожалуй, приглашу вас танцевать, – решился Соколов.

И они танцевали. Галя нежно прижималась к нему.

– Приветик, Галка! – услышал Соколов за спиной и увидел актрису Изольду Павлову. Она обнялась с его спутницей, и Галя поинтересовалась:

– Саша, а вы знакомы?

– Ну да, я смотрел фильм «Красная станица», – ушел от ответа Соколов. Ведь не стал бы он говорить Гале, что Изольда была ему известна как агентша-установщица со стажем, выводившая сотрудников на намеченных для вербовки.

– А с кем ты? – заинтригованно поинтересовалась Галя у подруги.

– Представь себе, одна! Могу я хоть чуть-чуть побыть без этих приставучих мужиков? И вообще, что-то надоело мне шлендать со скоблеными рылами, с этими вечно потными солдафонами из Фрунзенской академии. Хочу усатика себе найти, какого-нибудь морского котика. Даже заморских кровей сойдет!

Изольда кокетливо захихикала. Но Соколов догадался, кто ее сюда пригласил, потому что краем глаза отметил, как Семенов сделал ей знак, и Изольда, махнув им ручкой, упорхнула, сверкнув глазами в его сторону.

Проводив ее взглядом, Соколов предложил спутнице шампанского и, когда они выпили, сказал искусительно и с придыханием:

– Галя, а вы видели Москву со смотровой площадки? Здесь, под самой крышей гостиницы «Москва»? Нет? Ну так пойдемте. Вид тут фантастический.

Лифт быстро поднял их на двенадцатый этаж, где располагались служебные квартиры милиционеров, дежуривших на Красной площади.

Соколов сказал Гале, что где-то тут выход на лоджию и там уже смотровая площадка.

Они долго шли по коридору, однако «смотровая площадка» оказалась вовсе не лоджией, а конспиративной квартирой, которую Соколов использовал для встреч со своими агентами в посольствах и иностранцами.

Явка была в углу здания, и ее окна выходили и к «Националю», и к Госплану.

Соколов открыл дверь и, войдя внутрь, страстно обнял Галю. Девушка дрогнула, поддалась и вцепилась в него. Потом, словно протрезвев, посмотрела ему в глаза.

– Я мечтала об этом. Ты будешь моим! Только моим.

Он расстегнул ей блузку и стал жадно целовать грудь. А когда задрал юбку, Галя прошептала:

– Делай что хочешь!

Он овладел ею и, потеряв над собой контроль, все повторял: «Я пьян от тебя и от любви». Он даже не заметил цветов, стоявших в вазе и означавших, что сейчас номер прослушивается.

А дальше начался ад.

Она потребовала, чтобы он ушел от семьи и женился на ней. А Соколов сказал «нет». Просто – нет. Не твердо и не уверенно вовсе, рассчитывая на продолжение и на понимание того, что, может быть, не сейчас, а чуть позднее, потому что сейчас это будет не совсем удобно. Что «нет» – это ведь только временно. Потому что сейчас больна дочь Вероника… И не стоит так нервничать, потому что нужно потерпеть. Но все же – нет…

Она застрелилась перед центральным входом Центрального аппарата НКВД, прямо под черным каменным гербом СССР.

Вот тогда глава разведки Слуцкий вызвал Соколова в кабинет и сказал:

– Саша, собирай жену и дочь и быстрее уезжай в Испанию консулом!

– Когда?

– Завтра. Ты утвержден в ЦК. Я хотел послать туда Семенова. Но после случившегося быстро переиграл. И это к лучшему.

Выходя от Слуцкого, Соколов встретил в коридоре Семенова. Они обменялись взглядами, и Соколов понял, что тот его ненавидит.

1977 год. Август.

Москва. Арбат, 43

Когда в дверь позвонила Кармен, дон Балтасар насторожился. По нервозности звонка он понял: у нее что-то стряслось.

Не дожидаясь отца, она своим ключом открыла дверь, вбежала в гостиную, где сидел родитель, и поцеловала его в лоб.

– Что ты наделала?! – взорвался дон Балтасар. – В лоб целуют только покойников в гробу! Поцелуй еще раз, но в щеку, только так можно отменить этот мерзкий первый жест.

Кармен согласилась, извинилась, тут же разрыдалась, уйдя в душераздирающую исповедь. Ее муж, ее Толик, переживая кризис среднего возраста, совсем распоясался на работе в латиноамериканской секции Иновещания и не держит язык за зубами, говорит все что думает, да еще и пришел пьяный… Эфир прошел, слава богу, так что никто ничего не заметил, но после эфира… После эфира он совсем сошел с ума, сорвал со стены портрет Брежнева, подкрасил ему помадой губы и щеки… Это видел только Лева Сосновский. Видимо, он и сообщил в партком, начальнику отдела кадров и главреду Кике. И вот теперь Толику грозит волчий билет и, как он сам сказал, пинок под зад и выгонят с Пятницкой, 25. Прощай, любимый Радиодом!

–Пусть твой merdito[23] ничего не боится. Мы что-нибудь придумаем, – сказал дон Балтасар.

Дочь он любил, а Толика – нет. И брака этого не хотел. Он хорошо помнил тот день, когда они расписались и новобрачные поднимались на второй этаж. Ах, как он ждал их на пороге квартиры, с открытой дверью, мучимый сентиментальными отцовскими чувствами! Но когда Кармен и зять появились на лестничной клетке не только в компании подвыпивших друзей, а еще и с приглашенным уличным конопатым гармонистом, едва стоявшим на ногах, дон Балтасар сорвался. Он гневно воскликнул: «Que barbarie![24] – и прошипел по-русски: – Твою мать!..»

Да, он любил Сталина, партию, коммунизм, но примириться с русскими порядками был не в силах. И это он считал проклятьем своей жизни – не меньшим проклятьем, чем тайна, что досталась ему от Блэкстона.

Отрадой жизни была его дочь, его сокровище – Кармен. Но она не просто любила Толика, а считала того даже реинкарнацией итальянского аристократа Федерико да Монтефельтро, известного также как граф Урбино, которого изобразил несравненный Пьеро делла Франческа[25].

Еще в детстве она увидела средневековый портрет в календаре, и этот образ, этот профиль, который легко можно назвать благородным, но трудно – красивым, будто приворожил ее до слепого рабства.

С юной поры Кармен видела в романтических снах, как мужественный призрак рыцаря скользит по ее детской комнате, выдвигает свою бронированную клешню с символической розой и протягивает ее в качестве дара. Кармен была уверена, что они встречались в общих снах и общались телепатически.

Бедняжка, она помнила наизусть выспренний текст из гэдээровского календаря: «Кондотьер Федерико да Монтефельтро в давние времена прославился в землях Италии. Его жизнь прошла в славных походах, и многие правители на Апеннинах и в Ломбардии знали Федерико и ценили его доблесть. Рыцарь жезлов защищал Пезаро от притязаний Сигизмунда Пандольфо Малатесты. И, предводительствуя над тремя сотнями рыцарей, нанес противнику столь сокрушительный урон, что принудил его к унизительной контрибуции в 13 тысяч гульденов. Храбрейший и тщеславный Федерико поплатился глазом на одном из турниров и, когда, следуя доброй моде тех времен, решил заказать свой портрет художнику, просил его запечатлеть лишь левую, добрую сторону лица, так как правая была обезображена на поединке. Несравненный Пьеро делла Франческа выполнил пожелание правителя Урбино».

Да, именно на графа Урбино он был похож, несомненно. Только у Толика, в отличие от кондотьера, были оба глаза, хотя его уже начал слепить наследственный диабет и он носил очки. Не желая наблюдать свое неравномерное облысение, Толик усердно брил голову, отчего сходство с итальянским аристократом стало только очевиднее.

Возможно, секрет невероятного внешнего подобия Толика и кондотьера имел отношение к концу яркой жизни Федерико да Монтефельтро, к тому времени, когда рыцарь углубился в тайные науки в замке Урбино, штудировал Теофраста и персидских мистиков, понимая, что космос истощается до повторений.

Да, и Кармен, как дитя, конечно, верила в чудеса и была слепа в своей любви, а кондотьер-Толик оказался истеричен и непредсказуем. Возможно, ему и вправду досталось немного от личности Федерико де Монтефельтро, графа Урбино, воскрешенного в нем именно для этой истории? Сходство-то было потрясающее.

Когда-то Толик окончил консерваторию по классу виолончели у самого Ростроповича, но музыкантом не стал, а, влекомый тщеславием и ядовитой желчью, решил посвятить себя музыкальной критике и, в общем-то, преуспел на этом поприще. Врагов у него было пол-Москвы! Плюс половина Большого театра!

Тесть часто подкалывал его:

– Эти балетные гомосеки (в действительности он употреблял испанский эвфемизм «суки каретные») – самое ядовитое племя на земле.

– Плохая собака всегда кусает и всегда побеждает! – вскипал Толик.

– Только мне это не рассказывай, – мрачно хохотал тесть и подмигивал Кармен.

– Папа, Толя хороший. Он еще всем докажет… – убеждала отца Кармен.

– Ну да, конечно! – язвил дон Балтасар и добавлял с сарказмом: – Кому он что докажет? Мне, что ли?

В самом начале карьеры критическая муза не давала Толику достойного заработка, и потому он долго метался между всяческими халтурами, думая, какая это великая иллюзия – верить в то, что однажды небесный ангел призовет его в нужное и волшебное для него местечко.

А между тем судьба ждала его в столь далекой области, что он даже и не мог помышлять, как все странно обернется.

Толик и его мать обожали смотреть, как танцуют испанские дети, как выступает испанская самодеятельность. И вот однажды на вечере эмигрантов в клубе имени Чкалова на улице Правды, куда его притащила тетка, вдова ленинского наркома, он и встретил свою судьбу. Это был особый концерт, куда пришел весь московский бомонд.

Толик засмотрелся на молодую девушку, танцевавшую фламенко. Она выстукивала резкую дробь, задирая складками юбку по ноге, вращала кистями и резко, почти с патетической ненавистью шла к краю рампы. Танец набирал ритм, девушка вращалась, вскинув подбородок, и вдруг, распластав крылья кровавого цвета шали, взвивалась над сценой, словно ведьма.

Когда ритм гитары стал нарастать, рядом с ней появилась вторая дьяволица. С безумными глазами она стала надвигаться на первую, то вращая корпусом, то поводя соблазнительной попой, угрожающе притопывая в ритме ярой чечетки. Эту дуэль разрядил одутловатый парень, больше похожий на комического, слегка оплывшего Мефистофеля. Лихо выстукивая дробь, он как будто не замечал двух девушек, делал пассы, сомнамбулически обходил каждую из танцовщиц. Казалось, он в полном обалдении от своего шикарного пиджака.

Ритм постепенно достиг такой частоты, что все трое принялись биться как в ознобе. Все это сопровождалось завыванием певца-старика. Тот, зайдясь на пронзительной высокой ноте, стал резко хлопать в ладоши, и все трое танцоров пошли по кругу, то вскидывая руки, то вращаясь еще и вокруг себя. И вдруг мелодия резко оборвалась, танцоры застыли, и опешивший от нежданного финала зал вскипел овациями.

Сразу же после выступления Толик устремился за кулисы, куда прорвался с помощью удостоверения журнала «Театр». Тут он завел речь об испанской культуре с полковником Павоном, преподававшим эмигрантам премудрости танцев севильянос и фламенко.

Растроганный вниманием Павон заговорил о глубоком смысле, который заложен в эти полные магии танцы, и о том, конечно, что в момент, когда актер выходит на сцену, в него вселяется неведомый и очень эмоциональный дух, освободиться от которого можно, только став одним большим сердцем. И этот обжигающий транс и называется дуэнде.

–Откуда берется дуэнде?– рассуждал Павон.– Дуэнде рождается из трех голосов внутри человека: личности, ее espíritu[26] и espíritu наверху. Как только ты вступаешь в диалог с духом, свет в тебя уже не проникает. Только тихий голос и тихое зрение впотьмах устанавливают связь. И именно это ценит зритель, понимающий тонкости подлинно дьяволической связи.

– А если этого не происходит? – заинтересовался Толик.

– Значит, этого не происходит – вот и все! – как-то злобно подытожил Павон и пояснил: – И самым великим качеством исполнителя является дьяблера, которую певец или танцовщица выплескивают из самых греховных помыслов и желаний, связанных с жестокостями любви. А они всегда облизаны пламенем ада и наполнены голосами косматых демонов. И нужно отчетливо понимать, с каким духом ты будешь говорить. Ты не один! Ты никогда не один! Даже во снах ты не один, потому что тебе снятся огрызки предыдущих дневных опытов. И когда мы говорим «философия», «подвиг», «герой», мы просто наклеиваем эти названия на то, что у нас лично осталось. А больше и не на что клеить! И мы понимаем в своих кратких озарениях, что если не будем прикреплять наши ярлыки, то просто повесимся. Вот ситуация! И только дьяблера привносит в унылую жизнь ошеломляющее чувство…

Толик слушал вполуха замысловатые поэтичные тирады отставного полковника, а сам шарил глазами в поисках прекрасной танцовщицы. Он заметил приоткрытую дверь в гримерную, где в этот момент переодевалась та, которую он искал. Она сняла испанский костюм, и Толик увидел ее обнаженной. Его мгновенно пробило потом – и это был пот греха. Девушка вынула многозубую громадную гребенку из волос цвета воронова крыла, и они каскадом упали на плечи.

Вот тут дверь и захлопнулась.

Полковник Павон продолжал свои объяснения, но Толик все же протиснулся в его монолог:

– А нельзя ли поговорить с талантливой девушкой, танцевавшей фламенко?

Павон даже не стал спрашивать с какой.

– Ну да, конечно!

И постучав в гримерную, Павон представил его Кармен.

Увидев Толика, она была ошеломлена. Гость-то не знал о своем странном внешнем сходстве с кондотьером Федерико да Монтефельтро.

Он сам был смущен этой реакцией. А Кармен посчитала случившееся знаком небес, которые способны сплетать нити судеб и сводить людей, предназначенных друг для друга.

И такой сильной была ее вера в божественное провидение, что, едва лишь они остались в гримерной одни, Кармен защебетала о перспективах творческой карьеры, об испанской культуре… А когда Толик нагло притянул к себе ее тончайший стан, девушка от счастья потеряла сознание.

Трепетать в руках своего прекрасного призрака! Вот так неожиданно увидеть, как любовная греза дерзко врывается в твою жизнь! Что может быть желаннее этого волшебного мига, приятнее этой покорности чувствам?

И чем больше Кармен вспоминала эту встречу, тем сильнее предавалась самым возвышенным, обжигающим чувствам и фантазиям.

Через месяц они поженились…

Но счастье в любви – это галлюциногенный гриб: похож непонятно на что, а проблем от него немало. И главной проблемой был сам Толик.

Это было так же очевидно, как и его сходство с кондотьером.

Толик ненавидел советскую власть, которая его лишила отца, а мать бросила в тюрьму. Но революционером или диссидентом он тоже не был. Толик принадлежал к тому распространенному типу думающих сограждан, которые убедили себя, что это не они приспособились к системе, а система приспособилась к ним.

Потому временами, ощущая странность своего положения, Толик впадал в истерический психоз. Вот на этой-то почве он устраивал на Пятницкой, 25, свои идиотские фокусы.

Как только стало известно о выходке с портретом генсека, Толика стали искать по всему зданию Радиодома, а нашли только в самый последний момент на выходе у турникета. Дежурный милиционер проводил его к кабинету главного редактора. Дверь открыл незнакомый человек. Когда Толик вошел, он увидел там еще одного незнакомца, посолиднее и понеприятнее. Он попросил милиционера выйти, закрыл дверь на ключ и поинтересовался именем, годом рождения, должностью на Пятницкой, семейным положением и адресом Толика. Все ответы Толика другой неизвестный, усевшийся прямо за стол главного редактора, записывал.

– Меня что, арестовывают? – поинтересовался Толик.

– Здесь вопросы задаю я! – рявкнул солидный и попросил вывернуть карманы пиджака и брюк на редакторский стол. Толик положил записную книжку, носовой платок и фломастеры. Солидный встал и провел ладонью по спине и груди Толика, хлопнул по карманам брюк и промежности. И когда Толик покраснел, солидный высокомерно бросил:

– Успокойтесь, мы не гомики, как ваши друзья.

– У меня нет друзей-гомосексуалистов! – вспылил Толик.

– Вы ж не все про них знаете! Тут у вас кругом гамадрилы! – с брезгливостью сказал солидный тип и переглянулся с тем, что писал что-то за столом. Тот по-идиотски захохотал.

– Но нам известно все, – поддержал начальника щуплый и высказался по существу вопроса: – Я понимаю, если б они еще в тюрьме сидели, а на свободе – вон сколько баб! Чего им не хватает?

– Можете сесть, – разрешил Толику старший.

Толик опустился на стул, и матерый стал внимательно разглядывать фломастеры и их колпачки.

– Расскажите, кто конкретно предложил вам дискредитировать генерального секретаря ЦК КПСС Леонида Ильича Брежнева с помощью фломастеров, кто оплатил покупку этих фломастеров и какова была сумма мзды за это публичное действие в редакции Радиодома?

– Каждый фломастер редакционный. Стоит, как я знаю, десять копеек, – стал объяснять Толик.

– А в долларах? Сколько за него в долларах отвалили? – поинтересовался главный.

– В долларах? Я не знаю, – признался Толик.

– Знаете, знаете! Всё вы знаете! Имейте в виду, ваши показания фиксируются! – продолжал наседать солидный и сделал новый вираж в беседе. – Представители какого посольства поручили вам устроить антисоветскую вакханалию? Кто именно? Кому вы должны были отчитаться? Адрес?

Толик зло взглянул на обоих и выпалил:

–Мосфильмовская, дом 72. Corea del Norte![27]

– А ну-ка по-русски, – завелся солидный и бросил мрачно подчиненному: – Налицо международный след!

– Северная Корея, – перевел Толик. – Там мне сказали, что, так как Брежнев предал дело Сталина, он заслуживает беспощадного раскрашивания фломастерами. Для этого мне коварно и выдали набор фломастеров, чрезвычайно похожих на те, что имеются у нас в редакции. В конце беседы предупредили, что, поскольку финансовое положение в Северной Корее сейчас не лучшее, гонораром для меня и будет этот же самый набор фломастеров, а также кулек недорогих соевых конфет, которые я съел перед портретом.

– Он еще и издевается! – сказал щуплый. И, принюхавшись, добавил: – Да еще и пьян.

– Это не меняет дела, а только отягощает вину, – торжествующе произнес главный.

Он сделал щуплому знак, и тот передал Толику листок со стенограммой беседы и описью содержимого его карманов.

– Подписывайте, – предложил начальник.

– Не буду! – буркнул Толик.

– Нет, будешь! Будешь! – закричал щуплый.

Солидный смерил Толика презрительным взглядом и сказал подчиненному:

– Отключи-ка телефончик и закрой его здесь до особого распоряжения.

– А если я захочу в туалет? – взвился Толик.

– Потерпишь! Партизаны вон и не такое терпели, когда их пытали, возможно, твои нынешние хозяева! – рявкнул солидный, и оба незнакомца вышли.

Заключение Толика длилось часа два, пока наконец в замке не повернулся ключ и в кабинете не появился мрачный товарищ Кике, который выпалил с порога:

– Как же ты мог?!

Когда павший духом Толик был усажен в кресло в гостиной, дон Балтасар заметил, что зять в джинсах, и едва не взвился под потолок.

– Они наших людей убивали, а ты в их брюках теперь ходишь! – с гневом бросил он Толику.

Дон Балтасар всегда заводился с пол-оборота, а вой дя в раж, начинал шепелявить. Но в этом поистине змеином шипении было что-то от «благородства» кобры, предупреждавшей о начале нападения.

– Послушайте, дон Балтасар, из этой ткани были паруса на кораблях Колумба, когда он открыл Кубу, – ответил зять нервно и добавил: – Он что – тоже был фашистом? Поражаюсь вашей способности к подтасовке!

– Смотри только не повреди мне мебель, – продолжал наседать тесть. – Плюхаешься всегда как слон. А я это трудом наживал!

– Я в полной жопе, – горько пролепетал в тот момент Толик и с побитым видом взглянул сначала на Кармен, а потом на мрачного тестя. – Меня обвиняют, что я затеял, как мне прямо сказали у главреда, антисоветскую херню, дирижируемую по нотам Тель-Авива! Хотя что, собственно, такого я сделал? Я просто поставил в эфир испанской редакции несколько музыкальных вещей Шнитке, Волконского, Пярта, Губайдуллину, Каретникова…

– И они оказались старыми сионистами с ведрами тротила в руках? – со злорадством завершил его тираду тесть.

– Какой-то композитор хренов из Союза композиторов позвонил главреду и сказали, что я растлеваю наших латиноамериканских радиослушателей буржуазной пропагандой…

– И это все? – уточнил тесть.

– Все, – подтвердил Толик.

Но Кармен, опустив глаза, со слезой воскликнула:

– Толя, не ври!

И тесть гневно уставился на зятя.

– После работы, конечно, но еще в редакции, я выпил совсем чуть-чуть и в этом состоянии, уж теперь даже и не знаю почему, подкрасил фломастерами висевший в холле портрет Леонида Ильича, пытаясь сделать его лицо максимально привлекательным. Ну и болтанул лишнего Сосновскому, который в этот момент вошел…

– А я тебя предупреждал! – саркастически усмехнулся дон Балтасар. – Вот он-то тебя и сдал. И я бы тебя сдал, не будь ты мужем Кармен!

– Папа! – взмолилась дочь. – Не дай погубить Анатолия! Ты же знаешь…

– Они уже решили меня выпереть и на мое место взять какого-то редкостного мудака из МГИМО, родственника товарища Кике. Я виновен только в дурацком проступке, не больше…

– Ты к тому же и болтун, зятек. А если кто-нибудь треснет тебя по морде – ответишь ли ты ему, как Красная Армия, ударом на удар?!

– Конечно, – промямлил Толик.

От этого «конечно» дон Балтасар кисло улыбнулся, а затем изрек:

– Вот что, политический инвалид, дело мне ясно. Заткнись и навостри уши…

В тот момент от папы Кармен исходила такая злоба, что с ним трудно было долго оставаться в одной комнате. Злоба пульсировала в его жесткой вертикальной складке на лбу, в желваках, вставала грозной волной над его сутуловатой фигурой, накрывала его, будто капюшон громадной кобры. И агрессивные звуки, вырывавшиеся из его горла, впивались в кожу зятя, как дротики, даже если тесть рассуждал своим скрипучим голосом всего лишь о том сраном троцкизме, который развели Хрущев и Брежнев.

– Знаешь что, – сказал дон Балтасар, обращаясь к дочери, – я могу уладить все это дело в два счета. Мне стоит только позвонить Луису Бланко, советнику Фиделя.

– Луис Бланко? – встрепенулся Толик. – Кто это?

– Все равно лучше, чем ты! – отрезал дон Балтасар и продолжил с упоением: – Он был из тех величайших летчиков в истории человечества, которые эскортировали самолет самого Сталина, когда вождь летел в Тегеран, где собирался жестоко пригнуть наглых гринго и раков! (Раками тесть величал англичан: так прозвали их в Испании за их красные мундиры XIX века, в которых они напоминали вареных раков.)

Разгоряченный тесть принялся вспоминать прошлое и всех, кого считал образцами и иконами, которые всегда были «лучше него». Овеянные легендами и лаврами настоящих людей, они мерцали, как двойные звезды. И дону Балтасару доставляло удовольствие говорить об этом нерадивому зятю, выставляя его хилым нытиком и беспомощным недоумком. Каждое его обвинение звучало как вердикт революционного трибунала.

Толик знал, что друзья тестя и вправду были пламенными революционерами такого огня и жара, что от них можно было прикуривать. Но дежурные фразы и надменная бравада раздражали его, особенно когда тесть, традиционно игнорируя его присутствие, говорил с дочерью так, как будто зятя в комнате не было вовсе, и поносил самыми последними словами.

–Hasta ahora compadezco que has vinculado la vida a este trasto…– увещевал дочь дон Балтасар.– A él las pequeñas mirillas, que corren del traidor…[28]

– Глазки у меня не маленькие, – взорвался Толик. – Я давно прекрасно понимаю и говорю по-испански. Я люблю Кармен.

И тут тесть взорвался.

– Значит, у тебя маленькое сердце! А это одно и то же! Своим наглым враньем, антисоветчиной и музыкальным сионизмом ты погубишь мою дочь!

Дон Балтасар с размаху треснул Толика ладонью по щеке, он от удивления подскочил и машинально отер нос – оттуда бежала кровь.

– Черт, мне плохо, – сказал тесть и повалился на диван.

Кармен схватила валидол и тонометр, сунула отцу в рот таблетку, затем быстро застегнула манжету аппарата на предплечье отца, приставила стетоскоп, сказала, глядя на шкалу:

– Давление высокое…

– А кто меня будет жалеть? – воскликнул Толик, утирая идущую из носа кровь.

– Я пожалею тебя, мой пупсик! – зарыдала Кармен и устремилась уже к мужу.

Но именно в этот момент в дверь позвонили.

Позвонили так, как звонят чужаки.

Кармен пошла в прихожую и вскоре вернулась и уставилась на дона Балтасара.

– Отец, это к тебе. Какой-то неизвестный человек. Я оставила дверь на цепочке…

– Без приглашения приходят только свахи и гробовщики, – серьезно сказал Толик.

– Много ты знаешь про тех, кто «без приглашений»! – рявкнул дон Балтасар и сказал Кармен решительно: – Пусть войдет!

В гостиной появился пожилой мумифицированный фитиль с выпученными рачьими глазами. Тот самый, из цековской гостиницы, где выпивали Толик с Сосновским. Фитиль сразу заметил окровавленный платок Толика, который тот уронил на пол.

Сам вид незнакомца заставил дона Балтасара насторожиться: было очевидно, что тесть узнал его.

– Пройдемте в мой кабинет, – предложил он без вопросов.

Гость кивнул, и они мгновенно скрылись за дверью.

Толик и Кармен услышали, как дон Балтасар запер дверь на ключ, чего раньше он никогда не делал, и переглянулись.

Но так совпало, что в этот же миг зазвонил телефон и Кармен убежала на кухню. Пока она с кем-то там болтала, а болтать она могла часами, Толик вынул из футляра тонометра стетоскоп и, подумав, приложил его к стене, смежной с кабинетом тестя…

Голосом с органными глубокими нотами в нижнем регистре незнакомец пугающе произнес:

–Вы, я думаю, знаете, зачем я пришел. Речь пойдет о íеì… И о íеì.

–О Соколове? И о íеì? – зашептал, уточняя, дон Балтасар.

– Все вы знаете.

–Я не все знаю, а все, что знаю, и правда могу рассказать. Но только то, что знаю. Только это, не больше. К тому же несколько записок лежат уже тридцать лет в общем отделе ЦК и у вас в управлении! И в них я описал все, что знаю, или почти все, что не забыл. Вас опять это интересует?

– Мы об этом не забываем.

– Вы?

– Мы.

– Значит, вас много.

– Не виляйте! Начнем по порядку. Как к вам лучше обращаться?

– Балтасар Балтасарович.

– Так как все это было-то, Балтасар Балтасарович?

– Дайте подумать!

В комнате воцарилось долгое молчание. Наконец Балтасар собрался с мыслями.

– Знаете ли вы, что в Испании есть такой обычай, когда два тореро выступают с одним плащом? Почему они так делают? Они же умные ребятки! Ну, может быть, потому, что бык, с которым они бьются, в сущности, не бык даже, а истинный дьявол, от которого исходит запах лютой ненависти, да такой, что все вокруг искрит! – вдохновенно вещал дон Балтасар. – Мы с Соколовым были такими тореро. Он, конечно, был тореадором покрупнее, поярче, лихой. Я же, скорее, на подхвате. Но в день, когда мы познакомились, я понял, что наши судьбы связаны корабельной канатной бухтой.

Что за чудовище было против нас обоих? Не троцкисты и не фашисты! И не левиафан, сожравший страдальца Иова. Таким чудовищем была сама история, которая закаляла нас.

Я хорошо помню тот день в Валенсии, когда уже после сиесты на улице пели «Интернационал», шумел митинг, а у нашего ЧК вдруг скрипнули тормоза лимузина.

Соколов вышел из машины, направился прямо ко входу со стороны площади и попал в здание через двери, над которыми в маленькой нише была статуя святой Урсулы, исцеляющей больных детей и покровительствующей в случаях смертельной опасности. Я придаю этому особый смысл не потому, что я в это действительно верю, а потому, что меня так наставляли в детстве и это ничем не изжить. И потом – мир сам способен подавать нам знаки грядущих событий, хотя в силу природной лени мы видим их не всегда или, точнее, всегда не видим.

Ну и вот я слышу, как Соколов поприветствовал часового, как скрипнула древняя монастырская дверь и застучали по лестнице каблуки, все ближе и ближе к порогу нашего кабинета.

Знал бы я тогда, что за история начиналась…

Был такой Тито Гоби, итальянский баритон, и пел он всякие сусальные ариеттки. У меня в ЧК Святой Урсулы (там раньше учились наши попы) было несколько его пластиночек, которые я слушал в часы, не занятые работой. Так же было и тогда. Слушая пластинку, я ждал, когда из комнаты для допросов появится мой напарник Хименес по кличке Серебряная Голова. Так его звали, потому что в бою под Мадридом ему осколком раскроило голову и гениальные врачи поставили ему серебряную скобу. Контузия сделала его слегка придурковатым, а от нашей нервной и истеричной работы его руки покрылись кровоточащими язвами.

Когда я сменял Серебряную Голову, обработавшего какого-нибудь мерзавца, который испытал на своей шкуре гнев коммуниста, я приходил уже на готовенькое.

И вот тогда очередной фашистик давал мне признательные показания, а я все фиксировал и говорил ему вкрадчиво и мягко-мягко: «Послушай, Пепе, а все ли ты мне рассказал? А? А может, ты и вправду что-то забыл? Я не буду сердиться, если ты сообщишь мне это на ушко. Можешь говорить, но только разборчиво. Я должен все понимать».

По правде сказать, Серебряная Голова часто перегибал палку. И хотя он был преданным делу партии, я подозревал, что из-за своей серебряной скобы он тронулся умом и стал гонять чертей…

В тот день работу я закончил раньше, но домой уходить не спешил. Полный энтузиазма, я, помнится, набросал четверостишье и тут же прочитал его Серебряной Голове.

Надо сказать, что Серебряной Голове мои стихи понравились и он стал аплодировать мне. И вот в этот-то момент в канцелярию вошел Соколов.

Он заговорил на отличном кастильском диалекте, что меня и удивило, и покорило.

Он сказал мне пароль, который воспламеняет любого настоящего коммуниста: «Товарищ Балтасар, вас требует революция! Именем Сталина, у меня есть для вас поручение!»

Потом мы выпили за русских танкистов и за то, что цвет наших знамен никогда не померкнет. О, он умел зажечь наши сердца. И верили мы ему беспрекословно. Мы – это я и еще много преданных партии интернационалистов: итальянцев, сербов и немцев из бригады Эрнста Тельмана.

Это был человек великий, во многом, да почти что во всем. В отличие от таких интеллигентских истеричек и кривляк, как мой зять, крови он не боялся и на Сталина молился так, как молятся, возможно, сегодня только монахи-францисканцы судариону Иисуса Христа, хранящемуся в главном соборе Овьедо.

– Бога нет, – жестко уточнил гость, – есть только предрассудки.

– Конечно, нет и не может быть в принципе, – согласился дон Балтасар. – Мы имеем крепкие представления о строении материи и отрицаем всю эту средневековую чушь. Но я люблю поговорить о другом боге, в которого мы верили беззаветно! А вы уже нет! Извините, если я вас обидел! Но, думаю, вы переживете.

На этих словах гость насторожился, а дон Балтасар стал распаляться с каждым новым поворотом беседы.

– Среди католических святых есть такая Катарина Сиенская, вполне историческая фигура. Пинтуриккьо и Тьеполо отдали ей свои лучшие краски. И недаром. Для того чтобы доказать свою приверженность Богу, она пила гной из груди умирающей женщины. Вы бы так смогли? По глазам вижу, что нет. А я бы выпил не задумываясь, попроси меня об этом моя партия. Так поступили бы многие мои товарищи в Испании и точно все, что сейчас живут в Москве! И это не было бы героической позой чернобрового болтуна из телевизора. Мы даже перед атакой никогда не пили позорные сто граммов, чтобы трезво понимать, за какую высокую идею мы умираем. И эта идея была заключена в самом важном для нас человеке.

Однажды я случайно наблюдал Соколова за странным занятием в отеле.

Он говорил с портретом Сталина так проникновенно, что можно было даже подумать, что вождь стоит сейчас перед ним.

– А что он говорил Сталину? Что ему сообщал? Не вспомните? – наседал гость.

–Простые и честные слова: «Товарищ Сталин! Вы можете доверять мне так, как если бы я был вашим сыном! Я хочу доложить вам с прямотой старого партийца и коммуниста, прошедшего горнило Гражданской войны, что в рядах наших товарищей в Испании нет твердости и приверженности вашим великим указаниям! Должен особо подчеркнуть, что товарищ Михаил Кольцов[29], который здесь представляет линию ЦК партии, проявляет мягкотелость в вопросах борьбы с троцкизмом и потому не может быть под полным доверием с моей стороны. На все мои пожелания он реагирует с иронией, которая непростительна советскому коммунисту в час, когда поднимает головы наглеющая троцкистская мразь, а пятая колонна уже готовит сдачу Мадрида!» Он говорил настолько проникновенно, искренне и громко, что слезы лились у него из глаз. Да и у меня, признаться, тоже. Ни один пастырь не мог бы задеть такой высокий нерв!

– Скажите, а как же вы все это узнали?

– Каюсь, иной раз подслушивал эти исповеди и проникался пламенной ненавистью к врагам Советской власти, окопавшимся и в наших, и в ваших рядах. Так было. И надо было с плеча рубить этот ядовитый гнойник.

Соколов часто приезжал ко мне в Валенсию. Бывали мы и в Барселоне, в советском консульстве на Пасео-де-Грасиа, и в Картахене, конечно, и в Мадриде. Ах, какой это был тогда романтичный город, пылавший от наших знамен, транспарантов и алых бантов! В один из дней, когда я сошел с поезда в Мадриде, прямо к моему вагону подкатил синий «додж», и Соколов широким жестом предложил мне садиться.

– На улицу Альфонса XI, в отель, – сказал шеф шоферу и добавил, глядя на меня: – Предстоят горячие денечки. Нам всем потребуются и железные нервы, и железная душа.

В отеле, схватив несколько сообщений у шифровальщика, он потряс ими у меня перед носом и на мой вопросительный вид ответил:

– Это один из тех звездных часов, когда высшая власть вручает нам руль истории, Балтасар!

В тот день он совершил то, что можно было посчитать величайшей импровизацией. Не предупредив, Соколов привез меня на аэродром Барахас, где нас уже ждал двухмоторный моноплан.

– Балтасар, я хочу, чтобы ты сегодня полетел со мной в Париж, – сказал он так по-человечески, что я понял, какое это высокое доверие.

Уже в полете он положил мне руку на плечо и произнес вкрадчиво:

– Там, в Париже, после похищения одного белого генерала наш секретный агент, вопреки всем инструкциям, решил укрыться на территории посольства СССР. Этим он мог скомпрометировать нашу страну и пролетарскую диктатуру в целом. Происшедшее можно было бы посчитать и чистой случайностью, но в последнее время этот засранец был не на лучшем счету. Его даже подозревали в двойной игре с гестапо.

– С гестапо? Это ведь страшнее, чем рак мозга! – вспылил я.

– Простить это нельзя. На что может рассчитывать человек с такой биографией и погубленной душой? – сокрушался Соколов.

Я понимал, что в Париж он меня взял не потому, что я когда-то работал там таксистом и знал французский. Нет, он великодушно приглашал меня стать одним из орудий высокого возмездия. И я был преисполнен величайшей благодарности.

Как это часто бывает у крупных виртуозов, все прошло без помарок.

В Париже Соколов представил меня американскому товарищу, тайному коммунисту, который работал вторым секретарем в посольстве Америки и цитировал наизусть Сталина, чем нас порядком подутомил. Этот боец невидимого фронта помогал коммунистам из отряда имени Линкольна добраться до Испании и пересылал им средства, приходившие из Америки. В общем, Соколов говорил мне, что парень незаменим.

Он же помог нам обстряпать дело с белогвардейцем самым лихим образом. Это его автомобиль подъехал к советскому посольству, а выехал оттуда уже с провалившимся агентом в багажнике. Только на аэродроме вывезенный ловко выскочил из убежища и сел в самолет.

Американец был растроган расставанием, что-то долго говорил Соколову на прощание и еще махал нам вслед, когда мы шли на взлет. И когда наш самолет медленно набирал высоту, пилот Луис Бланко (ну вы его знаете!), который был в этот раз за штурвалом, даже, помнится, раздраженно спросил: «А нельзя ли было побыстрее отделаться от этого назойливого американского дурака?»

Весь полет Соколов не проронил ни слова. А когда до посадки оставалось около часа, он впился глазами в провалившегося агента и сказал ему доверительно, без всякой тени подозрения:

– Послушайте, в Валенсии, куда мы летим, люди необычайно скромны. Идет гражданская война с фашистами, и ваше роскошное обручальное кольцо может привлечь к себе лишнее внимание. Чтобы оно не бросалось в глаза, оставьте-ка его мне. Давайте. А когда за вами придет самолет из Москвы, я его верну. Так безопаснее.

Соколов протянул руку… Но агента это предложение сильно удивило. Он сказал, что в соответствии с офицерским кодексом галантности передача обручального кольца кому-либо означает послание жене, что муж погиб в бою. Это невозможно. Но, чтобы не раздражать страдающих испанцев, он готов оставить кольцо у себя, просто положив его в карман.

Отказ был не в пользу нашего пассажира. Соколов разнервничался, встал, подошел к двери салона. И резко открыл ее. А я, повинуясь условному знаку, вытряхнул из кресла этого предателя и швырнул его в открытую дверь.

Агент каким-то чудом уцепился пальцами за борт самолета. Я видел, как пальцы нашей жертвы сжимают дюралевый порог. Дверь была с солнечной стороны. На пальце мерцало то самое золотое обручальное кольцо. Оно было ослепительно!

– Товарищ Соколов, вам действительно нужна эта драгоценность? – воскликнул я, не теряя самообладания. Он кивнул, и тогда я вынул короткое мачете и отрубил пальцы правой руки предателя.

И он улетел в вечность.

Окровавленное кольцо я отдал Соколову, который, как я заметил, испытывал от яркого завершения нашей миссии величайшую радость. Промокнув кровь носовым платком, он положил кольцо в нагрудный карман, а платок выбросил за борт.

О, какой прекрасный это был день! И на какой высокой ноте он клонился к закату!

Солнце мягко припекало. Внизу сиял Валенсийский залив. Только легкая рябь щетинила воду, по которой, словно перышки, скользили парусники и кораблики. Прибой вспенивался вдоль кромки берега, поросшего апельсиновыми деревьями. А с запада в темных тучах и подсветке заходящего солнца на город ползла стена непогоды. Есть ли художники, которые могли бы хоть отдаленно передать ошеломление от этого момента? Таких я не знаю. Вот как мы подлетали к моей любимой Валенсии – городу башен, где я честно служил революции.

– А что это там за развалины? – задумчиво спросил тогда Соколов.

– Это Сагунто. Вы разве не знаете? Несчастный Ганнибал, воевавший здесь с Римом, чуть ли не год осаждал горную цитадель. Но, едва взяв ее, уступил римлянам, – ответил я.

– Римлянам? – переспросил Соколов. – И здесь они были?

– Ну да, вон там высится форум с чудом уцелевшим портиком, – указал я на крепость. – Все это было две тысячи лет назад. Несчастный Ганнибал…

– Как же здесь красиво! Совсем не так, как на вашем пошловатом юге. Там все убило солнце и потому скалистые берега мрачны, как врата подлинного ада…

Зачем он тогда это сказал? Я не знаю.

Когда Соколов садился в автомобиль, поджидавший его у взлетной полосы, я увидел, как он открыл портмоне, в которое были вложены фотографии жены и дочери. Прощаясь, он проговорил:

– Все жертвы, которые полноценный мужчина приносит в этой жизни, – это жертвы на алтарь семьи.

Как он любил их!

Дон Балтасар замолчал.

Казалось, гость переваривал все, что сейчас услышал от него. Но вот заскрипело кресло, а затем раздался голос чужого.

– Ну а вообще литерных убийств было много?

– Да. Но имелись приказы, поэтому было все по закону. Эти люди должны были умереть. Но я подметил одну яркую деталь: всякий раз от каждой жертвы Соколов брал на память какую-нибудь маленькую дурацкую вещицу. Не всегда это была драгоценность, и, как я понял, этот предмет, возможно, имел символический смысл. Он что-то значил для него и потому, несомненно, был весом.

– Послушайте, Балтасар, почему вы юлите и не говорите нам все, что вы знаете? А если мы узнаем то, что вы знаете, и это окажется против вас?

– Сразу видно, что вы ненастоящий оперативник. Или что-то темните… А? Иначе бы знали, что человек боится смерти не мозгом, а кишками. И потому, когда чует ее, просто обсирается и воняет. Поэтому в Валенсии, выезжая на аресты, я выдавал ребятам резиновые перчатки, купленные в скобяной лавке. Кому охота измазаться чужим говном?

– К чему вы клоните?

– Когда молод, то, как каждый сопляк, думаешь, что жизнь определяется смелостью, романтикой, честностью. А она определяется недостатками твоих покровителей…

– Мы ищем Изменитель, – нетерпеливо выпалил гость. – Вы знаете, где он?

– Что? – переспросил тесть.

– Индейцы называли его еще Бог детей. Соколов вам его не показывал и не передавал?

– Бог детей? Что это? – удивился тесть. – Вы же говорили, что Бога нет…

– Послушайте, все это очень серьезно. И если вы не будете откровенны, все может кончиться плохо. И не только для вас, – продолжал наседать гость.

– Я не понимаю, о чем вы, – холодно ответил дон Балтасар.

Они замолчали. И Толику казалось, что он слышит, как бьется сердце тестя. Он понимал, что гость не верил ему, да и он сам не верил.

И этот странный Изменитель…

Что это? Шарада? Условный код? Или секретный пароль членов опасной секты? А может быть, некий знак, через десятилетия переданный от того загадочного Соколова?

1937 год. Арсенал Картахены. Улица Calle Real

Соколов с волнением приблизился ко входу в туннель, к той самой двери, что походила на бронированное, покрытое заклепками коромысло, искусно вставленное в скалу: здесь кончалась брусчатая дорожка к старым пороховым погребам.

Его охранники – двое рослых, скуластых немецких коммунистов из бригады Тельмана – замерли на порядочном расстоянии. Но с автоматчиками был один человечишка: испуганный скелетоподобный интель, в алой пилотке ополченца, с кисточкой, висевшей соплей. Ему-то и было позволено сопровождать высокую персону в глубь черной горы.

Перед огромной чугунной дверью главный гость, справившись с волнением, набрал шифр на гидравлическом замке. Дверь поддалась с трудом, с лязгом и ржавым скрипом.

Когда она отворилась, Соколов шагнул во тьму, ощупью обнаружил низкую кнопку и включил свет в помещении…

Вот тогда он и увидел ряды ящиков, уходящие в глубь пещеры. Затем, услышав шаги за спиной, обернулся к двери и уставился на того худышку – эксперта Банка Испании.

