Работа сочетает хронологический нарратив с анализом политики, культуры и морали, характерным для просветительской историографии. Том 7. Эпоха нестабильности. Этот период стал прологом к масштабному кризису, поставившему под угрозу существование Римской империи.
© Жан-Батист Кревье, 2025
© Валерий Алексеевич Антонов, перевод, 2025
ISBN 978-5-0065-9131-8 (т. 7)
ISBN 978-5-0065-8411-2
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Консулы: Кв. Сосий Фалькон и Г. Юлий Эруций Клар.
945 год от основания Рима. 193 год от Р.Х.
После смерти Коммода первой заботой убийц стало обеспечение собственной безопасности путем возведения на престол преемника, обязанного им властью. Их выбор пал на Пертинакса, который из низшего сословия благодаря своим заслугам и покровительству Марка Аврелия поднялся так высоко, что над ним уже не было никого, кроме самого трона. Мудрый император даровал ему консульство, а затем последовательно доверял управление различными провинциями и военное командование.
Долгое время он оставался сенатором и даже консуляром, ни разу не побывав в сенате: должности, которые он занимал, непрерывно удерживали его вдали от Рима, и он стал консулом, даже не ступив в столицу. Впервые он вошел в сенат уже при Коммоде, но вскоре ненависть и зависть Перенниса навлекли на него, как мы видели, опалу и трехлетнее изгнание. После падения этого министра Пертинакс вновь обрел милость. Низкое происхождение могло даже рекомендовать его Коммоду. Достоверно то, что после возвращения он неизменно занимал видные посты: командовал легионами в Британии, затем стал префектом анноны, после – проконсулом Африки и, наконец, во второй раз консулом и префектом Рима. Эту последнюю должность он исполнял, когда Коммод погиб.
Слава Пертинакса соответствовала, если не превосходила, блеск его титулов. Он одинаково успешно проявлял себя как на военном, так и на гражданском поприще. Храбрый и искусный воин, он наводил ужас на варваров, одновременно поддерживая строгую дисциплину среди мятежных и буйных войск. Управляя Римом, он проявлял столько мягкости, приветливости и доброты, что снискал всеобщую любовь. Скромный и непритязательный до того, что даже тогда признавал своим покровителем Лоллиана Авита [1], которому он уже как минимум не уступал, но которого по-прежнему благодарно чтил как первого благодетеля своей карьеры; враг роскоши, приверженец бережливости – история упрекает его лишь в излишней скупости и привычке обещать больше, чем он намеревался выполнить, расплачиваясь красивыми словами с теми, кого не мог удовлетворить делом.
Таким образом, никто не был более достоин империи, чем Пертинакс, и заговорщики оказывали себе величайшую честь, возводя его на трон. Если верить Капитолину и Юлиану Отступнику, он был осведомлен об их заговоре против жизни Коммода. Дион и Геродиан придерживаются противоположного мнения, и их точка зрения более вероятна, учитывая краткий промежуток между замыслом и исполнением.
Как только Коммод испустил дух от руки Нарцисса, Лет и Элект, понимая необходимость поспешить, явились к Пертинаксу, раскрыли ему суть дела и предложили занять опустевший престол. По словам Геродиана, Пертинакс, увидев их входящими в его покои, мгновенно решил, что они пришли убить его по приказу Коммода, и опередил их, заявив, что давно ожидал участи, постигшей других друзей Марка Аврелия, и каждую ночь считал последней в своей жизни; что они могут исполнять приказ. Когда же они изложили свое предложение, он заколебался, соглашаться ли, но лишь до тех пор, пока не удостоверился в смерти Коммода. Он послал доверенного человека осмотреть тело и, получив подтверждение слов префекта претория и камергера, позволил Лету сопроводить себя в лагерь преторианцев.
Однако он не без оснований опасался, что воины, любившие Коммода, не встретят его благосклонно. Чтобы склонить их к решению, он заручился поддержкой народа. Была глубокая ночь, и по его приказу несколько приближенных разошлись по городу, громко возвещая на улицах о смерти Коммода и о том, что Пертинакс направляется в лагерь, чтобы принять власть.
Эта весть вызвала необычайное волнение в Риме. Люди в спешке вставали, выходили из домов, поздравляли друг друга, особенно знатные и богатые, радуясь избавлению от жестокого и невыносимого гнета. Одни бежали в храмы воздать благодарность богам. Большинство же толпилось вокруг лагеря, чтобы оказать давление на солдат, полагая, что суровое правление, какое сулило имя Пертинакса, будет им менее по душе, чем безнаказанность, которой потворствовал Коммод.
Однако Пертинакс и Лет прибывают в лагерь: и последний, пользуясь властью, данной ему должностью префекта претория, созвав солдат, начал с того, что сообщил им о смерти Коммода, но скрыв ужасные обстоятельства этого события, представив его смерть как результат внезапного апоплексического удара; после чего добавил: «Чтобы занять место императора, которого у вас отняла смерть, римский народ и я предлагаем вам человека почтенного возраста (Пертинаксу тогда было шестьдесят шесть лет), безупречных нравов, доказанной храбрости на войне. Ваша удача дарует вам не просто императора, а отца. Вы знаете: его возвышение будет радостью не только для вас; оно принесет ликование легионам на границах, которые все были свидетелями его подвигов. Нам больше не придется покупать мир у варваров за деньги, и опыт того, что они от него претерпели, будет сдерживать их страхом».
Затем Пертинакс взял слово и пообещал преторианцам по двенадцать тысяч сестерциев [2] на человека. Эта щедрость, уважение, которое они не могли не испытывать к говорящему, почтение к Лету как к их командиру – который, при всей своей порочности, тем не менее, видимо, обладал умом и силой – всё это склоняло солдат принять предложение. Однако одно замечание Пертинакса им не понравилось. Он сказал, что при прежнем правлении распространилось много злоупотреблений, но с их помощью он надеется их исправить. Преторианцы восприняли эти слова как прямую угрозу, поскольку знали, что Коммод даровал им множество привилегий, нарушавших установленный порядок. Поэтому они заколебались и хранили молчание. Народ, толпами ворвавшийся в лагерь, задал тон. С самыми горячими выражениями радости он провозгласил Пертинакса Августом, и преторианцы последовали его примеру – скорее из приличия и вынужденно, чем по искреннему расположению.
Из лагеря Пертинакс отправился в сенат, собравшийся ещё затемно. Он явился без каких-либо знаков императорского достоинства, как бы ожидая, что сенат решит его судьбу. Эта скромность была уместна и соответствовала истинным принципам древнего правления. Но, кроме того, за ней скрывалось тайное беспокойство, мучившее Пертинакса. Он боялся, что солдаты сохраняют привязанность к Коммоду; он опасался, что сенат будет презирать его за низкое происхождение. Он даже заявил, что, будучи избранным императором войсками, он охотно отказывается от блеска верховной власти, слишком тяжёлой для человека его положения и слишком трудной в данных обстоятельствах; и предложил сначала Помпеяну, зятю Марка Аврелия, затем Ацилию Глабриону, самому знатному из патрициев, занять место, которое подходило бы им больше, чем ему. Но это заявление и предложение запоздали. Пертинакс уже сделал первый и самый важный шаг, заручившись поддержкой солдат, а сенат был слишком мудр, чтобы вступать в конфликт с военными. Глабрион взял слово и сказал Пертинаксу: «Если вы считаете меня достойным империи, я уступаю её вам; и все мы, сенаторы, единогласно даруем вам все почести и все права верховной власти». Сенат аплодировал. Пертинакс был провозглашён Августом единогласно, а Коммод – врагом народа; и именно к этому моменту относятся те приветственные возгласы, о которых я уже упоминал, направленные против памяти несчастного принца. Его преемнику были дарованы все титулы императорской власти разом, вплоть до звания Отца отечества, которое императоры обычно получали лишь спустя некоторое время; и он сам пожелал добавить к ним титул Принцепса сената, почти забытый и вышедший из употребления, – титул народный, напоминавший об идеалах древней республики. Сенат также хотел почтить супругу Пертинакса, Флавию Тициану, именем Августы, а его сына – именем Цезаря. Пертинакс отказался от почестей для жены; что касается сына, он заявил, что хочет подождать, пока тот достигнет зрелого возраста и докажет достойные добродетели.
Только после этих предварительных действий, в которых можно увидеть все формальности избрания, Пертинакс взошёл на императорский трон, как бы уступая единодушному желанию сената. Он выразил благодарность сенату, хотя и дал понять, насколько страшится трудностей высокого положения, на которое его возвели. Он обещал правление, соответствующее законам, направляемое советами сената и более близкое к аристократии, чем к монархии. Наконец, он выразил признательность Лету, виновнику смерти Коммода – ибо больше не было причин скрывать это – и дружбе которого был обязан императорской властью.
Лет, во многих отношениях, безусловно, не заслуживал публичных похвал в сенате; и Квинт Сосий Фалькон, вступавший в должность консула в тот же день, 1 января, честолюбивый молодой человек с далеко идущими замыслами, увидел в этой похвале возможность настроить умы против Пертинакса. «Можно судить, – смело сказал он, – каким императором вы будете, если прославляете министров, повинных в преступлениях Коммода». Пертинакс сохранил самообладание и лишь ответил: «Консул, вы молоды и не знаете, что значит необходимость повиноваться. Они исполняли приказы против своей воли, но при первом удобном случае показали свои истинные чувства».
Если Пертинакс говорил искренне, то он плохо знал Лета и приписывал ему более благородные и чистые мотивы, чем те, что двигали им на самом деле. Впрочем, видно, что убийство Коммода было всеобщим одобрено. Никто среди язычников не сомневался, что убить тирана дозволено и даже похвально. Лишь кротость Евангелия имеет честь отвергать это учение, ставящее под угрозу жизнь даже лучших правителей.
Так завершилось заседание сената, после которого новый император отправился на Капитолий, вознести молитвы, а затем с торжеством был проведён в императорский дворец. Вечером он пригласил магистратов и первых лиц сената отужинать с ним, возобновив обычай, прерванный Коммодом: и во время трапезы он проявил мягкую весёлость и простоту, которые расположили к нему гостей и делали нового принца особенно приятным в сравнении с надменностью и презрением его предшественника.
Сенат и народ пребывали в радости и строили самые счастливые предзнаменования относительно правления мудрого и умеренного императора. Но не так было с преторианцами, которым нравилась распущенность и которые благодаря тирании Коммода, чьими орудиями они были, возвышались над головами своих сограждан. Они не сомневались, что намерением Пертинакса было восстановить среди них порядок и держать их в повиновении.
В первый же день он дал пароль трибуну: «Несем службу», давая понять, что в прошлом дисциплина в их рядах соблюдалась так плохо, что им требовалось новое обучение. Он запретил им обижать простой народ и бить любого, кто приближался к его особе. Недовольные этими начинаниями и обеспокоенные будущим, преторианцы стали сожалеть о Коммоде и вздыхали, видя, как низвергают его статуи.
Уже 3 января, в день, когда ежегодно приносились публичные обеты за процветание императоров, они попытались изменить положение дел: похитили знатного сенатора по имени Триарий Матерн Ласкивий, чтобы доставить его в лагерь и провозгласить императором. Однако Триарий не был соучастником их замысла: он сопротивлялся, вырвался из их рук почти нагой и, явившись во дворец к Пертинаксу, затем удалился в свое поместье.
Пертинакс понял, что ему крайне необходимо осторожно обращаться с войсками, способными на такие бесчинства, и принялся их ублажать. Он подтвердил все привилегии и дары, которые Коммод им пожаловал, и принял эффективные меры, чтобы быстро выполнить обещанные им щедрые выплаты. В казне он нашел лишь один миллион [3] сестерциев. Его выходом стала распродажа всего безумного роскошества предшественника. Так, он выставил на продажу статуи и картины из дворца, великолепную мебель, золотую и серебряную посуду, украшенную драгоценными камнями, лошадей, рабов, предназначенных для разврата, и всё, что служило Коммоду в его битвах с гладиаторами или в управлении колесницами.
История особо отмечает повозки, изготовленные с необычайной заботой о комфорте: одни – с подвижными сиденьями, которые можно было поворачивать по желанию, чтобы избежать солнца или поймать прохладный ветер; другие – измерявшие пройденный путь и отмечавшие время. Вырученных средств хватило Пертинаксу, чтобы выплатить преторианцам по двенадцать тысяч [4] сестерциев каждому, а простым гражданам – по четыреста [5].
Кроме этой главной выгоды от столь ценного аукциона, он преследовал и другую цель: ему было приятно всё больше дискредитировать память о Коммоде, выставляя на всеобщее обозрение доказательства чудовищного безумия этого принцепса. Лет отлично послужил ему в этом замысле. Он разыскал всех недостойных служителей удовольствий Коммода, приказал выставить их имена, которые сами по себе говорили о позоре, и в приговорах, вынесенных против них, позаботился указать суммы их конфискованного имущества – часто превышавшие состояние самых богатых сенаторов, которых Коммод казнил, чтобы завладеть их богатствами.
Он предпринял еще один эффектный шаг, служивший той же цели, но в ином роде. Послы одного варварского народа прибыли в Рим, чтобы получить дань, которую Коммод платил их вождям за мир, и еще не покинули пределы империи, когда произошел переворот. Лет велел их нагнать и потребовал назад выданное золото. «Несите в вашу землю весть о перемене, свидетелями которой вы стали, – сказал он. – Скажите тем, кто вас послал, что теперь империей правит Пертинакс». Разница между двумя правлениями не могла быть показана яснее, чем этим высокомерием по отношению к народам, которым прежде платили дань. И эффект не заставил себя ждать: варвары сдержались из страха перед одним лишь именем Пертинакса.
Уважение к его добродетели было всеобщим. Когда в провинции пришла весть о смерти Коммода и избрании Пертинакса, люди не сразу поверили. Они боялись, что это ловушка Коммода, чтобы получить повод для новых жестокостей и грабежей. В этой неопределенности многие наместники решили дождаться подтверждения и даже велели заключить гонцов в тюрьму, уверенные, что если весть правдива, Пертинакс легко простит им ошибку, совершенную без злого умысла. Союзные Риму народы также высоко его ценили. Его возвышение наполнило их радостью, и они поспешили отправить послов поздравить сенат и римский народ.
Благодаря мерам, принятым новым императором для успокоения преторианцев, он некоторое время наслаждался спокойствием и за это короткое время проявил все добродетели великого и мудрого правителя.
Я уже упоминал о его скромности в отношении своей семьи. Он ничего не сделал для родных, кроме назначения Флавия Сульпициана, своего тестя, префектом города вместо себя. Но, по мнению Диона, этот сенатор был достоин должности, даже если бы не приходился императору родственником.
Как я говорил, он отказал жене в титуле Августы, а сыну – в титуле Цезаря. У него было более чем достаточно причин не возвеличивать супругу, которая сама не заботилась о своей чести и открыто состояла в связи с музыкантом. Что касается сына, то, похоже, лишь скромность повлияла на его решение. Сын был еще очень молод, и отец боялся, что детская простота слишком легко может быть испорчена ядом величия. Он не поселил его во дворце и, объявив его эмансипированным (как и свою дочь), разделил между ними всё свое личное имущество, поселив их в доме их деда по материнской линии – префекта города. Оттуда сын императора ходил в общественные школы, ничем не выделяясь среди сверстников. Пертинакс виделся с ним редко и всегда просто, как добрый отец семейства.
Он сохранял ту же скромность – насколько позволял его статус – и в личных делах. Далекий от забвения в столь высоком положении, он охотно вспоминал о своем прежнем состоянии и часто приглашал к столу Валериана, своего бывшего коллегу по преподаванию грамматики. Он был доступен для всех, выслушивал каждого и отвечал с добротой. Он жил в дружеском общении с сенаторами и в обычных беседах обращался с ними почти как с равными. Будучи усердным сенатором (никогда не пропускавшим заседаний), он относился к собранию с уважением. Он оказывал большие почести Помпеяну и Глабриону – возможно, менее рассудительный принцепс усмотрел бы в них угрозу. Он запретил ставить свое имя на каких-либо предметах или зданиях, которыми пользовался как император. По его убеждению, всё это принадлежало не ему, а империи.
При Пертинаксе расходы на императорский стол, которые при Коммоде были огромными, были сокращены и приведены в соответствие с принципами разумной умеренности. Он часто приглашал к столу сенаторов, а тем, кто не приходил, посылал блюда со своего стола – не как деликатесы, а как знак внимания. Простота этих подношений вызывала насмешки у богачей и любителей роскоши, но те из нас, говорит Дион, кто ценил добродетель выше излишеств, принимали их с радостью и восхищением.
Капитолин разделял мнение тех поклонников пышности, которых осуждает Дион. Он обвиняет Пертинакса в жадности и среди прочего приводит в пример посылки половины каплуна или куска жаркого. Конечно, такая простота не бросается в глаза, и этот император, сократив вдруг наполовину расходы своего двора, устранил пустую помпезность, которая нравится лишь тщеславным. Но стоит сравнить этот ложный блеск с реальными благами, которые приносит разумная экономия. За правление, длившееся менее трех месяцев, Пертинакс выплатил долги, сделанные при вступлении на престол, обеспечил вознаграждения за военную службу, создал фонды для общественных работ, нашел средства для ремонта дорог, погасил старые государственные долги – словом, наполнил императорскую казну, опустошенную его предшественником, и привел ее в соответствие с необходимыми расходами. Такое управление заслуживает высшей похвалы и свидетельствует о правителе, который знает свой долг и понимает истинное величие.
Среди благ, которые Рим получил благодаря бережливости Пертинакса, следует отметить и сокращение роскоши среди частных лиц, которым стало стыдно не следовать примеру принцепса. Отсюда проистекала общественная польза – снижение цен на продукты, которые, перестав скупаться расточителями, для которых ничто не было слишком дорого, стали доступны обычным гражданам.
Важно отметить, что огромные суммы, которые потребовались Пертинаксу для решения всех перечисленных задач, не были плодом несправедливости или тиранической жадности. Вместо того чтобы поощрять доносчиков, он сурово наказал тех, кто занимался этим гнусным ремеслом при прежних правителях. Он отменил обвинения в оскорблении величества, заявил, что не примет завещательных даров от тех, у кого есть законные наследники, и что, в отличие от своего предшественника, который захватывал наследства под любым предлогом, он не станет претендовать ни на одно из них, если не будет призван к наследованию по всем формальностям закона. Он добавил примечательные слова: «Лучше и справедливее оставить государство бедным, чем обогащать его грабежом и ненавистными методами». Правда, Пертинакс, вопреки своему поспешному обещанию, был вынужден взыскать некоторые подати, от которых Коммод освободил население. Но благое использование этих средств и необходимость служат ему оправданием. Эти подати, вероятно, были старыми и установленными давним обычаем, поскольку что касается новых пошлин, введенных тиранией сборщиков, Геродиан утверждает, что Пертинакс их отменил, не желая стеснять свободу торговли.
Он задумался об увеличении доходов государства не путем увеличения налогов, а путем освоения многих заброшенных земель как в провинциях, так и в самой Италии. Он отдавал все такие земли, даже те, что входили в императорский домен, любому, кто брался их обрабатывать, и чтобы облегчить это дело, предоставлял новым владельцам десятилетнюю налоговую льготу, понимая, что если его замысел удастся, государство впоследствии с лихвой вернет то, что сейчас казалось потерей.
Ревнитель справедливости и законов, он часто лично вершил суд. Он восстановил память тех, кто пострадал от несправедливых приговоров при Коммоде, а если они были еще живы, вернул их из изгнания. Он возвратил им или их наследникам конфискованное имущество, и мне трудно поверить, основываясь лишь на свидетельстве Капитолина, что он заставил их покупать эту справедливость. Как уже сказано, он наказал доносчиков: если это были рабы, их казнили через распятие. Он вернул хозяевам рабов, сбежавших из частных домов на императорскую службу. Он обуздал своеволие дворцовых вольноотпущенников, которые при прежнем правлении распоряжались всем с тиранической властью, и отнял у них огромные богатства, нажитые скупкой имущества осужденных Коммодом за бесценок.
Его старые знакомые, граждане его родного города Альба-Помпея, устремились в Рим, едва узнав о его восшествии на престол, в жадном ожидании щедрот. Их надежды обманулись: Пертинакс не счел нужным тратить государственные доходы на обогащение тех, к кому его привязывали личные связи.
Своим безупречным во всех отношениях правлением он возрождал счастливые времена Марка Аврелия, и, даруя всем блага справедливого и умеренного правления, вдвойне радовал тех, кто видел в нем мудрого государя, память о котором была им бесконечно дорога.
Но среди всеобщего довольства две группы, чьи наглость и жадность процветали при Коммоде за счет народных бедствий, – преторианцы и старая придворная камарилья – были страшно раздражены против Пертинакса и поклялись погубить реформатора, обуздавшего их несправедливые аппетиты. Пертинакс еще не сместил никого из тех, кому его предшественник доверил часть управления, но они знали, что он ждет 21 апреля [6], годовщины основания Рима, как дня обновления, когда он полностью изменит состав двора. Они решили не дать ему этого времени, и несколько вольноотпущенников задумали убить его в бане. Но этот слишком рискованный план был оставлен, и префект претория Лет взял на себя организацию заговора, избрав другие средства.
Этот офицер, возведший Пертинакса на трон, вскоре раскаялся в этом. Он надеялся править под именем государя, обязанного ему верховной властью, но увидел, что Пертинакс не только правит самостоятельно, но и мало с ним советуется, не дает ему влияния и часто упрекает в неблагоразумии и ошибочных суждениях. Будучи тираном по натуре, убившим Коммода лишь из личных интересов и выбравшим добродетельного преемника лишь для придания своему злодеянию видимости заботы об общественном благе, он, обманутый в своих честолюбивых расчетах, решил разрушить свое же творение новым, еще более тяжким преступлением. Он нашел своих солдат вполне готовыми поддержать его ярость и старался разжечь в них этот дух мятежа. Он составил план и решил возвести на престол Сосия Фалькона, о чьей дерзости я уже упоминал и чье знатное происхождение и богатство, казалось, делали достойным первого места.
Лет выждал момент, когда Пертинакс отправился на побережье (вероятно, в Остию), чтобы отдать распоряжения о снабжении города, к которому он относился с большим вниманием. Префект претория рассчитывал воспользоваться этим отсутствием, чтобы привести Фалькона в лагерь преторианцев. Пертинакс был предупрежден и, поспешно вернувшись, сорвал заговор, прежде чем тот созрел. Он пожаловался в сенате на неверность солдат, которым, несмотря на истощение казны, сделал щедрые подарки. Фалькона обвинили, и он был бы осужден сенаторами, если бы Пертинакс не воспротивился этому. «Нет, – воскликнул он, – я не потерплю, чтобы при моем правлении был казнен сенатор, даже виновный». Некоторые утверждали, что Фалькон не знал о заговоре в его пользу, но это маловероятно, и слова Пертинакса явно предполагают обратное. Достоверно то, что впоследствии он жил, пользуясь своим состоянием, и умер спокойно, оставив сына наследником. Еще удивительнее, что Лет сохранил свою должность: видимо, он так хорошо скрывал свою игру, что Пертинакс либо не подозревал его, либо не считал возможным доказать его вину. Безнаказанность не образумила предателя, и он использовал оставленную ему власть, чтобы продвигать свой преступный замысел и все больше разжигать ненависть солдат под ложной маской рвения.
Капитолин вплетает в свой рассказ запутанную историю раба, выдававшего себя за сына Фабии, дочери Марка Аврелия, и претендовавшего на права наследования императорского дома. Его разоблачили, высекли и вернули хозяину. Лет воспользовался этим предлогом, чтобы расправиться с несколькими солдатами, казненными как сообщники безумных замыслов этого негодяя. Его целью было довести возмущение преторианцев до предела, ибо они видели, как из-за показаний раба проливается кровь их товарищей.
Этот черный замысел удался. Внезапно триста [7] самых буйных преторианцев вышли из лагеря, прошли через город средь бела дня и направились к императорскому дворцу с обнаженными мечами. Они, должно быть, были уверены, что не встретят сопротивления ни со стороны охраны, ни со стороны дворцовых служащих, иначе их предприятие было бы столь же безумным, сколь преступным, и не имело бы ни малейшего шанса на успех. Пертинакс, предупрежденный об их приближении, послал им навстречу Лета – так плохо он был осведомлен о кознях этого предателя. Лет, зачинщик заговора, но не желавший открываться, пока не будет уверен в успехе, избежал встречи с солдатами и удалился к себе домой. Убийцы прибыли и нашли все двери открытыми, все проходы свободными. Стража пропускала их, вольноотпущенники и камергеры не только не сопротивлялись, но еще и подстрекали их ярость.
В этой крайней опасности многие советовали Пертинаксу спастись бегством, и Дион утверждает, что это было легко: если бы император избежал первого натиска солдат, он нашел бы в любви народа защиту и опору. Но Пертинакс слишком полагался на свое мужество: он верил, что в сердцах преторианцев еще не совсем угасла верность и что вид императора образумит их. Он смело вышел к ним с гордым видом и сначала мог радоваться своей отваге, ибо его стали слушать. «Как! – сказал он. – Вы, чья обязанность – защищать своих государей и ограждать их от внешних опасностей, вы сами становитесь их убийцами! На что вы жалуетесь? Хотите отомстить за смерть Коммода? Я невиновен в ней. Впрочем, все, что вы вправе ожидать от хорошего и мудрого императора, я готов вам дать».
Эти немногие слова, произнесенные с достоинством, произвели впечатление: большинство уже опускало глаза и вкладывало мечи в ножны. Но один из них, то ли по происхождению, то ли по характеру более свирепый и неукротимый, чем остальные, упрекнул их в этом раскаянии как в слабости и, подкрепляя слова делом, первым нанес императору удар копьем. Это пробудило в сердцах его товарищей дремлющую ярость. Они приготовились последовать его примеру, и Пертинакс, видя, что спасения нет, закрыл голову тогой, призвал Юпитера Мстителя и позволил пронзить себя, не оказывая бесполезного сопротивления. Лишь один человек остался верен ему в этот роковой час – камергер Элект, один из убийц Коммода, который, полный мужества, сражался с убийцами, ранил нескольких и был убит рядом со своим господином.
Преторианцы отрубили голову Пертинаксу и, насадив её на копьё, пронесли этот ужасный трофей по городу в свой лагерь.
Это роковое событие произошло 28 марта 193 года от Р. Х. Пертинакс родился 1 августа 126 года; таким образом, он погиб в возрасте шестидесяти шести лет и почти восьми месяцев, не процарствовав и трёх полных месяцев. Он оставил сына и дочь, которые жили в частном положении, и никто никогда не приписывал им – да и они сами не предъявляли – никаких прав на престол. Это одно из многих доказательств того, что империя у римлян отнюдь не была наследственной.
Дион утверждает, что этот император навлёк на себя печальную катастрофу из-за чрезмерной поспешности в реформировании государства и из-за того, что, несмотря на свой опыт в делах, не понимал: политическая мудрость требует не нападать сразу на все злоупотребления, а медленно уничтожать их по частям, одно за другим. Возможно, это рассуждение обоснованно; но, быть может, нам также позволено сказать, что судить по исходу легко и что люди обычно изобретательны в поисках причин несчастий уже после того, как они случились.
Несомненно, Пертинакс был одним из величайших государей, когда-либо занимавших трон Цезарей, хотя кратковременность его правления не позволила ему в полной мере раскрыть свои таланты. Сенат и народ получили возможность выразить свои чувства к нему при правлении Севера, и они воздали ему совершенную хвалу в искренних возгласах, правдивость которых подтверждается фактами. «При Пертинаксе, – восклицали они наперебой, – мы жили без тревог, не зная страха. Он был для нас добрым отцом, отцом сената, отцом всех честных людей». Сам император Север произнёс надгробную речь в его честь; и вот, согласно фрагменту Диона, который, видимо, взят из этой речи, картина, которую он нарисовал о Пертинаксе:
«Воинская доблесть легко вырождается в жестокость, а политическая мудрость – в слабость. Пертинакс соединял в себе обе эти добродетели без примеси пороков, которые их часто сопровождают; мудро смелый против внешних врагов и мятежников, умеренный и справедливый к гражданам и покровитель добрых. Его добродетель не поколебалась на вершине величия; и, с достоинством и без напыщенности поддерживая величие верховного сана, он никогда не бесчестил его низостью, никогда не делал ненавистным гордыней. Суровый без мрачности, мягкий без слабости, осмотрительный без коварства, справедливый без мелочных препирательств, бережливый без скупости, великодушный без высокомерия».
Эта похвала не оставляет желать ничего лучшего; но мы должны помнить, что взяли её из панегирика, и в двух уже упомянутых пунктах она требует некоторых оговорок. Так, трудно полностью очистить Пертинакса от упрёка в скупости, который Капитолин подкрепляет подробными деталями. Этот писатель утверждает, что Пертинакс, проявляя честность и бескорыстие при жизни Марка Аврелия, изменил своё поведение после смерти этого добродетельного принца и выказал любовь к деньгам; что он внезапно разбогател – признак сомнительного состояния; что расширил свои владения за счёт соседей, которых разорил ростовщичеством; что, будучи военачальником, продавал воинские чины; наконец, что занимался – и как частное лицо, и даже как император – грязными сделками, более достойными его первоначального положения, чем того, на которое вознёс его заслуги. Кажется, такое свидетельство должно перевешивать авторитет Геродиана, который лишь в общих чертах говорит, что Пертинакс жил в бедности при Коммоде и что именно бедность обеспечила его безопасность.
Во-вторых, его упрекали в том, что он был более щедр на слова, чем на дела, и более склонен подстраивать свою речь под требования момента, чем руководствоваться строгой откровенностью. Этот недостаток, отмеченный Капитолином, мог ввести в заблуждение даже самого историка, который серьёзно утверждает, будто Пертинакс страшился императорского достоинства, носил его знаки с каким-то трепетом и ужасом и намеревался отречься, как только сможет сделать это без опасности. Однако то, как Пертинакс принял власть, не даёт оснований думать, что её бремя было ему в тягость: скорее, в этом видно желание и рвение. Эти демонстрации страха и стремления вернуться к частной жизни были, без сомнения, у него, как и у Августа, лишь скромной риторикой, призванной возвеличить того, кто её использовал.
Его нравы были не более строгими, чем у его жены, и история упоминает некую Корнифицию, которую он страстно любил – в ущерб своей репутации.
Несмотря на эти пятна в его жизни, Пертинакс заслужил великие похвалы и стал последним в цепи добрых принцепсов, начавшейся с Веспасиана и прерванной лишь Домицианом и Коммодом. Мы не найдём более государя, достойного этого звания, вплоть до Александра Севера.
Я не должен завершать рассказ о Пертинаксе, не воздав ему чести за прекрасное свидетельство, которое ему оказал своим поведением Помпеян, зять Марка Аврелия, – Помпеян, честь сената и Катон своего века. Этот знаменитый сенатор, не вынося зрелища ужасных злодеяний своего шурина Коммода, удалился из Рима под предлогом нездоровья. Он вернулся, как только узнал, что речь идёт о возведении Пертинакса на трон, и оставался в городе всё время его правления – слишком короткого для счастья империи. Когда Пертинакса не стало, недуги Помпеяна возобновились, и его больше не видели в Риме.
Помпеян почти не упоминается далее в истории, где он играет самую прекрасную роль среди всех частных лиц своего времени. Избранный Марком Аврелием в зятья за свою добродетель, великий воин, великий человек, автор мудрейших советов, пока Коммод удостаивал его советами, не причастный ни к преступлениям этого императора, ни к заговорам против него, и столь чуткий к узам родства, что пролил слёзы при смерти принцепса, под властью которого его собственная жизнь не была безопасна ни на мгновение.
Примечания:
[1] Этот сенатор упоминается Виктором Лоллием Гентианом; однако очевидно, что это тот же человек, которого Капитолин в «Жизни Пертинакса» (I) называет Лоллианом Авитом.
[2] Полторы тысячи ливров.
[3] Сто двадцать пять тысяч ливров.
[4] Полторы тысячи ливров.
[5] Пятьдесят ливров.
[6] Некоторые относят основание Рима к 20 апреля. Это расхождение здесь не имеет значения.
[7] Дион упоминает лишь двести.
КОНСУЛЫ: КВ. СОЗИЙ ФАЛЬКОН И Г. ЮЛИЙ ЭРУЦИЙ КЛАР. 945 ГОД ОТ ОСНОВАНИЯ РИМА. 193 ГОД ОТ Р.Х.
После смерти Коммода солдаты распоряжались империей как арбитры и господа; после смерти Пертинакса они её продали. Совершённое преступление сделало их робкими: они заперлись в своём лагере, позволив народу и сенату изливать своё негодование или скорбь в горьких, но бессильных жалобах. Сами же они, издеваясь над общественным бедствием, причиной которого были, и думая лишь о том, как обратить его в пользу своей алчности, выставили на стену лагеря тех из своих, у кого был самый громкий голос, чтобы те объявили: империя продаётся тому, кто предложит больше, и кто пообещает им щедрейшие дары.
Среди них находился Флавий Сульпициан, префект города, тесть Пертинакса, до того момента уважаемый сенатор, но в этом случае недостойно себя проявивший. Его зять отправил его в лагерь преторианцев при первых слухах об их мятеже, чтобы попытаться успокоить их. Пока он был в лагере, Пертинакса убили, и Сульпициан не постыдился попытаться завладеть кровавым наследством. Он сделал своё предложение, но вскоре у него появился соперник.
Весть о провозглашении солдат распространилась по городу, вызвав у честных людей ужас. Они считали, что это последняя ступень позора для римского имени – выставить империю Рима на торги, [как вещи, продающиеся на рынке]; и что убийцы любимого и уважаемого императора, вместо того чтобы понести наказание за своё гнусное злодеяние, продают право на престол, словно добычу.
Дидий Юлиан думал иначе. Это был человек знатного происхождения, особенно по материнской линии, поскольку его мать была внучкой знаменитого юриста Сальвия Юлиана, автора Вечного эдикта при Адриане; его отец, Петроний Дидий, происходил из Медиолана [Милана]. Дидий Юлиан воспитывался в доме и под надзором Домиции Луциллы, матери Марка Аврелия. Он последовательно занимал все должности и достиг консульства, которое исполнял вместе с Пертинаксом. Он также сменил его на посту проконсула Африки и занимал другие должности, заслужив некоторую репутацию. Я отмечал, когда представлялся случай, наиболее достойные упоминания его деяния. Жизнь его не обошлась без трудностей. Известно, что он был замешан в обвинении, погубившем его дядю по матери Сальвия Юлиана; однако он вышел из дела с выгодой, так как Коммод, если верить Спартиану, уже пролил столько знатной крови, что пресытился этим и боялся стать слишком ненавистным. Тем не менее Дидий был сослан в Медиолан, откуда родом была его семья – то ли из-за этого дела, то ли по аналогичному поводу; и, согласно Диону, он вполне заслужил изгнание своей беспокойной амбициозностью и жаждой новшеств. Он обладал огромными богатствами и ежедневно приумножал их всеми способами. Дион утверждает, что не раз уличал его в несправедливости на судебных процессах, которые вёл за тех, кого Дидий изводил своими притеснениями. Что касается его нравов, я не вполне уверен, как согласовать совершенно противоположные свидетельства Диона и Геродиана, с одной стороны, и Спартиана – с другой. Первые двое, его современники, обвиняют его в разврате, роскоши, невоздержанности, без малейшего уважения к самым необходимым приличиям. Спартиан же говорит обратное. Он называет клеветой распространявшиеся на этот счёт слухи и уверяет, что стол Дидия был скромен до скаредности. Если бы пришлось выбирать, я охотно присоединился бы к мнению Спартиана. Очевидно, что Дион ненавидел Дидия и с удовольствием его порицает; к тому же излишества расточительной жизни едва ли сочетались бы с теми огромными богатствами, что позволили ему купить империю. Но если этого порока у него и не было, он достоин порицания во многих других отношениях: его нельзя оправдать за легкомыслие, алчность, безрассудную амбициозность, мелкость ума и слабость духа.
Он был за обедом, когда ему сообщили, что солдаты предлагают империю тому, кто лучше их заплатит. Его характер располагал его ухватиться за эту надежду, а жена и дочь подстрекали его. Он выходит и, воодушевлённый ещё двумя офицерами, которых встретил, является к стене лагеря. Там он узнаёт, какую сумму предложил Сульпициан внутри лагеря, и тут же перекрывает его ставку. Соперники, подстёгиваемые азартом, соревнуются, не видя друг друга. Узнавая о взаимных предложениях через гонцов, курсирующих между лагерем и стеной, они взвинчивают цену, пока Сульпициан не пообещал солдатам по двадцать тысяч сестерциев на каждого. Дидий, сделав усилие, мгновенно добавил ещё пять тысяч. Он победил благодаря этой чудовищной ставке, подкрепив её доводом, который внушил солдатам: Сульпициан, будучи тестем Пертинакса, наверняка захочет отомстить за его смерть. Сам же Дидий, напротив, пообещал восстановить память Коммода, вернуть его статуи и оставить преторианцев при их правах – то есть при той же вседозволенности, которую этот император им даровал. На этих условиях его впустили в лагерь и провозгласили Августом. Он вступил во владение империей, совершив положенные в таких случаях жертвоприношения. Затем произнёс благодарственную речь, подтвердив все обещания. Префектами претория он назначил тех, кого сама толпа выбрала голосованием, – Юлия Флавия Гениалиса и Туллия Криспина, – и принял мольбы о пощаде Сульпициана, своего соперника. Действительно, Дидий не причинил ему вреда, кроме лишения должности префекта города, которую передал Корнелию Репентину, своему зятю.
Все, о чем я только что рассказал, произошло в день смерти Пертинакса. К вечеру новый император покинул лагерь, направляясь в сенат, в окружении многочисленного вооруженного эскорта, который шел под звуки труб и с развернутыми знаменами, словно готовясь к битве. Мера предосторожности была нелишней, ибо народное негодование не могло быть ни более справедливым, ни более яростным. Все знали, что сенат согласится на столь порочное во всех отношениях избрание лишь под принуждением; народ же открыто нападал на солдат, так что преторианцам пришлось, пересекая город, прикрывать головы щитами, защищаясь от черепицы, которую бросали с крыш.
Страх, который в таких случаях всегда сильнее действует на тех, кому есть что терять, заставил сенаторов в большом числе явиться на собрание. Дидий открыл заседание речью столь странной, что даже слова Диона, присутствовавшего там, с трудом заставляют в нее поверить. «Я вижу, – сказал он сенату, – что вам нужен предводитель, и я достоин командовать вами более, чем кто-либо. Я привел бы доказательства, если бы вы не знали меня и если бы не мог взывать к вашей совести. Это придало мне смелости явиться сюда с малым отрядом и предстать перед вами в одиночестве, дабы испросить подтверждения того, что даровано мне солдатами». Если он действительно произнес эти слова, то, должно быть, совсем потерял стыд. Ибо, [примечает историк], он называл себя «одиноким», тогда как место собрания было окружено вооруженными людьми, а в самом сенате его охраняли солдаты; он же ссылался на наше знание о нем, которое вызывало в нас лишь страх и ненависть. Тем не менее, он получил желаемый указ. Его причислили к патрицианским семьям; даровали все титулы императорской власти; его супругу Манлию Скантиллу и дочь Дидию Клару удостоили имени Август; после чего он распустил собрание и был отведен преторианцами во дворец.
Здесь наши источники расходятся, что связано с различием в суждениях о Дидии, [как я уже отмечал]. Если верить Диону, этот император на несколько часов счел ужин, приготовленный для Пертинакса, слишком скромным и заменил его роскошным пиром. Он играл в кости, пока тело предшественника еще находилось во дворце, и развлекался комедиями, вызвав гистрионов, в том числе мима Пилада. Спартиан опровергает это повествование, считая его злонамеренной выдумкой врагов Дидия. Он утверждает, что новый принцепс вкушал пищу лишь после погребения Пертинакса; трапеза его была скромной, а ночь он провел не в увеселениях, а в размышлениях о трудностях своего положения. Надо признать, что последняя версия правдоподобнее. Дион, [как я уже отмечал], явно предвзят к Дидию из-за личных конфликтов, тогда как Спартиан, писавший век спустя, не имел причин защищать этого несчастного принцепса. Впрочем, осторожность Дидия в отношении памяти Пертинакса не позволяет поверить, что он оскорбил его в день смерти. Он запретил публично упоминать его имя – ни в хвале, ни в порицании. Страх перед солдатами не допускал похвал; осуждение же могло бы им понравиться – но он воздержался и из уважения к добродетели.
На следующий день после принятия власти сенаторы и всадники явились к Дидию с вынужденными почестями. «Мы притворялись веселыми, – говорит Дион, – но в душе царила скорбь». Народ же не сдерживался: когда Дидий вышел из дворца, толпа осыпала его оскорблениями. Во время жертвоприношения Янусу в сенате люди кричали, моля, чтобы жертвенные знамения оказались дурными, называя его узурпатором и отцеубийцей. Ему безосновательно приписывали участие в убийстве Пертинакса – слух, позже закрепленный некоторыми историками. Дидий пытался успокоить толпу обещаниями денежных раздач, но в ответ слышал: «Мы не хотим их!» Некоторые даже бросали в него камни, что вынудило его приказать страже пустить в ход оружие. Несколько человек погибло, но это лишь усилило ярость народа: толпа славила Пертинакса, проклинала Дидия и солдат.
Однако в сенате Дидий держался мудро и мягко. Он поблагодарил за оказанные почести себе, жене и дочери. Принял титул «Отца Отечества» (предложенный ранее), но отказался от серебряной статуи. При выходе из сената путь к Капитолию ему преградила толпа – пришлось пробиваться силой. Люди вооружились, укрепились в цирке и провели ночь и день без еды и питья, взывая к провинциальным военачальникам, особенно к Песценнию Нигеру (наместнику Сирии). Дидий рассудил верно: не обостряя конфликта, он позволил толпе устать. В итоге голод и жажда заставили людей разойтись, и в городе воцарился покой.
Эти поступки Дидия не дали бы плохого о нем мнения, если бы не порочность его прихода к власти. Она казалась еще отвратительнее оттого, что Пертинакс всегда выделял его, называя «коллегой и преемником» (в консульстве и проконсульстве Африки). События же превратили эти слова в зловещее предзнаменование, когда Дидий унаследовал Пертинаксу на троне.
После бури первых дней Дидий наслаждался недолгим затишьем, которое целиком посвятил попыткам укрепить свою власть. Его первоочередной задачей было удовлетворить преторианцев, и он даже превзошел свои обещания [1]. Вместо двадцати пяти тысяч сестерциев он раздал им по тридцать тысяч каждому. Зная, как дорога им была память Коммода, он позволил им называть его этим именем: восстановил многие обычаи, вернее сказать, злоупотребления, введенные этим принцепсом и отмененные Пертинаксом; наконец, чтобы больше походить на этот недостойный образец, он не постыдился в преклонном возрасте бесчестить себя участием в боях и упражнениях гладиатора – чего не делал даже в молодости.
Чтобы вернуть, если возможно, расположение сената и простых граждан, он напускал на себя крайнюю обходительность: усердно посещал зрелища, льстил сильным, общался с малыми, терпеливо сносил упреки и оскорбления, допускал знатнейших сенаторов к своим играм и к своему столу, который всегда был роскошно сервирован. Но никто не поддавался его низкопоклонным и угодливым ласкам: ибо, как замечает Дион, все, что выходит за границы приличия, даже если само по себе приятно, вызывает подозрения у разумных людей. Таким образом, Дидию не удалось смягчить ненависть сената и народа, которую он вполне заслужил, и своими унижениями он лишь добавил к ней презрение.
Однако не это стало причиной его падения. Он не был побежден или свергнут Нигером, чьей помощи народ в первых порывах отчаяния взывал. Более близкий и грозный враг низложил его прежде, чем он успел утвердиться. Север, командующий легионами Иллирии, объявив себя мстителем за Пертинакса, был провозглашен императором своими войсками и, немедленно двинувшись на Рим, без труда разрушил еще шаткое благополучие Дидия.
Подробности этого переворота относятся к истории правления Севера, который был его виновником. Я ограничусь здесь лишь кратким указанием на то, что в момент опасности Дидий проявил лишь слабость, робость и постоянную нерешительность; и наконец, покинутый преторианцами, которых Север сумел переманить, он был низложен и приговорен сенатом к смерти. Приговор был исполнен трибуном и несколькими солдатами, посланными убить Дидия прямо во дворце, где он скрывался. Этот малодушный и несчастный старик, так дорого заплативший за столь трагический конец, при виде трибуна разразился жалобами, многократно повторяя жалобным голосом: «Какое преступление я совершил? Кого я лишил жизни?» Его тщетные сетования никто не стал слушать; солдаты зарубили его, и тело, с разрешения Севера, было передано его жене и дочери, которые похоронили его в гробнице прадеда. Он погиб в возрасте пятидесяти шести лет (или, по Диону, шестидесяти), процарствовав всего шестьдесят шесть дней. Таким образом, его смерть приходится на первое или второе июня.
Какой бы злосчастной ни была эта смерть, нельзя сказать, что она была не заслужена. Беспрецедентный пример позорного аукциона, послужившего ему путем к власти, наглость солдат, поощряемая не только безнаказанностью, но и наградой, – вот преступления, которые навсегда запятнают память о Дидии. И ничто не искупает его, ибо он не обладал никакими личными качествами, способными внушить к нему уважение.
Примечания:
[1] Напротив, Геродиан утверждает, что Дидий не смог выполнить обещание, данное солдатам, и что их несбывшиеся надежды вызвали у них гнев. Поскольку я нигде не нашел следов такого охлаждения преторианцев к Дидию, я предпочел следовать за Спартианом.
ХРОНИКА ЦАРСТВОВАНИЯ СЕВЕРА.
Кв. Созий Фалькон. – Г. Юлий Эруций Клар. От осн. Рима 945. От Р. Х. 193.
Песценний Нигер провозглашен императором в Антиохии и признан на всем Востоке.
Север провозглашен императором в Иллирии в конце апреля или начале мая, немедленно выступил к Риму.
Дидий убит 2 июня: Север признан в Риме. Он распускает преторианцев и торжественно вступает в Рим. Пышные похороны и апофеоз Пертинакса. Новые преторианцы, число которых стало вчетверо больше прежнего.
Прежде чем отправиться на войну с Нигером, он договаривается с Альбином, командующим в Британии, которого опасался как соперника, и дарует ему титул Цезаря.
Первое столкновение между Нигером и Севером близ Перинфа во Фракии. Нигер объявлен сенатом врагом государства.
Л. Септимий Север Август II. – Д. Клодий Альбин Цезарь II. От осн. Рима 945. От Р. Х. 194.
Битва близ Кизика, где Эмилиан, полководец Нигера, разбит.
Начало осады Византия.
Вторая битва между Никеей и Кием, где Нигер, лично командовавший войсками, побежден Кандидом, полководцем Севера.
Он бежит в Сирию и укрепляет проходы Тавра, что на время задерживает победоносную армию.
После форсирования этого прохода армия Севера вступает в Киликию. Третье и последнее сражение близ Исса, где Нигер окончательно разгромлен.
Он пытается бежать за Евфрат, но схвачен и убит.
Грабежи и жестокости Севера в отношении побежденных.
Скапула Тертулл. – Тиней Клемент. От осн. Рима 946. От Р. Х. 195.
Поход Севера в Месопотамию и соседние земли. Захват Нисибиса, закрепленный за римлянами.
Домиций Декстер II. – Л. Валерий Мессала. Тразея Приск. От осн. Рима 947. От Р. Х. 196.
Взятие Византия после трехлетней осады. Разрыв между Севером и Альбином, провозгласившим себя Августом.
Альбин переправляется в Галлию.
Север, вернувшись с Востока и прибыв в Виминаций на Дунае, объявляет Цезарем своего старшего сына Бассиана, даруя ему имя Марк Аврелий Антонин. Мы называем его Каракаллой.
…Латеран. – … Руфин. От осн. Рима 948. От Р. Х. 197.
Битва между Севером и Альбином близ Лиона 19 февраля. Север побеждает. Альбин кончает с собой или приказывает убить себя рабу.
Север проявляет еще большую жестокость после этой победы, чем после разгрома Нигера.
Его ярость против сената, многие члены которого склонялись к Альбину. Он обожествляет Коммода, называет себя его братом и сыном Марка Аврелия. Двадцать девять или даже сорок один сенатор казнены.
Он возвращается на Восток для войны с парфянами.
Ти. Сатурнин. – Г. Галл. От осн. Рима 949. От Р. Х. 198.
Он вторгается в Парфию, захватывает Вавилон, Селевкию и Ктесифон.
Объявляет Каракаллу Августом, а своего второго сына Гету – Цезарем, также даруя ему имя Антонин. Незначительная война против иудеев.
Около этого же времени Луп покупает мир у меатов в Британии.
П. Корнелий Ануллин II. – М. Ауфидий Фронтон. От осн. Рима 950. От Р. Х. 199.
Город Атра дважды осаждается Севером без успеха.
Ти. Клавдий Север II. – Г. Ауфидий Викторин. От осн. Рима 951. От Р. Х. 200.
Новые жестокости Севера, даже против своих. Смерть Криспа и Латтиса.
Л. Анний Фабиан. – М. Ноний Муциан. От осн. Рима 952. От Р. Х. 201.
Север надевает тогу зрелости на своего старшего сына Каракаллу и назначает его консулом вместе с собой.
Л. Септимий Север III. – М. Аврелий Антонин (Августы). От осн. Рима 953. От Р. Х. 202.
Эдикт о гонениях против Церкви.
Север посещает Египет, объезжая всю страну.
Септимий Гета. – Фульвий Плавтиан II. От осн. Рима 954. От Р. Х. 203.
Первый из этих консулов – брат Севера, второй – его министр.
Север возвращается в Рим и празднует свои победы, возвращение и десятилетие правления великолепными играми и зрелищами.
Он надевает тогу зрелости на своего второго сына Гету Цезаря.
Женит старшего сына на Плавтилле, дочери Плавтиана.
Л. Фабий Септимий Цилон II. … Либон. От осн. Рима 955. От Р. Х. 204.
Извержение Везувия.
Опала и смерть Плавтиана. Его сын и дочь сосланы на Липары.
Секулярные игры.
М. Антонин Август II. П. Септимий Гета Цезарь. От осн. Рима 956. От Р. Х. 205.
Консульство двух братьев. Их непримиримая вражда.
Нуммий Альбин. – Фульвий Эмилиан. От осн. Рима 957. От Р. Х. 206.
Осуждение и казнь нескольких сенаторов.
…Апер. – … Максим. От осн. Рима 958. От Р. Х. 207.
Волнения каледонцев и меатов в Британии. Север решает лично отправиться туда.
Булла Феликс, знаменитый разбойник, схвачен.
М. Антонин Август III. – П. Септимий Гета Цезарь II. От осн. Рима 960. От Р. Х. 209.
Север отправляется в Британию с двумя сыновьями.
Гета объявлен Августом.
…Помпеян. – … Авит. От осн. Рима 960. От Р. Х. 209.
Поход Севера в северную Британию. Он заключает мир с варварами.
Ман. Ацилий Фаустин. – Триарий Руфин. От осн. Рима 961. От Р. Х. 210.
Стена Севера между заливами Клайд и Форт.
Каракалла пытается убить отца.
…Гентиан. – … Басс. От осн. Рима 962. От Р. Х. 211.
Болезнь Севера.
Варвары снова берутся за оружие.
Север умирает в Йорке 4 февраля.
Его сыновья совершают погребальные обряды на месте и везут в Рим урну с его прахом.
Мы видели, как три принца были убиты в течение пяти месяцев: здесь открывается новая, еще более трагическая и кровавая сцена. Гражданские войны, утихшие после победы Веспасиана или проявлявшиеся лишь легкими, быстро рассеивавшимися облаками, с новой яростью вспыхнули в описываемые времена, соединив убийства принцев с побоищами сражений.
Эти бедствия были неизбежным следствием своеволия войск, присвоивших себе право распоряжаться империей по своей воле. Преторианцы не имели на это больше прав, чем провинциальные армии; и в последнем выборе они дошли до такой степени наглости, что вожди легионов и сами легионы не могли допустить, чтобы им навязывали господ столь недостойные избиратели.
Я сказал, что в тот самый момент, когда Дидий вступал во владение империей, которую он купил, народ, вне себя от гнева, громкими криками призывал Пескенния Нигра, в то время правителя Сирии, и призывал его смыть позор римского имени, взойдя самому на трон Цезарей, который постыдно захватил низкий торговец.
Нигер во многих отношениях заслуживал того уважения, которое народ так ярко ему выказывал. Он не был обязан своим возвышением происхождению, которое было хоть и почтенным, но скромным. Выходец из семьи римских всадников, вероятно, родившийся в Аквинуме, где его дед служил управляющим у Цезарей, он в юности получил некоторое образование, но, чувствуя в себе больше мужества и честолюбия, чем достатка, посвятил себя военной службе. На всех ступенях военной карьеры, через которые он прошел, он вел себя так, что заслужил похвалу Марка Аврелия. При Коммоде он отличился в войне против варваров, живших близ Дуная. Он также участвовал в подавлении восстания дезертиров, наводнивших Галлию, и преуспел в этом настолько, что Север, тогдашний правитель Лугдунской Галлии, дал о нем императору самый лестный отзыв, назвав его «человеком, необходимым для республики». Консульства он достиг весьма почетным путем – по рекомендации офицеров, служивших под его началом; и хотя Коммода насторожило это проявление уважения и преданности военных своему командиру, он не осмелился отказать. Нигер стал консулом в тот же год, что и Север, и занял более высокое место. Наконец, он получил управление Сирией – одну из важнейших должностей в государстве – благодаря влиянию Нарцисса, того самого атлета, который вскоре после этого задушил Коммода. Именно такие покровители распоряжались тогда всеми милостями.
Среди его военных качеств особенно отмечали твердость в поддержании дисциплины, которую даже Север, его жестокий враг и победитель, ставил в пример тем, кому доверял командование войсками. Ни один солдат Нигра не требовал у подданных империи ни дров, ни масла, ни подвод; а если кто-то нарушал запреты своего командира, то подвергался суровому наказанию. Так, он приказал отрубить головы десяти солдатам, которые съели курицу, украденную одним из них; и когда армия, почти дошедшая до бунта, возмутилась, он все же настоял на том, чтобы виновные вернули по десять кур за каждую украденную. Кроме того, он запретил им разводить огонь во время похода, есть что-либо горячее и приказал довольствоваться холодной пищей и водой, приставив надсмотрщиков, чтобы те следили за исполнением его приказа.
Он был открытым врагом всего, что отдавало роскошью и изнеженностью в армии. Заметив солдат, которые во время марша к врагу пили из серебряных кубков, он запретил использовать в лагере любые серебряные изделия, заявив, что деревянной посуды вполне достаточно и что варвары не должны хвастаться, захватив римское серебро. Во время походов он не допускал пекарей в армии, заставляя и солдат, и офицеров питаться сухарями. Точно так же он запретил вино, требуя, чтобы довольствовались водой с уксусом, как было заведено в старину.
Можно представить, насколько такие меры не нравились войскам, но Нигер стоял на своем. Когда солдаты, охранявшие границы Египта, потребовали у него вина, он ответил: «Что вы говорите? У вас есть Нил, а вам еще нужно вино!» В другой раз войска, разбитые сарацинами, попытались оправдаться истощением сил. «У нас нет вина, – дерзко кричали они, – мы не можем сражаться!» Нигер заставил их замолчать суровым выговором: «Стыдитесь своей изнеженности! Ваши победители пьют только воду!» Сарацины в те времена из-за бедности и простоты воздерживались от вина, и лишь позднее их лжепророк превратил это в религиозный запрет.
Если Нигер был строг к солдатам, то, с другой стороны, он защищал их от несправедливости. Римские солдаты в некотором смысле были данниками своих командиров, и вошло в обычай, что они платили так называемые «добровольные взносы», которые превращались в вымогательство. Он отменил эти поборы в армиях, которыми командовал, запретил офицерам брать что-либо у солдат и даже приказал забить камнями двоих, нарушивших его запрет. В связи с этим он часто повторял прекрасные слова, приведенные в письме Севера: «Офицер [1] должен внушать страх и уважение своим солдатам, а этого нельзя достичь, если он не безупречен в вопросах, касающихся выгоды».
Он подавал пример и никогда не позволял солдатам платить ему те самые незаконные поборы, которые запрещал другим. Вообще, он не требовал от подчиненных ничего, чего не делал бы сам. В походе он приказывал ставить свой скромно сервированный стол у входа в палатку, не укрываясь ни от солнца, ни от дождя. Во время маршей, когда римский солдат, как известно, был обременен не только оружием, но и провизией на несколько дней, Нигер заставлял своих рабов нести еще больше, чтобы облегчить участь войска и лишить их повода жаловаться, что их положение хуже, чем у последних из людей. Во всем он вел себя как простой солдат и даже клялся перед всем собранием, что никогда не отличал себя от низших чинов и что, пока будет командовать армиями, останется верен этому правилу.
Он был настоящим воином: Марий, Камилл, Кориолан, Ганнибал – вот кого он постоянно восхвалял. Сципионы же его не удовлетворяли, потому что, смешав воинские доблести с мягкостью и изяществом, они не могли нравиться человеку, всей душой преданному военному делу.
Качество его нравов представляет проблему. Спартиан противоречит себе в этом вопросе. В одном месте он утверждает, что Нигер предавался всем своим страстям без ограничений; в другом – изображает его как образец целомудрия, которому, по общему согласию, была доверена честь председательствовать на мистериях, по закону и обычаю доступных лишь тем, чья жизнь не знала никакой скверны. Я не придаю значения свидетельству такого врага, как Север, обвинявшего Нигера в распущенности нравов. Он также упрекал его в коварстве и честолюбии – он, сам будучи самым коварным и честолюбивым из людей.
Похоже, Нигер считал себя сведущим в вопросах управления и обладал достаточным авторитетом, чтобы осмеливаться давать советы на этот счет не только Марку Аврелию – государю столь же доброму, сколь и мудрому, – но и жестокому, кровожадному Коммоду.
Его идея относительно командных должностей – как военных, так и гражданских – в провинциях, срок которых он предлагал увеличить до пяти лет, имеет две стороны. В поддержку этого он приводил явный вред, наносимый провинциям частой сменой наместников и магистратов, а также утверждал, что те, кому вверялась власть, вынуждены были слагать ее прежде, чем успевали научиться ею пользоваться. Эти доводы весомы; но в столь шатком государстве, как Римская империя, где высшая должность становилась наградой для самого дерзкого, длительные полномочия могли легко стать опасными для принцепса.
Другие его планы, изложенные Спартианом, несомненно, разумны и продуманны. Он предлагал не доверять важные должности людям совершенно неопытным [2]; чтобы высшие магистраты в каждой провинции назначались из числа тех, кто служил там асессорами; чтобы никто не был асессором в провинции, откуда был родом; а в Риме, ввиду особого статуса столицы, общественная власть вручалась бы только урожденным римлянам. Наконец, он установил жалованье для советников, входивших в судебные коллегии, вместо того чтобы возлагать их содержание на проконсулов или наместников, руководствуясь прекрасным принципом: судья не должен ни давать, ни принимать.
Таков был Нигер; и из этого краткого очерка его характера и поступков видно, что народ и сенат имели основания ценить его и желать видеть императором.
Он уступил этому лестному желанию; и, проверив настроение главных офицеров и даже многих солдат своей армии, которых нашел благосклонно расположенными, а также зная о любви к нему народов Сирии, для которых этот столь строгий к войскам полководец проявлял лишь снисходительность и мягкость, он созвал собрание своих легионов под Антиохией, чтобы предложить им – или, вернее, разом завершить бурными приветствиями – это важное дело. Там, взойдя на трибуну, он описал солдатам плачевное состояние империи, бесстыдно проданной и купленной человеком без заслуг и талантов; горькую скорбь римского народа, взывающего к мстителю и прямо называющего их вождя своей надеждой и опорой. Затем он добавил:
Я предлагаю вам великое предприятие; но если надо признать, что предпринять его без причины и повода было бы дерзостью и безрассудством, то столь же несомненно, что отказать тем, кто нас умоляет, – трусость и предательство. Поэтому я счел необходимым посоветоваться с вами и узнать ваше мнение о том, как надлежит поступить в таких обстоятельствах. Я решусь по вашему совету, и вы разделите мою судьбу; ибо, если успех нам благоприятствует, вы вместе со мной вкусите счастье и славу, которые из этого воспоследуют.
На эту речь Нигера солдаты и множество антиохийских граждан, смешавшихся с ними, ответили тысячами возгласов: все тут же провозгласили его императором и Августом, облачили в пурпур и другие знаки императорского достоинства – насколько это позволяло внезапное избрание, не подготовленное заранее. Новый император торжественно отправился воздать благодарность богам в главные храмы города, а затем с той же процессией был препровожден в свой дом, украшенный лавровыми ветвями, гражданскими венками и всеми внешними атрибутами, возвещающими и освящающими жилище цезарей.
Это счастливое начало сначала имело самые блестящие последствия. Все провинции Малой Азии вплоть до Эгейского моря одобрили выбор сирийских легионов; цари и сатрапы за Евфратом и Тигром поздравили Нигера и предложили ему помощь. С обеих сторон в Антиохию прибывали бесчисленные посольства от царей и народов, являвшихся воздать почести своему защитнику и повелителю. Нигер принимал знаки почтения, считая свое положение прочным и не сомневаясь, что вскоре будет признан всей империей без необходимости обнажать меч.
Эта безопасность стала причиной его гибели. Ему следовало немедленно собрать все свои силы, выступить в поход, отправиться в Рим и предоставить сенату и народу свободу выразить свои чувства по отношению к нему, а также закрепить торжественным и авторитетным решением то, что лишь наметилось в тайных симпатиях одних и в беспорядочных волнениях других. Вместо того чтобы проявить эту стремительность, совершенно необходимую в его положении, Нигер, по непростительной ошибке, недопустимой для вождя партии, которого, впрочем, изображают как человека умного и опытного, погрузился в бездействие и развлекался, устраивая игры и празднества для жителей Антиохии, помешанных на зрелищах и увеселениях. Мы были бы менее удивлены, если бы ограничились суждением Диона, который считает Нигера человеком недалёкого и легкомысленного ума, опьянённого успехом, так что он позволял называть себя новым Александром и хвастался, что носит своё право на острие меча. Но я уже отмечал, что Дион – не тот писатель, на беспристрастность которого можно положиться. Как бы то ни было, этой небрежностью Нигер дал возможность активному и бдительному сопернику опередить его, а затем и уничтожить. Этим соперником был Север, которого мне теперь предстоит представить.
Л. Септимий Север, которого мы вначале будем называть просто Севером, родился в городе Лептис в Африке 11 апреля 897 года от основания Рима (146 г. от Р. Х.). Его отца звали М. Септимий Гета, и он происходил из семьи римских всадников. Два его дяди по отцу, М. Агриппа и Септимий Север, были консулами. Север получил тщательное воспитание и приобрёл глубокие познания в латинской и греческой литературе. В возрасте восемнадцати лет он публично декламировал, демонстрируя свои успехи в науках, но вскоре другие заботы заняли его, и учёность была принесена в жертву честолюбию и любви к удовольствиям. Он прибыл в Рим в правление Марка Аврелия, который сначала сделал его адвокатом фиска, а затем сенатором. Его молодость была распутной и даже полной преступлений. Против него было выдвинуто обвинение в прелюбодеянии, от которого он, несомненно, избавился счастливее, чем заслуживал, и благополучный исход этого дела он обязан председателю суда Дидию Юлиану, которого впоследствии лишил власти и жизни.
Он последовательно получал от того же императора Марка Аврелия должности квестора, народного трибуна и претора и доказал свою достойность большой активностью и тщательным исполнением всех обязанностей. После квестуры он стал легатом проконсула Африки, и в этой должности проявил чрезмерную ревность к своему рангу: когда один из его земляков, простолюдин, встретив его в сопровождении ликторов, попытался обнять его как старого товарища, Север велел высечь его розгами и приказал глашатаю укорить его в дерзости следующими словами: «Помни о скромности, подобающей твоему положению, и не осмеливайся обнимать легата римского народа».
После претуры он был отправлен в Испанию, а затем назначен командиром легиона. Он оставил эту должность, чтобы отправиться в Афины, дабы, как пишет историк, усовершенствоваться в науках, осмотреть древности, которыми был полон этот город, и посвятить себя в мистерии Цереры. Это путешествие могло скрывать немилость, в которую Север, как и все те, кто пользовался уважением Марка Аврелия, попал при Коммоде. Во время пребывания в Афинах он испытал то, что обычно происходит с теми, кто впал в немилость: его игнорировали, и даже нанесли несколько оскорблений. Он сумел отомстить за это, когда стал императором, урезав привилегии афинян – что является характерной чертой его мстительного и опасного нрава.
Будучи весьма хитрым и интриганом, он сумел вернуть себе расположение. Во время войны с дезертирами он был наместником Лугдунской Галлии, и даже говорят, что на этом посту снискал любовь вверенного ему народа. Затем он достиг консульства и благодаря влиянию префекта претория Лота получил одно из самых почётных командований в империи. Ему было поручено возглавить легионы, охранявшие от варваров дунайскую границу в Паннонии. Именно в этом положении он находился, когда произошли смерть Коммода и последовавшие за ней перевороты.
Он признал Пертинакса, но, увидев, что империя опозорена позорной сделкой Дидия Юлиана и что общественное негодование вспыхнуло в ответ, он решил, что настал момент удовлетворить честолюбие, которое всегда таил в сердце: ибо с давних пор он стремился к трону, и сочинения историков полны мнимыми предзнаменованиями его будущего возвышения – то есть доказательствами его желаний и надежд. Я ограничусь одним примером. Овдовев после Марции, на которой был женат первым браком, Север отправился искать жену аж в Сирию и женился на знаменитой Юлии, потому что, как говорили, её гороскоп сулил ей высший ранг.
Итак, Север, увидев, что наконец настал долгожданный момент, решил не упускать его. У него было всё необходимое для осуществления великого замысла: он был одновременно дерзок и хитер, закалён в трудах, легко переносил холод, голод и самые тяжёлые испытания. Добавьте к этому проницательный взгляд и для исполнения задуманного – энергию, которую можно сравнить разве что с энергией Цезаря.
В данном случае он сразу ухватился за самый выгодный образ, под которым мог предстать. Память о Пертинаксе повсюду чтилась и любима, особенно среди легионов Иллирии, где он отличился при Марке Аврелии славными подвигами и всеми видами воинских и нравственных доблестей. Север, командовавший теперь этими же легионами, понял, что лучший способ заручиться их поддержкой – это выразить горячее желание отомстить за смерть Пертинакса, вызвавшую у них негодование и ужас. Следуя этому плану, он обратился к старшим офицерам, никоим образом не показывая, что сам метит в императоры. Те, будучи убеждены, передали те же чувства подчинённым и солдатам. Все с радостью поддержали этот благородный замысел и легко пришли к выводу, что, дабы их вождь мог отомстить за Пертинакса, его нужно сделать императором.
Люди этого климата, – говорит историк, – столь же грубы умом, как и телом: высокие ростом, крепкие, превосходные воины, но неспособные распознавать хитрости и уловки. Север, напротив, был хитррейшим и изворотливейшим из смертных, льстивым, красноречивым, часто произносившим слова, совершенно противоположные тому, что таилось в глубине его души, не скупящимся ни на обещания, ни на клятвы – с тем, чтобы соблюсти или нарушить их, смотря по требованию своей выгоды. Ему не потребовалось всего его искусства, чтобы склонить на свою сторону легионы и народы Иллирии. Их рвение провозгласить императором мстителя за Пертинакса было чрезвычайным; а Север, дабы лучше убедить их в искренности своих намерений, принял имя того, за кого он обещал отомстить. Он знал, что это имя станет для него столь же благоприятной рекомендацией в Риме, как и в армии: в Карнунте [3] или в Сабарии он был объявлен императором в конце апреля или начале мая. Наместники и войска соседних провинций вплоть до Рейна последовали примеру Иллирии. Север отправил к ним гонцов и переговорщиков, чтобы привлечь их на свою сторону; но самой мощной его опорой стала быстрота его марша и стремительность успехов.
Ибо, едва удостоверившись в своем избрании, он решил немедленно выступить во главе армии, чтобы утвердить свою власть в Риме; собрав солдат, он обратился к ним с такими словами:
«Негодование, которое вы питаете к преступлению, совершенному в Риме недостойными солдатами, недостойными даже этого имени, доказывает вашу верность вашим императорам и священное уважение к присяге, которую вы им приносите. Я всегда исповедовал те же чувства. Вы знаете: преданный и покорный правителям империи, я никогда не помышлял о том возвышении, на которое вы поставили меня своими голосами; и теперь у меня нет более жгучего желания, чем поскорее свершить столь же законную, сколь и угодную вам месть.
Честь империи служит нам новым стимулом. Мы не вправе оставить ее под позором, которым она ныне покрыта. Некогда управляемая великими и мудрыми государями, ее величие внушало уважение всему миру. Даже при Коммоде благородство принца и память о его отце смягчали впечатление от ошибок, совершаемых им по молодости: мы питали к нему больше сострадания, чем ненависти, и винили во всем его министров и дурные советы. Из рук Коммода империя перешла к почтенному старцу, чьи добродетели и подвиги глубоко запечатлены в ваших сердцах: и именно такого государя преторианцы не смогли вынести и поспешили устранить убийством, достойным величайшей кары.
Тот, кто был столь безумен, чтобы купить это высшее место, конечно же, не способен вам противостоять – человек, чья единственная заслуга в богатстве, ненавидимый народом и не имеющий иной защиты, кроме солдат, связанных с ним преступлением, изнеженных городскими удовольствиями и уступающих вам как числом, так и доблестью.
Итак, двинемся же уверенно: освободим Рим от позорного ига, его унижающего, и, став хозяевами столицы и святыни империи, мы без труда подчиним себе весь остальной мир».
Эта речь была встречена громкими одобрениями. Солдаты, нарекая своего вождя именами Августа и Пертинакса, объявили готовность следовать за ним. Север не дал остыть их рвению и тут же начал приготовления к походу. Раздав провизию на несколько дней, он двинул армию, лично возглавив ее и окружив себя верной гвардией из шестисот отборных воинов, которые не спускали с него глаз и не снимали лат до самого прибытия в Рим. Его стремительность и энергия не терпели потерянного времени. Он нигде не задерживался, едва давая войскам короткие передышки, необходимые для самого насущного отдыха; и они радостно переносили все тяготы, ибо он подавал им пример. Он ничем не отличался от простых солдат: первым брался за самое трудное, его шатер был скромен и лишен украшений, его стол – прост и непритязателен. Солдат, управляемый так, способен на все. Север вскоре пересек Паннонию, преодолел Альпы и, опередив молву, появился в Италии раньше, чем там узнали о его движении.
Италия в то время была страной, совершенно открытой. С тех пор как Август изменил государственное устройство, все силы империи были распределены по пограничным провинциям; Италия же, находясь в центре, наслаждалась полным покоем и непрерывным миром, разучившись воевать и обращаться с оружием. Север, вступив в нее, не встретил сопротивления. Ужас охватил города и народы; впрочем, окраска, которую он сумел придать своему предприятию, склонила к нему сердца: люди радовались приходу того, кто должен был отомстить за Пертинакса. Так что его повсюду встречали с ликованием, а жители городов выходили к нему в венках из цветов. Равенна в частности открыла ему свои ворота и передала флот, содержавшийся в ее порту.
Дидий, которого восстание Нигера [Spartien] повергло в сильный страх, был еще более встревожен, узнав о провозглашении Севера, от которого он не ожидал угрозы. Он даже сразу предугадал исход событий, если верить Спартиану, заявив, что ни ему, ни Нигеру не суждено долго править; что победителем станет Север, который заслужит куда большую ненависть сената и всех сословий империи, чем оба они. Тем не менее, решив защищаться до конца, он сначала укрепил свою власть через сенат, которым владел, и добился постановления этого собрания, объявлявшего Севера врагом государства. Этим же указом солдатам, следовавшим за Севером, был назначен срок, после которого, если они останутся в его рядах, их будут считать врагами. Чтобы склонить их к отказу от мятежного вождя и признанию императора, поддержанного сенатом, к ним направили торжественное посольство, состоявшее исключительно из лиц консульского ранга. Северу даже назначили преемника, словно лишить его командования было так же просто, как объявить его низложенным. Наконец, помимо этих публичных мер, Дидий попытался прибегнуть к убийству, тайно отправив центуриона по имени Аквилий, уже зарекомендовавшего себя убийством нескольких сенаторов, чтобы устранить соперника.
В его распоряжении не было других войск, кроме преторианцев и, возможно, городских когорт, о которых историки, впрочем, не упоминают здесь, видимо, потому что те подчинялись настроениям преторианцев, превосходивших их числом и статусом. К ним также следует добавить солдат флота из Мизена, непривычных к сухопутным сражениям и потому мало полезных. Таким образом, Дидию едва ли удалось бы противостоять армии Севера в открытом поле, и я не вижу оснований упрекать его в трусости за решение укрыться в городе. Он занялся укреплением Рима: восстановил фортификации, начал разбивать лагерь в одном из предместий, окружил дворец рвами и баррикадами, желая создать себе последнее убежище на случай поражения и избежать участи Пертинакса, погибшего лишь потому, что убийцы беспрепятственно добрались до него. Дидий также попытался использовать слонов, привезенных в Рим для зрелищ, вооружив их для войны, в надежде, что их необычный вид и запах внесут смятение в ряды вражеской конницы.
Эти жалкие меры вызывали смех у народа и сената, которые с удовольствием отмечали их бесполезность. Особенно забавным было зрелище тренировок жалких войск, на которые Дидий возлагал все надежды. Плохая дисциплина и праздность полностью лишили преторианцев военных навыков: если их привлекали к работам, они действовали вяло и невежественно, нанимая代替ников. Морские солдаты, оказавшись в непривычной стихии, не справлялись с несвойственным делом. Тем не менее, Рим кипел деятельностью, приняв облик военного лагеря: лошади, слоны, оружие, солдаты разных родов войск – много шума, но мало толку.
Сам Дидий понимал, насколько слабы его силы по сравнению с противником. К несчастью, он мало доверял даже преторианцам, хотя осыпал их дарами и, пытаясь утолить их жадность, грабил храмы. Чтобы угодить им, он казнил Лета и Марцию, главных виновников убийства Коммода. Лету он приписал тайные связи с Севером, которые, возможно, существовали, и таким образом освободил себя от благодарности за то, что тот когда-то спас его от обвинения в оскорблении величества при Коммоде. Но, хотя Дидий не жалел ничего для завоевания преторианцев, он убедился, что соучастие в преступлении создает лишь ненадежные связи, и был покинут теми, чью милость так дорого купил. Сенатские послы, отправленные к армии Севера, подали сигнал к дезертирству, перейдя на сторону того, против кого должны были действовать.
Не желая отказываться от власти, которая явно ускользала, Дидий метался во все стороны. Он прибег к нечестивым обрядам магии, принося в жертву детей, чтобы снискать милость подземных богов. Он предложил сенату отправить навстречу врагу весталок и жреческие коллегии Рима. Это была бы слабая преграда против солдат, более варваров, чем римлян. Но даже это ему не позволили: один из авгуров, консулярий, дерзко заявил: «Тот, кто не может противостоять конкуренту оружием, не достоин быть императором». Говорят, Дидий в гневе хотел перебить весь сенат, поддержавший эту смелую речь, но, подумав, предпочел вступить в переговоры с Севером, предложив разделить власть.
Не могу не упомянуть любопытное совпадение, воспринятое как предзнаменование. Одним из имен Дидия было «Север» (Severus), и когда при провозглашении императором герольд назвал его просто «Дидий Юлиан», он велел добавить: «…и Север». Эти слова вспомнились сенаторам, когда он просил сделать Севера соправителем, и они сочли, что нынешнее решение исполняет то предсказание. Разумеется, это наблюдение пустячно, но для современников оно казалось значимым.
Сенат объявил Севера императором совместно с Дидием, который немедленно отправил префекта претория Туллия Криспина доставить указ новоявленному соправителю. Одновременно Дидий признал третьим префектом претория ставленника Севера.
Но согласие было невозможно. Север желал править единолично, и разделение власти ему не нравилось. Он, уверенный в поддержке войск, спросил их мнения и, следуя их воле, ответил, что останется врагом Дидия, но не соратником. Он даже решил (или сделал вид), что предложение – ловушка, а Криспин послан со злым умыслом, и, основываясь на этом (справедливом или нет) подозрении, приказал убить его.
Однако он приближался к Риму и, подобно Сулле, который, будучи одновременно и лисой, и львом [4], был еще страшнее своей хитростью, чем силой, начал действовать против противника тайными интригами и попытался подкупить преторианцев, чья верность держалась на немногом, чтобы в итоге подчинить их себе без боя. Его замысел был двойным: направленным, с одной стороны, против Дидия, которого он хотел лишить власти, а с другой – против преторианцев, которых намеревался наказать. С этой целью он отправил несколько своих солдат, которые, разделившись, вошли в Рим разными дорогами и через разные ворота, скрывая оружие и переодевшись в мирную одежду. Это были эмиссары, которым было приказано от имени Севера пообещать преторианцам, что, если те выдадут убийц Пертинакса, он заключит выгодную сделку со всем их корпусом. Они ловко выполнили поручение, и преторианцы, поддавшись их уговорам, схватили виновных в убийстве Пертинакса, заключили их под стражу и известили об этом консула Силия Мессаллу.
Дидий, оказавшись в крайней опасности, предпринял еще несколько жалких попыток спастись. Он созвал сенат, но не получил ответа; попытался вооружить гладиаторов, которых тренировали в Капуе; призвал мудрого Помпеяна заявить права на империю, но тот и слушать не стал подобное предложение. В конце концов, ничего не добившись, он заперся во дворце со своим префектом претория и зятем, устав бороться с невезением и предоставив свою судьбу воле других.
Сенат, всегда ненавидевший его, видя, что он, покинутый всеми, сдался и сам, собрался по призыву консулов и единогласно объявил Дидия низложенным, приговорил его к смерти, признал Септимия Севера императором и тем же указом присвоил божественные почести Пертинаксу. О том, как погиб Дидий, я уже рассказывал в другом месте. Так Север, не обнажив меча, был провозглашен императором в Риме, хотя находился еще на значительном расстоянии от города.
Хотя в городе и проявляли большое рвение, чествуя Севера и празднуя его восшествие на престол, в глубине души тревога была сильнее радости. Все сословия могли опасаться его гнева. Сенат незадолго до этого вынес против него кровавый приговор; народ симпатизировал Нигеру; преторианцы сознавали себя виновными в тягчайших преступлениях. А сам Север со своей стороны вел себя так, что эти страхи лишь усиливались: он двигал все свои войска к Риму и продолжал идти, как по вражеской земле, даже после того, как Дидий перестал существовать.
Сенат отправил к нему торжественное посольство из ста сенаторов, чтобы передать указ о его избрании императором. Они встретили его в Интерамне [5], и прием, оказанный им, сочетал в себе признаки как милости, так и суровости: с одной стороны, он приказал обыскать их, прежде чем допустить к себе, принял их в окружении вооруженной стражи, сам будучи в доспехах; с другой – каждому из них вручил по семьдесят пять золотых монет и, отпуская, разрешил желающим остаться при нем.
Что касается преторианцев, он решил покарать их еще до входа в город. Сначала он отправил на казнь всех, кто запятнал себя кровью Пертинакса. Затем прибегнул к хитрости, чтобы завладеть всем корпусом и стать его полновластным господином, не встретив сопротивления. Он притворился, что намерен сохранить их и принять на службу, и приказал им явиться без оружия для принесения присяги. По римскому уставу солдаты носили оружие только в случаях, когда оно было необходимо, поэтому приказ явиться без него не показался преторианцам странным и не вызвал у них подозрений. Они повиновались, и когда выстроились перед императорским трибуналом, их окружили полностью вооруженные иллирийские легионы, и они оказались в ловушке, словно в сети.
Тогда Север с грозным видом и надменным тоном перечислил все их преступления: убийство Пертинакса, продажу империи, трусость, с которой они предали Дидия. Он заявил, что они заслужили любое наказание, но по чистой милости оставляет им жизнь. Однако он позорно распустил их, приказав навсегда удалиться от Рима, запретив под страхом смерти приближаться к городу ближе чем на сто миль.
Преторианцы были поражены, как громом, и, не имея никакой возможности сопротивляться, позволили солдатам иллирийской армии разоружить себя: те тут же сорвали с них перевязи, отобрали мечи и все остальные знаки воинского отличия, после чего преторианцы ушли, покрытые позором и полуголые.
Север предусмотрел все. Он предвидел, что разъяренные преторианцы могут попытаться вернуться в свой лагерь и снова вооружиться. Поэтому приказал занять лагерь отборными войсками, которые вошли туда, как только преторианцы покинули его, лишив их этой возможности, если бы они осмелились на такую попытку.
После этого акта справедливости, одновременно политического расчета, Север вступил в Рим с такой пышностью, которая должна была вселять ужас. Правда, у городских ворот он снял воинские доспехи, сошел с коня, облачился в тогу и пошел пешком. Но его армия сопровождала его в боевом порядке, с развернутыми знаменами, словно они входили в город, взятый силой. Дион, бывший очевидцем, утверждает, что никогда не видел более великолепного зрелища. Улицы были роскошно украшены и усыпаны цветами; повсюду горели огни, курились благовония; граждане в белых одеждах наполняли воздух радостными криками и молитвами за нового императора; армия шла в идеальном порядке, неся перевернутые знамена, отнятые у преторианцев. Сенаторы в парадных одеждах окружали принцепса; со всех сторон бесчисленные толпы жадно взирали на него. Его показывали друг другу, разглядывали, не изменила ли удача его поведению и осанке; восхищались его энергией, благородной уверенностью и невероятной удачей, позволившей ему совершить столь великие дела, не обнажив меча. Все это, без сомнения, представляло собой блистательное зрелище. Но шестьдесят тысяч солдат – а армия Севера насчитывала не меньше – были страшными гостями: они брали без платы все, что им приглянулось, а при малейшем сопротивлении грозили разграбить город.
Септимий Север в таком сопровождении поднялся на Капитолий, посетил несколько других храмов и наконец прибыл, чтобы занять императорский дворец. Солдаты разместились в храмах, портиках, особенно вокруг квартала, где жил император.
На следующий день Север явился в сенат, окруженный не только своей стражей, но и свитой вооруженных друзей, которых он привел с собой. Его речь, однако, не носила следов этого устрашающего антуража. Он изложил мотивы, которые, по его словам, побудили его взять на себя заботу об империи, ссылаясь на желание отомстить за Пертинакса и необходимость обезопасить себя от убийц, подосланных Дидием. Он представил свой план правления в самых лестных выражениях, пообещав во всем советоваться с сенатом и вернуться к аристократической форме правления. Марк Аврелий должен был стать его образцом, и он намеревался возродить не только имя, но и мудрое, скромное правление Пертинакса. Особенно он подчеркнул свое отвращение к произвольным и тираническим приговорам. Он заявил, что не станет слушать доносчиков и даже будет их наказывать. Он поклялся уважать жизнь сенаторов; и как будто желая связать себе руки в столь важном вопросе, он добился (по требованию Юлия Соло, о котором уже упоминалось) принятия постановления, согласно которому император не имел права казнить сенатора без согласия сената. В постановлении также говорилось, что в случае нарушения и император, и те, кто исполнил его приказ, будут объявлены врагами государства вместе со своими детьми.
Это было слишком красиво, чтобы в это поверить. Поэтому Геродиан замечает, что старшие сенаторы и те, кто давно знал Севера, не доверяли его прекрасным обещаниям, зная, насколько он был скрытен, коварен и искусен в том, чтобы в каждом случае надевать маску, наиболее соответствующую его интересам. И события подтвердили их опасения. Ни один император не казнил больше сенаторов, чем Север; в частности, тот самый Юлий Соло, который помог ему добиться столь благоприятного для безопасности сенаторов постановления, был убит по его приказу.
Одной из первых его забот стало почтение памяти Пертинакса. Он гордился тем, что объявил себя его мстителем, и его демонстративное рвение в этом благородном деле во многом способствовало его пути к императорской власти. Став императором, он продолжил ту же линию. Он исполнил постановление сената, причислившее Пертинакса к лику богов, посвятил ему храм и коллегию жрецов, приказал, чтобы его имя упоминалось в числе императоров, чьи деяния ежегодно клялись соблюдать. Он повелел, чтобы его золотая статуя провозилась по цирку на колеснице, запряженной слонами, и чтобы во всех играх для него ставили трон, украшенный золотом. Поскольку Пертинаксу так и не были оказаны торжественные похороны, Север устроил ему пышные погребальные церемонии, описание которых сохранил Дион. Они в целом напоминали похороны Августа, о которых я рассказывал при описании правления Тиберия, но отличались в деталях, так что мое изложение не будет простым повторением.
На римском форуме, на каменном возвышении, соорудили деревянный помост, а над ним – нишу в форме перистиля, украшенную золотом и слоновой костью. В нише поместили роскошное ложе, окруженное изображениями голов земных и водных животных и покрытое пурпурными покрывалами с золотой вышивкой. На ложе положили восковую фигуру Пертинакса, облаченную в триумфальную одежду. Рядом с ней стоял красивый мальчик, который опахалом из павлиньих перьев отгонял мух, словно принц был лишь погружен в сон. Когда изображение было выставлено, прибыл император в сопровождении сенаторов и их жен, все в траурных одеждах. Дамы разместились на сиденьях в портиках, окружавших площадь, а мужчины стояли под открытым небом.
Затем началось шествие. Сначала несли изображения всех знаменитых римлян, начиная с древнейших времен; за ними следовали хоры детей и взрослых, певшие скорбные гимны в честь Пертинакса; затем появились представители всех народов, подвластных империи, в характерных для каждого народа одеждах; далее шли все корпорации мелких чиновников – привратники, писцы, глашатаи и публичные крикуны. Шествие, как я уже сказал, открывали изображения царей, магистратов, военачальников, принцев; затем несли изображения людей, прославившихся чем бы то ни было – доблестными деяниями, полезными изобретениями, ученостью. За ними в строгом порядке следовали отряды конницы и пехоты, лошади, участвовавшие в цирковых играх, и все дары – благовония, драгоценные ткани, – которые император, сенаторы и их жены, знатные римские всадники, города и народы, а также различные коллегии города Рима предназначили для сожжения на погребальном костре вместе с телом принца или его изображением. За ними несли алтарь (вероятно, на носилках), сверкавший золотом, слоновой костью и драгоценными камнями.
После того как вся эта пышная процессия пересекла площадь, Север поднялся на ораторскую трибуну и произнес похвальную речь в честь Пертинакса. Его часто прерывали крики, выражавшие то восхваление усопшего принцепса, то скорбь и сожаление о его утрате; эти возгласы усилились с еще большей силой, когда речь закончилась, особенно в момент, когда начали сдвигать погребальное ложе – тогда рыдания и жалобы прорвались безудержно. Все это было частью церемониала, но в данном случае имело серьезную цель.
Жрецы и магистраты сняли ложе с помоста и передали его римским всадникам для перенесения. Сенаторы шли впереди ложа, император следовал за ним; во время шествия хор голосов и инструментов исполнял печальные мелодии, сопровождаемые самыми выразительными жестами скорби. В таком порядке прибыли на Марсово поле.
Там был воздвигнут погребальный костер в виде четырехугольной башни, украшенной статуями и ornamentами из золота и слоновой кости. На вершине костра стояла позолоченная колесница, которую Пертинакс использовал во время церемоний. В эту колесницу сложили все упомянутые мною драгоценные дары, а в центре поместили погребальное ложе. Север поднялся туда вместе с родственниками Пертинакса, и они поцеловали изображение [усопшего]. Затем император занял место на возвышенном трибунале, а сенаторы – на скамьях, расположенных на безопасном расстоянии, но достаточно близко для наблюдения. Магистраты и всадники в отличительных одеяниях, воины – конные и пешие – совершали вокруг костра разнообразные движения и танцы, соответствовавшие их родам службы; после чего консулы подожгли костер, и одновременно с высоты выпустили орла, который, как предполагалось, должен был вознести на небо душу того, кому воздавали последние почести.
Север не задержался надолго в городе, будучи вызван делами и заботами войны против Нигера. Недолгое время, проведенное им в Риме, не прошло в бездействии. Он избавился от страха перед сторонниками Дидия, подвергнув их проскрипциям и казням. Распределением денег он старался примирить с собой народ и войска. Он принял действенные меры для снабжения города, которому угрожал голод из-за плохого управления в прежние времена. Он выслушивал жалобы подданных империи, притеснявшихся наместниками, и строго наказывал виновных. Он выдал своих дочерей за Этия и Проба, назначил обоих консулами и осыпал их богатствами. Из своих иллирийских легионов он отобрал самых храбрых и статных воинов, чтобы сформировать новые преторианские когорты взамен распущенных. В этом он следовал примеру Вителлия, поступившего так после победы над Отоном, и, очевидно, руководствовался prudent политикой и желанием наградить тех, кому был обязан властью. Однако, как свидетельствует Дион, это решение не получило одобрения. Существовал обычай, ставший законом, согласно которому в преторианцы принимали только уроженцев Италии, Испании, Македонии или Норика – стран, чьи жители по характеру и даже внешности подходили римлянам, тогда как полуварвары-паннонцы и иллирийцы устрашали город своим непомерным ростом, диковатыми лицами и свирепыми нравами.
Все описанное мною было быстро осуществлено деятельным императором, которого обстоятельства вынуждали спешить.
Но прежде чем начать войну с Нигером, ему следовало принять еще одну важную меру предосторожности: обезопасить себя от возможных действий Альбина [6], командовавшего легионами в Британии, который мог претендовать на империю, пока силы Севера будут заняты на Востоке. Здесь необходимо рассказать о начале карьеры Альбина, которому предстояло сыграть значительную роль в дальнейших событиях.
Децим Клодий Альбин родился в Адрумете (Африка); его отцом был Цейоний Постум (или Постумий), человек добродетельный, но бедный. Имя «Альбин» он получил из-за необычной белизны кожи при рождении. Имя отца и собственное позволили ему утверждать, что он происходит из рода Цейониев, к которому принадлежали Цезарь Вер и император Вер, соправитель Марка Аврелия, а также из древнего рода Постумиев Альбинов, знаменитых еще во времена Республики. Бесспорно, его считали человеком знатного происхождения. Однако в описываемую эпоху для признания благородства не требовалось глубокой древности рода, так как в Риме почти не осталось старой знати.
Альбин обучался греческой и латинской литературе, но не преуспел. С детства его влекло к оружию. Тем не менее, автор его жизнеописания упоминает два его сочинения: одно – о земледелии, в котором Альбин, якобы, был сведущ; второе – сборник милетских рассказов, непристойного содержания, соответствовавший нравам автора, всецело преданного разврату с женщинами.
Он страстно любил войну, и ни один стих Вергилия не нравился ему более, чем: Arma amens capio, nec sat rationis in armis («В безумье хватаюсь за меч, и в мечах нет места рассудку»). Он постоянно повторял первую часть этого стиха товарищам по школе, а как только возраст позволил, вступил в армию.
Он преуспел в этом и заслужил уважение Антонинов. Поднявшись постепенно, он командовал войсками Вифинии во время восстания Авидия Кассия против Марка Аврелия. В этот важный момент Альбин проявил верность своему государю и предотвратил распространение заразы зла на всю Азию. При Коммоде он отличился в сражениях против варваров как на Дунае, так и на Рейне, и в итоге получил командование легионами в Британии.
Эта должность, которую обычно доверяли лишь консулярам, убеждает меня, что к тому времени он уже был консулом. Похоже, он поздно вступил на путь гражданских магистратур, но продвигался быстро. Его освободили от квестуры; эдилом он был всего десять дней, так как потребовалось отправить его в армию. Его претура была отмечена играми и боями, которые Коммод устроил для него в народе. Не могу точно сказать, в каком году он занимал консулат, но последовательность событий позволяет предположить, что это произошло в один из последних годов правления Коммода.
Пока он управлял Британией, он получил от Коммода, если верить Капитолину, весьма необычную милость. Император собственноручно написал ему письмо, разрешавшее, в случае необходимости, принять пурпур и имя Цезаря. Капитолин приводит якобы подлинное письмо Коммода и две речи Альбина к солдатам, где тот упоминает о дарованном разрешении и объясняет причины, по которым не воспользовался им. Если бы эти документы были подлинными, пришлось бы им поверить, как бы неправдоподобно ни выглядел сам факт, несмотря на молчание Диона и Геродиана. Но они переплетены с очевидными вымыслами, содержат столько противоречий истории, что по праву вызвали подозрения у г-на де Тильмона. Самое благоприятное предположение – будто сам Альбин, оказавшись в войне с Севером, сфабриковал их, чтобы оправдать свои притязания, и распространил в народе. Однако тот, кто глубоко изучит историю тех времен и сопоставит обстоятельства, не усомнится, что эти документы – творение какого-то поддельщика.
Ограничимся therefore словами Диона и Геродиана: Септимий Север, судя о возможных действиях Альбина по его реальным возможностям, учитывая, что тот, опытный военачальник, командующий мощной армией, превосходивший его знатностью и равный по должностному статусу, мог воспользоваться моментом, чтобы захватить Рим и империю, пока сам Север и Нигер сражались на Востоке, решил обмануть его ложным союзом. Он написал Альбину дружеское письмо, предлагая разделить бремя правления. Добавил, что, будучи старым, страдая от подагры и имея малолетних детей, нуждается в опоре – таком, как Альбин, чья знатность и подвиги внушают уважение, а сила возраста позволяет переносить тяготы.
Вся эта речь была сплошным обманом. Альбин едва ли был младше Севера, а тот преувеличивал свои немощи, чтобы вернее заманить жертву в ловушку. Альбин попался. Наивный, доверчивый, он обрадовался, что желаемое предложили без борьбы и риска. Он с радостью принял предложение Севера, который, в свою очередь, сделал всё, чтобы придать обману видимость законности. Договор с Альбином был утвержден сенатским декретом; чеканились монеты с именем и изображением нового Цезаря; его назначили консулом на следующий год вместе с Севером; воздвигали статуи – короче, оказали все почести, способные польстить тщеславию. Так Север, обезопасив себя со стороны Альбина, обратил все силы против Нигера.
Он подготовился основательно. Вся Италия поставила солдат. Иллирийские войска получили приказ идти во Фракию. Флоты Равенны и Мизена перевозили армии из Италии в Грецию. Легионы отправили в Африку, чтобы обезопасить ее от захвата Нигером через Египет и Киренаику, что лишило бы Рим хлеба. Север, зная, что противник силен и, очнувшись от первоначальной эйфории, действует умно и энергично, ничего не упустил.
Странно, что, готовясь к войне с Нигером, он не упоминал о нем ни в сенате, ни перед народом. Это молчание было политическим, продиктованным осторожностью. То же видно в его обращении с семьей соперника. Найдя их в Риме (Коммод держал семьи военачальников как заложников), Север взял жену и детей Нигера под стражу, но до конца войны обращался с ними крайне почтительно. Он даже лгал, будто в случае его смерти наследниками станут Нигер и Альбин, и внес это в свою автобиографию. Вся эта показная умеренность имела основой страх. Север не надеялся на любовь римлян, зная, что Нигер был народным избранником, и опасался, что письма и эдиты Нигера поддержат эти настроения. Он выступил против Нигера, не объявив официально о своих планах и не получив санкции сената. Его отъезд следует датировать началом июля, так как в Риме он задержался лишь на тридцать дней.
Он находился всего в девяти милях от Рима, когда его армия взбунтовалась из-за первой же стоянки: это обычная неприятность гражданских войн – мятежи. Север уже столкнулся с одним по прибытии в столицу. Войска, вошедшие с ним, потребовали по десять тысяч сестерциев [7] на человека, ссылаясь на пример подобной щедрости, проявленной Октавианом Цезарем двести сорок лет назад к тем, кто ввел его в Рим. Военным нужно немного, чтобы выдвинуть претензии. Однако Север дал своим солдатам лишь десятую часть запрошенного – по тысяче сестерциев [8]. В упомянутом мной случае не указано, какими средствами он подавил мятеж. Скорее всего, он пошел на уступки, ибо его поведение по отношению к военным всегда было слабым и мягким.
Как видно, Север действовал быстро. Его план состоял в том, чтобы перенести войну в Азию одним ударом, и с этой целью, еще до овладения Римом, он отправил одного из своих легатов, Гераклия, занять Вифинию. Однако Нигер не позволил застать себя врасплох: он избавил Севера от половины пути, переправившись сам в Европу.
Весь Восток, как я уже говорил, признал его власть, и в его распоряжении были все римские силы Малой Азии, Сирии и Египта. Проконсул Азии Эмилиан, ранее управлявший Сирией, человек, доказавший свою ценность на высших должностях и самых почетных командных постах, был его главным легатом.
Нигер, первоначально не видевший нужды в иностранной помощи, изменил свое мнение с приближением опасности и отправил просьбы о вспомогательных войсках к царям армян, парфян и Атры – города в Месопотамии, который Траян некогда безуспешно осаждал. Армянин отказал, прямо заявив, что намерен сохранять нейтралитет. Парфянин, не имевший регулярных войск, ответил, что прикажет своим сатрапам провести набор и собрать силы в своих областях. Только Барсемий, царь Атры, предоставил действенную помощь в виде лучников, чье число не указано.
Таким образом, Нигер нашел мало поддержки у царей, которых считал друзьями. Но римские легионы, союзные отряды, обычно их сопровождавшие, и новые наборы молодежи из Антиохии и Сирии, спешившей записаться под его знамена, были достаточны, чтобы вести даже наступательную войну. Отдав распоряжения о защите всех подступов и портов подвластных ему земель, он выступил и прибыл в Византий, где его встретили с радостью.
Он намеревался сделать этот город, уже тогда знаменитый и могущественный, своей базой. И если верить автору его жизнеописания, Фракия, Македония и даже Греция уже подчинялись его законам. На самом же деле он не продвинулся дальше Перинфа [9], которым даже не сумел овладеть. По его движению к этому последнему пункту можно судить, что он хотел захватить все европейское побережье Пропонтиды от Византия до Геллеспонта, чтобы контролировать оба пролива, дававших кратчайший путь из Европы в Азию. Но ему это не удалось. Под Перинфом он столкнулся с войсками Севера, атаковал их, но не смог одолеть, так что вынужден был отступить в Византий. Таким образом, он первым совершил враждебный акт. А поскольку в бою погибли несколько знатных лиц, Север воспользовался этим, чтобы сенат объявил Нигера врагом государства.
Несмотря на столь резкие действия, означавшие открытый разрыв, между двумя соперниками начались переговоры, но с явным неравенством позиций. Нигер предлагал совместное правление империей. Север, сохраняя тон превосходства, соглашался лишь на изгнание [10] и сохранение жизни противнику. Вряд ли кто-то из них действовал искренне. Решить спор могли только оружие.
Север, прибыв во Фракию с основными силами, счел нецелесообразным осаждать врага в Византии – крепости, трудной для взятия и способной надолго задержать его. Он придерживался первоначального плана перенести войну в Азию и отправил туда лучшую часть своих войск, которые благополучно высадились близ Кизика. Там они встретили Эмилиана, ожидавшего их во главе многочисленной армии. Произошло сражение, и полководцы Севера одержали победу. Армия Нигера была уничтожена или рассеяна, а Эмилиан сначала бежал в Кизик, затем в другой город, где был убит по приказу победителей. Те имели право не щадить его, поскольку он, как и его предводитель, был объявлен врагом государства. Его смерть не вызывает сожалений, если верить слухам, о которых сообщает Геродиан: будто он предал Нигера либо из личных интересов, желая спасти своих детей, находившихся в Риме во власти Севера, либо из зависти, не желая подчиняться тому, кого прежде считал равным. Эти подозрения усиливаются словами Диона, что он был надменен из-за своего высокого положения и, кроме того, являлся родственником Альбина, в то время сохранявшего хорошие отношения с Севером.
Похоже, поражение Эмилиана вынудило Нигера покинуть Византий и отступить за пролив. Можно предположить, что Север сразу же осадил оставленную противником крепость, и тогда началась знаменитая трехлетняя осада.
Нигер, возглавив войска, найденные им в Вифинии, попытался взять реванш. Новое сражение произошло в ущельях между Никеей и Кием. Армией Севера командовал Кандид, а Нигер лично вел свои войска. Бой был ожесточеннее, чем первая схватка. Победа колебалась, склоняясь то к одной, то к другой стороне, но в итоге досталась Северу. Разбитый Нигер бежал и отступил за Таврские горы.
Он заранее позаботился укрепить проход через эту гору, ведущий из Каппадокии в Киликию, не жалея ничего, чтобы сделать его неприступным. Сам по себе этот проход был труднодоступен: узкая дорога, с одной стороны зажатая отвесной скалой, а с другой окаймленная страшной пропастью, куда стекали дождевые воды и горные потоки. К естественным трудностям местности Нигер добавил новые, построив поперек дороги укрепления, так что даже небольшой отряд солдат мог легко остановить целую армию.
Уверенный в этой преграде, которую он приказал тщательно охранять, Нигер отправился в Антиохию, чтобы собрать новые войска и подготовиться к новой попытке испытать судьбу.
Это действительно дало ему время. Победоносная армия [Севера], без боя пройдя Вифинию, Галатию и Каппадокию, была внезапно остановлена у подножия Таврских гор. Все попытки прорваться через ущелье оказались тщетными. Численное превосходство ничего не значило на дороге, где невозможно было развернуться в боевой порядок, а горстка защитников, осыпая нападавших сверху стрелами и скатывая на них огромные камни, опрокидывала их по мере приближения.
После нескольких неудачных попыток люди Севера начали отчаиваться, как вдруг ночью разразился страшный шторм, который сделал то, чего не могли добиться их оружием. Дождевые потоки, низвергавшиеся с гор, встретив на пути стену, превратились в бурный поток; чем больше сопротивления он встречал, тем сильнее становился, пока наконец не сокрушил стену и все укрепления. Люди Нигера, деморализованные этой неожиданной катастрофой, потеряли голову. Они решили, что все потеряно, что обрушившаяся земля сделала местность непроходимой и что их сейчас окружат. Поддавшись панике, они бросили пост и бежали.
Напротив, войска Севера, убежденные, что небеса сражаются на их стороне и сами устраняют препятствия, обрели уверенность. Не встретив больше сопротивления, они беспрепятственно прошли ущелье и вступили в Киликию.
Узнав об этом, Нигер поспешил с новыми войсками, которые успел собрать и в которые записалась почти вся молодежь Антиохии. Эти солдаты горели рвением служить ему, но, не имея ни подготовки, ни опыта, они не могли сравниться с иллирийской армией, сражавшейся за Севера. Нигер разбил лагерь близ Исса, на том самом месте, где когда-то произошла битва между Дарием и Александром. И исход был таким же: в обоих случаях западные народы одержали победу над восточными.
Я не стану вдаваться в подробности сражения между Нигером с одной стороны и генералами Севера – Анулином и Валерием – с другой. Дион и Геродиан расходятся в описании событий, и, сравнивая их, трудно не прийти к выводу, что Дион (или его пересказчик) объединил в одном повествовании события перехода через Тавр и битвы при Иссе. Оба автора сходятся в том, что битва была решающей и очень кровопролитной. Нигер потерял в ней двадцать тысяч человек и был вынужден бежать в Антиохию.
Там он застал всеобщий ужас и смятение и, не задерживаясь, двинулся дальше, намереваясь искать убежища у парфян. Однако конные отряды, посланные победителями в погоню, настигли его прежде, чем он переправился через Евфрат, убили и отрубили голову, которую доставили Северу. Тот отправил ее к стенам Византия, все еще державшего сторону Нигера, приказав выставить на пике перед осажденными, чтобы сломить их дух и отвратить от бессмысленного сопротивления. Позже голова была доставлена в Рим как трофей и доказательство победы Севера.
События войны между Севером и Нигером в источниках не имеют точных дат. Они следовали одно за другим и в целом заняли менее двух лет. Север выступил из Рима, как я уже говорил, в июле 193 года от Р. Х., а Нигер, по-видимому, погиб в начале 195 года.
Мнения о достоинствах Нигера сильно разнятся. Север обвинял его в тщеславии, коварстве, порочности и безумной амбиции, побудившей его домогаться империи в возрасте, когда следовало подумать об отставке. Но это свидетельство врага. Дион и Геродиан описывают Нигера как человека заурядного, без особых пороков или добродетелей. Спартиан относится к нему благосклоннее:
«Нигер, пройдя все ступени военной службы, был хорошим солдатом, отличным офицером, великим полководцем и несчастным императором. По мнению этого писателя, республике было бы на пользу, если бы победил Нигер. От него можно было ожидать исправления многих злоупотреблений, которые Север либо не смог, либо не захотел устранить. Он обладал ясным умом и твердостью, не переходящей в жестокость, был способен на милосердие – не слабое и безвольное, но подкрепленное силой духа».
Трудно полностью отвергнуть эту точку зрения, если вспомнить, что Нигер одновременно строго поддерживал воинскую дисциплину и мягко управлял гражданскими делами, так что солдаты его боялись, а народы, находившиеся под его властью, очень любили.
Спартиан также утверждает, что Нигер глубоко уважал память великих и добрых императоров и брал за образец Августа, Веспасиана, Тита, Траяна, Антонина и Марка Аврелия, называя остальных либо изнеженными, либо пагубными правителями. Если верить тому же Спартиану, удача не вскружила ему голову, и он презирал лесть, которую всегда расточают сильным мира сего. Когда его провозгласили императором, один острослов того времени сочинил в его честь панегирик и пожелал прочесть его.
«Восхвалите лучше Мария или Ганнибала, – ответил Нигер, – или какого-нибудь другого великого мужа, которого уже нет в живых, и расскажите, что они совершили, дабы мы могли им подражать. Хвалить живых – насмешка, особенно князей, которых боятся, от которых ждут милостей, которые могут возвышать и казнить, миловать и преследовать. Я хочу, чтобы меня любили при жизни, а хвалили после смерти».
Эти слова прекрасны, и к ним нечего добавить, кроме того, что хорошо бы проверить их на деле. Без этого испытания можно сомневаться, устояли бы они перед соблазнами долгой и безмятежной власти.
Слава, которую нельзя не отдать ему предпочтительно перед его соперником, состоит в том, что он лично участвовал в сражениях, где решалась его судьба, и не перекладывал на своих lieutenant [lieutenants] заботу, которая так близко его касалась. В битвах при Никее и Иссе он сражался сам во главе своих войск. Довольно странно, что Север не присутствовал ни в одном из трех крупных сражений, решивших его судьбу, и мне трудно согласовать такое поведение с похвалами, которые воздавались его храбрости.
Чтобы завершить то, что я хочу сказать о Нигере, приведу здесь два факта, которые не нашли места в других местах. Домициан запретил хранить солдатские сбережения при знаменах, опасаясь, что эти накопления могут послужить фондом для генералов, желающих поднять мятеж. Нигер восстановил старый обычай и даже узаконил его, чтобы мелкие сбережения солдат не пропадали для их семей, если те погибали в бою, и не доставались врагам, которые могли их разграбить. Это была забота как о благополучии отдельных людей, так и о славе и интересах государства.
Но я не вижу возможности оправдать, а тем более похвалить жестокость его ответа жителям Палестины – будь то иудеи или те, кто их заменил. Измученные тяжестью налогов, они просили у него облегчения. «Вы хотите, – ответил он, – чтобы мы уменьшили подати, которыми обложены ваши земли; а я бы хотел обложить даже воздух, которым вы дышите». Самый бессердечный сборщик налогов не выразился бы иначе.
Север, мало проявлявший себя в ходе войны, стал ужасен после победы. Он приговорил к изгнанию жену и детей Нигера, к которым до этого проявлял величайшее уважение; и это суровое обращение было лишь началом мести, которую он замышлял. Что касается сторонников его врага, то те, кто отделался лишь конфискацией имущества и изгнанием, могли считать себя счастливчиками. Север опустошил кошельки и частных лиц, и целых городов, взыскав вчетверо больше с каждого, кто – добровольно или по принуждению – давал деньги побежденной партии. Такие обвинения открывали путь к преследованию всех, кого хотели погубить; и множество людей пострадало под этим предлогом, хотя они никогда не знали Нигера и не интересовались его делами. Север не ограничился денежными наказаниями: согласно Спартиану, он казнил всех сенаторов, служивших офицерами в армиях его соперника.
Однако нашелся один человек, который, осмелившись сказать то, что все думали, пристыдил Севера открытым упреком за столько кровавых расправ и заставил его проявить умеренность. Кассий Клемент, представ перед судом императора как сторонник Нигера, защищался так: «Я не знал ни вас, ни Нигера. Оказавшись в провинциях, которые поддержали его, я был вынужден плыть по течению, в котором оказался, – и все это в то время, когда речь шла не о войне против вас, а о свержении Дидия. Я не виновен перед вами, ибо действовал с теми же намерениями, что и вы. Вы не можете винить меня за то, что я не покинул того, с кем связала меня судьба, чтобы перейти на вашу сторону: ведь вы сами не хотели бы, чтобы те, кто сейчас судит меня, предали вас ради вашего противника. Судите не по именам, а по сути дела. Любой приговор, который вы вынесете нам, вы вынесете и себе, и своим сторонникам. И не говорите, что вам нечего бояться суда. История и потомство – судьи, от которых вам не уйти, если вы осудите в других то, что делали сами».
Ясность этой защиты поразила всех присутствующих, и Север проявил частичную справедливость, конфисковав лишь половину имущества обвиняемого и оставив ему другую.
Соображения выгоды и политики удержали его от того, чтобы объявить врагами всех сторонников Нигера. У него оставался еще один соперник – Альбин, и он не хотел, вызывая всеобщую ненависть, толкать людей в его лагерь. Вероятно, поэтому из всех сенаторов, симпатизировавших Нигеру, но не сражавшихся за него, он казнил лишь одного – того, кто, видимо, выражал свои взгляды громче прочих.