– Скажите, здесь все так, как и полагается по накладным? – спросил Соколов, и эхо полетело по огромной пещере.

Эксперт кивнул:

– Пятьсот десять тонн. По шестьдесят пять килограммов в каждом ящике, товарищ Соколов…

– Запомните и другим скажите: для всех я мистер Блэкстон из Национального банка США! Мистер Блэкстон – и только. Это требование высочайшей секретности и чрезвычайной деликатности ситуации…

Испанец кивнул.

– Так… Значит, здесь все точно? – заключил Соколов.

Испанец опять кивнул, но с некоторой робостью добавил:

– Почти.

– Что значит «почти»? О чем ты? – взорвался Соколов. – Это золото Испанской республики! Какое тут может быть «почти» и кому я должен за это «почти» спустить шкуру?

– Не все так просто, товарищ Соколов… простите, мистер Блэкстон, – ответил испанский эксперт. – Часть ящиков оказались лишними.

Соколов удивленно вскинул брови:

– Что? Как это может быть? Вы в своем уме?

– Я и сам вначале был удивлен, – заволновался эксперт, – и без вас не решался их вскрывать. С остальными-то все ясно: это просто золотые слитки. Но вот те… Лишние боксы… Я не знаю даже, что вам сказать…

Эксперт включил маленький никелированный фонарик и повел «Блэкстона» в самый дальний, самый темный угол. Когда они подошли к «лишним» ящикам, испанец вынул связку ключей, подобрал нужный и открыл замок.

Да!!!

Там были, конечно, не слитки!

Соколов обомлел.

От волнения он вдохнул воздух так, как будто собирался погружаться в океанскую пучину. Так и было, если иметь в виду океан истории.

Перед ним лежали не золотые кирпичи, не бездушные драгметаллы из ведомости казначейства, а утонченные драгоценные фигурки загадочных птиц и рептилий в прозрачных стеклянных боксах, оскаленные масочки, черепа и устрашающе-прекрасные идолы, украшенные изумрудами и бирюзой. В неярком свете они тускло сияли, лучились, переливались теплыми бликами.

Те, что были похожи на оскалившихся человечков, что-то держали в золотых ручках, протягивали перед собой священные атрибуты, указывающие на их великое значение или принадлежность к высшей небесной иерархии. Звери задирали мозаичные морды, выгибались дугой, щеря жемчужные пасти, а странные птицы казались аппаратами внеземных цивилизаций.

Встречались здесь и крупные топазы, оправленные в золото и платину, и бирюзовые шары, имевшие на экваторах неведомые иероглифы великой туземной власти, и ритуальные ножи с перламутровыми ручками. Злобные и печальные маски высоколобых вождей напоминали о павших царствах и кровожадных добродетелях, сгинувших в потемках времен.

– Не могу поверить, что они уцелели, – залепетал эксперт. – Кто бы мог это представить?

– Кто уцелел? – стряхнув с себя гипнотический паралич, подивился «Блэкстон».

– «Никогда в жизни я не получал такого удовольствия, как от созерцания этих предметов, – я видел среди них прекрасные произведения искусства и восхищался утонченным умом народов дальних стран!» – продолжал испанец.

– Да что с вами? – растерялся Соколов. – Вы бредите?

– Это писал великий художник Дюрер. Он видел их. Это оно – легендарное золото индейцев, привезенное Кортесом королю Испании! В 1520 году в Брюсселе немецкий художник Альбрехт Дюрер осматривал сокровища индейцев майя, присланные конкистадором Карлу V. Невероятно. А это что? Вы видите это?!

– Что это?

Испанец указал на фигурку, завернутую в особую бумагу с крупными водяными знаками, изображавшими герб Карла V – двуглавого орла с короной и цепью ордена Золотого руна.

Соколов развернул указанный испанцем предмет и поставил его на крышку ящика. То был идол из золота. Неприятная скульптурка существа с широченными глазами. Поняв, что это, испанец отшатнулся.

– Это же Изменитель – Бог детей, принимающий их души и направляющий пути наши! – истерично вскликнул интель.

– Что?

– Это он – Тонакатекутли, Изменитель мира, пребывающий на самом высоком из тринадцати небес. В его дом уходят не достигшие разумного возраста дети, принесенные в жертву. Точно он! О нем говорится в «Сообщении епископа Диего Ланды о делах на Юкатане…». Я писал о нем и о других юкатанских сокровищах Кортеса в университете в Саламанке, писал как о зарисованных Дюрером утраченных индейских святынях. И вот они вернулись все разом. Безмерное чудо! А что это на бумаге?

Испанец указал на обертку, в которой находился фетиш. На ней было изображение того же идола, сделанное весьма реалистично.

– Какой тонкий и точный рисунок! – восхитился испанец, разглаживая бумагу. – Точно немецкая школа XVI века… А может быть, это сам Дюрер и есть…

– Это, может быть, и так. Но у нас с вами нет времени для преклонений. Фашисты могут в любой момент начать бомбежку города. Золото республики будет погружено на корабли. Ваша задача – сопровождать его в Москву до момента приема Государственным хранилищем Банка СССР. Идите и сообщите охранникам, что можно вызывать грузовики, а я пока сверю номера ящиков по накладным…

Человечишка попятился к выходу и исчез за дверью.

Оставшись один на один с сокровищами из первого ящика, Соколов немедленно схватил тот самый странный предмет, который испанец называл Богом детей, завернул его в гербовую бумагу с рисунком и положил в карман.

И нервно закрыл замок ящика с идолами.

Потом он и сам себе не мог объяснить, почему он так сделал. Ведь, в сущности, он ни в чем не нуждался и жил так, как хотел, на те специальные средства, что лежали в его сейфе представителя НКВД СССР при президенте Испании.

Но только вечером уже у себя в спальне он, вспоминая этот миг, задавался вопросом: «Соколов – ты сделал это?»

В этот момент ему даже показалось, что только так и нужно было поступить. Что кто-то приказал ему, и он поддался этому безрассудно, как данности, как интуитивному голосу, обещавшему: «Спаси меня, и я спасу тебя. Мера за меру».

Ну и, действительно, почему его рука ухватила этого идола, а не других?

И почему вообще судьба вверила ему это дело?

20 октября 1977 года.

Москва. Арбат, 43

– Тонакатекутли… Изменитель судьбы…

Они молчали. Гость нервно барабанил пальцем по стулу. Потом стало очень тихо, был слышен ход часов.

Наступившее молчание разрядил Фитиль.

– Уважаемый Балтасар, вы писали в главк, что подумывали о том, чтобы уехать на Кубу?

– Ну да, писал, – подтвердил дон Балтасар.

– Вам здесь плохо? – мрачно спросил гость.

– Не то чтобы плохо… Мне очень даже хорошо.

Но я стар и скучаю по родному языку. А в Испанию мне хода нет. И тогда я подумал о Кубе. Я уже говорил с самим Фиделем, а мой друг, тот самый Луис Бланко, подтвердит вам, что у меня есть почетное приглашение… Мне было очень лестно его получить. И вот я подумал о таком повороте дела. Я сидел бы себе где-нибудь на берегу Атлантики, доживал бы свои годы под пальмой, потягивал бы мохито на рыбацком пирсе в Кохимаре, как Хемингуэй, и совершенно никому бы не мешал… И потом, там жил мой брат. И я еще помню пряные запахи славного острова…

За дверью послышалось какое-то шуршание. Потом скрип венского стула, кряхтенье, потом легкий кашель гостя и неразличимые фразы шепотом.

Толик насторожился. Он отпрянул от стены, скомкал стетоскоп, с помощью которого прослушал всю беседу тестя с гостем, и нервным движением положил его на комод.

Дверь отворилась. Из комнаты вышел мрачноватый гость, за ним тесть. Переваливаясь, он обогнал пришельца и побежал вперед в коридор. Но Фитиль не стал спешить, а, остановившись, уставился на Толика.

– Вам что-то нужно? – спросил Толик.

– Зачем здесь стетоскоп? – насторожился Мрачный.

– Тестю было плохо, – объяснил зять.

– Да, действительно, сердце уже подводит, – подтвердил дон Балтасар.

Гость с презрительным скепсисом посмотрел в глаза Толика и сказал нарочито громко, так, чтобы слышали все, кто мог быть в квартире:

– Двадцать лет назад я прошел специальную подготовку, гипнотизируя змей на плато Путорана. Там, в жерле древнего вулкана, мы учились выживать и чуять приближение смерти. И самое важное – понимать семантику патологической человеческой лжи… Ну что ж, будем считать, что все, что вы говорите, – это уклончивая правда, такая же, как тени, бегущие по стене пещеры… – В интонациях гостя чудилась угроза, однако Фитиль философски качнул головой и направился к выходу.

На пороге он резко обернулся к тестю и неприятно улыбнулся:

– Да! Я же совсем забыл, зачем приходил в действительности… Вот, возьмите, здесь приглашение на банкет в Кремле по случаю шестидесятой годовщины Октября. Приходите, товарищи из Политбюро и Комитета хотели бы вас видеть среди ветеранов. Может, с ними и поговорите о Кубе?

Гость протянул дону Балтасару алый пригласительный билет с рельефным гербом СССР и золотым профилем Ленина.

– А что будет в Кремле? – полюбопытствовал Толик.

– Во Дворце съездов премьера оперы Инцкирвели «Красный Октябрь». Арию Ленина исполняет Артур Рэйзен. Я был на генеральной репетиции и прямо вам скажу: поверил, что Ленин может так проникновенно петь. Это потрясающе. Певец смог передать даже легкое и такое обаятельное грассирование Ильича.

– Я прекрасно знаю Артурчика, – изумился Толик. – Он в роли Ленина? Это невероятно! У него же центральный бас.

– Меня это тоже вначале обескуражило, ведь исторически у Ильича был мягкий картавый баритон с легкой, но обаятельной гнусавостью, – стал рассуждать гость. – Однако на партийном собрании первички Центрального аппарата и потом уже на парткоме мне разъяснили, что я был в тисках заскорузлого шаблона и, как солдат боевого караула пролетарской диктатуры, должен смотреть намного далеко вперед. Рэйзен – логичный выбор для центральной премьеры этого года. Все советские артисты мечтают о такой роли. Но ЦК партии ревностно выбирает счастливцев. А то ведь, знаете, какой-нибудь антисоветчик пролезет в эту святую тему, а потом убежит и в Тель-Авиве набрешет с три короба про нас еврейским мудрецам. И пойдет тогда гулять по всем странам мира недобрый слушок о нас с вами. А нам же еще штурмовать великие высоты.

Фитиль, сделав прощальный жест, вышел из квартиры.

Когда дверь закрылась, тесть вернулся в гостиную. Он молча сел в свое антикварное кресло и задумчиво уставился на Толика.

– Что-то случилось? – поинтересовался зять.

Дон Балтасар качнул головой.

– Возможно, случилось. А может быть, еще нет. А где наша Кармен? Опять с кем-то болтает по телефону? Уже очень долго она мусолит всякую ерунду. А наш телефон могут слушать…

Едва он это сказал, как появилась и Кармен.

– Что там можно обсуждать? – заворчал дон Балтасар.

– А кто это приходил? – поинтересовалась Кармен.

– Из райсобеса. – Тесть и Толик обменялись многозначительными взглядами. – С пенсией моей хотят разобраться. Я же начал свой трудовой путь в Испании. Фашист Франко мне документы из Мадрида не пришлет. Он меня не любит. Считает, что я кое в чем виноват… – И тесть погрузился в молчание, давая понять, что разговор окончен.

Вот тогда Толик с Кармен дружно вышли на кухню, и он сказал жене:

– А я-то ведь, кажется, знаю этого человека, который сейчас приходил.

– Откуда? – насторожилась Кармен.

– Я его видел в гостинице «Октябрьской», где он пялился на меня своими змеиными очами.

От этой фразы Кармен стало трясти.

– Ты был там с Сосновским?

Толик кивнул.

– Я так и знала! Это все опасные люди! – в ужасе выпалила Кармен. – Берегись их!

– Прекрати! – Толик прижал ее к себе.

– Ты не понимаешь, что тут творится! – запричитала Кармен. – Демоны прошлого вернулись в наш дом! Они кружат над нами. И ты видел их посланца. Все это не к добру!

– А если я отправлюсь за призраком прошлого? Если я найду безумного идола? – предположил Толик.

– О чем это ты?

– О темном прошлом твоего отца, – вдруг выдал Толик.

– Лучше туда не суйся! – воскликнула Кармен. – Оторвут голову!

Кармен вздрогнула и, вырвавшись из объятий мужа, убежала в слезах. А ошарашенный Толик увидел в окно, как Фитиль в сопровождении четырех тусклых типов удаляется по правой стороне Арбата к гастроному «Смоленский».

1937 год. Валенсия.

Отель «Метрополь»,

Calle Xativa, 23

После того, что случилось в Москве, Соколов чистосердечно рассказал жене обо всем, и она оправдала его измену. Она вообще сразу простила его, но Соколову было от этого не легче, он-то чувствовал свою вину. А когда она выступала его адвокатом, испытывал еще большую неловкость.

– Ты ни в чем не виноват, – твердо сказала Мария. – Это все люди с дурным глазом и завистью. Это они. Ты просто наивный идеалист. Они знали, что это может обернуться против тебя.

Он хотел возразить ее абсолютно иррациональной версии, но она оборвала его порыв.

– Ничего больше не говори! Мне ясно, что в наших чекистских главках есть женщины, от которых невозможно отвести глаз. Я знаю, что придумано ошеломляющее зелье, усиливающее влечение мужчины. И если женщина красива, а зелье сильно – устоять невозможно…

Он слушал, соглашался с ее аргументами, но переживал это потом несколько дней. И даже на работе думал, правильно ли поступил. Но все же, взвесив ворох печальных аргументов, твердо сказал себе: «Этой лжи между нами больше нет».

Лжи-то не было, но тень ушедшей беды витала над ними мстительным призраком. И часто Соколов думал об этом, когда наезжал к жене и дочери из Испании в Перпиньян. Гуляя по скверику возле Гранд-отеля, он невольно возвращался к оправдательному приговору жены.

В Валенсии в соседнем с Соколовым номере жил командарм Богомолов – скуластый, с волевым взглядом. Соколов часто встречал его в ресторане и на почтамте: они кивали друг другу, механически приветствуя, но ни о чем, кроме погоды, никогда не говорили, да и не полагалось – генерал был «соседом» и представлял в Валенсии интересы Красной Армии. Единственной фразой, которую за все дни жизни в отеле Соколов услышал от командарма, была местная поговорка: «В Валенсии не ждут, а действуют». Богомолов упрекал ею какого-то своего адъютанта, сидя за соседним столиком, и, чтобы как-то завершить свою мысль, командарм неожиданно обернулся к Соколову и спросил: «А вы что думаете?»

Тот не ответил, а просто пожал плечами: в чужие разборки Соколов никогда не встревал и советов «соседям» не давал.

Богомолов открыто жил со своей испанской переводчицей Мерседес Мантидо. Она часто щеголяла рядом с ним в отлично скроенной кожанке и напоминала революционерок-комиссарш первых лет советской власти. И хотя в личную жизнь генерала Соколов не лез, досье на соседа он отослал в Москву – так полагалось.

И вот в номер Соколова постучал Эйснер.

– Александр Михайлович!

– Ну что там?

Он открыл дверь номера и увидел Эйснера с пакетом в руках.

– Пришла шифрограмма из Москвы. Содержание ее деликатно и должно быть передано вам.

Эйснер сунул Соколову незапечатанный пакет с расшифровкой.

Соколов развернул бумаги и прочел: «Строго секретно. На днях в Москву будет отозван командарм Богомолов. Официально целью его отъезда будет заявлен перевод на другую работу. Постарайтесь, не вызывая его подозрений, отправить за ним до испанской границы группу лиц, которые будут негласно следить за ним и во Франции, а затем в удобный момент передадут наблюдение Семенову и его группе, которые уже в Париже, откуда вместе с генералом отправятся в порт Антверпен, и на корабле „Свирь“ состоится его арест».

Соколов положил телеграмму в ящик стола и вышел в ресторан. Там он и встретил Богомолова, что-то жевавшего в углу. Они кивнули друг другу, и вдруг генерал сам подсел к Соколову за столик, чем сильно удивил.

– Саша, я знаю, что вы много ездите и в курсе всех дел, что тут творятся. Не могли бы вы сказать, с чем связано то, что сейчас за мной наблюдают лица, которых я наблюдать за собой не просил? И потом, вы поймите: у вас тут своя, конечно, специфика, а у нас своя.

– Мы в чужой стране, где достаточно угроз и для вас, и для меня, – успокоил его Соколов. – Вы же понимаете, что враги хотели бы нанести нам урон.

Богомолов со скепсисом и даже презрением выслушал сказанное и вдруг разоткровенничался:

– Вы получаете шифрограммы из Москвы, и я подозреваю, что про меня там что-то есть. Ну ведь так? Да?

– О вас ровным счетом ничего, – пробормотал Соколов.

По взгляду Богомолова он увидел, что командарм ему не поверил, но и не ушел, а стал нервно ерзать на стуле и вдруг, максимально приблизившись к уху Соколова, забормотал:

– Моя Мерседес волнуется – у нее недоброе предчувствие. Я, честно говоря, даже и не знаю, зачем понадобилась такая спешка с моим отъездом, она вносит неразбериху в налаженную работу. Всю ночь голову ломал.

– А я вам завидую, – сдержанно произнес Соколов. – Вы возвращаетесь в Москву. Там наверняка будет что-то интересное предложено. Столько дел еще предстоит сделать…

– Вы серьезно так думаете? А я вот думаю, что нет. Вы вообще читаете наши газеты? Хочу быть с вами откровенным – в Москве происходит что-то непонятное и тревожное. И тут Мерседес, хоть она и не знает наших дел, права, когда говорит мне: «Коля, я боюсь за тебя».

– Я надеюсь на лучшее.

– И ничего вас не тревожит? Вы что, думаете, это обойдет вас стороной? И не только вас, но и вашу жену и вашу дочь? Не надейтесь!

– Послушайте, Николай, я прошу вас не переходить черту. Мои близкие – это моя забота. Думайте о своих.

– Желаю вам спокойных снов!

Богомолов встал из-за стола и удалился. Однако на выходе из ресторана задержался и обернулся на Соколова.

– Я не знаю, что будет, Мерседес, – сказал командарм. – Твое волнение передалось и мне. Я мужчина и военный и, наверное, не должен себя так вести, но не могу понять, почему у меня появилась дрожь в пальцах. Я раньше-то ведь всегда был собран, и на фронте тоже. Там меня ничего не пугало. Но сейчас…

– А Соколов? Что он тебе посоветовал?

– Он себе на уме, и это понятно. Но в его глазах я прочел, что они готовят мне какую-то гадость…

Послышались шуршание, чмоки, потом женское постанывание.

Соколов остановил магнитофонную ленту и сказал Эйснеру:

– Сделайте расшифровку, но в Москву пока не отправляйте. А вот топтунов за Богомоловым пошлите. Пусть проводят его до Парижа, а там передадут Семенову и его людям.

– Семенову? – переспросил испуганно Эйснер. – Вы думаете, командарм больше не вернется?

– Я ничего не думаю и ничего не знаю! – вспылил Соколов. – Будем заниматься каждый своим делом, а не строить гипотезы о том, кто вернется, а кто не вернется.

– Значит, командарма мы больше никогда не увидим? – помрачнел Наум.

– Не паникуйте вы раньше времени. Может, все изменится и ничего не случится.

Эйснер остановился у подоконника и стал нервно постукивать по нему пальцем. Затем раскрыл окно и вдруг резко обернулся к Соколову и прокричал:

– Смотрите!

Соколов подошел к окну и выглянул: он увидел, как у гостиничного подъезда Богомолов прощается с военными советниками, окружившими его. Он что-то говорил Мерседес, обнял ее, но она разрыдалась. Он бросился ее утешать, потом вынул из кармана какой-то конверт, наверное с деньгами, и насильно впихнул в карман ее кожанки. Затем нервно сел в автомобиль и уехал.

Его коллеги из военного аппарата мрачно смотрели вслед удалявшейся машине. Потом они обернулись и все разом взглянули на окно Соколова…

Слова Богомолова заставили Соколова задуматься о своей семье, жившей в Перпиньяне. И хотя в тамошнем уютном отеле было комфортно, хотя в окна их номера был виден романтический сад с римской развалиной, идиллия была невозможна: дочь мучилась суставным ревматизмом и ее приступы сводили супругов с ума, особенно когда температура повышалась до сорока и бешено колотилось сердце. Ее тело сводили судороги, и наступали мгновения беспомощности. Дальше его компетенция не простиралась, а уступала высшим силам.

Девочка оказалась перед лицом медленно надвигавшейся смерти, которая то и дело пыталась досрочно прорваться к своей жертве. Французский врач, которого они вызывали, не делал долгосрочных прогнозов, ссылаясь на то, что в таких случаях все зависит от человека, а болезнь может развиваться очень долго, но неизбежно превратит ребенка в развалину.

– Вы же видите, у девочки непроизвольное подергивание мышц лица, ног и рук, похожее на нервный тик. И все это постепенно приведет к кардиту и полиартриту, а там – к полной неподвижности и пороку сердца, – пророчил ревматолог.

– А что же потом? Когда пройдет недуг? – наседал на него Соколов.

– Вряд ли этот недуг пройдет, так что радуйтесь каждому дню, – откровенно резюмировал врач.

Вот чем жил их тихий мирок, временный приют в захолустной Южной Франции, в двух шагах от сонной Ривьеры.

Когда приезжал Соколов, они все вместе выбирались на пляж и долго шлепали босыми ногами по песку, купались, играли в лаун-теннис – проводили дни скорее как заезжие американцы, так как на людях всегда говорили по-английски.

От Испании Перпиньян отделяли всего двести километров живописного шоссе, летевшего вдоль побережья. Это была дорога в счастье. Хотя размышления о смысле пережитого даже в пути не покидали бойца невидимого фронта.

Даже когда он играл с дочерью в теннис, каждый раз, посылая мяч, Соколов вспоминал погибшую любовницу.

В тот вечер, возвратившись из Франции в свой валенсийский отель, он заперся в кабинете. На столе вздымались стопки бумаг и депеш. Соколова охватила тоска от череды предстоящих дел и всего того, что его, возможно, ждет.

Едва вынув из кипы документов увесистый сургучный пакет с паспортами и другими личными документами погибших интербригадовцев, он тут же отбросил его от себя, отодвинул «ундервуд» и бакелитовый телефонный аппарат, символ вечной тревоги.

Скрестив по-наполеоновски руки, Соколов впился глазами в висевший на стене портрет Сталина.

Вождь вознесся над картой СССР и строго смотрел на хозяина кабинета. Брови кормчего были чуть сведены, в лице проступала жесткость, твердость. Казалось, сам его взгляд говорил: «Я вам ничего не прощу».

Соколову нравилось это фото. Он помнил тот момент, когда на Съезде победителей в Свердловском зале Кремля фотограф из «Огонька» запечатлел вождя и потом подарил Соколову снимок.

Это было особо дорогое фото. Однажды во время приема он подписал его у самого Иосифа Виссарионовича, и там, на другой стороне, были несколько слов синим карандашом, адресованных лично ему: «У вас большевистская школа: никаких уступок врагу! И. Сталин».

Было в нем что-то, что заставляло Соколова смотреть на него с восхищением. Магическая аура окружала и этот гипнотический снимок. Но иногда, заходя в кабинет и вглядываясь в любимую фотографию, Соколов ловил себя на мысли: «Я абсолютно не знаю этого могучего человека и могу только что-то фантазировать о его жизни и действиях. Он подлинный сфинкс…»

Соколов вынул из кармана украденную золотую безделушку, развернул гербовую бумагу с рисунком и поставил божка на стол. Идол был мрачноват. Большеглазый, с руками, протянутыми вдоль тела, и необычными рядами бусинок на груди. Божок стоял на небольшом постаменте и приковывал внимание.

–Тонакатекутли…Так, значит, для тебя убивали детей? Для тебя приносили жертвы, маленький фетиш кровавых дикарей. Но, видно, в истории всегда так будет: где крови нет – не может быть и славы[31].

Соколов разглядывал Бога детей, пытаясь понять, что теперь с ним делать.

Безделушку точно следовало хранить в каком-то тайном месте, в полости, чтобы она жила там своей жизнью и лишь иногда возникала из ниоткуда и приятно щекотала ладонь, напоминая о поступке в старых пороховых погребах.

Соколов повертел вещицу перед глазами. При свете настольной лампы он решил внимательнее рассмотреть небольшое колесико, блестевшее на грани животика фетиша. Он тронул его ободок указательным пальцем и слегка нажал. В теле фигурки открылась дверца. За дверцей, обложенная разноцветными полуистлевшими шнурочками, плотно лежала маленькая золотая призма.

Соколов вынул ее и, повертев, обнаружил в торце выпуклый знак бесконечности. Он решил протереть его от пыли, чтобы получше разглядеть рисунок, но, как только коснулся выпуклого знака пальцем, в комнате стало темно.

«Диверсия на электростанции? – подумал Соколов. – Когда теперь дадут свет?»

Так было и на прошлой неделе, когда диверсанты взорвали подстанцию…

Темень была кромешная. Он и сам был в этом виноват: по его приказу после случая с Богомоловым на окнах повесили непроницаемые гардины. Соколову были неприятны и тягостны расставания у отеля, которые теперь стали традицией и больше напоминали прощание навсегда.

Эйснеру он объяснил это требованием секретности: якобы в домах напротив, за ареной, могли сидеть враги с биноклями и снайперскими винтовками. Никто теперь не должен был видеть, что происходит в его кабинете. Так что в любом случае, когда выключался свет, становилось темно.

Но когда свет вновь вспыхнул, Соколов не поверил своим глазам.

Это было как наваждение.

Он был уже не в комнате вовсе, а стоял перед каменной трехэтажной беседкой со множеством колонн на первом и втором этажах. Беседка была с тремя куполами, в затейливом мавританском стиле, похожа на те, что встречаются в Андалусии и Гранаде. Свет был не яркий, желтый, как в гостиничном номере, а мягкий, почти что восковой.

Монах-капуцин сидел на скамейке, придвинутой к стене беседки, изучая замысловатый макет куба Неккера[32] и сравнивая его с чертежом, лежащим прямо перед ним на мощенном плитами полу беседки. Приставная лестница вела на второй этаж, где боком стоял неизвестный в плаще и шляпе, отороченной страусовыми перьями. Он был похож на карту таро «Король кубков», в раскладе указывающей на то, что он хочет помочь вам или захочет это сделать, если попросить его о помощи. Печальный аристократ наблюдал за погруженной во тьму долиной и горами, похожими на Марронский хребет в Абруццо, в районе Гран-Сассо.

Лицом к Соколову на третьем этаже беседки стояла неизвестная женщина. На ее шее мерцали бусы, голову украшала митра, а силуэт не оставлял сомнения, что это папесса, символизирующая в таро понимание невидимых вещей.

На площадке перед крыльцом беседки услужливый кавалер вел даму с замысловатой двугорбой прической, точь-в-точь графиню Маргариту Тирольскую. Он указывал ей на ступени лестницы, видимо призывая быть осторожной со шлейфом. Кавалер в колпаке с полями был еретиком-катаром[33], как будто с работы Фра Анджелико[34] «Диспут святого Доминика и чудо с книгой».

Время от времени из окон и дверей показывались и исчезали шуты, мошенники, созерцатели. Все персонажи, казалось, были выстроены здесь для какой-то нарочитой сценки или репризы.

Обозрев мизансцену на этажах бельведера, Соколов вдруг заметил, как в маленькой беседке-башенке на третьем этаже из-за спины папессы высунулся еще один тип. Но, едва заметив взгляд Соколова, персонаж шарахнулся прочь и быстро удалился вдоль балконной ограды.

Над крышей здания высоко в небе пылала комета. Она летела навстречу Луне.

Откуда-то шел раздражающий гул, как будто совсем рядом шумел прибой, но моря видно не было, а сам звук напоминал шипение радиопомех. Правда, едва Соколову удалось прислушаться, как он различил отдельные ноты печальной мелодии.

«Где же это я? Сплю ли?» – пронеслось в голове у Соколова.

– Ты в моих владениях, – произнес некто. – Годы я был скрыт от глаз людей и томился одной лишь мыслью, что все, кто верил в меня, все, кто ждал моих наставлений и подсказок, давно уже ушли в мир теней. Теперь же, когда ты освободил меня от скуки вечности, я помогу тебе обрести то, что ты знать не должен.

Фигура из башенки встала перед Соколовым. Это был раскосый индеец в одной набедренной повязке, несколько раз обернутой вокруг тела. Его косы были обмотаны вокруг головы наподобие венка, а сзади болтался небольшой хвостик, похожий на кисточку.

– Индеец? – удивился Соколов.

– Я могу быть любым. Но во мне ты видишь внешность последнего владельца, запечатленную в Изменителе. Это закон аппарата, знак которого ты тронул легкомысленно или мудро и тем самым привел в движение новую череду событий, которые, возможно, и не должны были происходить…

– Мне говорили, безделушка была подарком какому-то королю. Разве не его я должен был бы увидеть?

–Помнится, в Великий четверг перед началом пасхальной мессы король Карл V спросил у кардинала-регента, чего нужно остерегаться, получая таинственные дары язычников, и прелат молвил: «Встречи с дьяволом! Ведь лукавый часто меняет свои маски, являя нам тысячи ликов. Не проявив осторожность и ступив на путь погибели, ты познаешь, чем лоно Авраамово отличается от лона Люцифера». Он еще процитировал Святого Бонавентуру и Боэция, что-то там про юдоль скорби и страдания, но я опускаю эту заумь. Скажу тебе откровенно: при людях кардинал был дьяволофоб, но на деле чернокнижник и похотливый cortejo[35]. А его увещевания монарху – не более чем поза завистливого бесстыдника и интригана. Но правда и в том, что король, провозглашенный Знаменосцем Божьим, магистр ордена Золотого руна, совсем ошалел от чудес мексиканской земли. Ведь хитроумный Кортес принес в дар не только золото, но и невиданных райских птиц, священных ягуаров, мексиканских акробатов и уморительных карликов-лицедеев… Таких щедрых трофеев испанская держава еще не знала. Вот почему и кардинал-регент, и королевский казначей изысканными неправдами, а то и силой пытались отобрать у покорителя Мексики и Юкатана его волшебную мзду. Однако генерал-капитан Кортес был человеком с норовом, коварством и твердостью духа, иначе бы и не сокрушил тьму индейских королевств, в одном из которых в тайнике священной пирамиды до времени был укрыт Изменитель…

– А почему же всемогущий Изменитель не уберег индейцев от конкистадоров? – насторожился Соколов.

– Дни благоденствия усыпили бдительность могучих царей, уже искавших спасения не в мудрых советах Изменителя, а в наваждениях наркотических грибов и злаков.

Соколову показалось, что и его наваждению пора бы закончиться. Он простер перед собой и индейцем руку, желая смахнуть призрачную сцену. Но не тут-то было!

–Ах, ты мне не веришь!– воскликнул индеец.– Но свидетельницами разговора короля Карла и кардинала были фаворитки распутного регента: графиня Тленикс и дуэнья Зоренней. Опасаясь посмертных адских мук, император решил не гневить Творца. Он поручил оставить Изменитель у сопровождавшего аппарат индейского колдуна с рабским клеймом guerra[36] на плече. Живой трофей звали Семь Ножей, потому что он был орудием жертвоприношений, до того как попал в плен к конкистадорам и великодушно не был обезглавлен, как все его же прислужники.

После смерти жреца Изменитель навечно упрятали в катакомбах Золотой казны. Вот почему у меня индейское лицо.

Только здесь Соколов и заметил то самое клеймо guerra на плече жреца и подумал: «Если это так – с кем же в действительности я разговариваю?»

– Всего лишь с проекцией аппарата на реальность, не более, – ответил на его мысль индеец. – Так устроен Изменитель, который своими корнями вплетен в мироздание, а питается с незапамятных времен жизненной силой людей. Я только представительская часть Изменителя. Бельведер, эта видимая тобой беседка, – его внешняя часть. А сам аппарат, хранитель и анализатор всех вариаций для всех времен, состоит из прозрачных маятников и балансиров. Поэтому воспринимай меня только как активную часть ажурного целого.

– А кто тот, похожий на короля, что стоит на втором этаже беседки? – поинтересовался Соколов.

– Ах, этот? Безумный гордец, но отнюдь не король. Это алхимик Арродес. А этажом ниже не папесса, а Ангелита. Время их реинкарнаций придет через тридцать девять лет.

Соколов хотел еще что-то спросить, но индеец не дал ему раскрыть рот, дотронувшись пальцами до его губ.

– Времена благоденствия, увы, закончились. Ты будешь убит в ближайшие дни – посланцы смерти уже рядом, – предрек краснокожий оракул.

– Я в это не верю! Ты это точно знаешь? Но где доказательства? Где они? – возмутился Соколов и сказал сам себе: «Значит, я вижу это во сне».

Индеец поманил его, и они двинулись узким коридором, затем спустились по лестнице, обойдя невысокую каменную ограду, и уже с другой стороны поднялись к двери, которая вела в цоколь бельведера.

Индеец открыл замок и пропустил гостя вперед. Соколов оказался в зале, который делился парными арками на семь частей. Всюду сверкала позолота, а лунный свет проникал через три похожих на иллюминаторы окна. Факелы, укрепленные на колоннах, безбожно чадили. Потолок представлял собой вогнутый купол из ароматного кедрового дерева и был украшен медными звездами. На одной из стен имелись окна с закрытыми ставнями.

Посредине залы на цепях был подвешен огромный медный чан, в котором дрожала и билась на крупные капли лужа ртути.

Индеец дотронулся до чана рукой, и тот стал раскачиваться, а зеркало ртути зарябило. Но рябь оказалась не хаотичной. Она отбросила серебристый бегающий отсвет на ставни только одного из окон комнаты.

– Ты хочешь доказательств? Это в высшей степени справедливо, – заключил индеец. Он отворил ставни, и за ними оказалось окно 724-го номера отеля «Метрополь», где жили важные шишки из Москвы. – Доказательства? Ха! Изменитель имеет любые доказательства! А если нужно, то даже и сверхдоказательства! Они будут в сумке, которую ты завтра увидишь на столе у твоего московского знакомого Семенова, который придет за тобой.

Соколов подошел к окну, рядом с которым действительно стоял стол, на котором лежала сумка.

– О нет, уже не завтра, а послезавтра, – с этими словами индеец оторвал листок с табеля-календаря на столе, сменив 26 на 27 июля.

Он запрокинул голову, а потом опустил подбородок, и Соколов заметил, что его зрачки расширены. Жрец действительно что-то видел в этот момент. Он воздел перед собой правую руку, словно грозя кому-то или маня. От этого жеста Соколова охватила дрожь.

– Убийцы задержались в море из-за шторма, – пояснил одержимый индеец. – И едва не погибли во время налета итальянской авиации с Пальма-де-Майорки. Но решено было окончательно, что теперь корабль в темноте придет в порт Аликанте. А оттуда они приедут уже сюда…

С этими словами индеец резко схватил со стола сумку, вынул из нее пакет и подал Соколову.

– Посмотри в глаза злой истине. Она того стоит.

Соколов надломил сургучи с гербами и начал читать текст: «Строго секретно. Вам необходимо всеми силами усыпить бдительность Соколова. Не скупитесь на комплименты и лесть, чтобы под любым предлогом…» Но буквы вдруг стали расплываться, пакет зашипел, как пороховой порошок, и, вспыхнув, опалил пальцы.

– Не сегодня, – сказал индеец со злорадством ошарашенному Соколову, – но ради таких минут и существует Изменитель.

Огонь схватил рукав Соколова и побежал по пиджаку, от резкой боли он вскрикнул…

И вновь оказался в своей комнате. Он с подозрением взглянул на рукав – тот был цел, а рука невредима.

– Вот до какой усталости может довести преданность делу, – сказал себе Соколов.

Он помнил несколько случаев, когда от перенапряжения сотрудников охватывала мания преследования: им всегда что-то чудилось и мерещилось, что-то тревожило их даже тогда, когда для этого не было причины.

В комнате вновь горел свет, и все казалось таким же, как и до этого видения: на столе была призма со знаком вечности и идол с пустой полостью в животе. Соколов вставил призму в тело фигурки, положил божка в карман пиджака, а сам ушел в соседнюю комнату.

Там его ждали кровать и стоявший в рамке на тумбочке снимок – портрет его жены и дочери…

Конечно, он не поверил своему наваждению.

С чего бы это?

Он посчитал его следствием напряжения последних дней и просто махнул рукой на экзотическую галлюцинацию или видение. Ведь кто был этот индеец? Скорее всего, настоящий призрак, из тех, что живут и сегодня в старых испанских домах. Скорее всего… Скорее…

1977 год, Москва.

Мосфильмовская, 1

Флейта звучала предельно таинственно и ангельски. Она будто рассказывала неспешно разворачивавшуюся мелодию, извиваясь на поворотах музыкальной темы. Переливы напоминали классику, но какую, сказать было трудно. С флейтой спорил рожок, наполненный печалью и усталостью доброго пастыря. Его голос, интимный и близкий, звучал совсем в другом, закатанном в паутину времен пространстве. Меняя тональности, инструмент замирал, пропуская партию флейты и, переждав, снова входил с ней в пикировку.

Это был диалог инструментов, раскрепощенных и вместе с тем настороженных, боящихся самого звучания. В развивавшемся соперничестве появлялись параллельные движения мелодий, а когда этот диалог становился максимально чувственным, инструменты сливались в общем ритме. Финальную гармонию крушили литавры, а волны резкого всплеска тонули у дирижерского пюпитра.

Автор, окаменев над раскрытыми нотами, почти не дирижировал. Только иногда он встряхивал акценты, указывал что-то кому-то из музыкантов – и тогда краем глаза оценивал реакцию Толика, сидевшего среди оркестрантов и сосредоточенно наблюдавшего происходящее. Он примостился как раз между дирижерским пюпитром и флейтистом и каждый раз, когда вступала флейта, блаженно задирал подбородок.

Как только репетиция закончилась и музыканты пошли на перерыв, композитор, обернувшись к Толику, спросил:

– Что думаешь?

– М-да, – только и сказал впечатленный Толик и передал Эдисону диск Боба Дилана «Времена меняются».

– Откуда такая роскошь?

– Своровал у одного коммунистического фанатика, что приходил к нам на студию… – выпалил Толик и добавил уже совершенно академично: – Значит, все, что я тут услышал, – исключительно для того, чтобы оформить начальные и конечные титры фильма для детворы?

–Голоса, которые рождает космос, я расшифровываю флейтой и рожком. Ну а расшифровывая, иногда тонально и мелодично передаю поклоны Ксенакису[37], Мессиану[38], Варезу[39].

– Боже мой, как эта музыка далека от идеалов социалистического реализма! – съязвил Толик. – Ну зачем он нужен – этот шум вместо музыки?

– Я тоже об этом подумал, – согласился Эдисон.

– Вообще, знаешь, весьма ярко, – восхитился Толик. – А что будет еще в музыкальном оформлении детского фильма?

– Русский фольклор в исполнении ансамбля Покровского. Оцени, как я тут развлекаюсь.

– Мне бы тоже хотелось так жить! – воскликнул Толик.

– А я хотел бы обсудить с тобой вот что, – загорелся Эдисон, – у меня есть одна идея для твоего бархатистого, с низким тембром голоса. Он может быть очень сильной краской. Ты ведь прочтешь мне каноном в квинту?

– Конечно.

– Недавно, играя на фисгармонии, я стал понимать все совершенно в другом ключе. Наверное, Мессиан начинал с того же, когда садился за орган. Такой опыт оказался волнующим и почти магическим. Когда начинаются движения руками и ногами, сидишь в этом инструменте, словно паук, изготавливая вселенную, а не музыку. Орет со страшной силой этот орган, а у тебя много клавиатур! И ты понимаешь, что музыкальная машина окружает и порабощает тебя. Ты становишься ее роботом внутри вселенского чрева мелодии. В этих фугах на фисгармонии есть сдвиг во времени и в тональности, необходимый для многих голосов у органа, и вот тогда я подумал об особом ходе. Зачастую сочетания нот во времени вызывают диссонанс. Гармония в моем случае не самое важное. Она проигнорируется структурностью и увеличением. И в этом поможет эксперимент с голосом и речитативом – сдвиг во времени, наложение одного голоса на другой. Трюк прост, максимально чистая магнитофонная запись обескуражит зрителя, источник звука будет для него незрим. Родится тонкая иллюзия, будто живой голос вырывается из потустороннего пространства. Первым прозвучит твой низкий голос на ноте соль, с опозданием второй голос на более высокой ноте ре, и снова с опозданием третий – на ля.

– Ступени времени? Обманчивая иллюзорность? Я слушаю тебя и думаю, что это какая-то кабалистика. Сдвиги и потусторонний мир… Додекафония, атональность, хаос. Ну разве это не чернокнижие и еретизм? – напирал Толик.

– Порядок вреден музыке. Она ведь рождается из звука, а звук – провокация времени и пространства. Внутренний дискомфорт наступает оттого, что вокруг много порядка. Он вызывал дикое подозрение и у любого нормального существа провоцирует протест. Нет-нет-нет! Стоп-стоп-стоп! Эта музыка сразу отрубает тебя от радио и от газеты и направляет сознание в состояние свободы от структур, которые тебя окружают. Я начинаю брать шум дождя и задаю себе вопрос, как нормальный человек: это же тоже музыкальные звуки?

– Ты просто собираешь звуки согласно со внутренней структурой и лепишь из них что-то. Но правы и те в Союзе композиторов, кто тебя обвиняет: эти произведения искусства создаются аристократами для аристократов. А что с этого получит фрезеровщик или штукатур? Что получат люди на колхозном току или механизаторы целинных земель?

– Мне жаль фрезеровщиков и штукатуров, – сказал Эдисон. – Жаль, потому что для пролетариев у меня ничего нет.

– А что это за партитура? Что за вещь? – оставив иронический тон, поинтересовался Толик.

–Написано для одиннадцати инструментов и голоса. Принцип прост: столкновение порядка и хаоса. Почти так же, как пирамида майя, созданная великими архитекторами и математиками для безумных жрецов. Партитура долго вызревала, навеивалась совсем неочевидным литературным источником – поэмой Габриэллы Мистраль[40] «Цветочные войны». По правде говоря, она посвящена индейским обрядам военных жертвоприношений, культу Солнца. Поэтому нужны особые приемы озвучивания текста…

– Чему-чему посвящена?

– Да, культу Солнца и Богу детей Тонакатекутли… Причудливо, трудновато выговорить, но в этом что-то есть от звуков космоса, от мрачных обрядов…

– Я где-то уже слышал это имя.

– Наверное, у вас, в редакции Иновещания? Приходил какой-нибудь индеец-коммунист и рассказывал легенды. Правда, у них всегда кровавый финал, жертвоприношения и прочее. Они ведь верили, что миру для существования необходимы многочисленные жертвы, что только кровь кормит космос…

– Нет, индейцы пока к нам не приезжали. Это я не там слышал. Но где?

Толик задумался и вдруг вспомнил подслушанный разговор тестя и Фитиля. Это совпадение его поразило.

– Ну что же, тогда я должен сказать тебе, что вся моя затея…

Толик уже не слушал рассуждения Эдисона, а с подозрением рассматривал зал тон-студии Мосфильма: огромный киноэкран, ряды пюпитров и стульев, дирижерский помост. Но особенно странно смотрелась застекленная и отделенная от зала окном рубка звукорежиссера: там не было света, она пустовала. Но черный прямоугольник окна притягивал взгляд Толика, и он не мог сказать почему.