Совершенно не отличаясь великодушием, Север тем не менее сохранил надпись, прославлявшую Нигера, которую его министры советовали уничтожить – из тщеславия, как он сам объяснил: «Оставим этот памятник, чтобы все знали, какого врага мы победили».
Даже простые солдаты, опасаясь жестокости такого победителя, целыми отрядами бежали к парфянам. Север, понимая, какой урон наносит империи это дезертирство, объявил амнистию, чтобы вернуть беглецов. Однако многие остались у парфян, научив их пользоваться римским оружием и даже изготавливать его. Это принесло восточным народам огромное преимущество в последующих войнах с Римом, и именно этим, по словам Геродиана, объясняются их победы над преемниками Севера.
Города, ярко проявившие преданность Нигеру, разделили его участь. Многие из них, движимые древней враждой, веками раздиравшей греческие республики (что сначала отдало их во власть македонян, а затем римлян), не смогли извлечь урок даже из таких суровых событий. После поражения Эмилиана при Кизике Никомедия declared [объявила] себя за Севера, а Никея, из ненависти к никомедийцам, с новой силой поддержала Нигера. Между двумя городами даже произошли стычки из-за распри, в которую им следовало бы не вмешиваться. Когда Нигер потерпел поражение под Никеей, города Лаодикея в Сирии и Тир, соперничавшие соответственно с Антиохией и Беритом, провозгласили Севера императором и уничтожили почести, возданные Нигеру. Вскоре они были наказаны: пока армии врага задерживались у Тавра, Нигер послал в эти города мавританские отряды, которые по его приказу устроили резню и поджоги.
Антиохия, в свою очередь, пострадала от полностью победившего Севера: он лишил ее статуса города, превратив в простую деревню, и подчинил Лаодикее. Хотя историки умалчивают об этом, нет сомнений, что Берит и Никея подверглись такой же участи. Наблус (древний Сихем) в Палестине лишился городских прав за верность Нигеру. Чтобы ослабить управление Сирией, Север, по-видимому, выделил Палестину в отдельную провинцию с собственным наместником. Тир, одним из первых перешедший на его сторону, стал столицей этого нового образования. В целом Север проявил благодарность к городам, пострадавшим за его дело, выделив средства на восстановление их былого величия. Он подражал Сулле и, как и тот, гордился тем, что умел лучше других и мстить врагам, и награждать друзей.
Пример суровых кар, обрушившихся на города, вызвавшие ненависть Севера, не сломил упорства византийцев – даже после смерти Нигера, лишившей их всякой надежды. В их ожесточении, несомненно, была причина, но историки не сохранили ее для нас.
Мы видели, что Византий был осажден Севером [Септимием Севером] или его полководцами сразу после ухода Нигера [Песценния Нигера]. Вероятно, осада не велась с большим напором, пока продолжалась война и армии обеих сторон действовали в поле. Но когда Нигер, побежденный и убитый, избавил Севера от всех тревог, задача взятия Византия стала единственной или, по крайней мере, важнейшей для победителя, и он бросил на это все морские силы империи. Похоже, город был просто блокирован с суши.
Всем известна выгодная позиция Византия, ныне Константинополя, на Босфоре – проливе, через который воды Понта Эвксинского [Черного моря] вливаются в Пропонтиду [Мраморное море]. Течение направлено к берегу, на котором стоит город, образующий здесь углубление, так что часть вод отклоняется, образуя прекрасную гавань, а остальные стремительно следуют в сторону открытого моря. Сила течения такова, что любой, попавший в него, неизбежно приближается к Византию: друг или враг – все должны пройти под стенами города.
Со стороны моря стены не были сильно возвышены. Само море и его скалы служили достаточной преградой. С суши город защищали мощные стены – высокие и толстые, сложенные из крупных каменных блоков, скрепленных железными связями. По всему периметру стояли башни, расположенные так, чтобы взаимно прикрывать друг друга.
Еще до или во время осады византийцы подготовили мощные метательные орудия разной дальности. Одни бросали на короткое расстояние тяжелые камни и балки. Если противник отступал дальше, другие машины метали стрелы и более легкие камни. Железные «руки», прикрепленные к цепям, опускались к подножию стен и захватывали все, что могли зацепить. Большинство этих машин создал Приск, уроженец Вифинии, знаменитый инженер, чье мастерство едва не погубило его, но затем спасло: после взятия Византия полководцы Севера приговорили его к смерти, но император, ценя его талант, даровал ему жизнь. Впоследствии Приск оказал Риму немалые услуги.
Вход в гавань Византия перекрывала цепь. Молы, охватывавшие гавань и выступавшие в море, были укреплены башнями для защиты подходов.
В гавани стояло 500 небольших судов. Большинство имели тараны, а некоторые – двойные рули (на корме и носу) и двойные команды, что позволяло им по сигналу, не разворачиваясь, двигаться вперед или назад в зависимости от обстоятельств.
За три года осады, несомненно, было множество штурмов, вылазок и разнообразных событий. Но Дион [Кассий Дион Коккейан] или его сократитель не вдавались в подробности, упомянув лишь факты, показавшиеся им необычными или достойными внимания благодаря своей «чудесности».
В его рассказе нет описания сухопутных сражений. Лишь сказано, что город был плотно окружен и лишен связи с внешним миром.
На море автор упоминает хитрость византийцев, позволившую им захватывать вражеские корабли прямо на рейде. Они отправляли ныряльщиков, которые под водой перерезали якорные канаты и вбивали в корпус судна гвоздь с прикрепленной к нему веревкой. Другой конец веревки находился на византийском корабле, который, двигаясь, увлекал за собой вражеское судно, словно то плыло само, без весел или ветра.
Осажденные сопротивлялись с крайним упорством. Потеряв множество лодок, они строили новые из дерева разрушенных домов, а женщины отдавали волосы для изготовления канатов. Запасы стрел и камней истощились из-за долгой осады. Византийцы стали использовать камни от разрушенных театров, а затем и бронзовые статуи, украшавшие город, – метали их на врагов.
Сломить их упрямство смогло лишь бедствие, превосходящее человеческие силы. Начался голод. Хотя город иногда снабжали отчаянные купцы, соблазненные прибылью: они грузили корабли припасами, подставлялись под течение и намеренно попадали в руки византийцев, – в конце концов, нехватка пищи стала столь ужасной, что жители вымачивали кожи, пытаясь извлечь из них сок, а затем дошли до каннибализма.
В этой чудовищной крайности осажденные предприняли последнюю попытку. Оставшиеся сильные мужчины, дождавшись шторма, сели на корабли, решив погибнуть или доставить провизию согражданам. Им повезло: они достигли неохраняемых земель, разграбили все, что нашли, и перегрузили добычу на свои суда. Но возвращение оказалось роковым. Воспользовавшись продолжавшейся бурей, они вышли в море. Осаждавшие, увидев перегруженные корабли, едва державшиеся на воде, поняли, что легкая добыча у них в руках. Римские суда, не вступая в бой, сталкивали византийские лодки шестами или пробивали таранами. Даже легкий удар часто отправлял их на дно. Конвой не оказал сопротивления: все пытались бежать, но ветры и враги уничтожили все до единого судна.
Это было мучительное зрелище для византийцев, которые со своих стен видели, как рушится их последняя надежда. На следующий день, когда море утихло, они яснее осознали масштабы катастрофы, увидев всю поверхность вод, покрытую мёртвыми телами, которые волны прибивали к их гавани и выбрасывали на берег. В отчаянии, сломленные поражением, они наконец решили открыть ворота врагу и сдались на милость победителя. Победители воспользовались своим правом без жалости: они перебили всех воинов, магистратов и командиров. Что же до судьбы самого города, они запросили указаний императора, находившегося тогда в Месопотамии.
[Септимий Север принял известие о падении Византия с взрывом радости.] Он немедленно собрал своих солдат и объявил им: «Мы наконец взяли Византий!» Однако безмерное удовлетворение от этого успеха не смягчило его сердца. Он обрушил на несчастный город всю возможную суровость: конфисковал имущество жителей, лишил его статуса свободного города и даже звания города, низведя до положения tributaria (платящего дань) и простого поселения. Византий с округой подчинили юрисдикции перинфян, которые бесчинствовали, злоупотребляя властью. Но и это не всё. Север разрушил стены и укрепления города, что, по мнению Диона, нанесло империи тяжкий удар, лишив её мощнейшего бастиона, сдерживавшего всю Фракию и господствовавшего над Азией и Понтом Эвксинским. «Я видел Византий, – добавляет историк, – в таком руинном состоянии, что можно подумать, будто его захватили не римляне, а варвары».
Север, однако, спустя время смягчился по отношению к византийцам и антиохийцам благодаря мольбам своего сына Каракаллы, тогда ещё ребёнка. Он несколько ослабил первоначальные наказания для этих городов, но не восстановил Византий в прежних правах. Напротив, подтвердил подчинение перинфянам. Действительно, как видно из церковной истории, вплоть до времён, когда Константин отстроил Византий и дал ему своё имя, местный епископ признавал митрополитом епископа Перинфа (Гераклеи). Известно, что Церковь в распределении провинций и митрополий следовала гражданскому административному делению.
[Я упоминал, что Север узнал о конце осады Византия в Месопотамии.] По словам Диона, жажда славы и желание завоеваний привели его в эти земли для войны с арабами, адиабенцами, осроэнами и даже парфянами. Впрочем, у него были веские причины атаковать эти народы: одни поддерживали или симпатизировали Нигеру, другие, воспользовавшись гражданскими войнами римлян, попытались отобрать их владения за Евфратом и осадили Нисибис. Напомним, что Месопотамия, где Нисибис был одним из главных городов, завоёванная Траяном и оставленная Адрианом, вновь перешла к римлянам по договору с парфянами при Марке Аврелии и Луции Вере.
Восточная кампания Севера не была ни долгой, ни отмеченной великими подвигами. После тяжёлого перехода через песчаные равнины Месопотамии, где он и его армия едва не погибли от жажды, он достиг Нисибиса и остановился там. Разделив войска между разными командирами, он отправил их опустошать вражеские земли, захватывать города, но без закрепления завоёванного. Север не мог сейчас заниматься этим – его сердце пылало другой целью: уничтожить Альбина, чтобы править империей единолично. Его задача на Востоке сводилась к возрождению страха перед римским оружием, не появлявшимся здесь тридцать лет, и обеспечению спокойствия границы, пока он будет воевать на другом конце света. Однако он хвастался покорением обширных земель, и лесть осыпала его почестями. Ему предложили триумф, от которого он отказался, дабы не праздновать победу над Нигером, своим земляком. Его также наградили титулами «Аравийский», «Адиабенский», «Парфянский». Спартиан пишет, что Север отверг последний титул, чтобы не злить парфян, однако он встречается в надписях того времени.
Главным достижением Севера в этом походе стало закрепление за Римом Нисибиса – ключевого пункта, служившего щитом против восточных варваров. Он оставил там сильный гарнизон под командованием римского всадника, даровал городу привилегии. Ясно, что Север хотел сделать Нисибис опорной базой для будущих кампаний, когда другие заботы отступят. Дион критикует его за расходы на содержание города, но дальнейшие события доказали, что Север лучше оценил его значение.
[По Диону, приведу ещё два малозначительных факта.]
Север, вознесённый успехами, считал себя превыше смертных в храбрости и умении, но был одурачен бандитом, разорявшим Сирию и Иудею, за которым император велел усиленно охотиться. Клавдий (так звали разбойника), переодевшись в офицера, явился к Северу во главе отряда всадников, приветствовал его, поцеловал и спокойно удалился, оставшись неузнанным.
Скифское войско (северные племена) готовилось вторгнуться в империю. Во время их совета разразилась ужасная гроза с молниями и громом, убившими трёх их главных военачальников. Охваченные суеверным страхом, они сочли это дурным предзнаменованием и отказались от замысла.
Примечания:
[1] СПАРТИАН, Нигер, 3.
[2] Именно так я перевожу слово novi, использованное оригинальным автором. Нигеру, чьё происхождение было скромным, было бы нелепо претендовать на исключение из должностей «новых людей» (hommes nouveaux). Также не похоже, чтобы слово novi само по себе могло означать «новых граждан» (nouveaux citoyens).
[3] Цернунте и Савария – города Паннонии. Последняя была родиной святого Мартина.
[4] Именно так Карбон характеризовал Суллу. См.: «Римская история», т. VIII, стр. 391.
[5] Терни в герцогстве Сполето.
[6] Дион относит назначение Альбина на титул Цезаря ко времени первых шагов Севера, ещё до того, как тот покинул Паннонию. Я следую хронологии Геродиана. Нетрудно согласовать этих двух авторов, предположив, что переговоры между Севером и Альбином начались в период, упомянутый Дионом, но завершились лишь тогда, когда Север уже овладел Римом.
[7] 1250 фунтов.
[8] 125 фунтов.
[9] Иначе Гераклея.
[10] Спартиан, так объясняющий события в «Жизни Севера», в другом месте («Нигер», 6 и 7) допускает, что существовал иной план соглашения, по которому Нигер был бы сопричислен к Северу, но в подчинённом положении. По его словам, срыв соглашения произошёл по вине Нигера, который не из-за отсутствия желания, но под влиянием корыстных советов некоего Аврелиана (искавшего выгоды в том, чтобы укрепить его в первоначальных притязаниях) отказался уступить. Это явное противоречие у Спартиана, и весь рассказ лишён правдоподобия. Поэтому я не упомянул его в основном тексте.
Север, как я уже отмечал, примирился с Альбином и уступил ему титул Цезаря лишь для того, чтобы не иметь одновременно двух врагов на противоположных концах империи – в Сирии и в Британии. Когда же он победил Нигера и восстановил спокойствие на Востоке, одержав победы над варварами на этих границах, у него не осталось причин щадить единственного оставшегося соперника, и он задумал от него избавиться.
Не знаю, можно ли доверять свидетельству Геродиана и Капитолина, которые утверждают, что прежде чем прибегнуть к открытой силе, Север попытался пойти низким и вероломным путём убийства, отправив Альбину письмо, полное заверений в дружбе, с солдатами-убийцами, которым было приказано просить тайной аудиенции – якобы для сообщения важных дел – и заколоть его, как только он окажется вдали от своей охраны. Замысел убить полководца среди его войск, Цезаря в провинции, где его власть признавалась, кажется мне маловероятным; да и если бы Север был настолько зол, чтобы задумать такое, он был слишком умен, чтобы верить в возможность исполнения. Согласно тем же авторам, затея не увенчалась даже малейшим успехом. Альбин заподозрил неладное, велел схватить убийц и, вынудив их пытками признаться в своём поручении, предал их казни, после чего решил отомстить тому, кто их подослал. Впрочем, для разрыва едва ли требовались столь веские причины.
Я следую за Дионом, который просто говорит, что Север после победы над Нигером отказался признавать за Альбином прерогативы, связанные с титулом Цезаря, тогда как Альбин, напротив, претендовал даже на титул Августа. Этих немногих слов достаточно; ничего не добавляя к совершенно естественному ходу событий, они показывают, как война стала неизбежной между двумя честолюбцами, чьи притязания оказались столь непримиримы.
Правда, можно удивляться, почему Альбин так медлил с открытым выступлением. Но мы видели, что сначала он стал жертвой козней Севера, и неизвестно, как долго длилось это заблуждение. Когда же он прозрел, то, хотя и не предпринимал пока явных действий, всё же не терял времени даром. Тайно он старался приобрести друзей и сторонников в сенате, где его рекомендовали два важных обстоятельства: знатность, которую ему приписывали, и мягкость нрава, столь отличавшая его от сурового Севера. Он привлёк на свою сторону Галлию и Испанию, сосредоточив там значительные силы. Он даже обратил взор на восточные провинции, стараясь заручиться там поддержкой щедротами к городам, разорённым войсками Нигера. Наконец, когда он счёл себя достаточно сильным, чтобы больше не скрывать своих намерений, он сбросил маску и, ссылаясь, вероятно, на несправедливости Севера, велел провозгласить себя Августом. Наши историки не упоминают об этом последнем шаге, но он подтверждается монетами, на которых Альбин, что особенно примечательно, соединяет имя Септимия с титулом Августа, объявляя себя тем самым в одной надписи и сыном, и врагом Севера.
Север только этого и ждал. Его политика состояла в том, чтобы всегда сохранять видимость правоты, оставляя противнику роль агрессора. Он уже выступал в поход, как будто направляясь в Рим (и, если не ошибаюсь, прошёл большую часть пути), когда узнал об открытом мятеже Альбина. При этой вести он собрал солдат и, воспользовавшись прекрасным случаем обличить неблагодарность соперника, без труда добился, чтобы они объявили его врагом и выразили полную готовность идти на него войной. Император подкрепил их рвение щедрой раздачей денег.
Последовательность событий заставляет меня согласиться с г-ном де Тиллемоном, что именно на этом же сходе Север пожаловал титул Цезаря своему старшему сыну Бассиану, одновременно переменив его имя на Марк Аврелий Антонин. Это тот самый принц, которого мы обычно называем Каракаллой. Его отец, любивший демонстрировать глубокое почтение к памяти Марка Аврелия (хотя сам мало походил на него), желал дать тому особое свидетельство, передав своему наследнику имена этого мудрого императора. Что касается имени Антонина, известно, каким почитанием оно пользовалось в описываемую мной эпоху. Каракалле было тогда не больше восьми лет.
Место, где Каракалла был провозглашён Цезарем, известно нам из Спартиана. Север стоял тогда лагерем близ города Виминация в Мезии на Дунае. Весьма вероятно [1], как я уже отмечал, что там же войско Севера объявило Альбина врагом. С этого момента соперники перестали церемониться и открыто двинулись друг против друга: Север – из Мезии, Альбин – из Британии.
По-видимому, план последнего состоял в том, чтобы прорваться, если удастся, в Италию и добиться признания в Риме, где у него было много сторонников. Север, понимая, как важно помешать осуществлению этого замысла, отрядил часть войск занять альпийские проходы со стороны Галлии, а с главными силами поспешил навстречу, проявляя ту энергию, которую позволял его характер. Он подавал всем пример, мужественно перенося тяготы пути; никакие природные препятствия не могли его задержать; он бесстрашно шёл навстречу снегам и стуже; отдыхал лишь тогда, когда того требовала крайняя необходимость, – и такой пример действовал на всех сильнее любых увещеваний. Таким образом он успел опередить врага, уже завладевшего Лионом, и встретил его близ этого города у ворот Италии.
Между тем приготовления к новой гражданской войне встревожили Рим, и среди множества жителей мнения разделились в зависимости от интересов. Одни сенаторы, в том числе и Дион, оставались в стороне, выжидая исхода и готовые покориться победителю; другие, связанные личными узами либо с Севером, либо с Альбином, разделяли страхи и надежды обоих соперников. Народ, который война затрагивала непосредственно и который не мог от неё ждать никаких выгод, выражал своё горе и недовольство открыто и громко. Во время цирковых игр незадолго до сатурналий (что позволяет датировать это концом декабря), бесчисленные зрители наблюдали шесть заездов колесниц, почти не уделяя им внимания, поглощённые более важными мыслями. Перед седьмым заездом все, словно по уговору, воздели руки к небу и стали молить богов о спасении города. Затем раздались крики: «О царица городов! О вечный город! Что станется с тобой? Долго ли нам терпеть одни и те же беды? Долго ли будут длиться междоусобные войны?» После многих других подобных восклицаний они, однако, смолкли и вновь обратили внимание на зрелище.
Дион, человек суеверный, восхищается этим единодушием множества людей, говорящих на одном языке, и усматривает в этом нечто божественное: как если бы сходство чувств не должно было порождать и сходство выражений. Он приводит и другие мнимые чудеса: большое сияние на небе, которое было не чем иным, как северным сиянием; серебристую росу, выпавшую на площади Августа и сохранявшую свой цвет в течение трех дней. Но столь пустые замечания не должны нас задерживать.
Военные действия не были продолжительными. Произошло несколько стычек, несколько боев между отрядами двух больших армий; и люди Альбина довольно часто одерживали верх. Дион особо упоминает о сражении, в котором Луп, один из генералов Севера, был разбит и потерял много людей. Как только пролилась кровь, Север потребовал от сената – и получил – объявления Альбина врагом государства. Он поступил так же в отношении Нигера.
Мы находим у Диона любопытный факт, который, возможно, потерял бы часть своего удивительного характера, если бы автор изучил его более внимательно и проницательно. Я изложу его так, как передает наш автор. Некто Нумериан, преподававший грамматику в Риме, вздумал отправиться в Галлию и вмешаться в войну, которая его никак не касалась. Присвоив звание сенатора, он собрал несколько солдат, с которыми разбил кавалерийский отряд Альбина и совершил еще несколько мелких подвигов. Север, узнав об этом и считая его настоящим сенатором, направил ему полномочия и подкрепление, которые Нумериан эффективно использовал на службе у того, кому посвятил себя. Удивительно в этом приключении то, что этот грамматик-воин действовал без всякой корысти. Захватив у врагов семьдесят миллионов сестерциев [2], он отправил их Северу. После окончания войны он не потребовал никакой награды; не претендовал на то, чтобы официально получить звание сенатора, которое самовольно присвоил; и удалился в деревню, где провел остаток дней, живя на скромную пенсию, выплачиваемую императором. Таковы внешние обстоятельства дела, мотивы которого автор не сумел нам объяснить.
Война завершилась решающим сражением на равнине между Лионом и Треву. Обе армии были равны по численности, насчитывая по сто пятьдесят тысяч человек каждая, и возглавлялись своими императорами. Север, лично не участвовавший ни в одной из битв против Нигера, сам командовал своей армией в сражении против Альбина. Доблесть войск с обеих сторон была велика. Британские легионы, сражавшиеся за Альбина, ни в чем не уступали иллирийским; но Север считался более искусным полководцем, чем его соперник.
Победа колебалась и долго оставалась нерешенной. Левое крыло Альбина не оказало сильного сопротивления, вскоре было разбито и преследовалось людьми Севера вплоть до своего лагеря. На другом фланге события развивались иначе. Войска правого крыла Альбина вырыли на пространстве перед собой множество ям, прикрытых тонким слоем земли, и сделали это так, что поверхность почвы казалась ровной и не вызывала подозрений. Чтобы заманить врага в ловушку, они притворились робкими; ограничивались метанием дротиков издали и отступали после залпа. Хитрость удалась. Солдаты Севера, полные желания сразиться врукопашную и презирая противников, казавшихся трусливыми, наступали на них без всякой осторожности. Но внезапно они были остановлены препятствием столь же грозным, сколь и неожиданным. Достигнув места, где была скрыта ловушка, земля ушла у них из-под ног, и вся первая линия рухнула в ямы. Поскольку ряды были сомкнуты, вторая линия не успела остановиться и рухнула на первую. Те, кто следовал за ними, охваченные ужасом, резко отступили и опрокинули товарищей, находившихся позади. Таким образом, все левое крыло Севера пришло в ужасный беспорядок, и враги, бросившись вперед, учинили жестокую резню.
В такой крайней опасности Север поспешил на помощь своим с гвардией. Но сначала, вместо того чтобы исправить положение, он увидел, как даже его преторианцы были смяты и изрублены, а его конь пал под ним. Неудача разожгла его мужество. Он разорвал свой императорский плащ, обнажил меч и, собрав несколько беглецов, повел их обратно на врага, решив победить или умереть. Его маленький отряд рубил всех подряд, друзей и врагов. Это заставило многих бегущих развернуться; а победители, уже рассеявшиеся и потерявшие строй, с трудом выдержали удар, которого больше не ожидали.
Бой возобновился, но победа все еще висела на волоске. Лет, командующий кавалерией Севера, решил исход. До сих пор он бездействовал, имея, как говорят, коварный замысел дать двум соперникам уничтожить друг друга, чтобы затем занять место, которое оставит их гибель. Увидев, что удача начинает склоняться на сторону Севера, он осознал, какой опасности подвергает его преступная игра. Он двинулся в атаку и ударил во фланг войскам Альбина, которые уже сильно теснили спереди отряд Севера. Они не смогли выдержать этот новый натиск и, думая только о бегстве, укрылись в городе Лионе, как и их несчастный вождь Альбин. Север, полностью победив, стал благодаря этой славной победе единоличным властелином всей империи, уничтожив менее чем за четырех лет трех императоров – Дидия, Нигера и Альбина.
Битва при Лионе была очень кровопролитна. Наши авторы не оценили потери каждой из сторон; но они должны были быть значительными, даже для победителя; и Дион с горечью истинного гражданина отмечает, что кровь, пролитая с обеих сторон, была одинаково потеряна для Рима.
Спартиан сообщает нам месяц и день этого великого события – девятнадцатое февраля. Он не указывает года; и только путем сравнения с предшествующими и последующими фактами г-н де Тильмон относит его к 197 году от Р. Х., четвертому году правления Севера.
Город Лион был разграблен и опустошен победителями, которые подожгли его в нескольких местах и сожгли большую часть.
Альбин после поражения своей армии укрылся в доме близ Роны. Там, видя, что все потеряно и не имея права надеяться на пощаду, он пронзил себя мечом или приказал сделать это одному из своих рабов. Он еще дышал, когда прибыл отряд вражеских солдат, которые отрубили ему голову и принесли ее Северу.
Так погиб Албин, о характере которого мне остается добавить немногое к уже сказанному. Нельзя придавать значения оскорбительным упрекам, которыми осыпал его Север в своих «Мемуарах»; и я не знаю, можно ли больше доверять свидетельству столь неразумного писателя, как Капитолин, который часто противоречит сам себе и повсюду показывает себя плохо сведущим в искусстве понимать людей. Если верить ему, Албин был невыносим в домашнем быту, плохим мужем, угрюмым, диким, всегда евшим в одиночестве из-за отвращения к обществу, жестким до жестокости в поддержании воинской дисциплины и осуждавшим на наказание розгами и распятием не только солдат, но и центурионов, как рабов. При таком поведении он не мог быть особенно любезным; и тем не менее несомненно, что он был чрезвычайно любим сенатом, многие члены которого желали его возвышения; и если их мотивом была ненависть к Северу, то по крайней мере следует, что они имели об Албине совсем другое представление, чем то, которое хочет внушить нам Капитолин. Я не говорю о подозрении, которое некоторые презренные писатели возводят на него, будто он причастен к смерти Пертинакса. Все обстоятельства восстают против этого абсурдного и отвратительного обвинения.
Что касается упреков в пьянстве, которые Север делал Албину, Капитолин так противоречив в своих показаниях, что невозможно понять, на чем остановиться. Но мы, конечно, не поверим рассказам о обжорстве, в которые он сам едва ли верит и которые действительно невероятны. Мы никак не убедимся, что Албин съедал за завтраком пятьсот фиг, сто персиков, десять дынь, двадцать фунтов винограда, сто инжирок и четыреста устриц. Я вдаюсь в эти подробности, чтобы дать образчик суждений авторов, по которым мне приходится работать.
Составим же себе понятие об Албине на основании фактов и, оставляя в стороне то, что касается его частной жизни, будем судить о нем лишь по талантам, необходимым для великих предприятий. Мы признаем, что, будучи храбрым воином, умевшим привлекать умы, он не обладал ловкостью и осмотрительностью, которые должен был противопоставить хитростям своего противника; и это было причиной его гибели.
Север нагло злоупотребил своей победой. Не имея более никаких оснований для страха, он дал полную волю жестокости своего характера и, отказавшись даже от видимости умеренности, которую до сих пор сохранял, показал себя таким, каков он был на самом деле – жестоким и мстительным без меры. Нет ничего подлее надругательств, которым он подверг труп своего врага. Отослав его голову в Рим, он велел провести над телом своего коня; он хотел услаждать свои глаза этим зрелищем, оставив его лежать перед дверями своего претория, пока оно не начало разлагаться; после чего велел бросить его в Рону. Жена и дети Албина были подвергнуты такой же строгости, убиты и брошены в реку; и несчастье этой семьи повлекло за собой гибель семьи Нигера, к которой Север до сих пор проявлял много доброты, пока Нигер был жив, держал в изгнании после его поражения и истребил, когда победа над Албином обеспечила ему обладание империей. Он вел разыскивать тела сенаторов, убитых в сражении за Албина, и, подвергнув их различным оскорблениям, запретил предавать их погребению. Пленники, знатные по происхождению или по должности, были преданы смерти. Эти жестокости, без сомнения, способствовали тому, что многие сторонники Албина, имевшие под своим начальством войска, не пожелали покориться столь бесчеловечному победителю. Они предпочли погибнуть с оружием в руках, чем от секиры ликтора; и Север должен был дать еще несколько сражений, чтобы окончательно уничтожить партию, которую милосердие после победы разоружило бы сразу.
Он терзал Галлию и Испанию строгими розысками сторонников Албина; и под этим предлогом, истинным или ложным, предал смерти очень многих знатных граждан городов этих областей. Даже женщины не были пощажены, и многие из них были осуждены на печальную участь своих мужей и родственников. Жажда богатой и несправедливой добычи много способствовала этим кровавым казням: ибо конфискация имущества всегда следовала за наказанием осужденных, и добыча была огромна.
Никакие доводы справедливости, никакие трогательные представления не могли смягчить Севера. Один обвиняемый употребил средство защиты, которое после поражения Нигера удалось, как я уже говорил, Кассию Клеменсу. «Я оказался вовлеченным в партию Албина по необходимости, а не по выбору, – говорил этот несчастный. – Что бы вы сделали на моем месте?» Север дал ему варварский ответ: «Я терпел бы то, что теперь будешь терпеть ты».
Но ничто не сделало его более ненавистным, чем его ярость и жестокость против сенаторов. Правда, римский сенат, по-видимому, благоволил к Албину; и незадолго до битвы при Лионе, не смея воздавать ему самому почестей, он достаточно выразил свои чувства тем, что оказал их его брату Клодию Цельсину. Гнев Севера не был бы совсем несправедлив, если бы он удержал его в известных пределах и не доходил бы до самых жестоких крайностей.
Отправив голову Альбина [в Рим], он сопроводил ее письмом к сенату и народу, в котором извещал о своей победе и заканчивал тем, что приказал водрузить голову врага на шест в самом людном месте города, дабы она служила доказательством и примером его мщения против тех, кто его оскорбил. Он написал сенату грозное письмо, обвиняя его в чернейшей неблагодарности по отношению к себе. «Я завершил множество войн на благо республики, – писал он, – наполнил город обильными запасами всякого рода, избавил вас от тирании, победив Нигера. И как вы отблагодарили меня за все эти благодеяния? Предпочтя мне обманщика, человека, из уст которого лились только лживые речи и вся заслуга которого состояла в том, что он приписал себе мнимую знатность на основании химерических притязаний».
Чтобы досадить сенаторам и посеять среди них смятение, он решил реабилитировать память Коммода, о котором прежде сам отзывался лишь с презрением и ужасом. Он приказал своим солдатам причислить этого гнусного принцепса к лику богов, а к этому оскорбительному и устрашающему для сената поступку добавил ребяческую тщеславность, объявив себя братом Коммода и сыном Марка Аврелия. Последнее безумство даже предшествовало битве при Лугдуне [Лионе], о чем свидетельствует монета третьего года правления Севера, где он именует себя сыном Марка Аврелия. Другая, отчеканенная несколькими годами позже, называет его сыном Луция Вера. Своего рода безумие, порожденное процветанием.
Север провел несколько месяцев в Галлии, занятый, как он утверждал, восстановлением справедливости, умиротворением провинции и укреплением своей власти. Тогда же он разделил Британию на два наместничества, тогда как прежде она управлялась как единое целое. Закончив с наиболее неотложными делами, он отправился в Рим, взяв с собой армию, чтобы внушить еще больший страх. Согласно [анри] де Тиллемону, он прибыл туда до 2 июня того же 197 года от Р. Х., в котором одержал победу над Альбином.
Жители столицы постарались смягчить его гнев почестями, которые ему воздали. Народ вышел ему навстречу с венками из лавровых ветвей; сенат встретил его со всеми возможными знаками уважения и покорности, скрывая страх под внешними проявлениями радости. Север под льстивые рукоплескания вступил в город, поднялся на Капитолий, принес там жертвы Юпитеру, а затем, вернувшись во дворец, показал себя довольным народом, которому пообещал раздачу денег в честь своей победы. Всю свою ярость и месть он приберег для сената.
На следующий день он собрал сенат и начал заседание речью, в которой, ссылаясь на примеры прошлого, превозносил жестокости Суллы, Мария и Октавиана как наилучшую и надежнейшую защиту, а, напротив, осуждал снисходительность Помпея и Цезаря, которая, по его словам, погубила их. Затем он перешел к оправданию Коммода, сопровождая его самыми оскорбительными упреками в адрес сенаторов. «Вам ли, – сказал он, – порицать Коммода, когда большинство из вас ведет жизнь еще более позорную, чем этот принцепс? Если он показывал себя, убивая зверей собственноручно, разве я не могу указать на одного из вас, консуляра-старика, который недавно публично боролся с куртизанкой, переодетой львицей? Коммод сражался на арене как гладиатор! Но, клянусь Юпитером, разве многие из вас не делают того же? Зачем же и для чего они покупали его шлем и все его вооружение?» Эту яростную филиппику он завершил приказом сенаторам даровать Коммоду божественные почести, как уже сделали солдаты.
Это был лишь пролог: и последствия оказались такими, какими их предвещало столь грозное начало. Север тщательно разыскал все бумаги Альбина и, завладев ими, узнал о связях, которые его враг поддерживал в Риме. Вооруженный этими документами, он из шестидесяти четырех сенаторов, обвиненных в поддержке Альбина, тридцать пять объявил невиновными; но остальных двадцать девять приговорил к смерти и казнил без всякого суда – все это были видные личности, среди которых многие были консулярами или бывшими преторами. Дион называет двоих: Сульпициана, тестя Пертинакса, и Эруция Клара. Последний был человеком великих достоинств; и Север, как из злобного удовольствия запятнать репутацию, которая его задевала, так и чтобы прикрыть свои насилия уважаемым в обществе именем, попытался склонить его, обещая жизнь, стать доносчиком и свидетелем против тех, кто был в одном с ним деле. Но этот благородный человек предпочел умереть, чем играть столь недостойную роль. Другой сенатор по имени Юлиан взял это на себя, и действительно, его не казнили; но, без всякого уважения к его достоинству, подвергли всем пыткам допроса.
Спартиан дает нам подробный список всех этих печальных жертв мести Севера, и он насчитывает сорок одно имя, среди которых встречаются шесть Песценниев, вероятно, родственников Нигера, поскольку они носили то же семейное имя. Это наблюдение, вместе с замечанием Геродиана [3], позволяет предположить, что Север в данном случае завершил свою до того неполную месть против сторонников Нигера, казнив в то же время, как я уже сказал, его жену и детей.
По поводу этого ужасного кровопролития Север получил хороший урок от своего младшего сына Геты, которому тогда едва исполнилось восемь лет. Услышав, как отец выражает намерение казнить главных сторонников тех, кто оспаривал у него империю оружием, ребенок, казалось, был потрясен. Север, желая его успокоить, сказал: «Это враги, от которых я тебя избавляю». Гета спросил, сколько их будет. Когда ему сообщили число, он настаивал и задал новый вопрос: «Есть ли у этих несчастных родственники и близкие?» Поскольку ему пришлось ответить, что их много, он воскликнул: «Увы! Значит, больше граждан будут скорбеть о нашей победе, чем тех, кто разделит с нами радость!» Говорят, что Север был поколеблен этим размышлением, столь же разумным, сколь и мягким. Но два префекта претория – Плавтиан, о котором еще много будет сказано, и Ювенал – подтолкнули его продолжать, поскольку желали обогатиться за счет конфискаций имущества осужденных. Каракалла присутствовал при этом разговоре и, в отличие от Геты, хотел, чтобы дети погибли вместе с отцами. Гета возмутился и сказал ему: «Ты, который ничьей крови не щадит, способен однажды убить и своего брата» – и это действительно случилось.
Среди стольких смертей знаменитых и более несчастных, чем виновных, Север все же назначил одно справедливое наказание. Атлет Нарцисс, задушивший Коммода, был еще жив. Чтобы он понес кару за свое преступление, потребовалось, чтобы ненависть к сенату, а не забота о памяти ненавистного принца, послужила Северу стимулом. Спустя пять лет Нарцисс был по его приказу казнен и брошен львам с надписью: «Убийца Коммода».
Пока Север истощал всю свою жестокость на сенате, он заботился о том, чтобы угодить народу играми и зрелищами всех видов, а также щедрыми раздачами продовольствия и денег. Он облегчил жителям провинций тяжкое бремя, взяв на казну расходы по почтовой службе, которые прежде лежали на частных лицах, обязанных поставлять лошадей и повозки для тех, кто путешествовал по приказу принца и государства.
Но особенно он старался угодить солдатам – и это выражение не слишком сильно. Север был хитрым человеком, занятым исключительно своими интересами и мало ценившим общественное благо. Поэтому, чтобы завоевать расположение военных, он не боялся подрывать дисциплину частыми подарками, увеличением жалованья и разрешением жениться и носить золотые кольца. Геродиан считает этого императора первым, кто развратил воинскую дисциплину – и, возможно, заходит слишком далеко. Коммод уже начал это дело, но Север завершил его, и своей мягкостью довел наглость солдат до такого предела, что зло стало уже неизлечимым.
Главной целью его политики было упрочить свою судьбу и увековечить императорскую власть в своей семье. Младший возраст его детей, старшему из которых едва исполнилось десять лет, вызывал у него беспокойство. Он поспешил возвысить их преждевременными почестями. Мы видели, что Каракалла был провозглашен Цезарем войсками в конце 196 года от Р. Х. В следующем году, о котором я сейчас говорю, Север добился подтверждения этого титула постановлением сената. Тогда же он начал выдвигать и младшего сына, Гету, хотя мы не можем точно сказать, в чем заключались дарованные ему привилегии [4].
Что касается его родни, он возвышал ее лишь пустыми почестями, не имевшими последствий для империи. У него был брат по имени Септимий Гета, который возомнил себя великим, увидев, что тот достиг верховной власти. Он присоединился к нему, как только Рим признал Севера, еще до его отъезда из Италии для похода против Нигера. Он льстил себя надеждой либо стать соправителем, либо по крайней мере получить право на власть под титулом Цезаря. Север отослал его обратно на его пост, который нам не уточнен, и отчасти чтобы излечить его от несбыточных планов, отчасти чтобы лишить всякой надежды, он преждевременно даровал имя Цезаря Каракалле. Его брату пришлось довольствоваться обычным консулатом, который он заставил его ждать еще несколько лет.
Его сестра, которая всегда жила в Лептисе, где и родилась, также приехала к нему вместе со своим сыном. Эта провинциалка, никогда не видевшая двора и едва говорившая по-латыни, заставляла краснеть своего брата-императора. Север одарил её: он даровал её сыну звание сенатора, а затем приказал обоим вернуться на родину.
Он, однако, пожелал проявить доброту сердца и верность природным чувствам, воздвигнув статуи своему отцу, матери, деду и первой жене. Но это было прославление, которое отражалось и на нём самом. Он не обратился за советом к сенату, как это было принято, по поводу установки этих статуй: деспотичная манера поведения, которая должна была не понравиться этому собранию.
Север пробыл в Риме очень недолго, если верно, как полагал г-н де Тильмон, что ещё до конца этого года, столь богатого событиями, он уже отправился на Восток для войны с парфянами. Эта поспешность, сколь бы удивительной она ни была, не кажется совершенно невероятной для столь деятельного государя. Говорили, что единственной целью этого нового предприятия была любовь к славе и желание не только проявить свою доблесть в гражданских войнах, но и прославить своё имя победами над внешними врагами. Не отрицая этого мотива, который вполне соответствует характеру Севера, всё же не следует обвинять его в том, что он взялся за оружие без законного повода, поскольку парфяне, согласно свидетельству Диона, пока этот государь был занят войной против Альбина, вторглись в Месопотамию и атаковали Нисибис, который постоянно вызывал у них зависть и тревогу. Кроме того, Барсемий, царь Атры, поддержал Нигера, как я уже упоминал, а Север не успел тогда отомстить за это оскорбление. Таковы были интересы, которые вновь призвали его на Восток.
По прибытии он отправил вперёд Лета, и, по-видимому, сразу же после битвы при Лионе этот полководец выступил на защиту Нисибиса от парфян.
Сам Север последовал за ним с армией как можно скорее, и при его приближении враги, объятые ужасом, отступили от города. Освободив Нисибис, Север вернулся в Сирию и по пути подчинил Абгара, царя Осроены, который дал ему своих сыновей в заложники и предоставил отряд лучников.
Он намеревался начать войну против парфян в следующую кампанию и потратил всё необходимое время на подготовку столь важной экспедиции. Он выступил лишь в конце лета, намеренно дождавшись позднего сезона как более благоприятного для действий в засушливой и знойной стране. Он приказал построить вблизи Евфрата множество лодок, на которые посадил часть своих войск, и этот флот спустился вниз по реке, в то время как остальная армия шла вдоль берега. С ним был брат парфянского царя, чьё присутствие могло облегчить его завоевания, которые действительно оказались очень быстрыми. Подойдя к Вавилону, он обнаружил этот великий город покинутым. Оттуда он двинулся к Селевкии, вероятно, проведя свой флот по каналу Наар-Малха, соединявшему Евфрат с Тигром. Селевкия также была оставлена жителями. Ктесифон потребовал осады, и даже его армия понесла там большие потери. Парфяне, воодушевлённые присутствием своего царя Вологеза [5], запершегося в городе, оказали упорное сопротивление, и римляне, испытывая нехватку продовольствия, вынужденные питаться кореньями и измученные жестокими болезнями из-за плохого питания, начали падать духом. Но Север проявил стойкость, и его твёрдость преодолела все препятствия, обеспечив успех предприятия. Город был взят штурмом и отдан на разграбление. Резня была ужасной, добыча – неисчислимой, а число пленных достигло ста тысяч. Парфянский царь сумел избежать плена, и победители не смогли его преследовать.
По случаю этой победы, хотя он и не смог удержать завоёванное, Север принял титул Императора в одиннадцатый раз, а также имя Парфянский, украшенное эпитетом Величайший. Он написал сенату и римскому народу пышные послания о своих подвигах и даже приказал изобразить их на картинах, выставленных для всеобщего обозрения.
Эта пустая пышность была не единственным плодом его победы: он воспользовался ею, чтобы прочно утвердить императорскую власть в своём доме. Наиболее верным способом достичь этого было сопричислить своих сыновей, которых он с этой целью взял с собой, ко всем почестям верховного сана, как это сделал в своё время Марк Аврелий. Север последовал его примеру и даже, как это обычно бывает при подражании дурному, зашёл дальше. Он не стал ждать для Каракаллы того возраста, которого дожидался Марк Аврелий для Коммода. Ко времени взятия Ктесифона [6] этот юный принц был всего лишь одиннадцати лет от роду, и в порыве радости, охватившем римских солдат после завоевания и разграбления парфянской столицы, Север убедил их провозгласить Августом своего старшего сына. Гета, которому со временем предстояло занять тот же ранг, получил тогда титул Цезаря и имя Антонина. Затем сенат утвердил и узаконил то, что первоначально было решено солдатами, которым Север в знак благодарности сделал щедрые подарки.
Нехватка продовольствия и тяготы непривычного и нездорового климата вынудили римлян, несмотря на их победу, покинуть Ктесифон и подумать об отступлении. Они даже не могли вернуться тем же путём, каким пришли, поскольку земли, через которые они прошли, были опустошены. Они двинулись вверх по Тигру одновременно по суше и по воде.
Этот путь вел их в Армению, где они готовились вступить враждебно. Я не могу сказать по какой причине: ибо царь Армении, который, как и парфянский, именовался Вологе́зом, не дал Севе́ру никакого повода к жалобе, воздержавшись от помощи Ни́геру, хотя тот ее и просил. Похоже, Вологе́з был мудрым правителем, верным последователем своего отца Санотру́ка, о котором Дион свидетельствует, что к величию духа и военному искусству он присоединял строгое соблюдение справедливости, а по умеренности и воздержанности его можно сравнить с самыми добродетельными среди греков и римлян. Вологе́з, сын Санотрука, в данном случае проявил одновременно и решительность, и осмотрительность. Он выступил навстречу римлянам и приготовился дать им отпор; но, сознавая неравенство сил и предпочитая мир войне, вступил в переговоры, на которые Север согласился. В обмен на деньги и заложников, предоставленных армянами, император даровал им мир и даже увеличил их владения за счет некоторых областей Армении, находившихся под властью римлян.
Для Севера на Востоке оставалась лишь одна цель – отомстить царю Атры. Можно предположить, что, покидая земли парфян, он заключил с ними договор, поскольку в течение всего его правления между двумя империями больше не было войн. Он удовлетворился покорностью армянского царя. Город Атра, либо не ожидая пощады, либо гордясь своим положением, которое некогда позволило ему устоять против натиска Траяна, готовился к сопротивлению. Север, перейдя Месопотамию, чтобы вернуться в Сирию, осадил город, но потерпел неудачу. Его осадные орудия были сожжены; он потерял множество солдат, еще больше было ранено, и он вынужден был снять осаду, хотя и не отказался от намерения отомстить этому упрямому народу.
Тогда он предпринял новые приготовления: собрал обильные запасы продовольствия и военного снаряжения и через некоторое время вновь осадил Атру. Жители защищались с прежним мужеством. Они были арабами, как я уже отмечал в другом месте, и располагали за стенами многочисленной конницей своего народа, которая перехватывала обозы, стремительно нападала на римские отряды, отправленные за фуражом, и, рассеяв и уничтожив их, исчезала, как ветер. Те, кто находился в городе, совершали смелые вылазки, нанося осаждающим большие потери. Им даже удалось сжечь все осадные орудия, кроме тех, что построил Приск, византийский инженер, чей талант и польза, которую Север надеялся от него получить, спасли ему жизнь. У самих атранийцев были метательные машины очень большой дальности, которые выпускали несколько снарядов одновременно с такой силой, что даже на значительном расстоянии они сохраняли достаточно мощи, чтобы убивать тех, в кого попадали; и у ног Севера пали мертвыми несколько его телохранителей. Когда римляне продвинулись вперед и приблизились к стенам, атранийцы, сменив тактику, стали еще опаснее. Они лили на них потоки горящей смолы, которая сжигала их и заставляла умирать в страшных мучениях. Геродиан свидетельствует, что они также бросали глиняные сосуды, наполненные мелкими ядовитыми крылатыми насекомыми, которые, когда сосуд разбивался при падении, вырывались из своей тюрьмы, прилипали к телам осаждающих, проникали под одежду, жалили их и лишали возможности действовать. Добавьте к этому неудобства засушливого климата, где палящее солнце вызывало в армии опасные болезни.
Однако в конце концов упорство осаждающих привело к пролому в стене: огромная часть укреплений, подкопанная снизу, рухнула. Город был бы взят, если бы не жадность победителя. Север знал, что в нем хранятся огромные богатства, особенно сокровища храма Солнца, которые стали бы добычей солдат, если бы город был взят штурмом, тогда как император завладел бы ими единолично, если бы осажденные, доведенные до крайности, как он надеялся, запросили капитуляции. По этой причине он приказал отступить, к великому неудовольствию солдат, уже видевших себя победителями.
Но его алчность была посрамлена. Атранийцы и не думали сдаваться: за ночь они возвели новую стену, и когда Север приказал штурмовать ее, европейские солдаты, его лучшие войска, отказались идти. Пришлось посылать сирийцев, которые, будучи более послушными, но менее стойкими, были отброшены с потерями и позором; а бунтовщиков так и не удалось вернуть к повиновению. Один из высших офицеров армии утверждал, что для завершения дела ему нужно всего пятьсот пятьдесят европейских солдат. «Где же ты хочешь, чтобы я их взял?» – сказал император. Таким образом, пишет историк, Бог спас город, сначала заставив Севера отозвать солдат, которые могли бы его взять, а затем лишив его, из-за неповиновения войск, возможности овладеть им, когда он того пожелал. После двадцати дней бесплодных атак пришлось снять осаду Атры, и эта неудача, вызванная мятежом войск, которым Север не сумел внушить повиновение, не делает чести этому государю.
Он утешился одним или несколькими успешными походами в Аравию. Если верить Геродиану, он проник даже в Счастливую Аравию. Евтропий и Виктор упоминают о части Аравии, превращенной им в провинцию. В действительности же он, кажется, не слишком расширил завоевания Траяна в этих землях.
Вот и все, чем обернулись восточные подвиги Севера: огромные страны, пройденные с неимоверными трудами и затратами, одна громкая, но неудачная попытка, никаких прочных и долговечных завоеваний. Выгода римлян заключалась лишь в том, что они укрепились во владении ранее приобретенными территориями и установили там спокойствие, которое в течение многих лет не нарушалось никакими волнениями.
Для Север это была слава, которая, несомненно, имела свою цену. Но он обесчестил её жестокостями, которые совершал как против несчастных остатков партии Нигера, так и против своих собственных друзей и офицеров. Спартиан приписывает ненасытной жадности Плавтия эти бесконечные преследования поверженных врагов. Согласно Геродиану, и, вероятно, в соответствии с истиной, император был не менее жаден, чем его префект претория, и оставлял себе большую часть конфискованного имущества. Сладкий вкус этой кровавой добычи, соединённый с вечной подозрительностью, сделал его жестоким даже по отношению к тем, кто, как я уже говорил, всегда был предан его судьбе. Достаточно было казаться достойным лучшего благодаря выдающимся талантам, чтобы стать подозрительным в стремлении к этому. Одним приписывали планы заговора, другим – советы, полученные у гадателей о жизни императора. Порой даже простые рассуждения о юном возрасте его детей, который, казалось, делал его преемственность неопределённой, карались смертью. Дион сообщает нам о печальной участи двух военных офицеров, которые были принесены в жертву мнительности принцепса.
Одним из них был трибун преторианских когорт по имени Юлий Крисп, который, испытывая скуку и нетерпение из-за тяжёлой войны под чужим палящим небом, применил к текущим обстоятельствам два стиха Вергилия [7]. «Да, без сомнения, – сказал он, – вполне справедливо, что ради возвышения и величия Турна мы, презренный народ, недостойные сожаления, устилаем поля своими непогребёнными телами». Эта жалоба была расценена Севером как мятежная. Трибун заплатил за неё жизнью, а его место занял доносчик – простой солдат.
Лет имел слишком много заслуг, чтобы не возбудить ревность подозрительного принцепса: он был воином и государственным деятелем, любимым солдатами, которые в некоторых случаях заявляли, что не пойдут в бой, если он не возглавит их. Этот последний факт может вызвать сомнения в чистоте его намерений и верности, уже ставшей подозрительной, как я говорил, после битвы при Лионе. Но ничего не было доказано, и было крайне гнусно казнить старого друга, чьи услуги были очень полезны Северу – и для возведения его на престол, и для удержания власти, и который отличился как в гражданских, так и в иностранных войнах. Император поступил в соответствии со своим коварным и хитрым нравом: он приказал убить Лета во время солдатского бунта, приписав эту смерть исключительно им, как будто сам не имел к ней никакого отношения.
Его отсутствие в Риме длилось дольше, чем требовали дела, которые его оттуда удалили: он вернулся только в 203 году от Р. Х., и, следовательно, его путешествие должно было продлиться шесть лет. Первые два или три года были заняты войнами, о которых я рассказал; в оставшийся период я нахожу меньше памятных событий.
Он вёл малозначительную войну против иудеев – то ли потому, что они пытались восстать, то ли потому, что он сам искал повода для расправы из-за их прежней преданности Нигеру, хотя и даровал им прощение. Похоже, что в этой экспедиции Каракалла получил звание командующего, поскольку сенат присудил триумф над иудеями этому юному принцу. Север издал различные постановления для Палестины и под страхом суровых наказаний запретил тем, кто не был рождён иудеем, принимать их религию.
Он надел тогу совершеннолетия на своего старшего сына в Антиохии, прежде чем тому исполнилось четырнадцать лет, и сделал его своим коллегой по консульству в 202 году от Р. Х.
В том же году он издал против христиан эдикт, открывший пятое гонение. Первоначально он относился к ним довольно благосклонно из-за личной благодарности к христианину по имени Прокул Торпацион, который вылечил его от болезни и в награду за эту услугу получил жильё во дворце. Он был так далёк от ненависти к исповедующим религию Иисуса Христа, что даже дал своему старшему сыну Каракалле христианскую кормилицу. Ложная политика изменила его настроения. Христиане, пользуясь миром, которым они наслаждались при Коммоде, чрезвычайно умножились; высота их добродетели и чудеса, которые Бог творил через них, привлекали бесчисленное множество прозелитов. «Мы наполняем, – говорил Тертуллиан язычникам в то самое время, о котором идёт речь, – мы наполняем ваши города, ваши селения, ваш сенат, ваши армии; мы оставляем вам только ваши храмы и ваши театры». Ошеломляющий рост христианства явно угрожал скорым крахом государственной религии; и, несомненно, по этой причине Север на несколько лет предоставил магистратам свободу преследовать христиан на основании старых законов, а затем и сам санкционировал гонения своим эдиктом. Оно продолжалось до конца его правления и увенчало мученическими венцами множество святых, среди которых наиболее известны святой Ириней Лионский, Леонид – отец Оригена и дева Потамиена в Александрии, святой Сперат и Сциллитанские мученики в Африке. Христианская религия обрела превосходного защитника в лице Тертуллиана, чью «Апологетику» все знают и восхищаются ею. К ней следует добавить изящное и благочестивое сочинение, написанное примерно в то же время и с той же целью, Минуцием Феликсом.
Север, полностью умиротворив Восток, отправился в Египет, где по прибытии воздал почести памяти и праху Помпея. Кажется, у него не было иного мотива для этого путешествия, кроме желания посетить и лично познакомиться со столь знаменитой страной. Он обладал чрезвычайно любознательным характером, и не было ничего – ни в божественных, ни в человеческих делах, – что он не пожелал бы изучить, исследовать и досконально понять. Поэтому он не ограничился осмотром Мемфиса, древней столицы египетских царей, статуи Мемнона, пирамид, лабиринта: он проник в святилища самых почитаемых храмов и велел показать себе священные книги, которые египтяне хранили с религиозным благоговением; и, повсюду проявляя свой завистливый и тиранический нрав, он забрал эти книги, чтобы единолично владеть знанием их содержания. По той же причине он запечатал гробницу Александра, дабы никто не мог войти в нее после него.
Путешествие в Египет доставило ему огромное удовольствие. Необычность климата и животных, которые там обитают, чудеса природы и искусства, культ бога Сераписа – все это стало пищей для его любознательности, и воспоминания об этом остались с ним на всю жизнь. Возможно, именно удовлетворение, которое он испытал, объясняет легкость, с которой он смягчил тяжкое ярмо, лежавшее на египтянах. Они управлялись деспотично, согласно установлению Августа, префектом, который заменял им древних царей. Север даровал александрийцам учреждение совета, члены которого получили титул и права сенаторов и стали участвовать в управлении общественными делами.