Пространство за стеклом внушало нервное чувство присутствия неизвестного, кого-то, кто преднамеренно напоминал о себе, подавая импульсы из-за стеклянной прозрачной перегородки у пульта звукорежиссера. Теперь это неявное существо возникало в намеках, в недосказанности и даже в прямых напоминаниях. Сущность пронизывала зал и адресовала акценты именно ему. Но почему? (Я очень хорошо помню этот момент во время нашего разговора на лоджии в Гаване. Тогда Толик осекся, посмотрел на меня смущенно и спросил: «Вы не считаете меня сумасшедшим?» Я сказал: «Нет». И он продолжил.)

– А давно тебе пришла в голову эта идея с опозданиями и квинтой? – спросил Толик композитора.

– Вчера, когда в Москву приехал знакомый дирижер с Чикагским оркестром и мы обсуждали наши планы, он рассказал о том, что был в Мексике и там слышал историю о Боге детей. А что, собственно?

– Мне хотелось кое-что проверить, – сказал Толик, – иногда так бывает. Кажется, что это, ну, что-то типа дежавю.

– Составлена программа ежегодного концерта Domaine musicale во Франции. В этом году исполнят произведения лишь трех авторов: Веберна, Эдгара Вареза и меня. Там состоится первое полное исполнение «Цветочных войн» за пределами СССР. Ведь я тебе, кажется, говорил об этой вещи? – настаивал Эдисон.

«А может быть, у меня шизофрения и события последних дней и выходка в музыкальной редакции – это следствие распада личности, – думал Толик, – и здесь ни при чем какой-то там… Тонакатекутли…»

Тяжелая дверь в студию резко отворилась, и порыв ветра опрокинул все пюпитры в зале. Толик с удивлением оценил это событие, которое раньше бы даже и не отметил. Он решил собрать партитуры.

– Не подбирай, музыканты сами разберутся, – сказал Эдисон. – А то уходят курить, а дверь плотно не закрывают, вот и получается сквозняк.

– Сквозняк? – удивился Толик. – А откуда здесь сквозняк?

– Старая советская система, еще при Сталине делали этот зал и как-то так спланировали, что здесь всегда сквозняк.

Эдисон пошел закрывать дверь, но, не доходя до нее, обернулся.

– Ты чем-то расстроен, испуган?

– У меня был разговор с одним кошмарным неврастеником – короче, с моим тестем…

– А, старое сталинистское чудовище… – посочувствовал Эдисон.

В этот момент дверь с грохотом закрылась.

– И еще меня выперли с Пятницкой, – признался Толик.

– И как будешь теперь жить? Хочешь, я поговорю с Инцкирвели и ты станешь его секретарем? Ему сейчас такой очень нужен. Он же готовится к премьере «Красного Октября», и цековские бонзы со Старой площади замучили его инструкциями…

– Ну, если ты мне дашь рекомендацию, я буду рад и такому повороту судьбы, – сказал Толик и обернулся на черное прямоугольное окно звукостудии.

Толик вышел из проходной Мосфильма и решил не дожидаться троллейбуса до Киевского, а поймать такси. На его счастье, у остановки притормозила «шкода» и девушка за рулем спросила:

– Вам куда?

– До вокзала, – ответил Толик, и они поехали за трешку.

– Вы работаете на Мосфильме? – поинтересовалась блондинка.

Возможно, если бы девушка была потусклее, Толик сказал бы правду, но он решил сказать: «Да».

– А кем, если не секрет?

– Я композитор. Сейчас пишу музыку для чудесного детского фильма «Аленький цветочек». И столько, знаете, проблем с этими бездельниками-оркестрантами. А мне ведь нужно побыстрее все закончить и уехать на фестиваль в Дармштадт.

– Там будет премьера «Аленького цветочка»?

– Да ну что вы! Смеетесь? Там будет исполняться моя оратория «Цветочные войны» в жанре микрохроматической музыки.

– «Цветочные войны»? Как интересно! – включилась девушка. – Это, наверное, уже по Гансу Христиану Андерсену?

И тут уже Толик начал врать в открытую. Он прямо из воздуха и рассказов Эдисона слепил себе фантастическую судьбу и ошарашил шофершу каскадом достижений. Его монолог был смесью самолюбования, желания блеснуть фразой и желания соблазнить девушку прямо сейчас, прямо здесь спровоцировать ее к немедленной близости. Она была просто потрясена. А Толик был потрясен своим перевоплощением, и так сильно, что, только когда они подъехали к Киевскому, он спросил:

– А как вас зовут-то?

– А зачем вам? – насторожилась шоферша.

–Сходим в Дом композиторов или в Консерваторию на концерт Рихтера[41], – предложил Толик.

– Света, – ответила красотка и сама пролепетала цифры телефона, а затем добавила: – А ты занятный. Давай посмотрим друг на друга поближе.

– Расстояние обсудим при встрече, – ответил он и вышел у башни Киевского вокзала.

Секс был для Толика вожделенным искушением. А стратегией он владел головокружительно. Еще до знакомства с Кармен он влюбился в известную теннисистку. Их роман развивался так стремительно, что она пригласила его на дачу, чтобы познакомить со своей сестрой и еще не достигшей сорока мамой.

В тот воскресный день, пока невеста хлопотала на кухне и звонила подругам, Толик, гулявший в саду, сумел «уговорить» и маму, и сестру. Потом, когда они вчетвером пили чай в садовой беседке, вся их болтовня была пропитана смыслами, которые были полностью доступны только Толику, и он переглядывался со всеми.

(В гаванской беседе мы с Толиком достигли предельной откровенности. И тому способствовал ром, принесенный Эмилио. И тут надо сказать, что каким-то образом моему визави удалось восстановить туманные страницы из темного прошлого тестя и Блэкстона-Соколова, поэтому в истории и возникает его странный образ.)

1937 год. Валенсия.

Отель «Метрополь», Calle Xativa, 23

Утром Соколов попросил у Эйснера ключ от пустого 724-го номера, который он видел накануне, как он предполагал, во сне.

Войдя в комнату, он внимательно осмотрел стол, но ничего особенного не нашел. Стол как стол. Он уже хотел было уйти, как вдруг заметил дату на табеле-календаре. Это было завтрашнее число – 27-е. Как после того, как индеец оторвал листок.

Соколов насторожился, но трезвый довод привел его в чувство: это всего лишь лист календаря на завтрашнее число. «А где же предыдущий листок?» – задумался Соколов и увидел его в корзине: туда его и бросил индеец из сна. Мало ли, почему этот листок мог оказаться в корзине, рассудил он и, вынув его, вновь вставил в зажимы табеля-календаря.

Он вышел в коридор и увидел идущего ему навстречу заместителя, Наума Эйснера.

– Александр Михайлович, – сказал тот, когда они поравнялись, – сегодня из Марселя должен был приехать Семенов с двумя сотрудниками, но вчера был шторм, а потом налет с Майорки. Они задержались. Придут в порт Аликанте только ночным рейсом, так безопаснее.

– Зачем ты напоминаешь мне об этом? – спросил Соколов, и опять в голове пронеслось то, что говорил ночью индеец: «Берегись, они будут здесь завтра!»

– Разве я вам об этом говорил? – удивился Эйснер.

– Прости, это было в шифротелеграмме, – соврал Соколов (ведь он же не мог сослаться на индейца) и вернул Эйснеру ключ.

– А вам не кажется, что этот приезд может быть тревожным знаком? – прошептал Эйснер.

Они обменялись выразительными взглядами, и Соколов, подмигнув, предложил Эйснеру идти за собой. Они поднялись на лифте, прошли в сад на крыше, где в кадках стояли кипарисовые деревца и кустики самшита. Соколов нервно закурил, пуская дым в сторону сидевшего на козырьке соседней крыши бронзового феникса, уносившего на своем крыле торжествующего Ганимеда[42] с воздетой вверх рукой. Этот чугунный кудлатый самец раздражал своим торжествующим высокомерием. И хотя отсюда открывались и панорама проспекта, и арена для быков, и фасад Северного вокзала, все же взгляд его возвращался к скульптуре. Древний город многих башен тихим шумом навевал атмосферу угасшего величия, и потому тень Ганимеда казалась Соколову слишком многозначительной, слишком выспренной и навязчиво-карикатурной. Он даже подумал, что таким вот Ганимедом выглядело его недавнее самомнение.

Эйснер же мялся, опустив глаза.

– Вам нравится эта статуя? – пролепетал он, заметив, что Соколов смотрит на нее. – По просьбе Ганимеда Зевс временно помешал грекам захватить Трою…

– Неужели мы поднялись сюда, чтобы чесать языками о прекрасном? – взорвался Соколов. – Говори начистоту!

– Вы же знаете, ну, точно знаете, – тихо затараторил Эйснер. – Теперь же многих отзывают в Москву, и они там пропадают и нет никаких известий. Это уже много раз так было. Как с командармом Богомоловым. Как бы Семенов не стал вашим… Ну, вы понимаете кем.

– А ну-ка стоп!!! – обрезал Соколов. – Я чист перед партией и не боюсь ее суда, пусть даже самого жестокого. Я столько сделал для нее, стольким пожертвовал. Почему ты, Наум, решил, что он едет за мной? У тебя панические настроения. Прекрати истерику. Тебе бы отдохнуть пару деньков на море в Сагунто. Там захолустная идиллия, пляж…

Но Эйснера эти слова не успокоили.

– Будьте осторожны, – предупредил он, – мне бы вас не хотелось потерять.

Соколов кивнул заму, а сам подумал: «А может, и развязка моей глупой истории будет отсрочена, если мой Ганимед попросит моего Зевса?»

Теперь перед ним стали проступать знаки, которых он раньше не замечал, древние мифы стали говорить только о нем, аллегорическая скульптура была иносказанием его опасности, индеец со знаком войны на плече предостерегал его. Все векторы потусторонних мифов указывали на него. И только на него.

Наутро Соколов поехал в лагерь интернациональных бригад в Альбасете, чтобы отобрать агентов-диверсантов. В город добрались еще до полудня, и он направился на полигон, что на той самой арене для быков, которая в его памяти была связана с историей убийства Кармен влюбленным тореадором, рассказанную Проспером Мериме.

Заботы отвлекли Соколова от размышлений о визите Семенова, так что день прошел незаметно, а обратно в Валенсию пришлось отправиться только к вечеру следующего. Он, конечно, хотел приехать пораньше и лечь спать, так как знал, что Семенов уже в городе, а этот визит обещал быть неприятным. Волей-неволей они бы встретились и неминуемо вернулись к тому московскому разговору и к ситуации с Войтовой и его назначением, которое по отношению к Семенову выглядело некрасиво. Да просто отвратительно.

Солнце клонилось к закату, когда шофер вывел машину на шоссе, окаймленное однообразным пейзажем бесконечных оливковых рощ и рисовых полей. Дорога не изобиловала поворотами.

Соколов вспоминал все, что было ночью. Он мог бы отмахнуться от экзотического сна и образа индейца, но чутье не давало расслабиться. Своему ремеслу он был благодарен именно за это животное яркое чувство, о котором он, может быть, и не узнал бы никогда, будь он человеком гражданской профессии.

Но еще хуже было то, что у него начался приступ агрессии, едва Соколов вспомнил разговор с Эйснером. Он стал нервно подергивать сжатым кулаком и бить им по обшивке сиденья. Чтобы снять неприятную нервотрепку, Соколов вынул из кармана фляжку фундадора[43] и глотнул. Потом взялся за просмотр валенсийской газеты, но, не найдя ничего путного, задремал.

Его разбудил звон стекла. Водитель резко затормозил.

Соколов встрепенулся и закричал: «Как едешь?!» Но когда шофер указал ему на пробитое пулей лобовое стекло, впал в ярость, снял с предохранителя «вальтер» и, выскочив из машины, пошел туда, откуда, как вычислил, стреляли. Шофер от неожиданности остолбенел.

Соколов бесстрашно шел вперед, пристально оглядывая кусты и камни.

Услышав легкий шорох, он мгновенно повернулся и стал стрелять, пока не кончилась обойма. Потом он хладнокровно вставил новую. В этот миг из-за камней метнулась и побежала фигура. Соколов бросился было преследовать неизвестного, но человек юркнул в кусты и исчез.

– Что ж ты, валенок сибирский, меня не прикрыл?! – возвратившись к машине, орал Соколов на шофера.

– Виноват, растерялся – все ведь случилось так быстро.

Тогда-то Соколову и пришла в голову мысль о Балтасаре, так как его водитель оказался слишком робким. Но на подъезде к Валенсии Соколова охватил страх за жену и дочь. Он понимал, что все еще в шоке после стрельбы на шоссе. Свое геройство Соколов теперь осуждал: ведь он мог просто погибнуть. И что было бы с его семьей?

Индеец – вот кто оказался прав!

Когда машина подкатила к отелю, на крыльцо выскочил взмыленный Эйснер.

– Приехал Семенов! – выпалил Наум. – С ним еще два человека. Говорят, что надо с вами что-то обсудить. Весь день сегодня ходят по отелю и вокруг него, чего-то шушукаются.

Соколов кивнул.

– Хорошо. Обсудим. А где поселили Семенова?

– В 724-м номере.

– Хорошо. Мы переговорим с ним за ужином в ресторане. И еще, Наум, распорядись, чтобы в номере Семенова всегда стоял букет живых цветов.

Эта фраза была условным знаком и означала постоянное прослушивание номера. Соколов рассчитывал, что ушлый Семенов сразу раскусит маскировку микрофона и посчитает ее предупреждением: не распускай язык! Ведь он мог бы растрепать про ту неприглядную историю с Войтовой, причем в сердцах, в знак мести за сорванную командировку, и она бы ушла в Москву как напоминание руководству.

В номере Соколов принял душ и, освежившись одеколоном, во фланелевых белых брюках и шелковой рубашке вышел к ужину в ресторан. Он был без пиджака и потому всем был виден висевший на поясе в замшевой кобуре «вальтер» калибра 7,65.

Но, несмотря на полную открытость, в специально пристегнутом с внутренней стороны брюк тайнике, в ножнах из тонкой и прочной замши висел и короткий острый нож. Так было спокойнее.

На маленькой эстраде ресторана оркестрик играл танго «Кумпарсита», и пронзительный бандонеон[44] щекотал нервы. Прилизанный бриолином официант в длиннополом накрахмаленном фартуке принес Соколову то, что тот заказывал каждый вечер: яичницу, кофе и пачку «Лаки Страйк». Соколов принялся за еду.

В этот момент в холл ресторана и вошел Семенов. Они улыбнулись друг другу, и Семенов по-свойски, хотя его и не приглашали, сел напротив Соколова.

– Знаешь, Саша, ты в Москве герой, – заговорил тот предельно доверительно. – Серьезно, когда тебя наградили орденом Ленина, твой портрет вывесили на Доске почета, а рядом – ту передовицу из «Правды», где было написано: «За особые заслуги в деле борьбы с врагами трудящихся наградить орденами Союза ССР». Ну, все в главке, конечно, знали, что это за переправку испанского золота. И твой псевдоним стоял первым. Понятно было, что это ты. А кто же еще-то?

Соколова эти слова очаровали. Он даже представил, как Слуцкий самолично вывешивает газету на Доску почета в большом холле с колоннами на первом этаже.

– А что Слуцкий?

– Он считал, что поступил правильно, послав тебя, а не меня… Ты не думай, я зла не держу, – продолжал Семенов. – Я понимаю, что Слуцкий поступил разумно, по-товарищески. Тебе нужно было уехать. Но согласись: во многом ты виноват сам.

– Я себя за это каждый день корю, – честно признался Соколов. – Проявил слабость. А не должен был. Все вышло самым печальным образом. Но, видимо, судьба.

Семенов излучал доброжелательность. Он был тоже искренен. Соколов даже стал укорять себя за излишнюю подозрительность.

– А ты надолго? – спросил он гостя.

– На неделю, а потом обратно, через Париж, – пояснил Семенов. – Там будет одно поручение. Позже его и обсудим с тобой… Но не сегодня.

«Индеец! – снова и снова в голове крутилось это слово, не давая Соколову расслабиться. – Индеец обо всем знал… А если все же поверить? Если все не так, а иначе? – размышлял Соколов, наблюдая за Семеновым. – Если он по мою душу? Если все тут спектакль, как с Богомоловым? Одна сплошная ложь».

– Ты один приехал? – поинтересовался Соколов.

Семенов смерил его взглядом.

– С двумя ребятами. Времена серьезные, нужны охранники.

«А не они ли на меня напали?» – подумал Соколов и сказал уже вслух:

– Да, тут всякое случается. Надо быть осторожным. Я, например, даже сплю, сняв пистолет с предохранителя. Может быть, это и чересчур, но, согласись, зато спокойнее.

Семенов машинально кивнул.

Спустя час Соколов увидел и двух спутников Семенова в самом центре Валенсии: они что-то обсуждали с шефом на крыльце телеграфа на площади Мэрии. Все трое стояли во внутреннем пространстве под козырьком крыльца, у одной из медных русалок, держащих в руках фонари.

Соколов пришел туда в сопровождении двух немецких коммунистов-автоматчиков. Они остались на самом пороге и проводили шефа взглядами до входа в центральный зал.

Когда Соколов прошел мимо Семенова и его сотрудников, они тут же умолкли. Но как только он удалился в центральный зал, снова продолжили оживленный разговор. Соколов скоро вышел к ним и, краем глаза наблюдая за Семеновым и его людьми, опустил корреспонденцию в стоявший тут же медный ящик с надписью Urgente[45]. Заметив это, Семенов спросил:

– Ты посылаешь корреспонденцию обычной почтой?

– Какую-то да. Это личное письмо до востребования.

– Лучше этого не делать, – посоветовал Семенов.

– Я это учту, – равнодушно ответил Соколов.

Спутники и Семенов переглянулись. Потом тот, спохватившись, представил их как Теодора и Сержа, сказав, что они приехали на инструктаж интернациональных бригад в Альбасете. Что вроде они даже и не из Союза вовсе: один русский эмигрант, а второй так даже совсем македонец. И что у них в Альбасете будто бы какое-то очень уж важное дело. Там им нужно будет побыть часок-другой, но только если ситуация обострится, а остальную командировку они проведут исключительно в Валенсии.

– Сходите на пляж, это недалеко от порта, – посоветовал Соколов.

Семенов и его спутники переглянулись.

– Конечно, сходим, – согласился Семенов и вновь обменялся взглядами с Теодором и Сержем.

Потом Семенов предложил организовать совещание и познакомить Соколова с неким русским летчиком из Парижа, тоже эмигрантом, который теперь будет пилотом их моноплана и станет летать туда-сюда, куда скажут. Собственно, его они и поджидали на крыльце телеграфа.

– У меня есть Луис Бланко, но если вы считаете…

– Его предлагают попробовать, он из русских эмигрантов… И потом это очень удобно.

Соколов был не против встречи, но предупредил Семенова, что в любом случае будет не один, а со своим верным Балтасаром. Уже уходя, он услышал обрывок диалога Семенова и Теодора, прошептавшего:

– Он говорил про пляж. Неужели он знает о Мерседес?

В ответ Семенов буквально зашипел:

– Прикуси язык!

Едва Соколов вернулся в номер, как раздался телефонный звонок из Перпиньяна. Жена нервно сказала:

– Приезжай, Вере очень плохо!

Он вылетел на улицу и, вскочив в автомобиль, помчался на север, к французской границе. Сумасшедшая гонка почти ослепила его – он не видел ничего, кроме указателей километров, и прозрел только на французской границе, когда таможенник осматривал багажник автомобиля. Потом Соколов отключился и только у отеля, где жили жена и дочь, пришел в себя и буквально вбежал на крыльцо.

Соколов ворвался в номер. У постели Веры врачи обсуждали приступ, что-то говорили о кризисе и о легкой форме эмфиземы, выписывали какие-то лекарства. Эта научная болтовня немного успокоила его. Только тогда Соколов вышел в гостиную, где сидела отрешенная жена.

Врачи тоже вышли в гостиную, и ревматолог пояснил, что сейчас болезнь отступила. Но только отступила – это отсрочка, которая может быть дольше или меньше, однако финал этой драмы хоть и не быстр, но неизбежен. Соколова устраивала и отсрочка: он просто хотел, чтобы его ребенок жил.

Он не смог успокоиться. Мысль о неизбежной потере дочери, которая может произойти в любой момент, свербела в голове, сбивала с толку его, привыкшего подчинять любую чужую жизнь себе. А теперь вот так просто возникло нечто за гранью его воли, вне компетенции его усилий.

1977 год. Москва.

Арбат, 43

Очевидно, Балтасар о многом не рассказал Фитилю. Да и должен ли был? Он ведь кое-что знал о Соколове, о чем, конечно, и не собирался писать в общий отдел ЦК. Но если вдуматься: что бы он им написал? Что бы он им сказал и вообще – поверили ли бы они этому? Не сочли бы его выжившим из ума? Да, он кое-что и приберег для самого последнего момента.

К примеру, в старом коленкоровом альбоме было фото от 1 мая 1937 года, когда Соколов, Эйснер, дон Балтасар и несколько других товарищей собрались за общим столом. Тут были и лучшее розовое вино, и сыр, и даже колбаса «собрасада», похожая по вкусу и на паштет, и на сыр, тут были и разные гостинцы, привезенные Соколовым из Парижа. А сама эта встреча, имевшая, казалось бы, очевидную причину – праздник международной солидарности трудящихся, – была на самом деле посвящена несостоявшемуся покушению на шефа.

Однажды Соколов вызвал Балтасара в отель на встречу с летчиком моноплана, о котором говорил Семенов. Испанец вошел по неосторожности без стука и застал шефа с золотой призмой в руках.

Балтасар оценил, как перепугался Соколов, и даже заподозрил, что золотая вещица досталась тому неправедным путем. Он часто потом вспоминал глаза шефа в тот момент, но что все это означало, понял только много времени спустя.

Вряд ли ему тогда был известен подлинный смысл Изменителя, и уж тем более он не знал о переговорах, которые вел Соколов со странным аппаратом. Но вот тогда, глядя со стороны, он даже подумал, что его идеал погружается в сумасшествие.

Впрочем, 1 мая размышления и догадки Балтасара были прерваны событием в высшей мере запредельным. А начиналось все просто: в кабинет Соколова вошел Эйснер, а с ним человек в полевой офицерской форме, но без знаков различия. Наум представил его как русского летчика-эмигранта. Дон Балтасар отметил, что на поясе у неизвестного висел советский револьвер.

Соколов сделал знак, и испанцу пришлось отойти вместе с Эйснером в сторону: получалось, что их шеф должен был поговорить с незнакомцем о чем-то весьма щепетильном и, значит, очень секретном. Их беседа вначале была обычной, сухой, полной намеков и междометий. Кажется, Соколов засомневался в пилотных качествах эмигранта и выражал гостю недоверие. И все шло более или менее мирно, как вдруг Балтасар отметил, что эмигрант и Соколов уже о чем-то эмоционально спорят, да так, что Соколов воскликнул: «Ого!»

И вот тогда неизвестный воскликнул:

– Так вы хотите сказать, что я лгу? Вы это хотите сказать?

Соколов опешил. Он явно не ожидал такой сильной реакции.

– С чего вы взяли? – примирительно спросил он.

Но в ответ прозвучало:

– Я вам этого не прощу!

Балтасар, словно во сне, увидел, как эмигрант выхватил из кобуры тот самый пистолет и наставил его на Соколова. Раздался выстрел, и пуля пролетела мимо.

Балтасар прыгнул к эмигранту, сильным ударом выбил пистолет из рук гостя, но второй выстрел все же раздался, пуля попала в створку гардероба. В следующий момент уже Соколов выхватил свой «вальтер» и трижды выстрелил в гостя в упор. Тот был сражен наповал и рухнул посреди комнаты. Из-под спины потекла кровь.

Разгоряченный Соколов встретился взглядом с Балтасаром и Эйснером.

– Его пуля пролетела мимо! – возбужденно воскликнул Соколов и указал на отверстие в верхнем деревянном бордюре гардероба. – А теперь угадайте: кто мне посоветовал этого летчика? Ну?

– Неужто Семенов? – испугался Эйснер.

– Не будем на этом заострять внимание, – продолжал Соколов. – Посчитаем досадным совпадением, неизбежным на любой гражданской войне, не так ли, Балтасар? К чему нам скоропалительные подозрения?

И в тот момент Балтасар заметил, что рука Соколова задрожала и опустилась в карман пиджака. Он что-то сжал, но сжал так, как будто это было рукопожатие.

– Ну что ж, это доказательство сильнее любых других, и, стало быть, индеец, ты прав. Все ходы можно расписать, но останется же хоть что-то для импровизации, – прошептал Соколов с какой-то странной интонацией.

– Вы с кем говорите? – поинтересовался Балтасар.

Соколов вздрогнул и оглянулся.

– Я говорю с тобой, Балтасар. Наум, распорядись убрать тело. Скоро придут машинистки и переводчики. Мне нужно еще поработать. Поспеши… Этот человек должен исчезнуть, как будто он и не приходил. Просто его здесь не было. И кровь сотрите начисто, сегодня тут будет много посетителей. Его же никто из вас не видел? Ведь так?

– А что же сказать Семенову? – поинтересовался Эйснер.

– Скажи, что мы совершенно напрасно его прождали, хотя это ваша креатура, товарищ Семенов. Так и скажи ему, Наум. И еще – скажи, что это странно все. Очень странно!

Эйснер с удивлением посмотрел на Соколова, а тот добавил:

– Я хочу кое-что проверить. Сделай так.

– А я ведь вам говорил, – проронил Эйснер.

– Наум, – мрачно произнес Соколов, – пока еще ничего дурного не случилось, кроме, конечно, этого трупа и пуль, что пролетели мимо.

– А если случится? Если бы не Балтасар…

Оба обернулись на Балтасара.

– Если бы… – согласился Соколов.

Неожиданно тесть сменил гнев на широкую милость, что было у него в порядке вещей, как у любого искреннего психопата. Он сам приготовил Толику кофе и сказал совершенно сердечно:

– Прости меня, старость делает людей нервными, как, впрочем, и глупости родственников.

Эта перемена в доне Балтасаре так поразила Толика, что он долго не знал, что и сказать, а потом лишь пробормотал:

– Спасибо за кофе, Балтасар.

Они молча сидели, пили кофе и думали каждый о своем, пока Толик не решился сказать:

– Я рассчитывал, что застану Кармен дома.

– Ты с ней разминулся буквально на пять минут. Она уехала к старухе Павловой по делам. Она могла бы и тебя взять с собой, но ты облил эту лучшую актрису Вахтанговского театра своим критическим пасквилем… Помнишь ту статейку в журнале «Театр»? Как она называлась – «В чужом пиру похмелье»?

Толик, ставя кофейник на плиту, сообщил:

– В библиотеке спецхрана у нас на радио я читал в испанском журнале статью, где излагалась такая версия: в Гражданскую войну воевали те, кто хотел сделать Испанию свободной и процветающей национальной страной, против тех, кто хотел сделать Испанию советской социалистической республикой.

– Это фашисты Франко про меня и моих товарищей. Что можно ждать от врагов? Но ко всему прочему… Знаешь, Толя… Поехали со мной в типографию «Известий», – сказал дон Балтасар. А зять понял: что-то будет.

Тесть водил ГАЗ-21 черного цвета, с блатным номером с буквами «меч», который ему устроил всемогущий Комитет.

Они вышли во двор, дон Балтасар юркнул в машину, завел мотор.

– Значит, тебе интересно мое прошлое?

– Ну да.

– А я-то думал, что нет, – съязвил старикан. – Подслушивать-то нехорошо.

Толик понял, что тесть вычислил его трюк со стетоскопом, и решил пойти напрямую:

– А кто этот Соколов?

Тесть не ответил. Он сосредоточенно вел автомобиль и, только повернув на Садовое кольцо, сказал:

– О Соколове говорили с уважением, потому что для испанцев человек, который без разговора может вынуть из кармана пистолет и шлепнуть тебя на месте, – это человек номер один.

Они переглянулись.

– Он был представительным и образованным, мудрым, ярким, но имелись люди, которые ему вредили, – продолжал дон Балтасар.

– Его пытались убить?

– Не только. С ним поступили гораздо хуже: сделали его поро. Я даже знаю кто: Хименес – Серебряная Голова, который потом все и рассказал про нас фашистам. И про него, и про меня. А мы этому Хименесу доверяли. Впрочем, возможно, дело здесь не столько в предательстве, сколько в той самой серебряной скобке, которая сделала его немного чокнутым.

– А что это такое – поро? – заинтересовался Толик.

– Ты не знаешь, что такое поро? – удивился тесть и презрительно хмыкнул: – И моя жена считала тебя испанцем?

– А вот представьте…

– Испания, как и Россия, наполовину Европа… а наполовину Африка, – принялся рассуждать тесть. – Андалусия-то ведь почти что Нигерия. У испанцев есть черная кровь. Немного. Но эта кровь может лишить нас рассудительности.

– Я это давно понял, – съязвил Толик.

– Настоящий испанец уже в десять лет начинает делать поро своих врагов. Обычно их можно слепить из глины, выстругать из дерева, но в городе для этого сгодится пластилин. Лучшее поро – это тряпичная фигурка. Сделав фигурку, тебе достаточно будет прилепить ей на мордочку фото своего врага или написать его имя. В поро вставляются волосы, ногти или зуб того, кого надо погубить. А потом ты берешь шило и начинаешь медленно, с особым удовольствием втыкать его в сердце, в глаза, в пах. Всюду, где это причинит максимальную боль. Если начальник не мил, коллектив создает его поро – и, глядишь, он уже и не жилец. Почему так происходит, я не знаю. В Испании мастеров поро сотни тысяч. И есть среди них настоящие виртуозы, они прокалывают не само поро, хуже: они умеют прокалывать его тень. Представь себе! Это опасные мерзавцы. Хуже троцкистов и фашистов, вместе взятых. И я до сих пор думаю, что, если бы не поро Хименеса, ничего страшного ни со мной, ни с Соколовым не произошло бы. Вот потому-то я и считаю, что Соколов ни в чем не виноват. Ну разве что в сущей ерунде, в самой малости, которую ему могли бы простить, понимая, что он за человек. Ему я обязан многим. Он сделал так, чтобы я стал одним из комендантов корабля золотой флотилии, что везла наше золото в СССР. Мы вышли ночью из Картахены и уже днем были у Балеарских островов. Страшно боялись налетов с Майорки и итальянских кораблей, но Бог миловал и мы спокойно добрались до Одессы…

С Садового кольца тесть свернул на улицу Чехова, а потом уже в Настасьинский переулок и притормозил у ворот типографии «Известий». Толик хотел было выйти, но дон Балтасар сказал:

– Погоди.

Пауза тестя немного затянулась, и когда Толик заерзал, старика прорвало:

– В Испании разговоры о смерти считаются приличными. Кого-то может пырнуть бык, и он погибнет на корриде, кто-то кого-то застрелит из ревности или не из ревности – это нормально. Это естественно. Из-за нашей природной горячности и резкость суждений. Так что не осуждай иной раз…

– Запомню, – согласился Толик.

– Ты видишь, что здесь? – спросил тесть.

– Ворота типографии «Известий».

– Не туда смотришь, – злобно усмехнулся дон Балтасар и кивнул в другую сторону улицы.

Там возвышалось затейливое крыльцо в псевдорусском стиле.

– Это Гознак, – ответил Толик.

– В этот Гознак мы привезли на грузовиках с Киевского вокзала испанское золото… Весь переулок тогда был занят нашей автоколонной. Целая толпа чекистов высыпала из здания. Они молча и серьезно смотрели на ящики, до тех пор пока я им не сказал: «Несите, и пусть Мигель де Санта-Крус сверит их с накладными». Тогда из кабины «паккарда» и появился этот гнусавый писака Крус.

Тесть замолчал. Потом резко завел машину и поехал в центр города.

– А сейчас-то куда мы едем? – поинтересовался Толик.

– Увидишь, – мрачно произнес тесть.

У Красной площади тесть остановился, и они оба вышли. Испанец почти бежал, Толик едва поспевал за ним. Подойдя к Мавзолею, тесть встал на колени прямо перед входом в ленинскую гробницу, да так, что часовые у дверей невольно посмотрели в его сторону.

Толик почувствовал себя неловко.

– А ты не хочешь встать рядом? – спросил его тесть. – Очиститься, как полагается? Тебе уже пора: столько ведь грехов накопил! Иди и почти вождя! Не бойся, он все поймет. Он не товарищ Кике и не Сосновский. Будь с ним прям и честен.

– Боюсь, что с моим артритом это плохая идея, – съязвил Толик.

Тесть склонил голову.

1977 год. Москва,

Котельническая набережная, 15/1

Толик, конечно, подумал: а нужно ли ему идти в секретари к Инцкирвели? Но других вариантов у него не было. А тесть, обещавший все решить с помощью загадочного и всемогущего Луиса Бланко, не торопился. И вот, созвонившись с Вано Георгиевичем, Толик договорился о встрече.

Инцкирвели жил в высотке на Котельнической набережной, в самой высокой ее части, и его окна смотрели в спину огромным юноше и девушке, держащим в руках геральдический щит с серпом и молотом. Приближаясь к сталинской башне, Толик предположил, что эпоха другого размера была рассчитана на горделивых гигантов, рыцарей красной готики, которыми многомудрый вождь населял свои высотные храмы. Вассалов он воспринимал как камни своей пламенеющей базилики, помня слова, обращенные к апостолу: «И на сем камне Я создам церковь Мою».

В тот день шпиль сталинского со бора был в заоблачной выси, где воздух разрежен, и лишь хищные гарпии юрской эпохи могли позволить себе находиться там.

Но патетическое царство былого величия и размера давно омертвело. Два ядовитых метеорита – Хрущев и Брежнев – погубили сталинских динозавров. Они вымирали мучительно, ворочаясь в своих гигантских гнездах, скорбя о будущности своих громадных яиц, над которыми порой издавали крики отчаяния. Рев мастодонтов, не меньший, чем гул турбин Днепрогэса, летел днем и ночью над городом мертвого Сталина. «Вставай, добрая мумия! Убей всех наших врагов своим острым когтем! Сокруши царство подлых пигмеев!» – молили они своего тлеющего экзарха. Все это было бесполезно: магия пасовала перед нахохлившимся брежневизмом. Но истошный рык великих человекообразных животных попадал в резонанс Кремлевской стены, безжалостно дробил камни в красную пыль или пронизывал окаменевший воздух над Боровицким холмом.

Гигантам уже не было места в измельчавшем мире, хотя иной раз их призывали оформить какую-нибудь древнюю традицию, быть привратниками или элементами декора на торжественных излияниях благодарности пузатой мелюзги, порожденной эпохой вымирания. Такие церемонии вчерашние мастодонты посещали со смешанным чувством презрения и неловкой благодарности: вот ведь, еще помнят. Но как же им не хотелось быть с этими червями-пенисами в одном виварии! Как страдали они, понимая, что их миссия больше не нужна и что красные флаги – это только детальки плохонькой декорации для величайшей измены, которой нет оправдания, что великий красный мир более не реальность, а лишь имитация былого величия.

Вот и композитор Инцкирвели ощущал дидактичность своего положения. Он уже не принадлежал к иерархии высших существ, а, повинуясь негативной эволюции, переместился в сферу обслуживания и часто ждал, когда же они наконец позвонят, когда же они соизволят… Ночами вчерашний мэтр грезил потерянным эдемом. И тогда, достав из шкафчика зеленоватого стекла штоф, наполненный душистой чачей, всасывал ее в себя из еще бабкиной граненой рюмашки, приехавшей в Москву из далекого и вечно пьяного села Вазисубани[46]. Одинокую пьянку Инцкирвели устраивал в компании с большущим листом ватмана с карандашным наброском Александра Герасимова «Прием товарищем Сталиным Вано Георгиевича Инцкирвели в Кремле по случаю вручения композитору Сталинской премии 1-й степени за оперу „Кавалер Золотой Звезды“ по роману Семена Петровича Бабаевского, лауреата трех Сталинских премий».

– Что же ты, Сашка, идол, – говорил он, обращаясь к давно уже покойному художнику, – работенку-то не закончил? Что ж ты оставил ее на полпути? – И, не получив ответа, сам отвечал за художника: – А что же ты, Вано, не успел свою премию получить до смерти вождя? Ведь ты клялся и божился мне, что приказ уже подписан.

Приказ действительно был подписан, но Хрущев отменил его, а злые языки утверждали, что с оригиналом этого приказа Хрущев демонстративно сходил в туалет по дороге на охоту в Завидово.

Пожелтевший монументальный рисунок был прикреплен канцелярскими кнопками к стене кладовки. Там, в окружении домашнего хлама, ночами и грезил композитор. Уевшись в сиську, он чокался со Сталиным, который встречал его нарисованного, молодого, еще полного жизненных сил, в Георгиевском зале Кремля. Еще совсем-совсем не обосранного Хрущевым…

– Ах, какая ж эпоха, твою мать, пошла кобелю под хвост! – сокрушался Инцкирвели.

Толик долго ехал на лифте и, только когда тот остановился на нужном этаже, понял, что забыл номер квартиры.

Выйдя на лестничную площадку, он увидел, что квартир две, и теперь нужно угадать номер. Он решил, что будет левая, и позвонил в дверь. На пороге оказался Фитиль – тот самый, который приходил к тестю! Фитиль перепугался и спросил:

– Вам чего?

– Извините, я, кажется, перепутал квартиры, – пролепетал от удивления Толик и позвонил в соседнюю дверь. Однако он видел, что Фитиль ждет: так ли это?

Но вот правая дверь отворилась, появился Инцкирвели, сказавший:

– Ну долго же вы телепали, честное слово!

Толик прошел за Инцкирвели в гостиную, где стояли огромный рояль «Стейнвей» и стол, покрытый вощеной бумагой. В окне эркера пылала кремлевская державная панорама.

Хозяин опустил рычаг под высоким потолком, и открылась фрамуга, впустив ледяной воздух. Казалось, что их встреча срежиссирована Инцкирвели, умело подводившим гостя ко все новым впечатляющим аттракционам. И как только все они удались, композитор сел за рояль и тихо пропел: «Жить и верить – это замечательно. Перед нами небывалые пути…»

– Ну, в таких условиях можно и гимны писать! – воскликнул гость.

Инцкирвели понравилась оценка Толика, и он сразу перешел к делу, сообщив, что подготовка к премьере оперы «Красный Октябрь» идет слишком лихо и он боится что-нибудь проморгать, к тому же собирается вести жесткий авторский контроль за постановкой и потому Толику будет дан фотоаппарат «Лейка», чтобы он снял все мизансцены. Снимки будут учтены в работе с дирижером и постановщиком.

– Размах грандиозный и ответственность велика – я уже побывал в декорациях и, скажу вам, почувствовал себя лилипутом перед колоссальным ленинским бюстом, который будет выезжать на рельсах в самом финале, знаменуя величие бессмертных идей.

– Я преклоняюсь перед вами, Вано Георгиевич! У вас монументальный стиль, как у титанов Возрождения! Я еще в консерватории читал партитуру «Красного Октября» – это выше всяких похвал. Тут даже революция смотрится как-то иначе, очень по-человечески, что ли, и вместе с тем как нечто космическое.

Лесть Толика понравилась композитору. Он предложил коньячку «Варцихе», они шлепнули по рюмахе, и стало сразу душевно, а беседа приняла совсем доверительный оттенок. Инцкирвели убрал вощеную бумагу, и под ней оказалась знатнейшая закуска.

– Давайте осетрину трескайте, не стесняйтесь! Под коньячок она с лимончиком очень даже идет! Это нам моя жена Нина приготовила. Смотрите: тут и сациви, и бодриджанчики, и буженинка из кремлевского пайка.

Толику понравилось простецкое обращение. Он положил себе в тарелочку сервелат и стал быстро его поглощать.

– А у вас консерватория за плечами? Отлично! Это даже лучше всех рекомендаций, – стал нахваливать Толика композитор.

– Но моя секретарская роль будет состоять лишь в помощи вам и каком-то контроле. Разве образование тут важно?

– А как же! Я буду пристрастен и пойду до конца в осуществлении постановки, которой посвятил столько лет. Я и сам себе ночами твержу: наконец-то! Вы работали на радио? Отлично! Значит, умеете обращаться с магнитофоном. Я вас попрошу записывать репетиции, чтобы я дома мог анализировать некоторые пассажи и даже что-то подправлять.

– Ну что ж, тогда мне будет приятно быть вашей опорой, – еще раз расшаркался Толик.

Но тут на рояле зазвонил телефонный аппарат, Инцкирвели снял трубку и кому-то стал раздраженно говорить только «нет», а потом монотонно и многократно «да».

Правда, соглашался с кислой рожей, что Толик не заметить не мог. Потом Инцкирвели схватил листок и стал что-то нервно записывать, время от времени говоря: «Повторите, я не успел».

Когда композитор положил трубку, гость поинтересовался:

– Все в порядке, Вано Георгиевич?

Инцкирвели помрачнел: он решал, стоит ли Толика посвящать в весьма тонкий телефонный диалог, стоит ли раскрывать подробности неудобного положения. Но дело было слишком очевидным, чтобы его утаить.

– Все в полном порядке… Но не совсем. Дело приобретает неправильный оборот, мне приходится идти на уступки в мелочах ради чистоты главного. Искусство требует жертв.

– Простите, не понимаю, – сказал Толик.

– Они заставили меня включить в либретто и спектакль еще одну сцену, которая теперь должна стать финалом. Музыку к этой сцене напишет другой композитор. А я нехотя, конечно, вынужден согласиться. Они мне коротко и жестко объявили: «Так надо. Спорить нельзя».

– Новый финал? После слов Ленина о том, что революция победила?

– Вот именно. За согласие они обещали мне квартиру на улице Горького, Ленинскую премию и много чего еще, весьма важного для меня и моих родственников в сегодняшнем положении. Мне-то уже несколько дней звонит родня из Вазисубани и Самтредиа и интересуется, когда я получу авторские.

– А что это за такая весьма дорогая сцена?

– Она предельно сервильна. И даже запредельно. Мне стоило большого нравственного усилия согласиться на ее включение в оперу.

– Но все же, что там такого? Если не секрет? Скажите, ради бога, – стал наседать Толик.

– Ну вы-то, став моим секретарем, и так бы все узнали, – подавленно произнес Инцкирвели. – Впрочем, мы с вами взрослые люди. Сюжет новой финальной сцены прост: февраль, 1943 год, Малая земля. Комиссар Брежнев только что принял в партию группу саперов и укладывается спать в землянке. Он погружается в сон и вдруг видит, как через взрывы снарядов и бомб, в дыму танковых выстрелов, в гуле автоматных очередей к его землянке идет сам Ленин.

– Что? – изумился Толик.

– Пораженный Брежнев так же, как и вы, не верит своим глазам и, несмотря на опасность, выходит из землянки навстречу вождю мирового пролетариата. И здесь Ленин поет: «Я знаю! Вы Брежнев Леонид Ильич! В будущем вы станете Генеральным секретарем ЦК КПСС! За ваши подвиги я награждаю вас четвертой звездой Героя Советского Союза!» Над сценой взмывают снопы праздничного салюта. Откуда-то из глубины фронта идут к Брежневу пионеры и комсомольцы, космонавты и доярки с цветами. Брежнев благодарит их всех, и на его груди сама собой вспыхивает Золотая Звезда. А Ленин поет…

Инцкирвели взял бумажку, на которой что-то записывал во время телефонного разговора, и принялся читать: «Славьте Брежнева Леонида Ильича! Он совесть партии и ее светоч! Да будет нам он подлинным солнцем! Да осветят его лучи величие наших дней! Какой же удивительный это человек! Ну разве не чудо, что мы с ним современники?!»