Он вернулся в Рим в 203 году от Р. Х., как я уже отмечал, совершив путь по суше и сделав огромный крюк через Сирию, Киликию, Малую Азию, Фракию, Мезию и Паннонию. По возвращении в столицу мы не можем сказать точно, праздновал ли он триумф. Спартиан сообщает, что сенат присудил ему триумф, но этот государь отказался его принять, так как был слишком измучен подагрой, чтобы вынести утомительную церемонию проведения почти целого дня в колеснице. Тот же автор добавляет, что Север разрешил своему сыну отпраздновать триумф над иудеями; что маловероятно, если сам он не праздновал триумфа над парфянами. Можно предположить, что Север въехал в Рим с менее торжественной и пышной церемонией, чем триумф, но все же с некоторой помпой. Вместо триумфа сенат воздвиг ему триумфальную арку, которая сохранилась до наших дней, и надпись на ней гласит, что она была сооружена в одиннадцатый год трибунской власти Севера, то есть в период между 2 июня 203 года и 2 июня 204 года от Р. Х.
В том же году он устроил игры и зрелища всех видов, сопровождавшиеся огромными раздачами денег. Три причины совпали для торжества этих празднеств. Север отмечал свои победы над народами Востока, свое возвращение в Рим и десятилетие своего правления. Он считал, что не может быть слишком щедрым в помпезности и великолепии для этих трех событий. Он раздал гражданам и преторианским солдатам по золотой монете на каждый год своего правления; общая сумма составила пятьдесят миллионов драхм, что равняется двадцати пяти миллионам наших ливров: чудовищная трата, которой он очень гордился, как превзошедшей в этом отношении великолепие всех его предшественников. Он говорил правду; но был ли это повод для прочной славы? Эти огромные раздачи, от которых каждый отдельный человек получал так мало выгоды и которые истощали государственную казну, разве соответствуют принципам мудрого правления? Корыстная политика Севера находила в этом свой расчет: он привязывал к себе и своей семье преданных людей.
На зрелищах, устроенных для народа, шестьдесят медведей, обученных борьбе, сражались друг с другом по сигналу, к которому их приучили. Посреди амфитеатра был устроен огромный бассейн в форме военного корабля, вмещавший четыреста диких животных. Корабль внезапно раскрылся, и из него вышли медведи, львы, пантеры, страусы, дикие ослы и быки, к которым добавили триста домашних животных; и все эти звери, числом семьсот, были убиты для удовольствия толпы, по сто в каждый из семи дней празднества. Дион отдельно упоминает слона и индийского монстра, которого древние называли «горокотта» и который, как говорили, был рожден от союза волка с собакой или тигра со львицей.
Замечательной особенностью этих игр [8], но весьма непристойной, было то, что женщины выходили на арену и сражались как гладиаторы. Эта вольность, пример которой, если и не был совсем новым, то во всяком случае никогда не был ни частым, ни одобряемым, стала источником насмешек и дерзостей против дам самого высокого положения, которые не имели к этому никакого отношения. Злоупотребление было осознано, и его исправили указом, запрещавшим женщинам участвовать в боях, столь неподобающих слабости и скромности их пола.
Весь этот год прошел в празднествах. Север надел тогу совершеннолетия на своего второго сына Гету Цезаря и женил старшего, Каракаллу, на дочери Плавтиана, своего префекта претория, наглого фаворита, чья блистательная карьера завершилась, как это обычно бывает, кровавой катастрофой. Здесь уместно рассказать его историю, начав с более ранних событий.
Начало этого человека, в руках которого впоследствии оказалась вся власть империи, было весьма незаметным. Он был африканцем, скромного происхождения, рожденным без состояния. В молодости он навлек на себя неприятности; за подстрекательство к мятежу и насилие он был приговорен к изгнанию Пертинаксом [9], тогда проконсулом Африки. Оказавшись в плачевном состоянии, он нашел спасение в дружбе Севера, к которому привязался. Он был его земляком и, по мнению некоторых, даже родственником. Другие добавляют, что он добился его благосклонности преступлением и бесчестьем, и нет сомнений, что слепая привязанность, которую Север питал к нему до конца, очень напоминала страсть. Возвышаясь сам, Север увеличивал и состояние Плавтиана, а став императором, назначил его префектом претория: есть основания полагать, что Плавтиан единолично занимал эту должность, по крайней мере в последние годы.
На этом высоком посту, чья власть была чрезвычайно обширна, он проявил все свои пороки, начиная с алчности. Все разжигало его жадность, все средства были хороши для обогащения – вымогаемые подарки, грабежи, конфискации. Мы видели, что история приписывает ему значительную долю в убийствах, так часто совершавшихся по приказу Севера; и в кровавых советах, которые он давал, министр руководствовался желанием обогатиться за счет имущества тех, кого осуждал. Не было в империи ни народа, ни города, который он не обирал бы, который не платил бы ему дани; и ему посылали более богатые и великолепные дары, чем самому императору. Даже то, что религия изъяла из человеческого употребления, не было защищено от его грабительства; и он велел похитить с островов Красного моря тигровых коней, посвященных Солнцу.
Гордость и наглость в нём равнялись жадности. [II] Нет таких почестей, которых бы он не требовал себе, включая даже те, что были особо предназначены государю: и трудно понять, как Север, столь подозрительный, столь ревнивый к своим правам, столь страшный в своих мщениях, терпел всё со стороны этого фаворита. Ему воздвигали статуи в большем количестве и более высокие, чем императору и его сыновьям-принцам, причём не только в провинциальных городах, но и в столице, не только за счёт и из лести частных лиц, но и по декрету сената. Сенаторы и солдаты клялись фортуной Плавтиана, и повсюду возносились публичные молитвы к небу о его здравии.
Одурманенный своим процветанием, он считал, что ему всё дозволено, и творил тиранию, в которую едва ли можно поверить. Трудно было бы в это поверить, если бы не свидетельство Диона, современного писателя, что министр осмелился сделать сто евнухов всех возрастов для службы своей дочери: я говорю – всех возрастов, детей, юношей, зрелых мужей, женатых и отцов семейств. Правда, он хранил этот ужасный секрет в своём доме, пока был жив, и публика узнала о нём только после его смерти.
Плавтиан венчал свои прочие пороки самой разнузданной распущенностью во всех её видах. Он так перегружал свой желудок вином и мясом, что, не справляясь с пищеварением, привык, подобно другому Вителлию, облегчаться рвотой. Предаваясь самым постыдным излишествам, включая даже те, что оскорбляют саму природу, он был при этом не менее ревнив и держал свою жену в своего рода заточении, не позволяя ей ни видеть кого-либо, ни показываться кому бы то ни было, не исключая даже самого императора и императрицу.
Это был человек столь ненавистный, которому Север вверил всё своё доверие или, вернее, которым он позволил себя подчинить; ибо он оказывал ему не просто знаки благосклонности, но покорное подобострастие, так что, наблюдая за ними, можно было подумать, будто Север – министр, а Плавтиан – император. Когда они путешествовали вместе, префект претория занимал лучшие помещения; его стол был лучше сервирован, чем у его господина, и если Север хотел отведать какого-нибудь изысканного блюда, он посылал за ним к Плавтиану. Когда этот министр заболел в Тиане, и император пришёл навестить его, солдаты, охранявшие дверь, остановили его свиту, и он вошёл один. Однажды он захотел разобрать какое-то дело и приказал чиновнику, составлявшему списки, внести его в повестку: «Я не могу этого сделать, – ответил тот, – без приказа Плавтиана».
Видимо, императрица Юлия, не слишком строгая в нравах, но принцесса большого ума и высокого духа, с трудом переносила гордыню дерзкого министра. Плавтиан, вместо того чтобы сдерживаться с ней, объявил ей открытую войну. Он непрестанно трудился над тем, чтобы опорочить её в глазах императора, собирал против неё досье; несколько знатных дам, пользовавшихся её дружбой, были подвергнуты пыткам. Ей не оставалось ничего другого, чтобы обрести хоть какое-то спокойствие, как предаться изучению философии, проводя время в обществе литераторов и не вмешиваясь ни в какие дела.
Однако в дружбе Севера с Плавтианом наступило охлаждение или, точнее, настоящая немилость. Император на мгновение прозрел и, оскорблённый множеством статуй, воздвигнутых префекту претория, приказал некоторые из них снести и переплавить. Плавтиан был даже объявлен врагом государства, если верить Спартиану. По этому сигналу всеобщая ненависть, до сих пор сдерживаемая, обрушилась на него. Римские магистраты в провинциях, города и народы повсеместно низвергали его статуи. Вскоре им пришлось в этом раскаяться: Плавтиан вернул себе милость, вновь подчинил ум императора своей воле, и все, кто осмелился выступить против него, испытали его месть. Дион особо упоминает Рация Константа, пропретора Сардинии, человека достойного, которого преследовали в уголовном порядке за то, что он сверг статуи Плавтиана в своей провинции. Обвинитель осмелился заявить на суде, что скорее небо упадёт на землю, чем Север причинит какой-либо вред Плавтиану; и император, присутствовавший при этом, поддержал и повторил эти слова. Однако не прошло и года, как это столь решительное заявление было опровергнуто событиями; но в тот момент Север искренне верил в то, что говорил, и осыпал своего примирившегося министра милостями ещё более щедрыми, чем прежде.
Он назначил его консулом и позволил ему – что было беспрецедентно – учитывать консульские украшения, дарованные ему ранее за первый консулат, так что, будучи консулом в действительности впервые, Плавтиан именовал себя консулом во второй раз. Север разрешил ему, занимая эту высшую должность, сохранить меч префекта претория, который по правилам мог носить только римский всадник. Казалось, он почти желал, чтобы Плавтиан стал его преемником, и в одном из писем написал: «Я люблю Плавтиана настолько, что желаю умереть раньше него». Наконец, он выдал дочь своего префекта претория за своего старшего сына Каракаллу, уже несколько лет носившего титул Августа; но эта блистательная честь, вводившая империю в семью Плавтиана, стала именно причиной его гибели.
Богатства, которые новая невеста Плавтилла получила от отца в виде драгоценностей, убранства и экипажей, по словам историка, хватило бы на пятьдесят императриц; и это великолепное убранство было выставлено на обозрение города и перенесено или провезено во дворец через общественную площадь. Свадьба была отпразднована со всей возможной пышностью. Император устроил пир для всего сената; и не только столы были сервированы роскошно, но гости получили в подарок сырое мясо и живых животных.
Всё это великолепие празднеств и веселья вскоре обернулось трауром для Плавтиана и его дочери. Каракалла ненавидел префекта претория так же сильно, как его отец любил. Он не мог терпеть тираническую власть этого министра; его высокомерные манеры, пышность его экипажей, соперничавших с императорскими; сочетание на его лице знаков достоинств, которые не должны были совмещаться, и латиклава сенатора вместе с мечом префекта претория; наконец, дерзкая роскошь, с которой Плавтиан шествовал по Риму, заставляя бегунов расчищать перед ним путь, останавливать повозки и приказывать всем не смотреть министру в лицо, а опускать глаза в землю. Легко понять, насколько эти проявления наглости должны были раздражать молодого, жестокого и дикого принца, каким был Каракалла. От ненависти к отцу он, естественно, перешёл к ненависти к дочери. Он согласился на этот брак лишь по принуждению; и далёкий от того, чтобы обращаться с Плавтиллой как с женой, он не допускал её ни к своему столу, ни в свою постель; он проявлял к ней лишь презрение и отвращение и открыто заявлял, что, когда власть окажется в его руках, первое, что он сделает, – прикажет казнить отца и дочь.
Плавтиан почувствовал опасность; но до какой степени довела его эта боязнь и не замышлял ли он, чтобы от нее избавиться, преступных планов против жизни императора и его сыновей – это, как мне кажется, невозможно утверждать с уверенностью. Геродиан, который обвиняет его в этом, примешивает к своему рассказу обстоятельства, лишенные всякого правдоподобия, и принял за истину обман, устроенный Каракаллой. Дион выражается не совсем ясно и, давая достаточно понять, что Плавтиан питал надежды и желания, противные его долгу, он не обозначает прямо ни их плана, ни цели. Мы знаем только от этого писателя, что Плавтиан всегда имел во дворце шпионов, которые доносили ему обо всех действиях и словах императора, и что он скрывал в глубочайшей тайне то, что говорил и делал сам: поведение, конечно, подозрительное в министре, но которое не доказывает еще совершения преступления. Останемся в неведении насчет этого пункта, раз уж так необходимо: удовольствуемся изложением Диона.
Плавтиан, достигнув вершины богатства, был всегда бледен и дрожал, что историк приписывает, с одной стороны, излишествам разврата, расстроившего его здоровье, а с другой – страхам и желаниям, волновавшим его душу. Его смятение обнаруживалось так явно, что однажды навлекло на него упреки народа, который кричал ему в цирке: «Отчего ты дрожишь? Отчего ты бледен? Ты богаче, чем трое вместе». Они разумели Севера и двух его сыновей. Но если Плавтиан не мог скрыть признаков беспокойств, снедавших его, он нисколько не умалял своей гордости и надменности. Он противопоставлял гордыню угрозам Каракаллы. Он обращался сурово с этим молодым принцем, приказывал следить за ним, осведомлялся обо всех его поступках и утомлял его непрерывными выговорами. Он даже не заботился устранить справедливые причины жалоб, которые подавала скандальная поведение Плавтиллы. Ослепленный уверенностью в дружбе Севера, он считал, что может безнаказанно отважиться на все; и действительно, Каракалла никогда не сумел бы погубить его, пока его отец оставался ослепленным в отношении этого министра. Но чары наконец рассеялись.
Никто не осмеливался открыть рот против Плавтиана. Приближение смерти дало эту свободу Септимию Гете, брату императора; и в последние минуты своей жизни, так как он уже не боялся префекта претория и сильно ненавидел его, он разоблачил его совершенно в разговоре, который имел с Севером. Дион не передает нам подробно, что сказал Гета; но он утверждает, что Север был поражен этим и что с этого момента он уже не питал к Плавтиану прежнего уважения и значительно урезал его власть. Это охлаждение со стороны императора было весьма благоприятно для замыслов Каракаллы, и он воспользовался им, чтобы удовлетворить свою месть.
По согласию с Евводом, вольноотпущенником, бывшим его воспитателем, он уговорил трех центурионов, из которых одного звали Сатурнин, пойти и объявить Северу, что Плавтиан поручил им вместе с семью их товарищами убить императора и его старшего сына в тот же самый момент и что он дал им это приказание письменно. Этот донос был сделан по окончании зрелища, только что представленного во дворце, и когда все собирались садиться за стол: все обстоятельства, доказывающие нелепость обвинения; ибо, как замечает благоразумно Дион, если бы Плавтиан хотел совершить подобное покушение, он не выбрал бы ни местом действия Рим и дворец, ни временем – момент, когда император окружен всем своим двором, ни исполнителями – сразу десять центурионов. Но кто когда-либо слышал о письменном приказе в подобном случае? Тем не менее Север не отверг этого донесения; и что расположило его поверить ему, так это суеверное внимание к сну, который он видел ночью и в котором ему казалось, будто он видит Альбина живым и готовящимся пронзить его.
Плавтиан был немедленно вызван и, ничего не подозревая, явился с такой поспешностью, что его мулы при падении свалились во дворе дворца: что Дион отмечает как предзнаменование несчастья, которое должно было с ним случиться. Этот министр был удивлен, увидев, что тех, кто его сопровождал, задержали у ворот и что дозволено войти было только ему одному. Он почувствовал некоторое недоверие; но было уже поздно отступать, и он предстал перед императором и его сыном. Север говорил с ним очень мягко. «Как, – сказал он ему, – вы могли забыть мои благодеяния до такой степени, чтобы хотеть лишить нас жизни?» Плавтиан, удивленный такой речью, собирался оправдываться, и Север слушал его; но Каракалла, предаваясь порыву и ярости, весьма недостойным его сана, бросился на префекта претория, вырвал у него меч, ударил его кулаком; и он убил бы его своей рукой, если бы отец не помешал ему. Молодой принц приказал солдату убить Плавтиана: что и было исполнено немедленно в присутствии Севера, который играет здесь весьма странную роль. Неизвестно, что должно удивлять более: дерзость сына или слабость отца.
Такова была трагическая кончина Плавтиана, который, представляя собой Сеяна в его громадной власти, вероятно, подражал ему в своих честолюбивых и безрассудных замыслах и сам, как и тот, вырыл пропасть, в которой погиб. Тело его было сначала выброшено на улицу через окна дворца; но Север велел его убрать и приказал воздать ему погребальные почести.
Он сохранял остаток привязанности к этому несчастному министру. В сенате он не произнес ни одной хулы на его память; но сожалел о судьбе человечества, которое не может выносить без ослепления блеск блестящего счастья, и упрекал себя самого в том, что слишком возвысил своего любимца. Однако, чтобы собрание было осведомлено о том, что послужило поводом к столь важному событию, он ввел туда доносчиков, которые повторили донесение, сделанное ими императору о преступных замыслах Плавтиана. Сенат не преминул признать это донесение совершенно верным. Он назначил награды Сатурнину и Евводу. Он хотел даже включить в свой приговор похвалу последнему; но Север воспротивился этому, говоря, что не приличествует достоинству первого собрания империи унижаться до похвал вольноотпущеннику. Другие императоры не всегда были так внимательны к приличиям в этом отношении, и здесь, без сомнения, припоминаются низкие лести, расточаемые сенатом Палласу.
Гибель Плавтиана повлекла за собой, по неизбежной последовательности, и гибель его семьи. История не упоминает о его жене; но Плавт, его сын, и Плавтилла, его дочь, были сосланы на остров Липари, где влачили жалкое существование в нищете и постоянном страхе, пока ставший императором Каракалла не приказал их зарезать.
Друзья Плавтиана также разделили его опалу. Некоторые оказались в опасности, другие погибли. Дион называет двоих. Цецилий Агрикола, отъявленный льстец и один из самых порочных и злобных смертных, будучи осужден, заперся в своем доме и, опьянев от изысканного вина, в ярости и бешенстве разбил драгоценную чашу, которой пользовался и которая стоила ему двести тысяч сестерциев [10], после чего велел вскрыть себе вены. Керан оказался удачливее: он отделался семилетним изгнанием, по истечении которого, вернувшись в милость, стал первым египтянином в сенате и, по второй не менее исключительной милости, получил консульство, минуя все низшие должности.
Достаточно правдоподобно, что Плавтиан был убит в начале 205 года от Р. Х., возможно, 22 января, когда Каракалле было уже почти семнадцать лет и он носил титул Августа уже шесть или семь лет. Этот юный принц, приказав убить столь важного человека на глазах у своего отца, совершил поступок, который Север уже не мог пресечь и который, несомненно, заставил его пожалеть о том, что он так поспешил возвысить сына в достоинстве и власти.
Другой жестокой печалью для него была вечная раздор, терзавший его семью, и яростная ненависть, которую его два сына питали друг к другу. Они не сильно различались по возрасту – старший был всего на год и несколько месяцев старше брата; у них были одинаковые вкусы, или, вернее, одинаковое безумие к удовольствиям; и хотя их отец старался дать им хорошее воспитание, как только наступил возраст страстей, живость чувств, подкрепленная роскошью Рима, соблазнами богатства и корыстными советами льстецов, заглушила в них все принципы мудрости, которые пытались им привить. Зрелища, гонки колесниц, танцы имели для них притягательность, которой они предавались без всякого учета приличий, требуемых их положением; однако Плавтиан, пока был жив, несколько сдерживал их властью, которую присвоил над ними; освободившись от стеснения после его смерти, молодые принцы с головой бросились во всевозможные излишества. В своих развратных утехах они не уважали ни честь женщин, ни законы природы; их обычными товарищами были бесчестные люди, гладиаторы, возницы цирка. Чтобы покрывать свои безумные траты, они прибегали к вымогательствам и грабежам; и слабые попытки Севера навести порядок в этом разложении не имели успеха.
Верхом зла была непримиримая ненависть между двумя братьями; ее начало не указано, и, кажется, она существовала почти с самого их рождения. В детских играх их ревнивое соперничество проявлялось при каждом случае; заставляли ли они биться перепелов, петухов или юных маленьких атлетов, желание победить доходило у них до исступления. В цирке они приняли сторону противных партий; и в одном заезде, который они совершили вместе, управляя колесницами, запряженными мелкими лошадьми, они так горячились, что Каракалла, всецело поглощенный мыслью превзойти брата, забыл о собственной безопасности, упал с сиденья и сломал ногу. Эта непримиримая вражда росла с годами и распространялась на все: что нравилось одному, то было ненавистно другому; кто был другом одного, тот наверняка находил в другом яростного врага; и слуги, льстецы разжигали рану этой гибельной вражды постоянными наветами, злобными замечаниями, разделяя страсть того, кому служили, и изыскивая все средства досадить его брату.
В общих проступках этих двух юных принцев все же замечалось различие в пользу Геты; он был мягче, уступчивее. Напротив, Каракалла, по природе гордый и даже дикий, внушал опасения более тяжких крайностей. Утверждали, что в раннем детстве они проявляли совершенно иные склонности; что мягкость была уделом старшего, а младший казался более грубым и менее чувствительным. Но мне трудно верить этому на одном лишь авторитете Спартиана. Вкус к контрастам и необычному мог легко ввести в заблуждение авторов этого замечания.
Север ощутил опасность раздора между своими детьми; но, будучи столь же слабым отцом, сколь грозным правителем, он ограничился простыми увещеваниями; он приводил им примеры из истории и даже мифов, показывая ужасные последствия братских распрей. Он говорил им: «Вы видите, что мои сокровища полны – у вас будет чем привлечь солдат щедротами. Я увеличил вчетверо силы преторианской гвардии, и у городских ворот стоит армия, обеспечивающая вашу безопасность; вам нечего бояться извне; но если война будет внутри, все мои меры предосторожности окажутся бесполезны, и вы навлечете на себя неминуемую гибель». Все эти речи не производили никакого впечатления на ожесточенные сердца. Север даже дошел до того, что наказал льстецов, которые развращали умы юных принцев своими дурными советами; но лекарство запоздало: следовало бы давно, твердым обращением, внушить детям уважение к отцовской власти; а почести, которыми он слишком рано уравнял их с собой, вселили в них дерзость, которую он уже не мог обуздать. Я говорю, что он сделал их обоих равными себе; ибо Гета был провозглашен Августом, как и его брат, и облечен трибунской властью в 208 году от Р.Х.
В этих обстоятельствах Север был обрадован, узнав, что в Британии возникли волнения, требовавшие его присутствия; он решил отправиться туда и взять с собой сыновей, чтобы удалить их от роскоши Рима и занять военными упражнениями, которые, если возможно, отвлекли бы их от пагубной привычки к вражде и злобе, питаемой праздностью. Но прежде чем перейти к описанию этого похода Севера, в котором он окончил свои дни, я должен изложить здесь оставшиеся факты и замечания, относящиеся к его пребыванию в Италии с 203 года от Р.Х., когда он туда вернулся, до 208 года, когда он отбыл в Британию.
Север отпраздновал вековые игры в 204 году от Р.Х., в 955 году от основания Рима, через пятьдесят семь лет после игр Тита Антонина.
Он назначил Плавтию двух преемников и, согласно обычаю, разделил должность префекта претория между двумя коллегами, испытав неудобство сосредоточения этой власти в одних руках.
Знатная кровь, которую он продолжал проливать после смерти Плавтия, доказывает, что совершенно ошибочно приписывать жестокости, ранее совершенные Севером, советам этого министра. Этот государь был жесток по характеру; простые шутки, молчаливое неодобрение, риторические обороты людей, желавших блеснуть умом, часто казались ему преступлениями, достойными смерти: особенно он угнетал сенат суровой тиранией и приносил в жертву чрезмерным мерам предосторожности всех, кто имел несчастье вызвать у него малейшее подозрение.
Квинтилий Плавтиан, сенатор, знатный по происхождению, почтенный возрастом, удалившийся в деревню, где жил без честолюбия и вдали от дел, тем не менее не избег несправедливых подозрений Севера: его, вероятно, обвинили в стремлении к власти и приговорили к смерти; кажется, он принял приговор довольно хладнокровно, ибо велел принести ткани и полотна, приготовленные им задолго до того для погребения, и, найдя их истлевшими, сказал: «Что же! Значит, мы слишком медлили?» Однако он глубоко чувствовал несправедливость своей участи; и его несчастье, весьма сходное с участью Сервиана при Адриане, внушило ему подобное же пожелание: он молил богов, чтобы Север жаждал смерти, но не мог ее обрести. По словам одного историка, это проклятие сбылось.
Катастрофа Апрониана и Бебия Марцеллина еще страннее и почти невероятна, если бы факт не был засвидетельствован Дионом, который передает то, что видел. Апрониан, будучи проконсулом Азии, был обвинен в оскорблении величества на основании сна, который когда-то видела его кормилица и который сулил власть тому, кого она вскормила. Добавляли, что вследствие этого сна он советовался с гадателями и совершал магические жертвоприношения. Его осудили заочно, не выслушав оправданий. Но это еще не все.
Когда донесения были представлены сенату, выяснилось, что один свидетель, допрошенный об этом преступном сне, на вопрос, кто рассказывал о нем и кто слышал такие речи, ответил, что присутствовал один лысый сенатор. Ничто лучше не показывает, до какой крайности дошла тогда тирания, чем смятение, в которое поверг сенат этот протокол. Поскольку имя сенатора не было названо, «мы все затрепетали, – говорит Дион, – не только те из нас, кто был лыс, но и те, у кого волосы были редки, и даже те, у кого их было много; я признаюсь, – добавляет он, – что провел рукой по голове, чтобы убедиться, что она покрыта волосами; и то же самое сделали многие другие». Последующая деталь сузила круг подозреваемых: было отмечено, что этот лысый сенатор тогда носил тогу с пурпурной каймой. Все взгляды устремились на Бебия Марцеллина, который был очень лыс и занимал должность курульного эдила в указанное время. Марцеллин встал и сказал: «Если свидетель видел меня, он, конечно, узнает». Свидетеля ввели, и он долго водил глазами по лицам, ни на ком не останавливаясь. Наконец, один из присутствующих злонамеренно указал на Марцеллина, и свидетель сказал, что узнает его. Тотчас, без дальнейшего разбирательства или формальностей, Марцеллина схватили, повели на казнь на площадь, где он встретил своих четверых детей; обнимая их, он скорбел об их участи – жить в столь бедственные времена. Затем его казнили, отрубив голову, даже не уведомив Севера о приговоре.
Не знаю, найдется ли в правление Домициана или Нерона факт более чудовищный; и подобные примеры должны научить нас ценить счастье жить при упорядоченном правлении и под защитой законов.
Сенатор, ставший причиной смерти своего коллеги, не остался безнаказанным. Его звали Поллений Себенн, и он был человеком злобного нрава, с язвительным языком, ревностным и искусным в служении друзьям, но еще более пылким в мщении тем, кого ненавидел. В своих колких насмешках он не щадил даже императора. Когда Север объявил себя сыном Марка Аврелия, Себенн сказал ему: «Я поздравляю тебя, Цезарь, с тем, что ты нашел своего отца», – тем самым упрекнув его в темноте происхождения. Однако не это погубило его: назначенный управлять Нориком, он совершил там множество несправедливостей и насилий, за которые был обвинен в сенате народами, им угнетенными. Униженный и подобострастный там, где прежде был дерзок и наглый, он простирался ниц, умолял, проливал слезы. И все же он избежал бы смерти, не будь у него влиятельного дяди: жизнь ему сохранили, но покрыли позором.
Дион [Кассий], которого я здесь шаг за шагом следую, счел нужным довольно подробно рассказать о приключениях знаменитого разбойника по имени Булла Феликс, который во главе шестисот воров два года разорял всю Италию под самым носом у императоров, насмехаясь над множеством войск, находившихся при их особе. Он обладал невероятной дерзостью и хитростью, так что его видели, но не замечали, а когда ловили – упускали.
У него были осведомители, которые точно сообщали ему обо всех, кто выезжал из Рима или прибывал в Бриндизи: он знал, кто они, в каком числе едут, что везут с собой. Он поджидал их в теснинах и, останавливая на пути, если это были богатые люди, отбирал часть их денег и имущества, а затем отпускал продолжать путь. Если же попадались ремесленники, чьи услуги могли ему пригодиться, он удерживал их на время, заставлял работать, а потом отпускал, выплатив жалованье.
Он проделывал совершенно необыкновенные трюки. Двое его товарищей были схвачены и приговорены к растерзанию зверями. Тогда он явился к тюремному надзирателю, представившись первым магистратом соседнего города, и сказал, что, желая устроить зрелище для своих сограждан, нуждается в двух негодяях для боя со зверями. Этой уловкой он вырвал двух воров из рук доверчивого надзирателя.
Узнав, что за ним послан центурион с солдатами, он явился к нему переодетым и под чужим именем. После долгих ругательств в адрес Буллы он предложил выдать главаря бандитов, если офицер последует за ним. Центурион, поверив обещанию, позволил завести себя в глухой овраг, где внезапно оказался окружен вооруженными людьми. Тогда Булла, взойдя на нечто вроде трибунала, как подобает власть имущему, велел привести центуриона, приказал обрить ему голову и, отпуская, сказал: «Передай тем, кто тебя послал, что если они хотят уменьшить число моих людей, пусть лучше кормят своих рабов». Действительно, его шайка состояла главным образом из рабов, бежавших от нищеты и жестокого обращения господ.
В конце концов его постигла участь, неизбежная для подобных злодеев. Север, не терпевший наглости разбойника, перед которым трепетало столько врагов империи, отправил за ним трибуна преторианской когорты с отрядом конницы, пригрозив своим гневом, если тот не доставит Буллу живым. Распутство выдало искомого: предводитель разбойников содержал замужнюю женщину, которую трибун под обещание безнаказанности уговорил помочь схватить свою жертву. Буллу взяли спящим в пещере и доставили в Рим. Папиниан, тогдашний префект претория, допросил его и спросил, почему он избрал позорное ремесло разбойника. «А вы, – ответил дерзкий преступник, – почему стали префектом претория?» Его отдали на растерзание зверям, и со смертью его шайка рассеялась, ибо вся ее сила заключалась в нем одном.
Во всем, что мы до сих пор рассказали о Севере, зло значительно преобладает над добром. Военная деятельность – едва ли не единственное, что заслуживает похвалы. Обман, алчность, жестокость заполняют всю остальную картину. И все же, не обладая качествами, способными внушить любовь, он имел несколько достойных уважения.
Он отлично разбирался в людях и с величайшей тщательностью выбирал тех, кого назначал на должности. Папиниан, которого он сделал префектом претория, – тому доказательство. При Севере деньги никогда не были путем к почестям. Он твердо управлял своим домом и не позволял вольноотпущенникам влиять на государственные дела. Он усердно, справедливо и разумно отправлял правосудие, ибо был достаточно сведущ в литературе, философии и юриспруденции. Он давал адвокатам все необходимое время для изложения доводов, а сенаторы, судившие вместе с ним, имели полную свободу высказывать мнение по совести и разумению.
Вот как распределялся его день в мирное время. Он вставал рано утром и, поработав некоторое время в кабинете, принимал министров, давая им аудиенцию на ходу и решая с ними государственные дела. Затем до полудня, если не было большого праздника, разбирал частные тяжбы. В полдень, пока позволяла подагра, садился на коня, а после этого упражнения принимал ванну и обильно обедал – один или с детьми. Затем ненадолго ложился отдохнуть. Проснувшись, сначала завершал дела, не решенные утром, а потом, свободный от забот, посвящал остаток дня ученым беседам с образованными людьми обоих народов [греками и римлянами]. Под вечер он вторично принимал ванну и ужинал с теми, кто оказывался рядом, ибо не любил больших пиров и многолюдных собраний, и только в дни, отмеченные непреложным обычаем, приглашал к своему столу первых лиц сената.
Эта жизнь, как видно, была занятой и простой. Север не знал роскоши. Он носил на тунике лишь узкую пурпурную кайму, а плечи его часто покрывал плащ более воинский, чем императорский; но он стремился к великолепию в общественных расходах. Он построил или восстановил множество зданий, среди которых наиболее известны Септизодий [11] и термы его имени, возведенные заново, а особенно Пантеон, который находился в руинах и был им отреставрирован, о чем свидетельствует надпись, сохранившаяся там до наших дней. Однако его великолепие регулировалось разумной экономией, и, умирая, он оставил казну весьма богатой.
Это был государь великой предусмотрительности. Когда он умер, в Риме был запас зерна на семь лет из расчета семьдесят пять тысяч буассо в день; а общественные склады масла были настолько обильно наполнены, что его хватило бы на пять лет не только Риму, но и всей Италии. Масло было в большом употреблении у древних из-за частых телесных упражнений, во время которых они его обильно использовали. Г-н де Тиллемон, ссылаясь на книгу, приписываемую Галлиену о териаке, упоминает еще об одном виде запасов, весьма достойном доброты великого государя: Север собрал большое количество териака и других самых дорогих лекарств, чтобы раздавать их нуждающимся.
К числу его похвальных деяний я отношу также заботу об обеспечении спокойствия в триполитанском регионе Африки, где он родился. Он изгнал оттуда оружием свирепые и неуступчивые племена, нарушавшие мир; и если текст Спартиана не искажен, он своими щедротами дал триполитанцам повод радоваться, что императором стал их земляк.
Он также уделял внимание законам и нравам. Один писатель [12] хвалит справедливость его указов, которыми он усовершенствовал римскую юриспруденцию; в кодексе сохранилось множество его законов. Он хотел обуздать распущенность в прелюбодеяниях новыми наказаниями; и рвение государя пробудило рвение в народе, так что обвинений этого рода стало так много, что Дион утверждает, что насчитал их три тысячи в списке. Отсюда можно судить, насколько был распространен этот порок. Но порок оказался сильнее своего искоренителя; и поскольку большинство этих дел оставались без внимания заинтересованных лиц, Север охладел к этому и оставил свое начинание.
Он и сам мало подходил для такой цензуры, поскольку подавал пример равнодушия в столь важном для нравов вопросе и спокойно терпел бесстыдные выходки императрицы. Юлия однажды получила весьма резкий ответ от одной бретонской дамы, над которой она насмехалась за недостаток стыдливости у женщин ее страны. «Вы, римлянки, – сказала ей эта дама, – не можете нас упрекать в этом. Мы без стыда принимаем общество мужчин, достойных уважения за свою храбрость, чтобы рожать детей, похожих на них; а вы тайком позволяете развращать себя самым трусливым и презренным мужчинам».
Что касается воинской дисциплины, поведение Севера было противоречивым и непоследовательным. С одной стороны, он желал, чтобы в войсках сохранялась прежняя строгость; чтобы они воздерживались от наслаждений, распущенности и всего, что могло их развратить и изнежить. У нас есть его письмо, в котором он резко упрекает Рогония Цельса, командующего в Галлии, за то, что тот позволял солдатам изнеживаться от вина и разврата. Но с другой стороны, он угождал военным; осыпал их почестями, щедротами, привилегиями; и тем самым питал те самые пороки, которые хотел искоренить. В этом вопросе он придерживался – и, умирая, передал своим детям – максимы, которую г-н де Тиллемон справедливо считает более достойной тирана, чем доброго государя. Он сказал им: «Обогащайте солдат, а на все остальные сословия государства не обращайте внимания». Каракалла слишком хорошо запомнил этот урок.
Восстанавливаю последовательность событий и хронологию и перехожу к походу Севера в Британию. Два мотива побудили его к этому: любовь к славе, которая в нем не угасала, и желание образумить своих сыновей-принцев. Слава, которую он стяжал, была посредственной; сыновья не исправились, особенно старший, который предался еще большим, чем прежде, излишествам.
Северу пришлось иметь дело лишь с меатами и каледонцами, обитавшими в варварской Британии за стенами Адриана и Антонина. Меаты, о которых не упоминается в войнах Агриколы, тем не менее жили южнее; каледонцы занимали север. Земли, населенные этими двумя народами, примерно соответствуют Шотландии и изрезаны горами и озерами, бесплодными возвышенностями и заболоченными равнинами.
Нравы этих древних народов были крайне дикими. У них не было ни замков, ни городов, они не знали земледелия. Жилищами им служили шатры, а пропитание давали скот, охота и некоторые плоды. Рыбу, которая была у них под рукой, они пренебрегали ловить или избегали ее из суеверия. Рассказ Диона о некоей пище, которую они умели готовить и от которой объемом с боб надолго исчезали голод и жажда, следует отнести к области вымыслов.
Их одежда соответствовала или даже превосходила простоту их быта. Несмотря на суровость климата, они ходили почти нагими. Железное ожерелье и железный пояс вокруг чресел составляли их главные украшения. Железо было для них украшением, как золото у цивилизованных народов. Они также наносили на разные части тела изображения животных всех видов – и отчасти чтобы не скрывать эти украшения, избегали носить одежду. Кроме того, так они были проворнее, легче ныряли в озера и топи и без труда переплывали их. Дион утверждает, что иногда они проводили в воде по нескольку дней подряд, держа на поверхности лишь голову, во что трудно поверить. Но легко понять, что суровый образ жизни в жестком климате закалял их тела и дух против холода, голода и всех жизненных тягот; и если нужда заставляла их скрываться в лесах, они довольствовались кореньями и травами, которые там находили.
Я уже говорил в другом месте [13] о способе бриттов сражаться, который был одинаков по всему острову; об их боевых колесницах и их использовании; о мужестве и ловкости, которые делали их одинаково пригодными как для стойкого боя, так и для стычек. Дион отмечает, что лошади каледонцев и меатов были малы, но очень быстры. Они не пользовались ни панцирями, ни шлемами, считая их скорее помехой, чем подспорьем. Узкий щит, копье с железным набалдашником, которым они били в щиты, идя в бой, и меч на боку – вот и все их вооружение.
Что касается управления, то очевидно, что столь диким народам подходила лишь демократическая свобода.
Когда Север двинулся против них, это было не впервые, что он был вынужден ответить на их нападения. Пока он воевал с парфянами [14], каледонцы и меаты поднялись и, воспользовавшись отсутствием императора и главных сил империи, вынудили Лупа, римского наместника в Британии, купить у них мир за большие деньги.
Можно предположить, что такой мир лишь разжег их воинственность. Спустя несколько лет, верные своей склонности к грабежу, они возобновили набеги на римские земли, как я уже говорил; и Север, предупрежденный своим легатом, хотя и был отягощен годами и недугами, отправился с пылом юноши, чтобы воздвигнуть на севере новые трофеи, которые соперничали бы с теми, что он добыл на Востоке. Вероятно, он прибыл в Британию в 208 году от Р. Х., но вступил в действие лишь в следующем году. Зиму он потратил на приготовления: собирал войска, деньги, припасы всякого рода и особенно понтоны, предвидя, что они часто понадобятся в стране, изрезанной болотами.
Варвары, устрашенные появлением императора на их острове, прислали просить у него прощения за прошлое и мира на будущее. Но Север, лелеявший завоевательные планы, не принял их покорности и, оставив своего второго сына Гету в римской провинции командовать в его отсутствие и заботиться обо всем необходимом для экспедиции, двинулся во главе легионов во вражеские земли, взяв с собой старшего сына Каракаллу. Его несли в носилках, так как подагра не позволяла ему сидеть на коне.
Он испытывал большие трудности и был вынужден, чтобы проложить путь, вырубать леса, срезать горы, перекидывать мосты через реки, прокладывать насыпи через болота. Таким образом, с бесконечными усилиями он проник почти до севера острова, не встретив ни одного войска варваров, которое могло бы ему противостоять. Они избрали тактику разделения на несколько небольших отрядов: то нападали на римских солдат, отбившихся от своих, то устраивали им ловушки, предлагая легкую добычу в виде скота и заманивая их этой приманкой в искусно подготовленные засады. Таким образом, не было ни одного крупного сражения, но множество мелких стычек и перестрелок, в которых римляне часто оказывались в невыгодном положении.
Плодом этой тяжкой экспедиции для Севера стало расширение его владений до промежутка между заливами Глота (Клайд) и Бодотрия (Форт) – слабая компенсация за пятьдесят тысяч римлян, погибших либо в боях, либо от болезней, главной причиной которых была плохая вода. Варвары по договору уступили ему территорию между Антониновым валом и упомянутыми заливами и отступили дальше. Чтобы удержать их там, Север построил стену, остатки которой сохранились до сих пор между заливами Клайд и Форт; и никогда Римская империя не переступала этих границ в Британии. Завоевание этого клочка земли принесло Северу титул «Британник Величайший», а каждому из его двух сыновей – «Британник».
Но это не могло утешить победителя в жестоких скорбях, которые причинял ему его сын Каракалла. Пока война еще продолжалась, Север, вынужденный из-за усиливавшихся недугов частично передать заботу о войсках молодому принцу, узнал, что Каракалла вместо исполнения обязанностей генерала лишь стремился завоевать расположение офицеров и солдат, чтобы добиться признания себя единственным императором в ущерб брату, которого он считал лишь ненавистным соперником. Он даже осмеливался косвенно нападать на отца; а солдаты, подстрекаемые его тайными наущениями, роптали, что старый и страдающий подагрой полководец задерживает их победу.
Тем не менее, Север тогда проявил твердость. Приказав внести себя на трибунал перед войском, он повелел вызвать к себе своего сына-принца и всех тех, кто, подкупленный им, вошел в заговор, и приговорил их всех к смерти, кроме молодого императора. Виновные пали ниц перед Севером и со слезами умоляли о пощаде. Некоторое время он оставался непреклонен, но затем, все же решив простить их, поднес руку к голове и громко сказал: «Чувствуете ли вы теперь, что это голова командует, а не ноги?» Это предупреждение, вместо того чтобы исправить Каракаллу, лишь довело его до крайней ярости.
Сначала он попытался поднять мятеж в армии. Обсудив план с несколькими преданными ему солдатами, он внезапно выбежал из своей палатки, крича изо всех сил, что его оскорбляет и обижает Кастор. Это был самый честный человек среди вольноотпущенников императора и наиболее доверенное лицо своего господина. Подговоренные солдаты столпились вокруг Каракаллы, и уже слух об этом происшествии начал распространяться по лагерю, когда появился Север и казнью самых виновных восстановил порядок и спокойствие.
Потерпев неудачу, Каракалла, ослепленный яростью, задумал ужасное отцеубийство, которое намеревался совершить собственноручно. Север, чувствуя себя достаточно хорошо, чтобы ехать верхом, двигался во главе армии, сопровождаемый сыном, также на коне, а в отдалении виднелось вражеское войско. Несчастный сын позволил отцу уехать вперед и выхватил меч, чтобы ударить его сзади. Все, кто сопровождал двух императоров, вскрикнули, что смутило отцеубийцу. Север обернулся и, увидев обнаженный меч, нашел в себе силы не произнести ни слова. Он продолжил путь, завершил то, что было нужно, а затем, вернувшись в свою палатку и прилегши на ложе, велел позвать сына, префекта претория Папиниана и вольноотпущенника Кастора. С величайшим хладнокровием он обратился к виновному, указал ему на чудовищность его преступления, особо подчеркнув безрассудство столь ужасного покушения, совершенного средь бела дня на виду у обеих армий.
«Если ты хочешь убить меня, – добавил он, – возьми этот меч (он приказал положить рядом с собой меч) и исполни здесь свой замысел. Ты молод и силен, а я – немощный старик, лежащий на ложе. Тебе это легко. Или, если тебя удерживает стыд, прикажи присутствующему здесь Папиниану избавить тебя от меня: он повинуется тебе, ибо ты его император». На этом Север остановился – слишком доверчивый, если надеялся, что слова могут произвести впечатление на ожесточенное сердце.
В своих речах он часто осуждал чрезмерную снисходительность Марка Аврелия, позволившего жить сыну, столь недостойному его, и сам подражал этой снисходительности в отношении Каракаллы, который, без сомнения, был куда более преступен, чем Коммод. Некоторые, однако, утверждали, что он намеревался покарать сына смертью, но был отговорен префектами претория. Но другой рассказ, принадлежащий Диону, кажется более предпочтительным.
Новое восстание бретонских народов, которые, как я уже говорил, только что покорились, чрезвычайно разгневало Септимия Севера. В приступе ярости он призвал собравшихся солдат не щадить мятежников, используя варварские слова Агамемнона из Гомера [15]: «Пусть никто не избежит смерти, пусть никто не ускользнёт от вашего меча – даже ребёнок, сокрытый во чреве матери».
Болезнь и смерть помешали ему осуществить свою месть. Долгое время мучимый подагрой, он страдал ещё сильнее из-за постоянных и жестоких огорчений, которые доставлял ему собственный сын. Говорили даже, что этот бесчестный сын пытался подкупить врачей отца, чтобы те ускорили его смерть, которая, хотя и была близка и неизбежна, всё же медлила, вопреки его отцеубийственным желаниям – и что ему удалось склонить некоторых.
Во время этой последней болезни рядом с Севером находились оба его сына. Он призывал их к согласию и, чтобы укрепить их в этом, велел прочесть прекрасную речь, которую умирающий Миципса в сочинении Саллюстия обращает к своим сыновьям и Югурте. Сам Север был глубоко проникнут её смыслом и даже включил некоторые её слова в краткое подведение итогов своих деяний и побед: «Я застал республику в смятении и беспорядке, а оставляю её в мире – внутри и вовне. Восток и Север умиротворены моими трудами. Я передаю своим сыновьям могущественную и долговечную империю – если они будут достойны; слабую и обречённую – если предпочтут порок».
За этими триумфальными мыслями последовали другие, более соответствующие его нынешнему положению. Он ощутил тщету величия, которое ускользало от него. «Я был всем, – сказал он, – и не осталось от этого никакого плода». Он велел принести урну, в которую должны были поместить его прах, и, рассмотрев и потрогав её, произнёс: «Ты вместишь того, кого не мог вместить весь мир».
Его природная активность проявлялась даже в последние мгновения. Уже почти испуская дух, он дал пароль офицеру, который его запрашивал: «Трудимся» – и спрашивал у окружавших его у ложа: «Ну, что нам ещё предстоит сделать?»
Он намеревался, чтобы оба его сына унаследовали власть на равных, и в соответствии с этим планом незадолго до смерти распорядился изготовить вторую золотую статую Фортуны (обычно стоявшую в покоях императора), чтобы у каждого из сыновей была своя. Но поскольку работу не успели завершить вовремя, он приказал, чтобы после его смерти «Императорская Фортуна» ежедневно меняла место пребывания, попеременно переносясь к каждому из Августов. Однако Каракалла пренебрёг этим распоряжением: он захватил статую единолично, не желая делиться с братом.
Север испытывал жестокие страдания, и, если верить Эпитому Виктора, даже пожелал положить им конец с помощью яда. Так на нём исполнилось проклятие умирающего Квинтилла – ему отказали в этой роковой помощи. Тогда он намеренно перегрузил желудок обильной пищей, чем вызвал несварение, которое и свело его в могилу. Он умер в Йорке в 960 году от основания Рима (209 г. н. э.), прожив 65 лет, 9 месяцев и 25 дней. Его правление длилось 17 лет, 8 месяцев и 3 дня. Сыновья устроили ему погребение на месте, а после кремации собрали прах в порфировую урну [16], которую доставили в Рим.
Спартиан свидетельствует, что после смерти Север был глубоко почитаем и оплакиваем, а сенат применил к нему слова, сказанные об Августе: «Ему следовало либо никогда не рождаться, либо никогда не умирать». Это, конечно, было преувеличением, и сам Спартиан указывает причину столь лестной оценки: Север многим обязан сравнению со своими преемниками, которые в течение шестидесяти лет (за исключением Александра, сына Мамеи) были скорее разбойниками, чем государями.
Следует признать, что в некоторых отношениях он действительно заслуживал уважения. Его деятельная натура граничила с чудом. Он поддерживал порядок в империи благодаря твёрдому и бдительному правлению, неустанно заботясь обо всём. Он сохранил славу римского оружия перед внешними врагами и заставил уважать его на обоих концах света.
Однако я не вижу ничего, что оправдывало бы присвоенное ему многими писателями звание великого полководца. Я заметил, что в войне против Нигера, где решалась его собственная судьба, он не участвовал ни в одном из трёх сражений, которые её определили.
В битве при Лионе, где он лично командовал войсками, победа долго висела на волоске и, по-видимому, была достигнута благодаря одному из его легатов. Его кампании против парфян и бретонцев также не содержат ничего особенно выдающегося. Трудности, которые он преодолел, не были велики, а осада Атры и вовсе провалилась. Если в целом эти войны завершились так, как он хотел, то лишь потому, что римляне обладали подавляющим превосходством – скорее они победили, чем Север.
Его политика во внутренних делах часто заслуживала названия коварства. Он делал многое для общего блага, но всегда с оглядкой на личные интересы. В нём видна изворотливость и хитрость, но ничего возвышенного, благородного, прямодушного или великодушного. Кажется, он заботился только о себе и укреплении своей семьи. Именно ради этого он усилил и без того огромное влияние военных, что стало главной язвой империи.
Бессмысленно говорить о его жестокости и грабежах, которые были чудовищны и не допускают никаких оправданий. Он довел дух мщения до того, что в ненависти к Дидию Юлиану вознамерился отменить указы своего прадеда Сальвия Юлиана, знаменитого правоведа и автора «Вечного эдикта» при Адриане; но мудрость и справедливость решений Сальвия сохранили их авторитет, несмотря на все могущество Севера.
Еще один поступок, не делающий ему чести, – то, что он мало заботился о том, что о нем говорили. Кто пренебрегает своей репутацией, тот, вероятно, мало ценит и добродетель.
Из этого рассуждения следует, что если в некоторых отношениях его можно причислить к великим правителям, то поставить его в ряд добрых – невозможно.
Его частная жизнь также не вызывает одобрения. Говорят, он был хорошим, верным другом; в пример приводят Латэрана, Цилона, Анулия, Бассия, которых он неизменно любил и осыпал богатствами. Однако в этом он перешел границы в случае с Плавтианом, к которому питал слепое доверие. Как слишком снисходительный муж, он сохранил жену, которая позорила его своими пороками и даже подозревалась в заговоре против него. Как слабохарактерный отец, он позволял детям диктовать ему свои законы. Таким образом, как человек он кажется еще менее достойным уважения, чем как правитель; и с какой бы стороны его ни рассматривали, всегда найдется больше поводов для порицания, чем для похвалы.
Он был образованным, вернее, любителем литературы и философии, ибо у него не было времени достичь в них мастерства или усовершенствоваться в греческом и латинском красноречии. Один автор свидетельствует, что лучше всего он владел своим родным языком – пуническим.
Тем не менее, он написал на латыни мемуары о своей общественной и частной жизни, которые, по словам Аврелия Виктора, отличались достоверностью и изяществом стиля. Дион придерживается менее лестного мнения и довольно ясно обвиняет Севера в том, что тот мало уважал истину в своих записях. Этот упрек крайне правдоподобен сам по себе, даже если бы он не был подкреплен авторитетом современного писателя. Север очень старался оправдаться в жестокости, но факты показывают, насколько слабой и неубедительной должна была быть его защита.
Императрица Юлия, его жена, также любила науки и ученых. Я уже упоминал, чем она руководствовалась, предаваясь этим занятиям. Она собирала у себя не праздных дам, а философов и литераторов. Однако мы видели, что ученость не занимала всего ее времени. По ее просьбе Филострат написал «Жизнь Аполлония Тианского». Если судить по этому сочинению о вкусах, царивших в ученых беседах императрицы, можно предположить, что там больше ценили изящество стиля и мнимую занимательность, нежели основательность и любовь к истине.
Среди ученых, процветавших при Севере, Филострат занимал видное место, что не дает высокого представления об остальных. Большинство из них были софистами, среди которых Антипатр из Гиераполя во Фригии может считаться самым известным. Этот софист лучше импровизировал, чем писал тщательно отделанные речи, и Север использовал его талант, назначив секретарем для греческой переписки. Антипатр превосходно справлялся с этой должностью. Умея вживаться в роль, он вкладывал в письма императора всю подобающую верховной власти достоинство: ясность выражений, благородство и возвышенность мыслей, естественность слога, чуждую вычурных украшений и натянутых переходов. Он участвовал в воспитании сыновей Севера и был вознагражден консульством и управлением Вифинией. На этом посту он проявил чрезмерную суровость, слишком легко проливал кровь и за это был отстранен. После убийства Геты Каракаллой под предлогом заговора Антипатр осмелился написать свирепому убийце: «Для меня великая скорбь, что два принца, которых я учил обращаться с оружием для взаимной защиты, обратили его друг против друга». Он допускал правдивость предлога Каракаллы, но даже с этой оговоркой упрек сохраняет силу и делает честь смелости того, кто осмелился обратиться с ним к столь жестокому императору.
К эпохе Севера, на основании правдоподобных догадок, относят и Диогена Лаэртского – писателя, более полезного для изучающих древнюю философию, чем достойного восхищения своими талантами. В десяти книгах он изложил «Жизни и мнения знаменитых философов», их учения и наиболее памятные изречения. Признано, что этот автор плохо разбирался в предмете, а его изложение мнений философов слишком кратко, часто запутано и далеко от точности, особенно необходимой в выбранных им темах. Несмотря на этот серьезный недостаток, Диоген Лаэртский остается ценным для ученых, находящих в его труде многое, что напрасно стали бы искать в других источниках. Его стиль сух и лишен украшений, но, возможно, это даже лучше для предметов, требующих ясности, а не приукрашивания. В своем сочинении он обращается к даме, которую называет лишь «любительницей Платона». Полагают, что это Аррия, чья любовь к философии и прекрасным знаниям восхваляется в приписываемом Галену трактате о териаке. Прозвище «Лаэртский», которым обозначают этого автора, вероятно, происходит от города Лаэрта в Киликии, где он, видимо, родился.
Я уже упоминал, что Солин, оставивший сборник достопамятных сведений под названием «Полиистор», считается многими тем же лицом, что и Гай Юлий Сол, сенатор при Коммоде и Севере, казненный последним. Его труд – простая компиляция, в которой он не добавил ничего своего, преимущественно заимствуя у Плиния Старшего.
При Севере, незадолго до падения Плавтиана, произошло извержение Везувия, встревожившее Кампанию, хотя и не причинившее значительных разрушений.
Дион упоминает о морском чудовище огромных размеров, выброшенном волнами в порт Августа близ города, ныне именуемого Порто. Его поймали и изготовили точное изображение, сохранив все пропорции животного. Вместимость его была такова, что внутри помещалось пятьдесят медведей.
Тот же автор отмечает появление кометы, которую, разумеется, сочли зловещим предзнаменованием.
Примечания:
[1] Если бы Север объявил себя на Востоке врагом Альбина, он никогда бы не смог, несмотря на все усилия, опередить вторжение своего соперника в Италию. Это убеждает меня, что он откладывал это объявление до тех пор, пока не оказался в положении, позволяющем действовать эффективно.
[2] Восемь миллионов семьсот пятьдесят тысяч ливров.
[3] Текст Геродиана в цитируемом мной месте явно испорчен. Дополненный Анри Этьеном, он приобретает смысл, который я излагаю.
[4] Спартиан говорит, что Север даровал Гете тогу зрелости, что было невозможно в то время, учитывая, что ребенку было всего восемь лет и несколько месяцев. Согласно Геродиану, сыновья Севера были приобщены отцом к императорской власти в рассматриваемый нами период, что в лучшем случае верно лишь для Каракаллы, чей титул Цезаря был подтвержден сенатом. Неточные выражения этих писателей, несомненно, скрывают какую-то почетную привилегию, дарованную Гете, которую они передали неверно.