– А сон? – поинтересовался Толик.

– Что сон? – переспросил Инцкирвели.

– Сон-то в опере заканчивается? Брежнев просыпается? – стал выпытывать Толик.

– В том-то и дело, что нет: Брежнев продолжает спать. Так получается, что все последующее – это сон Леонида Ильича. Я так подумал, что даже аплодисменты и закрытие занавеса происходят в его сне.

– Вы это серьезно? Но зачем им нужен такой откровенный бред? – рассмеялся Толик.

– В момент, когда зрители будут аплодировать финалу, раздастся голос диктора, который сообщит, что сейчас сбудется пророчество Ленина из сна Леонида Ильича Брежнева и он действительно будет награжден в правительственной ложе Звездой Героя, а также какой-то уникальной саблей, которая займет почетное место в его обширной коллекции сабель.

– Это правда? – пробормотал изумленный Толик. – Неужели все это правда?

– Жертвуя малым, я получаю большое, – оправдался Инцкирвели. – Это удел успешного автора.

– Боже мой! – воскликнул Толик. – Какова деградация всех этих зоологических уродов! А в космос Брежнев не улетает? По Луне не рассекает на правительственном ЗИЛе? А вы-то, вы-то, Вано Георгиевич! Вы-то всему этому потакаете! Вы-то понимаете, какая эта ерунда? Ваша опера растоптана и превращена в увертюру к брежневскому подстроенному триумфу. А триумфа-то никакого нет! Есть только старая, надутая мумия редкостного мудака. А вы, как не знаю даже кто, продаете себя! И смех и грех!

– Как я понимаю, нам с вами будет сложно работать, – мрачно произнес Инцкирвели. – Зачем меня Эдисон обнадежил, даже непонятно!

Выйдя из квартиры Инцкирвели, Толик подумал: «А может, я зря все это ему пульнул? Нужно было принять участие во всем этом диком бреде. Ну что с того, что эта чернобровая дрянь будет торжествовать? Что с того, что Брежнев публично предстанет самой огромной жабой в мире, ведь для всех он ею и так давно является?»

На секунду он замялся. Но было уже поздно – возвращение и раскаяние в его случае выглядело бы даже большим скотством, чем лакейство Инцкирвели со сценой с Брежневым в конце оперы о Ленине. И все же, уходя из сталинской высотки, Толик корил себя за несдержанность.

1937 год. Валенсия.

Отель «Метрополь»,

Calle Xativa, 23

Увидев Балтасара, вошедшего в номер, Семенов насторожился. Но Соколов успокоил его.

– Это проверенный испанский товарищ. Все опасения напрасны. Он возглавляет ЧК Валенсии.

Они расселись за круглым столом.

– Ну что ж, тогда ты и отвечаешь за него, – предупредил Семенов, смерив Балтасара грозным взглядом. – В сущности, разговор пойдет о ликвидации секретаря Троцкого. В Париже этот Клемент общается с нашим агентом, и тот у него в большом доверии. Но в нужный час эта троцкистская тетеря будет сопровождать тех, кто его прикончит.

Семенов обернулся к двум типам, что постоянно сопровождали его, а в тот момент сидели у окна за тем самым столом, на котором лежала вализа с роковым письмом.

– У высшей инстанции есть какие-нибудь пожелания? – насторожился Соколов.

– У нее всегда есть такие пожелания: жесткие и назидательные. Но ведь без них предатели и враги совсем бы распоясались. Короче, друг Клемента позовет его к себе на квартиру на бульвар Сен-Мишель, а там он будет убит и обезглавлен.

– Как ты сказал? – насторожился Соколов.

– Ему отрубят голову. Ведь оппозицию надо бить по голове, – пояснил Семенов и добавил: – Утомительное занятие – лучше бы рожать.

Соколов вздохнул.

– Признаю, что дело опять не из приятных. Ты можешь и не присутствовать при этом. Но вы с товарищем останетесь на улице. Когда мы войдем в подъезд, вы должны будете наблюдать за тем, чтобы вокруг не было никаких лишних людей. Ну и, если они появятся, задержать их, а потом помочь нам скрыться.

– Понимаю, – сказал Соколов.

– А потом мы все вместе уедем туда, куда уже определено высшей инстанцией. Но об этом пока не могу тебе говорить. Ты сам все и узнаешь, – пояснил Семенов.

Соколов нервничал: этот план ему не нравился. Он прекрасно понимал, что находится в положении жертвы, а то, что говорил индеец, всего лишь предупреждение, но не спасение. Спасение – это его личное дело. Ведь, как говорится, тот, кто предупрежден, уже вооружен. Но не спасен.

Теперь вставал и другой вопрос: он должен был довериться Балтасару. В случае отхода и непредвиденного развития событий испанец оставался единственным бойцом его отряда, который окажется рядом. И захочет ли этот боец быть его бойцом, а не убийцей? А как поступит этот импульсивный Балтасар, когда узнает, что происходит на самом деле?

– Ну что же, – заключил Соколов, – дело предельно ясное. И теперь только вопрос: когда выезжать?

– Это решится в ближайшие часы, – бодро сказал Семенов. – Одно ясно точно – пока все идет великолепно.

Долго ждать не пришлось: через два часа радист принес Соколову телеграмму. В ней приказывалось выехать из Испании и через Париж прибыть в порт Антверпена, на судно «Свирь».

Он вспомнил, что на этом корабле уплыл в небытие и Богомолов, а до него еще несколько жертв растворились в трюмах судна.

Вечером Соколов пригласил Балтасара в отель, но, встретив его на пороге, предложил поехать на набережную прямо у порта. У здания старой таможни они вышли и молча побрели вдоль мола на пирс, огороженный волноломами. В свете фонарей качались корабли, иногда над ними пролетали чайки. Где-то в мутном черном небе светила заляпанная луна. Ветер приносил из порта запах солярки и пулеметной смазки.

Штормило здорово, высокая волна взвилась над молом, брызгала колючим водяным ветром, но Соколова это устраивало: их разговор будет плохо слышен посторонним. И хотя их не было видно, он знал, что в любом, даже самом пустынном месте всегда может найтись пара лишних ушей и глаз.

Закурив, он не спешил с разговором, напряженно всматриваясь в кипящее море.

– Знаешь, Балтасар, нам с тобой предстоит серьезная беседа. Большое дело впереди, и не все можно говорить сразу. И уж тем более нельзя точно знать, как все оно будет в конце.

– Я готов к любому поручению, – спокойно ответил испанец.

– Но это поручение будет последним. Понимаешь?

Балтасар взглянул на Соколова с тревогой.

– Вас отзывают в Москву? Этого следовало ожидать. Теперь так часто происходит. Недавно уехал Богомолов…

– Закон темной энергии, – сказал Соколов. – Пришло время его исполнить.

«А может, я паранойей страдаю? Может, это все наваждение? И если я сейчас намекну, что предпримет Балтасар?» – размышлял Соколов.

– Что же от меня потребуется? – спросил испанец.

– В сущности, ничего особенного: пришла телеграмма, отзывающая меня в СССР, и я должен буду забрать жену и дочь из Перпиньяна. Я мог бы взять своего шофера, но это совсем не тот случай. Он останется в Валенсии. А вот тебе я предложил бы быть моим сопровождающим. Это просто просьба, и ты вправе отказаться.

– Отчего же? Я готов сделать для вас все, что вы скажете, – решительно ответил Балтасар.

– Тогда завтра в три часа будь у отеля «Метрополь» на своей машине. Мы поедем во Францию.

На этой фразе море слегка обдало их водой, и оба нервно рассмеялись.

Они двинулись к началу пирса, где он переходил в набережную, и в тусклом свете прожектора заметили, как у портовой будки, ближе к железнодорожному терминалу, остановилась легковая машина. Из нее вышли трое мужчин и какая-то женщина.

Соколов вгляделся в ее силуэт, и ему показалось, что это Мерседес Мантидо, переводчица и любовница Богомолова. Она куда-то направлялась в столь позднюю пору с неизвестными. Женщина остановилась и обернулась в его сторону. Но один из мужчин ей что-то сказал, и она кивнула.

– Вас что-то заинтересовало? – насторожился Балтасар.

– Мне показалось странным, что женщина в поздний час появилась здесь с тремя мужчинами.

– В порту своя жизнь и свои законы, – пожал плечами Балтасар. – Возможно, эти ребята решили с ней развлечься.

– Да нет, не похожа она на таких женщин, – усомнился Соколов.

Они сели в машину и направились в отель, а Соколов все думал о той женщине в ночном порту. Он был почти уверен, что это Мерседес Мантидо. Его почему-то задело то, как она нервно обернулась на него, а потом ушла со своими спутниками. Но Соколов стал внушать себе, что это просто ошибка, связанная с воспоминаниями о Богомолове и его любовнице и со странным чувством вины, которое родилось в тот момент, когда он сам стал таким же Богомоловым.

На пороге отеля, прощаясь с Балтасаром, Соколов проронил:

– До завтра, товарищ!

Сказав это, он оценил, что вкладывает в слово не дежурный смысл, а полновесное доверие.

– Будем думать, что завтра будет не таким тревожным, – пожелал испанец.

1977 год. Москва.

Арбат, 43

Дворники укрепляли красные флажки на столбах вдоль Арбата, готовясь к ноябрьским праздникам. По улице волочились троллейбусы. Толпа, ежась, проходила под натянутым через улицу прямо над переходом транспарантом «Имя Ленина вечно».

Прямо под окнами Балтасара был переход с постовым инспектором. Милиционер, остановив пешехода, что-то ему втолковывал, тот соглашался, виновато качая головой и разводя руками.

Для Балтасара это был скучнейший день накануне радостного 7 Ноября, любимого праздника в году. Ради этого дня, считал он, человечество горбатилось тысячелетиями, а теперь имеет полное право уважать себя.

Пошел мелкий снег. Ложась на дорогу, он превращался в сероватую неприятную жижу, которая разлеталась под ногами, пачкая обувь и брюки.

– Это еще не зима, – говорил себе с сарказмом дон Балтасар. – Ведь это белое еще не такое белое, каким оно должно быть в настоящие холода, когда станет снегом.

В тот день старика накрыло состояние, похожее на то, что возникает накануне болезни. Чтобы сбить мрачный утренний тонус, он решил сходить в ту самую «Диету», что прямо под его квартирой. Закрыв дверь, он вырвал несколько волосков из своей жидкой шевелюры и воткнул их в стык двери и коробки. Он хотел быть уверенным, что его тревога беспочвенна. И никто в его квартиру не войдет, пока он не вернется.

В «Диете» он купил сыра и творога и уже на выходе из магазина увидал соседа – полярника Ивана Папанина. Минут пять они обсуждали житье-бытье, вспоминали Сталина и уже померкший СССР, превращенный Брежневым в абы что.

– Ведь он же нарушал все законы, – возмущался испанец. – Орден Октябрьской Революции по статусу дается только один раз в жизни. А он имеет два. Потому что он любит ордена. Орден Победы получил. По статусу он никогда не командовал ни одним фронтом – ничем абсолютно. Но он хотел орден Победы – дали орден Победы. Брежнев смог умалить смысл этих величайших наград. Он и раньше мне не нравился, а теперь, когда совсем оборзел, просто вызывает тошноту.

Полярник только подтрунивал:

– Был бы пес – лишь бы яйца нес. Главное, не лютует, а только лишь ошалел от лести и избаловался наградами. Главное, нас в покое оставил. А все остальное терпимо.

Когда дон Балтасар возвратился домой, он заметил, что волос в стыке коробки и двери нет. Едва он переступил порог квартиры, как по едва уловимым деталям понял: в квартире кто-то побывал. Испанец прошел в гостиную и там заметил на полу листок бумаги в клеточку. Дон Балтасар поднял его и, перевернув, обнаружил, что с обратной стороны нарисован череп, под которым стояла надпись: «Отдай нам то, что тебе не принадлежит, пойми – это лучше для всех».

Тот, кто побывал в квартире в его отсутствие, шарил демонстративно небрежно, а потом решил угрожать – все выглядело именно так.

Балтасар позвонил Кармен и попросил ее не шляться по магазинам, а прийти пораньше.

Когда дочь пришла домой и села за стол, приготовившись к разговору, отец поставил пластинку с хором Александрова. Балтасар установил громкость на максимум и сказал, прорываясь сквозь пение:

– Мне нужно, чтобы ты отнесла старухе мой небольшой подарок, она ведь жаловалась на жизнь.

Кармен кивнула – она знала, что старухой Балтасар называл актрису Павлову.

– А почему ты сам не можешь это сделать? – поинтересовалась Кармен.

– Там кругом много охраны. Дом-то правительственный. Вот потому Изольда и купила там квартиру, чтобы у богатств всегда был надежный контроль. Я не хочу появляться там. Ты знаешь, что есть люди, которые любят смотреть, куда я хожу…

– Ты имеешь в виду того, что недавно навещал нас…

– И его тоже, – сказал дон Балтасар и вручил Кармен коробку из-под женской гэдээровской обуви Intra.

– Но самое важное, чтобы ты, вручая коробку, сказала: «Это то, о чем вы с ним говорили». Она может удивиться, но должна взять это.

– А что это? – поинтересовалась Кармен.

Но отец пропустил ее вопрос мимо ушей и лишь сказал:

– Уважь-ка меня, а я пока улажу дела Толика. Ты ведь этого хотела?

Кармен просто кивнула. Однако, уже положив коробку в неприметную авоську, дочь обернулась.

– Опять прошлое?

– Оно, – согласился дон Балтасар. – А у прошлого есть одно неприятное качество – оно становится настоящим в самый неудобный момент, да и призраки, как водится, умеют летать только по прямой. Но они-то лбы не разбивают, а я могу.

Кармен знала, что Изольда – старуха с приветом, что она мучает всех гостей перед дверью, проверяя и перепроверяя. Вот и в тот визит бабка тысячу раз переспросила: «Кто?» И лишь после тысяча первого, когда Кармен уже психанула и собиралась уйти, послышался скрип многочисленных замков и засовов. Изольда с трудом открыла дверь, поглядела и через цепочку, и сквозь лорнет и воскликнула:

– А, это ты, детка! Ну входи! А то я думала, кто это там, как мышка, скребется.

«Вот жабища-то», – подумала Кармен, входя в квартиру.

– А что сам-то не пришел, болдырь испанский? Обиделся, что ли? – крикнула еще в передней Изольда.

– Радикулит замучил, – с ходу обманула Кармен и уточнила дезу: – Папа теперь только до кухни доползает.

– Такие боли? – посочувствовала Изольда.

Шаркая, старуха двинулась через длинную прихожую к двери в гостиную и, заметив, что Кармен замешкалась, махнула ей рукой – давай за мной.

Кармен и вправду не хотела затягивать визит, но поняла, что одной передачей дело не ограничится.

– Старость не радость, – сокрушенно качала головой Изольда. – Вот и, к примеру, советская власть уже к пенсионному возрасту подошла. А мы все с Балтасарушкой-то шутили во время приема в Доме союзов, кто ж ей теперь социальную мзду выплачивать-то будет? Господь разве? Ну заходи в гостиную – и к столу, там у меня шакер-пури, рахат-лукум и прочие вкусности. Это Нюра, моя домработница, надысь в «Хлебе» на Калининском отоварилась. Я и чаек на старинной тульской спиртовке заварила. Он такой душистый получается, аж слюнки текут.

Гостиная актрисы напоминала пещеру Аладдина: на дубовом столе стояла лампа «Тиффани» с бронзовым корпусом, в золотых рамах по стенам висели картины мастеров Возрождения и иконы из Каргополя, многочисленные католические распятья из слоновой кости. В раскрытом ларце эпохи Великих Моголов сидел малахитовый попугай Фаберже. На поставце у стены примостился полусломанный серебряный самоварчик в окружении елизаветинских чарок. В почерневшей от времени ладье лежало то самое шакер-пури и что-то еще хлебно-мармеладное.

Павлова поставила на стол среди тарелок с восточными сладостями миниатюрный тульский самоварчик, сказала, нарочито строя из себя глухую:

– Так что мне велел передать Балтасарушка? Говори громче, а то, знаешь, с годами правое ушко не фурычит – в детстве-то малярией болела, вот и глухня глухней теперича.

– «Передай ты ей коробочку из-под обуви» – вот что мне сказал отец, – пояснила Кармен.

– Коробочку с обувью? Вот не думала, что этот еропка знает мой размер, – удивилась бабка.

Кармен вынула из авоськи посылку Балтасара. Старуха взяла ее, еще больше удивилась и вдруг с каким-то расстроенным сердцем прочла на коробке:

– Intra? – Она так колко взглянула на Кармен, что той стало неприятно. – Это ж ведь тапки какие-то из ГДР! – разочарованно пробормотала Изольда. – Я такие не ношу, они хуже валенок – слишком просто и пошло, пусть брыдлая немчура это носит. Мне обувь по моим размерам Рудольф Нуриев из Парижа присылает. Ну да ладно, я эти тапки своей Нюрке-растетехе отдам, уборщице, – пусть в них щеголяет в своем Ховрине перед мужем-ерпылем. Ей все равно, захухре, что носить.

После этой убийственной тирады Изольда Павлова вскрыла коробку, увидела ее содержимое, застыла на мгновение и на глазах Кармен опять ожабела. Потом приторочила крышку на место и, шкандыбая, потащила подарок в соседнюю комнату. Там она долго рылась, а потом выглянула из-за приоткрытой двери и уставилась на испанку.

– Что-то не так? – испуганно спросила Кармен.

Павлова взглянула на гостью через лорнет и стала мрачненькой.

– Все так! – совершенно потрясенно сказала старушенция. – Как же он решился-то?

Бабка вернулась в гостиную и как-то совсем по-заговорщицки произнесла одно только слово «оракул», которое гостья расслышала отчетливо.

– Что? – переспросила Кармен. – Оракул?

– Нет, я сказала «каракурт» – это опасный паук, укус которого вызывает удушье, но из его яда делают чудодейственный омолаживающий бальзам для женщин, – пояснила актриса.

Кармен показалось странным это разъяснение.

– Ох, передай батюшке благодарствие мое, вот уже одарил так одарил, – сказала хозяйка. Этим она еще больше заинтриговала Кармен.

Провожая ее до двери, старушка добавила:

– М-да, видать, совсем плох Балтасарушка, если решился.

1937 год. Валенсия.

Carrer de Xativa, 23. «Метрополь»

В конце тридцатых годов отель «Метрополь» был лучшим в Валенсии. Фасад смотрел на арену для боя быков, а из люксов седьмого этажа с помощью бинокля можно было даже наблюдать бои быков на соседней арене. В каждом номере имелась ванная. Ресторанный оркестр устраивал по воскресеньям вечера танго и пасодобля. А еще тут имелись брассерия и коктелерия, гриль-рум и, конечно, зимний сад, который летом охлаждался искусственным льдом. В этом-то саду и уединился Соколов перед важным делом, на которое никак не мог решиться.

Он похитил у Эйснера дубликат ключа от 724-го номера, где поселился Семенов, и собирался установить истину, устроив там тайный обыск. Времени было в обрез: надо было уложиться в двадцать минут, чтобы вернуть дубликат в ключницу Эйснера до его возвращения из Альбасете. Тот позвонил откуда-то по дороге и сообщил, что из-за спустившегося колеса опоздает на их встречу на эти самые двадцать минут. Соколов мог просто взять этот ключ у Эйснера, но тогда того пришлось бы посвящать в часть тайны, а это было уже слишком.

«А что, если я схожу с ума и этот индеец – фантом и результат мании преследования на почве жестких событий последних дней?» – вот о чем думал Соколов в ту минуту. По сути, попасть в этот номер ему нужно было с двумя целями. Первая очевидная: удостовериться, что индеец реален. Вторая, если он реален: не обманул ли он его? Оба эти вопроса могли быть разрешены только вскрытием секретной вализы.

Соколов покинул зимний сад и, спустившись по лестнице, остановился на пороге 724-го номера, где жил Семенов.

Он вошел в номер и увидел сумку.

Несомненно, это была та самая сумка, которую показал индеец в раскрытом окне!

Она небрежно лежала на столе. Точнее, это была не сумка, а матерчатая вализа цвета хаки, какие возят дипкурьеры.

Поборов нервный трепет, Соколов подошел к столу, открыл вализу и выдернул бумажный угол документа, смотревшего на него. Конверт был уже вскрыт, и, следовательно, Семенов прочел письмо еще вчера, до того, как они встретились в ресторане.

На лицевой стороне не было имени адресата, только фиолетовый штемпель предупреждал: «Строго секретно. По прочтении уничтожить».

Открыв конверт, Соколов вынул единственный листок, содержавший короткий напечатанный на машинке текст.

«Строго секретно. Вам необходимо всеми силами усыпить бдительность Соколова. Не скупитесь на комплименты и лесть, чтобы под любым предлогом, когда придет условленная телеграмма, заставить его отправиться с семьей во Францию, а оттуда на борт корабля „Свирь“, который будет ждать в порту Антверпена. Там в каюте парохода два ваших ответственных сотрудника должны будут на глазах Соколова молотками размозжить головы его жены и дочери. А затем убить и его. После инспирируйте автомобильную катастрофу и выбросите всех на шоссе недалеко от порта с измордованными до неузнаваемости лицами. Таким образом, Соколов будет проучен за небрежность в выполнении задания, непоследовательность и тайные симпатии к врагам, а другие находящиеся под подозрением ничего не почувствуют и не смогут уйти от заслуженной кары.

Иван Васильевич».

Соколов был ошеломлен прочитанным. Он не мог поверить, что его участь с этого момента решена и даже весь его род будет уничтожен по-средневековому хладнокровно. Вина его мотивировалась скупо, и, видимо, не она сама была причиной предстоящей жесточайшей экзекуции. Тут было что-то еще, похожее на священную жертву, искупление родового проклятия жестоким убийством с последующим забвением. При этом самой расправе придавался характер назидательности, адресатом которой могли быть только его коллеги и очень узкий круг посвященных. Для всех же остальных, кто узнает об убитых с обезображенными лицами, они будут просто анонимными жертвами безбрежного потока жизни, в котором иногда происходят и совершенно случайные события.

Справившись с чувствами, он положил послание в конверт, конверт в вализу, а ключ от 724-го отнес в ящик Эйснера в комнате для секретчиков.

Только теперь Соколов и осознал, что индеец реален, что он не часть психоза, а видимая часть механизма Изменителя.

Соколов закрыл изнутри дверь своего номера и впал в оцепенение. Однако как только оно прошло, вынул из потайного кармана пиджака, висевшего в шкафу, фетиш, служивший футляром Изменителя, отворил дверцу в животе идола, извлек призму и дотронулся до выпуклого знака бесконечности.

Тут же погас свет и, как и в первый раз, вокруг проступили очертания балюстрады с трехэтажной беседкой. Но сейчас она была пуста. Только на скамейке, придвинутой к стене беседки, как прежде, сидел капуцин, изучал макет геометрической фигуры и сравнивал его с чертежом, лежавшим на полу. Точно так же, как и прежде, здесь была ночь, светила луна. А вот комета в небе пульсировала ярче. Она, словно маяк, тревожно мерцала через равные промежутки.

Капуцин встал и подошел к Соколову. На лице монаха была написана жалость. Он сочувственно покачал головой и вдруг сказал:

– Существует достоверная легенда, что где-то там, в самой сердцевине Млечного Пути, горят ясным огнем белые звезды. Вокруг них кружатся целые ожерелья голубых планет, покрытых плантациями жизни. Во глубине времен, на самом дне седой вечности жильцы благословенных земель придумали лучшее спасение от судьбы – чудеснейший Изменитель. Он сообщает жестокие истины, без которых не выжить, и указует путь спасения для очнувшихся от напрасных чар пошлого бытия. Аминь!

Монах поднял указательный палец правой руки и словно бы погрозил им.

Но едва на лестнице появился индеец, капуцин, спрятав в рукава своего балахона руки, нырнув под балюстраду, исчез.

– Что он тебе сказал? – поинтересовался спустившийся майянец.

– Какую-то легенду, – ответил Соколов. – А кто он?

– Он персонаж из будущего, вышедший преждевременно. К сожалению, даже Изменитель недостаточно совершенен. У него бывают ничтожнейшие сбои, когда из-за вращения Земли межпространственный ключ смещается всего лишь на тысячную долю градуса. Тогда персоны из будущего выныривают откуда угодно. Их всех я даже не знаю, но мне знаком Капуцин, Двуликий Янус – редчайший вид сиамских близнецов, и некто Математик, решивший задачу квадратуры круга. Последний очень назойлив и беспринципен. Но никого из них удалить невозможно. Они зацепились за какие-то точки прошлого и будущего, и теперь поток частиц без конца выносит их на ступени божественного бельведера.

– А разве Изменитель не плывет по реке будущего, если он знает все ходы наперед? Разве ты не можешь подгадать их «выныривание»? – удивился Соколов.

–Теоретически Изменитель плывет, а практически он стоит, так как в вечности движения нет. Но возможно передвижение пазлов, точно так же, как в И-Цзин или маджонге. Изменяется только положение картинок, количество которых всегда одинаково. Так что время и пространство вторичны по отношению к комбинации символов.

Принцип работы Изменителя мудрен и основан на рекурсии Георга Кантора[47] и теории множества с числом элементов чуть больше бесконечности, без которых аппарат был бы похож на швейную машинку, потому что величайшим множеством бесконечности является сам Бог, если он есть.

Чтобы оживлять программу Изменителя, Создатели использовали и мудреные фракталы Бенуа Мандельброта[48], и принципы самоорганизующихся систем, имеющихся и в природе,– символы солнца, пуповины и жизненного пути. Пригодились идеи из «Комбинаторики» Лейбница[49] и «Геомантии» Хьюго Сантальского[50]. Ко всему прочему, все существа, что бегают и стоят в пределах беседки, непрестанно конструируют заклинания на енохианском языке, которому их научили псевдоангелы. Эта речь обладает огромной магической силой, способной поколебать пространство и время, создав в них необходимые прорехи.

Зная все это, ты привыкнешь к гостям из будущего, которого нет, и согласишься с тем, что хотя ничто в системе Изменителя не идеально, но тем не менее оно действительно реально и очень эффективно!

– А что-то ведь существует за границами Изменителя? – поинтересовался Соколов. – Ну не может же там ничего не быть!

– Всего лишь Пустыня Б – и не более того, – пояснил индеец. – Просто фигура речи, обозначающая пустую бесконечность.

– А небо? Оно-то реально? – спросил Соколов, рассматривая созвездия.

– Ну конечно, оно такое, каким было в день, когда Изменитель передали людям. В сущности, проекция на мембране материи, образовавшей незначительную лакуну, которая и является корпусом аппарата. Когда-то Создатели, желая придать своему творению поучительный символизм, максимально сымитировали небесный свод, разместив на нем созвездие Плеяд, Калифорнийскую туманность и пламенеющую комету Лавджоя…

Индеец указал на небо, и из его пальца выстрелил лазерный луч, которым он стал дотрагиваться до созвездий и комет, словно в планетарии.

– Этот момент напоминает нам тот первый раз, когда комета Лавджоя проходила через внутреннюю Солнечную систему и более чем за одиннадцать тысяч лет вспыхнула так эффектно и красочно. Перед очами твоими тысяча лет как день вчерашний, поучает нас 89-й псалом. Обычные люди лишены возможности созерцать это древнее небо, но ты по воле судьбы и воле Создателей получил эту почесть, – заключил хранитель Изменителя.

– А кто же они – эти Создатели, о которых ты так часто говоришь? Я впечатлен их всесилием, но я…

– Я знаю все, – отрезал индеец и предложил: – Пойдем.

Они спустились по балюстраде и подошли к закрытой двери в полуподвал беседки. Соколова настораживала тонкость и геометричность орнаментов, обрамлявших вход: цветы, рыбы и птицы были уложены, словно пазлы, создавая один общий рисунок. В верхней части двери лунный свет просачивался через узорчатую решетку, также представлявшую собой орнамент из саламандр и лотосов.

Пройдя за индейцем под аркой, украшенной золотыми сталактитами и осиными сотами, он попал в мраморный многоугольник, в центре которого находилось черное каре с двенадцатью львами из черного мрамора, державшими на спинах алебастровый бассейн.

Полосы лунного света мерцали в подковообразных арках. Их колонны были похожи на стволы пальм, простиравших свои кроны, древние символы славы, над головой входящих. На замковом камне арки Соколов разглядел абрис высеченной руки, а в нише напротив нее, на таком же замковом камне другой дуги, символом был ключ.

Индеец заметил его интерес к рельефам и пояснил:

– Это копия межпространственного ключа. Попадая в человеческую руку, он отпирает замки дверей, за которыми находятся ворота событий. Таково назидание и предупреждение, которое Создатели хотели довести до пользователей, намекая на великую отвесность. Ну и так далее, я уже позабыл весь текст, который был в первоначальной инструкции. Как-то там все было узорчато-витиевато. Уж ты извини…

Они проследовали тесным проулком, чтобы оказаться на эспланаде: та обрывалась у стены с ажурными трещинами. В ее центре находился гранитный портал, покрытый замысловатым орнаментом, изображавшим богомолов, прячущихся в цветах ирисов. Резьба была сделана столь хитроумно, что сначала были различимы только ирисы, потом отдельные очертания богомолов на фоне ирисов, затем уже ирисы постепенно сливались с богомолами и становились невидимыми на их фоне.

– Как такое может быть? – удивился Соколов.

– Это Зачарованные ворота в Дом Обмана Чувств, где Создатели собирались демонстрировать ложные видения и всякого рода манипуляции, однако потом, не пояснив, они отказались от этой затеи. Вот потому-то эти ворота никуда не ведут. Это просто украшение одной из стен многочисленных внутренних покоев бельведера, закрытых для всех. Кроме тебя и меня.

– Какая странность! – проговорил Соколов.

– Теперь самое важное, – продолжал индеец. – Семенов в курсе, что ты вскрыл конверт.

– Ах, даже так! – воскликнул Соколов.

– Именно. Он знает и то, что ты прослушиваешь его гостиничный номер.

– А это и неудивительно, ведь он профессионал, – пояснил Соколов.

– Все это бесполезно – так думает он про тебя, – продолжал индеец. – Ты для него жертва, парализованная высокими идеалами и семейными обстоятельствами. Таких у него было уже с десяток. И ты их тоже хорошо знал. Последним был…

– Богомолов?

– Да, но не только. Исчезла ведь и Мерседес Мантидо.

– А я думал, она просто уехала…

– Она и уехала… на пляж у портового мола. Было это далеко за полночь, и уезжала она не по своей воле. Мизерикордии – кинжалы милосердия – решили ее судьбу точно так же, как они это делали в эпоху Лоренцо Медичи, Федерико да Монтефельтро и Карла V, при котором Изменитель прибыл в Европу… А потом Валенсийский залив поглотил искромсанное тело Мерседес Мантидо. «И только мутная луна была свидетелем этого происшествия», как когда-нибудь точно напишут об этом.

– Я думал, что ее хотя бы пощадят… – пробормотал Соколов.

– Твоя смерть и уничтожение твоей семьи – это не решение Семенова, он сам орудие чужой воли. Но буду предельно прям: Семенов сочувствует тебе. Он так не любит слишком грязных, тошнотворных заданий и потому попытался нарушить инструкцию, подослав к тебе убийц там, на шоссе, чтобы потом выдать твою смерть за убийство, совершенное фашистами. Ну правда ведь, случаются же такие события во время Гражданской войны?

– Я это подозревал…

– Потом использовал этого летчика-эмигранта… А теперь Семенов решил даже, что даст тебе время, чтобы ты накопил в себе настоящее отчаяние. Твое пассивное сопротивление он объясняет себе как рефлекторное дерганье жертвы, понимающей, что смерть неизбежна, однако подвластной инстинкту, который в данном случае ничего не решает.

– Но ведь два покушения провалились? – возразил Соколов.

–Какая наивность! Это были всего лишь «пробы пера», и эти две неудачи привели Семенова к мысли, что он сам все же исполнит свой долг в тот момент, когда ты будешь жертвой своего долга. Иного пути Семенов не видит, но вот, понимаешь, мечется между долгом и сочувствием.

– Значит, оба покушения порождены жалостью Семенова?

– Именно! Но ты ведь не будешь обольщаться тем, что твой палач тоже человек, что у него есть жена, дети, любовница Изольда Павлова, которую он вовлек в свою опасную профессию? Что он и слаб, и силен так же, как ты. Что ваши различия только внешние, во всем остальном вы похожи. Что, если бы не ты, а он поехал в Испанию, как это и предполагалось сначала, и стал бы хозяином Изменителя, а ты бы его палачом? В этом случае Балтасар стал бы его сообщником, а не твоим. Этим же ты не станешь обольщаться?

– Нет, конечно, нет. Но тогда получается, что все ходы известны наперед, как в шахматах.

– И да и нет! – с этими словами индеец указал на высеченный на замковом камне арки ключ и спросил: – Ты понял?

Соколов отрицательно покачал головой.

– Я же говорил, что у межпространственного ключа бывают маленькие сбои из-за вращения Земли, когда он смещается всего лишь на тысячную долю градуса. Эта тысячная доля градуса и есть твоя воля – единственное твое богатство, то, чем ты действительно отличаешься от других. Но для того, чтобы воспользоваться этим ключом, ты должен сделать свой выбор. Вот почему на другом замковом камне арки высечена рука. Кажется, я вспомнил все слова из древней инструкции, которую начертали Создатели для будущих пользователей! То место, на котором ты сейчас стоишь, – это точка, откуда начинается новый отсчет событий, чьих-то жизней и даже ритма космоса. Соверши свой выбор, зная все как есть – без лжи других и без самообмана.

– Да, я воспользуюсь этой тысячной долей.

Индеец провел ладонями по лицу, как будто умывался, и, когда он опустил руки, Соколов увидел, что взгляд аборигена стал стальным.

– Ну так вот: если тебе дороги жизни жены и дочери, ты должен действовать дерзко, ошеломляя и повергая в изумление, – заявил индеец. – Ты сможешь победить Семенова и его людей не за счет его ошибок, он их не совершит. Ты победишь его, если станешь вести игру на доске Бога, недоступной его пониманию и расчету. Тогда он окажется перед неразрешимыми вопросами и перед лицом уже не твоей, а своей судьбы, которая будет иметь лик непобедимого минотавра, обитающего не в лабиринтах Изменителя, а в скользких коридорах темниц, куда его загонит фатальное для него развитие событий.

– Тяжкий путь… – согласился Соколов.

– Здесь, у Зачарованных ворот, которые ведут в Дом Обмана Чувств, которого не существует, ты принял сильное решение.

Жрец прошел от ворот в сторону проулка, по ко торому они попали к эспланаде, обернулся и закричал:

– Ошеломи врагов действием и яростью разгневанного отца и мужа! Семенов и его люди думают о вас исключительно как о жертвенных кроликах. Но, зная их намерения, ты сильнее их, если хочешь их победить. И, говоря с ними, помни: единственное, чего они желают тебе, – это смерть. Это знание делает тебя совершенно свободным в решениях.

В номер Соколова вошел Семенов и сказал:

– У нас есть информация, что разведка фашистов решила похитить тебя, поэтому мы хотели бы выставить тебе охрану. С сегодняшнего дня ты под нашей защитой.

– Ну что ж, вполне понятная забота, – сказал Соколов и добавил: – А больше нет никаких причин? Ты можешь говорить прямо. Мы оба члены партии, прошли революцию, Гражданскую войну, поднимали страну из разрухи, боролись с бандитизмом и контрреволюционерами…

– Других причин нет.

– Тогда, товарищ Семенов, я хочу сообщить тебе следующее. У меня охрана надежнее, чем у тебя, это десяток немецких коммунистов из бригады Тельмана. Плюс сербы. И плюс меня время от времени сопровождает мой испанец Балтасар.

– Но у меня есть приказ, который идет из центра, из Москвы!

– В центре не знают, что происходит в Испании, и имеют об этом туманное представление. Ты же сам понимаешь.

Семенов был явно озадачен. Он помялся, видимо придумывая решение, но не нашел ничего лучшего, чем сказать:

– Но тогда я должен передать в центр, что ты отказался подчиняться…

– Во-первых, эта формулировка неправильная: я отказался от охраны, а не отказался подчиняться. Во-вторых, я боюсь, что передача сообщения пока не удастся. Диверсанты повредили электростанцию, а автономный генератор сломан нерадивым электриком.

– Как-то это все странно, смахивает на саботаж.

– Попрошу выбирать выражения, товарищ Семенов: сейчас ты находишься в моей полной власти.

– Что это значит? – удивился Семенов.

– А то и значит, что если ты решишься отправить в центр сообщение, то тебе будет нужно доложить об этом лично мне, и уже я предложу тебе место, откуда это сообщение будет передано. Мы не демонстрируем врагу наши передвижные передатчики.

– Хорошо. Мне надо это будет сделать уже сейчас.

– Отлично. Пиши текст прямо у меня в кабинете. А шифровать мы будем нашим шифром, известным в Москве. Иначе послание сочтут радиоигрой врага.

Семенов побледнел.

– Я думаю, что пока не стану торопиться.

– Это твое решение, я могу и подождать. А вот центр ждать не захочет. Тебе как срочно это нужно?

Семенов замялся.

– Погоди. Мне надо все обдумать.

1977 год. Москва.

Пятницкая, 25, – улица Карла Маркса, 2

Окна кабинета Кике выходили в сторону Кремля. Он любил эту панораму крыш Замоскворечья, которая заканчивалась фасадом Большого Кремлевского дворца, колокольней Ивана Великого и Спасской башней. В осенние облачные дни солнце пробивалось в небесные прорехи, и купола соборов вспыхивали, полыхая огромными свечами. В такие минуты секретарша приносила Кике чай, и он закрывал дверь, пытаясь на минуту отключиться от производственной текучки и гула редакционных коридоров. Замкнувшись в кабинете, он становился совсем другим человеком, нежели тот, что был «знаменем своего коллектива», его «боевым и трудовым горном», образ которого и стерегла пышногрудая секретарша Зося в приемной.

Сам для себя Кике определил: чтобы остаться человеческим существом, нужно хоть на миг быть только зрением и слухом, чистым созерцателем, свободным от любых мыслей. Таким образом он достигал обнуления, иначе сошел бы с ума от бессмысленной политической трескотни, в которую и сам-то мало верил.

И вот, застыв у оконной рамы, он погрузился в созерцание.

С Новокузнецкой доносился гул жизни: у ротонды метро сновали пешеходы. Трамвай, тихо позвякивая, огибал здание редакции, шипящим эхом пробивалась дворницкая метла. Это было одно – житейское время.

А другое ворочалось в самой сердцевине Спасской башни.

И в общем-то, времена эти были разные.

То, что стучало за курантами и поворачивалось вместе с устроенным в часах большим музыкальным барабаном с дырочками, подписанным продавленными буквами «Гимн Александрова», было слишком эпично. Его тянули огромными цепями механизма, и потому оно должно было покрывать страну чарами величия завтрашнего дня, и глас его был поистине утробен, как, впрочем, и торжественен.

А секунды, которые отстукивались каблуками пешеходов, были слишком личными и крохотными, приходились только на одну душу. Точнее сказать, кремлевское было вечным и непрерывным, а новокузнецкое – сиюминутным и грозившим оборваться с любой из этих жизней, что неслись в хаос существования и составляли рой человеческий. Этот рой выплескивался из ротонды станции, скопированной когда-то с римского пантеона, и тогда становилось очевидно: нет мира мертвых и мира живых, а есть только пространство малого времени, перемешивающее все судьбы в одном шейкере до состояния неразличимости, раздавая всем еще при жизни крохотную толику посмертной славы древнего племени, по которому звонят колокола Спасской башни.

Думал ли об этом товарищ Кике? Строил ли за чайком какие-нибудь догадки и версии?

Достоверно сказать трудно, но то, что он был поглощен созерцанием заоконной жизни, всенепременно: его уши слушали неполную тишину. Даже звук рушащегося куска сахара в стакане чая казался ему приятен. Но в момент, когда рафинад превратился в руину, дверь кабинета резко распахнулась, и выбежавшая вперед секретарша даже не успела ничего сказать, как из-за ее спины возник легендарный испанский летчик.

– Луис! – воскликнул Кике и вскочил навстречу Бланко.

Он сделал Зосе знак «пусти», и она, кивнув, удалилась в приемную.

– Ну вот я и опять в твоем логове, дьявол! – сказал испанец главреду.

Они обнялись, и гость поставил на стол бутылку «Гавана Клаб» и завернутую в бумагу коробку.

– Когда ты прилетел? – воскликнул Кике.

– Сегодня. И представь себе, я сам вел мой «Ан-12».

– Из Гаваны?

– На этот раз из Аддис-Абебы.

– Во Внукове сел?

– Смеешься? Конечно, в Кубинке – я же не партийный вождь. Да и потом мне в Кубинке попривычнее: капониры, казармы, КПП.

– Если это не тайна, намекни: зачем прибыл?

– Брежнев недавно подарил Фиделю белого медведя Лёньку. Медведь на Кубе заскучал, и теперь ему на моем самолетике ЦК отправят медведицу Вику…

Бланко огляделся. Стены кабинета были завешаны портретами Ленина, подаренными братскими партиями и присланными со всех континентов. Тут были и Ленин, похожий на эфиопа, и Ленин-кореец, и Ленин-араб, и даже мозаичный Ленин-папуас.

– Тебе нравится? – поинтересовался главред.

Бланко кивнул.

–Самый дорогой портрет – от папуасов, и скажу тебе по секрету: это ведь не мраморная мозаика и даже не куриная скорлупа. Я, когда узнал чтo, сам чуть не помер.

– Ну не тяни резину! Что это? – хлопнул Кике по плечу Бланко.

– Это из кусочков ребер врагов, – пояснил Кике, и испанец скорчил гримасу.

– Но, по большому-то счету, кроме этого каннибальского сувенира, почти ничего не изменилось, – сказал Бланко. – Как будто еще вчера стоял я здесь и мы запивали горькую скорбь! Я помню, как ты влетел в редакцию и сказал: «Товарищи, только что… Из Кремля… Сталин умер…» И упал, потеряв сознание.

– Я, знаешь ли, сейчас изменил свой взгляд на события юности, – вкрадчиво сказал Кике. – И Сталина вообще мы тут стараемся не вспоминать и не обсуждать.

– Ты всегда менялся с курсом партии, – с горькой усмешкой подытожил Бланко. – Теперь твой кумир Брежнев, непобедимый герой Малой земли.

Гость вынул из нагрудного кармана гильзу, из гильзы – длиннющую сигару и закурил.

– А кстати, вот и тебе подарок! – Испанец развернул бумагу и извлек деревянный ящик с надписью cohiba на крышке.

Кике поднес его к носу и блаженно произнес:

– Да, как будто я на Кубе. Помнишь тот мой первый приезд?

– Ну конечно, я ведь тебе устроил интервью и с Фиделем, и с Че Геварой. За это ты и получил этот кабинет и лычку главреда.

– Вспоминаю те дни с умилением, – расчувствовался Кике. – Скажи, а что там в действительности произошло с Че Геварой в Боливии?

– Стало ясно, что борьба полностью проиграна. Наступили дни отчаяния и скорби. Его поймали рейнджеры и убили, а обнаженное тело с отрубленными руками выставили на столе в глухой горной деревне. К этому столу власти согнали окрестных индейцев, которые никогда ни о каком Че Геваре и не слышали, да и власти им ничего толком не сказали. Вот потому-то туземцы, ревностные католики, увидав оскверненное тело, были поначалу озадачены: что же все это значит? Кто это? И за что ему такое? И потом, поразмыслив своим крестьянским умом, они решили, что американцы и местная власть убили и обезобразили Иисуса Христа в дни второго пришествия и выставили напоказ как знак своей безнаказанности. Вот так революционер перевоплотился в мессию, Боливия – в Палестину, а горная деревня – в Голгофу. Теперь Че с Лениным и Сталиным смотрит на нас с недостижимых высот.

– Да, горький финал, – пробормотал главред.

Луис Бланко впился глазами в Кике и выпалил:

– Меня беспокоит судьба одного вашего сотрудника, которого вы уволили вчерашним числом.

– Это ты про Анатолия? Про зятя Балтасара? Но он просто мерзавец!

– И в чем же его преступление? – недоумевал Бланко.

– Он же совершил политический, никому не прощаемый проступок, когда подкрасил Леониду Ильичу на портрете губы и щеки. Ты вдумайся в это! Это ведь у Анатолия всегда гноилось, а теперь и прорвалось! Подозреваю, что в своих мыслях и снах он мог пойти еще дальше! Это политическое святотатство!

– Даже святая инквизиция считала, что нельзя согрешить во сне! – воскликнул Луис Бланко. – Что вы так на него ополчились?

– Он сделал это настолько публично, что могло быть сочтено за политическую демонстрацию. И я благодарен нашему сотруднику Сосновскому, который подал сигнал, ведь у нас здесь передовая идеологического фронта. А тут еще и шестидесятилетие Октября на носу! Я тут же, как и положено, прореагировал на сигнал.

– Мне кажется, этот языкастый человек просто оговорил Толика на пустом месте из зависти. Да нет, мне даже и не кажется, я в этом абсолютно уверен. Это так и никак иначе! – стал распаляться Луис Бланко.

– Ты думаешь? – удивился Кике, вынул из папки тот самый разрисованный Толиком портрет Брежнева и подал Бланко.

Луис взял его с интересом, но, недолго думая, поднес к портрету сигару, поджег и положил в чугунную пепельницу, стоявшую на столе.

– Что ты наделал! Я же должен был передать это вещественное доказательство в КГБ!

– Я сегодня тут КГБ! – воскликнул Луис Бланко. – Описанного тобой события просто не было – как не было и Сталина, который, уснув торжественным сном, оказался выкинут вами из учебников и Мавзолея. И много чего еще у вас кануло в Лету. История – это ведь политика, опрокинутая в прошлое? Разве нет? – спрашиваю тебя я с позиции горечи моих лет и нашей светлой юности. Идеалы революции, за которые гибли наши товарищи, превращены в откровенно троцкистскую карикатуру…

– Хорошо, что ты хочешь, Луис? – нервно спросил Кике.

– Толик возвращается на работу, и ни один волос не должен упасть с его головы. Как будто ничего и не было. Точно так же, как и со Сталиным, – ты же это уже проходил.

Кике вытаращился на гостя.

– Начните с Толиком с чистого листа – это и есть моя маленькая просьба, – подытожил Луис.

В тот день Кике сам позвонил Толику и сказал, чтобы он выходил на работу сегодня же, так как партия, следуя соображениям гуманности и высоким нормам ленинской морали, простила его, и теперь ему не стоит так делать… И конечно, не стоит и пересказывать этот телефонный разговор таким людям, как Сосновский.

На Пятницкой на возвращение Толика отреагировали на удивление спокойно. Все те, кто в момент изгнания поворачивался к нему спиной, как это и положено у настоящих журналистов, на этот раз оказались душевны и даже предложили выпить и закусить после работы. Но Толик, поблагодарив коллег, сказал, что будет теперь исправляться и работать над собой.

В сущности, он просто попросил оставить его в покое, ведь жили же они несколько дней без него, вот и теперь надо всем так же жить, как будто он и не возвращался. Это пожелание было встречено с пониманием. Хотя многие отметили, что Толик тут же уединился с Зосей в редакционном кафе.

Их разговор был предельно фриволен и касался интимных тем. Зося, кокетничая, спросила его:

– Толя, а какое женское нижнее белье тебе больше нравится: черное или белое?

– Ты забыла, что есть еще и телесный цвет, – подчеркнул Толик.

– Бежевый? Ты любишь бежевый? Вот никогда не подумала бы! – расхохоталась Зося. – Хотя телесный – это ведь и розовый. Ты любишь поросяток, которые делают хрю-хрю?

– Конечно, я люблю черный, если это настоящий шелк, – стал сверкать глазами Толик. И под столом дотронулся до коленки собеседницы.

– Будь осторожен, голубчик, ты ведь ломишься в открытую дверь. Спалиться не боишься? А ты ведь не свободен. И Кармен сейчас на работе.

Именно в этот момент из-за дверей и вынырнул Сосновский и уставился на него с хитрецой. Толик сделал вид, что не заметил его, и продолжал водить рукой по коленке Зоси.

– Зося, а все-таки, может быть, устроим небольшой интимчик? Ну правда?

– Я подумаю. Ты мне интересен, но вот что будет дальше… Любовная арифметика дает на этот вопрос слишком простой ответ.

– Привет, Толя! Ты ко мне подойди потом в курилку, – демонстративно громко сказал Сосновский в спину.

– Ты думаешь, это стоит сделать? – сказал он ему в ответ.

– Ну да. Именно тебе и стоит, – заговорщицки произнес Сосновский.

Зося скисла, когда Толик встал и развел руками, как жертва производственных обстоятельств. Кивнув секретарше, он поплелся за приятелем в конец коридора.

Там у окна Толик спросил с раздражением:

– Опять какая-нибудь ерунда? Зачем ты меня оторвал от беседы?

Сосновский закурил «Яву»[51] и задумчиво сказал:

– Значит, смотри, дело такое… На меня тут много всяческих идей у начальства появилось, а я не Шива шестирукий и не смогу разорваться.

– Так тебе нужна помощь? – спросил Толик.

– Как бы так. Я должен был взять интервью у знаменитого тореадора… Да вот забыл, как его зовут. Ну этот… муж актрисы Лючии Бозе… Мы же с тобой в «Октябрьском» смотрели фильм «Кровавая церемония», где она сыграла графиню Батори, которая возвращала уходящую молодость, принимая ванны из крови девственниц.

– Неужели ты должен брать интервью у Домингина?! – словно прозрев, воскликнул Толик.

– Да! Вот у него! Но по всему не получается. Вообще я в полном пролете, должен закончить какое-то дикое говнище про передовиков производства, и потом еще халтура подвернулась и репортажик для журнала «Кругозор»… Деньги нужны позарез, в Сочи поехать хочу. Может, ты меня заменишь? Выручай, Толян! Ты же знаешь – за мной не заржавеет.

– Этот Домингин, вообще-то, моя мечта! – воскликнул Толик. – Я же читал о нем у старика Хэма. Это же такой мужик!

–Ну тогда бегом в студию, возьми «Нагру»[52] и рви когти на проспект Маркса[53]. Слава богу, тут рядом! В три он будет ждать… И знаешь что, если захватишь фотик и сделаешь снимок, можешь ведь и в «Иностранку» продать. Оторвут с руками…

Вот потому-то в тот день Толик оказался в ресторане гостиницы «Москва» в компании пожилого испанца.

Да, это был он – герой «Опасного лета»[54] тореадор Луис Мигель Домингин. Высокого роста, сухой, подтянутый, с прямой спиной, испанец получал удовольствие от превосходства над Толиком, и его длинное лицо излучало надменность. На иностранце был темно-синий пиджак, под пиджаком – джемпер. Водку они пили в том самом коктейль-холле, где ровно сорок лет назад Соколов танцевал с Галей Войтовой.

В 15:00 в ресторане было еще тихо, и Толик, надев наушники, легко выставил параметры записи, направив длиннющую металлическую ручку с микрофоном к лицу испанца.

За соседним столом Де Лаурентис[55] о чем-то говорил с президентом Всемирной ассоциации кинопродюсеров. Заметив Домингина, они кивнули ему, и он им.

– А где же Лючия… то есть сеньора Бозе? – спросил Лаурентис.

– Устала от всего, – пояснил тореадор и спросил уже Толика: – Ну что, начнем?

– В России тоже любят корриду, но по-своему, – включив неуклюжий магнитофон, сказал Толик. – Наш композитор Щедрин написал балет «Кармен», а балетмейстер Григорович поставил его в Большом театре с Майей Плисецкой в роли Кармен. И ведь неплохо получилось. По-своему, по-русски, но тоже ведь коррида, тоже быки.

– Коррида – это столкновение со случайностью. И я несколько раз видел, как смерть приближалась ко мне вплотную. Пусть и в образе быка, которому отступать некуда. На круглой арене вы вдвоем, а остаться должен только один.

Рассуждая, Домингин попивал «Столичную». Он философствовал о корриде де лос торрес не как о театре, а как о религии с элементами опасного ремесла. Он даже высказался, что его раздражает, как часто к людям его профессии относятся словно к дрессировщикам и циркачам, а ведь они самоубийцы ради забавы зрителей.

Толик согласился, но тут же разозлил собеседника разговором о книге своего кумира Хемингуэя, отдавшего лавры славы молодому сопернику Домингина – тореадору Антонио Ордоньесу. Он и сам вдруг стал нахваливать этого Ордоньеса, хотя видел лишь его фото и просто поверил строкам писателя.

Когда же испанец попросил его остановиться, Толик продолжил мусолить тему, явно неприятную собеседнику.

Домингин набрал воздуха и, выслушав все обидные выпады, стал с презрением говорить о Хемингуэе, считая, что тот ни черта не понимал в быках, а уж тем более в манере боя тореадоров на арене. Постепенно, показывая Толику спекуляции автора, Домингин принялся делать только жесткие выводы, распаляясь и переходя чуть ли не к нецензурной брани. Но и Толик не уступал ему, разжигая страсть.

– Вы знаете, Луис, у нас часто говорят, что в действительности коррида имеет много уловок и сам путь тореадора отчасти рассчитан на театральный эффект. Ведь так? Ну конечно же! Ну что эти ваши быки? Это ведь малолетки с подпиленными рогами. Их прикармливают гормонами. Даже наркотиками пичкают, чтобы затуманить взгляд. Ну разве это быки, а не бараны? Ну разве это опасная профессия? Бык-то обречен. А вы окружены толпой вооруженных людей и только добиваете это растерянное животное…

– Да, есть у профессии и темная сторона, тут вы правы, и тотализатор даже, особенно в Мексике, где, как и на ипподроме, возможны нечестные ходы. Но быки, пусть с подпиленными рогами и очумевшие от гормонов и наркотиков, так же как вы или я, не больно-таки думают о скорой смерти. Я знал много друзей по арене, которые во время жесткого боя ломались и позорно бежали с арены. А публика им вслед свистела, улюлюкала и бранилась: «А ну, беги домой к мамочке, она тебе трусы поменяет, срань!»

Домингин взглянул на саркастического Толика и вдруг, встав со стула, небрежным жестом расстегнул брюки и приспустил их. На животе испанца, над трусами, были огромные шрамы от рогов.

– Не опасная профессия? У многих быков есть свое благородство – они обычно предупреждающе бьют копытом, а потом только бычатся и ударяют тебя в верхнюю часть бедра.

Толик был ошарашен поступком Домингина, а тот продолжал:

– Вот, смотрите сюда! Видите? А если бы бык попал выше? Травма в живот была бы верной смертью от брюшного воспаления. Рога-то страшно грязные, бык ими роет песок на арене. А до этого успевает и проткнуть живот лошади. И грязь с кровью кобылы он сует тебе в живот… И вот тогда ты понимаешь, чего стоит эта жизнь и чего она не стоит! Это не кто-нибудь, а мы, тореадоры, поставили памятник Флемингу, создавшему пенициллин, который помогает нам выживать. Никакой ваш Григорович с его вшивым Большим театром не идет ни в какое сравнение с тем, что делает на арене тореадор. Во-первых, это истина. Это не поставлено. Это балет, который пишут тореро, его ассистент и бык весом в тонну. Это лучшая хореография в мире, з а которую иногда отдают жизнь и всегда платят кровью! Вы, я вижу, сами ей ни за что не расплачивались. Может, оттого, что у вас нет осознания краткости бытия? – Домингин застегнул брюки и, сев, вновь пригубил «Столичную». Толик заметил, что тореадор пил водку так, как пьют вино.

– А что происходит с быками, если они все же побеждают тореадора? – не унимался Толик.

– Их все равно убивают. Если дать выжить такому быку и потом пустить на арену, он станет воплощенным дьяволом, справиться с ним не будет никакой возможности. Он перебьет всех, ведь бык – это бык!

– Ну разве это честно? Победитель все равно будет убит… Это жестоко и страшно! Я очень люблю животных… – продолжал наседать Толик.

– Да, это жестоко. Это по-настоящему кровавое зрелище. Ибо настоящим мужчинам кровь и близость смерти необходимы, чтобы ценить жизнь! Но эта жестокость развлекает людей, и она ничто по сравнению с той жестокостью, которую люди ежесекундно совершают по отношению друг к другу. Всю жизнь я честно убивал быков, а быки честно пытались убить меня. Я смерти избежал, а мои друзья остались лежать там, на песке. И когда какой-нибудь американский писака, задирая нос, начинает рассуждать о том, что я плох или бездарен, я хотел бы встретиться с ним так же, как с быком, – в честном бою. А тот, обдав меня грязью и позором, предпочел самоубийство.

– Он же был болен раком, – защитил Хемингуэя Толик.

– Он был болен гнусностью, а это уж тем более неизлечимо, – подвел итог тореадор.

Толик и Домингин долго молча смотрели друг на друга, и вдруг испанец рассмеялся:

– Нет, знаете что, так интервью, конечно, кончать нельзя. «Ибо какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит?» – спрашивал евангелист Матфей. Я тешу себя иллюзией, что все-таки сохранил душу от бычьих ударов. Так что поставьте евангелиста в конце интервью. Точнее его скажет только прокуратура небесная в день Страшного суда.

Света нежданно объявилась в холле и заметила Толика и Домингина. Толик и сам был удивлен. Она помахала ему рукой, Толик взбодрился. Как только Домингин с ним попрощался, Света подошла к столику.

– Вот это да! А как ты тут оказалась?

– У меня должна была быть встреча с модельером Славой Зайцевым, но он ее отменил в последний момент, я ведь и манекенщица тоже. И теперь вот обречена скучать в ресторане. А ты?

–Мне предложили ангажемент в Испании. «Аранхуэсский концерт»[56] с группой испанских детей. Там хорошо известны мои дирижерские таланты. Провел полчаса с их антрепренером, а он оказался весьма бодливым, грубоватым. Ох эти испанцы! Конченый психопат.

– Так поэтому ты и загрустил? Перестань! – Света игриво ткнула Толика пальчиком в плечо.

Она присела за столик, на тот же стул, на котором минуту назад еще сидел Домингин.

– Ты страстный, да? – сказал она. – И вероятно, очень удачливый. Ведь так?

Толик пожал плечами.

– Ну не кокетничай, я вижу! Ты просто зажигательный волчок!

Света подмигнула Толику, вынула портсигар, открыла его, выдернула папироску и вставила в мундштук. Она изящно повертела маленькую пепельницу с крышечкой, украшенной канадским кленом, и уж потом прикурила.

– Ну ты и воображала, – восхитился Толик.

– Ну да, иногда так и тянет чем-нибудь блеснуть. Я женщина и хочу внимания. Блеска в том числе. Ты блистаешь своей врожденной гениальностью, а я вот миленькими бижу и мундштучком.

– Какая кокеточка, милая и очень пушистая, – поддержал ее Толик.

– Подожди меня здесь, я сейчас, – сказала Света и в мгновение загасила папироску, закрыла портсигар и пепельницу, сгребла их в сумочку.

– Ты куда? – завелся Толик.

– Куда-куда? В туалет, – покраснела Света.

Она ушла, а Толик, секунду подумав, двинулся со своей «Нагрой» к туалетам.

Он помедлил у двери дамской комнаты, поставил «Нагру» на пол и вошел. Света подправляла макияж. Он резко прижал ее, она вздрогнула, а Толик впился ее губы. Затем он наглым движением запустил пятерню ей под юбку и ощутил напряженную ягодицу.

– Что? Нет! Нет, животное! – прорычала она шепотом.

Но прилив крови уже взбесил его. Ему надо было взять свое и сейчас же.

Света встряхнула его за плечи:

– Ну погоди ты! Что это, в самом деле? Давай поднимемся наверх, на смотровую площадку – там почти под крышей ресторан с такой террасой. От вида Москвы просто захватывает дух. Ну же, соглашайся!

Толика покорил половой гипнотизм Светы, и он кивнул. Они поднялись на двенадцатый этаж и пошли по коридору в торец здания.

Не доходя до конца, Света неожиданно ногой открыла дверь и, свернув в один из номеров, увлекла за собой и Толика.

В номере она набросилась на него, и он отвечал ей с пылом. Они повалились на кровать, и Света зашептала:

– Ух, какой ты горячий. Ну, возьми меня резче и смелее! Возьми! Делай что хочешь!

От этих слов рассудок Толика помутился, и он потерял над собой контроль.

Когда после секса он пришел в себя, почувствовал, как во всем теле разливается нега.

– Ты животное, – сказала Света нежно. – Грязное, похотливое животное. Но очень сексуальное.

Чувство драйва длилось у Толика до тех пор, пока он не заметил на стене чрезвычайно знакомое фото: это был снимок с тем самым Блэкстоном, который входил в сад. Такой же висел у них дома.

«Этот тип – знакомый дона Балтасара», – подумал Толик и с недоумением взглянул на Свету.

– Ты знаешь, кто это? – указал он на того самого гринго.

– Какой-то мужчина. А кто он? – удивилась девушка.

– А что это за номер? – поинтересовался Толик у Светы.

– Номер как номер. Его снимает моя подруга из Мексики, она учится со мной в Плешке. Ее папашка – секретарь ЦК в Мехико.

– А откуда это фото? Откуда этот тип-то здесь? А?

Толик подошел к фотографии и снял ее со стены.

В этот момент Света сказала: «Ах!»

Толик обернулся на стену, откуда он снял рамку, и увидел то, что видеть был не должен, – объектив портативной камеры, вмонтированный прямо в стену.

– Я не знала… – залепетала Света. – Прости, это не мое.

Толик принялся нервно натягивать брюки.

1937 год. Валенсия.

Отель «Метрополь»,

Calle Xativa, 23

На улице, что разделяла арену для быков и вокзал, шла обычная толкотня прохожих. Но эта плотная масса, подчинявшаяся броуновскому движению, теперь представлялась Соколову лишь декорацией для покушения на него. Он пытался вычислить в этом хаосе фигуры, которые были здесь не случайно. Праздношатающийся юноша показался ему подозрительным. Соколов долго внимательно изучал его, наблюдая из ресторанного окна на восьмом этаже.

Потом он заметил еще одного странного, что стоял у трамвайной остановки. Он-то понимал, что, возможно, это только мнительность. Ведь Семенов и его Теодор и Серж были в том же ресторане, что и он, что-то ели, время от времени переговариваясь. Ими был заказан приличный обед со множеством блюд, и официант подвозил все новые яства на столике-подносе. Потом они стали и выпивать, а Соколов заметил, как Семенов поднимает бокал и в шальном настроении кивает ему, намекая, что пьет за его здоровье.

Он дал себе слово, что больше не будет смотреть в окно и на столик, где его будущие убийцы, возможно, уже сожрали его в своем воображении. Но, видимо, ситуация становилась все более навязчивой. Подозрения самого черного свойства роились в его голове, предлагая близкое будущее со средневековым исходом, хрипом и немотой.

Внутренний голос, который перестал подчиняться рассудку, вдруг заявил: «А откуда ты знаешь, что у Семенова только Теодор и Серж? Откуда это известно? Он что, должен тебя оповещать обо всех своих негласных агентах? Семенов ведь мог поехать в Барселону, Аликанте или Альбасете и через советских консулов связаться с Москвой или Парижем. Оттуда к нему и приехали бы новые участники охоты за тобой. Ты для него только жертва. Просто мишень. И с этого начинай отсчет всего».

Возможно, навязчивое копание было преддверием психоза, который набирал обороты в его голове. Ведь сам он еще в разговоре с индейцем все решил, и вот, надо же, мялся, искал какой-то компромисс, как будто он возможен.

Он вспомнил и прогулку с женой в парке в Перпиньяне, где они любили бродить, и тысячу всяких личных, не имеющих отношения к делу мелочей. Нет, самый важный шаг он хотел оттянуть. Ему было приятно находиться в уже разоблаченном заблуждении. В личном прошлом, которое, вопреки предупреждению индейца, еще продолжалось, наезжая на настоящее, приманивая опасным чувством уюта. Это чувство имело свои границы, правила, обязательства. Теперь же необходимо было разом сознательно разрушить буквально все, иначе обманчивый уют его ощущений превратит в жертву его семью и на всех их судьбах будет поставлен крест.

Войдя в номер, Соколов увидел странный черноватый дым. Он испуганно принюхался, полагая, что где-то плавится проводка. Но в гостиной заметил, что темноватый морок струится из платяного шкафа. Он открыл дверцу и обнаружил, что дымок поднимается из пиджачного кармана.

Соколов вынул оттуда идола и увидел, что странные клубы исходят из щели, от дверцы, за которой была полость. Все выглядело так, как будто внутри золотого предмета тлело какое-то вещество. Соколов открыл полость на животе фигурки, оттуда вывалился золотой предмет. Он поднял его и дотронулся до знака бесконечности…

Мир подернулся тьмой, и через этот почти что чернильный муар возникала начальная точка перед трехэтажным бельведером.

Теперь на скамейке у стены беседки сидел не капуцин, а индеец и смотрел не на куб, а на него. Из окошка в полуподвал, из-под тюдоровской двери и даже из стыков плит, которыми была вымощена площадка перед сооружением, подымалась дымка.

– Что это значит? – спросил Соколов.

Индеец поднялся и предложил следовать за ним. Они спустились с каменного крыльца беседки по лестнице на площадку перед зданием и, обогнув бельведер, взошли на более низкое крыльцо с арочным входом и дверью в тюдоровском стиле.

– Да сколько же комнат в Изменителе? – спросил Соколов, когда индеец уже дотронулся до ручки двери.

– Это неизвестно даже мне. Изменитель каждый день создает и пересоздает новые пространства. Он мыслит лакунами и обрывками времен, возможностями и лабиринтами, а я всего лишь его орган, напоминающий человека. Такой же, как все его шуты, мошенники, созерцатели.

Индеец обернулся на персонажей беседки, застывших в одной и той же мизансцене в арках и на лестнице беседки.

– Но открою тебе тайну: Изменитель не только аппарат, но еще и живое существо. Каждый раз, проходя его лабиринтами, я изумляюсь тому, что казематы прирастают новыми комнатами с различными узорами, орнаментами, сталактитами или ажурными колоннами. Каждый раз я обнаруживаю то, чего раньше не было.

Они вошли в мрачноватый подвал. На его стенах в факелах трепетал слабый огонь цвета куриного сердца. В отсветах пугливого пламени Соколов разглядел высеченную над входом в подземелье надпись Libera me Domine[57].

– Это аналог римских катакомб, в которых подверглись казни первые христиане. Я даже знаю, что где-то там, совсем далеко, в зале со стенами, по крытыми медными звездами, в открытом саркофаге лежит их епископ и держит в пальцах, сжатых на груди, кристалл времени. Трудно сказать, для чего это придумали Создатели, видимо, срок этого символа еще не пришел и не стоит сейчас ломать голову.

Индеец потянул ручку двери, которая была за узкой каменной перегородкой, и пропустил вперед Соколова.

Они оказались в самой обычной комнате с зарешеченным окном. В ней не было ничего, кроме двух напольных часов, показывавших чуть разное время. Они стояли друг напротив друга, но между ними сам собой создавался тот самый морок.

– При рождении Вселенной возник необъяснимый дефект, – сообщил индеец. – Он приводит к едва заметной разнице времен, существующих одновременно, что и рождает темную материю, требующую жертв.

– Так это и есть суть Изменителя? Это его двигатель?

– Темная материя начала плавиться, времена сближаются, разделяясь лишь совсем небольшой разницей. Теперь события приобретают характер на грани секунды. Именно в этот момент рождаются спасительные развилки событий, которые разрушают фатальность. Это значит, что пришло время исполнить волю Изменителя или погибнуть. Таково условие иерархов небесной канцелярии, ну то есть Создателей.

Соколов впал в оцепенение.

– Ты медлишь. Ты ищешь возможности оттянуть спасительный час и пробалансировать у врат мрака? Я тебя предупреждал, что выход всегда есть. Если ты еще не понял, то я укажу тебе на него. Он здесь. – Индеец обернулся на зарешеченное окно, разделявшее соседние комнаты. Соколов видел, что за решеткой стоит стол, а на столе – знакомый ему сейф.

– Где я его видел? – спросил он.

– Это твой сейф. Он в бронированной комнате этажом выше твоего номера.

– С деньгами резидентуры? Это средства на тайные операции…

– Это твои деньги! Твои! Возьми их не раздумывая! Они путь к спасению в том случае, если ты не считаешь себя жертвой.

– Я больше никого не убью. И предупрежу тех, кто в опасности, – твердо сказал Соколов.

– Что? – насторожился индеец.

– С убийствами покончено, – пояснил Соколов.

– Одну жертву ты все же принесешь, – сказал властно индеец. – Это закон Изменителя. Возможно, тебе неприятно это будет узнать, но в основе космоса лежит великая аморальная компонента, иначе бы аппарат встал. Об этом догадывались и манихеи, и катары, когда вставали перед необходимостью другого будущего… Так ты принесешь жертву?

– Кого же и как? – спросил ошеломленный Соколов.

– Это секретарь Троцкого Рудольф Клемент, которого ты хочешь предупредить.

– Откуда ты это знаешь? – удивился Соколов.

– Я это просто знаю, – пояснил индеец. – Если ты, зная, что смерть идет к этому человеку, все же не предупредишь его, ты принесешь жертву Изменителю – этого будет достаточно. К тому же только в этом случае причины и следствия замкнутся правильным образом, создав Изменителю необходимую параболу.

– Так вот ради чего приносились в жертву дети? – воскликнул Соколов. – Какая казуистика!

– Все верно. Каждая прерванная судьба – это запасной ход в следующей жизни. Таков закон аппарата, поглощающего темные частицы этого мира.

– Закон аппарата…

– При этом все в твоей воле: ты можешь и не приносить жертву Изменителю. Но тогда жертву выберет сам Изменитель, и ей станете ты и твои близкие. Оцени эти тонкие связи.

Соколов задумался.

–Он еще раздумывает!– взорвался индеец.– Если бы ровно десять лет назад Троцкий не проиграл Сталину, то сегодня в парижской квартире, куда направляется Семенов, сидел бы ты. А Клемент, как Семенов, пришел бы за твоей жизнью и не стал бы мучиться размышлениями о трех теологических добродетелях, как апостол Павел! Неужели ты не понял, что кругом идет великая тавромахия[58] и тут нет ни невинных жертв, ни жертв напрасных? Тут есть только ходы верные и ходы неверные. И все они верны или неверны относительно тебя. Космосу безразличны вариации. Они ведь картинки. А он вечен.

Индеец захохотал.

– Однако учти, – продолжал хранитель, – если ты принесешь в жертву Клемента и будешь на месте его убийства, как требует Семенов, тебе придется срочно уезжать с места события, как только покушение состоится и Семенов еще не выйдет из подъезда. У тебя будет всего-то десять секунд. Иначе ты принесешь Изменителю в жертву себя, а Клемент каким-то образом выживет.

– Ну откуда ты все это знаешь? – спросил Соколов. – Разве человек не может быть свободен от механических шагов?

Соколов открыл сейф. На полочках лежали пачки долларов сотенными купюрами. Около шестидесяти тысяч. Он вынул их и аккуратно положил в саквояж, рядом с обернутым в бархотку божком.

Когда все купюры были уже уложены, Соколов сел за стол, вынул из ящика лист бумаги и, положив его перед собой, обмакнул перо в чернильницу.

«Пишу вам, так как знаю, что вы и являетесь началом всех последних событий в моей жизни и судьбе. Эти обстоятельства и вера в вас помогли мне переступить через трупы и невероятные по своей жестокости действия, после которых я могу сомневаться в своей принадлежности к роду человеческому. Все это следствия ваших приказов, которые я стремился исполнить наилучшим образом. Вывод, к которому я пришел, ужасен: вы сделали меня зоологическим чудовищем, таким, что ночами я содрогаюсь от мысли „Как я смог им стать?“. Это самый ужасный вопрос, каковой я сделал, озираясь на мою недавнюю жизнь.

Но в этом я виноват лично. Вы только следствие. Причина же – я сам. Исполняя все ваши приказы, я благодаря более высокой воле, чем ваша (поверьте, такая есть), обнаружил, что вы послали за мной группу таких же палачей, как и я. Я не знаю, чем прогневил вас, и, честно говоря, не хочу об этом знать. Версии теперь излишни.

Как бы там ни было и что бы я ни думал в свое оправдание, главное в другом: на мою жизнь мне наплевать. Она столько раз висела на волоске, что я утратил инстинкт самосохранения.

Но жизни моей жены и дочери не принадлежат вашим мрачным капризам и фантазиям. Отдавать их вам или вашим упырям я не намерен.

Поэтому…

Я знаю всех агентов, которые сегодня действуют в столицах Европы, и смысл их действий. Многих я вербовал сам, других я вовлек в мрачные события, за что гореть мне в аду. Речь о таких же, как я, палачах из летучих отрядов, гастролирующих между трупами, загадочными смертями и обжорными балами в клубе НКВД.

В подтверждение серьезности моих намерений я сообщаю вам, что у меня остаются в качестве подтверждения личные вещи моих жертв. К примеру, обручальное кольцо того белогвардейца, которого я вывозил из Парижа. Надеюсь, и вы его никогда не забудете. У меня мрачная коллекция, какую не может собрать здравомыслящий человек и которая может быть предъявлена миру с развернутым комментарием в случае, если вас все-таки обуяет очередной приступ садизма и вы, потеряв контроль над своим темпераментом, решитесь искромсать весь мой род под корень.

Поэтому я предлагаю вам откровенную и предельно грязную сделку: вы навсегда забываете о моем существовании и больше не стремитесь найти ни меня, ни моих близких. Я же обещаю вам оставить в тайне мой печальный музей. Если это условие принято не будет и вы все же пойдете путем убийства и кровавых вакханалий, на следующий день люди, облеченные моим поручением, опубликуют имена агентуры СССР в Европе и расскажут о судьбе всех этих улик, с документальными подтверждениями и фотографиями. Но в любом случае – прощайте навсегда. А. Соколов».

Он вложил листок в конверт и надписал лаконичную адресацию: «Ивану Васильевичу».

Потом Соколов разогрел зажигалкой кусок сургуча и накапал им на клапан конверта. Затем он поставил оттиск своей консульской печати, подул на него и, убедившись, что сургуч остыл, положил в сейф.

Глядя на послание, лежавшее сейчас на полке, он вдруг вспомнил все события с революции и до этого момента: Москву, свой печальный служебный роман и лица тех, кого потеряет неизбежно. Ах, сколько было благородных, высоких иллюзий и сколько возвышенных жертв! Сколько было положено на алтарь и отдано великому делу, которое теперь продолжится без него. Сколько друзей и врагов останутся теперь в этом закрытом для всех, кроме него и Ивана Васильевича, пространстве. И даже то высокое чувство, которое он испытал в автомобиле, летевшем по улице Горького, теперь будет заключено в сейф. Оно останется в нем навсегда. А может быть, еще и в Изменителе.

Не об этом ли состоянии и говорил индеец из Изменителя, предупреждая его? Не об этом ли следовало пожалеть? Или все-таки следовало стать жертвой?

Соколов закрыл дверцу сейфа, повернул ключ в замке и снова уставился на сейф.

«Теперь-то уж точно всё», – подумал он.

Соколов повертел ключ перед глазами. Оставлять его Эйснеру с письмом, заключенным внутри сейфа, он не собирался. Нет, этот ключ он решил взять с собой: он будет его талисманом и напоминанием о тайне, которая с этой секунды томится в железном ящике.

В конце-то концов подчиненные все равно вскроют сейф – тогда, когда он и его семья будут уже далеко…

Он ошибался.

1977 год. Москва.

Арбат, 43

Толик доехал на метро до Смоленской и, выйдя на Садовое кольцо, пошел вдоль дороги, как вдруг рядом с ним остановилась черная «Волга». Вышедший из нее шофер открыл заднюю дверь в салон и жестом предложил Толику садиться. Толик удивился, но показавшийся на заднем сиденье Фитиль прошипел:

– Ну садитесь вы, дурашка. Теперь все будет серьезнее не придумаешь.

И Толик сел на заднее сиденье, а машина тронулась.

– Балтасар допустил ошибку. Ваш тесть большой хитрец. Старик не сообщил то, что должен был нам сообщить, и потому нам не все понятно.

– Вам?

– Именно! Не валяйте дурака, юноша! Теперь ваша очередь быть битым. И бить вас будут от души. Ведь иного вам, хлюпику и бабнику, не дано вовсе. Но вот одно вам будет обещано всенепременно…

Фитиль вынул из кармана пиджак а конверт и, протянув Толику, в руки все же не дал, а лихо швырнул о кресло салона: так иногда в азартной игре с трескающим звуком предъявляют козыря.

– Что это? – поинтересовался Толик.

– Ну открывайте, открывайте, он не заклеен! – приказал Фитиль.

Толик отогнул клапан и увидел несколько своих откровенных фото со Светой.

– Интересно? – съехидничал Фитиль. – Это лишь часть сессии. Отдайте нам то, что мы ищем, и Кармен не увидит вашего грехопадения. А может, и увидит.

Толик задумался.

– Откровенно говоря, я даже не знаю, где то, что вы хотите найти…

– Правда? А вы спросите у Кармен. Мне кажется, она что-то знает, – бесстрастно подсказал Фитиль. – Только спросите не как обычно, когда мычите ей о своей любви, как белуга, а сами спите на стороне. Вы спросите ее так, чтобы она все вспомнила до деталей. Начните ее пытать по-мужски. И тогда она укажет, где и что. Даю вам сутки. Иначе дело приобретет серьезный оборот. Но даже и это будет только начало. Вы будете растоптаны и превратитесь в навоз, каким вы, в сущности, и являетесь. А теперь выметайтесь, живо!

Автомобиль притормозил, и Фитиль открыл дверцу салона.

Придя домой и заметив, что Кармен хлопочет на кухне, Толик вошел туда, сел и стал то и дело поглядывать на жену, пока она раздраженно не спросила:

– Что это ты на меня таращишься? Что случилось?

– Ты ходишь к Павловой. Что у вас общего?

– Ты это серьезно? – удивилась Кармен. – Я была у нее всего дважды и только по отцовскому делу. Его просьб я не обсуждаю.

– Но все-таки? О чем вы говорили? – стал допытываться Толик.

– Отстань! – огрызнулась Кармен.

– Призраки? – напомнил Толик.

– Понимай как хочешь. – И добавила, что конец их беседы старушенция свела к омолаживающему крему из яда каракурта.

Этот пассаж показался Толику предельно неинтересным, в отличие от судьбы актрисы. Прошлое Павловой было подернуто мраком: она снималась в кино и была актрисой второго ряда. Однако ходили сплетни, связывавшие ее имя с Берией: якобы они были в интимных отношениях даже накануне его падения. Сама же бабушка не упоминала об этом. Она вела тихую и скромную жизнь в квартире на Кутузовском проспекте – в том же доме, где были и апартаменты Брежнева. Чем она заслужила такое, было тайной.

Но не тайной было то, что Павлова была как-то связана с антиквариатом и водила знакомство с иностранными студентами и дипломатами. Ее иногда приглашали во французское посольство на приемы, и она приходила туда в бриллиантах. Светившаяся от драгоценностей как новогодняя елка бабуся удивляла московский бомонд, слагавший о ней противоречивые легенды. Вокруг нее всегда порхали жеманные мальчики из артистической среды, предлагали ей какие-то безделушки. Жестокая молва обзывала ее спутников Германами, а ее – дамой виней.

Но при всем внешнем блеске и публичности Павлова осталась загадкой и к себе допускала немногих.

– Курьезно то, что я однажды прошелся по этой бабке в журнале «Театр», в рецензии на спектакль Вахтанговского театра «Сезон охоты», где она сыграла старую бурятскую охотницу, ударницу труда, обезумевшую на почве производственного плана. Вряд ли она об этом забыла, – пояснил Толик.

– Бабушка она добрая и тебе ничего не сделала, – укорила его Кармен. – Но наши разговоры с ней были коротки, и мне тебе сказать нечего.

Кармен сварила кофе и подала мужу. Толик сосредоточенно стал пить его маленькими глотками. Все это время он думал о сцене в гостинице и о том, что теперь будет да для чего это, но было ясно, что теперь он «попал».

– Толик! Ты здесь? – спросила Кармен.

Он встрепенулся и автоматически пробормотал:

– Какой чудесный кофе!

– Это нам на отдел подарил глава коммунистов Бразилии. А ему передали это какими-то тайными тропами прямо из Рио-де-Жанейро. И с кофе он пришел в эфир.

Толик задумался и стал гипнотизировать Кармен. Так он всегда делал, когда ему нужно было выцыганить что-то особое: сначала превращался в удава, а потом удав снова становился Толиком.

– Кармен, а что так тревожит Балтасара? Почему он напряжен? Почему даже простецкий разговор превращается в историю с недомолвками?

Кармен помрачнела. Она смотрела сквозь Толика.

– Пойми, – сказала Кармен, – отец и мать увезли из Испании все, что могли, в том числе и своих призраков. А призраки, даже недобрые, – это не только части нашей души. Они, как ты видел, приходят и по-настоящему приглашают на свои оперы и что-то выспрашивают. И что самое печальное – призраки никогда не стареют.

Толик вспомнил о некоем Санта-Крусе, упомянутом доном Балтасаром.

– А кто такой Санта-Крус?

– Ученое чучело и откровенный шизик, – сказала Кармен. – А чего это он тебе понадобился?

– А почему шизик?

– Это не все знают, но он, кажется, занимается какой-то чертовщиной… хиромантией, астрологией, что ли.

– Когда тебя не было, его фамилия донеслась из-за двери.

– Ты подслушивал? – возмутилась Кармен. – А любопытной Варваре…

– Если бы у Варвары был такой нос, как у меня, она бы всех сделала. Неужели так трудно сказать про этого Круса?

– Ты хочешь опасности для нас всех? – загадочно произнесла Кармен и добавила осторожно: – Может быть, не надо?

– Да кто же он такой, черт возьми? – продолжал наседать Толик. – А вдруг он знает важную тайну и мы с тобой разбогатеем?

Кармен расхохоталась от такого заявления мужа, но уже спокойно сказала:

– Он очень специфичный человек. Сидит на архиве испанских интербригад и знает больше, чем нужно знать обычному человеку.

– И… – продолжал Толик.

– Зайди к отцу на работу в Архив компартии и скажи, что пишешь книгу о Коммунистическом интернационале, испанской войне и диверсантах из Альбасете. А еще лучше… Как ты понял, мой рыцарь, тут кругом минные поля…

– Кто я такой для этих фанатиков? Они же номенклатура ЦК и мне, конечно, ничего не скажут и ничего не дадут. Да еще и настучат.

Кармен взяла салфетку и написала на ней: «Толя, у папы есть записная книжка. Она лежит на столе. Я знаю, что там есть телефон Круса. И пожалуйста, все тонкие темы пиши на листочке – у нас тут могут быть уши».

Толик с удивлением прочел то, что написала ему Кармен, и в ответ набросал на том же листке: «Я войду в кабинет и посмотрю в книжке этот телефон. Ты меня подстрахуешь, если неожиданно придет отец?»

– Да, – громко сказала Кармен, чиркнула спичкой и подожгла исписанный листок.

Как только Кармен удалилась, Толик прошмыгнул в комнату тестя и уставился на письменный стол. Среди пластинок с музыкой де Фальи, Гранадоса, симфонической поэмой Альбениса «Алая башня» в исполнении Падеревского он с удивлением увидел бокс, внутри которого лежал «люгер-парабеллум». Толик взял пистолет и стал позировать с ним перед зеркалом, но потом все же положил оружие так, как оно и лежало. Вот тут-то он и обнаружил прямо под боксом потертую записную книжку с потрескавшимся фотографическим портретом раскуривающего трубку Сталина, из тех, что продают в электричках глухонемые.

Толик раскрыл ее, стал искать телефон Санта-Круса и нашел сразу, так как этому номеру дон Балтасар отвел целую страницу, на которой большими буквами вывел Santa Cruz.

Толик принялся переписывать телефон, и в этот момент раздались шаги и дверь открылась. В комнату заглянул дон Балтасар. Но, так как Толик оказался за дверью, которую открыл тесть, тот его не заметил и ушел.

В это время послышался голос Кармен: «Папа, я давно хотела тебя спросить насчет Изольды…»

Выскользнув из комнаты тестя, Толик перекрестился и проскользнул в ванную. Из-за двери он услышал стук, а затем и голос тестя:

– Толя, это ты?

– Да, – ответил он.

– Что ты такой испуганный? Чего в ванной заперся? – спросил дон Балтасар. – Опять какие-нибудь твои гадкие выходки стали известны трудовому коллективу Радиодома? Не могу же я все время звонить Луису Бланко.

– Просто хочу принять душ, – замаскировал свой испуг Анатолий.

И хотя он имел теперь заветный телефон, события ближайших дней заставили его на время забыть о Санта-Крусе.

1937 год. Валенсия.

Отель «Метрополь»,

Calle Xativa, 23

Соколов вышел из отеля и огляделся по сторонам. Все было буднично: перед фасадом стояли авто с открытыми дверями, в машинах дремали шоферы, а через дорогу, у входа на арену для корриды, ветер трепал старый плакат.

Только машины с Балтасаром не было.

Соколов разволновался и предположил, что все, возможно, идет не так уж гладко, как ему кажется. Он нервно сжал ручку саквояжа с деньгами, перешел трамвайные пути, направляясь в сторону арены. Лишь ступив на тротуар противоположной стороны улицы, он заметил автомобиль Балтасара, который по уговору стоял на площади, только у соседнего с ареной Северного вокзала.

Соколов оценил осторожность испанца, который не стал ему сигналить, а лишь махнул рукой из окна автомобиля. Соколов просто кивнул в ответ, и машина двинулась навстречу и притормозила ровно перед ним.

– Как можно быстрее! – выпалил Соколов, сев на заднее сиденье.

Машина тронулась, и в этот момент он увидел, что навстречу мчится автомобиль Семенова. Тот махнул ему рукой, как бы предлагая остановиться, но Соколов знаком показал, что у него нет времени, а Балтасару жестко сказал:

– Давай быстрее! Времени в обрез.

В зеркало заднего вида он заметил, как Семенов и его два спутника вышли у фасада гостиницы «Метрополь» и их встретил Эйснер, который что-то сказал и, как ему показалось, махнул в сторону удаляющегося автомобиля Соколова.

– Прощай, Наум, не поминай лихом! – процедил сквозь зубы Соколов.

– Вы что-то сказали? – поинтересовался Балтасар.

– Простился. Когда еще увидимся? Может, и никогда.

На выезде из Валенсии они миновали озерцо, отделенное дамбой от моря. На островках и берегах озера слышался птичий гомон.

– Здесь обычно зимуют русские птицы, – сказал Балтасар. – Считается, что они поют по-русски.