[5] У Геродиана он назван Артабаном.
[6] В отношении этой даты я следую авторитету Спартиана и исторической правдоподобности. Из монет и надписей выводится более ранняя дата возведения Каракаллы в ранг Августа. Какое бы мнение ни было принято по этому вопросу, суть факта и основные обстоятельства остаются неизменными.
[7] ВЕРГИЛИЙ, «Энеида», XI, 371.
[8] Я связываю упоминаемые Дионом в начале его семьдесят шестой книги игры с этим обстоятельством, которое кажется случайно помещенным в конце семьдесят пятой книги.
[9] В фрагменте Диона (ap. Val., p. 737), откуда я беру это обстоятельство, человек, осужденный Пертинаксом, назван Фульвием. Дело в том, что Плавтиан носил имя Флавий Плавтиан.
[10] Двадцать пять тысяч ливров.
[11] См. «Античность, объясненная» аббата Монфокона, т. V, стр. 122.
[12] АВРЕЛИЙ ВИКТОР.
[13] См. «Римская история», т. X, кн. XLI, стр. 257.
[14] Греческий текст гласит: Παροίκω πολέμω. Легко, изменив одну букву, превратить Παροίκω в Παρθίκω.
[15] ГОМЕР, «Илиада», VI, ст. 57.
[16] По Геродиану, урна была из алебастра; по Спартиану – из золота.
ЛЕТОПИСЬ ПРАВЛЕНИЯ КАРАКАЛЛЫ
…ГЕНТИАН. – … БАСС. От основания Рима 962. От Р. Х. 211.
Каракалла и Гета, правящие совместно как императоры.
Жестокости, совершённые Каракаллой.
Заключение мира с каледонцами.
Притворное примирение между двумя братьями.
Они покидают Британию и возвращаются в Рим.
Их вражда проявляется во всём пути.
Обожествление Севера.
Г. ЮЛИЙ АСПЕР. – … ЮЛИЙ АСПЕР. От основания Рима 963. От Р. Х. 212.
Гета убит своим братом на руках их общей матери около 27 февраля.
Каракалла признан единственным императором преторианцами, оправдывается перед сенатом и возвращает всех изгнанников.
Обожествление Геты.
Избиение всех его друзей и сторонников. Кровь течёт по Риму. Смерть Папиниана.
Право гражданства предоставлено всем подданным империи.
М. АВРЕЛИЙ АНТОНИН АВГУСТ IV. – Д. ЦЕЛИЙ БАЛБИН II. От основания Рима 964. От Р. Х. 213.
Балбин, второй консул этого года, впоследствии был провозглашён императором сенатом вместе с Пупиеном Максимом против Максимина.
Гордиан Старший также занимал должность консула часть этого года.
Каракалла прибывает в Галлию, где совершает множество грабежей и жестокостей.
…МЕССАЛА. – САБИН. От основания Рима 965. От Р. Х. 214.
Введение в Риме и армии каракаллы – галльской одежды, по инициативе императора. Отсюда и происходит его прозвище «Каракалла».
Война против кеннов, германского народа, и против алеманнов. Первое упоминание алеманнов в истории. Каракалла покупает у них мир и, как будто одержав победу, принимает титул Алеманникус.
…ЛЕТ II. – … ЦЕРЕАЛ. От основания Рима 966. От Р. Х. 215.
Он отправляется в Дакию.
Война против гетов, которые здесь являются готами. Первое упоминание готов в римской истории.
Каракалла прибывает во Фракию, переходит в Азию, тщетно моля Эскулапа в Пергаме об исцелении от болезней, терзающих его тело и разум. Он посещает Илион и воздаёт великие почести памяти Ахилла.
Г. АТИЙ САБИН II. – … КОРНЕЛИЙ АНУЛИЙ. От основания Рима 967. От Р. Х. 216.
Он прибывает в Антиохию.
Смерть Вологеза, царя парфян. Раздор между его двумя сыновьями, что побуждает Каракаллу угрожать парфянам войной, если ему не выдадут двух важных перебежчиков – Тиридата и Антиоха. Они выданы, и он кажется удовлетворённым.
Его вероломство по отношению к Абгару, царю Эдессы, и к царю Армении. Он захватывает владения Абгара. Армяне берутся за оружие и разбивают Феокрита, жалкого танцора, поставленного Каракаллой во главе римской армии.
Этот император отправляется в Александрию и устраивает резню её жителей.
Он возвращается в Антиохию и ищет повода для ссоры с Артабаном, царём парфян. Он застаёт его врасплох, захватывает Арбелу, проходит Мидию, приближается к царскому городу, не встречая нигде сопротивления. За эти «подвиги» он присваивает себе имя Парфянский.
Г. БРУТИЙ ПРАЗЕС. – Т. МЕССИЙ ЭКСТРИКАТ. От основания Рима 968. От Р. Х. 217.
Когда он готовился к новому походу против парфян, которые, в свою очередь, приготовились к обороне, Макрин, его префект претория, организует заговор против него.
Каракалла убит 8 апреля.
ХОТЯ два брата, Каракалла и Гета, начали править совместно, я указываю в заголовке только старшего, потому что второй очень недолго пользовался верховной властью и вскоре лишился её вместе с жизнью.
Имя Каракалла, которым мы обозначаем императора, чьё правление я собираюсь описать, – всего лишь прозвище, которое он сам никогда не носил. Первоначально его звали Бассиан, по имени его деда по материнской линии, Бассиана, жреца Солнца в Финикии, отца императрицы Юлии и Юлии Мезы, о которых ещё будет много сказано в дальнейшем. Когда Север стал императором и спустя несколько лет решил сделать сына своим соправителем, он заставил его отказаться от этого имени, указывавшего на частное происхождение и даже на довольно скромные корни, и заменил его величественными и уважаемыми именами Марк Аврелий Антонин, которые вошли в употребление и стали единственными, которые князь использовал впоследствии. Но поскольку он бесчестил их своим поведением, а также из-за того, что он полюбил галльскую одежду под названием каракалла, которую носил предпочтительно перед другими и раздавал солдатам и жителям Рима, чтобы те носили её, как и он, в частных разговорах ему дали прозвище Каракалла, которое закрепилось за ним как личное и однозначно его идентифицирующее.
Его брат П. Септимий Гета не менял своих имён, но добавил к ним имя Антонин – имя, которое тогда было объектом всеобщего почитания и которое Север хотел сделать общим для всех императоров, как имя Август. Его восхищение и уважение к этому имени доходили до энтузиазма, и он считал великой славой оставить после себя двух Антонинов – слава эта оказалась пустой и полностью опровергнута событиями, поскольку один погиб от меча брата, а другой – от собственного безумия.
Каракалла, жаждущий единоличной власти, неоднократно пытался избавиться от Геты ещё при жизни Севера. Верховная власть, которую он получил после смерти отца, облегчила ему исполнение преступного плана, и он начал проявлять его, действуя среди военных, чтобы склонить их провозгласить его единственным императором. Он не жалел ни щедрот, ни обещаний, пускал в ход все возможные средства – но солдаты, преданные памяти Севера, уважая его волю, видя в обоих князьях своих воспитанников, к которым они должны были питать равную привязанность, и даже чувствуя большую склонность к Гете, который был очень похож на отца и проявлял мягкость и человечность, отвергли все просьбы Каракаллы. Таким образом, все почётные титулы остались общими для обоих братьев, за исключением звания великого понтифика, которое старший оставил за собой, как когда-то Марк Аврелий, когда разделил власть с Луцием Вером. Между ними даже произошло показное примирение. Они не смогли устоять перед увещеваниями и мольбами императрицы Юлии и всех старых друзей и советников Севера, которые настойчиво убеждали их оставить пагубную вражду и жить в согласии, к чему их обязывали кровные узы и общие интересы. Они обнялись и поклялись друг другу в братской дружбе, сохраняя в сердце ненависть злейших врагов.
Так они начали править вместе, по крайней мере формально, но на деле Каракалла, более жестокий и необузданный, единолично распоряжался властью и сразу показал, какое ужасное употребление он намерен ей найти. Он залил кровью весь императорский дом. Убил врачей, которые сопротивлялись его отцеубийственным намерениям; вольноотпущенника Эвода, руководившего его воспитанием и убеждавшего его жить в мире с братом; вольноотпущенника Кастора, заслужившего полное доверие его отца и потому ненавистного сыну. Он приказал убить в ссылке свою жену Плавтиллу и её брата Планта. Папиниан, слишком любивший добродетель, не мог нравиться такому императору: он был лишён должности префекта претория, и эта опала стала лишь предвестием ещё более печальной участи, ожидавшей его. К этим жестокостям и несправедливостям по отношению к близким Каракалла добавил слабость перед врагами. Он заключил мир с каледонцами, отказавшись от передовых укреплений, которые Север построил на их земле, чтобы держать их в страхе. Он спешил вернуться в Рим и покинул Британию как можно скорее в сопровождении матери и брата.
Несмотря на мнимое примирение двух принцев, раздор между ними вспыхнул снова на всем пути. Они не останавливались в одних и тех же местах, не разделяли трапезу за одним столом, жили в постоянном недоверии друг к другу и принимали бесконечные меры предосторожности против возможного отравления через напитки или пищу. Наконец, по прибытии в Рим, они разделили между собой императорский дворец, который превосходил размерами любой провинциальный город, и укрепились каждый на своей стороне, выставив стражу и возведя баррикады, полностью преграждавшие сообщение между частями.
Тем не менее, они совершили совместный въезд в Рим. Весь народ, увенчанный лаврами, вышел им навстречу; сенат в полном составе произнес приветственную речь за городскими воротами. Затем они торжественно вступили в город, шествуя впереди в полном императорском облачении; за ними следовали консулы, несшие урну с прахом Септимия Севера, и все, кто приветствовал новых императоров, воздавали почести также и погребальной урне их отца. Ее поместили в гробницу Антонинов. Оттуда процессия направилась к Капитолию для совершения жертвоприношений, customary при торжественных въездах императоров.
Север был причислен к сонму богов, и его сыновья совместно участвовали в церемонии апофеоза, проведенной с великой пышностью. Геродиан описывает это событие, но, поскольку я уже подробно изложил [по Диону] похороны Пертинакса, чтобы избежать повторений, заимствую у Геродиана лишь два обстоятельства, отсутствующие у другого историка.
Первое: в течение семи дней, пока восковая фигура умершего принца лежала на парадном ложе, врачи, словно он был лишь болен, ежедневно собирались у его ложа для консилиума и затем докладывали об ухудшающемся состоянии и близком конце – странная комедия, аналог которой встречается и в наших нравах.
Второе касается устройства погребального костра, представлявшего собой квадратное многоэтажное сооружение. Каждый следующий ярус был меньше предыдущего, и самый верхний представлял собой лишь небольшую камеру. На втором этаже помещали ложе с восковой фигурой принца, а на самом верху находился орел, который, взлетая, должен был унести душу императора на небеса.
После совместного воздания последних почестей памяти отца сыновья Севера всецело погрузились во взаимную ненависть, толкавшую их к уничтожению друг друга. Наши авторы отмечают лишь одну разницу между ними: старший был более жесток. Каждый интриговал против брата, стремясь править единолично; каждый тайно подкупал, обещал, вербовал сторонников. Гета преуспел больше, ибо был открытее, доступнее, приветливее. Он проявлял дружелюбие и доброту к приближенным, имел благородные склонности, любил науки и их представителей, а из физических упражнений предпочитал лишь те, что подобают высокому положению. Напротив, Каракалла был груб и свиреп, вспыльчив, угрожающ, более жаждал страха, чем любви. Он культивировал солдатские манеры и воинственный пыл – отчасти из расчета, отчасти из тщеславия.
Нетрудно было предвидеть пагубные последствия столь яростной вражды между братьями, которые, обладая нераздельной верховной властью, постоянно сталкивались. Если речь шла о назначениях, каждый продвигал своих. Совместно верша суд, они всегда расходились во мнениях, к ущербу для правосудия. Утомленные вечными раздорами, они решили, что лучший выход – разделить империю. Они довольно охотно согласились на этот план, который должен был навсегда развести их. Гета уступал брату Рим и весь Запад, беря себе Азию и восточные земли, с резиденцией в Антиохии или Александрии. Пропонтида стала бы естественной границей, а гарнизоны в Византии и Халкидоне – преградой для сообщения между двумя государствами. Что касается Африки, ее западная часть (Мавретания, Нумидия, собственно Африка) отходила Каракалле, а восточная – Гете.
Этот план, устраивавший братьев, не понравился римской элите. Ревнители величия Рима опасались, что раздел его ослабит. Идея Западной и Восточной империй, позже реализованная, тогда казалась кощунственной новизной. Императрица Юлия была возмущена. На созванном по этому поводу совете, где она присутствовала, она сказала сыновьям: «Вы можете поделить землю и море, но как вы разделите меня? Убейте меня, разрежьте мое тело пополам, чтобы каждому досталась часть!» Ее трогательная речь, рыдания, объятия, в которых она пыталась соединить сыновей, растрогали собрание. Проект был отвергнут.
Ссоры, тайные козни, попытки отравления, ненадолго приостановленные надеждой на соглашение, возобновились. Каракалла попытался убить брата во время Сатурналий, но, найдя его слишком хорошо охраняемым, решил, нарушив все священные законы, создать ситуацию, где Гета окажется беззащитным перед его parricide.
Он не обольщался, что Гета когда-либо поверит его клятвам. Любовь их матери к младшему сыну стала ловушкой, которую Каракалла использовал для убийства. Притворно желая примирения, он уговорил Юлию устроить встречу в ее покоях. Несчастный Гета явился без страха, считая, что мать – его защита. Едва он вошел, как на него набросились центурионы, спрятанные братом. Он бросился к Юлии, обнявшей его, но убийцы, подстрекаемые Каракаллой, не пощадили даже ее: они закололи Гету, несмотря на ее попытки заслонить его. «Мать, мать, спаси меня, меня убивают!» – кричал он, падая под ударами. Кажется, Каракалла не ограничился приказом, но и сам участвовал в убийстве, ибо годы спустя посвятил в храме Сераписа в Александрии меч, которым заколол Гету. Императрица, державшая сына на руках, была вся в его крови. Ее собственная рана на руке ничего не значила в сравнении с горем, но ей даже не позволили оплакать сына. Под угрозой смерти от жестокого сына, она должна была скрывать слезы и изображать радость.
Гете было двадцать два года и девять месяцев. Он родился 27 мая 189 года н. э., значит, его смерть приходится на конец февраля 212 года.
После отцеубийства [примечание: здесь имеется в виду убийство Каракаллой своего брата Геты, что в римской традиции могло символически приравниваться к отцеубийству, так как Гета был соправителем и «сыном» государства] Каракалла опасался гнева солдат. Он прибегнул к хитрости, стараясь хотя бы в первое мгновение обмануть их. Он выбежал из покоев матери и, делая вид, что сильно испуган, метался по всему дворцу, крича, что едва избежал великой опасности и с трудом спас свою жизнь; одновременно он приказал охране сопровождать его в лагерь преторианцев – единственное место, где он мог чувствовать себя в безопасности. Никто еще не знал о случившемся. Его стража последовала за ним, а поспешное шествие императора через весь город посеяло тревогу среди граждан.
Достигнув лагеря, Каракалла велел отнести себя в подобие святилища, где хранились военные знамена и изображения богов и цезарей, которым воздавались религиозные почести. Там он бросился на землю, возблагодарил богов-спасителей и принес благодарственные жертвы. Был уже вечер, и солдаты, одни из которых мылись, а другие уже отдыхали в своих палатках, сбежались со всех сторон, горя желанием узнать, что же за неожиданное событие так сильно взволновало императора.
Когда он увидел их собравшимися, то не стал признаваться в своем преступлении. Он рассказал им выдуманную историю, построенную так, чтобы они сами догадались о правде. Он сказал, что едва избежал коварных козней врага, что ему пришлось вступить в схватку, в которой оба императора подверглись величайшей опасности, и что лишь он один спасся благодаря особой милости судьбы. Он добавил, что для солдат это повод для радости, ведь теперь у них только один император. «Поздравьте себя, – сказал он, – с тем, что я, став полновластным господином всего, отныне ничто не помешает мне удовлетворить мое желание обогатить вас». Он хорошо знал, что лучшим оправданием перед солдатами будет щедрая раздача денег. Поэтому он пообещал каждому по десять тысяч сестерциев [1] и удвоил навсегда ежедневную выдачу зерна. К этой огромной щедрости он добавил самые льстивые и униженные речи: «Я считаю себя одним из вас. Если я желаю жить, то только ради вас, чтобы иметь возможность делать вам добро, ибо все наши сокровища принадлежат вам». Он демонстрировал свою любовь к войне: «Мое первое желание – жить среди вас; если же нет, то я хочу умереть в ваших рядах. Какая смерть достойна храбреца более, чем та, что сопровождается славой на поле боя?»
Этими уловками он добился от солдат того, чего хотел. Правда уже начала просачиваться за время, прошедшее с его прибытия в лагерь. Событие такого масштаба не могло долго оставаться в тайне, и дворцовые слуги разнесли весть. Солдаты знали правду, но, ослепленные щедротами Каракаллы, провозгласили его единственным императором, а Гету – врагом государства.
Но этого было недостаточно. Нужно было точно так же склонить на свою сторону второй лагерь, расположенный близ Альбы, по-видимому, расширенный после увеличения числа преторианцев при Септимии Севере. Каракалла отправился туда и столкнулся с большими трудностями. Солдаты этого лагеря, узнавшие об убийстве Геты без всяких смягчающих объяснений, пришли в ярость. Они громко заявляли, что присягали на верность обоим сыновьям Севера и не могут стать соучастниками насильственной смерти одного из них. Но деньги всесильны над людьми, не привязанными принципиально к добродетели. Каракалла сделал им те же обещания, что и их товарищам, и добился того же успеха.
Это были не просто слова: исполнение последовало немедленно. Солдаты, получив приказ Каракаллы, отправились в государственную казну и императорский фиск, чтобы самим взять причитающееся. Так в один день были растрачены огромные богатства, которые Север копил зачастую тираническими методами в течение восемнадцати лет правления.
Каракалла провел ночь в одном из двух лагерей (вероятно, в старом), а на следующий день, уверенный в поддержке солдат, осмелился явиться в сенат, хотя и принял все меры предосторожности, на которые его толкал страх – неизменный спутник преступления. Под тогой он носил панцирь. В зал вместе с ним вошли его телохранители, которых он расставил в два ряда вдоль скамей сенаторов.
Геродиан вкладывает в его уста на этот случай речь, в которой легко заметить риторику писателя, более способного украсить декламацию, чем справиться с такой сложной темой. Он начинает с общих мест, ссылается на примеры, которые его же и осуждают, и с безрассудством приписывает Марку Аврелию соучастие в смерти Луция Вера. Самое разумное, что можно найти в этом сочинении, – это замечание о пользе для государства иметь одного правителя вместо двух. Ограничимся словами Спартиана: Каракалла жаловался на козни, которые его брат строил против его жизни, и старался представить убийство Геты как акт самозащиты, поскольку ему пришлось выбирать между убийством и гибелью.
Не слишком довольный своими оправданиями, он, подобно тому как подкупил солдат щедротами, решил в некотором роде «купить» прощение сената демонстрацией милосердия. Сойдя с трона и уже находясь у дверей, он обернулся и громко сказал: «Послушайте, господа! Чтобы этот день стал радостным для всего мира, я повелеваю, чтобы все изгнанники, по каким бы причинам они ни были осуждены, получили право вернуться в Рим».
Каракалла плохо справлялся с ролью милосердного правителя. Этой слишком общей милостью он не делал различия между невиновными и преступниками, и Рим наполнился множеством негодяев, вполне заслуживших свое наказание. Вскоре он вернулся к своему характеру и вновь отправил в ссылку на острова многих знатных лиц, несправедливо осужденных.
Наши источники не сообщают, какое решение принял сенат по поводу речи императора, но, думается, здесь уместно привести рассказ Спартиана об обожествлении Геты. Каракалле дали понять, что, позволив чтить память брата, он частично успокоит общество, которое оценит эту умеренность. Он согласился со знаменитыми словами: «Пусть будет богом, лишь бы не был живым». Сенат издал декрет о причислении Геты к богам. Ему устроили пышные похороны, и его прах поместили в усыпальницу Антонинов.
Но это внешнее смягчение гнева Каракаллы по отношению к мертвому не распространилось на живых. Все, кто был связан с Гетой – мужчины, женщины, друзья, вольноотпущенники, рабы, солдаты, актеры, музыканты, атлеты, даже маленькие дети, – все были убиты. Покои несчастного принца превратились в кровавую бойню. Дион оценивает число погибших в двадцать тысяч; их тела вывозили через город на телегах, а затем сжигали без всяких церемоний или даже бросали на растерзание хищным зверям и птицам.
Каракалла не удовлетворился этими безымянными жертвами. Он принес в жертву своей ненависти множество знатных людей, среди которых первое место занимает Папиниан.
Этот великий человек, честь римской юриспруденции, имел тесные связи с Севером и его семьей. Говорят, что он был связан родством с этим императором через императрицу Юлию и, следовательно, был родственником его детей. Они были учениками одного и того же учителя, Цервидия Сцеволы, знаменитого правоведа; и Папиниан сменил Севера на посту адвоката фиска. Когда Север стал императором, он назначил Папиниана префектом претория; и, как говорят, пока он жил, пользовался советами этого мудрого друга, чтобы смягчить во многих случаях суровость своего характера, а умирая, особенно рекомендовал ему своих сыновей-принцев. Папиниан, чья честность равнялась глубокому знанию права и законов, которые он приобрел, считал себя обязанным честью отвечать своим поведением на доверие, которое Север оказал ему. Он призывал молодых императоров к единству и согласию, и вскоре стал неприятен Каракалле, который, как я уже говорил, лишил его должности префекта претория. Эта немилость, по-видимому, была прикрыта предлогом почтения к его заслугам; и г-н де Тильмон с большой долей вероятности предполагает, что, смещая его, Каракалла сделал его сенатором: ибо он не удалил его от себя; и рассказывают, что в день, когда он объяснялся перед сенатом по поводу убийства своего брата, выходя, чтобы вернуться в императорский дворец, он опирался на Папиниана и Килона, которых в тот момент оба предназначал к смерти.
Причина смерти Папиниана чрезвычайно почетна. Под давлением императора, требовавшего от него найти оправдания для убийства брата и помочь ему с оправдательной речью, он не проявил той угодливости, которую Сенека выказал Нерону. «Легче совершить отцеубийство, чем оправдать его», – твердо ответил он, – «и обвинять невиновного – это второе отцеубийство». Каракалла скрыл свой гнев в тот момент, но вскоре преторианцы, подстрекаемые его тайными приказами, потребовали смерти Папиниана, и ему отрубили голову ударом топора. Говорят, что император был недоволен тем, что его казнили топором, а не мечом: слабый и пустой знак уважения, основанный, без сомнения, на том, что казнь мечом считалась менее позорной и более достойной воина. Две эпитафии Папиниана, найденные в Риме, указывают, что он умер в возрасте всего тридцати шести лет. Но эта дата не согласуется с фактами, которые я привел на основании древних авторов. Если он был сокурсником Севера и его преемником на посту адвоката фиска, между ними не должно было быть большой разницы в возрасте.
Его слава в юриспруденции достигла наивысшего уровня. Правоведы всегда считали его превзошедшим всех своих предшественников и оставившим мало надежды на то, что его когда-либо сравнят с ним те, кто придет после. Закон императора Валентиниана III предписывал, что в случае разногласий среди юристов мнение Папиниана должно быть предпочтительным. У него были выдающиеся асессоры – Ульпиан и Павел, два великих учителя, которые гордились тем, что называли себя учениками Папиниана. Его сын был убит вместе с ним: он в то время был квестором.
Фабий Килон не лишился жизни, но испытал всевозможные унижения, и если Каракалла пощадил его, то лишь против своей воли. Он был одним из главных друзей Севера, дважды консулом и префектом города, а также руководил воспитанием принцев, так что Каракалла делал вид, что почитает его как второго отца. По этим причинам, хотя он ненавидел в нем критика, всегда подчеркивавшего антипатию между двумя братьями, он не осмелился открыто приказать его убить. Но солдаты, ведомые трибуном, действуя якобы по собственному усердию к императору, вытащили Килона из бани, разграбили его дом,
и позорно тащили его по улицам, разрывая на нем банную рубашку, единственную одежду на его теле, и били по лицу. Их план состоял в том, чтобы привести его таким образом во дворец, чтобы получить окончательные приказы императора относительно его судьбы. Вид столь уважаемого человека, подвергнутого такому оскорблению, вызвал волнения. Солдаты городских когорт, которыми он командовал в качестве префекта Рима, начали действовать, что испугало Каракаллу. Он поспешил на место, накрыл Килона своим плащом и воскликнул: «Перестаньте бить моего отца, моего учителя, того, кто воспитывал меня в детстве; нападать на него – значит нападать на меня самого». Таким образом, он был вынужден оставить Килону жизнь, но отомстил трибуну и солдатам, которых казнили под предлогом их жестокости по отношению к Килону, а на самом деле за то, что они не убили его сразу, как только захватили.
Юлий или Юлиан Аспер, отцом которого были два консула года гибели Геты, также был оскорблен и сослан, счастливый уже тем, что сохранил жизнь.
Дион перечислил множество знатных имен, павших от ярости Каракаллы. Но его сократитель, не знавший их, лишил нас этих подробностей и свел все к общим словам, из которых мы понимаем, что потоки самой уважаемой крови лились без разбора – невинных и виновных, без суда, без иного правила, кроме каприза бешеного принца. Геродиан и Спартиан сообщают нам немного больше; и хотя трагические смерти, которые они описывают, возможно, не все относятся ко времени сразу после убийства Геты, но, так как было бы трудно и несущественно разбирать даты, я не стану разделять то, что мои источники объединили.
Каракалла приказал убить сестру Коммода, дочь Марка Аврелия, уже очень старую, которую уважали все предыдущие императоры. Преступление этой дамы состояло в том, что она оплакивала смерть Геты вместе с императрицей Юлией.
Еще оставался отпрыск семьи Марка Аврелия – Помпеян, внук этого мудрого императора через Луциллу, достойный человек, дважды консул, занимавший важные командные должности. Поскольку Каракалла, боявшийся и ненавидевший его, не мог найти против него никакого предлога, он тайно приказал его убить и распустил слух, что разбойники убили его на большой дороге.
Он также лишил жизни своего двоюродного брата, носившего имя Север, как и его отец, и соединил против него коварство с жестокостью. После того как он оказал ему знак дружбы, послав блюдо со своего стола, на следующий день он приказал солдатам заколоть его. Несчастный Север, узнав о вынесенном ему смертном приговоре, попытался бежать и в страхе выпрыгнул из окна, сломав ногу. Тем не менее он дополз до покоев своей жены, но убийцы нашли его там и зверски расправились с ним, издеваясь над его несчастьем.
Император Пертинакс оставил сына того же имени, достигшего консульства. Его статус сына императора делал его подозрительным и обязывал по здравому смыслу быть настороже; но он пренебрег этой необходимой предосторожностью и позволил себе остроту, стоившую ему жизни. Через несколько лет после смерти Геты, когда претор Фаустин с пафосом перечислял в сенате славные титулы, которыми Каракалла себя награждал, называя его «величайшим Сарматским», «величайшим Парфянским», Пертинакс сказал: «Добавьте еще „величайший Гетский“». Это замечание было остроумным: внешне относясь к каким-то победам над гетами, с которыми Каракалла действительно имел дело, оно злорадно намекало на убийство Геты. Пертинакс, уже ненавистный, поплатился головой за эту колкую шутку.
У Диона также упоминается, но без подробностей, смерть Тразеи Приска, включенного Каракаллой в резню друзей Геты. Это был человек, не уступавший никому, говорит историк, ни по знатности происхождения, ни по мудрости поведения. Его имя, кажется, указывает на то, что он происходил от знаменитого Тразеи и Гельвидия Приска, его зятя.
Несколько наместников и управляющих провинциями погибли по той же причине и на тех же подозрениях.
Ученый муж разделил печальную участь многих великих людей, занимавших первые места в государстве. Серен Самоник, автор нескольких трудов, из которых до нас дошел лишь небольшой трактат в стихах о лекарствах от разных болезней, имел несчастье понравиться Гете, который любил читать его книги. Этого было достаточно, чтобы заслужить ненависть Каракаллы, который приказал убить его в его доме за обедом. Самоник собрал библиотеку в шестьдесят две тысячи томов – великолепное по тем временам собрание, одно из самых обширных, когда-либо составленных частным лицом до изобретения книгопечатания.
Память Геты была так ненавистна его брату, что он изливал свою ярость даже на камни, служившие опорами для статуй этого несчастного принца. Он переплавил монеты с его изображением, отменил праздники в день его рождения и любил выбирать этот день для совершения самых тяжких преступлений, чтобы осквернить его память. Произносить или писать его имя было запрещено. Поэты не смели использовать его в комедиях, где оно было довольно употребимо, как видно по Теренцию. Завещания, в которых ему оставляли что-либо, объявлялись недействительными, а имущество завещателей конфисковывалось.
Однако, по необъяснимому извращению – если только не считать, что преступление всегда непоследовательно и полно противоречий – Каракалла казнил многих из тех, кто участвовал в убийстве его брата. Лет, который подстрекал его к этому, был первым наказан и по его приказу принял яд; сам он часто плакал о смерти Геты: угрызения совести за это отцеубийство мучили его всю жизнь. Он пытался успокоить свою терзаемую совесть магическими жертвоприношениями и вызывал тени Севера и Коммода.
Чтобы попытаться забыться и отвлечься, вскоре после совершения своего преступления [убийства брата Геты] он устроил игры и зрелища. Но это средство оказалось малоэффективным, поскольку тревоги и душевные муки продолжались, как я уже говорил, до конца его жизни. Даже во время самих представлений он демонстрировал признаки того пагубного недуга, который отравлял его нрав. Он жадно наслаждался кровью гладиаторов. Одного из них, по имени Батон, он заставил сражаться трижды в один день против трех разных противников, последний из которых победил и убил его.
Не знаю, можно ли отнести к тому же времени смерть знаменитого возничего, который, одержав больше побед, чем кто-либо прежде, завоевал в цирковых гонках семьсот восемьдесят два венка. Каракалла приказал его убить за то, что тот поддерживал партию, враждебную той, которую император благоволил. По схожему поводу он обрушил свой гнев на весь народ. Во время цирковых игр большая часть зрителей осмеяла и освистала возничего, которого любил Каракалла. Император счел это личным оскорблением и приказал войскам схватить и казнить виновных. Поскольку отличить их было невозможно, солдаты, всегда готовые к грабежам и насилию, набросились на всех зрителей без разбора, убили многих, а с оставшихся в живых взяли выкуп.
Этот принцепс был вторым Калигулой – в своих бешеных порывах, неистовых капризах, презрении ко всем законам и приличиям, ненависти к сенату, грабежах и расточительности, наконец, в своей безумной жестокости. Его разум был поврежден, и расстройство психики проявлялось так явно, что никто не сомневался в этом, оставалось лишь найти причину. И ее увидели в колдовских чарах, которые против него применили варвары, против которых он, как мы вскоре расскажем, вел войну.
Грустно описывать такого монстра. Но историк не выбирает своих героев. Кроме того, подобные примеры, когда порок, соединенный с властью, делает несчастным и того, кто командует, и тех, кто повинуется, прекрасно развенчивают наше естественное восхищение величием и ложные представления о счастье, которые мы с ним связываем.
Я еще не исчерпал все проявления жестокости Каракаллы. Он постоянно восхвалял Тиберия и Суллу и в самом деле обладал всеми их пороками, но без тех качеств, которые в некоторых отношениях делали их достойными уважения. В частности, он подражал Тиберию в злобном обычае превращать малейшее неуважение к своим статуям и изображениям в государственное преступление. Один молодой римский всадник, зашедший в дом разврата с перстнем, на котором было изображение императора, был брошен в тюрьму и понес бы высшую меру наказания, если бы сама смерть не опередила Каракаллу.
Его бесчеловечность доходила до того, что он лишал погребения знатных людей, которых сам же и убивал. Напротив, он почитал гробницу Суллы, которую велел разыскать и восстановить.
Никакие заслуги не смягчали его ярости: во время одной тяжелой болезни те, кто ухаживал за ним, были награждены смертью.
Он никогда никого не любил, и его самые пышные демонстрации дружбы обычно скрывали непримиримую ненависть. Тех, чью кровь он по каким-то причинам пощадил, он придумывал способы погубить под предлогом почетных назначений – отправлял управлять провинциями с климатом, губительным для их здоровья, будь то лютый холод или палящий зной.
Отвратительное искусство отравления было ему хорошо знакомо. Его обвиняли в том, что он накопил огромные запасы ядов, и после его смерти, если верить свидетельству его убийцы Макрина, было найдено ядов на тридцать миллионов сестерциев [2].
Он жадно принимал доносы и даже поощрял их – это вечное зло, которое никогда не искоренялось. Поскольку это был верный способ ему угодить, все sorts of people – римские всадники, сенаторы, знатные дамы – занялись этим гнусным ремеслом. Дурной правитель делает подданных дурными.
Грабежи и вымогательства Каракаллы шли рука об руку с его жестокостью, и все свое правление он посвятил тому, чтобы разорять и обирать народы. Под предлогом своих мнимых побед, истинную цену которых мы раскроем далее, он требовал огромные суммы под видом «золотых венков» – следуя обычаю, вернее, злоупотреблению, которое добрые императоры всегда старались умерять. Он заставлял провинции бесплатно поставлять все необходимое для содержания его армий, а затем создавал такие огромные запасы, что наживался на них, продавая излишки. Часто свои поборы он маскировал под «подарки», которые вытягивал и у богатых частных лиц, и у городов. Он ввел новые налоги и увеличил старые. Так, вместо пятипроцентного налога на отпуск рабов на волю и наследство по завещанию он установил десятипроцентный, отменив все льготы, которые по особым случаям предоставляли его предшественники.
Особенно он старался разорить сенаторов. Когда он покинул Рим, по словам историка Диона, «нам пришлось за свой счет строить на всех дорогах, по которым он мог проехать, роскошные дома, полностью обставленные для его приема. И все же большинство из них остались невостребованными, а некоторые он даже не увидел. В городах, где он объявлял о своей зимовке, мы должны были строить для него амфитеатры для звериных травль, цирки для гонок колесниц – и эти сооружения, стоившие нам огромных денег, тут же разрушались, так что не оставалось сомнений: его план состоял в том, чтобы истощить наши состояния чудовищными расходами, которые он нам навязывал».
Этими разнообразными притеснениями он безвозвратно разорял и города, и провинции, и знатных, и простых, и даже не скрывал своего намерения забрать все себе. «Я хочу, – говорил он, – чтобы во всей вселенной только у меня были деньги. Я хочу владеть всем, чтобы раздавать это солдатам».
Однажды его мать попыталась образумить его, указав, что у него не осталось ни одного способа – честного или бесчестного, ненавистного или благовидного – добывать деньги. «Не бойся, мать, – ответил он, положив руку на меч, – пока у меня есть это, деньги у меня будут».
Главным образом он использовал эти суммы, выжатые из крови народа, чтобы раздавать их солдатам и покупать их преданность. Говорят, ежегодные увеличения жалования, которые он им назначил, достигали двухсот восьмидесяти миллионов сестерциев [3]. Он рассчитывал, что таким образом обеспечит себе защиту от народной ненависти, и в одном из писем сенату написал: «Я знаю, что многое во мне вам не нравится, и потому содержу солдат и армии – чтобы иметь возможность презирать ваши пустые осуждения».
Льстецы тоже получали щедрую долю его даров, и миллион сестерциев ничего не стоил ему, чтобы наградить понравившуюся лесть.
Зрелища звериных боев, конных скачек были другой статьей расходов, которым он предавался без меры. Помимо животных, которых ему поставляли за счет сенаторов, он сам покупал множество всякого рода зверей – слонов, тигров, носорогов. Крайний во всем и ставящий свои порочные прихоти выше любых соображений, он выставлял и унижал себя в этих недостойных схватках, и отмечают, что в один день он собственноручно убил сто кабанов. Он не краснел, управляя колесницами в цирке, и даже гордился этим, словно подражая в этом солнцу. Всегда следуя своему плану разорения богачей, он возлагал расходы на игры на какого-нибудь вольноотпущенника или богатого сенатора, удостоившегося чести председательствовать. Император, одетый возницей в ливрею «синей» партии, приветствовал председателя ударом бича, который держал в руке, и требовал у него несколько золотых монет, как самый низкий из наемников.
Таковы были склонности Каракаллы; и как неизбежное следствие его пристрастия к непристойному и легкомысленному, он презирал все, что достойно уважения. Письменность и те, кто ею занимался, были предметом его презрения и отвращения [4]. Его отец старался воспитать его всеми упражнениями, формирующими ум и тело. Юный принц превосходно научился ездить верхом, фехтовать, бороться, плавать; но что касается изящных знаний – будь то литература или философия – он не сделал никаких успехов, а то немногое, что насильно вложили в его ум, он впоследствии забыл настолько полностью, что, казалось, никогда даже не слышал этих названий. Не то чтобы ему не хватало природных способностей. Он легко схватывал, выражался хорошими словами. Благородное и прекрасное воспитание, высокое положение, дерзость, никогда не сдерживаемая размышлениями или каким-либо самоограничением, – все это обычно вдохновляло его довольно удачно: труд и учеба не играли здесь никакой роли.
Такой принц не мог любить отправление правосудия, которое добрые и мудрые императоры, и даже те, кто был посредственно дурен, как его отец Север, исполняли с большой старательностью и усердием. Каракалла судил очень редко, а когда делал это, то сопровождал это унизительным пренебрежением к своим советникам. Вот как об этом говорит Дион, который не раз испытывал это на себе:
«Он приказывал предупреждать нас, – говорит этот историк, – что будет судить или держать совет ранним утром. Мы неукоснительно являлись по его приказу в назначенное время, а он заставлял нас ждать до полудня, а иногда и до вечера. Мы ждали снаружи, не имея даже разрешения войти в передние покои. Наконец, он вызывал нас на очень короткие заседания, а в последнее время и вовсе привык часто отпускать нас, даже не дав возможности поприветствовать его. В эти долгие промежутки, которые принц, вызвавший нас, заставлял нас терять для своего удовольствия, он забавлялся пустяками: управлял колесницами, сражался с зверями или как гладиатор, пил, напивался. Мы видели, как мимо нас проносили яства и большие сосуды вина, которые он отправлял солдатам своей гвардии. Он находил удовольствие в том, чтобы оскорблять нас, изнуряя ожиданием».
Насколько Каракалла ненавидел обязанности, достойные императора, настолько же он с любопытством стремился узнавать все, что мог бы спокойно игнорировать. Он требовал докладов обо всех новостях, хотел знать все происходящее вплоть до мельчайших и самых пустяковых деталей. Солдаты были назначены его глазами и ушами: они рыскали повсюду, подслушивая, что каждый говорит и делает. Так они осуществляли тягостный гнет над гражданами, и чтобы ничто не мешало им в этом гнусном служении, император оставил за собой исключительное право их наказывать.
Именно таким людям он доверял. Будучи врагом добропорядочных людей, он мог окружать себя лишь негодяями. Дион упоминает евнуха по имени Семпроний Руф, испанца по происхождению, отравителя и шарлатана по профессии, сосланного за свои преступления Септимием Севером и возвышенного Каракаллой до главы государственных дел.
Феокрит, сын раба, покрытый позором и бесчестием в первые годы своей юности, был учителем танцев у детей Севера. Кажется, он не слишком преуспел даже в этом ремесле, ибо, выступив на сцене в Риме, был освистан и вынужден отправиться в Лугдунум развлекать провинцию. Этот же человек, из раба и танцора, по выбору Каракаллы стал военачальником и префектом претория. Он злоупотреблял своим положением со всей наглостью рабской души. Он был вором, он был жесток. Среди других знатных людей, которых он погубил, Дион называет Флавия Титиана, который, будучи префектом Египта, имел несчастье не угодить Феокриту. Тот в приступе ярости спрыгнул с трибуны с обнаженным мечом в руке.
«Вот, – холодно заметил Титиан, – прыжок танцора».
Эта насмешка вывела Феокрита из себя, и он приказал немедленно зарезать Титиана.
Эпагаф, вольноотпущенник цезарей, пользовался не меньшим влиянием и действовал не менее тиранично, чем Феокрит.
Пандион, некогда слуга цирковых возниц, удостоился управлять колесницей императора в войне против германских варваров. В связи с этим Каракалла не постеснялся назвать его другом и боевым товарищем в письме к сенату. Он признавал, что обязан ему жизнью, так как тот своей ловкостью вытащил его из крайней опасности. Он ставил его выше солдат, которым всегда отдавал предпочтение перед сенаторами.
Я уже говорил, что этот столь ненавистный князь предался еще и самому необузданному разврату. Он отдавался ему с таким излишеством, что, пораженный постыдными болезнями, сделал себя неспособным к тому, чего непрестанно желал, и заменил один вид распутства другим, еще более гнусным. Что удивительно, так это то, что при таком ужасном поведении и в то время, как он во многих случаях сам поощрял общественную распущенность, с другой стороны, он играл роль князя, ревностно заботящегося о чистоте нравов. Он карал смертью за прелюбодеяние. Он осудил четырех весталок, одну из которых, по имени Клавдия Лета, сам пытался обесчестить; она была заживо погребена вместе с двумя своими подругами – Аврелией Северой и Помпонией Руфиной. Четвертая, по имени Ланутия Кресцентия, избежала ужасной казни, предназначенной ей, бросившись сама с крыши на мостовую.
Это было не только рвение к нравам, но и показное религиозное усердие, с которым Каракалла совершал жестокости над, вероятно, невинными весталками: ибо он хотел слыть самым набожным из людей; и правда, его следует похвалить за то, что он запретил называть его именами божеств, которым поклонялся. Но эта мнимая набожность по отношению к своим богам сочеталась в нем со страстью к магии и уважением к магам, и именно этим Аполлоний Тианский заслужил его почитание. Этот князь также увлекался судебной астрологией; он приказывал составлять гороскопы первых граждан государства и судил по этому обманчивому методу, кто из них должен был, по его мнению, любить или ненавидеть его; так что то, что он воображал, читая в звездах, определяло милости и благодеяния, которые он оказывал одним, и суровости, которым подвергал других. В то же время он строго запрещал своим подданным любые суеверные практики; и при его правлении были осуждены люди за ношение на шее амулетов против лихорадки.
Его поведение и речь во всем противоречили друг другу. Он выдавал себя за человека воздержанного, которому достаточно самых простых вещей, а сам любил вино и хорошую еду. Провинции и частные лица были обязаны поставлять к его столу все самое изысканное, что производят земля и море: и все же он не умел этим пользоваться достойно. Он ел то, что ему присылали, не с сенаторами и знатными республики, а с вольноотпущенниками.
Он беспрестанно восхвалял великодушие древнего Фабриция, который предупредил Пирра о предательстве его врача, и сам хвалился тем, что посеял вражду и войну между прежде дружественными вандалами и маркоманами, а также тем, что сумел – несомненно, коварством – завладеть личностью Гаиомара, короля квадов, над которым он устроил судебный процесс и приговорил к смерти вместе с несколькими его офицерами.
Он убил своего брата; и в то время, когда воевал с парфянами, у которых тогда было два короля-брата, не слишком ладивших между собой, он писал сенату, что их империя подвергается великим бедствиям из-за раздоров между братьями, которые ею управляли.
Во главе армий он старался жить, как солдат, разделять с войсками их упражнения и тяготы, довольствоваться самой простой пищей, отказываться от бани, совершать длительные переходы пешком; но во всем этом было много хвастовства. Он тщательно оберегал себя от жары и холода; носил тонкую и легкую тунику, которая выглядела как панцирь, но не имела его неудобств.
Все в нем было лживо: даже его монета была обманчивой и фальшивой. Он давал нам, говорит Дион, посеребренный свинец вместо серебра и позолоченную медь вместо золота, приберегая самое чистое серебро для варваров, у которых покупал мир.
Был один пункт, в котором он не скрывался. Он никогда не таил своей ненависти к сенату и к римскому народу, проявляя в этом еще большую безумность, чем Калигула, который, зная, что заслуживает ненависти сенаторов, по крайней мере старался завоевать расположение толпы. Каракалла же нападал на оба эти сословия, то есть на всю нацию, с жестокими и надменными invectiva, которые публиковал либо в виде эдиктов, либо как речи: всю свою уверенность он возлагал на военных, от руки которых и погиб.
Из всех этих черт следует, что характер Каракаллы представлял собой смесь пороков, которые он проявлял, потому что считал их добродетелями, и видимости добродетелей, которые он напускал на себя, но сквозь которые легко проглядывал порок.
От стольких зол не было лекарства: все недостатки этого князя были неизлечимы, потому что он советовался только с самим собой. Он один претендовал на то, чтобы все знать, все мочь: он даже завидовал тем, в ком замечал какое-то превосходство ума; и вместо того, чтобы советоваться с ними, раздражался на них и стремился их погубить.
И все же именно этот император даровал всем жителям империи право римского гражданства. Политика Рима в этом вопросе сильно менялась. Ромул, его основатель, был очень щедр на право гражданства и давал его почти всем малым народам, которых побеждал. Причина такого поведения весьма проста: он укреплял зарождающееся государство, превращая в граждан своего города всех, кто сначала был его врагом.
Когда республика стала могущественной, и, следовательно, звание римского гражданина начало давать превосходство, почетные и полезные отличия и привилегии, римляне стали очень ревниво относиться к нему и предоставляли его лишь по заслугам. Народы Италии так и не смогли получить его добровольно, и им пришлось вырвать его в кровавой войне, которая поставила Рим на грань гибели.
Первые императоры, Август и Тиберий, придерживались той же сдержанности и следовали максиме поддерживать достоинство римского имени, избегая умножать число тех, кто его носил.
Чрезмерная снисходительность Клавдия начала ослаблять узы этой строгой политики. При этом слабоумном князе деньги решали все. Мессалина и вольноотпущенники продавали право гражданства, как и все прочее, любому, кто готов был его купить. Трансальпийские галлы даже получили, благодаря снисходительности Клавдия, доступ в сенат и к высшим должностям империи. Эта дверь, однажды открытая, уже не закрылась: уступки умножались до бесконечности, особенно после того, как Рим оказался под властью князей, которые не только не принадлежали к его древней знати, но даже не были италийского происхождения. Императоры [5] испанского, галльского, африканского происхождения или крови плохо смотрелись бы, если бы стали строги в отношении распространения права, которым сами пользовались лишь благодаря прежней снисходительности. Тогда не только отдельные лица, но и города и провинции получили для всех своих жителей право римского гражданства. Сенат наполнился провинциалами: в Риме обычным делом стали консулы, рожденные в Афинах, Вифинии, Сирии, Африке и других частях империи. Тем не менее различие между гражданином и подданным, между римлянином и чужеземцем, сохранялось – пока Каракалла не отменил его торжественным указом, как явствует из совместных свидетельств Диона и Ульпиана.
Легко догадаться о тех благовидных предлогах, которые выдвигал император. Было прекрасно объединить под одним именем все народы империи и сделать Рим общей родиной для жителей вселенной. [Примечание: Здесь автор иронизирует над декларируемыми целями Каракаллы, подчеркивая их показной характер.] Его истинный мотив, вполне достойный его, заключался в увеличении доходов казны. Граждане были обязаны платить несколько налогов, от которых были освобождены иностранцы. Таким образом, под видом привилегии и милости, Каракалла возлагал новые тяготы на всех своих подданных.
Вопрос о том, было ли это установление само по себе полезным или вредным для государства, представляет большую проблему, решение которой превосходит мои способности. Рим, предоставляя гражданство всем, кто ему подчинялся, полностью смешивая права победителей и побежденных, давал всем общие и равные основания любить его. Он присваивал себе всю доблесть и все заслуги, рождавшиеся в недрах его обширной империи. Но, с другой стороны, насколько должны были измениться его древние принципы из-за смешения с чуждыми взглядами и национальными предрассудками, которые приносила с собой эта толпа новых граждан? Даже привязанность к общей родине, уравновешенная и разделенная у них любовью к родной земле, неизбежно должна была ослабеть. И мы действительно видим, что Рим стал безразличен даже своим императорам. Диоклетиан за более чем двадцатилетнее правление почти никогда его не видел и обычно проживал в Никомедии, а Константин построил новый имперский город, чтобы основать там свою резиденцию.
Таким образом, все свободные лица получили по указу Каракаллы право гражданства, и в империи не осталось никого, кроме римлян. Казалось бы, вследствие этого должны были исчезнуть различия между свободными и муниципиальными городами, колониями, латинским и италийским правом. Однако их следы встречаются и в более поздние времена. Дело в том, что, по закону природы, старое никогда не уступает место новому сразу; и если оно не уничтожено насилием, оно всегда борется некоторое время, чтобы сохраниться хотя бы отчасти. Обсуждение этих деталей не входит в мою задачу: можно обратиться к диссертации Эзекииля Спанхейма о рассматриваемом здесь эдикте (том XI собрания «Римских древностей» Гревия).
Мне осталось рассказать только о военных походах Каракаллы, где на каждом шагу мы встретим доказательства того же самого заблуждения и расстройства ума, которые мы наблюдали до сих пор.
Первым проявлением его безумия в этом роде была его страсть к Александру. С детства он занимался и говорил только о подвигах этого знаменитого завоевателя; он стремился взять его за образец на всю жизнь и копировал то, что было легко имитировать – одежду и вооружение. Если находили какую-нибудь вазу или оружие, которое, как говорили, принадлежало Александру, он присваивал его себе как доказательство сходства. Среди статуй, которые он воздвиг этому князю во всех городах, а в Риме в частности – на Капитолии и во всех храмах, было несколько, на которых лицо было разделено пополам: одна половина изображала Александра, другая – Каракаллу. Он называл его «Августом Востока» и однажды написал сенату, что душа Александра перешла в тело Августа, чтобы благодаря долгой жизни этого императора возместить краткость своего пребывания в первоначальной форме. Не знаю, почему он не присвоил себе честь, которую воздал Августу, который, конечно, не претендовал на то, чтобы быть Александром.
Привязанность Каракаллы к Александру побудила его создать македонскую фалангу. Он сформировал корпус из шестнадцати тысяч человек, все – уроженцы Македонии, обученные и вооруженные по образцу древних македонян и командовали ими офицеры, носившие имена тех, кто служил под началом Александра. Он повсюду возил с собой множество слонов, чтобы изображать завоевателей Индии – Александра и Вакха.
Все, что касалось Александра, глубоко трогало Каракаллу. Его рвение к памяти этого царя дошло до того, что он возненавидел перипатетиков, потому что их учитель Аристотель считался некоторыми соучастником отравления и смерти этого князя. Это была чистая клевета, и само отравление, по крайней мере, весьма сомнительно; но Каракалла судил иначе и в результате хотел сжечь книги Аристотеля; и он сделал его учеников, спустя столько веков, ответственными за мнимые преступления их учителя. Он лишил их пенсий и других преимуществ, которыми они пользовались в Мусейоне Александрии.
Напротив, он особенно любил и покровительствовал македонянам. Однажды, заметив трибуна, который ловко и легко садился на коня, он сильно похвалил его и спросил, из какой он страны. «Из Македонии», – ответил офицер. «Как вас зовут?» – «Антигон». – «А вашего отца?» – «Его звали Филипп». – «У меня есть все, что я хотел», – сказал император. Он повысил македонского офицера, основываясь только на этом рекомендации, в воинских званиях, и вскоре после этого ввел его в сенат, дав ему ранг среди бывших преторов.
В другом случае перед ним предстал человек, виновный в нескольких преступлениях, но носивший имя Александр. Обвинитель в своей речи не щадил оскорбительных эпитетов и часто повторял: «негодяй Александр», «Александр, враг богов». Каракалла почувствовал себя оскорбленным, как если бы оскорбляли его самого, и, прервав адвоката, сказал ему: «Если Александр не защитит вас, вы погибли».
Страстно любя Александра, Каракалла не мог не хотеть быть воином; но не всем дано достичь высоты талантов этой героической души. Каракалла был солдатом, а не генералом: он любил военные упражнения. Он смешивался с последними из своих солдат в одежде, вооружении, трудах и простоте пищи. По словам Геродиана, он часто сам молол необходимое ему количество зерна, месил муку, пек тесто и ел хлеб, который был плодом его труда. Иногда он носил на плечах знамена легионов, которые у римлян были очень тяжелыми. Во всем этом, как я заметил у Диона, было больше показухи, чем правды, и Каракалла владел искусством ослеплять глаза видимостью, избегая реальной усталости. Но даже если бы этот князь действовал добросовестно, эти второстепенные занятия очень далеки от превосходства взглядов, внимания и знаний, необходимых для ведения войны; и об этом Каракалла даже не имел понятия. Он воображал себя Александром, потому что работал в траншее, точно так же, как он льстил себя мыслью, что перенес в себя и свою армию доблесть древних лакедемонян, потому что набрал одну или две когорты в области Спарты. И успехи соответствовали таким хорошо продуманным мерам: во всех войнах, которые он предпринимал, мы найдем почти исключительно позорные события, которые его тщеславие тщетно пыталось выдать за победы.
Он начал свои походы с посещения, то есть разорения Галлии. Г-н де Тильмон относит это путешествие к третьему году его правления. Беспокойство и легкомыслие этого принца, а еще более угрызения совести за свои преступления, и особенно за убийство брата, не позволяли ему оставаться в покое в Риме. Он прибыл в Нарбоннскую Галлию и по прибытии приказал казнить проконсула. Он совершал всевозможные насилия как против магистратов и должностных лиц, так и против народов Галлии; и, несмотря на некоторые тщетные притворные проявления милосердия, ложность которых легко было распознать, он показал себя таким, каким был – жестоким тираном, и вызвал всеобщую ненависть.
Можно предположить, что он вернулся в Рим либо в конце этого года, либо в начале следующего и привез с собой каракаллы – галльскую одежду, о которой я уже говорил в другом месте.
Вскоре он снова отправился в поход, чтобы вести войну в Германии за Рейном. Там он столкнулся с кеннами [6], малоизвестным народом, и с алеманнами, которые здесь впервые упоминаются в истории. Это имя, ныне столь знаменитое, заменившее название «германцы» и под которым мы объединяем все народы, составляющие то, что мы называем Германской империей, вначале было весьма невзрачным. Даже происхождение народа, который его носил, не отличается благородством, если верно, как обычно считают ученые, что он возник из сборища галльских авантюристов, которые, испытывая во всем нужду на родине и будучи смелыми скорее по необходимости, чем по характеру, поселились чуть более чем за сто лет до описываемых событий между Майном, Рейном и Дунаем, на землях, которые они нашли пустующими, и где сначала жили как подданные римлян. Говорят, что имя, которое они приняли, соответствовало их положению, и что Alemanni означает «всякие собранные вместе люди».
Каракалла начал придавать им известность, напав на них. Он вступил на их земли как друг и союзник и построил в разных местах укрепления и замки, которым дал имена, производные от своего собственного. Эти тогда еще варварские народы не почувствовали последствий такого нововведения: многие даже не обратили на это внимания, другие же решили, что это просто забава римского императора. Их равнодушие внушило Каракалле презрение к ним. Он решил, что может безнаказанно прославиться против них актом вероломства. Он собрал всю их молодежь, якобы желая нанять ее на службу, и приказал перебить ее войсками, которые заранее окружили их. Такова была славная победа, за которую он принял титул Аламанникус. Он даже не постеснялся сам разгласить позор этого деяния, открыто заявив, что одержал победу хитростью над народами, которых невозможно было победить силой.
С кеннами ему пришлось не так легко. В одном из столкновений с ними они сражались с такой яростью, что, будучи ранены стрелами осроенов, которых Каракалла имел в своем войске, вырывали железные наконечники зубами из ран, чтобы освободить руки и продолжать битву. Кажется, перевес был на их стороне, но золото сделало их сговорчивыми. Император предложил им огромные суммы, и за эту цену они продали ему титул победителя, позволив перейти Рейн и безопасно отступить в провинцию, которую римляне называли Германией.
У нас нет последовательного и подробного рассказа об этих событиях, а лишь отрывочные сведения или фрагменты: поэтому приходится восполнять молчание древних памятников догадками. Например, следует предположить, что Каракалла все же одержал верх в некоторых стычках, раз он увел в плен множество женщин кеннов [7] и алеманнов. Известно, что у германских народов женщины сопровождали своих мужей на войну. Эти пленницы проявили столь же свирепое мужество, как и мужчины их народа. Когда император предоставил им выбор – быть убитыми или проданными в рабство, они предпочли смерть. Тем не менее их продали как рабынь, и почти все сами лишили себя жизни, которой их лишили: некоторые убили вместе с собой и своих детей.
Единственным плодом своего германского похода Каракалла снискал презрение варваров, которые прекрасно разглядели сквозь его хвастливые речи трусость и коварство, составлявшие суть его характера. Это презрение к римскому императору проникло даже на север, до устья Эльбы. Народы этих земель, жаждущие денег и видя, что пример кеннов открывает им легкий путь к их получению, прислали ему угрозы войной. Он ответил их послам надменно, но выплатил им огромные суммы; и варвары охотно простили ему высокомерный тон за реальное золото, которым он их обогатил.
Хотя германцы презирали его и играли им, Каракалла проникся к ним симпатией. Он не удовлетворился тем, что привязал их к себе союзным договором; он выбрал среди них самых красивых и храбрых мужчин, чтобы доверить им охрану своей особы, возобновив обычай, введенный еще при Августе, но, по-видимому, прерванный. Он даже перенял их одежду и, пренебрегая всякими приличиями, часто снимал военную кирасу, которую носили императоры, и появлялся на публике в германском плаще. Он также носил светлые парики, подражая цвету и укладке волос германцев.
С берегов Рейна Каракалла перебрался к нижнему Дунаю, где встретил дотоле почти неизвестный народ – готов. Это первое упоминание в римской истории об этом варварском народе, которому впоследствии суждено было сыграть большую роль в падении Римской империи на Западе. В то время римляне так мало знали о готах, что называли их гетами – по имени народа, который некогда занимал земли, где поселились эти новые обитатели. Считается, что изначально они вышли из Готии (название которой сохранилось до наших дней в Швеции); что в ходе первой миграции они переселились в Германию, недалеко от Вислы, на побережье Балтийского моря, где были известны под именем готтонов или гуттонов; что оттуда, продвигаясь все дальше на юг, они захватили часть Дакии к северу от Дуная, где Каракалла и встретил их. Он первым испытал против них римское оружие в нескольких мелких стычках, в которых, как говорят, одержал верх, но которые не остановили стремительного роста могущества этого народа, произошедшего в довольно короткое время.
В той же стране Каракалла заключил союз с даками, независимыми от римского владычества, и получил от них заложников в обеспечение условий, на которых они договорились.
С берегов Дуная он отправился во Фракию, где не задержался надолго и не совершил ничего примечательного. Замечу лишь, что близость Македонии пробудила и усилила в нем манию представлять себя новым Александром.
Затем он переправился через Геллеспонт, не без опасности, попав в бурю. По прибытии в Илион он осмотрел остатки этого знаменитого города; и, не заботясь о предполагаемом родстве римлян с троянцами, будучи полон воинственных идей, он особо почтил Ахилла – величайшего врага Трои. Он воздвиг ему бронзовую статую, возлил возлияния и возложил венки из цветов на его гробницу, устроил в его честь турниры и состязания со всем своим войском и по этому случаю выдал солдатам значительное вознаграждение, как за великий военный подвиг.
Чтобы походить на Ахилла, он захотел обрести своего Патрокла, над которым мог бы устроить погребальный обряд на месте [смерти]. Смерть Феста, самого дорогого из его вольноотпущенников, представила ему такой случай; или, что не менее вероятно для такого чудовища, как он, он сам создал эту возможность ценой жизни своего вольноотпущенника, приказав его отравить. Он не пожалел ничего, чтобы сделать похороны пышными. Он воздвиг погребальный костер, на который положили тело и окропили кровью всевозможных животных. Он возносил молитвы с возлияниями, призывая ветры – не знаю, к чему, ведь у него не было никакого плавания [впереди]. Чтобы в обряде не упустить ничего, он пожелал принести мертвецу прядь своих собственных волос; а так как их у него было очень мало, он вызвал смех у зрителей, водя рукой по плохо покрытой голове в поисках трех-четырех волосков, которые он срезал и бросил в пламя.
Из Илиона он отправился в Пергам, чтобы попытаться найти в храме Эскулапа здоровье для духа и тела; ибо он был болен и тем, и другим. В теле его мучили различные недуги – одни известные всем и явные, другие скрытые; дух же его терзали пугающие видения. Часто ему казалось, что за ним гонятся отец и брат с обнаженными мечами в руках. Его преступления стали его мукой и, как видно, больше способствовали помрачению его рассудка, чем колдовство германцев, хваставшихся, что наслали на него сильные чары. Поэтому он искал облегчения своих страданий у Эскулапа, который, как говорили, во сне указывал лекарства, необходимые больным для исцеления. Каракалле снились угодные ему сны, но он не выздоровел. Позже он обратился к оракулу Аполлона Гринейского, к египетскому богу Серапису – и все было напрасно. Дион ничуть не удивлен этому; он считает, что боги меньше внимали его жертвам и приношениям, чем гневались на его преступные и нечестивые желания и поступки, которые делали его недостойным их милости.
Каракалла провел зиму в Никомедии; готовясь к войне против парфян и армян, он приказал построить в этом городе две большие машины, которые намеревался использовать в этой кампании и которые пришлось разбирать для погрузки на корабли, доставившие их в Сирию.
Он все еще был в Никомедии 4 апреля, в день своего рождения, который отметил зрелищем, весьма неподобающим, как замечает Дион, для радостного торжества. Он устроил бой гладиаторов, добавив к этому и без того жестокому развлечению новую степень жестокости; ибо когда один гладиатор, видя себя побежденным, попросил у него пощады, он ответил: «Обратись к своему противнику; мне не позволено спасти тебя». Победитель, который, возможно, пощадил бы поверженного врага, оказался милосерднее императора и убил несчастного.
Затем он отправился на войну с парфянами и прибыл в Антиохию. Его истинным мотивом в этой войне была лишь тщеславная слава получить имя «Парфянский» и хвастаться покорением Востока. Для начала войны ему нужен был предлог, ведь парфяне и не думали нападать на него. Он жаловался, что парфянский царь дает убежище на своих землях двум важным перебежчикам, которых следовало выдать, – Тиридату и Антиоху. Мы мало знаем о Тиридате и совершенно не ведаем его истории: лишь то, что он был сыном Вологеза, царя Армении, и что именно он был восстановлен Макрином на престоле своего отца. Антиох же был авантюристом, киликийцем по происхождению, сначала изображавшим философа-киника, но даже в этом качестве сумевшим послужить императорам, которых сопровождал в армии. В краях, где холод сковывал солдат и повергал их в уныние, закаленный киник бросался в снег, валялся в нем и своим примером воодушевлял войска. Он был щедро вознагражден за свои услуги Севером и самим Каракаллой. Разбогатев, он бросил суму и посох Диогена; новая судьба вскружила ему голову, и, видимо, он задумал честолюбивый план, для исполнения которого вступил в союз с Тиридатом. Успех не оправдал их ожиданий, и они отправились искать спасения в Парфянской империи.
Итак, Каракалла высокомерно требовал выдачи этих перебежчиков, угрожая войной в случае отказа. Он выбрал удачный момент. Вологеза, царь парфян, только что умер, и его два сына оспаривали корону: это время было благоприятным для нападения на империю, ослабленную междоусобицей. Действительно, Артабан, который тогда же или вскоре после одержал победу над братом, испугался угроз римского императора: он выдал ему Тиридата и Антиоха и получил за это мир.
Абгар, царь Эдессы, был союзником римлян, поскольку, как я уже отмечал, его подданные-осроены сражались в армии Каракаллы против германцев; но для этого вероломного императора не было ничего святого. Он пригласил Абгара прибыть к нему в Антиохию, и когда тот оказался в его власти, приказал заковать его в цепи. Так он подчинил Осроену, лишенную царя, и есть основания полагать, что она тогда стала римской провинцией. Впрочем, здесь остаются некоторые затруднения, касательно которых можно обратиться к г-ну де Тиллемону [8].
Каракалла поступил с царем Армении так же, как с царем Эдессы. Мы видели, что при Севере в Армении правил некий Вологеза, сын Санатрука: возможно, это был тот же самый, который, поссорившись с сыновьями, был вызван Каракаллой под предлогом примирения, в котором римский император хотел выступить посредником и судьей. Царь Армении явился с детьми к императору без всякого подозрения, и все они были схвачены. Но Армения была сильнее Осроены, и склонить ее под ярмо оказалось не так просто: армяне взялись за оружие, чтобы отомстить за своего царя и защитить свою свободу; а жалкий Феокрит, о котором я говорил, посланный против них во главе армии, был разбит и отброшен с огромными потерями. Таким образом, Каракалла не извлек из своего вероломства ничего, кроме заслуженного позора и всеобщего недоверия, которое он вызвал; но подобные последствия мало трогали такую душу, как его.
Напротив, он гордился своими успехами и превозносил тяготы, перенесенные им в стольких войнах, которые он, впрочем, завершил, не покидая Антиохии и предаваясь всем удовольствиям этого сладострастного города. Он даже использовал это как повод для нападок на сенат, которому писал, подобно Калигуле, письма, полные упреков за то, что сенаторы вели мягкую и удобную жизнь и даже исполняли свои спокойные обязанности небрежно, в то время как их император в далеком походе преодолевал труды и опасности.
Для Каракаллы было недостаточно проявлять коварство по отношению к иностранным царям и принцам, если он не направлял свой отвратительный талант против собственных подданных; и глубокое почтение, которое он выказывал к памяти Александра, не смогло защитить от последствий его низкой и жестокой мести город Александрию, основанный этим завоевателем. Правда, александрийцы, народ ветреный и насмешливый, навлекли на себя его гнев злыми шутками. Они любили, как говорит Геродиан, потешаться за счет своих правителей; и часто рисковали, отпуская в их адрес якобы остроумные шутки, которые им самим казались изящными, но которые оставляли глубокую рану в сердцах оскорбленных: а известно, что в этом отношении ничто не ранит так сильно, как правда. Так, намекая на ненависть Этеокла и Полиника, пример которой возродился в Каракалле и Гете, они присвоили Юлии, матери последних, имя Иокасты. Они высмеивали тщеславие Каракаллы, который, будучи малорослым и дурно сложенным, и не имея никаких военных заслуг, сравнивал себя, с одной стороны, с Ахиллом, самым красивым и храбрым из греков; а с другой – с Александром, величайшим из героев. Каракалла дал им повод раскаяться в этой вольности и решил заставить их искупить ее кровью. Он начал с того, что обманул их.
Он объявил, что намерен посетить самый прекрасный памятник, сохранившийся от славы Александра, и лично воздать почести богу Серапису. Александрийцы, никоим образом не думая о поводах, которые они дали ему для ненависти, польстились честью, которую император хотел оказать их городу, и приготовились встретить его с радостью и великолепием. Когда он прибыл, бесчисленная толпа вышла ему навстречу: музыка, благовония, иллюминации, цветы и венки – всё было расточено в изобилии.
Каракалла позаботился поддержать их заблуждение. Он сначала направился в храм Сераписа, где принес гекатомбы и сжег на алтаре огромное количество ладана. Оттуда он перешел к гробнице Александра и, сняв с себя императорскую одежду пурпурного цвета, пояс, украшенный драгоценными камнями, и драгоценные кольца, которые носил на пальцах, возложил все эти украшения на гроб героя.
Все эти благовидные поступки скрывали мрачный замысел истребить жителей Александрии. В том, как он это осуществил, есть некоторые расхождения между Дионом и Геродианом, которые, однако, можно согласовать. Достаточно дополнить одного другим. Согласно Геродиану, Каракалла притворился, что хочет сформировать александрийскую фалангу, как уже сделал с македонской; и под этим предлогом собрал на равнине за стенами всю молодежь города, после чего его солдаты окружили и перебили их. Дион, который не упоминает об этой казни, рассказывает, что Каракалла сначала велел зарезать знатнейших граждан, которые явились к нему с самыми священными религиозными символами и которых он милостиво принял и допустил к своему столу; затем его армия рассыпалась по всему городу, куда стеклось бесчисленное множество иностранцев, и беспощадно убивала всех, кто находился в домах; ибо все получили приказ не выходить на улицу, а улицы и площади были заняты войсками. Резня была столь ужасна, и пролилось столько крови, что Каракалла, как бы ни был он чужд чувствам стыда и жалости, не осмелился сообщить сенату число погибших. Он написал, что неважно знать имена и количество тех, кто потерял жизнь, потому что все они заслуживали одинаковой участи. Тела были сброшены в глубокие рвы, чтобы их нельзя было сосчитать и таким образом точно оценить масштабы катастрофы. Даже некоторые из тех, кто прибыл с императором, погибли в этой ужасной бойне, которая длилась несколько дней и ночей и где хаос достиг крайней степени из-за спешки, ярости, темноты и сопротивления самых отважных александрийцев. Автор этой кровавой резни созерцал ее, как приятное зрелище, с высоты храма Сераписа, откуда время от времени посылал приказы, подстегивающие жестокость убийц. Он достойно завершил трагедию, посвятив в храме бога кинжал, которым убил своего брата.
Легко догадаться, что разграбление Александрии сопровождало резню ее жителей. Ничто не было пощажено – ни светское, ни священное, ни дома, ни храмы. Каракалла, не довольствуясь этими злодеяниями, окончательно добил несчастные остатки этого прежде столь богатого и многолюдного города новыми жестокостями. Он изгнал иностранцев, кроме торговцев; лишил александрийцев игр и зрелищ; упразднил сообщества ученых, которые содержались и получали жалование в Музее. Он разделил разные кварталы города стенами и башнями, чтобы прервать сообщение между ними.
Впрочем, это опустошение оказалось лишь временным бедствием. Каракалла вскоре умер, и Александрия восстановилась собственными силами, вновь став вторым городом империи.
Примечательно, что этот жестокий враг александрийцев был первым из императоров, кто допустил их в римский сенат. До Севера у них даже не было своего сената в городе, а его сын разрешил им входить в сенат столицы. В другом месте я упоминал о Коране, первом из египтян, ставшем римским сенатором и консулом.
Каракалла прибыл в Александрию лишь для того, чтобы учинить там свою ужасную и коварную месть [примечание: имеется в виду резня, устроенная Каракаллой в Александрии в 215 г.], и не забывал о восточных завоеваниях и войне с парфянами, с которыми только что заключил мир. Чтобы найти повод для разрыва, он задумал потребовать у Артабана [примечание: Артабан IV – царь Парфии из династии Аршакидов] руки его дочери, рассчитывая на одно из двух: либо его предложение будет принято, и он приобретет права на империю Аршакидов; либо ему откажут, что станет оскорблением, за которое можно будет потребовать удовлетворения силой оружия. Этот брачный проект противоречил как римским, так и парфянским обычаям. Тем не менее, если верить Геродиану [примечание: греческий историк III в.], Артабан после некоторых колебаний дал свое согласие. Я без колебаний присоединяюсь к мнению г-на де Тилемона [примечание: французский историк XVII в.], предпочитающего свидетельство Диона [примечание: Кассий Дион, римский историк], который утверждает, что парфянский царь, разгадав честолюбивые и несправедливые замыслы Каракаллы, стойко отказался от союза, последствия которого казались ему крайне пагубными. Однако он проявил недостаточную осторожность и был застигнут врасплох Каракаллой, который, вернувшись в Антиохию и завершив все приготовления, внезапно оказался в состоянии вторгнуться во владения парфян.
Артабан не успел собрать войска, и римский император не встретил никакого сопротивления. Он опустошал сельские области, захватывал города, в том числе Арбелу [примечание: древний город на территории современного Ирака], прошел через Мидию, приблизился к царской столице и, как подлый враг, обрушил свою месть даже на мертвых. Он вскрыл гробницы Аршакидов и развеял их прах по ветру.
Пока он хозяйничал на равнинах, парфяне, отступив за Тигр в горные районы, собирали силы и рассчитывали взять реванш в следующем году. Они не боялись ни императора, ни римских солдат: императора – потому что считали его хвастуном, лишенным подлинной отваги; солдат – потому что знали, что те изнежены роскошью и развращены безнаказанностью, которая делала их более опасными для союзников, чем для врагов.
Каракалла вернулся в Месопотамию, преисполненный ложной славы и выдавая себя за победителя парфян, которых даже не видел. В таком тоне он писал сенату и римскому народу, утверждая, что покорил весь Восток и заставил все земли за Евфратом признать его законы. Он был настолько лишен здравого смысла, что среди этих мнимых подвигов упомянул в письме ничтожный и жалкий эпизод: он хвастался, будто спустившийся с горы лев сражался на его стороне. Сенат прекрасно понимал, чего стоили завоевания их императора, ибо деяния правителей невозможно скрыть. Но страх позволял открывать рот лишь для лести, и Каракалле были назначены триумфальные почести и титул «Парфянский» [примечание: Parthicus – почетное прозвище, присваивавшееся за победы над парфянами].
Между тем, узнав о приготовлениях Артабана, Каракалла стал готовиться к продолжению войны. Но его опередила насильственная смерть – достойный плод его преступлений и тирании. Виновником его гибели стал Макрин, один из префектов претория [примечание: командующий преторианской гвардией], который навлек на себя его ненависть колкими и оскорбительными речами и, опасаясь неминуемой опасности, предпочел убить, чем погибнуть самому.
Марк Опеллий Макрин, которого мы будем называть просто Макрин, родился в Кесарии Мавританской [примечание: современный Алжир] в семье весьма низкого происхождения, так что после его возвышения его сравнивали с ослом, которого фортуна завела во дворец. По-видимому, он был мавром по происхождению, и доказательством этому служила проколотая ухо – обычай этого народа. Путь, который он избрал, чтобы вырваться из ничтожества, уготованного ему рождением, было изучение законов. Он не стал выдающимся юристом, но приобрел репутацию справедливого и честного человека, что ценилось выше учености. Ему приписывают несколько стихов, которые не приносят ему чести как поэту. Пройдя через различные незначительные должности, он занялся адвокатурой и, защищая друга Плавтиана при Севере [примечание: Септимий Север, римский император (193—211)], был замечен и обласкан этим министром, который сделал его управляющим. Падение Плавтиана, казалось, разрушило зарождающиеся надежды Макрина и едва не погубило его. Лишь заступничество Фабия Цилона спасло ему жизнь, но не избавило от изгнания. Макрин был отправлен в Африку и, находясь в немилости, избежал нищеты, совмещая профессии ритора, адвоката и юрисконсульта. Однако со временем он добился возвращения, и Север назначил его ответственным за императорскую почту на Фламиниевой дороге. Каракалла даровал ему золотое кольцо и звание римского всадника; он последовательно стал управляющим частью императорских владений, адвокатом фиска [примечание: казначейства] и, наконец, достиг должности префекта претория – самой влиятельной и престижной в империи. Без сомнения, его низкое происхождение сыграло ему на руку при таком императоре, как Каракалла, который, будучи подозрительным и завистливым, опасался сочетания власти и знатного происхождения. Дион свидетельствует, что, исполняя важные обязанности префекта претория (в то время эта должность совмещала гражданскую и военную власть), Макрин вел себя как человек чести и проявлял рвение в отправлении правосудия – по крайней мере, в тех делах, которые решал самостоятельно.
Его должность обязывала сопровождать императора в походах, и поскольку он больше держал в руках перо, чем меч, он постоянно становился мишенью для насмешек Каракаллы, который называл его трусом и слабаком и гораздо больше ценил своего коллегу по имени Адвент – человека необразованного и грубого, сохранившего в высоком звании повадки простого солдата. Макрин, напротив, любил хорошую кухню, носил дорогие одежды, чем неизбежно вызывал недовольство императора, который демонстративно довольствовался самой простой едой и одеждой. Каракалла ненавидел и презирал Макрина, часто угрожал ему смертью и старался ослабить его, удаляя его приближенных под предлогом более почетных назначений. Макрин понял, что ему грозит неминуемая гибель, если он сам не станет императором, и последний инцидент, поставивший его в крайне опасное положение, заставил его действовать без промедления.
Каракалла, вечно встревоженный, вечно опасающийся заговоров, не ограничивался для их раскрытия и предотвращения средствами человеческой предусмотрительности. Он прибегал ко всем видам гаданий: авгуриям, осмотру внутренностей жертвенных животных, колдовству и заклинаниям; и призывал к себе всех, кто практиковал эти лживые искусства – астрологов, прорицателей, магов. Однако и им он не слишком доверял – и в этом был менее всего неправ. Он подозревал, что их ответы, когда он консультировался с ними лично, могли быть продиктованы лестью; поэтому он поручил Флавию Матерниану, оставленному им в Риме во главе управления и пользовавшемуся его большим доверием, тайно проводить такие consultations и присылать ему результаты. Матерниан исполнил поручение; и либо из-за ненависти к Макрину и желания его погубить, либо потому, что префект претория недостаточно скрывал свои замыслы, – факт в том, что Матерниан написал императору, будто Макрин стремится к власти и что от него следует избавиться кратчайшим путем.
Это донесение, адресованное Каракалле, попало в руки Макрина. Дион и Геродиан по-разному описывают, как произошла эта роковая ошибка. Согласно Диону, во время пребывания Каракаллы в армии существовал приказ доставлять все пакеты, предназначенные императору, его матери Юлии, оставшейся в Антиохии. Она вскрывала их, сортировала и отправляла сыну только те, что имели значение. Эта процедура неизбежно вызывала задержку; тогда как Макрин, напротив, был напрямую предупрежден другом из Рима о содержании письма Матерниана. Геродиан же приписывает самому Каракалле событие, которое раскрыло Макрину истину. Он пишет, что император, предаваясь своим непристойным развлечениям, собирался управлять колесницей и уже облачился в одежду возничего, когда курьер подал ему пакет с письмом Матерниана. Каракалла не захотел прерывать удовольствий и, по своему обыкновению, передал пакет Макрину, поручив ему доложить о содержании. Так роковое письмо стало известно тому, против кого оно было направлено; и Макрин тем более не колебался в выборе дальнейших действий, что незадолго до этого некий египетский прорицатель прямо предсказал Каракалле, что жизнь его будет коротка, а преемником станет Макрин. Префект претория сумел добиться казни египтянина как обманщика – его бросили львам; но он не сомневался, что подозрение засело в сердце императора, и понимал, что это первое впечатление, подкрепленное сообщением Матерниана, предвещает ему неминуемую гибель. Единственным выходом было опередить Каракаллу, и он решился на это.
Среди офицеров гвардии был центурион [9] по имени Марциал, давно преданный Макрину и недовольный императором, который незадолго до этого казнил его брата по бездоказательному обвинению. Макрин обратился к нему, напомнил о своих благодеяниях, пообещал еще большие, подстрекая отомстить за смерть брата, и убедил его убить Каракаллу при первом удобном случае. Марциал вовлек в заговор нескольких товарищей, и вот как это было исполнено.
8 апреля император, находившийся в Эдессе, где провел зиму, отправился в Карры, чтобы совершить жертвоприношение в храме Луны [10]. Поскольку расстояние было значительным, он не захотел утомлять армию, взяв ее с собой, и ограничился конной охраной. По дороге ему понадобилось отлучиться по естественной нужде, и он сошел с коня. В этот момент, когда он остался почти один, Марциал нанес ему удар кинжалом – столь точный и сильный, что Каракалла упал замертво. Убийца попытался бежать, но был опознан по окровавленному кинжалу, который неосмотрительно оставил в руке; его настигли скифы и германцы из императорской стражи. Несколько римских офицеров, вероятно, участников заговора, приблизились будто бы для помощи, но вместо этого убили его – несомненно, чтобы скрыть следы соучастия.
Так погиб Каракалла в расцвете лет, прожив лишь двадцать девять лет, из которых шесть лет, два месяца и два дня провел у власти.
История дает нам множество примеров изменчивости человеческих дел и тщетности величия. Но не знаю, есть ли пример более поразительный, чем судьба Севера и его дома. Что может быть ярче участи этого государя, который, родившись в скромном состоянии, достиг верховной власти, одолел двух грозных соперников, распространил страх перед своим именем и оружием до краев вселенной и после двадцатилетнего правления оставил трон двум сыновьям, готовым наследовать ему!
Могла ли честолюбивая страсть, разжигая желания, предложить себе участь более блистательную? Однако, не говоря уже о тревогах, усталостях и опасностях, неотделимых от власти, добытой острием меча, сколь отравленной была вся эта процветающая судьба для Севера из-за яростной вражды его двух сыновей, к которой все его старания не смогли ни принести исцеления, ни смягчить её? После его смерти лучший – или менее дурной – из двух юных принцев был убит своим братом на руках их общей матери. Другой, покрытый преступлениями, ненавидимый небом и землей, после весьма краткого правления погиб от домашней засады. И вот к чему пришло это столь блистательное и, казалось, столь прочно утвержденное благополучие Севера.
Удел императрицы Юлии не противоречил судьбе её супруга и детей: разделяя их величие, она разделила и их несчастье. Мы видели, что при правлении Севера, преследуемая и став подозрительной, она была вынуждена, чтобы обеспечить себе хоть какое-то спокойствие, заниматься исключительно изучением литературы и философии. Первым плодом возвышения её сыновей на трон стало жестокое убийство того из двоих, кого она любила больше всего, – кровью которого она была обагрена и чью потерю она даже не осмелилась оплакать. При своем сыне-отцеубийце она пользовалась некоторым уважением, и это было утешением для честолюбивой женщины. Обремененная важной частью управления, она видела, как вельможи оказывали ей почтение; Каракалла ставил имя своей матери рядом со своим во главе писем, которые он адресовал сенату и народу. Тем не менее, её огорчало, что этот сын не слушал её спасительных увещеваний, которые она время от времени ему делала, чтобы удержать его от гибели, – и его злосчастная смерть погрузила её в горчайшую скорбь. Она ненавидела его при жизни, но оплакивала мёртвым, потому что, лишившись этой опоры, боялась вновь впасть в частное состояние. Она предалась самым бурным порывам, била себя в грудь, изрыгала проклятия против Макрина. Но когда она увидела, что новый император оставляет за ней прерогативы и ранг императрицы, не лишает её ни дома, ни стражи, даже пишет ей почтительно, – она утешилась, вновь обрела мужество, почувствовала, как в ней возрождается честолюбие, и, считая себя не ниже Семирамиды и Нитокрис, которые в стране, не столь далёкой от той, где она родилась, некогда царствовали со славой, она возымела подобные надежды и, чтобы их осуществить, затеяла интриги с войсками. Макрин был предупреждён и приказал ей покинуть Антиохию, а по некоторым сведениям – даже лишить себя жизни. Достоверно то, что её смерть последовала вскоре и была вовсе не естественной, и что Юлия, жена и мать императоров, – то ли повинуясь приказу Макрина, то ли измученная болями от рака, который она давно носила в груди и который обострился от ударов, наносимых ею самой себе, – позволила себе умереть от голода. Так она довершила бедствие дома Севера и всего, что ему принадлежало.
Каракалла сделался столь ненавистен, что ему приписывали даже преступления сверх тех, в которых он был действительно виновен. К числу таких я отношу мнимый инцест с матерью, в котором его обвиняет Спартиан. Правда, этот писатель полагает, что Юлия была лишь мачехой Каракаллы, который, по его мнению, родился от первой жены Севера. Но в этом пункте его опровергают свидетельства всех историков, да и само обвинение столь чудовищно, что потребовалась бы иная авторитетная поддержка, кроме его, чтобы придать ему правдоподобие.
Не знаю, не следует ли так же судить и о том, что Дион рассказывает нам насчёт тайных бесед, которые Каракалла часто вёл с послами варварских народов – скифов и германцев. Мне нетрудно поверить, что он набирал среди этих народов стражу, которой даже доверял больше, чем римским солдатам, но можно ли допустить, что, беседуя с послами варварских племён, он уговаривал их, в случае его гибели, вторгнуться в Италию и поощрял их свирепость надеждой, уверяя, что завоевание Рима весьма легко? Для этих бесед ему нужны были переводчики – и он убивал их по окончании аудиенции. Стало быть, Дион утверждает, что впоследствии узнал об этом гнусном факте от самих варваров, что весьма походит на слух, пущенный легкомысленно и подхваченный всеобщей ненавистью.
Макрин распустил ещё один слух, о котором я уже упоминал и который столь же неправдоподобен. Он хотел заставить поверить, что после смерти Каракаллы в его казне нашли запасы ядов стоимостью в семь миллионов пятьсот тысяч драхм (три миллиона семьсот пятьдесят тысяч ливров). В это очень трудно поверить на слово врага, и тут можно заподозрить не что иное, как чудовищное преувеличение.
Тем более позволительно сомневаться в этих фактах, что я нахожу у Диона и Спартиана другой, того же рода, выдвинутый вопреки очевидности. Дион говорит, что знаки благосклонности и предпочтения, оказываемые Каракаллой скифам и германцам, служившим в его войсках, отвратили от него сердца римских солдат. Спартиан же утверждает, что этот принц был ненавидим всеми войсками, кроме преторианцев. Однако дальнейшее покажет нам, как дорога была его память воинам. Он слишком хорошо заслужил их любовь.
Он был ненавидим и проклинаем всеми остальными людьми, и после его смерти, вместо того чтобы продолжать называть его Антонином – почтенным именем, которое он опозорил, – его обозначали прежним именем Бассиана, или прозвищем Каракалла, или даже прилагали к нему имя Тара́нта – гладиатора, малорослого, дурного сложения, безобразного лицом, который в своем кровавом ремесле проявлял особенную жажду крови.
Этот государь, в высшей степени отвратительный и презренный, тем не менее украсил Рим великолепными зданиями. Упомянуты термы, названные в его честь Антониновыми, которые превосходили красотой архитектуры все прочие в городе; а рядом с этими термами он проложил новую улицу, сделав её одной из красивейших в Риме. Он также воздвиг портик, названный им Септимиевым, где были изображены все военные подвиги его отца и триумфы, которыми они были увенчаны.
Он оставил после себя сына, достойного себя, если верно, как утверждают, что он был отцом Гелиогабала, который достиг верховной власти после Макрина и стал её позором.
Литература, уже более века приходившая в упадок, не обрела силы при государе, которого привлекали лишь телесные упражнения. Однако она не совсем угасла. Кроме Серена Саммоника, о котором я уже говорил, в это же царствование жил Оппиан, греческий поэт, уроженец Аназарбы в Киликии, от которого до нас дошли две поэмы: одна – об охоте, другая – о рыбной ловле. Рассказывают, что он поднёс Каракалле эти два сочинения и был награждён золотыми монетами в количестве, равном числу стихов. Если это правда, то, сравнив судьбу Оппиана с судьбой Гомера, можно ещё раз убедиться, что награды далеко не всегда распределяются по заслугам. Оппиан достоин похвалы за свою сыновнюю почтительность, если верить автору его жизнеописания, утверждающему, что, когда император предложил ему просить любой милости, он не пожелал ничего, кроме возвращения своего отца, давно сосланного Септимием Севером. Хотелось бы, чтобы этот факт был подтверждён авторитетным источником, способным придать ему достоверность.
Говорят, что Каракалла любил музыку, и в доказательство приводят кенотаф, который он воздвиг в честь Месомеда, лирического поэта, о котором я упоминал в другом месте.
Примечания:
[1] Тысяча двести пятьдесят ливров.
[2] Три миллиона семьсот двадцать пять тысяч турских ливров.
[3] Тридцать пять миллионов наших турских ливров.
[4] Филострат (Soph., II, 30) сообщает, что Филостин, преподаватель в Афинах, претендовавший на освобождение от некоторых повинностей в связи со своим статусом, был осуждён Каракаллой, который вынес ему презрительный приговор: «Несправедливо, чтобы из-за нескольких жалких декламаций уменьшалось число тех, кто должен нести общественные тяготы». Я не использовал этот эпизод в основном тексте по двум причинам: во-первых, потому что он плохо сочетается с личностью Филоска, чьим талантом было скорее много говорить, чем хорошо говорить; во-вторых, потому что привилегия, отказанная Филоску, вскоре была дарована Каракаллой Филострату Лемносскому, который, по-видимому, заслуживал её больше. Тем не менее, свидетельство Диона однозначно говорит о том, что этот император питал лишь презрение к людям учёным.
[5] Траян и Адриан были испанского происхождения. Предки Антонина Пия происходили из Нима в Галлии. Север родился в Лептисе в Африке. Правда, эти императоры вышли из римских колоний и имели право гражданства по рождению. Но весьма сомнительно, чтобы они смогли легко доказать своё происхождение от истинных римлян.
[6] Некоторые учёные полагают, что у Диона здесь следует читать название «хатты», более известное, чем «кенны».
[7] В тексте Диона в этом месте указано название «хатты». В своём повествовании я придерживался однажды принятого варианта.
[8] ТИЙМОН, Каракалла, ст. 11.
[9] Согласно Диону, Марциалий не был офицером, а причиной его недовольства Каракаллой был отказ императора в повышении до центуриона. Разница несущественна.
[10] В этом храме, как и в некоторых других, Луна почиталась как бог, а не как богиня. Её называли «бог Луны». Местные жители утверждали, что те, кто поклонялся Луне как женскому божеству, находились в подчинении у женщин и повиновались им; напротив, те, кто почитал её как мужское божество, властвовали над своими жёнами и ничего не боялись с их стороны. Безумная идея, но имеющая некоторую связь с различием положения женщин в зависимости от страны: на Востоке – рабыни, на Западе – свободные и нередко хозяйки положения.
Макрин
Книга первая
ФАСТЫ ПРАВЛЕНИЯ МАКРИНА
C. Бруттий Пресент – Т. Мессий Экстрикат. Год Рима 968. От Р. Х. 217.
Макрин избран императором 11 апреля солдатами, которые не знали о его участии в убийстве Каракаллы.
Он во всем отдаляется от правления этого принцепса, хотя и не решается открыто нападать на его память из страха разозлить солдат.
Он пишет сенату, который охотно признает его и предоставляет все титулы императорской власти.
Он назначает цезарем своего девятилетнего сына Диадумена и дает ему имя Антонин.
Солдаты требуют обожествления Каракаллы. Макрин соглашается, и сенат присуждает апофеоз.
Доносчики наказаны. Планы отменить рескрипты принцепсов и свести всё право к древним и торжественным законам.
Дважды разбитый царем парфян Артабаном, Макрин покупает у него мир.
Он возвращает армянскую корону Тиридату, который, по-видимому, был сыном последнего царя Вологеза.
Он возвращается на зиму в Антиохию и предается там безделью и изнеженности. Он пытается скрыть высокомерными манерами низость своего происхождения. Он назначает на должности малоспособных людей и смещает хороших, чья преданность Каракалле и таланты делали их подозрительными в его глазах.
М. Опеллий Макрин Август II – ….. Адвент. Год Рима 969. От Р. Х. 218.
Макрин принял в предыдущем году консульство, но заместительное, и считал его первым, хотя уже имел консульские отличия при Каракалле.
Адвент был его коллегой по должности префекта претория – грубым и неотесанным солдатом, без всякого образования и знаний в гражданских делах.
Недовольство и ропот войск против Макрина.
Юлия Меза, сестра императрицы Юлии, пользуется этим настроением, чтобы возвести на престол своего внука Гелиогабала, четырнадцатилетнего ребенка, которого она выдает за сына Каракаллы.
Он провозглашен императором легионом, стоявшим близ Эмесы. Его партия быстро растет. Макрин дает своему сыну титул Августа.
Битва 7 июня близ Антиохии. Макрин трусливо бежит и оставляет победу своему сопернику.
Желая добраться до Рима, он арестован в Халкидоне и доставлен обратно в Каппадокию, где, узнав о смерти своего сына, который был схвачен и убит, он бросается из повозки, сильно ранится при падении и закалывается. Его голова доставлена Гелиогабалу.
Если бы Макрин, после убийства Каракаллы, использовал свое влияние, чтобы возвести на престол кого-то из первых сенаторов, он, по мнению Диона, стяжал бы себе бесконечную славу. Ему не вменили бы в вину заговор, ставший необходимым для спасения его жизни, и вселенная сочла бы себя обязанной ему благодарностью за избавление от угнетателя и тирана. Но честолюбие примешалось к мотивам, побудившим его посягнуть на жизнь своего императора, и тем самым он лишился всех заслуг поступка, который, учитывая господствовавшие тогда взгляды, принес бы ему большую честь, и вскоре навлек на себя и своего сына кровавую катастрофу.
Сначала он тщательно скрывал и свое участие в убийстве Каракаллы, и намерение занять его место. Трагическая смерть этого принцепса, любимого солдатами, вызвала в армии скорбь, жалость и сожаление. Макрин, более других усердный, пришел оплакивать тело своего господина; он устроил ему почетные похороны и, собрав его прах в урну, отправил его императрице Юлии, находившейся тогда в Антиохии, как я уже отмечал. Пока он казался всецело поглощенным этими заботами, он работал над тем, чтобы завоевать расположение солдат, которые тем легче поддавались его влиянию, что нисколько не подозревали его в соучастии в смерти Каракаллы и считали, что центурион Марциалис, убив его, отомстил за личные обиды. Макрин действовал не только среди войск, находившихся при нем: через своих эмиссаров он агитировал и те, что стояли в разных местах Месопотамии. Эти интриги длились три дня, в течение которых Римская империя оставалась без правителя. Тем временем парфянский царь Артабан приближался с мощной армией, и промедление было невозможно. На четвертый день после смерти Каракаллы, 11 апреля, преторианцы и легионеры собрались для избрания императора.
Адвент, коллега Макрина по должности префекта претория, мог бы оспорить голоса. По крайней мере, он хвастался этим и осмелился сказать солдатам: «Империя принадлежит мне, потому что я старше своего коллеги; но я слишком стар и уступаю ему свои права». Макрин был избран и, после притворного сопротивления, которым хотел прикрыть неправомерность своих действий, согласился принять власть и тут же наградил войска за их усердие денежными выплатами.
День его избрания был днем рождения Севера, и Макрин, чтобы скрыть темноту своего происхождения, взял имя этого императора. К нему он добавил имя Пертинакса, почитаемого всеми любителями добродетели.
Чтобы не только солдаты были довольны его возвышением и чтобы сразу создать благоприятное впечатление о своем правлении, он отменил все приговоры, вынесенные в правление его предшественника за якобы совершенные преступления против величества, и запретил преследовать обвинения такого рода, уже возбужденные. Он также отменил указ Каракаллы, повысивший налоги на освобождение рабов и боковые наследства с одной двадцатой до одной десятой, и восстановил прежние ставки. Он положил конец отвратительным вымогательствам, от которых страдали и народы, и богатые частные лица; отменил пенсии, выплачиваемые из государственной казны недостойным подданным: во всем он показал себя решительным последователем принципов, прямо противоположных правлению его предшественника.
Ему также были благодарны за скромность, с которой он запретил возводить в свою честь какие-либо статуи весом более пяти фунтов серебра или трех фунтов золота.
Это были весомые рекомендации для сената, которому он сообщил о своем избрании в очень сдержанном письме. В очень скромных выражениях он просил собрание подтвердить то, что было сделано солдатами в его отношении, и обещал правление, которое будет более аристократическим, чем монархическим, где он ничего не будет делать без совета сенаторов и где граждане будут пользоваться своими правами, имуществом и полной свободой. Что касается Каракаллы, то, заявив, что не имел никакого отношения к его смерти, он избегал ясных оценок его правления. Сдерживаемый, с одной стороны, страхом перед военными, а с другой – собственными чувствами и соображениями выгоды, он не говорил всего плохого, что думал о нем, и остерегался говорить что-то хорошее. В вопросе войны с парфянами, зная, что она не нравится войскам, он высказывался более открыто. Он осмелился осудить эту затею, приписав ее несправедливости и вероломству своего предшественника. Он также жаловался, что пенсии, которые Каракалла выплачивал варварам, достигали огромных сумм и равнялись расходам на содержание римских армий. В остальном он не предлагал ни объявить его врагом народа, ни причислить к богам. Он был бы рад, если бы сенат опорочил его память, но боялся начать такое предложение.
Сенат предоставил Макрину все, что могло удовлетворить его личное честолюбие. Несмотря на темноту его происхождения, он включил его в число патрициев; он даровал ему все титулы императорской власти: его сын Диадумениан был объявлен «князем молодежи» и удостоен имени Цезаря. Сенат даже хотел постановить, чтобы день его восшествия на престол отмечался празднествами и зрелищами. Макрин отказал в своем согласии на эту часть решения, заявив, что этот день и так достаточно почтен играми, которые давались в честь рождения Севера. Сенат также присвоил ему прозвища «благочестивый» и «счастливый», которые в то время по почти установившемуся обычаю давались императорам. Макрин принял последнее, но не пожелал присвоить себе имя «благочестивый», возможно, из уважения к памяти Тита Антонина, который первым его носил.
Он был обязан тем усердием, с которым исполнялись его желания, ненависти, которую питали к Каракалле. Сенат не скрывал своих чувств по этому поводу и выражал их с предельной ясностью и силой. «Мы предпочитаем, – кричали со всех сторон, – мы предпочитаем любого другого тому отцеубийце, от которого мы только что избавились, любого другого, кроме князя с отвратительными нравами, любого другого, кроме палача сената и народа». Были отменены празднества, учрежденные в его честь; приказано переплавить его золотые и серебряные статуи; с явным удовольствием повторяли возгласы в честь Марциала, убийцы Каракаллы, и с удовольствием настаивали на сходстве имени этого центуриона с именем бога Марса, отца и основателя римского народа. Однако никто не осмелился зайти слишком далеко и объявить Каракаллу врагом государства. Страх быть растерзанными солдатами города остановил сенаторов. Вскоре после этого, как мы увидим, тот же самый страх заставил их удостоить того, кого они ненавидели, божественных почестей.
Одной из первых забот Макрина, провозглашенного и признанного императором, было удаление своего коллеги Адвента, в котором он опасался найти соперника. Но он прибегнул к хитрости и, осыпав его почестями, отослал. Он поручил ему доставить в Рим прах умершего императора; назначил его префектом города и консулом вместе с собой на следующий год. Это возвышение Адвента было очень плохо воспринято публикой, не только потому, что он был человеком низкого происхождения и выдвинувшимся солдатом, но и потому, что он казался совершенно неспособным к должностям, которыми его обременяли: старый до почти полной потери зрения, невежественный до неумения читать, совершенно неопытный в гражданских делах и даже не имеющий о них элементарных понятий. Он не мог даже произнести речь в четыре строки; и в день церемонии его избрания в консулы, когда он должен был бы произнести благодарственную речь, он отсутствовал под предлогом болезни. Его неспособность вскоре заставила Макрина лишить его должности префекта города, и этот пост был передан Марию Максиму, возможно, автору нескольких жизнеописаний императоров, часто цитируемых писателями «Истории Августов».
Я уже говорил о титуле Цезаря, пожалованном сенатом Диадумениану, сыну Макрина, мальчику, которому было всего девять лет. Его отец не ждал этого декрета, чтобы приобщить его к почестям империи. Убежденный, что это полезная мера для укрепления его собственного положения, он поспешил вызвать Диадумениана из Антиохии в армию. По дороге солдаты, которые его сопровождали, несомненно следуя тайным приказам, провозгласили его Цезарем.
Но особенно Макрин считал гениальным ходом дать своему сыну имя Антонин. Последний император носил его, и это имя было в таком почете, что солдаты, в отчаянии от того, что у них больше нет Антонина во главе, воображали, что с этим священным именем погибнет и Римская империя. Макрин опасался, что они попытаются найти лекарство от этого зла в родстве с Титом Антонином, которое еще существовало по боковой линии, и несколько представителей которого занимали даже важные посты в армии. Против воображаемой опасности нужно было воображаемое же средство; и Макрин, собрав солдат, объявил им, что намерен, с их согласия, возродить имя Антонина в лице Диадумениана. На это предложение радость была всеобщей; Макрин и его сын были осыпаны похвалами и пожеланиями; с восторгом повторяли имя Антонина Диадумениана. Но среди этих приветствий солдаты потребовали, чтобы Антонин Каракалла был причислен к богам. Они добились всего, чего хотели. Макрин начал с раздачи, пообещав им по восемь золотых монет [1] на человека: три – за его восшествие на престол, и пять – за имя Антонина, как если бы это имя было чем-то большим, чем верховная власть. Сам Антонин (Диадумениан) также выступил. Он поблагодарил и взял на себя те же обязательства перед солдатами, что и его отец. Это был миловидный ребенок, высокий для своего возраста, с приятной внешностью – качества, которые имеют вес в глазах толпы. Апофеоз Каракаллы довершил удовлетворение солдат. Макрин объявил богом того князя, которого приказал убить; и сенат, по его приказу, удостоил его божественных почестей. Таким образом, этот чудовищный тиран, ненавидимый небом и землей, получил в Риме храм, жрецов и празднества в свою честь.
Макрин хотел, чтобы сенат и римский народ также разделили радость по поводу возрождения имени Антонина в лице его сына. Он написал сенату; по этому поводу он пообещал раздачу денег народу. Толпа, несомненно, разделяла чувства, которых он желал. Но сенат был недоволен тем, что солдаты опередили его в вопросе возвышения Диадумениана, и с нетерпением переносил уничтожение своих прав или, по крайней мере, их сведение к пустой формальности.
Другие мотивы также вызывали недовольство этого высшего государственного органа против нового императора: почести, которые он заставил его воздать Каракалле; смерть некоего Аврелиана, который открыто выражал ненависть к памяти этого князя и которого Макрин принес в жертву негодованию солдат. Кроме того, считали, что он делал плохой выбор при распределении должностей. Я уже не говорю здесь об Адвенте. Макрин также назначил префектами претория двух ничтожных людей, совершенно неопытных в военном деле и даже скомпрометированных своими дурными действиями при предыдущем правительстве – Ульпия Юлиана и Юлиана Нестора. Правда, они оказали ему услугу, дав полезные советы для его безопасности. Но должности – не награды за личные заслуги или даже благодарность: это справедливость, которую следует оказывать талантам, и князь должен учитывать здесь интересы государства, а не личные связи. Таким образом, Макрина сильно порицали за смещение Сабина и Кастина, которые командовали один в Дакии, другой в Паннонии, – людей достойных и умных, но подозрительных для него из-за их возвышенного мужества и преданности Каракалле, – и за назначение их преемниками Марция Агриппу, рожденного в безвестности и выдвинувшегося благодаря грязным должностям, и Деция Трициана, который не был лишен достоинств, но чье совершенно низкое происхождение не соответствовало высокой должности. Некоторые другие подобные поступки заставили здравомыслящих людей считать Макрина князем, не умеющим разбираться в людях или руководствующимся личными интересами без учета общественного блага.
Главный недостаток Макрина, который сильно ему вредил, заключался в том, что он пытался скрыть темноту своего происхождения надменными и высокомерными манерами. По меткому замечанию Диона, ему следовало бы вести себя совершенно иначе. Способ заставить других забыть низость его прежнего положения состоял в том, чтобы самому казаться помнящим о ней. Мягкие и скромные поступки, доступность, благожелательное внимание ко всем, кто мог нуждаться в его помощи, несомненно, расположили бы к нему сердца. Вместо этого он окружал себя и всё, что его касалось, показной роскошью, переходившей даже в изнеженность, был неприступен, ревниво оберегал свое величие, чем лишь показывал, что не создан для него: нет преступления, которое наказывалось бы строже, чем чрезмерная озабоченность измерением дистанции между своими истоками и высоким положением, которого он достиг.
Однако эти пороки в поведении Макрина компенсировались достойными похвалы чертами. Дион отмечает его скромность и уважение к законам, проявленные в том, что он не считал вторым консульством то, которое принял при восшествии на престол, хотя и имел консульские отличия при Каракалле. Противоположный злоупотребление вошло в обычай при Севере, и Макрин начал реформу с себя самого.
Его политика в отношении доносчиков сочетало справедливость и политическую осторожность. Сенат потребовал предоставить ему тайные записи императорского дворца, чтобы наказать тех, кто своими коварными нападками погубил или вверг в немилость множество невинных. Как я уже отмечал, этим гнусным ремеслом занимались все – мужчины и женщины, знатные и простые, всадники и сенаторы. Макрин понимал, что расследование стольких преступлений, затрагивающих все семьи Рима, вызовет шум и беспорядки. Вспомним, какие бури подобные дела вызвали в сенате в начале правления Веспасиана и как они были усмирены лишь авторитетом Муциана, прекратившего преследование доносчиков. Макрин избрал несколько иной, но столь же эффективный способ. Он ответил сенату, что записи, представленные доносчиками Каракалле, были уничтожены по приказу этого принцепса или возвращены их авторам. Этот ответ, истинный или ложный, заставил сенаторов замолчать. Но чтобы они не остались слишком недовольны, Макрин выдал им три жертвы – самых отъявленных преступника, доведших до крайности наглость и ярость доносов: Манилия, Юлия и Сульпиция Аррениана, всех троих – членов сената. По решению собрания они были сосланы на острова, ибо Макрин прямо запретил казнить их, дабы, как он говорил, «нам не могли упрекнуть в том, что мы сами делаем то, за что осуждаем других».
Сенат по собственной инициативе добавил четвертый пример правосудия – Луция Присциллиана, который заслужил дружбу Каракаллы двумя способами: невероятной силой и ловкостью в боях с дикими зверями и кровавыми обвинениями против многих знатных людей. Дион свидетельствует, что этот Присциллиан сражался одновременно со львом и львицей, с медведем и леопардом и вышел победителем, хотя и покрытый следами зубов этих свирепых животных. Еще более грозный для людей, чем для зверей, он погубил многих всадников и сенаторов. Награжденный Каракаллой, он был ненавидим сенатом, который приговорил его к ссылке на остров.
Что касается менее значительных доносчиков, чье наказание не имело серьезных последствий, Макрин обходился с ними сурово. Он карал их смертью, а рабов, обвинявших своих господ, даже распинал. По римским законам, доносчики были необходимым злом. Но положение тех, кто при Макрине осмеливался продолжать это опасное занятие, стало крайне тяжким. Если они не могли доказать свои обвинения, их ждала смерть или, по крайней мере, изгнание; если же доказательства были, они получали денежное вознаграждение, положенное по закону, но навсегда оставались опозоренными.
Легко понять, что подобные меры должны были сократить число доносчиков до минимума. Поэтому Геродиан отмечает, что при Макрине в империи воцарились спокойствие и мир, и граждане, которые при Каракалле постоянно чувствовали меч над головой, наконец вздохнули свободно и ощутили подобие свободы.
Из всего сказанного о правлении Макрина следует, что основная масса населения была им довольна; те же, чье положение и образование возвышало их над толпой, находили в нем многое, что их оскорбляло; а солдаты презирали его за трусость на войне.
Напуганный приближением Артабана, он проявил робость, достойную его страха. Он вернул пленных, захваченных римлянами в предыдущей кампании; предложил мир, возложив вину за разрыв на покойного Каракаллу. Артабан, высокомерный по характеру и ставший еще надменнее от того, что к нему обращались с просьбами, презирал Макрина как выскочку, недостойного занимаемого положения, и не удовлетворился предложенным, выдвинув тяжелые условия. Он требовал, чтобы римляне восстановили разрушенные в его стране крепости и разграбленные города; настаивал на возвращении Месопотамии и возмещении ущерба, понесенного его царством, а также за оскверненные и уничтоженные гробницы предков. Как ни жаждал Макрин мира, он не мог принять столь суровых условий, и ему пришлось сражаться.
Армии сошлись близ Нисибиса, и в первой стычке из-за воды, которую оспаривали оба лагеря, римляне потерпели неудачу. Во второй битве – тот же результат. Макрин, дважды разбитый и плохо повинуемый своими войсками, в которых начинал бродить дух мятежа, снова прибег к переговорам. К счастью для него, у Артабана были веские причины пойти на это. Парфяне, не привыкшие к долгим кампаниям, устали от войны и хотели вернуться домой. Кроме того, не делая запасов, они сильно страдали от голода. Макрин отделался деньгами: заплатив двести миллионов сестерциев [2], которые были переданы парфянскому царю или розданы при его дворе, он получил мир.
Он написал сенату, слегка приукрасив факты и представив их в выгодном для себя свете. Сенат не стал жертвой этого недобросовестного отчета, однако проявил малодушие, приказав устроить празднества и торжества, как по случаю победы, и даровав императору титул «Парфянский» (Parthique). Макрин не принял этого титула, сохранив достаточно стыда, чтобы не называть себя победителем народа, которым сам был побежден.
В описании войны этого правителя с парфянами я следовал исключительно Диону. Геродиан, менее осведомленный, к тому же вплетает в свой рассказ вымышленные детали, которые лишают его достоверности.
Макрин уладил беспорядки в Армении теми же методами, что и в случае с парфянами. Он передал корону Тиридату, по-видимому, сыну последнего царя; вернул ему мать, которая одиннадцать месяцев содержалась под стражей Каракаллой; возместил ущерб, нанесенный римскими войсками в Армении; восстановил Тиридата во владении всеми крепостями, которые его отец удерживал в Каппадокии. И если он не выплатил ему пенсию, которую армянские цари ежегодно получали от его предшественника, то лишь потому, что угроза войны с даками вынуждала его беречь казну. Он сам спровоцировал волнения среди этих народов, проявив излишнюю уступчивость и вернув заложников, которых Каракалла взял для их усмирения.