– С чего это ты взял, Балтасар? Они просто суетятся на гнездах. Это бессмысленный крик и ничего более. И только люди придают этому гвалту возвышенный смысл. А ты разве не замечал, как часто фантастическая глупость вызывает наше уважение, как откровенные идиоты заставляют нас снимать шляпу. Мы лакействуем перед ними, как будто они Моисей, а ведь, возможно, они ведут свой народ в самое пекло пустыни, а не к горе Синай?

Спускаясь за горизонт, солнце вытягивало тени деревьев. Теплый и нежный свет стелился по равнине, придавая пейзажу приятный оранжевый оттенок. Вдали темнели невысокие горы.

Дорога на север, обычно загруженная днем, ближе к ночи оказалась пустынной. Из предосторожности Балтасар достал из багажника автомат и, положив его на сиденье рядом, обернулся на Соколова, желая получить его одобрение. Тот небрежно кивнул, а испанец повел автомобиль уже с резвостью и азартом.

Слева на горе показался замок Сагунто.

Соколов и дон Балтасар переглянулись.

– Так что там произошло с Ганнибалом? Напомни, – поинтересовался Соколов, возвращаясь к давнему разговору в самолете.

– Он проиграл и должен был оставить крепость, едва взяв ее, – пояснил дон Балтасар. – Так ведь бывает в жизни частенько – едва что получишь, как тут же приходится это выбросить из головы. А почему вы вспомнили об этом?

– Просто так, – грустно сказал Соколов. – Печальная история вызывает колебания души, будто ты сам имеешь отношение к этому Ганнибалу.

После развилки дорога пошла по горам, испанец развеселился от быстрой езды и теперь основательно прибавил газу. Он косился на Соколова, который беспокойно поглядывал на наручные часы.

Автострада забиралась все выше, резко мотая на поворотах. С одной стороны вздымалась стена гор, с другой – пропасти и ущелья.

– Все как в жизни, – сказал тогда Балтасар и оглянулся на Соколова, но тот не расслышал этого. Он больше не хотел читать все эти знаки и намеки. Теперь все сделалось предельно ясным, кристально чистым и смертельно опасным.

У самой границы двое тусклых неизвестных остановили машину и попросили подвезти их до ближайшего жилья. Это были анархисты «пистолерос», от которых можно ожидать всякого. Балтасар выругал себя, что вообще притормозил. Заметив недовольный взгляд Соколова, испанец вкрадчиво сказал незнакомцам, кивнув на автомат: «Идите, парни, с миром!» – и резко ударил по газам.

Дальше он стал прибавлять газ всякий раз, как кто-нибудь поднимал руку, желая остановить машину.

Взошла луна, и ее мягкий свет стелился вокруг.

– Что будет дальше? – спросил Балтасар.

– То, что может быть, – загадочно ответил Соколов, – или то, что бывает, когда ему должно быть.

Ответ насторожил водителя. Балтасар взглянул в зеркальце и оценил саквояж шефа.

– Домой уезжаете? – спросил Балтасар. – В Москву?

Редкие придорожные селения казались вымершими. То ли из-за войны, то ли из-за тягот жизни они выглядели мрачно. Ставни маленьких домишек, прилепившихся у дороги, были плотно закрыты, а крайние из этих домов пригибались к дороге. И все было пустынно, почти как в декорациях.

Но иной раз прохожий с фонариком в руке возникал у поворота и долго смотрел им вслед. Или пастух, задержавшийся в горах, торопил баранов им навстречу и закрывался локтем от света фар.

Уже ближе к французской границе они долго ползли по серпантину вверх, а когда открылся вид на море, Соколов попросил Балтасара остановиться у маленькой смотровой площадки.

Ночь была светла: лунная дорожка тянулась по заливу далеко на восток.

Балтасар слышал, как тяжело дышит пассажир.

Еще в Валенсии Хименес сказал Балтасару, что Соколова отзывают и что теперь он исчезнет навсегда. В его словах Балтасар уловил тихое злорадство. Тогда-то он и увидел в кабинете поро, которое Хименес – Серебряная Голова положил в шкаф с застекленной дверью и прикрыл куском газеты. Точнее, Балтасар не был уверен, что это именно поро, ему так показалось, потому что Хименес что-то темнил.

Теперь же Балтасар хотел только одного – чтобы этого поворота судьбы Соколов избежал. Он проникся к нему симпатией и считал, что такой человек не может исчезнуть, как Богомолов, и быть переработанным фатальной машиной исторического материализма.

Только когда автомобиль пересек границу и испанские пограничники козырнули им, Балтасар заметил, что Соколов немного расслабился.

Нужно было как можно скорее оказаться в Перпиньяне.

7 ноября 1977 года.

Кремль. Дворец съездов

Дворец съездов казался Курским вокзалом в час пик. Множество людей в национальных и профессиональных костюмах все подходили и подходили к центральному входу. Какие-то делегации двигались с флагами в руках. В толпе танцевали лезгинку и гопак. То тут, то там звучали гармошка и зурна. Гуцулы шли с огромными горнами, оглашая Кремль утробным гласом Карпат.

Эта почти карнавальная толпа змеей вливалась во дворец, и всем, кто находился в здании, было любопытно, кто же сейчас вынырнет из Троицкой башни и удивит своим костюмом или танцем, песней или выправкой.

Кто были эти люди – взаправдашние танцоры и певцы? Что за далекий край прислал их в самое сердце мирового коммунизма? Кто проложил их путь во Дворец съездов и вселял радость в их открытые лица?

В этой самой толпе оказался и дон Балтасар. При таком раскладе ему следовало бы нарядиться танцором фламенко или арагонской хоты, но он был в обычном костюме и мечтал пройти в зал незамеченным. Однако при входе во дворец его окружили старые знакомые.

– Ба, а вот и дон Балтасар!

Испанец оглянулся и, обнаружив своих земляков Эухенио и Санта-Круса, решил пояснить очевидное.

– Пришел вот на оперу…

–Говорят, что «Красный Октябрь» – шедевр Инцкирвели. Его даже сравнивают с «Волочаевскими днями» Ивана Дзержинского[59], – стал нахваливать постановку Эухенио.

– «Одно из величайших творений нашего времени» – так по крайней мере написала «Правда», – раскрыв газету, процитировал Санта-Крус. – И неизвестно, сотворит ли в будущем человеческий гений хоть что-нибудь подобное.

– Не удивлюсь, если так. Ведь Инцкирвели еще при Сталине начинал. Это будет настоящий праздник искусства, – соглашался Балтасар.

– А на банкет не останешься? – спросил Эухенио.

– Конечно, останусь.

– Мне по большому секрету сказали, что будут лучшие сталинские вина: хванчкара, мукузани, «Алазанская долина», киндзмараули, кахетинское номерное. А для ветеранов кое-что из испанских… – стал выдавать банкетные тайны Эухенио.

– Неужели риоха? – глаза дона Балтасара загорелись.

– Ну да! И балык, и стерлядь, и черная икорка! Пей, гуляй, веселись!

– А я вот на банкет не пойду, – сказал Санта-Крус, – что-то печень шалит. Просто сяду в партере и приготовлюсь к этому важному зрелищу.

– Нам больше достанется! – весело крикнул Эухенио.

Все старые знакомые Балтасара сползлись в тот день во дворец. Тут были и те, с кем он покидал Испанию, и те, кого встречал на дорогах России, и всякие тайные люди, которые где-то проплывали сквозь его судьбу, задевая его бортами, кормой, а то и израненным брюхом.

Эухенио принадлежал и к тем и к другим. Он не был сталинским волком, как Балтасар, но был сталинским шакалом. Политическая зоология наделила его совсем другими повадками. Начетчик и фарисей, Эухенио хорошо знал свое место на древе политической эволюции. В принципе уступчивый и заискивающий, временами он был невыносим и считался в своем кругу редкостным мудаком. А Санта-Крус вообще держался особняком и лишь иногда появлялся на цэковских раутах и юбилеях.

Для Балтасара же любой московский земляк был почти братом, поэтому, зная характер Эухенио, он тем не менее очень тепло обнял его и сказал:

– Как же давно не виделись! Скучаю по всем.

– Негоже нам, старикам, забывать друг друга, – согласился Эухенио. – Ведь столько крови мы пролили на далекой родине. Столько мостов сожгли.

Неожиданно мимо дона Балтасара прошмыгнул тот самый Фитиль, что приходил в гости. И тут только слепой не заметил бы, что Эухенио чуть-чуть изменился в лице.

– Тебе знаком этот человек, что прошел сейчас рядом?

– Нет. Не знаю я, кто это! – отмахнулся Эухенио.

Во дворце было многолюдно, и потому Эухенио то и дело раздавал рукопожатия. Один из тузов, невероятно раздобревший и оплывший до размеров какого-нибудь Вия, поздоровался с ним и сказал:

– А что же к нам на Старую площадь, в международный отдел не захаживаете? Там у нас для вас столько предложений! Такие идеи являются! Тут, знаете, не один час говорить! Не один час! Есть и совсем запредельные темы.

Эухенио расплылся в блаженной улыбке. Он что-то пролепетал про загруженность работой в испанской компартии и борьбу не на жизнь, а на смерть. Ему доставляло удовольствие, что говорили именно с ним, а не с Балтасаром. Он чувствовал свою значительность и всем своим видом показывал, каких высот достиг.

А собеседник, проникшись всей этой чепухой, блаженно произнес:

– Говорят, опера-то гениальная! Ведь то, что свершил за свою светлую жизнь Владимир Ильич Ленин, то, что свершают миллионы последователей его дела, – это, товарищ Эухенио, не на сто лет даже, это на века и тысячелетия!

– А может быть, даже и на миллионы лет, – завелся Эухенио.

– Через миллион лет у него яйца окаменеют, как у динозавра, – услышал Балтасар за спиной и сразу понял, что это Толик.

– Это ты про кого? – встрепенулся Эухенио.

– Не про того, про кого вы подумали, – уточнил Толик.

Балтасар обернулся и, злобно посмотрев на зятя, спросил:

– А ты как сюда попал?

– По удостоверению журнала «Театр», эта ксива – вездеход, – пояснил Толик. – Да к тому же я обещал исполнителю партии Ленина Артуру Рэйзену, что приду к нему в гримерную после всего этого…

– Чего этого? – насторожился Эухенио.

– Этого вдохновенного музыкального праздника самого человечного человека, – раздраженно съязвил Толик.

Балтасар хотел спросить Эухенио про личность человека со Старой площади, но тут, сопровождаемый охраной и свитой, к ним подошел сам Брежнев. Он был в маршальском кителе телесненького розоватого цвета, отчего издали казалось, что форма сшита из человеческой кожи.

Испанец вспомнил, что именно в розовый цвет зять выкрасил мундир на портрете генсека.

Вся левая часть груди Леонида Ильича была бронирована планками орденов, а три звезды Героя Советского Союза висели почти на плече. На узле черного галстука мерцала бриллиантами маршальская звезда. Генсек был похож на шагающий надувной матрас. Он что-то рокотал себе под нос, так что казалось, что вставленный ему в горло ниппель потихоньку спускает воздух и старик сдувается. От того ли, что он действительно «прохудился», или от вечного спуска воздуха Леонид Ильич как-то безвольно смотрел по сторонам. Найдя взглядом Балтасара, блаженно улыбаясь, он ткнул пальцем в испанца и сказал:

– А я вас помню – вы же были с товарищем Долорес Ибалури.

–Ибаррури[60], – подсказал вынырнувший референт.

– Да, правда был, – согласился дон Балтасар.

Брежнев обнял Балтасара и поцеловал в губы с таким каким-то сильным чмоком, что дон Балтасар покрылся мурашками.

– А давай еще! – сказал Брежнев и вновь поцеловал дона Балтасара. – Помнишь Ибалури? Вот это баба! – обернулся Брежнев к референтам и добавил с блаженством: – Мы с ней тут на Восьмое марта выпили и закусили! И как все вместе взяли и запели… Да так запели, что остановиться не могли.

У Брежнева навернулась слеза. Он с укором покосился на свою свиту, и его охватила истерика, а все присутствующие почувствовали себя неловко. Еле-еле собравшись с духом, Леонид Ильич буквально выпалил:

– Какие мы раньше песни пели, товарищи! Какие песни! – и, утирая платком слезы, побрел к дверям правительственной ложи, сопровождаемый охраной.

– А где же твоя Кармен? – услышал Толик вопрос однорукого Эухенио.

– Послушайте, Эухенио, а почему вас, собственно, интересуют обстоятельства моей личной жизни? Почему, когда я с кем-либо говорю, вы обязательно возникаете рядом и делаете вид, что совсем не слушаете, о чем мы ведем беседу?

– Анатолий, сегодня ты появился рядом с нами и встрял в наш разговор. У тебя мания преследования, сходи к врачу…

– Эухенио! С врачами у меня все в порядке, я раз в год прохожу диспансеризацию и даже баканализ на всякий случай сдаю! И вам бы тоже его не мешало бы сдать. Какой у вас там паразит внутри ворочается – вот что хотелось бы узнать!

– Там все давно чисто! – сказал Эухенио. – Ну а где ты сейчас работаешь?

–Хорошо, я отвечу и на этот ваш вопрос. Полагаю, вы считаете, что отвечать я вам обязан. Но на этот раз свою обязанность я свяжу и с вашей. Итак, встречный вопрос: Эухенио, вы вообще свои слова мне говорите? Или кто-то вас научил? Вы без суфлера что-нибудь из себя представляете? Или, возможно, вы действительно озвучиваете мысли того паразита, что живет у вас в прямой кишке?

Эухенио помрачнел, затрясся и стал превращаться в маленького неказистого человечка.

Толик знал, где у старика больное место. И с наслаждением нажал на него.

– А что, кстати, произошло с вашей рукой? Отвечайте! – настаивал Толик.

Эухенио был в состоянии, близком к обмороку. Дело в том, что, с тех пор как старику оторвало руку под Мадридом, он не мог вспоминать этого без психического срыва и поствоенного синдрома, который так и не прошел за те годы, что он отшакалил в Москве.

По правде сказать, и у Толика были неприятности с руками. Когда в 1947 году его родителей посадили, тетка переписала Толику дату рождения, доказала в НКГБ, что он не сын своего отца, и тем спасла ему жизнь, иначе бы его отправили в спецдетдом. Но на всех фотографиях, где его держали либо мать, либо отец, тетка отрезала их фигуры. Так он и запомнил самого себя в детстве – улетающего к потолку с помощью отрезанных рук.

– А чьи это руки? – как-то спросил он тетку.

– Да неизвестно кого, – отмахнулась она.

Другое дело Эухенио. Казнили не его, а его руку.

Она лежала где-то в братской могиле на окраине занятого франкистами Мадрида. Лежала не по своей воле. А по воле обстоятельств, которых Эухенио стыдился. Он проявил малодушие и оставил свою колонну. Но за это не пострадал, а удостоился лишь временного презрения товарищей. Очередь из итальянского автомата отсекла его руку, когда он показал спину врагу.

И вот теперь Эухенио интересовали моменты из личной жизни Толика!

Толик выпалил со злостью:

–Итак, вы хотели узнать, где моя жена? Там же, где и жена Рамона Меркадера[61], и это не КГБ, это Пятницкая, 25!

В глазах Эухенио вспыхнула ненависть.

Он презирал и искренне ненавидел таких, как Толик.

А Толик – таких, как Эухенио.

Но едва этот разговор закончился, Толик увидел, что к дону Балтасару подошла актриса Павлова. Тесть сразу стал серьезен. Она что-то стала выговаривать ему, а он кивал, соглашаясь, и даже сказал фразу, которую Толик расслышал отчетливо: «Святой Фирмин[62] погиб, но не отрекся от своей веры. Так чем я хуже него?»

Но как только зять направился к ним и это заметил дон Балтасар, разговор закончился и они уставились на журналиста.

– Это муж моей дочери, Анатолий, – пояснил дон Балтасар Павловой.

– Я его знаю, этого котика. Читала даже что-то про себя, – сказала та и сама представилась: – Изольда Паисьевна.

– Я смотрел ваши фильмы…

– Очень любезно, но, впрочем, котик, сегодня мы будем внимать звукам революции. Я ведь помню все, что они сейчас начнут нам показывать! – завелась Павлова. – Я хочу вам сказать…

В это время заиграла дагестанская музыка и гости ринулись фотографироваться с румяным поэтом Расулом Гамзатовым.

– Идитэ ко мнэ всэ! Всэ идитэ! – призывал горец и испанцев тоже.

– Ко мне, упыри! Ко мне, вурдалаки! – нарочито громко произнес Толик.

А над залом полетело по громкоговорителям: «Республиканский комитет коммунистической партии Дагестана приветствует коммунистов героической Анголы!», «Ударники-пастухи из Тувинской АССР шлют пламенный привет расточникам-ханинговальщикам Советской Латвии!», «Камчадальские косторезы приветствуют стахановцев-ударников по сбору морошки из Мурманской области!».

Толик пришел к служебному входу у сцены и хотел было пройти в гримерную к Рэйзену, но стоявший тут же комитетчик преградил дорогу:

– Сейчас не получится, но у вас есть возможность позвонить.

Охранник указал на настенный телефон. Толик набрал номер гримерки.

– А, это ты? – услышал он голос Артура. – Я сейчас хожу в гриме по закулисью и настраиваю себя на ленинский драматический экстаз, так что, пожалуй, толком потолковать не получится, но я жду твоей оценки. Мне это важно, так что появись после занавеса…

Толик еле протиснулся на свое место в партере, рядом с каким-то бодреньким мужиком, на лацкане комбинезона которого блестел орден «Знак почета». На кресле, указанном в билете, лежала авоська с хрусталем.

– Так это ваше место? А я думал: не придут. У меня в сумке посуда хрустальная, мне ее дали вместе с орденом. У нас в Мокшанске такой красоты, что у вас в Москве, нет и доярам такого не дают… – сказал мужичок.

Лицо этого провинциала было сугубо мрачным. На дояра он походил меньше всего, а больше всего – на какого-нибудь адепта темной религии: очень смуглый, с погубленным то ли ударом молота, то ли даже ножом носом.

– Вы спрашиваете, что с моим носом? Я получил увечье в схватке с рецидивистом, бежавшим из мордовских лагерей. Бандюга хотел спалить коровник, но я не дал ему совершить злодеяние. Я люблю свой скот и никому бы не позволил его уничтожать. Так вот, этот гад с размаху грохнул меня по лицу педалью от акселератора и срубил часть носа. Но я был так разъярен, что и не понял, что произошло. В ответ я проткнул его монтировкой насквозь, пригвоздив к стене коровника. Потом выдрал клок ваты из фуфайки и, залепив им свою носовую пробоину, позвонил в ментовку. О моем подвиге проинформирован лично Леонид Ильич, он-то и распорядился наградить меня по высшему разряду. И теперь все в Мокшанске знают Кирьяна Жупахина, так что будем знакомы.

Мокшанец протянул руку.

– Знаете, уважаемый Кирьян, я пришел слушать оперу и надеюсь, вы не будете мне мешать наслаждаться пением.

– Думаю, опера хорошая: будет что рассказать моим мокшанцам. Они меня теребунькали, когда уезжал в Москву: просили, чтобы я им что-то рассказал интересненькое. И я им всегда рассказываю. Тут у вас удивительно… Вы зря волнуетесь про мой нос, мне сделают его в Институте красоты, туда уже звонил сам Брежнев…

Толик кивнул, но всем своим видом показывал, что поддерживать разговор не намерен.

Мокшанец задвинул ногой вещички под свое кресло и притих.

Но вот началась увертюра, затем раздвинулся занавес и из полутьмы возник контур военного корабля. На его фоне амфитеатром в три яруса стояли матросы. Хор затянул увертюру, а сидевший в партере Толик обратил внимание, что его тесть и Павлова оказались в одной ложе. Толик заметил и другое – Фитиль, приходивший к ним в гости, был в соседней с тестем ложе и сидел, пододвинувшись к смежной стене.

В этот момент матросы хора подняли винтовки, нацелили их в невидимого врага, а затем дружно затянули: Смерть за смерть! Всем, всем смерть!

«Аврора» накроет залпом спящих буржуев!

Смерть, смерть, смерть!

Всем, всем, всем!

На сцене стала разыгрываться какая-то замысловатая пантомима, изображавшая шпиков, преследующих Ленина.

Иногда, когда преследователи уже должны были настигнуть вождя, он смело поворачивался к ним и, пока они оторопело смотрели на него, пел:

Нет, вам меня не поймать! О нет!

Я не упущу свой величайший исторический жребий!

А вы только тени прошлого!

И уже абсолютно ясно, что я обречен на победу историческим материализмом!

О, это ощущение близкого триумфа!

Его ни с чем не сравнить!

Попробуйте, вы слышите, попробуйте поймать меня!

А-ха-ха-ха-ха!

Не выйдет!

Для вас я неуязвим!

На этих словах Ленин продолжил залихватский бег от ищеек Керенского.

Когда в зале на мгновение повисла тишина и Толик взглянул на правительственную ложу, раздался голос генерального секретаря:

– Я знаю, это Ленин. Но кто эти люди?

– Это враги, которые за ним бегут, Леонид Ильич, – ответил кто-то из-за спины генсека.

– Я на врагов смотреть не хочу!

Но вот сцена поменялась, и всем знатокам Краткого курса истории партии стало очевидно, что действие переместилось в думский зал Таврического дворца, когда после Февральской революции партии обсуждали будущее страны.

На трибуне баритон, исполнявший роль подлого меньшевика, пропел:

– В настоящий момент в России нет политической партии, которая говорила бы: «Дайте в наши руки власть, уйдите, мы займем ваше место. Такой партии в России нет!»

Установилась пауза, и даже зрительный зал замер, уже зная, что сейчас будет. Триумфальная увертюра с литаврами предупредила, что сейчас появится главный герой легенды. И действительно, в концовке оркестровки из самой гущи сидевших на сцене нарочито упитанных деятелей буржуазных партий выскочил Рэйзен в гриме Ленина и, сделав откровенно жабью гримасу, пропел центральным басом: «Неправда-а-а-а-а! Есть такая партия-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а!»

И когда на последней ноте бас все ж поперхнулся, весь зал Дворца съездов дружно вскочил и принялся скандировать: «Ленин, партия, коммунизм! Ленин, партия, коммунизм!»

Пришлось встать и Толику, так как его буквально подхватили под локти соседи. Зал ревел и грохотал от оваций. Все обернулись к правительственной ложе – там уже встал Брежнев. Он принялся неуклюже кланяться и махать рукой зрителям.

Толпу охватило неистовство, да такое, что находившийся рядом с Толиком Кирьян из Мокшанска неожиданно раскрыл рот, на губах мужика появилась пена, он рухнул на пол и забился в эпилептическом припадке, размолотив ногами свой хрустальный сервиз. К падучему тут же подбежали мускулистые ребята и попытались вынести его из зала, хотя парень бился яростно, шарахаясь из стороны в сторону.

Наблюдая эту сцену, Толик только и смог сказать: «Прощай, мокшанец!»

Но вот на сцене уже матросы с автоматами ППШ и убегающие немецкие солдаты. Это началась сцена сна Брежнева, о которой Толика предупредил Инцкирвели.

– Кто это? – опять послышался на весь зал вопрос Брежнева из правительственной ложи.

– Это вы, Леонид Ильич.

– Да, это действительно я. Но ведь я же сейчас здесь, в ложе. Как такое может быть?

– Это же спектакль, Леонид Ильич, – растолковывали генсеку происходящее. – Сейчас вы действительно в ложе, но тогда, на Малой земле, где шли бои с вермахтом, вы спали в землянке.

– Но ведь это вправду я, – продолжал настаивать генсек…

– В опере изображен ваш сон, Леонид Ильич, который вы рассказали мне год назад, а я пересказал его автору либретто, и он сам предложил внести его в финал оперы, потому что вы самый гениальный человек на земле.

– А это кто? – продолжал выспрашивать Брежнев.

– Это же Ленин! Помните вашу встречу с ним во сне? Помните, как он сказал вам тогда: «Я вечен»? Ведь все было именно так, – опять пояснял спутник Брежнева. – Смотрите внимательнее: сейчас он подойдет и обнимет вас…

Все, что рассказал когда-то Инцкирвели, сбылось, и в финале арии Ленина из сна Брежнева раздался голос диктора Центрального телевидения: «Внимание, товарищи! Пророческие слова Владимира Ильича Ленина, сказанные им во сне Леонида Ильича Брежнева на Малой земле и вошедшие в последнее собрание его сочинений, полностью сбываются! Сегодня Генеральный секретарь ЦК КПСС будет награжден четвертой звездой Героя Советского Союза!»

Все зрители в зале встали и принялись дружно аплодировать Брежневу. В правительственную ложу, где он наблюдал оперу, вошли знаменосцы и члены ЦК и Политбюро и стали награждать вождя, а зал принялся скандировать: «Брежнев! Брежнев! Брежнев!»

В возникшей паузе Леонид Ильич вдруг сказал:

– Постойте, но ведь я сейчас должен уйти со сцены, да и Владимир Ильич тоже…

Все снова обернулись на сцену, и голос разъясняющего прокричал актерам:

– Владимир Ильич и Леонид Ильич, уходите со сцены. Спектакль окончен.

В фойе Толик увидел Инцкирвели и хотел было ретироваться в сторону служебного хода, смешаться с толпой, но было поздно: композитор двинулся к нему. Толик протянул ему руку.

– Поздравляю! Я видел оперу!

– Не сомневаюсь, раз вы здесь! Кажется, все получилось именно так, как задумывалось, – грустно проговорил Инцкирвели и вдруг поинтересовался: – А вам действительно понравилась постановка?

– Да, – сказал Толик совершенно упавшим голосом, – понравилась.

– Само собой, там много было разного, – стал развивать тему композитор. – И кое-что следовало бы чуть-чуть поправить. Но в целом… Просто здорово. Настоящее зрелище. И даже сон Леонида Ильича многое добавил, сделал историю глубже и многослойнее. Зря я переживал. Да и вы, наверное, поняли, что были излишне критичны. Но это свойство молодости. Вы видели, люди в зале были просто ошеломлены! Какая экзальтация охватила их. Ради этого мы, творцы, и живем!

– Мой сосед даже бился в конвульсиях, – сообщил Толик.

– Вот! Природу-то не обманешь. Я приглашал и Эдисона, но он почему-то не пришел. Наверное, заболел. Так ведь бывает, когда у коллеги удачная постановка, а собрат по цеху берет и не приходит. Вот и думай тут что хочешь. Так, значит, вам действительно понравилось?

– Ну да, – вяло подтвердил Толик.

– Завтра будет еще спектакль. Правда, Леонид Ильич уже не придет, – с сожалением сказал Инцкирвели.

– Да, без него постановка много потеряет, – грустно проговорил Толик.

– А вы тогда сомневались и меня укоряли, а ведь в результате-то успех. И какой успех! Ошеломительный!

– Вано Георгиевич!

Толик услышал за спиной знакомый голос. Обернувшись, он увидел Кике.

– А вы, я вижу, уже даете интервью нашему сотруднику! – прокричал восхищенный главред и обнял Инцкирвели. – Это гениально! Собрать в одной опере и Ленина, и Леонида Ильича! Здорово, что вы так придумали! Замысел подавляет своей монументальностью. Всей редакции расскажу об этом триумфе. Дерзко и гениально! Хотя я многого ждал, но тут прямо обомлел!

– Ну а что мы тут, в фойе, это все обсуждаем, пойдемте, милый мой Кике, в ресторан и уж там-то дадим волю вашему восхищению, – предложил Инцкирвели. – Под водочку и севрюгу слушать комплименты, поди, приятнее?

Пока Толик общался с Инцкирвели, в банкетном зале под самой крышей Дворца съездов разворачивался последний акт октябрьских торжеств. Здесь собрались те, кто должен был чествовать почетных гостей юбилея, среди которых и дон Балтасар, и Изольда Павлова. По всему пространству зала стройными линиями выстроились столы со скатертями, спускавшимися до пола. На столах уже стояла богатая закуска из белорыбицы, черной и красной икры. Ими были обложены жирнющие фазаны, запеченные с яблоками, возвышавшиеся в центре каждого стола. На отдельных столиках у стены в раскрытых металлических боксах лежали белые грибы в сметане огратен, медальоны из дичи в соусе пуаврад, стерлядка, запеченная в шампанском, нельма в белом вине, шашлычок из мяса двухнедельных ягнят, индейка с галантином и студень из бараньих язычков. На отдельных столах стояли батареи «Посольской» водки, «Советского» шампанского, грузинских полусладких и испанских сухих вин.

Словом, это был не прием, а настоящий кремлевский пир.

Но прежде, чем начался новый виток торжества, на невысокую эстраду вышел представительный седоватый мужчина, тот самый, который еще недавно разъяснял Брежневу смысл происходящего на сцене.

Он оглядел собравшихся, щурясь так, как капитан большого корабля вглядывается в широкое море, и сказал:

– Товарищи! От имени ЦК партии, от имени всех членов Политбюро я приветствую вас здесь, в сердце нашей столицы, в городе, где покоится прах нашего с вами Ленина, самого великого человека на земле, имя которого вечно, а может быть, и более того. Значительно более! Это давно доказали наши ученые. Да вы и сами это знаете. Мне особенно приятно это говорить в тот момент, когда вы увидели величайшую постановку нашего времени, в которой был освещен малоизвестный, но очень значительный эпизод из сна Леонида Ильича Брежнева, связанный с именем Ленина.

Вся Москва сегодня в алых стягах и транспарантах! В алых бантах и плакатах, славящих революцию. Сегодня я шел по улице 25 Октября[63], и десятки транспарантов с правописанием еще царской России напомнили о великой дате.

Все мы с вами любим алый цвет. Он о многом нам всем напоминает. Об очень многом! И прежде всего о патетике тех славных дней и крови, которая стала для нас символом победы и величия наших завоеваний. Кровь скрепляет более, чем что-либо. Именно кровь.

Великие титаны Возрождения творили в эпоху, когда во Флоренции правили тираны Медичи, а в Мадриде царствовала инквизиция. Тогда кровь была не дороже пыли! Но разве об этом вспоминаем мы сейчас, а не о высоком предназначенье искусства и моральных эталонах? Высокое нуждается в крови. Только кровь способна пробудить истинные чувства. Только кровь. И те, кто этой кровью скреплены, никогда не забудут трудные дороги нашей истории, ее назидательный пафос, священную дидактику эпохи титанов! С праздником, друзья! С Октябрем!

Потом к этому мужчине стали подходить по очереди приглашенные, и он им вручал красные бархатные коробочки. Подошла очередь дона Балтасара.

– Благодарю за службу Родине, – сказал седой и протянул дону Балтасару коробку.

Испанец тут же раскрыл ее и увидел золотые памятные часы.

– Носите на здоровье, – сказал седой.

– А что с Кубой? – тихо, но отчетливо спросил его Балтасар.

– А я не знаю. Они что-то решили. А что решили, мне не сказали.

– Но я ведь передал, и вы обещали, и потом тот, который от вас приходил, он тоже обещал, – пробормотал дон Балтасар. – Разве это не ваш человек?

Но седой как-то разволновался и знаком показал, что говорить больше не стоит.

8 ноября 1977 года.

Москва, Старая площадь, 6

В просмотровом зале выключился свет. Фитиль махнул рукой киномеханику, и из окошка под потолком появился пучок света, задрожала проекция на экран. Изображение дрыгалось, и это стало раздражать Седого.

На кадрах были видны комнаты и разнокалиберная мебель. Подсвечники на столе. Какие-то семейные сценки в рамках на стене.

– Его комнату на восьмимиллиметровую пленку заснял наш агент сразу после того, как обнаружили его тело, но до момента, пока двери не успели опечатать агенты ФБР.

– Вон что! Так Соколов из Канады переехал в Штаты?

Фитиль указал на экран:

– Вот гостиная, а это уже дальше вещи из личного комода и платяного шкафа. Но как тут видно – ничего интересного. То, что нас интересует, тут тоже не присутствует… Было, правда, несколько побрякушек из Мексики.

– А ну-ка… – встрепенулся солидный.

На экране возникли несколько глиняных, грубо раскрашенных от руки фигурок индейцев.

– Не поскребли им туловища?

– Поскребли. Это не то. Видно, что глина. И по весу, и по всему.

– Это важный результат. Очень важный. Вы теперь-то понимаете, кто и что? Вы понимаете, что не в Америке это все, а у нас, здесь? Сколько времени потеряно зря, честное слово! Мы ведь под это дело целую Систему Б создавали, чтобы хоть как-то оттянуть время. Давайте поднажмите…

– Так неловко спрашивать… А что такое Система Б?

– Ну да, вас же в это не посвящали… Вам не приходило в голову, почему Леонид Ильич, который всех устраивает, еще не ушел в мир иной, пережив несколько клинических смертей? Система Б – это Система «Брежнев», потому что он уже давно не человек в полном смысле слова. Часть его органов заменены модулями из нашего КБ, работающими на изотопах урана. Так что он киборг. Но мы немного опоздали, и я за это крыл матом врачишек из Четвертого главного управления при Минздраве: что же, говорю, опять проморгаем вождя, как с Лениным? Или, говорю, опять тут у вас заговор, что ли, еврейский? Глядите, узнаю – всех вас размозжу.

– А что так – плохо совсем?

– Некроз тронул некоторые ткани, и мы вынуждены делать все новые и новые замены. Однажды их будет невозможно скрыть. И если в ближайшее время вы не завершите историю с Изменителем, Брежнев перейдет в состояние полной механизации. Чтобы хоть как-то снять болезненные ощущения, ему втирают в лицо мази из человеческих зародышей. Ну и наркотой приходится пичкать. Все бы хорошо, только он теперь пыхтеть стал как паровоз и пахнет невыносимо.

Фитиль поморщился.

– Да, это неприятно! Очень даже! Но он жив. Хотя многие участки мозга уже не функционируют. Однако технические ухищрения позволят нам отдалить печальное событие. А главное, все эти дурики мне гундят: «Это неэтично. Пора отключать его». А я им: «Ведь договорились. Он должен жить вечно, даже если превратится в конструкцию. Он всех устраивает!»

Фитиль понимающе кивнул.

– Найдите Изменитель! – подвел итог Седой.

1937 год. Перпиньян.

Гранд-отель

Когда Балтасар притормозил у Гранд-отеля, Соколов нервно и зло отмахнулся от помощи стоявшего у дверей стюарда и сразу же устремился в номер жены и дочери.

– Быстрее, – сказал он Марии, – у нас очень мало времени! Бери Веронику и в машину.

– Но ты же говорил, что поедем на поезде завтра утром, я взяла билеты…

– Ты все правильно сделала, и я надеюсь, что здешняя агентура видела, как ты брала билеты. Значит, их бдительность усыплена на несколько часов. Но ведь это крайне мало! Это почти ничто!

– Что все это значит?

– В Париже будет последний шаг. И там уже всё…

– Что значит «всё»?

– Я должен рассказать тебе нечто ужасное. Меня отзывают в Москву.

– Ну и хорошо, наконец вернемся окончательно.

– Нет, не хорошо. И не хорошо прежде всего тем, что до Москвы мы, видимо, даже не доберемся.

– Откуда ты знаешь?

– Отзывают не только меня. Много кого отозвали. И они исчезли или погибли. Но я не наивный романтик, поэтому решил на этот раз посмотреть, в чем дело…

– Ты все это придумал, – оторопев, произнесла жена.

– Ах, если бы! Я вскрыл секретный пакет, который предназначался не мне. И то, что я там прочитал… – Соколов заговорил шепотом, рассчитывая, что этого не услышит дочь. – Я не хочу вас потерять.

– Не понимаю.

– Высшая инстанция решила нас всех – и тебя, и Веру – уничтожить самым зверским способом. И я был бы полным идиотом, если бы согласился с этим и, как баран, повел свою семью в адскую западню. Подробности не сообщаю, чтобы не тревожить твое воображение. Поэтому мы уезжаем, но не в Москву. Мы уплывем в Новый Свет и там затеряемся.

Жена опустила голову. Она была потрясена тем, что услышала. И теперь за считаные минуты должна была приготовиться к совсем другой жизни. Но Соколов, понимая, что сейчас творится в голове у супруги, все же попросил:

– Буди Веронику. И ничего ей не объясняй, просто скажи, что мы уезжаем.

Мария вошла в комнату, где спала девочка, и дотронулась до плеча дочери. Та просыпалась неохотно. Соколов слушал из соседней комнаты, что происходит в спальне дочери. Но, лишь уловив обрывок фразы «Вставай, уезжаем…», сам стал вынимать саквояж и чемоданы из гардероба. И в момент, когда жена высунулась из-за двери, он нервно выпалил:

– Мы уходим прямо сейчас!

– Прямо сейчас?

– Ты не ослышалась. Я должен спрятать вас в Париже на несколько часов, пока не произойдет по следний акт этой травли, в котором я буду прислуживать.

– Они тебя не убьют?

– Со мной будет Балтасар, и я вооружен. Надеюсь, мы уйдем, – ответил Соколов.

Жена растерянно покачала головой.

– Ну же! – вспылил Соколов. – Собирайтесь немедленно!

Он открыл дверь номера, выглянул в коридор и заметил, что горничная появилась из отдельного лифта, который находился не в центре холла, а в конце большого коридора.

Соколов вышел навстречу женщине, остановил ее.

– А нельзя ли воспользоваться этим лифтом?

– Он служебный – ответила уборщица, – и ведет не к центральному входу, а просто во двор гостиницы.

Вернувшись в номер, Соколов, посмотрев оценивающе на жену и дочь, сказал:

– Подождите, я сейчас.

Он спустился на привычном лифте, подошел к сонному портье, дремавшему в кресле, и предложил расплатиться.

– Уезжаете? – поинтересовался тот.

– Да. Едем домой завтра, – объяснил Соколов. – Попросите, чтобы горничная нас не беспокоила до завтрашнего полудня.

Выйдя на крыльцо отеля и закурив, Соколов глазами встретился с Балтасаром, скучавшим у машины.

Он взглядом указал испанцу на ворота, которые вели во внутренний двор отеля, и, делая вид, что рассматривает свои пальцы, дал понять дону Балтасару, что у ворот нужно быть через пять минут.

Потом Соколов снова поднялся на этаж и на этот раз, взяв вещи, вместе с женой и дочерью начал было выходить, как вдруг зазвонил телефон. Соколов и жена переглянулись.

Он все же решил снять трубку.

– Да…

И услышал:

– Александр, это Эйснер. Как хорошо, что застал вас.

– А что случилось, Наум?

– Вы уехали и, видимо, забыли передать ключ. Завтра в два приезжает курьер из Альбасете…

Соколов помнил, что это особый посланец, которому нужно было передать пять тысяч долларов из сейфа для финансирования школы диверсантов.

– И теперь я не смогу вручить ему деньги, – продолжал Эйснер. – Может быть, вы передадите ключ Балтасару, а тот отвезет его мне завтра?

– Исключено. Он нужен мне не только здесь, но и в Париже. Оговорено с Семеновым.

– Так что же делать? – растерянно допытывался Эйснер, видимо не желая принимать решение.

– А когда приезжает курьер? – поинтересовался Соколов.

– Да я же сказал: в два часа дня, завтра…

– Я подумаю, может быть я все же пошлю Балтасара.

– Ну а если не получится?

– А если не получится, тогда вскрывайте сейф. Хотя, Наум, я прошу вас, подождите до двенадцати – может быть, Балтасар все же успеет.

Это была, конечно, хитрость: Балтасар завтра ключ в Валенсию не повезет, а уедет в Париж. Но Соколову необходимо было время, чтобы успеть до вскрытия сейфа, ведь после начнется уже неумолимый бег событий.

Соколов обернулся на жену и дочь и сказал на ухо Марии:

– У нас есть время до двух часов завтрашнего дня. После в любом случае по нашему следу могут пойти Семенов и люди из его группы, а также все, кто только возможно. Я знаю эту процедуру отлично.

Жена обреченно кивнула.

– Будем думать, что успеем… – печально сказала она.

– Должны, а иного я и не представляю.

– А что будет с верным Балтасаром? – поинтересовалась Мария.

– Это серьезный вопрос, и он мне неясен, – пояснил Соколов. – Но не волнуйся. Я что-то решу.

Они спустились на служебном лифте и, пройдя черным ходом, оказались во дворе. Соколов подошел к воротам и открыл в них маленькую дверь. За ней вплотную уже стоял их автомобиль. Жена и дочь быстро прошмыгнули в салон. А Соколов сел рядом с Балтасаром.

1977 год. Москва.

Арбат, 43

Кармен не было на премьере оперы «Красный Октябрь». Жена Толика на радио освободилась только к восьми. Она заглянула в кулинарию ресторана «Прага» и купила торт «Прага», рассчитывая обрадовать отца и мужа. Отоварившись, испанка шла по Арбату, ускоряя шаг, и не заметила неприметного гражданина, который, едва она появилась на улице, бросил скучать у уличной витрины и устремился за ней. Впереди Кармен шел еще один такой же неприметный гражданин.

Погруженная в свои кулинарные мысли, Кармен не заметила этих странных попутчиков, фактически повторявших все ее маневры, движения и остановки. Уже у колоннады Вахтанговского театра тот незнакомец, что шел впереди, вдруг оглянулся по сторонам и двинулся прямо на Кармен.

– Скажите, а где же МХАТ-то? – спросил прохожий.

– Ну, конечно, не на Арбате, – удивилась Кармен.

В этот момент второй незнакомый мужчина приблизился к испанке сзади и, недолго думая, сунул в раскрытую хозяйственную сумку, где лежала «Прага», плотный конверт, который вошел не совсем, а лишь наполовину.

– МХАТ в проезде Художественного театра, – объяснила Кармен.

– Вот я разиня! Понимаете, приезжий. До поезда-то час оставался, вот я и подумал, что МХАТ увижу, а нашел только Вахтанговский. Спасибо вам.

Кармен побрела к дому. Сумка раскачивалась от ходьбы. Второй неизвестный шел за Кармен, наблюдая за колебаниями поклажи, пока на одном из подъемов вверх конверт не провалился поглубже в сумку. Это было уже совсем в двух шагах от дома. Вот тогда-то второй неизвестный, подняв воротник, удовлетворенно улыбнулся и повернул в Спасопесковский переулок, где смешался с серыми прохожими.

Дома Кармен принялась хлопотать и довольно скоро приготовила праздничный ужин, состоявший из тортильи, паэльи и каталанского крема.

Когда мужчины вернулись из Дворца съездов, она встречала их накрытым столом.

Отец был в тот вечер задумчив. Но, увидев торт с шестьюдесятью свечами, расцвел и расчувствовался.

– Это лучший пир в моей жизни, – сказал Балтасар, глядя на всю эту роскошь. – Спасибо тебе, Кармен, за праздник.

– Ну нет, это тебе спасибо, отец, – ответила она, – ты ведь тоже часть этого события, пусть и не в Союзе, а в Испании, да и войну, которую ты прошел, я тебе в революцию засчитала.

Кармен встала из-за стола и поцеловала отца. Дон Балтасар по-стариковски прослезился. Толик сидел притихший и лишь поднял рюмку шампанского.

– А что там было, на премьере? Как опера? – поинтересовалась Кармен.

Толик и дон Балтасар переглянулись, как бы договариваясь, кто первый ответит на этот непростой вопрос, и зять уступил тестю.

– Опера была бы одной из лучших в мире, – начал осторожно дон Балтасар, – если бы ей не испортили финал. Представь себе, Кармен, неожиданно после революции и успеха в Зимнем дворце все переместилось на брежневскую Малую землю и началось бесстыдное вылизывание генсека. Я чуть не умер от удушья. Я не верил своим глазам. И был просто убит откровенно гнусным финалом. Этот осадок было бы уже не исправить, если бы не банкет для ветеранов после спектакля. Нас всех привели в Дипломатический зал, что прямо под крышей, и одарили по-царски.