Как видно, он жертвовал всем ради спокойствия. Установив мир с парфянами и армянами, он вернулся в Антиохию и вел себя так, будто ему оставалось лишь наслаждаться своим положением. Он объявил себя подражателем Марка Аврелия, но лишь во внешних и легко копируемых вещах: важная походка, медлительность в ответах, настолько тихий голос, что его едва можно было расслышать. Ему было далеко до великих качеств этого мудрого императора – его трудолюбия и упорства, рвения к общественному благу, благородной простоты и строгой умеренности. Напротив, Макрин пренебрегал делами, предавался удовольствиям, зрелищам и музыке, впал в роскошь и появлялся в великолепных одеждах, с золотым, украшенным драгоценностями головным обручем. Эта любовь к пышности, более свойственная азиатским нравам, чем римской строгости, особенно бросалась в глаза, поскольку Макрин наследовал императору, который старался жить не как государь, а как солдат.
Если бы он осознал свое положение, у него были бы куда более важные заботы. Недовольная неудачами в войне, к тому же недисциплинированная и непокорная армия, отвыкшая от военных упражнений и тягот, развращенная изнеженностью, требовавшая огромных вознаграждений и подачек, но не желавшая ничего делать для их заслужения, – все это должно было внушать Макрину серьезные опасения. Даже энергичный и смелый император с трудом удержал бы таких солдат в повиновении, а как мог добиться этого Макрин, которого они презирали?
Тем не менее, он попытался провести среди них реформу, и надо признать, что в этом отношении проявил достаточную мудрость. Он подтвердил права и привилегии, дарованные Каракаллой воинам, находившимся на службе, но объявил, что для будущих новобранцев вернет порядки, установленные Севером. Если бы к этим мерам он добавил роспуск армии, отправив легионы по своим гарнизонам, и сам поспешил в Рим, куда его страстно призывал народ, возможно, он избежал бы роковой катастрофы. Но он без всякой необходимости (ведь войны уже не было) оставил войска собранными в Сирии и ее окрестностях, дав им возможность стать еще более дерзкими, видя свою объединенную силу. К этому добавился страх. Старые солдаты, убежденные, что подтверждение их привилегий было вырвано хитростью, не сомневались, что, как только их ослабят рассредоточением, их приравняют к новобранцам. Наконец, казни, которые Макрин учинил над некоторыми из них за насилия и бесчинства в Месопотамии или за мятежи, окончательно взволновали и ожесточили умы. Капитолин обвиняет его в чрезмерной, даже жестокой строгости в таких случаях, но этот писатель настолько предвзят к Макрину, что его хула мало заслуживает доверия. Видно, он основывался на клеветнических слухах, распространяемых Гелиогабалом, чтобы очернить память своего предшественника.
Армия, настроенная таким образом, не могла не ухватиться за первую же возможность мятежа. Так и случилось: чтобы избавиться от Макрина, в чьем характере смешивались добро и зло, она возвела на трон самого позорного и недостойного человека, когда-либо осквернявшего пурпур и имя Цезарей. Здесь необходимо его представить.
У императрицы Юлии была сестра, Юлия Меза, не уступавшая ей в честолюбии и интригах. Меза жила с сестрой в императорском дворце во время правления Севера и Каракаллы. После смерти последнего и вскоре последовавшей кончины Юлии, Макрин вынудил Мезу удалиться в Эмесу в Финикии, ее родной город, где ее отец Бассиан был жрецом храма Солнца.
Она была замужем за Юлием Авитом, лицом консульского звания, и от этого брака имела двух дочерей – Юлию Соэмис и Юлию Мамею. Мамея хорошо известна как мать того достойного императора, который получил имя Александр Север. Соэмис была замужем за Варием Марцеллом, чья преждевременная смерть не позволила ему достичь консульства, и от этого мужа (или от связи с Каракаллой) она родила сына, носившего множество имен. Его звали Бассиан – в честь прадеда; Авит – по деду; Варий – по отцу. Став императором, он принял имена Марк Аврелий Антонин. Наконец, сан жреца Солнца, почитаемого в Эмесе под именем Гелиогабала [3], и безумное рвение, с которым он служил этому культу, закрепили за ним имя Гелиогабал, под которым он преимущественно известен в истории.
Меза, удаляясь в Эмесу, взяла с собой обеих дочерей, овдовевших, и двух внуков, из которых старшему, Гелиогабалу, было тринадцать лет, а младшему – девять. Сначала она утешалась в перемене своей судьбы тем, что добилась для старшего внука жреческого сана в храме Эмесы, который некогда занимал их прадед. Это была важная и почетная должность в тех краях: она давала управление великолепным храмом, сверкавшим золотом и драгоценными камнями, куда стекались дары от всех восточных князей и народов. Изображение бога, как и у Венеры в Пафосе, представляло собой черный конический камень, якобы упавший с неба, который суеверие почитало как нерукотворный образ Солнца. Религиозные церемонии совершались с большой пышностью; жреческие одеяния были великолепны, и когда юный жрец, соединявший детскую серьезность с ослепительной красотой, появлялся в этих облачениях, он привлекал все взгляды. Его можно было сравнить, как говорит Геродиан, с прекраснейшими изображениями Вакха. Со всех сторон стекались люди, чтобы увидеть, как он совершает жертвоприношения и празднества, танцует в хоре под звуки флейт и других инструментов, и нельзя было наглядеться на этого прекрасного ребенка.
Но ни одни зрители не рассматривали его с большим любопытством, чем солдаты. Возле Эмесы стоял лагерем целый легион: воины толпами приходили оттуда в храм; они видели Гелиогабала, привязывались к нему; а любовь, которую они сохраняли к Каракалле, и ненависть к Макрину заставляли их живо интересоваться юным принцем, родственником одного и естественным врагом другого.
Меза, женщина чрезвычайно честолюбивая и готовая на любой риск, лишь бы не оставаться в безвестности частной жизни, как только узнала об этих благоприятных настроениях, немедленно решила ими воспользоваться. Она начала распускать слухи, что юный Гелиогабал – не просто родственник, но сын Каракаллы; и, не боясь опозорить своих дочерей, утверждала, что император любил их, и они отвечали ему полной взаимностью. К этому доводу, сильно действовавшему на войска, она добавила еще более мощный стимул. Собрав за время своего влияния огромные богатства, она щедро раздавала деньги солдатам и обещала им еще более щедрые дары в будущем: она готова была истощить свои сокровища, лишь бы возвести внука на трон.
В осуществлении своих замыслов она нашла верных помощников в лице Евтихиана и Ганниса – первый был вольноотпущенником цезарей, второй – воспитателем и наставником Гелиогабала в детстве. Хотя характеры этих двух людей сильно различались, оба были искусны в интригах. Они разожгли души солдат легиона, стоявшего под Эмесой, и действовали так успешно, что убедили их ночью принять юного принца в лагерь и провозгласить императором. В назначенный час они облачили его в одежду, подобную той, что носил в детстве Каракалла, чтобы усилить сходство, которое они ему приписывали с тем, кого называли его отцом. И когда Гелиогабал в сопровождении бабки и всей семьи предстал у ворот лагеря, его встретили тысячами радостных возгласов, нарекли именем Антонина и приветствовали как императора. Дион датирует это событие ночью с 15 на 16 мая. Солдаты, совершив такой шаг, ожидали нападения Макрина и потому укрепили лагерь всеми возможными припасами, готовясь в случае необходимости выдержать осаду.
Сначала Макрин счел это выступление незначительным и, пренебрегая лично выступить против ребенка, ограничился отправкой Ульпия Юлиана, одного из своих префектов претория, с небольшим отрядом для усмирения мятежников. В войске префекта были мавританские вспомогательные части, чрезвычайно преданные Макрину как своему земляку и всецело поддерживавшие его дело. Если бы он воспользовался их рвением, то мог бы сразу взять лагерь мятежников и быстро покончить с восстанием. Уже несколько ворот лагеря были сломаны; но то ли из-за нерешительности, то ли надеясь на добровольную сдачу осажденных, он приказал войскам отступить и упустил момент, который больше не повторился.
Ночью осажденные укрепили ворота новыми сооружениями, и на следующий день, когда Юлиан предпринял второй штурм, они отразили его с удвоенной отвагой, вдохновленные успехом предыдущего дня. В то же время они подняли на стену юного Гелиогабала, которого называли Антонином, и, показывая его своим товарищам, призывали их признать сына и наследника императора, так их любившего. «Что вы делаете? – кричали они. – Зачем обращаете оружие против сына вашего благодетеля?» Они сравнивали лицо нового принца с изображениями Каракаллы в детстве и, видя то, что хотели видеть, находили сходство, которое подсказывало их предвзятое воображение. Окончательно склонив осаждающих на свою сторону, они показали им деньги, полученные от Мезы, и намекнули, что те тоже могут заслужить подобные щедроты. Сам Гелиогабал обратился к ним со стены; он произнес заранее заученные речи и подтвердил обещания, данные от его имени. Солдаты Юлиана, которые (за исключением мавров) мало дорожили делом, за которое сражались, легко поддались этим соблазнам. Напрасно трибуны и центурионы пытались их удержать: разъяренные воины не только не слушали уговоров, но набросились на своих командиров и перебили их, подстрекаемые эмиссаром Евтихиана, который обещал убийцам имущество и звание тех, кого они убьют. Юлиан бегством спасся от их ярости, а мятежники, не встречая больше сопротивления, перешли в лагерь тех, кого должны были осаждать. Число восставших еще увеличилось за счет перебежчиков, стекавшихся со всех сторон, привлеченных жаждой перемен и заманчивыми надеждами.
Отправляя Юлиана против мятежников в Эмесу, Макрин не оставался бездейственным, но занимался спокойными и политическими мерами, более соответствующими его натуре, чем военные операции. Опасность заставила его осознать, как необходимо укрепить свою власть, и, желая сделать новую щедрую раздачу войскам, расположение которых ему так нужно было завоевать, он решил возвести своего сына в ранг Августа. Для этого он отправился в Апамею, где стоял лагерь преторианцев, и с их согласия провозгласил Августом юного Диадумена, которому не было еще и десяти лет. Он пообещал солдатам по двадцать тысяч сестерциев на человека [4] и тут же раздал по четыре тысячи [5], добавив к этому и другие подарки и милости. Он также одарил народ по этому случаю, раздав по шестьсот сестерциев [6] каждому римскому гражданину, как бы в знак всенародного ликования; и, прибегнув к маленькой хитрости, чтобы скрыть истинную причину, которая и так была очевидна, в письме, извещающем об этой щедрости, он не упомянул ни слова о мятеже в Эмесе, представив всё как празднество по случаю возведения сына в сан Августа.
В это самое время он получил известие о неудаче под Эмесой и измене своих войск, перешедших в лагерь противника. Эта новость была доставлена ему в оскорбительной и зловещей форме. Юлиан вскоре был обнаружен в убежище, где скрывался. Его убили, и один из солдат, отрубив ему голову, завернул ее в несколько кусков ткани, крепко перевязал и запечатал печатью самого Юлиана; затем он отправился к Макрину, объявив, что принес голову Гелиогабала. Пока сверток разворачивали, солдат скрылся, и Макрин, узнав голову Юлиана, понял, что потерпел поражение, о подробностях которого вскоре узнал. В ужасе он отступил в Антиохию, а солдаты, только что провозгласившие его сына Августом, тут же отвернулись от него и перешли на сторону Гелиогабала.
Обе стороны оказались тогда в состоянии уравновешивать друг друга. Несмотря на множество дезертирств, у Макрина оставалось еще достаточно войск, чья верность пока не поколебалась; а Гелиогабал, благодаря приобретенным силам, стал достаточно могущественным, чтобы не бояться выйти из лагеря и вести кампанию. В то же время с обеих сторон были отправлены гонцы, письма разосланы во все провинции и ко всем армиям. Противоречивость интересов вызвала там волнения, породила беспорядки, но они не имели серьезных последствий, так как спор вскоре был решен.
Дион сохранил для нас краткое изложение писем, которые Макрин написал в этой ситуации сенату и префекту города Марию Максиму, и надо признать, что они не дают особенно лестного представления ни о мужестве, ни о благоразумии этого императора. В письме, адресованном сенату, Макрин говорил с большим презрением о Гелиогабале, называя его ребенком и легкомысленным юнцом. В этом нет ничего удивительного; но он, как мне кажется, весьма опрометчиво жаловался на солдат, которых у него было столько причин щадить, упрекая их в ненасытной жадности, которой, по его словам, объяснялась их склонность покидать его. Он также выказал малодушие и недоверие, утешая себя в своем несчастье тем, что, как он говорил, испытывал удовлетворение от того, что пережил отцеубийцу-тирана, бывшего бичом вселенной. Наконец, его недостаток рассудительности проявился в том, что он много настаивал на юном возрасте Гелиогабала, тогда как только что провозгласил Августом своего сына, который был на четыре года моложе. Письмо к Марию Максиму содержало исключительно жалобы на солдат. Макрин писал, среди прочего, что невозможно выплатить им то, что они считали причитающимся им, поскольку одни только увеличения жалования, дарованные Каракаллой, составляли двести восемьдесят миллионов сестерциев в год [7]. Это утверждение могло быть правдой, но оно было совершенно неуместно в смутное время, когда судьба писавшего полностью зависела от военных.
Сенат, хотя и не слишком довольный Макрином и не питавший к нему особого уважения, имел еще более плохое мнение о правлении ребенка, руководимого женщинами и двумя министрами – Евтихианом и Ганнисом. Поэтому это собрание осталось верно своим принципам: оно сохранило верность признанному им императору и объявило врагами государства Гелиогабала, его двоюродного брата, их матерей Соэмис и Мамею, а также их бабку Мезу, предложив, вслед за Макрином, амнистию тем, кто примкнул к их партии, если они одумаются. Но подобный спор не мог быть разрешен сенатскими декретами: его должен был решить меч.
Макрин, собрав все свои силы, готовился атаковать Гелиогабала. Тот избавил его от более чем половины пути: выступив в поход, он продвигался так быстро, что Макрин едва успел встретить его возле деревушки, находившейся всего в восемнадцати милях от Антиохии.
Там армии сошлись седьмого июня. Ганнис, командовавший войсками Гелиогабала, хотя и не имел никакого опыта в войне и всегда жил в роскоши, тем не менее обнаружил в своем природном уме достаточно сообразительности, чтобы справляться с обязанностями полководца. Он сумел занять важную позицию, выгодно построил свои войска для битвы и сильно воодушевил их, указав на необходимость победы, если они не хотят испытать месть справедливо разгневанного врага. Однако преторианцы Макрина, все как на подбор отборные воины, ставшие еще проворнее и подвижнее после того, как их избавили от самой тяжелой части доспехов, сражались с такой отвагой, что опрокинули врага и начали сеять в его рядах беспорядок. В этот опасный момент честолюбие и смелость превратили Мезу и Соэмис в героинь: они сошли с колесниц и, бросившись наперерез беглецам, старались удержать их криками и слезами. Юный Гелиогабал тоже, единственный раз в жизни, подал здесь признаки храбрости. Взобравшись на боевого коня, с обнаженным мечом в руке, он собственным примером побуждал своих воинов вернуться в бой. Эти увещевания возымели действие. Стыд пробудил мужество в побежденных. Они остановились, перестроились, устояли и приготовились отвоевать потерянную территорию.
Именно в этот момент, когда дела Гелиогабала поправились, можно поместить рассказ Геродиана о множестве перебежчиков, покинувших Макрина и перешедших на противоположную сторону. Это дезертирство испугало Макрина, и, преждевременно отчаявшись, он малодушно покинул поле битвы, в то время как его преторианцы храбро сражались за его дело. Эти доблестные воины, не зная, куда делся их император, тем не менее продолжали бой еще долгое время. Их собственная слава была для них достаточным стимулом. Однако в конце концов Гелиогабал, предупрежденный перебежчиками о бегстве Макрина, велел передать преторианцам, что они сражаются без цели и что трус, бросивший их, не заслуживает, чтобы они жертвовали собой ради него; что, кроме того, им нечего бояться, сдаваясь, и что он не только дарует им прощение, но и сохранит их службу при своей особе. Тогда они решили покориться, не будучи побежденными, и признали Гелиогабала императором.
Макрин, покинув поле боя, чтобы получить доступ в Антиохию, распустил слух, что одержал победу. По прибытии в город его первой заботой было попытаться обеспечить безопасность сына, и он поручил доверенным лицам отвезти его к парфянскому царю Артабану. Сам же он намеревался добраться до Рима, надеясь найти там сенат и народ, благоприятно к нему расположенных, и возобновить войну с силами Запада. Его надежда не была совсем тщетной; и, как я уже отмечал, в Риме боялись сирийской тирании, жадности и высокомерия Мезы и молодости Гелиогабала.
Макрин покинул Антиохию переодетым и с малым сопровождением и, прибыв в Эги в Киликии, взял почтовых лошадей, как императорский гонец. Таким образом он пересек Каппадокию, Галатию, Вифинию и прибыл в Халкидон, где, послав за деньгами к управляющему императорскими владениями, был узнан и арестован. Вскоре прибыли те, кто был послан в погоню за ним по приказу Гелиогабала. Они захватили его и повезли обратно в Каппадокию. Там, узнав, что его сын был убит, Макрин не смог пережить это последнее несчастье и в отчаянии бросился из повозки, сломав плечо при падении. Поскольку его рана, видимо, не оставляла надежды на то, что он сможет продолжить путь, его убили в каппадокийском городе Архелаиде, а голову доставили Гелиогабалу.
Так погиб Макрин в возрасте пятидесяти четырех лет, процарствовав лишь четырнадцать месяцев без трех дней. Его сын, чья смерть предварила и ускорила его собственную, был всего десяти лет от роду. Их внезапное возвышение послужило обоим лишь к тому, чтобы обрести кровавый и гибельный конец. Столь же странно, сколь и позорно для Макрина, что в зрелом возрасте, наученный долгим опытом величайших дел, он был побежден ребенком, имя которого едва ли знал.
Его жалели хотя бы по сравнению с его гнусным преемником: ибо Дион утверждает, что сам по себе он мало заслуживал любви, а изнеженность, которой он предавался, и некоторые проявления несправедливой строгости предвещали правление, которое, без сомнения, сделало бы его ненавистным.
Тем не менее несомненно, что у него были некоторые добрые качества. Капитолин [Capitolin], вовсе не благосклонный к нему, приписывает ему прекрасный план реформы в юриспруденции. Он утверждает, что Макрин намеревался отменить все рескрипты императоров, дабы в судах единственно законы имели силу. Ему казалось злоупотреблением, что прихоти таких князей, как Каракалла и Коммод, обретали силу закона; и он замечал, что Траян никогда не отвечал рескриптами на поданные ему прошения, опасаясь, чтобы не придали общего значения тому, что государь часто даровал в частных случаях и из личного уважения. Краткость правления Макрина не позволила ему исполнить этот замысел.
Можно судить, что он легко удержался бы против мятежного движения, его низвергшего, если бы имел столько же мужества, сколько ума.
Новия Цельза [Nonia Celsa], его супруга, не пользуется в истории доброю славою за нравы и поведение. Едва ли можно сомневаться, что она получила титул Августы. Лампридий [Lampride] приводит письмо, в котором Макрин поздравляет ее с тем, что их сын получил имя Антонина, в преувеличенных выражениях, доходящих до смешного. Но следует мало доверять документам, выдаваемым за подлинные писателями «Истории Августов» [histoire Auguste]: многие из них явно подложны, и я по этой причине часто их вовсе не упоминаю.
Примечания:
[1] Двести денариев, или восемьсот сестерциев, сто турских ливров.
[2] Двадцать пять миллионов наших турских ливров.
[3] Утверждают, что это имя следует писать «Элагабал»: и действительно, такое произношение лучше соответствует его предполагаемой еврейской или финикийской этимологии – el haggabar (могучий бог). Я придерживался формы, которая стала общеупотребительной.
[4] Две тысячи пятьсот ливров.
[5] Пятьсот ливров.
[6] Семьдесят пять ливров.
[7] Тридцать пять миллионов турских ливров.
Гелиогабал
Книга первая.
ЛЕТОПИСЬ ПРАВЛЕНИЯ ГЕЛИОГАБАЛА.
ОПЕЛЛИЙ МАКРИН АВГУСТ II. – … АДВЕНТ. ГОД Р. 969. ОТ Р.Х. 218.
Гелиогабал, победив, прибывает в Антиохию и спасает город от разграбления.
Он направляет письмо сенату и эдикт народу, присваивая себе все титулы императорской власти исключительно по воле солдат.
Он обещает не мстить за решения, принятые сенатом против него и памяти Каракаллы, и сдерживает слово.
Он казнит главных друзей и сторонников Макрина, а также других знатных лиц.
Перебирается в Никомедию, где начинает проявлять склонность к разврату и безумной роскоши.
Собственноручно убивает Ганниса, которому был многим обязан.
Вспыхивают мятежи, но они подавляются.
М. АВРЕЛИЙ АНТОНИН АВГУСТ II. – … САЦЕРДОС. ГОД Р. 970. ОТ Р.Х. 219.
Гелиогабал считал занимаемое им в этом году консульство вторым, поскольку он абсурдно приписал себе консульство Макрина.
Его безумие в поклонении богу Гелиогабалу, жрецом которого он был и чьё имя носит в истории.
Он прибывает в Рим. Его бабка и мать входят в сенат вместе с ним.
Женский сенат.
Он строит храм своему богу, куда переносит все самые священные объекты римского почитания. Сам председательствует на религиозных церемониях и празднует торжества этого чужеземного бога с невероятной пышностью и затратами.
Все события его правления сводятся к чудовищным развратным оргиям и безумной роскоши. На высокие должности назначаются недостойные лица.
М. АВРЕЛИЙ АНТОНИН АВГУСТ II. – ЕВТИХИАН КОМАЗОН. ГОД Р. 971. ОТ Р.Х. 220.
Коллегой Гелиогабала по консульству был вольноотпущенник, чьё прежнее занятие шута дало ему прозвище «Комазон» (что означает «гуляка» по-гречески). Он также стал префектом претория и трижды префектом Рима.
ГРАТ САБИНИАН. – СЕЛЕВК. ГОД Р. 972. ОТ Р.Х. 221.
Колония Эммаус, иначе Никополь, восстановлена трудами Юлия Африкана, христианского хронолога, завершившего свою хронику в этом году.
Появление мнимого призрака Александра, который с четырьмя сотнями людей проходит через Мезию и Фракию, затем исчезает в Азии.
Гелиогабал, по настоянию Массы, усыновляет своего двоюродного брата Алексиана, сына Марнея, делает его Цезарем, назначает консулом на следующий год вместе с собой и меняет его имя на Александр.
Вскоре он возненавидел его и попытался лишить данных титулов и убить. Преторианцы подняли мятеж, вынудив Гелиогабала примириться с приёмным сыном.
М. АВРЕЛИЙ АНТОНИН АВГУСТ IV. – М. АВРЕЛИЙ АЛЕКСАНДР ЦЕЗАРЬ. ГОД Р. 973. ОТ Р.Х. 222.
Гелиогабал, возобновив свои козни против Александра, был убит вместе с матерью в лагере преторианцев 11 марта.
Его память предаётся проклятию, имя вычеркивается из летописей.
[1] История не знает примера, более ярко демонстрирующего пагубность и ужасные последствия военного правления и выбора правителя по прихоти солдат, чем возведение Гелиогабала на трон Цезарей. Четырнадцатилетний мальчик сирийского происхождения, не имеющий ничего римского, чьей главной рекомендацией была молва о его незаконнорожденности от одного из самых жестоких императоров – вот кого необузданная солдатская вольность поставила во главе Римской империи, вручив судьбу прекраснейшей и благороднейшей части мира.
Последствия подтвердили безрассудную дерзость этого недостойного выбора. Гелиогабал был чудовищем – как по развращённости, ставящей его выше всех прочих князей, прославившихся гнусными нравами, так и по роскоши, доходившей до крайнего безумия, по презрению ко всем законам и даже – что удивительно для такого характера – по жестокости. Несмотря на юный возраст, он уже успел проявить многие из этих пороков, а верховная власть дала ему возможность раскрыть их без всякого стеснения.
Тем не менее, начало его правления отмечено действием, заслуживающим некоторой похвалы. На следующий день после победы над Макрином он прибыл в Антиохию, и его солдаты хотели разграбить этот богатый город. Гелиогабал остановил их, пообещав выплатить по две тысячи сестерциев каждому [1]. Правда, это не стоило ему ничего, так как сумма была взята у жителей Антиохии, но они сочли себя счастливыми, что отделались так дёшево.
Из Антиохии он написал письмо сенату и издал эдикт для римского народа. Оба документа были наполнены нападками на Макрина, которого он особенно упрекал за низкое происхождение и дерзость, с которой тот осмелился провозгласить себя императором, не имея даже права входа в сенат. Этот упрёк звучал особенно нелепо из уст четырнадцатилетнего императора. С тем же отсутствием здравого смысла он подчёркивал малолетство Диадумена, провозглашённого императором своим отцом до достижения десяти лет. Он питал особую ненависть к этому юному принцу, видя в нём соперника, и впоследствии распространял о нём всевозможные клеветнические слухи, которые даже заставлял вносить в исторические сочинения.
Что касается себя, то Гелиогабал в письме и эдикте щедро раздавал великолепные обещания. Он объявлял, что будет брать за образец Августа и Марка Аврелия. В частности, он обязался не мстить за решения, принятые против него или памяти Каракаллы по приказу Макрина, и в этом сдержал слово. Другие дела и преступления поглотили его внимание, и прошлое было забыто.
Он сразу показал, насколько мало уважает сенат и старые традиции, присвоив себе все титулы императорской власти исключительно по воле солдат. В упомянутых документах он именовал себя: «Император Цезарь, сын Антонина, внук Севера, Благочестивый, Счастливый, Август, проконсул, облечённый трибунской властью». Ни один из его предшественников не поступал так. Все они получали титулы и полномочия верховной власти лишь по декрету сената и постановлению народа. Это нововведение имело опасные последствия и свидетельствовало о крайнем невежестве или пренебрежении законами со стороны принцепса и его советников.
Возмущение сенаторов было подавлено страхом, тем более что действующему консулу Поллиону было приказано применять силу против любого сопротивления. Поэтому они утвердили все титулы, которые Гелиогабал себе присвоил. Вероятно, тогда же они даровали Мезе и Соэмии титул Августы, который те носят на своих монетах. Они скорбели о Макрине и ненавидели Каракаллу, но их жалкое рабское положение дошло до того, что, вопреки всем своим принципам, они осыпали Макрина проклятиями, объявили его врагом государства, осыпали Каракаллу величайшими похвалами и, как верх позора, выразили пожелание, чтобы его сын был на него похож.
Ожесточение Гелиогабала против Макрина, хотя и неудивительное для врага, всё же шокировало своей крайностью. Желая опорочить предшественника в глазах военных и завоевать их любовь сравнением, он обнародовал секретные записи о планах Макрина по реформированию армии и письмо, в котором тот жаловался на солдат городскому префекту Марию Максиму.
Люди также сочли не только чрезмерной, но и безумной его прихоть присвоить себе консульство Макрина. Тот стал консулом в начале года и занимал должность не более четырёх месяцев, сложив полномочия задолго до появления Гелиогабала на политической сцене, когда будущий император довольствовался титулом жреца Солнца. Новый император выглядел смехотворно, заменяя имя Макрина своим в летописях и официальных актах, будто бы он занимал должность, о которой даже не помышлял. Но это мелочи, не стоящие упоминания в истории Гелиогабала.
Его жестокость проявилась ещё до того, как он покинул Сирию. Главные друзья и сторонники Макрина пали жертвами его мести: префект претория Юлиан Нестор, наместник Сирии Фабий Агриппин, несколько римских всадников, арабский командующий Реан, проконсул Кипра Клавдий Аттал, Деций Трициан, командовавший преторианцами в Альбанском лагере во время переворота, ранее бывший, как я упоминал, наместником Паннонии. В Рим также были отправлены приказы казнить нескольких знатных лиц, чья связь с Макрином делала их подозрительными для нового правительства. Другие, не замешанные в прежних беспорядках, но чьё влияние, должности или таланты могли внушать опасения, пали жертвой подозрительности. Дион называет несколько имён, неизвестных нам, хотя они занимали высокое положение в государстве, и замечает, что Гелиогабал, уничтожив столько знатных людей, не соизволил даже сообщить об этом сенату.
Этот принц и его совет обращались с самыми серьезными делами совершенно кавалерски [1] и, казалось, играли жизнью первых людей империи. Силий Мессала и Помпоний Басс были обвинены по приказу министерства [2] как недовольные правительством и на этом смутном основании приговорены к смерти. После вынесения приговора пришло письмо Гелиогабала к сенату, в котором он сначала жаловался на то, что эти два сенатора стали цензорами его поведения и соглядатаями того, что происходило во дворце, а затем добавлял: «Я не присылаю вам доказательств заговора, который они устроили против меня, потому что эти документы теперь бесполезны, и вы найдете их уже мертвыми».
Впрочем, подозрения его насчет интриг, направленных на захват трона, не были совсем безосновательными. После примера его возвышения и в хаосе, царившем повсюду из-за военной своеволия и дурного управления, не было человека, который не считал бы себя вправе стремиться к императорской власти. Дион упоминает о пяти подобных попытках, предпринятых людьми, один другого презреннее; и это не единственные, но самые значительные из известных ему заговоров. Двое из этих заговорщиков были сенаторами, но один долгое время служил центурионом, а другой был сыном врача. Сын центуриона и шерстяных дел мастер также осмелились на подобное. Простой человек попытался поднять мятеж среди флота в Кизике, когда император находился в Никомедии. Все эти выступления остались без последствий и привели лишь к гибели их зачинщиков. Но они не менее ясно свидетельствуют о том, в какой ужасный беспорядок могут ввергнуться даже могущественнейшие государства, когда забываются прежние принципы и высшие должности занимают недостойные люди. И это лишь предвестие тех смут и потрясений, которые мы увидим в Римской империи через несколько лет.
Я только что упомянул о пребывании Гелиогабала в Никомедии. Он отправился туда, чтобы приблизиться к Риму, и провел там зиму. По прибытии он запятнал себя убийством, еще более вопиющим, чем все те, что я до сих пор описывал. Он был бесконечно обязан Ганнису, своему воспитателю и главному орудию своего возвышения. Это Ганнис организовал заговор, поднял солдат, ввел юного Гелиогабала в лагерь и более всех способствовал победе над Макрином. Ганнис пользовался уважением Мезы и слишком нравился Соэмиде. Мало того – он чуть было не женился на ней с согласия ее сына-императора, который даже склонялся к тому, чтобы дать ему титул Цезаря. При всех своих пороках он обладал и весьма достойными качествами. Он любил удовольствия, охотно брал деньги, но никогда не прибегал к отвратительным вымогательствам и даже проявлял благотворительность. Мы видели, что он был храбр и сведущ в военном деле. Как усердный министр и внимательный наставник, он желал, чтобы его воспитанник охотно занимался государственными делами и соблюдал в своем поведении правила благоразумия и умеренности. Именно за это он навлек на себя гнев Гелиогабала, который, проявив подлую жестокость, нанес ему первый удар собственной рукой, так как ни один солдат не осмелился начать казнь. Эта ужасная неблагодарность полностью раскрыла дурную натуру нового принца и сделала его предметом всеобщей ненависти.
Не менее достойный порицания в своих дружбах, чем в своих ненавистях, Гелиогабал осыпал милостями и доверием Евтихиана, льстеца и подражателя его порокам, человека, совершенно лишенного стыда, шута и скомороха по профессии, так что даже прозвище его – Комазон (что по-гречески означает «скоморох») – употреблялось так же часто, как и его настоящее имя. Гелиогабал осыпал этого ничтожество почестями и должностями. Он сделал его префектом претория, консулом вместе с собой и, что не имело прецедента, трижды префектом города. Он слушал только его и ему подобных; а Меза, которой он был так многим обязан и чья мораль отнюдь не была строгой, потеряла часть своего влияния на него, потому что осмелилась делать ему некоторые увещевания.
В Никомедии Гелиогабал принял консульство, которое считал вторым, так как первым приписал себе консульство Макрина. Дион отмечает, что этот принц, презиравший все приличия, вопреки обычаю появился в день ежегодных обетов, 3 января, в триумфальном одеянии. Его эксцентричность в этом отношении, по свидетельству Геродиана, заходила гораздо дальше. Он презирал все одежды и ткани, принятые у греков и римлян. Шерсть была для него слишком грубой; ему нужен был шелк, окрашенный в пурпур и расшитый золотом. Известно, насколько редким и драгоценным товаром был тогда шелк. Даже самая смелая роскошь не решалась использовать его иначе, как в смеси с другими материалами, за исключением некоторых женщин, которые изредка носили полностью шелковые ткани. Гелиогабал стал первым из римлян, кто ввел эту дотоле неизвестную мужчинам изнеженность. Форма его одежд не менее противоречила римским нравам. Он одевался как жрец Солнца, а не как император: финикийская туника, ожерелье, браслеты, нечто вроде тиары или короны, сверкающей золотом и драгоценными камнями – и в таком наряде он публично праздновал торжества в честь своего любимого бога и исполнял ритуальные танцы.
Меза, обладавшая рассудительностью и здравым смыслом, понимала, насколько такое попрание всех обычаев может повредить ее внуку. Она указала ему, что, собираясь в Рим, он шокирует всех своим нарядом, который сочтут чужеземным и варварским, недостойным серьезности мужчины и императора и простительным разве что женской изнеженности. Вывод, который он сделал из этих увещеваний своей бабки, был своеобразен. Он решил, что должен приучить римлян к своей манере одеваться, прежде чем явиться перед ними лично. С этой целью он приказал написать свой портрет в полный рост в жреческом облачении, с изображением своего бога рядом, и повелел поместить эту картину в сенате на самом видном месте – над статуей Победы, чтобы все сенаторы, входя, возлагали перед ней курения и возлияния вина. Геродиан не сообщает, какое действие произвела эта странная мера, но легко догадаться, что она лишь усилила негодование римлян, показав им воочию то, о чем они до сих пор знали лишь по слухам. Чтобы окончательно их разгневать, он начал демонстрировать им свое безумное рвение к культу своего бога, приказав всем жрецам произносить и призывать его имя в своих жертвоприношениях прежде любого другого божества.
Поскольку Меза очень желала вернуться в Рим, где она некогда блистала и где теперь должна была появиться в несравненно большем величии, вероятно, Гелиогабал отправился туда как можно скорее. При въезде в столицу он, по обычаю, одарил народ и устроил великолепные игры.
Честолюбие Мезы помешало ей применить к себе [2] то, что она так хорошо внушала своему внуку. Она не побоялась раздражить и оскорбить умы нововведением, еще более шокирующим, чем наряд Гелиогабала. Она вошла в сенат вместе с императором и ввела туда же свою дочь; она высказывала свое мнение как член собрания; ее имя стояло во главе сенатского постановления как присутствовавшей при его составлении. Это единственный пример в римской истории. Ни Ливия, ни даже Агриппина не позволяли себе ничего подобного, и впоследствии ни одна принцесса не ссылалась на прецедент, созданный Месой и Соэмидой, чтобы требовать таких же привилегий.
Государственные дела мало интересовали Соэмиду, которая, по выражению Лампридия, жила как куртизанка. Она была создана для пустого, и ее сын угодил ее вкусу, учредив на Квиринале сенат женщин, председательницей которого он ее назначил. В этом месте и прежде собирались дамы по некоторым церемониальным случаям. Превратившись в сенат, эти собрания решали вопросы, касавшиеся женских нарядов, различия экипажей, которые каждой дозволялось использовать в соответствии с ее положением, церемониала приветствий между дамами и прочих дел подобной важности.
Дела, которыми занимался император, не были более серьезными. Как только он прибыл, у него не было более важной заботы, чем установить культ бога, которому он поклонялся, на руинах всех прочих культов. Он не удовлетворился тем, чтобы отдать ему предпочтение перед другими богами, и даже перед Юпитером Капитолийским; ему было мало унизить их всех и сделать их камердинерами своего бога, его управителями, его секретарями; он желал, чтобы в Риме не почитали никакого другого бога, кроме этого новоприбывшего; и с этой целью в храме, который он построил ему на Палатинском холме, он собрал все самые священные предметы почитания римлян. Он велел перенести туда камень из Пессинунта, который называли Великой Матерью богов, Палладиум, вечный огонь Весты, щиты Нумы. У него также было намерение объединить там религиозные обряды иудеев и самаритян, и даже – в рамках самого разумного из всех его замыслов – христианский обряд, непримиримого врага всякого языческого культа. В этих последних намерениях он не мог преуспеть. Язычники оказались более сговорчивыми, и Гелиогабал получил удовольствие собрать вокруг своего бога всё самое великое в империи: сенат и сословие всадников, окружавших его амфитеатром, преторианскую гвардию, сопровождавшую его, когда он исполнял обязанности своего жречества. Тем не менее, в умах это вызвало живое чувство негодования, но оно уступало политическим соображениям.
Я не стану здесь описывать роскошь и расточительство, царившие в украшениях храма и в пышности жертвоприношений: гекатомбы быков, груды благовоний, самое старое и изысканное вино, разливаемое бочками и текущее ручьями вместе с кровью жертв, внутренности закланных животных, которые знатнейшие лица государства, вынужденные считать за честь эти унизительные обязанности, носили на золотых блюдах. Сам Гелиогабал, забыв всякую пристойность, выставлял себя напоказ в своем финикийском жреческом облачении, с подведенными глазами, нарумяненными щеками и, как говорит Геродиан, бесчестил этим искусственным макияжем прекрасное и миловидное лицо, дарованное ему природой. В таком виде он плясал и пел, пятясь назад перед статуей бога, которую несли в процессии. Общественные празднества, иллюминации, раздачи мяса, животных, золотых и серебряных сосудов, драгоценных тканей делали торжество полным.
Эти комедии не были для принцепса просто игрой. Подлинное убеждение – или, если говорить точнее, суеверие – играло в них немалую роль. Только этим, кажется, можно объяснить обрезание, которому он подвергся, и принятый им закон воздерживаться от свинины. Не знаю, стоит ли верить, что у него даже была мысль оскопить себя, чтобы подражать жрецам Кибелы; но нет оснований отвергать свидетельства историков, которые утверждают, что он носил на себе бесчисленные амулеты всех видов, что он совершал магические обряды и что, соединяя, как это часто бывает, жестокость с нечестием, приносил в жертву детей, надеясь прочесть будущее в их внутренностях.
Черта менее отвратительная, но до крайности нелепая и безумная – это то, что он захотел женить своего бога. Сначала он подумывал дать ему в супруги Палладу; но эта воинственная богиня не была подходящей партией для совершенно мирного и даже сластолюбивого бога: он отверг этот план и остановился на Небесной Венере Карфагена, богине финикийского происхождения, почитавшейся там под именем Астарты. Кроме того, она считалась той же самой божественной сущностью, что и Луна, и ничто не могло быть более подходящим, чем сочетать браком Луну с Солнцем. Статую Небесной Венеры перевезли из Карфагена в Рим, и Гелиогабал взял в качестве её приданого всё золото и все сокровища, находившиеся в её храме. Он отпраздновал брак бога и богини с величайшей пышностью и потребовал, чтобы все народы и города империи преподнесли им свадебные дары.
Подобным же вымогательствам он предавался по случаю своих собственных браков, в которых проявлялось то же безумие и та же утрата стыда, что и во всём остальном его поведении. За менее чем четыре года своего правления он женился четыре раза. Первой его супругой стала Корнелия Паула, дама редкой красоты и знатного происхождения. Она была замужем за Помпонием Бассом [3], чье осуждение и печальный конец я уже описал. Одним из преступлений этого несчастного сенатора было то, что у него была красивая жена. Едва его казнили, как Гелиогабал женился на Пауле, не дав этой даме времени завершить траур по мужу. Он даровал ей титул Августы и устроил свадьбу с колоссальными тратами. Не только сенаторы, но их жены и римские всадники получили подарки. Принцепс распорядился раздать гражданам по шестьсот сестерциев [4] на человека, а солдатам – по тысяче [5]. Он устроил гладиаторские бои, травли зверей, в которых за один раз было убито пятьдесят один тигр. После всех этих грандиозных празднеств Гелиогабал с позором отослал Паулу, лишив её всех почестей, которыми он её осыпал.
Затем он возымел – или пожелал показать, что возымел – неистовую страсть к весталке по имени Аквилия Севера. Самым сильным соблазном для него, без сомнения, была незаконность и нечестивость этого предприятия. Он лично силой вырвал свою добычу из храма Весты и осмелился написать сенату, что от такого верховного жреца, как он, и жрицы родятся дети, угодные богам. Так, по словам историка Диона, он хвалился поступком, достойным величайших мук, за который заслуживал быть высеченным розгами на площади, а затем задушенным в тюрьме.
Он недолго держал при себе опозоренную весталку: вскоре он взял третью жену, затем четвертую и в конце концов вернулся к Севере.
Эти крайние беспутства – еще ничто по сравнению с чудовищными мерзостями, которыми Гелиогабал осквернил себя в остальном и которые дают ему то преимущество, что скромный писатель не может их описать. Как можно рассказать о жизни принцепса, который занимался ремеслом куртизанки, который женился как женщина, который, одевшись в женское платье и занимаясь прядением шерсти, требовал, чтобы его называли госпожой и императрицей?
Ее мужем был некий Гиерокл, кариец по происхождению, раб и возница цирка. Этот ничтожный человек приобрел власть, превосходившую даже власть императора. Он продавал все милости [6]; одним сулил, другим угрожал и всех обманывал, вытягивая деньги. «Я говорил о вас с императором», – говорил он жадным придворным, – «вы получите такую-то должность»; или наоборот: «Вам есть чего опасаться». Часто все это было ложью, но тем не менее Гиерокл умел хорошо платить себе. Он продавал дым, если воспользоваться выражением, ходившим тогда среди римлян; он извлекал большой доход из своего влияния: уловка, которая, по словам историка, удавалась не только при дурных государях, но и при тех, кто, имея добрые намерения, пренебрегал делами. Его мать, которая еще оставалась рабыней, когда началось его возвышение, была с почетом доставлена в Рим в сопровождении солдат и поставлена в ряд дам, чьи мужья были консулами. Гелиогабал был настолько покорен Гиероклу, что позволял ему бить себя и наносить удары по лицу до появления следов; и он гордился этим дурным обращением как свидетельством страстной любви. Он хотел вознаградить виновника, сделав его Цезарем, и его привязанность к этому мерзавцу стала одной из главных причин его падения.
Гиерокл, однако, опасался соперника. Аврелий Зотик, уроженец Смирны, сын повара, понравился Гелиогабалу; но его влияние было недолгим: Гиерокл лишил его этого влияния способом, который стыд не позволяет описать. Зотик был изгнан из Рима и Италии, и эта немилость пошла ему на пользу: она спасла ему жизнь, тогда как Гиерокл погиб во время переворота, возведшего на престол Александра Севера.
После сказанного я не считаю нужным отмечать, что государь, столь бесстыдный в поступках, был таковым и в речах. Я также не стану настаивать на некоторых непристойностях, которые были бы огромными пятнами в жизни любого другого правителя, но в жизни Гелиогабала едва ли заслуживают упоминания. Он управлял колесницами в цирковых играх, на которых председательствовали его префекты претория, первые сенаторы, его мать, бабка и другие дамы; и, исполняя эту низкую функцию, он кланялся судьям наград и солдатам, как будто был простым возницей: он требовал плату и получал в руку несколько золотых монет. Он танцевал не только на сцене, но и во время самых серьезных занятий, давая аудиенции и обращаясь к народу.
Эти странности были у него общими с некоторыми из его предшественников; но его безумная роскошь доходила до таких крайностей, что затмевала Вителлия и Нерона; и многие из фактов, которые Лампридий приводит в длинной статье, кажутся ему самому невероятными. Не будем верить тому, что выходит за пределы возможного в природе: за этим единственным исключением, все правдоподобно в чудовище, у которого безумство соперничало с развратом.
Он начал рано; и, будучи еще частным лицом, то есть до четырнадцати лет, уже говорил, что хочет быть Апицием. Действительно, покрывала его обеденных лож были из золотой ткани; он никогда не выезжал иначе как с свитой в шестьдесят экипажей. Напрасно его бабка Меза упрекала его, указывая, что он разорит свои дела и рискует впасть в самое жалкое состояние. «Мой план, – отвечал он, – состоит в том, чтобы самому быть своим наследником».
Став императором, он дал волю всем своим прихотям. Все его занятие в жизни состояло в поиске новых удовольствий. Он предлагал награды тем, кто изобретал доселе неизвестные яства. Если они преуспевали, шелковое платье – подарок в то время очень богатый и дорогой – было их наградой. Если их соус не нравился, их приговаривали не есть ничего другого, пока они не исправят свою ошибку более удачным изобретением. От меня не ждут, что я приведу точный перечень всех безумств роскоши Гелиогабала; я выберу то, что покажется мне наиболее поразительным.
Его ложа, как обеденные, так и спальные, были из чистого серебра. Ему подавали блюда, наполненные печенью султанок, мозгами дроздов и экзотических птиц, головами попугаев, фазанов и павлинов. Стоит ли удивляться, если он кормил своих собак гусиной печенью, а львов своего зверинца – попугаями и фазанами? Никогда он не тратил на ужин меньше ста тысяч сестерциев [7], часто втрое больше.
Любитель необычного и причудливого, он любил устраивать один обед в пяти разных домах друзей, расположенных в разных кварталах. Каждый из этих домов должен был предоставить свое угощение. Переходили из одного в другой, и таким образом обед длился целый день.
Если он находился у моря, он не ел рыбы; на большом расстоянии от моря его стол был уставлен морской рыбой. Иногда в деревнях в глубине страны он угощал крестьян молоками мурен. Дороговизна и трудность были для него приправами; и он любил, когда ему завышали цену на мясо, говоря, что это повышение возбуждает его аппетит.
Про него точно можно сказать, что он умел расточать, но не давать [8]. Он часто приказывал выбрасывать в окно те же самые кушанья, которые подавались на его стол, и в таком же количестве. Вместо сухих конфет или других подобных безделиц, которые часто дают гостям, чтобы унести домой, гости Гелиогабала получали евнухов, верховых лошадей со сбруей, кареты или колесницы, запряженные четверкой лошадей, тысячу золотых монет, сто фунтов серебра по весу. Если он делал подарки народу, то раздавал не серебряные или золотые монеты: он выставлял на разграбление откормленных быков, верблюдов, ослов, оленей [9]. Грабеж вызывал драки, в которых часто гибло множество людей, и это служило забавой для принцепса; ибо он находил удовольствие в злодеяниях, и тиранический дух примешивался к его безумствам.
Он приглашал на свои пиры первых людей города и заставлял их пить сверх всякой меры. Напротив, он веселился, мучая голодом своих паразитов, для которых приказывал накрывать стол яствами из слоновой кости, воска, стекла или раскрашенного дерева. Иногда он душил их под горами фиалок и других цветов, которые велел нагромождать в таком огромном количестве, что эти несчастные оставались погребенными под ними без малейшей возможности выбраться.
Я боюсь утомить читателя этими мерзостями, которые я не мог полностью опустить, потому что они показывают, до чего может дойти злоупотребление верховной властью и императорским богатством, но которые бесполезно прослеживать в мельчайших подробностях, потому что факты, которые я добавил бы к своему рассказу, не прибавили бы ничего к поучению.
Тем не менее, я не могу не сказать несколько слов о роскоши Гелиогабала в одежде и украшениях. Он носил туники из золотой ткани, усыпанные драгоценными камнями, чей вес был так велик, что он не мог не жаловаться и говорить, что сгибается под бременем великолепия. Он украшал свои башмаки резными камнями работы лучших мастеров: как будто труд этих искусных художников, который нужно рассматривать вблизи, мог сиять и вызывать восхищение на его ногах.
Он также хотел увенчать свое чело диадемой, украшенной драгоценными камнями. Он находил, что это украшение подчеркивает красоту его лица и придает ему более женственный вид. Он действительно пользовался этим во дворце; но не осмелился появиться на публике с этим знаком царственности, слишком ненавистным римлянам.
Он никогда не носил беленого белья, говоря, что этот обычай годится только для нищих; никогда не надевал одни и те же башмаки дважды и, как говорят, не носил дважды одно и то же кольцо. Он приказывал посыпать золотым и серебряным песком портики, по которым он должен был проходить к своей лошади или карете. Он расточал драгоценные камни даже на свои экипажи, для которых золотые и слоновокостные украшения казались ему слишком обыкновенными.
Завершим этот утомительный перечень экстравагантностей тем, что Гелиогабал, далеко не краснея от них, казалось, наслаждался своим позором. Фабий Гургий и сын первого Сципиона Африканского были известны в истории за беспутства своей юности; и говорили, что их отцы, пытаясь исправить их через стыд, заставляли их появляться на публике в некоем странном одеянии. Князь, о котором мы говорим, сам принял это одеяние, превратив для себя в украшение то, что было наказанием для юных распутников.
Замечу, что некоторые изобретения роскоши, которые этот столь порицаемый император первым ввел в употребление, сохранились и после него. Лампридий отмечает это в трех разных местах [10], что дает нам повод заключить, что роскошь обладает столь мощной притягательностью для людей, что она переживает даже самые дискредитирующие ее примеры.
Легко догадаться, каким образом и каким людям раздавались должности и посты при Гелиогабале. Я уже отмечал, что он не постеснялся сделать префектом претория, префектом города и консулом вместе с собой шута Евтихиана. Но в целом он унизил и осквернил все звания низостью и гнусными пороками тех, кого выбирал для их занятия. Он назначал своих вольноотпущенников правителями провинций, легатами императора, проконсулами; со сцен, из цирка и с арены он брал чиновников для императорского дворца. Возницы, танцоры становились первыми лицами государства. При отсутствии иных рекомендаций деньги решали все. Князь продавал – лично или через своих рабов и приспешников удовольствий – все гражданские и военные должности. В сенат допускали за заслуги денег, без различия возраста, происхождения и даже доходов и земельных владений.
Этот князь, погрязший в пороках и утопший в бесчестии, однако же, задумал стяжать военную славу, начав войну с маркоманами. Но это была минутная прихоть легкомысленного ума, которая прошла без последствий и вскоре рассеялась как дым.
Вот что авторы сообщают наиболее примечательного о правлении и личном поведении Гелиогабала. Мне остается рассказать лишь о его падении, которое, согласно Диону, было предвозвещено несколькими знамениями, в частности, мнимым чудом, рассказ о котором не делает чести суждению историка.
«Гений, – говорит этот легковерный писатель, – называвший себя Александром Великим и подражавший его облику и доспехам, внезапно явился (не могу сказать, каким образом и при каких обстоятельствах) на берегах Дуная. Оттуда он прошел через Мезию и Фракию в сопровождении четырехсот человек, путешествовавших как служители Вакха, одетых в звериные шкуры, с тирсами в руках и никому не причинявших вреда. Везде его почитали и хорошо принимали. Для него готовили гостиницы, снабжали обильной провизией; и никто – ни чиновники, ни солдаты, ни управляющие, ни наместники – не осмелился его задержать или оказать ему сопротивление. Он объявил, что хочет перейти в Азию; и в назначенный им день его с почестями проводили до Византия. Он прибыл в Халкидон; но там, совершив ночью жертвоприношение и закопав в землю деревянного коня, исчез».
Чтобы никто не сомневался в этом чуде, Дион заботливо заверяет, что сам в то время находился на месте событий; и он, видимо, убежден, что этот призрак указывал на Александра Севера, который вскоре должен был сменить своего кузена Гелиогабала. Что касается меня, то я вижу здесь лишь авантюриста, который ловко пожил некоторое время за общественный счет и которому недавнее воспоминание о безумном обожании Каракаллой Александра Македонского подсказало мысль принять имя этого завоевателя и, в доказательство сходства, скопировать его причуду – соревноваться с Вакхом. Подобные фокусы не могут длиться долго; и когда наш авантюрист понял, что чары вот-вот рассеются, он благоразумно скрылся во тьме. Но, не задерживаясь на столь несерьезном событии, перейдем к предметам, более достойным нашего внимания.
Ужасное поведение Гелиогабала восстановило против него всех. Не только сенаторы и почтенные граждане города, но даже солдаты были им возмущены. Еще в то время, когда он впервые проявил свои беспутства в Никомедии, они начали раскаиваться в своем выборе; и с тех пор, как эксцессы Гелиогабала только умножались, ненависть солдат росла в той же пропорции. Напротив, они благоволили к его кузену, чье доброе и добродетельное детство подавало самые счастливые надежды.
Алексиан – так звали юного князя – родился около 208 или 209 года от Р. Х. в городе Арка в Финикии, от Генесия Марциана и Мамеи. Все, что мы знаем о его отце, – это то, что он был сирийцем и достиг консульства. Мамея, его мать, вторая дочь Мезы, весьма знаменита. Рожденная в семье, погрязшей в разврате, она избежала заразы дурного примера. Не по вине матери ее репутация не пострадала, а ее сын не считался рожденным от Каракаллы. Для честолюбивой Мезы все пути, ведущие к богатству, были хороши. Но эти речи, уже тогда подозрительные из-за корысти, опровергаются безупречностью поведения Мамеи с того времени, как она становится известной в истории; и строгость принципов, в которых она воспитала сына, должна в глазах разумных людей оправдать мать.
Даже утверждали, что она была христианкой; и надо признать, что выражения, которыми Евсевий говорит о ней, допускают такую мысль. Он называет ее «благочестивейшей княгиней в отношении к Божеству»: что в устах христианина и епископа должно означать исповедание христианства. Он добавляет, что, пораженная славой Оригена, она призвала его во время своего пребывания в Антиохии и получила от него наставления о славе Господней и евангельском учении. Но в конце концов он не говорит, что она приняла христианскую религию; и не всегда следует настаивать на словах Евсевия, который, при всем своем епископском сане, был весьма мирским человеком. Не подлежит сомнению, что она сохранила расположение к христианам и внушила его своему сыну.
Она воспитала его с величайшей заботой и дала ему прекрасных учителей, чтобы с детства обучить его всем изящным искусствам и военным упражнениям. Юный Алексиан, обладавший счастливыми природными задатками, охотно поддавался обучению; и он завел себе правило, которому следовал всю жизнь, – не проводить ни дня, не уделив времени как наукам, так и упражнениям, относящимся к военному делу. В греческом красноречии он преуспел больше, чем в латинском. Греческий был его родным языком. Рожденный в Сирии у сирийских родителей, он, естественно, меньше интересовался латынью, которая была для него иностранным языком. Мамея еще больше заботилась о привитии ему добродетели, чем о науках; и она нашла в нем душу, готовую воспринять все добрые впечатления. Кроме того, он был красив лицом, статен, крепок для своего возраста; взгляд его был живым и полным огня. Таким образом, в нем не было недостатка ни в чем, что способно расположить к себе.
Итак, не без оснований Меза возложила на него свои надежды, обманутые ужасными excessами Гелиогабала. Она видела, что возмущение солдат, присоединяясь к негодованию всех прочих сословий государства, не оставит ее старшего внука долго на троне. Она боялась последствий, которые могли обрушиться на нее саму и грозили ей по меньшей мере возвратом в частную жизнь. Чтобы предотвратить эту опасность, она решила добиться усыновления Алексиана Гелиогабалом. Ее не остановило нелепость усыновления, которое давало бы тринадцатилетнему ребенку семнадцатилетнего отца. Это соображение легко уступило более важным; но трудность состояла в том, чтобы заставить Гелиогабала согласиться на шаг, который должен был ему не понравиться и последствий которого он мог опасаться. Она очень ловко подвела его к этому; она проникла в его образ мыслей. «Ты должен, – сказала она ему, – заниматься обязанностями своего священства, таинствами, празднествами, всем, что относится к культу твоего бога. Возьми себе помощника, на которого ты возложишь заботы о человеческих делах и который, взяв на себя управление делами, оставит тебе весь блеск и всю сладость императорской власти, избавив тебя от ее тягот и неприятностей. Этот помощник у тебя под рукой: и пока у тебя есть кузен, было бы неразумно думать о чужом».