На этих словах дон Балтасар открыл футляр и вынул часы. Он надел их как-то по-особому, как будто совершал какой-то таинственный обряд или церемонию.

– Казалось бы, сущая безделица, всего лишь памятный подарок к юбилею Октября, – сказал Балтасар, любуясь часами.

– Часики смотрятся шикарно, ни дать ни взять настоящее кремлевское время вам подарили, – иронично позавидовал Толик.

– Когда умру, вместе с ними и положите в гроб, – неожиданно заключил дон Балтасар. – В гробу тиканье часов будет утешать меня.

– Зачем тебе думать о смерти? – поинтересовалась Кармен. – Разве для этого дарят часы?

– А для чего же?! – мрачно буркнул дон Балтасар.

– Не говори ерунды! Ведь революции – шестьдесят, а ты немногим старше ее, – стала увещевать отца Кармен. – Может, не стоит о мрачном? Это погода, наверное, влияет.

– Конечно, погода, – согласился отец. – Нет, не люблю я здешней осени. Очень мне она не нравится.

– Давай-ка лучше свечи задуй над «Прагой», – предложила дочь.

Дон Балтасар задумался и вдруг резко дунул. Все свечи погасли, кроме одной в самом центре.

– Вот одна пражская свечка не подчинилась, – с подвохом произнес Толик. – То ли воздуха не хватило, то ли эта свечка особая.

– Ты на что намекаешь, зятек? – сверкнул глазами дон Балтасар.

– На Прагу, естественно, – сказал Толик. – Ведь там кое-что произошло.

– Толя, ради праздника, не начинай! – взмолилась Кармен. – Ну зачем ты все это сегодня? Потерпи до завтра. Все это, если честно, дурацкий мужской треп…

– Нет, пусть продолжит! Отчего же! – взвился дон Балтасар. – Как я понимаю, ты решил нам напомнить про наши танки в Праге?

– Ну, вы и сами все сказали, – стал уходить от конфликта Толик.

– А что я мог еще сказать? Я вижу, что ты решаешься выступить этаким мировым судьей! Но я не начетчик со Старой площади и не шакал, как Эухенио. Я знаю, что вся эта антисоветская свистопляска может закончиться бойней. И мне, зятек, не по душе, когда ты хочешь прочитать нам проповедь про высокую мораль.

– Но, дон Балтасар, все-таки однажды наступит момент, когда мир изменится неминуемо. Этого не избежать. Изменится все. Человек изменится. Это ведь даже Ленин говорил.

– Спасибо, что ты мне, коммунисту, напомнил о Ленине. Великий вождь говорил о других совсем материях, и не приплетай его священное имя к своей демагогии.

– Так не хотелось, чтобы сегодня заводилась вся эта канитель! – воскликнула Кармен. – Как же мне вас успокоить?

– Да никак, моя милая, – сказал Балтасар. – Ты выбрала этого человека, и это судьба. Я оказался твоим отцом, и это тоже судьба.

– Кармен, ты же видишь, что это ведь не я начал, – как-то виновато произнес Толик.

– Не ты? А кто? Я, что ли? – взорвался дон Балтасар. И, взглянув на Кармен, добавил уже примирительно: – Ну хорошо, позволь задать последний вопрос нашей школьной викторины.

Кармен удрученно покачала головой.

– А каким будет твой земной рай, зятек? Чем ты его набьешь перед последним вздохом? – спросил Толика тесть.

– Он будет миром свободных людей.

– На бумаге все так, как и заключил Робеспьер. Но мы-то знаем правду: люди никогда не будут равны и никогда не будут свободны. И не потому, что есть злодеи, которые лишают их свободы, а потому, что свобода эта им не нужна вовсе. Им нужно что-то осязаемое и вкусное, похожее на торт «Прага». Это они понимают, а то, что ты говоришь, – это сказки бабушки Арины. С пирожками очень вкусно, а без пирожков – полная ерунда.

– Увидите, так и будет. И этот рай наступит вопреки вашей воле – просто изменится время, – твердо и спокойно заключил Толик.

– Лучше пусть меня убьет мой тусклый бог, чем я буду жить с твоим сияющим дьяволом, – прервал тираду зятя тесть.

– Ну конечно, – съязвил Толик. – Конечно, мракобесие вам милее свободы.

– Будем честны – люди испытывают потребность в подчинении, любят ярость ослепления и удовольствие преклонения колен. Культура, гигиена и добровольный мазохизм – это рабский хомут, который дал людям все, что они называют благом. Даже воск церковных свечей, не будь он замешан на крови добровольных мучеников, не стоил бы ничего.

– Я даже не сомневаюсь в правилах вашего рая – он всегда будет слишком жесток со многими, случайно попавшими туда.

– А ты сам-то разве не видишь, что инстинкт свободы сомнителен? Что всему голова спартанский дух? И если этот хомут не набросить на хитрых и желчных скептиков…

– И что же останется, если все-таки не набросить? – вскипел Толик.

– Останется бесконечное сожаление и пустота, – заключил дон Балтасар.

Тесть как-то поник на этой фразе. Нет, он не уступил ни пяди, но и не стал, как обычно, добиваться полного триумфа над зятем. Он просто ушел в себя. И Кармен это заметила.

– Что-то случилось? – спросила она.

– В моем возрасте нужно думать о будущем, в том числе и о том, что ведет нас на посмертный пир героев, – пояснил Балтасар.

– Разве такой может быть? – удивился Толик и съехидничал: – Это ведь предрассудки, которые партия всегда осуждала. Кто, как не она, нам всем внушила: Бога нет!

– Мой коммунизм – это моя вера. Она личная и никакая иная. Мои дни сочтены, все жертвы принесены, и теперь остается только уповать на время, что отпущено. Но когда произойдет то, чего не избежать, я верю, что мои красные ангелы укроют меня знаменем валенсийских добровольцев и пропоют «Интернационал».

Сказав это, дон Балтасар вышел из гостиной.

– Торжествуй – ты опять скомкал праздничный ужин, – сказал Кармен мужу.

Но Толик подошел и, ничего не говоря, обнял ее. Поцеловал. И сейчас, после всего, что случилось, почувствовал такую любовь, какой и не было раньше. Ему стало стыдно за свою глупейшую измену и похоть. Но что сделано, то сделано.

– Прости меня, Кармен, за все, – сказал он так доверительно, что Кармен сама поцеловала его. – Если можешь, научись прощать авансом.

– Авансом? Что это за идея? А ну-ка расскажи, – удивилась Кармен.

Но муж ее просто улыбнулся – и именно сейчас он показался ей тем самым рыцарем из календарной легенды.

В этот момент из комнаты отца послышался звук падения. Они обернулись на дверь.

Когда Кармен и Толик вошли в комнату дона Балтасара, они увидели, что тот лежит на полу. Тесть был хоть и без сознания, но жив. Толик схватил нашатырь, стоявший тут же на тумбочке, и поднес к его носу. Старик заводил головой. Кармен стояла в оцепенении.

Толик положил тестя на диван. И только тогда Кармен встряхнула головой, по-житейски утерла слезу и позвонила в кремлевскую поликлинику, к которой отец был прикреплен и которая находилась в двух шагах, на Сивцевом Вражке. Уже через пять минут оттуда пришел врач. Он, осмотрев дона Балтасара, вызвал скорую.

В ожидании машины Кармен о чем-то говорила с доктором. Тот предполагал инсульт. Беседа поглотила обоих, а Толик заметил, что Балтасар сжимает в кулаке какую-то бумагу. Он вынул ее и, разгладив, увидел, что это тонкий рисунок индейского идола, исполненный на гербовой бумаге.

Раздался звонок. Врач и Кармен переглянулись, а Толик машинально сунул рисунок в карман.

– Ну вот и скорая! Не волнуйтесь, подымем вашего отца, – сказал врач Кармен.

1937 год. Париж.

Рю Шатобриан, 5. Отель «Байрон»

Оказавшись с женой и дочерью в номере гостиницы, Соколов запер дверь.

– Вещи не распаковывайте, – сказал он.

– Почему? – испугалась Мария. – Ты бросаешь меня и дочь, а сам исчезаешь…

– Я не буду тебе сейчас все объяснять, просто сделай так, как прошу. Я вас очень люблю. Сочти это за объяснение, – сказал Соколов жене, и она кивнула.

Он вышел из номера. Постоял на пороге. И направился к лифту.

Едва Соколов появился на крыльце отеля, как к нему подрулил Балтасар. Вскочив в авто, Соколов предложил ехать по адресу, данному Семеновым еще в Валенсии, – бульвар Сен-Мишель.

Они очутились у дома жертвы вовремя: в тот миг, когда Семенов и два его парня зашли в подъезд. Последний из них обернулся, и Соколову даже показалось, что он посмотрел на него. Взгляд этот ему не понравился.

Теперь следовало дождаться завершения драмы и побыстрее уехать.

Жертва была нужна.

Соколов заметил тень, метнувшуюся в окне на третьем этаже, в квартире Клемента. Только когда лицо приблизилось к стеклу, он разглядел Семенова, сосредоточенно смотревшего, несомненно, на него.

К удивлению Соколова, Клемент появился у подъезда со стороны бульвара и стал кого-то искать глазами. Заметив машину с Соколовым и Балтасаром, он направился прямо к ним.

– Извините, у вас закурить не найдется? – спросил Клемент.

Соколов молча вынул пачку «Лаки Страйк» с единственной сигаретой.

– Последняя? – уточнил Клемент.

– Берите-берите, я еще куплю, – успокоил его Соколов. – Думаю, вам она нужнее.

– Вы правы, – сказал тот.

Клемент взял сигарету, нервно закурил, на его манжетах блеснули запонки с серпом и молотом.

– Какие у вас красивые безделушки! – восхитился Балтасар.

– Это подарок очень близкого мне человека, у которого я работал секретарем, – с ностальгией произнес Клемент.

Соколов понял, что речь идет о Троцком.

– Вы волнуетесь? – спросил Балтасар Клемента.

– Да, как-то странно себя чувствую. Весь день в голове какой-то гул, – посетовал тот, – и к тому же мне предстоит неприятный разговор с гостем, который вот-вот подойдет. Но обсудить это нужно, чтобы поставить точку. Хотя…

– Вы хотите отменить встречу? – поинтересовался Балтасар.

– Это, увы, не в моих силах, разговор слишком важен, – пояснил Клемент. – Беседа касается многих моих товарищей.

– Ну, разве что так, – согласился Балтасар, – разве что дело жизни и смерти.

– А вы испанцы? – насторожился Клемент.

– Да, – ответил Балтасар. – А что? Акцент? Мы с товарищем работаем тут в такси.

Они переглянулись с Соколовым.

– Сейчас у вас война, – продолжал Клемент. – Не переживаете за родственников?

– Переживаем, – сухо ответил Балтасар. – Но такова жизнь.

Соколову показалось, что сам воздух стал сгущаться и все на миг остекленело. Аппарат непостижимой космической воли начал свою игру, расставляя всех по порядку, меняя пазлы, ломая старую схему, судорожно вычерчивая свое, ведомое только ему будущее, перекрещивая параллельные прямые, сталкивая параллельные миры.

«Почему так происходит?» – подумал Соколов и, к своему удивлению, услышал голос невидимого индейца: «Здесь сейчас находится развилка реальности – события могут пойти в разных направлениях. Ты можешь остановить Клемента, Клемент может передумать идти домой, может произойти даже и нечто нам неизвестное – пожар в подъезде, авария перед подъездом, арест Клемента полицией, как политически неблагонадежного. И все эти варианты будут требовать от тебя жертвы. В этом случае ты можешь и сам убить Клемента. Это тоже зачтется. Но вот все остальные ходы, кроме его возвращения в квартиру, где его ждут, будут для тебя и твоих близких катастрофическими…»

– Что? – переспросил Соколова Балтасар.

– Я просто задался вопросом: почему так происходит? – пояснил Соколов. – Почему иной раз события тормозятся?

– А может, я и вправду отменю встречу? Как вы считаете? – обратился Клемент к Соколову.

– Я человек слова и, если с кем-то договорился, обязательно приду, – твердо сказал Соколов.

– Даже если подозреваете опасность? – сказал Клемент.

– Я не стал бы юлить с судьбой, – соврал Соколов.

Клемент докурил сигарету, кивнул и неуверенно направился к подъезду.

Соколов заметил, что у крыльца стоит монах-капуцин и мелом чертит на стене рядом с дверью куб Неккера.

– Капуцин! – пробормотал он.

– Что «капуцин»? – удивился Балтасар.

В этот момент фигура Клемента заслонила монаха, а когда он был у двери подъезда, тот исчез.

Но по мостовой покатилось что-то маленькое и блестящее. Этот предмет так заинтересовал Соколова, что он бросился из машины и поднял его. Это была всего лишь запонка с гербом СССР, соскочившая с манжеты Клемента.

Соколов окликнул Клемента.

– Эй, вы потеряли запонку!

Клемент оглянулся, но, не расслышав, лишь кивнул с благодарной улыбкой и вошел в подъезд.

Соколов положил запонку в нагрудный карман пиджака, где она звякнула, стукнувшись об обручальное кольцо агента, сброшенного с самолета.

В этот же момент Соколов увидел, как на секунду отодвинулись занавески и появилось лицо Семенова.

Семенов кивнул – Соколов кивнул ему в ответ. И, быстро вернувшись к машине, сказал Балтасару:

– Теперь всё.

– Куда? – встрепенулся испанец.

– В гостиницу за женой и дочкой. А потом на авеню Габриэль, 2. В посольство Америки.

В этот момент в «Метрополе» в Валенсии Эйснер с двумя сотрудниками взламывал автогеном сейф в номере секретчиков. Когда им удалось расплавить дырку в дверце, Наум приказал подчиненным выйти в коридор. Едва они закрыли дверь, он, к своему удивлению, обнаружил, что в сейфе нет никаких долларов, он пуст. Но зато там лежало письмо, запечатанное консульским сургучом, с гербовой печатью и надписью на лицевой стороне: «Ивану Васильевичу».

Эйснер прекрасно понимал, кому оно адресовано, но, заинтригованный, на свой страх и риск решил нагреть сургуч над свечой. Когда тот расплавился, он отогнул клапан конверта, вынул послание и прочитал все, что написал Соколов.

Но едва он закончил чтение, как его охватил испуг из-за того, что он стал по своей глупости носителем этой большой тайны. Наум решил повторно запечатать конверт, благо и сургуч, и печать Соколов оставил в сейфе. Эйснеру удалось это сделать чисто, вот только, когда он прикладывал печать, случайно оставил на теплом воске небольшой отпечаток своего среднего пальца и не заметил этого.

1977 год. Москва.

Улица Павлова

Проведать тестя Толик пришел один. В бюро пропусков на улице Павлова он отметил, что при составлении временного пропуска сотрудник положил на его паспорт гирьку в пятьдесят граммов и только потом стал вписывать данные. Но, кроме этого, ничего примечательного не случилось. Уже в корпусе он поговорил с врачом из отделения неврологии.

Доктор сказал, что картина типичная, что будут следить за динамикой, и разговор перешел в сферу малопонятных, но обнадеживающих терминов. Однако врач решил проводить Толика и, когда они двигались к лифту, на ходу сказал как-то в проброс:

– Все очень печально. Паралич серьезный. Путь жизни, можно считать, закончен, хотя ваш тесть еще жив. Мы брали кровь, и скажу вам только о своих подозрениях: мне кажется, что в крови есть что-то вроде яда каракурта. Я говорю лишь «кажется», так что на меня не ссылайтесь.

Толик был ошеломлен этим признанием и в таком состоянии из больничного корпуса направился к проходной. Отдав разовый пропуск, он двинулся по улице, как вдруг услышал за спиной шаги.

– Ради бога, не оборачивайтесь и не подходите ко мне, – прошептал кто-то. – Через сто метров свернете. Там будет пивная.

Они шли мрачной осенней улицей, и никакой пивной впереди не было. Толик начал подозревать, что это какая-то новая игра, которую затеял Фитиль, и теперь надо быть начеку. Однако именно в этот момент пивная все же показалась, а неизвестный за спиной предложил: «Заходим. И там все и решим».

Когда они вошли, Толик обернулся. Перед ним стоял невысокий пожилой мужчина с волевым взглядом.

– Простите, а кто вы? – поинтересовался он.

– Наум Эйснер. А вас я знаю – вы зять Балтасара.

– Эйснер? Тот самый Эйснер? Тот, из Валенсии…

Эйснер заказал две кружки пива и креветок. Они расположились у высокого столика. Пена над кружками нависала чубами. В зеленоватом стекле с узором из причудливых сот отражался зал этого душевного шалмана, который, по счастью, был почти пуст.

– Скажите, что точно вам сказал больничный врач.

– Он сказал, что в общем-то это похоже на инсульт, если бы не одно обстоятельство.

– Ну, что же там? Что? Не тяните!

– Что общая картина примерно похожа на обычную болезнь.

– А я думаю, что это не так, – произнес Эйснер мрачно. – Ему что-то сделали? Уж не отравили ли его часом?

– Яд?

– Не исключаю.

Толик удивился и пояснил, что врач, который брал кровь, поделился подозрениями: очень похоже на яд каракурта или субстрат из него.

– О, теперь я все понимаю: и почему у него такой странный диагноз, и почему врачи осторожничают. А он что-то примерял в эти дни? Ему что-то дарили?

– Да нет. Ничего такого не было, – совершенно спокойно ответил Толик. – Хотя постойте… Да, он примерял часы, подаренные ему на юбилей Октября…

– О да! Это оно! Это то, что я и думал, – воскликнул Эйснер. – Уверен, в корпусе часов, что прилегает к запястью, была маленькая, почти незаметная, но острая шероховатость. В момент соприкосновения с кожей она всего лишь слегка царапает руку, и в эту самую ранку устремляется микроскопическая доза смертоносного яда. Я и сам когда-то выполнял такие задания.

– Что?!

– Вместе с вашим тестем и Соколовым, пока он не сбежал. Да перестаньте паясничать, как девочка, честное слово! Вы живете в таких хоромах на Арбате, ездите на дачу в Раздоры, где по бокам дороги живут только молодцеватые ребята из «девятки» КГБ, и не понимаете, как вашему тестю все это привалило? Не смешите меня, молодой человек.

– Это мне досталось по судьбе, – убитым голосом пояснил Толик.

– Что меня удивляет, – размышлял Эйснер, – ведь Балтасар-то профессионал. Он не мог не заметить, что там устроено, на корпусе часов. Он должен был их оглядеть. Я же ему говорил сто раз: не бери ты их подарков! Ах, зачем он это сделал! Вы сами-то понимаете, что происходит? Догадываетесь, как все устроено и что нужно делать?

– Что вы хотите от меня?

– Помочь. Я, кажется, знаю как.

– Знаете? То есть это не секрет?

– Секрет для всех, кроме узкой группы людей. Вы ищете Изменитель?

– Допустим. Он тут, рядом?

– Я не уверен. Но у меня есть версия, и она проста. Я знаю, что ваш тесть несколько дней назад встречался с Санта-Крусом. Смекаете?

– Нет, не понимаю.

– Ну как же… Смотрите: я в курсе того, что Балтасар что-то передал. Вы меня понимаете? Если понимаете, то это финал разговора. Потому что мы сейчас с вами, что называется, в окулярах наших преследователей.

– Так это КГБ?

– Это что-то типа религиозной группы свихнувшихся высокопоставленных коммунистов, разыскивающих средство Макропулоса для Брежнева. Они вскармливают его экстрактами из человеческих зародышей. А теперь им нужен Изменитель, так как Брежнев неудержимо движется к смерти. Они рассчитывают, что Изменитель остановит его очевидную деградацию и, возможно, сделает его вечным.

– Кошмар!

– Ну да, вот во что превратилось величайшее учение человечества.

– Постойте… – вдруг все сказанное стало доходить до Толика. – Так, значит, Соколов бежал? А вы остались невредимы?

– Сам даже не понимаю, как это все получилось, – признался Эйснер. – Когда раскрыли сейф, я был поражен. Оперативных денег в нем было, лежал лишь конвертик с сургучом. И я этот конверт, недолго думая, на свою беду вскрыл. В письме самому высокому адресату Соколов писал, что уходит со службы и просит его не искать – в обмен на то, что он оставит в секрете имена всех наших агентов в Европе и Америке. В противном случае их всех будет ждать провал.

Мне стоило большого труда прийти в себя после прочитанного. Я стоял у раскуроченного сейфа и не знал, например, что скажу курьеру из Альбасете. Я должен был отправить его обратно без денег. И должен был получить какие-то инструкции из центра по поводу средств. И еще я должен был сделать вид, что не знаком с текстом письма и не знаю, что случилось с Соколовым. Это означало только одно – я сам теперь под подозрением. И мне в любой момент могли сказать: «Ты себя не оправдал и теперь крышка и вышка!» Как в тумане, я слонялся по коридору «Метрополя» и только лишь анализировал свой последний разговор с Соколовым.

В тот же день я накатал описание ситуации в Москву и шифрограммой отправил сам лично, попросив радиста удалиться. Когда еще такое было? Ждать ответа долго не пришлось. Через два дня в Валенсию приехал человек, взял письмо Соколова и улетел.

А через неделю в город вернулся удрученный Семенов. Он стал допытываться, о чем я говорил с Соколовым в последние дни и как у нас складывались отношения. А я понимал: говорить все не стоит. Ведь я же думал, что Соколов будет отозван в Москву и там исчезнет, потому и предупреждал его – и, значит, сам был тем, кто побуждал его к тому, чтобы исчезнуть совсем в другом направлении. Два дня Семенов от меня не отставал, а я вспоминал все – в пределах разумного, конечно, и инстинкта самосохранения. С Семеновым вернулись и оба его обозленных подручных.

Затем нас всех вызвали в Москву и приказали не искать Соколова. Меня решили перевести на другое место службы: на Дальний Восток, в мрачный порт на океане. А Семенов был схвачен и вместе с семьей растворился в небытие. Я узнал потом от Изольды Павловой, что накануне ареста в интимной обстановке он признался ей в том, что проявил мягкотелость и не смог уничтожить Соколова прямо в Валенсии, а потом перебить его семью в Перпиньяне. Это вроде и не совсем так, как было предписано высшей инстанцией, но, по сути, так он бы смог выполнить приказ. И вот он и говорит Изольде: «Теперь я должен буду расплатиться за все самым дорогим образом. Своей жизнью и жизнью своей семьи». Он даже закатил ей истерику, предчувствуя, что дело швах. И оказался прав.

На мое удивление, с Балтасаром не произошло ничего. С него ни один волос не упал. Хотя все знали, что он уезжал вместе с Соколовым в Париж.

Но вот что интересно и для вас: некто Санта-Крус – знаете такого? – сообщил мне, что при приеме испанского золота в Москве не обнаружил среди ценностей той фигурки Изменителя, Бога детей, Тонакатекутли. Он был уверен, что похитил ее Соколов. Я не знаю, сказал ли он об этом еще кому-то. Хотя думаю, что сказал.

– Да. Я узнал столько, что мог бы лишиться сна и разума, – промямлил Толик.

– И это только часть опасной правды, – произнес Эйснер. – Теперь берегитесь. Они пойдут на всё. И мой вам совет: пока еще они не добрались до вас, найдите Санта-Круса, а с ним и этот чертов Изменитель – только он и может вас спасти. А может быть, и нас всех, повязанных этой древней тайной, ведь она стала для всех проклятием. Многим она переломала судьбу и продолжает ломать. Спешите, умоляю вас.

1937 год. Париж.

2, avenue Gabriel – 35, avenue Montaigne

Американский посольский привратник пропустил Соколова, его жену Марию, дочь Веронику и Балтасара в здание. Привратник, получив визитную карточку, положил ее в жестянку, стоявшую на бюро перед входом, и сказал, что если они к американскому послу, то сейчас он за городом и будет не раньше чем завтра, но проблем никаких нет, так как их примет второй советник, он имеет полномочия и вот-вот спустится.

От этого сообщения Соколов остолбенел: второй советник – это ведь тот самый американский тайный коммунист, которого он представлял Балтасару и который помог им вывезти в аэропорт провалившегося агента.

– Уходим немедленно! – сказал Соколов жене, дочери и Балтасару.

Они быстро двинулись к дверям, сели в автомобиль, и вдруг Соколова пробило потом.

– Стоп! – закричал он. – Все пропало! – Соколов обвел всех взглядом и сказал: – Карточка…

– Что «карточка»? – переспросил испанец.

– Я же оставил свою визитную карточку посольскому лакею! Мне туда возвращаться не стоит, но умоляю тебя: вернись немедленно и сделай что-нибудь, чтобы этот американец не знал, что я туда приходил. Короче, отбери у лакея карточку.

Балтасар кивнул и, выскочив из автомобиля, буквально побежал к двери посольства. Он вошел в переднюю, и лакей добродушно кивнул ему.

– Вы что-то забыли?

– Визитную карточку моего шефа, – сказал Балтасар. – Ради бога, отдайте ее мне, она последняя у моего господина, а он хотел бы…

– Конечно, – сказал привратник и вынул визитку из стопки в жестяном футляре. Он протянул ее Балтасару, тот резко схватил ее и двинулся к выходу.

– Балтасар! – услышал он окрик за спиной. По лестнице спускался тот самый советник. – Вот это встреча! Как дела у вас в Испании? Я слышал, что франкисты наглеют…

Балтасар уже видел, как Соколов машет ему рукой и показывает на часы. Но уйти испанец не мог.

– Да, мы ведем трудный бой. Но нас не сломить, – стал он отговариваться от дипломата.

– А что ты хотел? Что тебе нужно? – наседал американец.

– Просто пришел по поручению…

Советник кивнул.

– По поручению? А где он сейчас? – выпытывал дипломат медленно, рассчитывая, что Балтасар понимает, чье имя не следует называть в присутствии лакея.

– Он в Валенсии, – сказал коротко испанец.

– А в Париж не собирается? – продолжал дипломат.

Испанец взглянул на лакея, но тот рылся в шкафчике у стойки.

– Точно нет. Так много дел навалилось. Он от стола оторваться не может.

– Если хочешь, я сейчас пойду с тобой, – предложил американец. – Можем выпить и обсудить все эти дела, и я тебе ручаюсь…

Дипломат взял Балтасара за предплечье и повел к крыльцу. Перед фасадом посольства испанец стал топтаться, не понимая, что должен сделать, но зная, что Соколов отлично видит их.

– Давай так, встретимся вечером, часу в седьмом, у Оперы и переговорим, – предложил испанец советнику.

Американец кивнул, и Балтасар, пожав ему на прощанье руку, пошел, ускоряя шаг. А советник долго смотрел ему вслед.

Отойдя как можно дальше от крыльца, испанец сделал Соколову знак «уезжай», и тот, увидев его жест, пересел за руль и резко тронулся с места, но, заехав за угол в переулок, притормозил.

Балтасар не спеша подошел к машине и сообщил:

– Он видел меня.

– Черт! – взорвался Соколов и переглянулся с женой и дочкой. – А карточка? Где она?

– Вы сами все видели, – испанец протянул Соколову визитную карточку, тот положил ее в карман и пересел, уступив место за рулем Балтасару.

– Так что же теперь? – спросила жена. – Что нам остается?

Соколов погрузился в молчание.

– Папа, что сейчас будет? – спросил Вероника.

– А вот теперь и не знаю, – сказал он чистосердечно.

– Придумай же что-нибудь! Ведь есть же какой-то выход! – воскликнула Мария.

– Он должен, конечно, быть… Но какой? – подавленно пробормотал Соколов. В первый раз он ощущал свое полное бессилие. И вдруг… – На авеню Монтень, 10, в посольство Канады, – без эмоций сказал Соколов.

Балтасар нервно завел автомобиль, пронесся между двумя «рено», едва не задев их бортами, затем сумел быстро провести машину по набережной Сены и вырулил прямо к канадской миссии.

Здесь попросили подождать перед дверью консула. Они уселись на стулья, стоявшие вдоль стены.

И это было не менее выматывающе, чем погоня. Ведь, в сущности, погоня уже началась. В ожидании заключения канадского консула Соколов погрузился в раздумья. Ему казалось, что грань, отделяющая его от провала, едва уловима и он держится за жизнь буквально кончиками пальцев.

Выхода не было: завтра с утра в советском посольстве в Париже станет известно, что он пропал. Начнется переполох. Семенов вспомнит его и скажет, что времени прошло слишком мало. Агенты начнут бегать по Парижу, и тогда… Тогда им наступит конец, и никакой индеец им уже не поможет.

Рядом с ними уселся католический священник-капуцин. Он появился как-то неожиданно. И жена разговорилась с ним без энтузиазма. Священник тоже собирался в Канаду – с пасторским визитом по линии то ли римской курии, то ли старокатоликов, о чем пробормотал не вполне внятно. Соколов слышал лишь обрывки этого разговора – мыслями он был полностью в кабинете консула.

Но вот показалась секретарь и предложила:

– Пройдите, вас ждут.

В кабинете консул пожал ему руку и сказал, что постарался выписать ему документ поумнее. И хотя дипломатических отношений между СССР и Канадой нет, но эта виза ему поможет добраться по крайней мере до канадского берега, ну а там уже сущая ерунда. Так что счастливого пути и добро пожаловать в Канаду! Осталось только документы оформить и паспорта проштамповать…

Марию подутомил назойливый капуцин, который въедливо интересовался, что у них да как. Она отговорилась: мол, у них с мужем мало времени и нервотрепка не позволяет ей болтать по пустякам.

– Да что вы так торопитесь? У вас что, в Канаде какое-то дело или горе случилось? А если случилось, то это проявление Божьей воли, – утешил капуцин.

Мария решила промолчать и даже сказать что-то грубое, но, взглянув на монаха, увидела вполне себе дородного и приятного человека.

– Мы просто хотели сегодня уехать из Парижа и отплыть в Монреаль… Да, по всему, не получится, и это такая проблема. Не знаю, сумеет ли ее решить мой муж, который сейчас у консула. Нам нужно срочно…

– Послушайте, вам незачем волноваться. Этим вечером из Шербура в Монреаль отправляется лайнер «Монклер».

– А до Шербура?

– Сущая ерунда! Поезд с вокзала Сен-Лазар. Это прямо тут, рядом. Через три часа вы в Шербуре.

– Так быстро?

– Если когда-нибудь будете в нашем монастыре в Эврё в Нормандии, заходите в собор и спросите Неккера – я вам покажу нашу обитель, – предложил монах. С этими словами он сделал прощальный знак рукой и ушел.

Из-за двери консула появился Соколов, потрясая паспортами.

– Поезд, оказывается, уходит в Шербур через полчаса, – сообщила Мария мужу.

– Откуда ты знаешь?

– Мне сообщил капуцин.

– Какой капуцин? – насторожился Соколов.

И только тут оба заметили на стуле оставленный монахом квадратный картонный бокс с надписью Intra. Соколов взял коробку и выбежал из консульства – однако на улице монаха уже не было.

В растерянности он возвратился к жене и дочери и сообщил:

– Ушел.

– А что это за коробка? – указала жена на бокс.

– Понятия не имею, – насторожился Соколов. – Уж не думаешь ли ты ее открыть?

– А почему бы и нет? – сказала жена. – Возможно, в коробке есть адрес и ее можно передать забывчивому монаху.

Соколов вручил жене коробку. Она открыла ее и вынула картонный макет куба Неккера. Соколов от удивления подскочил. Ведь это тот монах-капуцин из Изменителя!

– Так, значит… – пролепетал он.

И, ошарашенный, опустился на стул.

– Ты чего? – удивилась Мария. – Нам все равно надо спешить. Успеем ли за полчаса?

– Что тебе сказал этот капуцин? – набросился Соколов на жену.

– Только то, что единственный пароход отплывает сегодня вечером из Шербура…

1977 год. Москва. Пушкинская, 15.

Центральный партийный архив.

Секция Коммунистического интернационала

– Когда Венера входила в определенную фазу, маги понуждали правителей начинать войны только лишь для захвата жертв, а иногда и самого правителя становиться такой жертвой. В последнем случае вождь протыкал свою крайнюю плоть иглой морского ежа, окроплял кровью бумажную ленту, которая была пропитана наркотическими соками. Лента поджигалась, и народный лидер вдыхал дурман, позволявший ему достигать пограничного состояния. В тот момент он мог вступить в диалог с Богом солнца Кичин-Ахау, символической фигурой которого был ягуар, способный наделять мощью восходящего солнца, – закончив эту тираду, Санта-Крус с хитрым прищуром впился в Толика взглядом и вдруг забарабанил пальцами по черному американскому двухтомнику «Книги перемен». – Не странно ли вам, что мы ведем такую беседу в самом центре коммунистического мировоззрения, уважаемый Анатолий?

Да, все это было более чем странно. Толик находился в Центральном партийном архиве. В одном из его укрытых от мира закутков, представлявших собой коридор с дверями кабинетов, окна которых выходили на Пушкинскую улицу. В одном из таких кабинетов и сидел Санта-Крус. Его комната мало чем отличалась от других. В ней был высокий металлический шкаф с дверцами. Портрет Долорес Ибаррури. И Санта-Крус мог бы слиться с другими сотрудниками, если бы он не был ярко выраженным представителем средиземноморской подрасы, то есть испанцем.

– Вы говорите, не кажется ли мне странным? Нет – потому что коммунизм мистичен и фатален и склонен к жестким выводам.

Толик протянул Санта-Крусу рисунок на гербовой бумаге.

– Вам это о чем-нибудь говорит?

Санта-Крус встряхнул бумагу и удивленно оценил Толика.

– Откуда у вас это? – пролепетал он, перепугавшись.

– Неважно. Скажите, что это, и не темните. Мне не до загадок. Только что впал в кому человек, который, возможно, кое-что знал об этом… Выберется ли он из небытия? Скорее всего, нет. Но…

– В кому? Ого! Так он вас не посвятил и вы не в курсе, что ли? Как это все интригующе интересно… Это ошеломляет, после стольких-то лет! Ох, какой поворот событий! Рисуночек тянет на многое…

– Но вы-то хоть не тяните!

– Хорошо, – согласился Санта-Крус и, ткнув в рисунок пальцем, пояснил: – Я о нем знал давно. Очень давно.

– И что же?

Санта-Крус расхохотался.

–В Мадриде среди бумаг епископа Ланды, отправленных с Юкатана Диего Веласкесу, губернатору Кубы, говорилось о том, что Кортес нашел его то ли в Паленке[64], то ли в Ушмале[65], сейчас уже не помню точно. Я тогда изучал индейскую малую пластику, то есть статуэтки и рельефы, и залез в архив королевских алькальдов. И вот там было это письмо и зарисовка, весьма удачная и яркая, очень похожая на эту, как близнец, только с небольшими деталями еще. Такая тонкая, изысканная работа. Мне было сразу ясно, что этот божок мало походит на простого идола. Он назывался Бог детей.

– Как-как?

– Бог детей. Это связано с печальными кровожадными обрядами индейцев. Таково начало сказки, но она не из тех, какими обычно убаюкивают младенцев. Детей душили, разбивали им дубинками черепа, хоронили заживо в каменных пустотах ритуального храма. Маленькие жертвы были накачаны смесью наркотиков, крови и чичи – алкоголя из кукурузы. Епископ Ланда писал, что им перед смертью давали этот напиток. Детей убивали с единственной целью – чтобы этот предмет, что на рисунке, получил от их неслучившихся жизней запасные пути. И чем больше было жертв, тем больше возможностей было у фетиша. Тем больше было неслучившихся, запасных путей. Понятная логика. Очевидные преимущества. Эти возможности и пути, которыми владел божок, были очень важны для майянских королей, которые прокалывали иглой свою крайнюю плоть.

– Возможностей для чего?

– Возможностей изменять человеческую судьбу, направляя в нужную сторону, в правильное, что ли, русло. Еще Ланда упоминал, что там имелось нечто вроде знака, с помощью которого открывалось окно в вечность…

– Вы это серьезно? Это детские сказки, и из-за них…

– Это так высоко над вами, что оно не нуждается ни в вашем одобрении, ни в вашем отрицании его. Но если оно захочет вам себя показать, тогда берегитесь.

– Чего?

– Этих несказок. Вы вольны в них не верить. Но тогда зачем вам искать этот предмет? А? Зачем? Может, лучше успокоиться, а то и у вас начнутся несчастья. Или он у вас?! Ну, скажите же прямо – он у вас? У вас? Да?

– Нет, не у меня. Но у кого? Вот вопрос. А неприятности уже начались.

– Вот-вот, я так и думал. – Санта-Крус вынул из стола фумидорный ящик и достал из него длиннющую кубинскую сигару. – Хотите? – предложил он и Толику. – Ну, если не хотите, тогда посмотрите, как я буду курить эту красотку.

Он подпалил сигару и, наблюдая клубы дыма, начал свой рассказ.

– Знаете, когда завоеватель Эрнан Кортес прибыл в Мексику и увидел первое индейское жертвоприношение, он был настолько ошеломлен, что считал, будто буквально попал в ад, и не мог отделаться от мрачного наваждения. В один день тысячи людей подвергались ужасному обряду по одной лишь причине: индейцы верили, что кровь – это энергия, необходимая космосу, иначе мир перестанет существовать. Сонмы призраков невинных и сейчас бродят по пустыням Мексики… И когда в следующий раз вы будете есть, например, шоколад, то не забывайте, что он был изобретен майя для того, чтобы заедать им горькую кровь своих жертв.

– К чему это? – озадаченно спросил Толик.

– Единожды в жизни я увидел этого идола, когда вместе с генералом Соколовым зашел в пороховые погреба Картахены, – вспоминал Санта-Крус. – Фетиш был среди сокровищ золотого запаса, тогда лежавшего в пещере. И я думал, что он там и останется. Идола легко выпустить, но затолкать обратно…

– Предположим, – кивнул Толик.

– Ну так дайте-ка вашу руку, – предложил Санта-Крус.

– Зачем?

– Ну дайте, дайте, – настаивал тот.

Толик протянул ему ладони.

Санта-Крус вынул из стола лупу и внимательно рассмотрел папиллярные узоры.

– Мертвые невидимы, но они не отсутствуют, – заговорил Санта-Крус. – И ты не сможешь многое предпринять, если не понимаешь этого. И я сейчас, говоря о тех днях, будто снова вижу себя на старом оружейном складе в Картахене. Однако будущие события уже проложили свою нить и на моих руках, и на руках этого Блэкстона-Соколова.

Мы долго плыли из Картахены. Боялись бомбежки. На этом судне были еще и дети. Мы ведь шли под флагом Красного креста. Но все прошло без проблем. Уже в Москве я должен был по поручению правительства Испанской республики проверить, что там из золота на месте… Я, конечно, сразу понял, что Бог детей пропал. Я ни секунды не сомневался, что его взял Соколов. Спустя год, когда Блэкстоном заинтересовались, я сказал о своей догадке одному человеку из органов, кажется Эйснеру. Он тактично посоветовал мне молчать. Это было сорок лет назад. Значит, божок все-таки приехал в Москву?

Санта-Крус махнул сигарой и прочертил дымом подобие знака вопроса.

– Он с нами… Но для чего он сюда прибыл? Вот этого я вам сказать не могу. Не знаю. Но мне очевидно и то, что сам Изменитель – это не фетиш вовсе, это нечто, что может иметь свое мнение и даже желание. Он живее многих колдовских побрякушек, от которых я могу улавливать только тремор, – а этот ведь заставляет трепетать всех, кто к нему причастен. Он живой. Живой. И это не механизм вовсе, как я когда-то предполагал. Потом, расспросив Эйснера о его последних днях с Соколовым, я стал понимать смысл этого предмета… Да нет, опять не так… Это не предмет, как бы он ни выглядел. Это живое, созданное как нечто преобразующее мир.

Один из томов Ленина оказался футляром, и в нем в прорезанных страницах лежала колода карт Таро. Санта-Крус вынул первые две попавшиеся, это оказались Король кубков и папесса.

– Да, он стопроцентно здесь, – подавленно произнес Санта-Крус. – Король и папесса говорят об этом недвусмысленно. Вы сами видите, что они настаивают.

– Вы что? Шутите? – насторожился Толик. – При чем здесь эти…

– Эти картинки, хотите вы сказать?

Толик набычился от раздражения.

– Примите же это как реальность! – жестко провозгласил Санта-Крус. – И тогда будете видеть все как есть.

Толик был ошеломлен тем, что события приобретают характер мрачного наваждения, а встречные люди, которые вроде бы должны знать, где находятся отмычки, сами раскручивают ленту лабиринта и толкают его неизвестно куда, вопреки здравому смыслу. Нет, это уже было чересчур.

– Я давно, изучая культуру индейцев, понял: людям только казалось, что Изменитель объясняет им устройство мира и показывает запасные пути судьбы, – продолжал Санта-Крус. – На самом-то деле Изменитель владел ими, и они выполняли его прихоти, так же как иная улитка выполняет команды живущего в ней паразита. Изменитель делает здесь что-то свое. Вы понимаете? Он сам по себе. Его интересуют комбинации собственных предположений, которые люди осуществляют. И именно это привлекает к нему кое-кого. Ну вы же понимаете кого.

– Что все это значит? О чем вы? – пробормотал Толик.

– И вам я, молодой человек, скажу еще более странную вещь, только вы меня не выдавайте. Есть некое общество, которое собирает всяческие фетиши. И там состоят люди, во много раз более суеверные, чем я.

– Где это тут?

– Тут. В самом центре Москвы и мира, – загадочно сказал Санта-Крус.

– Вы смеетесь? – растерялся Толик.

Санта-Крус стал мрачен.

– Они хотят его иметь. И это факт. Теперь я понимаю, что означают события последней недели и мои разговоры на лестнице.

– Мигель, я с вами предельно откровенен. Я не знаю, где этот божок. Но очень бы хотел знать. Очень. А вам известно, кто еще к нему может быть причастен? И кто тот «второй»? Кто он, Мигель? Видите, я много знаю!

Санта-Крус опустил глаза.

– Послушайте, я подозревал кое-кого, но отчасти. Хотя подозрения крепки.

– Да не тяните вы!

– Нет, всего я вам не скажу, а только часть этой опасной правды. Я знаю от самого Балтасара, который мне проговорился на премьере во Дворце съездов, что второй – это не «он»: предмет отдан женщине. Вы меня понимаете? И она живет в Москве.

– Неужели это Изольда Павлова? – воскликнул Толик. – Как же мне это все раньше-то в голову не пришло? Ну да! Конечно!

– Теперь вы понимаете, как далеко все зашло, – подвел черту Санта-Крус.

Толик вышел из кабинета и направился к лифту. На фоне застекленной стены читального зала мелькнул силуэт. Толик не придал этому значения. И только уже в лифте он понял, что это был Фитиль. Как только эта мысль дошла до него, он ускорил шаг. У подъезда на улице, прямо под чугунными рельефами классиков марксизма-ленинизма он замешкался на мгновенье и пошел в сторону прокуратуры по Пушкинской.

Но едва он сделал шаг, как наверху разбилось стекло и из окна архива вылетел Санта-Крус. С тупым звуком, как плотно набитый мешок, тело упало на асфальт проезжей части и дернулось.

Автомобиль, шедший по улице, резко затормозил. Шофер, выскочив из него, стал оглядываться по сторонам и только потом понял, что Крус выпал из окна. Водитель истошно закричал: «Скорую!» И в этот момент Толик понял, что нужно бежать, ведь тот, кто выбросил Круса, явно хотел, чтобы он это заметил.

1937 год. Париж.

Avenue Montaigne, 35. Вокзал Сен-Лазар

До отправления поезда оставалось полчаса. И этого бы вполне хватило, чтобы добраться до вокзала и взять билеты, но на улице шел праздник – День взятия Бастилии. Кругом были толпы.

Самый короткий и удобный путь к вокзалу Сен-Лазар вел через Елисейские Поля, огибая Триумфальную арку, но соваться туда было бессмысленно: там шла колонна танков. На соседних улицах демонстранты с транспарантами тормозили любое движение.

Проезжая часть была перекрыта. И куда только ни тыкал автомобиль Балтасар, почти везде стояли полицейские и жестами приказывали остановиться или вообще разворачивали и предлагали уезжать. Вконец изнервничавшись, Балтасар пристроился за мусоровозом и так проскочил несколько постов. Он ловко въезжал на свободные улицы, но там, где продолжалось движение, был сущий ад. Машины плотным потоком двигались в пробке. Соколов ерзал, понимая, что время катастрофически ускользает: им было нужно успеть на поезд, уходивший в 16:00 с вокзала Сен-Лазар. Все остальные были уже за красной чертой максимальной опасности.

Балтасар, оценив бешеный взгляд Соколова, стал выруливать на пешеходные дорожки, огибая припаркованные автомобили. Волнение передалось Веронике, и она начала задыхаться. Мария нашла какие-то таблетки.

– Нарушай! – вспылил Соколов. И Балтасар, каким-то чудом прибавив газу, прорвался через перекресток, на котором теснились демонстранты из Лиги патриотов с вождями из африканских колоний.

Но, даже нарушая почти все правила, автомобиль ехал медленно. Полицейский на мотоцикле остановил их. Балтасар, указав на Веронику, объяснил, что они едут в больницу. В конце концов полицейский смутился, сжалился и завопил испанцу: «Vite, vite!»[66]

Но вот уже показался фасад вокзала с циферблатом часов. И, бросив автомобиль на улице, все четверо похватали чемоданы и поклажу и ринулись к кассе. На их счастье, у кассы никого не было. Но сонный кассир долго рылся в своих квитанциях и картонных билетах.

– Да быстрее вы, черт возьми! – вспылил Соколов.

– Полегче, господин! Иначе я вызову станционного жандарма, и вы еще долго будете скучать на вокзале в участке! – пригрозил кассир. После чего он стал выписывать билеты нарочито медленно, а закончив оформление, небрежно швырнул их Соколову. Тот обернулся к жене, дочери и Балтасару, и они ринулись на самый дальний перрон.

И тут же увидели, что поезд уже отходит.

– Мы погибли! – вскричал Соколов.

Вид последнего вагона, уходящего в спасительное пространство, его просто убил. Человек, куривший в тамбуре отъезжавшего экспресса и маячивший за окном двери, махал им рукой с улыбкой сожаления. Соколов виновато и побито смотрел на всех участников провалившегося побега.

– Неужели я все-таки проиграл? – спросил он в полном отчаянии.

– Нет, папа, ты не проиграл, – сказала Вероника. – Наш экспресс стоит на следующем перроне.

Они побежали к последнему синему вагону, и кондуктор на удивление быстро отметил все их билеты.

Соколов обернулся к Балтасару.

– Я взял билет и на тебя. И прошу доехать с нами до Шербура.

– А автомобиль? – спросил испанец.

– Подумаем об этом в дороге, – жестко сообщил Соколов и, сунув билет кондуктору, добавил: – Я рассчитал, что мы будем занимать все купе и твои глаза и руки будут не лишними.

Балтасар кивнул и вошел в тамбур вслед за Марией и Вероникой. Соколов взглянул в сторону вокзального здания. Поезд лениво тронулся.

Париж медленно стал отдаляться.

Соколов сказал жене и Балтасару:

– Надо пробираться в самый первый вагон.

1977 год. Москва.

Кутузовский проспект, 4/2

Она дышала как древняя кистеперая рыба: тяжело вздымая ребра. И когда Толик вошел в ее гостиную, еле угнездилась в трофейном кресле с вензелем династии Гогенцоллернов[67]. Весь ее дом дышал древностью. В гостиной висели и Спас, и «Видение хутынского пономаря Тарасия», и «Хождение Богородицы по мукам». Тут же на ломберном столике стояли ломоть бивня мамонта, и маленькая костяная статуэтка Конфуция, и фарфоровые вазы Ост-Индской компании, и бронзовые носорожики уйгурского средневековья. Видно было, что Изольда устраивает у себя дома то ли выставку-продажу, то ли перевалочный пункт для сановных контрабандистов.

Племя разномастных вещей, видевших историю мира чуть ли не от фараонов, толпилось в квартире Павловой в ожидании новых хозяев и перемещений. Казалось, безделицы и сокровища желают хоть кому-то поведать, что же с ними приключилось, как сгинули их прошлые владельцы, а народы, создавшие их, растворились во тьме времен.

На серванте и столике лежали в особом порядке лорнеты и пенсне. Павлова обратила внимание, что Толик уставился на эти весьма экзотические и инкрустированные дорогими камнями дамские слабости царской эпохи.

– Это досталось мне от племянницы камергера Головина. Чистый случай и невероятное везение. Эта добрая русская барыня, полунемка по происхождению, баронесса и ужасная кокеточка. Живет до сих пор на авеню Жоржа Пятого в Париже. Ну да ты не коллекционер, котик, и меня, наверное, не поймешь, – пояснила хозяйка.

Толик кивнул.

– Ты ведь брыдлый змееныш. Как же ты меня, гордость русской сцены и ученицу Вахтангова, в журнальчике приложил, а теперь вот сидишь себе как ни в чем не бывало. Если бы не Кармен и Балтасарушка…

Павлова отодвинула от себя книгу, которую держала на пюпитре. Толик заметил на корешке надпись: «Речные заводи» – и даже умудрился прочесть место, где лежал как закладка костяной узорчатый нож для разрезания страниц: «Нет ничего более фантастичного, чем вглядываться в отраженное в зеркале зеркало…»

Павлова захлопнула книгу и злобно уставилась на Толика.

– Ну так и что же, котик, привело тебя ко мне? – спросила актриса с апломбом.

– Я пришел к вам за разъяснениями… Так как тесть мой серьезно заболел. У него был инсульт. Его разбил паралич. Но, мне кажется, за всем стоят сложные причины. И у вас, я думаю, есть нить к этому событию.

– А ты что, прокурор, что ли? Тебя кто уполномочил-то? Старенькой бабушке решил подкузьмить, михрютка?

– Я не прокурор, но моя жена Кармен кое-что вам передавала совсем недавно. И я видел, как вы беседовали с Балтасаром во Дворце съездов. Разве не так?

– Да, помнится, было такое. Да и тебя там видела – это, котик, правда. Ну так что же ты хочешь?

Павлова стала ерзать в кресле.

– Мне кажется, что вам лучше все рассказать мне, а еще лучше – вернуть то, что дал вам Балтасар. Ведь эта вещь не ваша.

Павлова театрально захохотала. А потом, набычившись, сказала:

– А я вот не понимаю, котик, о чем ты. Да, мы с Балтасаром знакомы очень давно. Он мне всегда толковым советом помогал. А сейчас у меня ж новый взлет, после спектакля, который ты, котик, приложил. Я должна пробоваться у режиссера Григорьева в фильме «Маска» по какому-то поляку или еврею, что ли. Да и Григорьев этот – тоже не Григорьев, а какой-то… Гламшток, что ли. В общем, котик, одни абрамгардисты собрались с носищами раз в пять больше, чем у тебя. Ну и мне в этой вот картине досталась роль дуэньи. А там же все в Испании творится. Вот я и попросила Балтасарушку разжевать мне пару-тройку финтифлюшек из этой «Маски». Я серьезно готовилась к этой роли, не то что нынешние глазопялки и вяжихвостки. Меня с детства прямо-таки заводит вся эта испанщина – кастаньеты, фламенко, жабо, пирожные безе, ну и «Кармен», конечно. И вот я тестя твоего, котик, и попросила кое-что мне разъяснить. И он мне отчитался в ответ – в тех, присланных с Кармен по-черкушках. Уяснил?

– Значит, в коробке были только страницы? – наседал Толик. – И ничего больше?

– А я что тебе талдычу? Что ж там еще, котик, могло быть? – с хитрецой вопрошала Павлова.

– А Изменитель? Тонакатекутли? Разве его вам тесть не передавал? – влепил Толик.

– Это что – божедурье какое-то? Тут даже язык толком не выговорит, что ты сказал-то. Это что ж – какая-то шарада или кунштюк, что ли?

Толик сразу почувствовал тут и рисовку, и неискренность хозяйки, столь характерную для жеманных актрис Вахтанговского театра.

– Так, значит, нет? Имейте в виду, это может быть опасно, – предупредил Толик.

– Я тебе и так наговорила-то уж предостаточно! Ну честное слово, что тебе надо от пожилой женщины? Так нельзя! Я сочувствую твоей беде и даже понимаю, что, может, у Балтасарушки и было какое-то изделие, которое он хотел сбыть, чтобы оставить вам с Кармен что-то на кооперативную квартиру. Но, видать, не успел. Боженька замкнул его уста.

Толик со злобой смотрел на Павлову.

– Более ничем тебе, котик, помочь не могу. И ради бога, мне нужно готовиться к пробам, скоро еще меня и расчесывать придут, так что давай расстанемся поскорее.

– Давайте расстанемся, – нехотя согласился Толик.

Павлова пошла проводить его в коридор и уже на пороге, но еще не открыв входную дверь, сказала загадочно:

– Ежели я что-то вспомню, хотя навряд ли, то, конечно, позвоню тебе. Хотя знаешь… Нет-нет-нет! Ничего я не помню! Уж ты извини!

Толик кивнул и вышел на лестничную клетку.

1937 год. Шербур.

Пассажирский порт

Трубы «Монклер» дымили седыми клубами. Корабль уже был готов к океанскому переходу. Команда суетилась у трапа, примерялась к бухтам, которые предстояло отцепить от кнехтов. Именно в этот момент на пирсе появились Соколов с семьей и верный Балтасар. Они быстро прошли мимо безразличного пограничного поста. И скоро уже контролер просматривал их билеты.

– Поднимайтесь на борт, а я тут попрощаюсь с Балтасаром.

Жена и дочь обернулись на испанца. Он улыбнулся им, а когда они пошли по трапу и опять обернулись, помахал им рукой. Мария и Вероника встали у борта. Но стюард из люкса не дал им досмотреть эту сценку до конца. Он попросил билеты и, подхватив нетяжелый багаж, понес вещи в каюту.

«Неужели ушел? Неужели индеец помог?» – крутились вопросы в голове Соколова.

Встав у кнехтов, над которыми возвышался борт «Монклер», Соколов вынул «Лаки Страйк», закурил и предложил Балтасару, но в пачке оказалась лишь одна сигарета.

– Нет, я последнюю не беру, – сказал Балтасар.

– Как хочешь. – Соколов нервно вертел в руках саквояж с деньгами и фетишем. Он вздохнул и, будто отнекиваясь, стал качать головой из стороны в сторону.

– Я хочу тебе все объяснить, Балтасар, – сказал Соколов.

– Я все уже понял.

– Думаю, не все. Знаешь, дело принципа, я никого не предаю, но должен покинуть этот континент. И всех, с кем шел последние двадцать лет за красным знаменем.

Балтасар грустно кивнул.

– Этот выбор я делаю не ради себя. И если бы дело было только во мне, я бы даже подставил шею.

– Ну что же, мистер Блэкстон, прощайте, – произнес Балтасар.

– Блэкстон? Теперь я Блэкстон, черный камень и более ничего, кусок антрацита, сваленный кочегарами в тендер парохода «Монклер» с другими такими же блестящими и приготовленными для топки истории.

Соколов вынул из саквояжа фотографию, снятую в Валенсии, на которой он был снят в момент, когда заходил во внутренний двор отеля «Метрополь».

– Вот, возьми. Это от Блэкстона, – протянул он снимок Балтасару.

Испанец положил фото в нагрудный карман.

– Для тебя я теперь просто Александр, мой верный товарищ Балтасар! – продолжал Соколов. – Я надеюсь, ты поймешь мой поступок. Товарищ Сталин, которому мы с тобой так беззаветно верили, оказался не тем человеком, каким мы его представляли. Я знаю, что мой вызов в Москву – это приговор, и не только мне, но и моей семье. Располагая возможностями, о которых ты прекрасно знаешь, я прочел сугубо секретное послание центра, адресованное не мне, а тем, кто за мной приехал. В документе судьба моя выглядела печально. Как только я вступил бы на борт советского парохода, два негодяя, которых ты видел с Семеновым, вооруженные молотками, должны были бы на моих глазах расколошматить головы моей жене и дочери. И только потом прикончить и меня. Заранее зная это, я решил, что сам в этот кровавый омут не поведу ни себя, ни семью. Я решил уйти и унести с собой Бога детей, которого ты тогда и увидел в моих руках, мой верный Балтасар.

– Индейский фетиш…

– Не только фетиш, но и ключ ко многому, что знать не дано… Я не знаю, во что ты веришь, Балтасар. А я сейчас готов поверить хоть в черта! Если он спасет мою семью и меня. Со Сталиным мы расстались навсегда.

– На что же вы надеетесь? Ведь они все равно найдут вас и убьют! – печально сказал Балтасар.

Соколов посмотрел на него с прищуром и произнес:

– На что я надеюсь? Я надеюсь теперь только на свою чекистскую смекалку и на него. На Бога детей. Потому что мы все… все дети… с последней надеждой на жизнь! – Соколов сжал Изменитель в руке. – Он меня действительно спас. До отправления корабля, уходящего в Новый Свет, остаются считаные минуты, и потому я оставляю тебе вещицу.

– Мне? – удивился Балтасар. – А что это?

– Это путь к спасению – тебе фетиш будет теперь нужнее, чем нам. Пусть он спасет и тебя, если сможет. Прислушайся к нему. По крайней мере, ты будешь знать все как есть. В это порой не хочется верить, но что поделаешь… Придется.

Говоря все это, Соколов по привычке краем глаза наблюдал за тем, что происходит на пирсе. Вдруг он заметил целую группу индейцев.

– Кто эти люди, капрал? – спросил Соколов у французского полицейского, который шел мимо.

– Делегация индейцев Мексики принимала участие во Всемирной выставке и теперь возвращается в Санта-Крус.

Соколову показалось, что среди них есть и тот самый индеец.

– Что-то случилось? – поинтересовался Балтасар.

– Возможно, нет, а возможно, и случится.

Как только он это сказал, из толпы провожающих на пирсе, отделенных от причала с трапом лишь деревянным ограждением, вырвалась женщина и побежала прямо на Соколова.

– Держите его, это советский шпион, это убийца! – кричала она.

Соколов побелел. Он увидел, как с борта корабля за ним с ужасом наблюдают пассажиры.

За женщиной ринулись французские пограничники и таможенники во главе с капралом. Подбежав к растерявшемуся Соколову, они схватили не его, а женщину.

Офицер сделал извиняющийся знак Соколову и показал на женщину:

– Ради бога, извините, она сумасшедшая! На всех бросается! Паранойя. Уже не первый раз такое.

Раздался зычный гудок.

Соколов открыл саквояж и, вынув сверток в старинной гербовой бумаге, передал его Балтасару…

А затем стал подниматься по трапу.

1977 год. Волоколамск. Зверопитомник

Молодую медведицу пограничники нашли на Чукотке. Она была изранена. Ее выходил военный врач, но отпускать на волю зверя было уже нельзя.

На военном самолете медведицу переправили в Москву. Она летела туда целых двадцать часов. Однако в столицу медведица не попала, ее перевели в Волоколамский питомник. Там оказалось не очень-то и вольготно, но зато сытно. И за медведицей заботливо приглядывала зоотехник Груша.

Луис Бланко приехал в питомник на посольском грузовике с вольерой, уже установленной в кузове. В ожидании зоотехника и оформления документов он долго бродил у вольер, наблюдая жизнь медведей разных мастей и пород. Потом, заметив клетки с белыми медведями, остановился у них, стараясь понять, какое из животных ему дадут. Особенно его развеселили шаловливые медвежата, которые качались на автомобильной шине, плюхались в бассейн с водой или от души валтузили друг друга.

Расхохотавшись над ними, Бланко и не заметил, как сзади к нему подошла зоотехник Груша и сказала:

– Вы что, правда с Кубы? Вы хоть понимаете, куда повезете нашу полярную зверушку?

Бланко смерил взглядом сотрудницу и оценил ее большущий бюст так, что она аж засмущалась.

– Все я понимаю, – сказал Бланко. – Я ведь и сам почти двадцать лет в Союзе прожил, и меня везде пошвыряла гарнизонная служба. Так что ничему не удивляюсь. А медведицу Вику я у вас заберу. Она не мне нужна и не Фиделю, она нужна Лёньке. Уж больно он томится без женского общества. У медведя характер боевой, но без дамы сердца он на жизнь смотрит грустно, почти перестал есть.

– Да это-то все понятно, – согласилась Груша. – Ну что, значит, полетит наша красотка в далекие и теплые края? Вот уж она, когда по своим льдинам бегала, вообразить такого не могла. Чем же вы ее кормить там будете, в своей Чунга-Чанге? Кокосами и бананами?

– Она будет на спецобеспечении – ей это гарантировано нашим развитым социализмом.

– Ну, значит, так тому и быть, – ослабив напор, согласилась Груша. – И когда же вы голубушку забираете?

– Да прямо сейчас.

– Тогда пойду скажу нашему директору, пусть с баланса ее списывает. – Груша посмотрела на медведицу и обратилась к ней по-человечески: – Расстаемся, Викуль. Буду тебя еще долго вспоминать.

– Да не переживайте вы! – вдруг как-то тепло сказал Бланко.

– Да я и не переживаю! Просто с ними же как с людьми. Привыкаешь, кормишь, а потом – прощаешься. Ладно, пойду документы оформлять. Вы машину прямо к вольере ставьте, и будем грузить.

Груша пошла в двухэтажное кирпичное здание, где помещалась администрация питомника. А Бланко с вожделением смотрел в ей вслед. Сочная была женщина. Потом подогнал грузовик и долго ждал появления Груши. Она пришла с двумя сотрудниками, и те довольно быстро криками и приманкой перегнали зверя в клетку в кузове.

– А как повезете? – поинтересовалась Груша. – Морем?

– Не-а. На военном самолете, как генерала, – пошутил Бланко и подмигнул ей. – Я бы и вас увез.

– Меня нельзя, – ответила Груша и засмеялась. – С моими сиськами не во всякий самолет пускают. Тем более военный.

Однако искусительная идея Луиса Бланко пришлась ей по душе.

– И все-таки какая же она большая… ваша медведица! – двусмысленно подивился Луис Бланко.

– А какой же еще быть? Нужно плавать между льдин, сражаться за свою территорию и к зиме покрываться жирком, чтоб не промерзнуть. Это ведь не мы так придумали – природа. – Помявшись, Груша вдруг сказала: – А знаете, у нас тут на днях старого медведя усыпили, так наши профессора его выпотрошили и вытопили из него медвежий жир. Это самое надежное средство для иммунитета, да к тому же мужскую силу возвращает. Я вот вам решила подарить баночку этого жира. Возьмите, не пожалеете. Будете в своей Гаване сидеть, жирком этим от загара натираться и нас вспоминать.

Луис Бланко улыбнулся.

– Ну, за жир отдельное спасибо! Я, когда был в Чкаловском на парашютных курсах, связки потянул, так меня местный инструктор этим жиром быстро на ноги поднял. Так что беру с руками!

На этих словах Луис Бланко завел грузовик и тронулся в Москву.

1977 год. Москва.

Арбат, 43, – Кутузовский проспект, 4/2

Толик пил кофе, а Кармен была молчалива. Атмосфера на домашней кухне была гнетущая.

– Что-то случилось? – спросил он жену. – Отцу плохо?

– Он стар, и этого вполне можно было ожидать… – как-то философски пробормотала Кармен.

– А чего нельзя было ожидать? – спросил Толик.

Кармен оценивающе посмотрела на мужа.

– Хочешь узнать?

Жена обернулась к буфету и, открыв ящик, вынула оттуда конверт, который передала Толику. Он отогнул уголок.

– Ты знаешь, что там? Если нет – лучше вынуть. На это стоит взглянуть, – мрачно сказала жена.

Толик вытащил из конверта несколько фото самого откровенного свойства – его объятий со Светой и всего интимного события в мельчайших подробностях и жестких деталях.

– Кто эта женщина? Почему она с тобой в… Нет, не говори. Не стоит.

Кармен зарыдала и убежала в спальню. Толик тупо пялился на фотографии, которые однажды уже видел в автомобиле в руках Фитиля. Теперь он был подавлен и растерян. Он не знал, что делать. Он слышал плач Кармен и сам плакал в душе. Найдя в себе силы, он пошел к спальне и уже хотел было открыть дверь и покаяться перед женой, как в прихожей зазвонил висевший на стене телефон. Толик снял трубку.

– Это котик? – раздался голос старухи Павловой.

– Да! Это котик! Именно котик! – раздраженно выпалил Толик. – Чего вам еще?

– Приходи немедленно. Все может кончиться в любой момент, – сказала актриса и бросила трубку.

Он прислушался – плач в спальне стих. Толик снял с вешалки пальто, натянул кепку и вышел из квартиры.

Он дремал в автобусе, а проснувшись, вдруг заметил, что на остановке в салон вошел человек в кожаной курточке и посмотрел на него. Сам не зная почему, Толик понял, что этот взгляд был неслучаен. Когда этот пассажир прошел мимо него, у Толика что-то вздрогнуло. Он подумал: «Да что же такое?»

И хотя Толик попробовал убедить себя, что всякие люди ездят в автобусах, спокойствия это не принесло. На ближайшей остановке подозрительный попутчик сошел и на улице встретился с другим человеком, в драповом пальто, после чего обернулся и подбородком показал на Толика.

Теперь он был просто уверен, что за ним следят, и стал думать, как же поступить.

Дождавшись остановки, он решил не спеша пройти по улице и зайти в подъезд, который был сквозным. На его удивление, этот простой трюк сработал, и Толик в полном одиночестве двинулся к дому Павловой.

В подъезде он кивнул вахтерше, та подтвердила: «Да, вас ждут».

Толик быстро поднялся на третий этаж и позвонил в дверь. Долго ждать не пришлось, дверь сама медленно поехала на него. Но за ней никого не было. Это Толику показалось странным. Он вошел в прихожую и робко произнес:

– Изольда Паисьевна!

Но никто ему не ответил.

– Вот это да! – воскликнул Толик и закрыл за собой оба замка – нижний и верхний.

– Изольда Паисьевна! Я пришел! – еще раз громко сказал он, стоя в коридоре.

Но ему опять никто не ответил, и тогда Толик решил пройти внутрь.

В квартире было тихо. Толик миновал прихожую и из нее открыл двери в большую комнату. Тут он увидел Изольду Павлову, сидевшую к нему спиной.

– Изольда Паисьевна! – воскликнул Толик. – Вам плохо?

И в этот момент рука «дамы виней» сползла и повисла, выронив телефонную трубку. Повиснув на шнуре, трубка стала раскачиваться из стороны в сторону.

– Что с вами? – пролепетал Толик. Но, подойдя ближе, остолбенел: висок женщины был прострелен, кровь на нем еще не запеклась.

– О! – закричал Толик.

У ног женщины лежал «люгер-парабеллум» тестя, тот, который Толик видел у него на столе, когда искал телефон Санта-Круса.

Он растерялся и не знал, что делать. Тело старухи наклонилось, стало сползать с кресла и рухнуло на пол. Толик решил было ее приподнять, но увидел на сиденье кресла небольшую золотую фигурку индейского фетиша.

Дрожащими руками Толик взял фетиш и обнаружил в центре живота фигурки маленькую дверцу. Он открыл ее: за дверцей была полость, в ней мерцала призма. Толик вынул прямоугольный предмет из тайничка и случайно провел по торцу со знаком бесконечности.

Свет мгновенно потух, а когда тьма рассеялась, Толик увидел трехэтажную каменную беседку бельведера. Звездное небо над ним мерцало, светилась комета Лавджоя, и далеко-далеко в вечернем сумраке вставал Марронский хребет. Это было словно наркотическое видение – все предстало таким ярким и контрастным, что казалось ненастоящим.

Толик осмотрелся. Он заметил капуцина, сидящего на скамейке у стены и изучающего макет куба. Увидел на этажах беседки Короля кубков, стоявшего к нему спиной, папессу, смотревшую куда-то в даль.

Обернувшись на шорох, Толик вздрогнул. Перед ним стояла живая Изольда Павлова.

Толик попятился от нее. Но вдруг услышал:

– Это не галлюцинация. Не бойся. Это здесь, сейчас и с тобой! – Предвосхищая вопрос Толика, Павлова сказала: – Ты нашел Изменитель! Ты теперь с ним и в нем.

– Это Изменитель?

– Ну да. Не удивляйся ничему. У Изменителя должна быть персона, так решили Создатели, когда придумали аппарат. Он не может общаться с тобой от имени механизма, иначе не возникнет доверия. Поэтому аппарат в представительской своей части принимает обличье последнего хозяина. Соколов видел индейца, Балтасар – Соколова, Павлова – Балтасара, а ты видишь Павлову. И сам однажды тоже станешь призраком аппарата, когда он попадет к следующему в очереди… Образы всех, кто владеет аппаратом, им не принадлежат.

– Значит, так работает Изменитель?

– И по-другому он работать не может. Но тебе не нужно делать выбор. Жертва принесена и Балтасаром, и Павловой. Тебе же принадлежат их неиспользованные возможности. Ты ведь захочешь воспользоваться ими?

– Что это значит?

– Балтасар все знал и имел возможность избежать всех подвохов – но тогда нужна была бы чья-то жертва, а он этого не захотел. И значит, жертвой должен был стать он. Только он. Он знал, что подаренные часы будут с опасным подвохом.

– С подвохом? То есть? – стал допытываться Толик.

– Он знал благодаря Изменителю, кто и как его отравит, и играл роль человека, мечтающего о Кубе. Никуда он ехать не хотел. Все его кумиры померкли, и он решил не тянуть комедию. Но теперь-то это уже неважно. Ты все скоро узнаешь и так… Если спасешься из квартиры. А ты из нее вроде бы должен спастись. Просто подумай как.

– А что творится там, куда я сейчас вернусь? Какие там события? – поинтересовался Толик.

– А никакие события там не происходят, это ошибка. Изменитель не соседняя комната – он остановка во времени. Пока ты здесь, время там стоит, и оно пойдет снова, когда ты будешь там. Ты все понял, котик? Центр циклона должен быть пустым – иначе циклон невозможен.

– Неужели так может быть?

– Не стремись постигнуть бесконечность – это задача не для антропоидов. Модель более чем идеальна.

– Но как мог получиться такой механизм, как Изменитель? Что же, все ему подвластно?

– Когда Создатели нашли лазейку во втором законе термодинамики, все процессы стали обратимы, и все у них получается.

– Но что получится у меня?

– Твоя судьба сейчас и вправду на грани: она может повернуться и так и эдак. А Изменитель здесь только весомая подсказка. Решаешь-то только ты. Как это у пророка Иова? Не помнишь… «А я знаю, Искупитель мой жив и восставит в последний день изо праха кожу мою…» Так что все пути постланы, а все жертвы принесены. И если ты в последний момент не начнешь метаться, как Изольда Павлова, то пройдешь не только в бутылочное горлышко, но и в игольное ушко.

Беседка за спиной Изольды Павловой покрылась цветными пятнами, словно на нее направили лучи светомузыки.

Над головой Толика возник шар со множеством зеркальных призм. Он вращался в лучах мощного прожектора, отбрасывая солнечные зайчики. Они создавали эффект падающего снега. А по стенам скользил сияющий трафарет «СССР».

– Изменись или погибни – других путей нет, – сказала Павлова и померкла.

Ошарашенный Толик обнаружил, что по-прежнему стоит посредине комнаты с золотой призмой в руках – рядом с телом хозяйки квартиры.

В этот момент из соседней комнаты послышались шаги и вошел Фитиль.

– Вы? – удивился Толик.

– Как странно, что мы очутились в этой квартире одновременно и в такой судьбоносный момент. Но ведь только теперь я увидел то, что искал.

Фитиль демонстративно указал пальцем на фетиш.

– И что же? Просто отберете его у меня и уйдете? После всего, что тут сделали? – возмутился Толик.

– А почему бы и нет? Ведь это сделал, видимо, ты, – заявил Фитиль.

– Я?

– А кто же? Ты. Антисоветчик, пьяный дебошир, распутник, изменник – это все привычные роли. К тому же на пистолете точно найдут отпечатки твоих пальцев. Я это знаю отлично. Пистолет-то принадлежал Балтасару. Сам он прийти сюда не мог – он заболел серьезно и вот-вот помрет. А его зять, то есть ты, пришел и убил старую женщину. Точнее, не так: Родион Раскольников решил убить даму виней! Гибрид классической школьной интриги!

– Но ведь это подло! – воскликнул Толик.

– Ну и что, что подло? Единственное слабое место в этом пасьянсе – это вопрос: как же мог этот вечный нытик, болтун, эта тряпка убить несчастную женщину? Ответ мой оказался на удивление коротким: мог, потому что у него нет ничего святого!

– Ну и как же вы предлагаете нам разойтись?

– Вам мы разойтись больше не дадим. Я сейчас просто позвоню в милицию, и наряд будет здесь уже через десять минут. Я объявлю, что задержал тебя в момент совершения преступления. Отличная идея? Смотри.

Фитиль поднял висевшую на шнуре трубку и стал набирать номер. Он так был уверен в своей неуязвимости, что даже не заметил, как Толик схватил табурет и со всей силы стукнул им его по голове. Фитиль удивленно обернулся, и только тогда Толик увидел, как его лицо исказила странная гримаса – смесь боли и удивления. Фитиль рухнул у ног Павловой лицом в ее кровь. И со стороны могло показаться, что это ему прострелили висок.

Положение было отчаянным. Но прежде, чем что-либо сделать, Толик поднес к глазам Изменитель.

– Ну и что же теперь, чертова игрушка? Сделай хоть что-нибудь! – в отчаянии закричал на фетиш Толик. – Где же твоя сила! А? Или все это призрачная игра, обманка и не более того?

И тогда раздался звонок в дверь.

Толик вздрогнул и, осторожно ступая, подошел к двери и глянул в глазок: с той стороны он увидел роковую Свету.

Света машинально дернула на себя дверь, видимо предполагая, что она открыта, – но та не поддалась. Она очень удивилась и позвонила.

– Николай Егорович, товарищ Кракин, это я! – сказала Света, чем очень удивила Толика. Не дождавшись ответа, девушка все же поискала в сумочке ключ и открыла нижний замок. Когда она принялась было открывать и верхний, Толик закрыл со своей стороны двери нижний. Он увидел в глазок, как вытянулось лицо Светы. Она в ужасе вылупилась в этот самый глазок, словно силясь разглядеть Толика. Потом, побледнев, сорвалась и убежала.

В тот вечер, после разговора с Толиком, Кармен охватило странное чувство тревоги. Она понимала: несмотря ни на что, ее волнует судьба непутевого мужа. Кармен любила его. Только теперь она сказала себе важную вещь: идеалы живут лишь в голове, в жизни их не бывает. И вот теперь, когда муж исчез из дома, Кармен заволновалась. Она не могла сказать себе почему. То ли оттого, что ей казалось, что ему угрожает опасность, то ли оттого, что ей вдруг стало жалко не себя, а его. И в общем стало тревожно.

Это было чем-то похоже на ошеломление от espíritu. К нему она и решила воззвать, поскольку не сомневалась, что Толику это поможет.

Она обратилась к своему духу-защитнику с единственной просьбой: «Раз уж ты возрождаешься во мне в минуты опасности, сделай моего мужа неуязвимым для его врагов и убийц. Подари мне его жизнь, высшая сила!»

Вряд ли кто-нибудь мог догадаться, что у высшей силы на уме и уж тем более каковы ее планы, – но именно в это время в дверь позвонили. Кармен уж было подумала, что это возвратился Толик, и побежала в прихожую. Но, когда она открыла дверь, на пороге стоял Луис Бланко.

– Кармен, я пришел к Балтасару… – сказал испанец.

– Балтасар в коме, и, видимо, это все, – ответила Кармен и заплакала.

Луис вошел в прихожую и обнял дочь друга.

– Что я могу для тебя сделать? – спросил Луис.

– Спаси моего мужа, – сказала она.

1977 год.

Кутузовский проспект, 4/2

Луис Бланко оценил дверь и вдруг резко ударил ее плечом и выломал замок. Затем испанец вошел в квартиру Павловой. В прихожей он увидел растерянного Толика.

– Кто вы? – спросил он.

– Я Луис Бланко. Думаю, Балтасар говорил тебе обо мне.

– Да, говорил.

– Я вычислил тебя и приехал сюда по просьбе Кармен.

Бланко пошел на Толика, Толик стал пятиться, и таким образом они вошли в комнату. Тут удивлению Луиса Бланко не было предела.

– Когда я вошел, старуха была мертва, – стал объяснять Толик, – а он появился из комнаты, и тут я заметил…

– Пистолет Балтасара? – угадал Бланко. – Классическая подстава.

Бланко смерил брезгливым взглядом лежавшего в крови Фитиля.

– Надеюсь, ты его не убил?

– Надеюсь, нет, – неуверенно произнес Толик.

– Если хочешь жить, следуй за мной, – предложил Бланко. – Тут кругом есть кому тебя прикончить.

Толик кивнул, и они двинулись к двери.

Выйдя на лестничную клетку, Бланко огляделся и посмотрел вверх и вниз по лестнице. Он жестом предложил Толику идти вверх, и они пешком поднялись на последний этаж.

Тут стояла электрощитовая будка. Бланко оглядел и даже ощупал стену возле нее и, найдя какое-то углубление, надавил на него, а затем резко потянул дверь на себя. За дверью оказался отнюдь не электрораспределитель подъезда, а потайной ход.

Бланко жестом предложил Толику идти вперед. Они долго петляли по запутанным коммуникациям, пока наконец не вышли из неприметного подвала, похожего на бойлерную.

Они оказались недалеко от набережной. Бланко направился к реке, Толик следовал за ним.

У берега стояла надувная лодка, на веслах которой сидел в прорезиненном балахоне химзащиты мальчик. Было холодно, шел снег, но река еще не замерзла. Луис махнул мальчику – мальчик махнул в ответ. Только приблизившись, Толик увидел, что это вовсе и не мальчик, а пожилой морщинистый лилипут. Заметив, что Толик разгадал этот трюк, Луис Бланко сказал:

– Да. Это наш секретный агент в Москве. Лилипут Пепе.

– А куда мы сейчас? – поинтересовался Толик.

– На ту сторону реки, на Сучье болото. Теперь наши следы потеряются. За тобой будет погоня. Тебя обвинят во всем.

Моросил неприятный дождик вперемешку со снегом. Лилипут налегал на весла. Прошедший рядом катер нагнал волну, и лодка стала опасно раскачиваться, а вода, накатывая на борта, устремилась внутрь. Тогда им всем пришлось встать. Они едва удержались, чтобы не упасть. И только когда сошли на берег Сучьего болота, Луис Бланко сказал:

– Машина подана, господин беглец.

На Мантулинской у сахарных складов стоял грузовик ЗИЛ с клеткой в кузове.

В кабине Толик увидел Кармен. Он опустил голову, но жена сказала:

– Залезай. Я все для себя решила. Залезай. Даже так – я без тебя не могу.

Толик сел в салон, и они обнялись. Он крепко поцеловал ее. Наблюдавший за сценой Бланко сказал:

– Мы едем в Кубинку.

– В Кубинку? – удивился Толик.

– Ну да, на военный аэродром, – пояснил ему Бланко.

Путь по Минскому шоссе занял три часа. Когда стало ясно, что скоро поворот на авиабазу, Луис Бланко достал из бардачка банку с медвежьим жиром и передал ее Толику.

– Что это? – спросила Кармен.

– Медвежий жир. Вам придется обмазать им руки и чуть лицо. Потом я спрячу вас в металлический плоский контейнер под вольерой со зверем. Удобного в этом будет мало – но зато ни собаки, ни люди не заподозрят, что я кого-то везу в грузовике на охраняемый объект.

– Но ведь там, на базе, мы же как-то должны будем выйти и попасть в самолет? – удивилась Кармен.

– А вот это и будет мой сюрприз.

Намазавшись жиром, Толик и Кармен протиснулись в проржавевший железный пандус, на котором стояла вольера, и затаились. Они лежали обнявшись, ожидая любого исхода опасной идеи Луиса Бланко.

На блокпосту у капонира десантники с овчаркой прошлись вокруг грузовика, а когда собака зарычала, шикнули на нее.

– Да, зверей у нас еще не провозили, – признался сержант и, подняв шлагбаум, пропустил грузовик на аэродром.

Луис Бланко уверенно вел автомобиль. Он проехал казармы, ангары и выехал прямо на взлетную полосу, на которой стоял кубинский «Ан-12». Возле самолета скучали штурман и два техника. Завидев знакомый грузовик, они оживились.

Луис Бланко вышел из машины и сказал команде:

– Медведица здесь. Опускайте грузовой трап.

Штурман кивнул ему и направился в кабину.

Когда трап коснулся асфальта, Луис осторожно завел машину в самолет.

Затем вылез из кабины и сел за штурвал. Штурман связался с диспетчерской. Дежурный дал добро, и самолет пошел по взлетной полосе.

Только после этого, передав руление штурману, Луис Бланко отлучился в салон. Он забрался в кузов, чем разволновал медведицу, затем открыл металлический бокс под вольерой и сказал:

– Вылезайте!

Самолет поднимался над аэродромом. Чумазые Кармен и Толик вышли из укрытия. И только когда они умылись из чайника, Луис Бланко представил их удивленному экипажу. Впрочем, обошлось без больших церемоний, и супруги уселись у окна, глядя на огромный русский лес под крыльями.

Рычали моторы. Внизу сверкнула, изгибаясь, Москва-река, побежало шоссе на Герцено, железная дорога со станцией Чапаевка и пионерский лагерь «Отличник».

– Ну что, новая жизнь? – спросил Луис Бланко.

Ни Кармен, ни Толик ему не ответили. Возможно, они вспоминали в этот миг свое спасение и события последних суток в Москве. А может быть, и всю прошлую жизнь.

Без даты. Гавана.

Кальсада, 33

Полет от Москвы до Гаваны вымотал меня окончательно. Тринадцать часов в кресле – это слишком, но что поделаешь, если я хотел через Кубу добраться до Юкатана и увидеть наконец древний Ушмаль и Пирамиду прорицателя. Я был полон романтических фантазий о предстоящем путешествии и мексиканской природе. Но это был транзит, и самолет летел в Гавану.

В салоне в дни русского Рождества было полно пьяных соотечественников, весь полет грязно матерившихся, одновременно взывая к Богу и предлагая всем пассажирам любить друг друга.

На подлете к аэропорту я как зачарованный смотрел на пальмы и плантации табака, на тихое солнце вечера.

Объяснившись с таксистом на француз ском, а не испанском, и на языке знаков и телепатии, я приехал в тот высокий билдинг у Малекона и Трибуны антиимпериалиста[69], где собирался выпивать два дня в компании хозяина квартиры Эмилио и потом улететь в Канкун.

Мне нравился мой приют с патетическим видом на Атлантику и старую Гавану. И я считал, что есть резон заснуть здесь и проснуться под первую часть «Лунной сонаты» или что-то, что иной раз наигрывают соседи, живущие в этом же небоскребе музыканты из Buena Vista Social Club.

На лоджии Эмилио стояли кованые стульчики и стол. По словам хозяина, до меня здесь сидели аж Сезария Эвора и Боно и так же, как я, пили утренний кофе, вспоминали об ушедшей эпохе и спрашивали: «А далеко ли от вас до Флориды?»

Все в доме Эмилио напоминало о другой эпохе – и белые фарфоровые китайские богини Ост-Индской компании, и большие французские вазы из толстого фиолетового стекла, и старые американские жалюзи, сквозь которые так мягко стелился свет. В тот раз я обратил внимание, что на столе в гостиной лежит книга Arte antiguo de Mexico[70] Пола Вестхейма, изданная в Мехико в 1950 году.

– Что это ты – тоже собрался на Юкатан? – спросил я Эмилио, кивнув на раскрытые страницы.

– Толик временами перечитывает ее и просматривает фотографии майянских древностей. Впрочем, ты сам сможешь его обо всем расспросить.

Действительно, буквально минут через десять загудел лифт и у зарешеченной двери появился одутловатый лысый человек в очках с приличной диоптрией. Эмилио ему показал устроенный к Рождеству крошечный вертеп, вокруг которого разложил старые номера советского дайджеста «Спутник» на испанском языке и сувениры Олимпиады-80.

– Надеюсь, что все, кого я знал, давно уже умерли, – сказал Толик.

Мы выпили рома, и потекла беседа, для которой и был создан тот самый «кофейный» балкон. Интересуясь подробностями жизни гостя Эмилио, я, видимо, затронул какие-то тонкие струны его души, и он решил выговориться.

Нырнув в море рома, Толик пересказывал мне историю Изменителя. Я заслушался. Но, честно говоря, не поверил совсем. Я думал, ему просто взбрело в голову выдумать причудливый сюжет. Но Толик был серьезен и даже сказал:

– Хорошо, это ваше право. Вы можете убрать Изменитель из истории, в сущности, она не сильно пострадает. Просто вы не поймете всей той глубины, которую эта штука способна открыть. Ведь она кое-что значит.

– Красивая придумка, – сказал я, ёрничая. – Но если штука способна изменить ход событий, значит, она способна изменить и нас?

– Мы сами несем ответственность за себя, и переложить вину не удастся, – пояснил Толик. – Я и сам до конца многое не могу понять. Тут куча вопросов. И они естественны: ведь аппарат особого свойства. Он совсем даже не то, что можно о нем рассказать. И потому я и решил все это выложить, понимая, что вы не поверите мне на слово. Но зато хоть кто-то будет теперь все это знать. Единственное, о чем я прошу, – если вы в это не верите, а это хорошо, поклянитесь, что никогда об этом никому не расскажете.

Так как эта беседа была частью нашей философской пьянки на балконе, я поклялся не задумываясь, и мои заверения успокоили Толика. Но, произнося клятву, я сразу решил, что нарушу ее.

Возбужденный всей нашей беседой и той степенью откровенности, которая возможна только у русских, Толик вдруг подытожил:

– Я очень взволнован. У меня просто комок в горле. Я понимаю, что бо́льшую часть жизни прожил неправильно. И теперь мне хочется за все с собой рассчитаться. Ведь, может статься, другого случая не будет. А по-испански мне уже некому тут откровенничать. Я-то ведь рассказал вам все, что когда-то было моей жизнью. Но она кончилась и вряд ли начнется снова. Есть лишь один урок, который мне преподала вся эта свистопляска: не стоит умирать лежа и пусть будет больше эмоций, чем логики.

Такова была его философия.

Мне захотелось спросить его о судьбе Кармен, но сама атмосфера беседы уже этого не позволяла. Мне нравилось молчать и потягивать ром. Бодрящий ветер Атлантики тормозил наше опьянение. А дело было уже к ночи, стало совсем прохладно, и над океаном возникли кудри надвигающегося шторма.

Эмилио сообщил, что по радио передали: идет шквал, и советовал не засиживаться в лоджии.

Да, с океана надвигалась буря, и скоро дождь стал лить сплошной стеной – так сильно, что все потонуло в потоках воды.