Гелиогабал не обладал тонким умом; он принял предложение своей бабки: в этом новом устройстве он создал себе счастье, которое удовлетворило бы его самые заветные склонности. Охваченный этой идеей, он явился в сенат в сопровождении Мезы и Соэмиды и объявил, что усыновляет Алексиана и назначает его Цезарем. Он даже радовался, что может сразу обрести такого сына, и заявил, что не желает другого наследника и доволен, что единственный преемник избавит его дом от смут и внутренних раздоров. Он добавил, что его божество вдохновило его на этот шаг и что тот же бог желает, чтобы его приемный сын был назван Александром. Посредством усыновления он передал ему имя Марка Аврелия; весьма вероятно, что почитание Каракаллой памяти покорителя Азии и Индии стало причиной, побудившей Гелиогабала изменить имя Алексиана на Александр. Из монет явствует, что в это же время ему было дано имя Север, несомненно, чтобы напомнить о князе, положившем начало величию этого дома. Новый Цезарь был назначен консулом вместе с императором на следующий год.
Удовлетворение, которое Гелиогабал сначала испытывал от этого усыновления, было недолгим. Обладая отцовской властью над Александром, он пожелал руководить его воспитанием; и можно представить, каков был план воспитания, направляемый Гелиогабалом. Он не раз говорил, что не желает иметь сыновей из страха, что они огорчат его, обратившись к добру. Он сам поставил себя в это положение, усыновив своего двоюродного брата, все склонности которого тяготели к добродетели. Поэтому он принялся развращать его. Он хотел сформировать его по своему образцу, приобщить к обязанностям своего жречества, заставить исполнять непристойные и сладострастные танцы. Он встретил сильное сопротивление со стороны Мамеи, которая ограждала сына от всех поступков и действий, недостойных положения, для которого он был предназначен, и, продолжая удачно начатое, укрепляла в нем успехи мудрости с помощью наставлений самых искусных и добродетельных учителей. Она также заботилась об укреплении его тела, как я уже говорил, подходящими для принца упражнениями, заставляя его учиться борьбе, владению оружием и верховой езде.
Гелиогабал был крайне раздражен таким поведением Мамеи. Он изгнал из дворца всех учителей Александра, утверждая, что они портят его сына, потому что готовят его стать добродетельным человеком. Некоторые из учителей были отправлены в изгнание, другие казнены. Среди последних Лампридий называет ритора Сильвия. Знаменитый юрист Ульпиан отделался лишь немилостью, которая вскоре закончилась смертью его гонителя; и мы увидим, как он будет пользоваться высочайшим расположением Александра Севера.
Гелиогабал на этом не остановился. Он возненавидел своего приемного сына и сначала попытался избавиться от него с помощью яда; но бдительность Мамеи разрушила все его планы. Никто не приближался к юному принцу, кроме тех, кого она сама выбрала. Она не допускала, чтобы его обслуживали дворцовые служители; и он не получал ни пищи, ни питья, которые не были бы приготовлены и поданы верными и внимательными руками. Мамея также старалась поддерживать с помощью тайных щедрот благоприятное расположение солдат, уже склонявшихся к ее сыну, в то время как Гелиогабал, продолжая те же бесчинства, все больше навлекал на себя их презрение и ненависть и еще сильнее возбуждал их негодование своей яростью против Александра.
Меза деятельно помогала Мамее и защищала ее дело. Умелая княгиня, давно искушенная во всех придворных интригах, ей ничего не стоило расстроить дурные замыслы Гелиогабала, который искал всевозможные способы погубить Александра и его мать, но, будучи тщеславным, неосмотрительным и легкомысленным, сам разглашал свои планы, не дав им созреть.
После многих тщетных попыток убить юного принца или утопить его в бане, раздраженный неудачей тайных предприятий, Гелиогабал решил действовать открыто. Приняв предосторожность удалиться в сады на окраине города, он отправил приказ с одной стороны сенату, а с другой – преторианцам, лишить Александра титула Цезаря; и в то же время подослал убийц, чтобы те убили его, если в суматохе им представится случай.
Сенат ответил на приказы императора лишь глубоким молчанием и всеобщим смятением. Но солдаты действовали: увидев, что дворцовые служители, посланные Гелиогабалом, замазывают грязью надписи у подножия статуй Александра, они пришли в ярость и мгновенно выступили. Одни направились во дворец, чтобы обезопасить жизнь молодого Цезаря; другие, решив отомстить, бросились к садам, где укрылся недостойный император.
Первые нашли Александра с матерью и бабкой, хорошо охраняемых верными людьми, и отвели их в лагерь. Те, кто двинулся против Гелиогабала, застали его врасплох. Он в полной уверенности ожидал исполнения своих приказов и, думая лишь о развлечениях, готовился блистать в гонке колесниц, надеясь завоевать приз. Испугавшись шума и криков, он поспешно спрятался и послал одного из префектов претория, Антиохиана, уговорить солдат. Их было немного, и их трибун Аристомах, удержав знамя в лагере, заставил большую часть когорты остаться. Будучи менее самоуверенными из-за своей малочисленности, они выслушали увещевания Антиохиана, который напомнил им клятву, данную императору, и призвал не осквернять себя ужасным преступлением, проливая столь священную кровь. Они согласились уступить при условии, что Гелиогабал явится в лагерь.
Он прибыл туда униженный и дрожащий: и солдаты, став судьями своих государей, продиктовали Гелиогабалу условия. Они потребовали, чтобы он удалил от себя недостойных спутников своих бесчинств – актеров, возниц, людей дурной жизни и всех тех, кто торговал его милостями. Гелиогабал соглашался на все, кроме выдачи Иерокла. Он умолял, плакал; обнажая горло, кричал: «Ударьте! Лучше пронзите меня самого. Пощадите жизнь этого единственного друга или убейте вашего императора». Солдаты, уже однажды смягчившиеся, проявили снисходительность и перестали требовать смерти Иерокла. Но они наказали своим префектам не допускать, чтобы император продолжал вести прежний распутный образ жизни. Они также поручили им заботиться о безопасности Александра и не допускать, чтобы юный принц виделся с кем-либо из друзей Гелиогабала, дабы их пример не повредил его невинности. Преторианцы были правы во всех своих требованиях. Но что это за правительство, где войска отдают приказы, а государи и их высшие чиновники принимают законы!
Примирение императора с приемным сыном длилось лишь столько, сколько длился страх, его вызвавший. Как только опасность миновала, Гелиогабал возобновил свои прежние замыслы и снова стал строить козни против жизни Александра. Он даже не пытался скрывать свою ненависть; и когда наступило 1 января, день, когда он должен был вступить в консульство вместе с юным Цезарем и торжественно отправиться с ним в сенат, а затем на Капитолий, он долго отказывался исполнять этот обязательный обряд. Наконец, его мать и бабка, указав ему на готовый вспыхнуть мятеж солдат, если он будет упорствовать в столь явной неприязни к своему двоюродному брату, добились, чтобы около полудня он облачился в тогу и отправился в сенат. Но уговорить его пойти на Капитолий не удалось, и городской префект должен был совершить жертвоприношения, в которых в этот торжественный день должны были участвовать консулы.
Он был занят лишь мыслью погубить Александра; и опасаясь, что после его смерти сенат не решится избрать другого императора, внезапно приказал всем сенаторам покинуть Рим. Он давно привык презирать это августейшее собрание, составлявшее славу империи, и открыто называл сенаторов переодетыми рабами, выдающими себя за вельмож. Для них не оставалось выбора, кроме немедленного повиновения. Им не дали времени собраться в путь, и те, у кого не было под рукой повозок, вынуждены были нанимать их. Лишь консулярий Сабин не спешил с отъездом. Узнав об этом, император приказал центуриону убить его. К счастью, он произнес приказ очень тихо, а центурион, будучи немного глух, решил, что ему велено лишь выпроводить Сабина из города. Эта ошибка спасла сенатору жизнь.
Избавившись от сената, Гелиогабал устранил лишь наименьшую опасность, и удивительно, что он не понимал, что главную угрозу представляли солдаты. Он попытался проверить их, распустив слух о близкой смерти Александра, но эта затея обернулась против него. Преторианцы, услышав новость, пришли в ярость: они отказались высылать обычную стражу для самого императора и громко потребовали представить им Александра, приведя его в лагерь.
Император уступил и, посадив юного принца в свой пышный золотой колесницу, украшенную драгоценными камнями, отправился в лагерь – навстречу гибели. Преторианцы сразу ясно выразили свои чувства: встретили его холодно, тогда как его приемного сына (или, вернее, соперника) приветствовали тысячами восторженных криков. Ненависть и ревность вспыхнули в сердце Гелиогабала, и он, забыв о прежней осторожности, приказал арестовать самых дерзких солдат, особенно тех, кто рьяно поддерживал Александра. Этот приказ стал сигналом к схватке. Некоторые еще подчинялись Гелиогабалу и пытались схватить жертвы; другие, более многочисленные, встали на защиту товарищей. Марнея и Соэмида, прибывшие в лагерь, подлили масла в огонь, возглавив каждая сторону своего сына. Исход битвы не вызывал сомнений. Гелиогабал, всегда трусливый, бежал при первых же криках и спрятался в позорном укрытии. Его приближенные и сообщники в разврате, брошенные им, первыми испытали гнев победивших солдат, которые казнили их мучительными казнями, соответствовавшими гнусности их деяний. Затем начали искать самого императора. Его быстро нашли и убили вместе с матерью, крепко обнимавшей его.
Так оказались бесполезными приготовления, которые он сделал, чтобы даже смерть его была окружена роскошью. Предвидя гибель, он запаслись шелковыми шнурами для удушения, золотыми кинжалами для самоубийства, драгоценными сосудами для яда. Говорят даже, что он построил высокую башню, чье основание было выложено драгоценными камнями, чтобы, бросившись вниз, разбить голову и члены с роскошью. Но все эти траты оказались напрасны – он был растерзан в отхожем месте.
Ему отрубили голову, как и Соэмиде – столь же преступной, сколь и несчастной, матери, достойной такого сына. Их обнаженные тела таскали по городу, подвергая всяческому поруганию. Судьба тела Соэмиды неизвестна. Тело же Гелиогабала толпа попыталась затолкать в городскую клоаку, но вход оказался узок, и его бросили в реку. Более почетного погребения он не заслуживал.
На момент смерти ему было всего восемнадцать лет, а правил он три года, девять месяцев и четыре дня – со дня победы над Макрином. Таким образом, его гибель приходится на 11 марта.
Об этом принце всегда говорили с ужасом и презрением. Сенат приказал стереть его имя из анналов. Ни Дион, ни Лампридий не называют его Антонином – именем, которое он опозорил своими пороками. Дион именует его Лже-Антонином, Ассирийцем, Сарданапалом. А после смерти, издеваясь над судьбой его тела, брошенного в Тибр, его прозвали Тиберином.
С ним погибли Иерокл, префекты претория, городской префект Фульвий; почти все соучастники его преступлений были казнены. Аврелий Эбулл, уроженец Эмесы, управлявший его финансами и грабивший народ ради обогащения одного, был растерзан толпой и солдатами.
Из общественных сооружений Гелиогабала упоминают лишь храм его бога и портики вокруг терм Каракаллы, причем последние он не завершил – их достроил преемник.
Колония Эммаус, основанная Веспасианом после взятия Иерусалима [как я уже упоминал], пришла в упадок. Юлий Африкан, уроженец тех мест (как полагают), христианин, автор знаменитой хронологии, фрагменты которой сохранил Евсевий, был отправлен в Рим в конце правления Гелиогабала с просьбой восстановить колонию. Это удалось при Александре Севере. Возможно, тогда Эммаус и получил имя Никополь.
Примечания:
[1] Двести пятьдесят ливров.
[2] Я приписываю преимущественно бабке Гелиогабала то, что Лампридий говорит о его матери, поскольку заботы и черты честолюбия более соответствуют характеру Мезы, нежели Соэмиды. Кроме того, сам Лампридий в двух местах (12, 15) прямо упоминает, что Гелиогабал приводил свою бабку в сенат.
[3] Г-н де Тильмон отличает Паулу от вдовы Босса. Однако, внимательно изучив формулировки Диона, я пришел к выводу, что этот историк считает их одним и тем же лицом.
[4] Семьдесят пять ливров.
[5] Сто двадцать пять ливров.
[6] Я приписываю Гиероклу то, что Лампридий говорит о Зотике, о котором вскоре будет речь в моем тексте. Согласно Диону, влияние последнего было столь кратковременным, что он не успел им злоупотребить.
[7] Двенадцать тысяч пятьсот ливров.
[8] Это сказано об Отоне у Тацита («История», I, 30): «Perdere iste sciet, donare nesciet» («Он умеет губить, но не умеет щадить»).
[9] В тексте упоминаются рабы (servos). Сомез полагает, что следует читать cervos (оленей), чтобы все части перечня соответствовали друг другу и речь повсюду шла о животных.
[10] ЛАМПРИДИЙ, «Гелиогабал», 19, 22, 31.
ЛЕТОПИСЬ ПРАВЛЕНИЯ АЛЕКСАНДРА СЕВЕРА
М. АВРЕЛИЙ АНТОНИН АВГУСТ IV – М. АВРЕЛИЙ АЛЕКСАНДР ЦЕЗАРЬ.
Год Рима 973. От Р. Х. 221.
Александр, провозглашенный императором преторианцами, получает от сената все титулы императорской власти. Ему было тогда тринадцать с половиной лет.
Декрет сената, запрещающий женщинам присутствовать на его заседаниях.
Заботы Мамеи, матери Александра, о том, чтобы власть не развратила его.
Совет из шестнадцати знаменитых сенаторов для управления делами. Ульпиан имел в нем главный авторитет.
Александр отправляет в Сирию бога Гелиогабала. Он сначала очищает дворец, а затем все государственные учреждения от порочных людей, которыми их наполнил его предшественник.
Его правление всегда сочеталось с мягкостью и твердостью, было враждебно пороку и благосклонно к добродетели.
Смерть его бабки Мезы, которая причисляется к сонму богов.
Л. МАРИЙ МАКСИМ II – Л. РОЗИЙ ЭЛИАН.
Год Рима 974. От Р. Х. 223.
Первый из этих двух консулов, вероятно, является автором истории императоров, часто цитируемой писателями «Истории Августов».
Брак Александра с особой знатного происхождения, чей отец впоследствии был заподозрен в стремлении к трону и казнен. Его дочь, будучи разведена и сослана в Африку, позволила Александру заключить другой брак, а возможно, и третий. Не похоже, чтобы у него были дети.
…ЮЛИАН II – … КРИСПИН.
Год Рима 975. От Р. Х. 224.
…ФУСК II – … ДЕКСТЕР.
Год Рима 976. От Р. Х. 225.
М. АВРЕЛИЙ АЛЕКСАНДР АВГУСТ – … МАРЦЕЛЛ.
Год Рима 977. От Р. Х. 226.
Революция на Востоке. Империя переходит от парфян к персам благодаря успешному восстанию Артаксеркса против Артабана.
М. НУММИЙ АЛЬБИН – … МАКСИМ.
Год Рима 978. От Р. Х. 227.
Второй из этих консулов, возможно, – Пупиен Максим, впоследствии император.
ТИ. МАНИЛИЙ МОДЕСТ – СЕР. КАЛЬПУРНИЙ ПРОБ.
Год Рима 979. От Р. Х. 228.
Ульпиан, префект претория, убит солдатами, несмотря на усилия Александра и Мамеи спасти его от их ярости. Юрист Павел сменил его в должности.
Александр восстановил префектуру, постановив, что префекты претория должны избираться из сенаторов, тогда как до этого они обычно выбирались из всадников.
Честолюбивые замыслы различных претендентов на трон, которые все провалились. Овиний Камилл, один из них, вместо наказания был приглашен Александром разделить с ним бремя правления, удостоен всех почестей, но, устав от этой комедии, получил разрешение удалиться в свои поместья.
Небольшие войны в Иллирии, Армении, Мавритании Тингитанской. Успех в них был благоприятным.
Даты этих заговоров и войн не вполне определенны.
М. АВРЕЛИЙ АЛЕКСАНДР АВГУСТ III – КАССИЙ КОКЦЕЯН ДИОН II.
Год Рима 980. От Р. Х. 229.
Второй консул – историк Дион, который, видя ненависть преторианцев, опасаясь за свою жизнь и страдая от подагры, удалился в Вифинию, свою родину, чтобы спокойно прожить остаток дней.
Гордиан, впоследствии император, был консулом в тот же год во второй раз; вероятно, он сразу сменил Диона, став коллегой Александра.
Л. ВИРИЙ АГРИКОЛА – СЕКСТ. КАТИЙ КЛЕМЕНТИН.
Год Рима 981. От Р. Х. 230.
…ПОМПЕЯН – … ПЕЛИГНИАН.
Год Рима 982. От Р. Х. 231.
…ЛУП – … МАКСИМ.
Год Рима 983. От Р. Х. 233.
Александр отправляется на Восток против Артаксеркса, царя Персии, который нападал на Римскую империю и стремился вернуть все земли, некогда подвластные Киру Великому.
Твердость Александра в поддержании воинской дисциплины. Легион распущен за мятеж. После тридцати дней мольб император соглашается восстановить его.
Он сочетал строгость с отеческой заботой о солдатах.
…МАКСИМ – … ПАТЕРН.
Год Рима 984. От Р. Х. 233.
Персы побеждены.
…МАКСИМ – … УРБАН.
Год Рима 985. От Р. Х. 234.
Александр отозван на Запад из-за движения германцев на Рейне.
Он возвращается в Рим и празднует триумф над персами.
Отправляется в Галлию.
…СЕВЕР – … КВИНТИАН.
Год Рима 986. От Р. Х. 235.
Максимин, сын гота и матери из аланского народа, продвинувшийся по службе благодаря храбрости и ставший командующим всех новобранцев в армии Александра, замышляет захватить власть.
Александр убит близ Майнца 19 марта солдатами, подкупленными Максимином. Ему было двадцать шесть с половиной лет, из которых тринадцать он правил. Мамея убита вместе с сыном.
Этот князь благоволил христианам и почитал Христа среди своих божеств. Говорят, что Мамея была христианкой, но это не доказано.
Модестин, последний из римских юристов, цитируемых в Дигестах, процветал в это правление.
Александр был причислен к богам после смерти. Учреждены празднества в его честь и в честь его матери.
Как только Гелиогабал был убит, солдаты провозгласили императором его двоюродного брата и приемного сына Александра, уже носившего титул Цезаря: «князь, данный человечеству, – говорит Лампридий, – чтобы исправить и восстановить его из жалкого состояния, в которое его привели предыдущие императоры, особенно последний».
Александр с первого шага показал, какие принципы правления он намерен соблюдать и насколько его взгляды отличаются от взглядов предшественника. Гелиогабал, по простому провозглашению солдат, присвоил все титулы императорского достоинства; Александр пожелал получить их от сената. Это собрание поспешило даровать ему все: имя Августа, отца отечества, проконсульскую власть, трибунскую власть, великий понтификат. Оно надеялось вернуть себе древние права и хотело предотвратить превращение военного произвола, уже узаконенного несколькими примерами, в норму, которая единолично и независимо от первого сословия республики решала бы выбор императоров. Но зло было неизлечимо, как я не раз отмечал, и проистекало из самой природы власти Цезарей.
Сенат воспользовался благоприятным случаем для еще одного проявления твердости. Он с горечью и негодованием терпел присутствие Мезы и Соэмиды на своих заседаниях и издал декрет, запрещающий впредь женщинам входить в сенат, проклиная того, кто возобновит этот обычай. Мамея, получившая тогда, вероятно, имя Августы, но никогда не пользовавшаяся запрещенной привилегией, безропотно подчинилась правилу; и нет сведений, чтобы даже честолюбивая Меза роптала на умаление своих почестей.
На одном из первых собраний после воцарения Александра сенат предложил ему добавить к именам имя Антонина. Юный князь отказался с скромной твердостью. «Нет, отцы-сенаторы, – сказал он, – не ставьте меня в необходимость нести бремя столь великого имени. Кто может сравниться с добродетелями князей, сделавших его почитаемым и дорогим вашим сердцам? Это бремя, под которым я могу пасть». Сенат настаивал, но он стойко сопротивлялся. Тем более он отказался от прозвища «Великий», которое хотели дать ему как приложение к имени Александр; и, отвергая весь этот ложный блеск, он стяжал гораздо более прочную славу скромности.
Таким образом, Гелиогабал – последний из римских императоров, носивший имя Антонина. Он запятнал его, что могло отвратить Александра.
Но более веская, хотя и тайная, причина отказа юного императора, без сомнения, – забота о чести матери. Я уже говорил, что Мамея не боялась повредить репутации Мании и выдавала обоих внуков за сыновей Каракаллы. Александр укрепил бы эти оскорбительные подозрения, если бы позволил назвать себя Антонином, и потому не мог на это согласиться. Мотив, который я ему приписываю, достаточно ясно выражен в некоторых местах его речей, приведенных по этому случаю. Он хвалит Каракаллу, но холодно. Называет себя родственником его дома (он был его племянником), но прямо говорит, что имя Антонина для него чуждо. Это ясно означало, что он не считает себя сыном Каракаллы [1].
Эти соображения, несомненно, были внушены ему матерью, к которой он всегда питал глубочайшее уважение и которая вместе с Месой держала бразды правления, ибо император в тринадцать с половиной лет не мог править самостоятельно.
Обе принцессы мудро и умело пользовались своей властью. Они начали с создания совета из шестнадцати знатнейших сенаторов, уважаемых за возраст, безупречную и строгую жизнь. Ни один приказ не отдавался, ни одно дело не решалось без совета этих шестнадцати. Этот порядок чрезвычайно понравился народу и солдатам, особенно сенату, который радовался замене оскорбительной тирании мудрой аристократией.
Первой заботой совета стала религия государства, грубо нарушенная Гелиогабалом. Новый бог, которого тот безумно почитал, был удален из Рима и отправлен в Сирию; все священные предметы, собранные в его храме, возвращены на прежние места.
В то же время были смещены все недостойные чиновники, назначенные при прежнем правлении без заслуг или по причинам, которые должны были их исключить. Им подобрали достойных преемников, способных служить князю и республике. Каждый был поставлен согласно своим талантам: гражданские должности – ораторам и знатокам законов, военные – опытным воинам, доказавшим храбрость, умение и любовь к дисциплине.
Мы можем судить о мудрости этих выборов на примере знаменитого юрисконсульта Ульпиана, который, впав в немилость при Гелиогабале и будучи удален от Александра, был возвращен своим августейшим учеником, ставшим императором, и получил от него должность префекта претория. Его влияние, основанное на заслугах, возрастало. Он стал как бы наставником своего государя и играл главную роль в управлении делами. Мы подробнее поговорим о нем в дальнейшем.
Меза умерла вскоре после восшествия Александра на престол, и ей были оказаны почести апофеоза [1].
Мамея, единолично взяв на себя заботу о воспитании сына, считала своим первейшим долгом бдительно оберегать нравственную чистоту юного принца. Пример Гелиогабала показывал ей, к каким крайностям могут привести живость и легкомыслие юного возраста, подкрепленные вседозволенностью верховной власти. Потрясенная этой опасностью, она, можно сказать, охраняла все подступы ко двору и не допускала туда никого, чье поведение могло вызывать обоснованные подозрения. Она строго удаляла льстецов, чьи дурные советы могли питать зарождающиеся страсти в юном сердце и побудить его сбросить узды разума и добродетели. Чтобы предупредить соблазны наслаждений, она занимала его серьезными делами, подобающими высшему положению; побуждала усердно посещать советы, председательствовать на судебных заседаниях; и, не оставляя без дела ни одной части его дня, закрывала пути, через которые обычно проникает разврат. Она имела основания гордиться успехом своих усилий; а счастливая натура Александра, поддержанная и усовершенствованная столь прекрасным воспитанием, сделала его одним из самых достойных и совершенных принцев, память о которых сохранила история. В этом можно убедиться из описания его поведения и правления, которое я представлю далее; затем я обращусь к двум войнам, заполнившим последние годы его жизни и царствования.
Единственная черта, которую отмечает Геродиан в правлении Александра, – это то, что он никогда не проливал невинной крови и не предавал смерти никого, кто не был бы судим и осужден в установленном порядке. Это, без сомнения, строгая обязанность правосудия, где мы скорее найдем отсутствие поводов для порицания, чем материал для похвал. Но такое уважение к человеческой жизни было драгоценным качеством для римлян, испытавших со стороны почти всех своих принцев после Марка Аврелия тираническую жестокость.
Лампридий восполняет сухость Геродиана и позволяет нам не столько дать подробную историю правления Александра, сколько описать его характер и изложить принципы, которым следовал этот государь в управлении и личном поведении. Начну с его почтительности и уважения к сенату, чьи права он сохранил и даже расширил, вместо того чтобы ограничивать их, как делали многие его предшественники из-за неоправданного недоверия. Так, он регулировал дела провинций, которые по установлению Августа находились в ведении сената, только с его согласия. Всех консулов, как обычных, так и замещающих, он назначал по результатам голосования сенаторов. Он даже советовался с ними по вопросам, всегда зависевшим исключительно от императора, – таким как выбор префектов претория и префекта города. Никогда он не назначал сенатора без одобрения и согласия тех, кому предстояло обрести собрата. При этом он действовал с такой заботой и вниманием, которые соответствовали высокому представлению о звании сенатора. Он выслушивал и взвешивал рекомендации и свидетельства в пользу предлагаемой кандидатуры; и если обнаруживал, что свидетели или голосующие обманули его, беспощадно наказывал их как лжецов. Он считал необходимым подчеркивать статус сенаторов и внешним блеском, разрешив им пользоваться серебряными экипажами. Считая всадническое сословие рассадником сената, он тщательно сохранял его блеск и никогда не допускал в него вольноотпущенников.
Из уважения к сенату он возвел префектов претория в сенаторское достоинство. Эти чиновники, до того обычно принадлежавшие и по правилам долженствовавшие происходить из всаднического сословия, соединяли тогда военное командование с большой гражданской властью. Они судили вместе с принцем или от его имени все важные дела, включая те, где затрагивались репутация и личность сенаторов. Александр находил неприличным, чтобы сенаторов судили простые римские всадники, и чтобы избежать этого неудобства, пожелал, чтобы префекты претория сами были сенаторами. Но, избегая нарушения приличий, он, как отмечает г-н де Тиймон [2], грешил против здравой политики. Должность префекта претория и так давала слишком много власти своим обладателям; а, соединяя с ней блеск сенаторского достоинства, Александр разжигал честолюбие этих министров, делая их все более опасными для своих господ. Последующие события слишком ясно подтвердят справедливость этого замечания.
Он с удовольствием оказывал почести правителям провинций, которые вели себя безупречно. В путешествиях он сажал их с собой в колесницу; давал значительные денежные вознаграждения, говоря, что как воров следует наказывать, лишая их незаконной добычи и ввергая в бедность, так и честность надо вознаграждать богатством, которого она не искала.
Он проявил такую почтительность к понтификам и авгурам, что не раз позволял им пересматривать дела, уже решенные им самим в качестве верховного понтифика.
Народ также получал от этого принца знаки внимания, к которым его отучила роскошь прежних императоров. Александр часто собирал народ и обращался к нему с речами, как делали во времена республиканского правления трибуны и консулы.
Во всем этом поведении легко ощутить отпечаток мягкости, умеренности и доброты: такова была основа его характера. Он был доступен и приветлив со всеми, никогда никого не отвергая.
Все входы были открыты для тех, кто хотел приблизиться к нему: не было придворных, чьего согласия требовалось добиваться; двери охранялись простыми служителями, которым было приказано пропускать всех явившихся. Он ходил в бани вместе с народом, отличаясь лишь пурпурной накидкой.
Далекий от того, чтобы позволять падать перед ним ниц, как требовал Гелиогабал, он желал, чтобы его приветствовали просто по имени; и если кто-то добавлял жест или слово, выражавшие лесть, это наверняка раздражало его, и провинившийся мог считать себя счастливым, если отделывался насмешливой улыбкой, выражавшей неодобрение и презрение. Он запретил даже использование титула «господин», который, однако, допускали Траян и многие другие добрые принцы. В письмах к нему он требовал соблюдать стиль, принятый между частными лицами, не украшая обращение длинным списком пышных имен, а лишь указывая необходимое звание императора. Те, кто приходил приветствовать его, особенно сенаторы, всегда приглашались сесть. Он навещал больных друзей, даже скромного звания; ходил к ним на обед и всегда имел нескольких за своим столом, приходивших без формального приглашения. Он желал, чтобы с ним говорили свободно; и если кто-то считал нужным дать совет, внимательно слушал; следовал совету, если находил его разумным, а в противном случае приводил свои доводы. Он разделял мнение Песценния Нигра о панегириках, посвященных живому принцу; находил их смешными и никогда не позволял воздавать себе почести, неизбежно отравленные лестью.
Его мать, хотя и была принцессой умной и решительной, однако, по свойственной ее полу склонности к роскоши, не одобряла столь простых и народных манер. «Берегитесь, – сказала она ему однажды, – вы унижаете свою власть и делаете ее презренной». – «Я делаю ее, – ответил он, – более свободной от тревог и более долговечной» [2]. Он заслуживал того, чтобы эти прекрасные слова подтвердились событиями.
Александр [Север] обладал душой, столь глубоко проникнутой кротостью, что история засвидетельствовала о нем эту славную черту: не проходило ни дня, чтобы он не совершил какого-либо поступка, отмеченного столь любезной добродетелью. Он беспрестанно повторял с бесконечным удовольствием прекрасное христианское правило: Не делай другим того, чего не желаешь себе. Оно было начертано крупными буквами в его дворце; он велел помещать его на общественных зданиях; и когда казнили преступника, нарушившего права общества, глашатай должен был громко провозглашать это же правило – как доказательство справедливости казни и в назидание присутствующим. Сам Александр руководствовался им в своих поступках и даже шел дальше, щеголяя великодушием и милосердием к виновным, которые оскорбляли его лично. Лампридий приводит один такой случай, который, по мнению г-на де Тиллемона, в большинстве своих деталей кажется подозрительно приукрашенным – и не без основания, если только здесь не примешано некоторой насмешки.
Овиний Камилл, сенатор знатного рода, был обвинен перед Александром в том, что составил заговор с целью захватить верховную власть, и преступление было доказано. Император призвал Овиния и вместо упреков сказал ему: «Я очень вам обязан за добрую волю, с которой вы предлагаете взять на себя бремя, меня угнетающее». Тут же он повел его в сенат, объявил, что делит с ним империю, возложил на него императорские регалии и поселил его во дворце. Но и это еще не все. Он пожелал ввести его в должность и отправил его во главе экспедиции против какого-то варварского народа, с которым тогда велась война. Овиний был гораздо изнеженнее Александра и не мог, как он, переносить тяготы пеших военных переходов. Император предоставил ему необходимые для его слабости облегчения – сначала коня, потом колесницу, – тогда как сам шел пешком. Если верить этому рассказу, очевидно, что Александр просто разыгрывал комедию. Овиний, опасавшийся развязки, так настойчиво просил позволения удалиться, что наконец получил его и скрылся в своих загородных имениях. Александр ограничился этой невинной местью за покушение: он позволил ему спокойно дожить остаток дней в деревне. Однако Овиний все же понес наказание за свое преступное честолюбие: один из последующих императоров [3], опасаясь, как бы он не возобновил свои прежние замыслы, лишил его возможности делать это, отняв у него жизнь.
Кротость Александра не была слабостью: он питал к пороку ту сильную ненависть, какую внушает юной душе пламенная любовь к добродетели. Он начал с того, что очистил дворец от всех служителей разврата, собранных там Гелиогабалом. Бесчестные люди обоего пола были все бесчестно изгнаны; многие сосланы на пустынные острова; самые развращенные утоплены в море. Александр удалил из дворца также карлов и карлиц, шутов, певцов и певиц, мимов; из этого сброда он выбрал тех, кто мог служить для народных увеселений, и отдал их народу – из снисхождения, которое лучшие государи часто считают необходимым. Остальные были распределены по разным городам, обязанных их содержать, дабы они не докучали публике нищенством, противным всякому благоустройству.
Евнухи, которых Гелиогабал употреблял на самые важные должности, были Александром низведены на подобающие им рабские занятия – и то не при своей особе: он презирал и ненавидел этих уродов и не хотел держать ни одного из них у себя на службе. Некоторых он оставил своей супруге-императрице, других раздал римским вельможам с прямым условием, что если эти несчастные будут упорствовать в своих беспутствах и не исправятся, то не смогут пользоваться преимуществами нового законодательства, установленного Адрианом в пользу рабов, и господа получат право предавать их смерти по своему произволу, без обращения к судебной власти.
Рвение Александра не ограничилось его домом: он запретил в Риме общие бани для обоих полов – злоупотребление, уже запрещенное Адрианом, а затем Марком Аврелием, но возобновленное при Гелиогабале. Противоестественные пороки сделались тогда у римлян крайне обыкновенными, и в городе были даже публичные школы их: Александр хотел запретить их строгими указами и сделал бы это, если бы не опасался, что ужасающий разврат, раздраженный стеснением и принуждением, не прорвется с еще большей яростью и не обесчестит даже частные дома. Поэтому он решил терпеть зло, чтобы не вызвать большего, и удовольствовался тем, что ограничил его известными пределами. Он выказал свое отвращение ко всякого рода разврату, запретив вносить в казну подать, платимую государству теми, кто вел этот гнусный промысел: эти деньги он назначил на содержание театра, амфитеатра и цирка. Наконец, он осудил порок собственным примером целомудренной и строгой жизни и, желая, чтобы все окружающее его дышало добродетелью, допускал к своим приемам только честных и уважаемых в обществе людей, а женщинам дурной славы запретил являться ко двору императриц – своей матери и супруги.
Все государство нуждалось в преобразовании: Александр энергично принялся за это великое дело. Я уже говорил, что он сместил всех недостойных судей и чиновников, поставленных Гелиогабалом. Он также произвел строгий смотр всем сословиям республики – сенату, римским всадникам, трибам, войскам – и очистил их, изгнав и исключив дурных и испорченных членов. Ни один преступник не был пощажен: даже те, кто был связан с ним узами дружбы или крови, если оказывались порочными и запятнанными каким-либо позором, были наказаны или по крайней мере удалены от него. «Республика мне дороже семьи», – говорил он.
Никакие преступники не были ему отвратительнее судей, допускавших себя подкупить, и грабителей-чиновников. Ненависть к ним доходила у него до того, что он впадал в необузданные порывы, которых не мог сдержать. Писатели, близко его знавшие, передают, по свидетельству Лампридия, что при виде вора этого рода у него начиналась сильная рвота желчью, а пальцы его, движимые каким-то естественным побуждением, протягивались к лицу преступника, как бы желая вырвать у него глаза. Сенатор по имени Септимий Арабин, навлекший на себя при Гелиогабале уголовное преследование за хищения и вымогательства, явился на прием к Александру, чтобы приветствовать его. Князь воскликнул с той же горячностью, с какой некогда Цицерон [4] обличал Катилину: «Боги небесные, великий Юпитер! Что же это! Арабин не только жив, но и входит в сенат! Он даже надеется провести меня – до такой степени считает он меня глупым и лишенным рассудка!» Александр принял особую меру, чтобы избавить себя от подобных возмутительных зрелищ: подобно тому как в Элевсинских мистериях Цереры глашатай предупреждал всякого, кто не чувствовал себя чистым и невинным, не приближаться к алтарям, – он велел объявить, чтобы всякий, сознающий себя виновным в воровстве и грабеже, не смел являться перед ним, дабы, будучи изобличен в своих преступлениях, не поплатиться за них головой.
Это не были пустые угрозы; он вел войну на уничтожение с такого рода преступниками. Он приказал, чтобы те, кто был осужден за получение денег при отправлении правосудия, считались бесчестными; им запрещалось появляться в общественных местах; и если кто-либо из них осмеливался нарушить запрет, местные власти должны были арестовать его и заключить на острове. Он страстно желал опровергнуть греческую поговорку, слишком часто подтверждавшуюся событиями: «Тот, кто много украл, отдав малую часть, избежит наказания». Он предупреждал такие злоупотребления суровыми примерами.
Когда чиновник представил в суде императора подложные документы, Александр приказал перерезать ему сухожилия пальцев, чтобы тот больше не мог писать, и сослал его на остров. Знатный человек, алчный и склонный к грабежу, благодаря связям с иностранными правителями при дворе императора получил высокий пост в войске. Используя власть, он стал воровать. Александр, следивший за ним, вскоре узнал об этом и передал его суду, приказав рассмотреть дело в присутствии самих покровителей-царей. Преступление доказали; оставалось определить наказание. «Как в ваших странах карают воров?» – спросил император царей, присутствовавших на суде. «Распятием», – ответили они. Александр, не нарушая своей склонности к милосердию, счел необходимым применить жестокость, продиктованную самими защитниками виновного, и приговор был исполнен.
Мудрый правитель сохранял полную свободу сурово карать злоупотребления, запретив продажу должностей, дающих власть и полномочия. «Тот, кто покупает оптом, будет продавать в розницу, – говорил он. – Потому я не могу строго судить тех, кто, продавая купленное, лишь возвращает свои затраты». Так он поступал с коррумпированными чиновниками.
Еще более преступными он считал тех, кто, продавая свое влияние при дворе, тиранил частных лиц, вымогая деньги; врагов государства, назначавших на должности неспособных; врагов репутации императора, которую они позорили дурным выбором, выставляя его глупцом, которым играют. Они даже брали плату за неоказанные услуги, пользуясь доверчивостью честолюбцев и стяжателей, – это называлось «продавать дым». Александр видел эту проблему и считал такие злоупотребления достойными самой строгой кары.
Одного своего раба, замешанного в такой торговле и получившего сто золотых монет от военного чиновника, он приказал распять на дороге, по которой дворцовые рабы часто ходили к императорским резиденциям.
Наказание Ветрония Турина стало еще более показательным. Турин, втершийся в доверие к Александру, злоупотреблял положением, продавая «дым». Он выдавал себя за всемогущего советника, утверждая, что управляет императором, «как ребенком». Он брал деньги с обеих сторон в судебных процессах, и ни одна должность при дворе или в империи не доставалась без его мзды. Александр, узнав об этом, решил подстроить ловушку. По сговору с императором человек публично попросил милости, тайно обратившись к Турину. Тот пообещал помочь, но ничего не сделал. Когда милость была получена, Турин потребовал плату, которую ему вручили при свидетелях. Император приказал обвинить его. Турин не смог отрицать вину, подтвержденную показаниями. Желая сделать его примером, Александр раскрыл другие преступления Турина, о которых молчали из-за страха перед его влиянием.
Чтобы наказание соответствовало преступлению, Александр приказал привязать Турина к столбу на площади, уложив у его ног сырые дрова, которые при поджоге давали густой дым. Турин задохнулся, а глашатай повторял: «Продавший дым наказан дымом».
Такая строгость остановила злоупотребления. Александр также ввел новое правило: чтобы приближенные не могли приписывать ему ложные слова, он запретил тайные аудиенции, кроме как с Ульпианом – юристом, чья честность заслуживала исключения.
При этом Александр не был жесток. Приговоры исполнялись, но выносились редко. Он был щедр: за время правления трижды раздавал народу продовольствие и деньги солдатам. Он восстановил бесплатную раздачу масла, отмененную при Гелиогабале, освободил Рим от «добровольных» выплат императорам-победителям, строил бани и амбары, предотвращал голод, закупая зерно на свои средства. Он подтвердил закон Адриана о праве на найденные клады, помогал городам после землетрясений, сочетая снижение налогов с реальной помощью. Его мудрая доброта изучала нужды, чтобы найти верные решения.
Это было бедным, что он любил давать, особенно тем, кто, имея положение для поддержания, не обладал необходимыми средствами, без их вины. Он давал им земли, рабов, упряжных животных, стада, все принадлежности для обработки и возделывания земель; ибо такие дары натурой казались ему полезнее и разумнее, чем золото или серебро. Если же он оказывал денежную помощь, то только в виде займа. Он учредил банк, где все нуждающиеся в деньгах могли получить их под умеренные проценты. В некоторых случаях он давал деньги и вовсе без процентов, но с условием, что сумма будет использована для приобретения земли, с доходов от которой ему вернут аванс. Если он поступал так, то не из скупости, а чтобы предотвратить лень, оживить и подстегнуть трудолюбие. Он умел быть щедрым и великолепным, когда того требовали обстоятельства. Часто он строил прекрасные дома, чтобы тут же подарить их. Он предупреждал желания тех, кого сдерживала робость. «Почему вы ничего у меня не просите? – говорил он им. – Неужели вы предпочитаете тайно жаловаться, чем быть мне обязанными?» Но он хотел, чтобы его щедроты были разумно распределены, полезны тем, кто их получает, и достойны государя, который их дарует. Считая себя распорядителем, а не владельцем доходов государства, он не позволял себе тратить их на свои удовольствия или удовольствия приближенных – [сок и кровь провинций].
Такая упорядоченная щедрость не истощала казну: Александр даже сумел, раздавая много, облегчить народу бремя налогов настолько, что тот, кто при Гелиогабале платил десять золотых, при его преемнике вносил лишь треть золотого – разница в тридцать раз. Он был далек от ужесточения фискальных законов, которые при римских императорах стали источником притеснений. Напротив, он смягчил их гуманными законами. Он понимал, как важно наполнять казну, и уделял этому большое внимание, но не ценой мягкости и справедливости. И хотя он глубоко уважал свою мать, однако, поскольку та, при всех своих достоинствах, была слаба к деньгам и неразборчива в способах их добывания, он не раз выказывал ей негодование за творимые несправедливости. Хорошо бы, если б он сумел их предотвратить! Финансисты не имели у него никакого веса. Наместников в провинциях он называл «необходимым злом». Если они злоупотребляли властью, он карал их строго; если вели себя разумно – оказывал умеренное уважение, но никогда не оставлял на должности дольше года.
Мудрая экономия, необходимая и государям, и частным лицам, регулировала расходы Александра; простота этого императора заставляет краснеть за роскошь, затопившую и развратившую даже средние сословия в наше время. Его стол был скромен, а обслуживание – по неизменным и умеренным правилам. Хлеб, вино, мясо – все имело свою цену. Дичь, которую ему поставляли, он делил с друзьями, особенно с теми, кто не мог добыть ее сам. Богатым он ничего не посылал. Даже торжественные обеды, которые он по обычаю давал знати, не были для него поводом отступать от скромного воздержания. Разница была лишь в количестве, а не в качестве блюд. Впрочем, он не любил многолюдных пиров, легко превращающихся в беспорядок; он называл их «едой в театре или цирке». Гораздо больше ему нравилось общество ученых и добродетельных мужей, в беседах с которыми, как он говорил, он находил и удовольствие, и пищу для ума.
Он никогда не пользовался золотой посудой. Его серебро не превышало двухсот фунтов весом – около трехсот марок по нашему весу. Если в особых случаях его не хватало, он брал взаймы.
Его дом, экипажи, гардероб – все было устроено так же скромно, как и его стол. Он держал лишь необходимое число слуг, чтобы государство не кормило бездельников. Низшие должности во дворце – лакеи, повара, пекари и т. п. – занимали только рабы. Из уважения к свободным он не ставил их на должности, считавшиеся у римлян унизительными. Его рабы всегда носили одежду своего звания, и он не позволял им украшать ее. Те, кто прислуживал за столом на самых пышных празднествах, не имели на себе ни золота. Даже солдаты, сопровождавшие его в торжественных процессиях, не блистали ни золотом, ни шелком. Их одежда была приличной, но без роскоши. «Величие императора, – говорил он, – держится на добродетели, а не на показном богатстве».
Сам он никогда не носил полностью шелковых тканей и редко использовал даже частично шелк – тогда столь драгоценный. Само собой, он строго соблюдал приличие своего сана, придерживаясь римской одежды и избегая чужеземных украшений; в Риме и Италии он никогда не надевал военного облачения, довольствуясь тогой – символом скромности и мира. Но удивительно, что у него не было собственной тоги с пурпурной каймой и вышитыми пальмами, и, будучи консулом, он брал одну из тех, что хранились в Капитолии, как делали частные лица, становившиеся консулами или преторами.
Гелиогабал украшал драгоценностями даже обувь. Подобная безумная роскошь была чужда вкусу и принципам Александра. Он пошел дальше: продал драгоценности короны, заявив, что такие украшения неприличны мужчинам, а женщины должны ограничиваться тем, что считается необходимым. В этом он был так строг, что, когда иностранный посол подарил его жене две жемчужины необычайной красоты и величины, он сначала хотел их продать, а не найдя покупателя, посвятил Венере, сделав из них серьги для ее статуи.
Так нравы императора и придворных дам стали живым укором, оказавшим благотворное влияние. Первые сенаторы брали пример с Александра, а дамы – с императрицы.
В том, что я здесь с похвалой описал, некоторые, возможно, найдут повод для критики. Может показаться, что этот государь впадал в крайности бережливости, а то, что я называю простотой и скромностью, отдает скупостью. Но важно помнить, что ему приходилось нести огромные расходы на войско: мало было платить жалованье – нужно было завоевывать их расположение щедрыми дарами. Римские солдаты, привыкшие к лести императоров, стали наглыми, буйными и мятежными, и их можно было успокоить только золотом. Для них Александр не устанавливал правило давать полезные вещи натурой – они бы этим не удовлетворились. Он вынужден был одаривать их золотом и серебром без счета. И все же ему не удалось полностью предотвратить их мятежи; усмирив несколько с трудом и риском, он в конце концов пал их жертвой. Поскольку, с одной стороны, обстоятельства вынуждали его много тратить, а с другой – он твердо решил не угнетать народ и даже облегчить его бремя, только экономия приходила ему на помощь. Основанная на таких принципах, она заслуживает всяческих похвал. Он гордился ею и делал все для ее поддержания, о чем свидетельствует проведенная им денежная реформа.
С древнейших времен у римлян был только один вид золотой монеты, которую я для удобства назову экю [écu]. Эта золотая монета весила> два с половиной денария и равнялась двадцати пяти серебряным денариям, то есть двенадцати ливрам и десяти су. Гелиогабал, любивший роскошь, приказал чеканить двойные, четверные экю, а также монеты в десять, пятьдесят и даже сто экю золотом. В результате, когда император делал подарки лично, ему часто приходилось превышать разумную меру: там, где хватило бы десяти золотых монет, он вынужден был давать на сумму в сто.
Это злоупотребление не ускользнуло от бдительности Александра. Он запретил и изъял из обращения все эти монеты чрезмерного веса, повелев считать их просто слитками. Он не ограничился возвратом к прежней скромной мере: по его приказу стали чеканить золотые пол-экю и трети экю, что позволяло ему соразмерять свои дары с обстоятельствами и лицами.
Хотя он был весьма набожен, как я позже отмечу, его приношения в храмы вовсе не отличались щедростью. Никогда – золота, всего пять-шесть ливров серебра – таковы были дары, которые он посвящал богам. Он часто и охотно повторял полустих Персия: In sancto quid facit aurum? (Что делает золото в святилище?)
Еще строже он соблюдал экономию в наградах тем, чье искусство служило лишь удовольствию. Известно, как безумно римляне увлекались игрой актеров, особенно пантомимов. Они не жалели ничего для их вознаграждения, и часто самые богатые разорялись, осыпая их щедрыми дарами. Александр любил зрелища и часто их посещал, но ценил увеселявших его лишь по заслугам. Он говорил, что их надо кормить, как хозяин кормит рабов, а не обогащать. Никогда он не дарил им золотой или серебряной посуды. Лишь скромную сумму деньгами могли они от него ожидать. Он даже отобрал у них драгоценные одежды, пожалованные Гелиогабалом.
Распространено мнение, что бережливость либо порождает, либо доказывает узость ума. Пример Александра опровергает этот предрассудок. Будучи столь экономным, как я описал, он был способен на возвышенные замыслы, и его правление основывалось на величайших принципах.
Он никогда не смотрел на должности как на чины для раздачи, но как на служение. Чтобы их получить, нужно было заслужить его уважение и уважение общества. Он даже считал, что те, кто избегает почестей, достойны их более всего, и что на места следует ставить людей, которые боятся должностей, а не домогаются их. Он высоко ценил обычай, уже тогда существовавший в христианской церкви, – публично объявлять имена тех, кто должен быть посвящен в сан, чтобы, если против них есть какие-либо обвинения, их можно было проверить. Александр подражал этому методу и заранее объявлял имена тех, кого намеревался назначить правителями провинций. Однако он не желал возбуждать против них зависть и злобу. Он требовал, чтобы обвинения были серьезными и доказанными, иначе доносчики наказывались за клевету.
Еще одним его принципом было то, что каждый должен знать свое дело. Поэтому на высшие должности он назначал лишь тех, кто мог исполнять их самостоятельно, не нуждаясь в руководстве, а только в помощи советников.
Правители провинций, избранные с такой тщательностью, не могли не пользоваться уважением. Сам император, как я уже отмечал, высоко их ценил. Никогда он не назначал преемника, не сказав уходящему: Республика благодарит вас – и не наградив его щедро, чтобы он мог жить согласно своему положению.
Александр не хотел, чтобы управление государственными делами обогащало тех, кому он их доверял, но и не считал, что оно должно быть для них обременительным. Испокон веков проконсулы и пропреторы содержались за счет республики. Август установил для этого определенную сумму. Александр предпочел снабжать их дом серебром, экипажами, прислугой – все в скромных размерах, с условием, что по возвращении они отдадут упряжных животных и рабов, а остальное оставят себе, если вели себя хорошо, или заплатят вчетверо, если их управление было небезупречным.
Тот же дух справедливости побудил его освободить их от обязанности содержать своих советников. Пескенний Нигер уже высказывал эту мысль. Александр воплотил ее, назначив жалование советникам проконсулов и пропреторов в провинциях.
Консулат сохранил от своего прежнего величия лишь пустой блеск и необходимость огромных расходов. Александр сократил расходы, без сомнения, для того, чтобы сделать эту должность доступной для заслуг, даже мало обеспеченных материально, – должность, которая всё ещё считалась вершиной почестей.
Его заботливое внимание распространялось на все части государства, и он издал очень много законов, подробности которых, к сожалению, нам мало известны. Однако мы знаем, что он не ограничился их принятием, но строго следил за их исполнением и сам их соблюдал – доказательство твёрдого и рассудительного ума. Мы также не можем сомневаться в их мудрости, учитывая зрелость, с которой они обсуждались перед тем, как он решался их утвердить. Они предлагались в совете из двадцати или даже пятидесяти сенаторов, сведущих в праве и знающих принципы управления. Им давали время на размышление, чтобы взвесить преимущества и недостатки. Затем они высказывали свои мнения, и записывались как сами мнения, так и доводы, на которых они основывались. Утверждённый указ становился результатом этих обсуждений.
Это всё, что мы можем сказать по этому вопросу, который должен был бы быть гораздо богаче. Лампридий приводит лишь несколько полицейских постановлений, едва заслуживающих упоминания. Александр учредил для четырнадцати кварталов города четырнадцать инспекторов, все консульского ранга, которые должны были составлять совет префекта Рима и судить вместе с ним все дела, поступавшие в его трибунал. Он распределил все ремёсла и профессии по различным корпорациям, назначив им синдиков и определённых судей. У него также была мысль различать сословия по качеству одежды. Его целью, без сомнения, было обуздать роскошь, которая стирает все различия между состояниями. Но Ульпиан и Павел, которым он сообщил свой план, указали на опасность мятежей, если в таком большом городе, как Рим, при малейшем намёке на ссору одежда каждого станет для других как сигнал к объединению; и император уступил их доводам. Сенека свидетельствует, что ранее в сенате предлагали отмечать различие между рабами и свободными по одежде, но мудрейшие сочли нецелесообразным слишком явно показывать рабам их численное превосходство над свободными.
Такой добродетельный государь, как Александр, не мог не чтить добродетель. Мы видели, как он защищал и вознаграждал её в живых; он также уважал её в тех, кого уже не было, и слава великих людей прошлых веков была ему дорога и ценна. Он собрал на площади Траяна статуи обожествлённых императоров и знаменитых римских полководцев, которые были разбросаны по разным кварталам города, и украсил их надписями, содержавшими описание их подвигов и похвалу их добродетелям. В своём дворце он устроил две капеллы, где хранились главные предметы его почитания, разделённые на два класса: одна – для добродетели, другая – для талантов. В первой он поместил хороших правителей, среди которых дал место Александру Македонскому, а также мудрецов, чьи учения стали благом для человечества: Авраама, Орфея, Аполлония Тианского и, наконец, Иисуса Христа – странное собрание, но показывающее, насколько этот государь был склонен почитать добродетель везде, где он её находил. Вторая капелла была посвящена героям военного дела и литературы: Ахиллу, Цицерону, Вергилию, которого он называл Платоном поэтов, и другим знаменитым именам. Каждый день он приносил жертвы в этих капеллах, и именно с этого религиозного акта начинался его день, остальную часть которого он делил между государственными делами и необходимым отдыхом.
Большую часть утра он проводил в работе с министрами, вставая даже до рассвета, если того требовали обстоятельства, и занимаясь этим несколько часов подряд без малейших признаков усталости или дурного настроения. Всегда спокойное выражение лица и неизменная ровность характера облегчали труд как для него самого, так и для других. Затем он уделял время чтению и физическим упражнениям – борьбе, бегу или игре в мяч; принимал ванну, редко обедал, обычно ограничиваясь молоком и хлебом для поддержания сил, а после полудня снова принимался за работу: слушал чтение писем, правил их собственноручно и подписывал. Человечность этого доброго государя проявлялась в том, что он позволял своим секретарям садиться, если они уставали стоять.
Только исполнив все эти обязанности, он принимал придворных. Часто он посещал зрелища, к которым имел определённую склонность. Во дворце у него было весьма невинное развлечение: он устроил большой птичник с разнообразными птицами – куропатками, фазанами, утками, павлинами, голубями. Это маленькое общество доставляло ему зрелище, которое его развлекало. Трудно представить, чтобы государь развлекался с меньшими затратами. Однако Александр не хотел, чтобы эти расходы ложились на казну: птенцов из его птичника продавали на рынке, чтобы покрывать затраты на их содержание.
Я уже говорил о скромности и умеренности его трапез, главной приправой к которым было чтение или беседа с учёными мужами, приглашёнными разделить с ним трапезу. Никогда он не допускал, чтобы во время ужина играли комедии, как это было в обычае у богатых римлян. Если ему хотелось какого-нибудь увеселения, он устраивал бои щенков с поросятами или петухов с куропатками, либо ему приносили маленьких птиц, которые порхали вокруг стола в зале. Очаровательная простота! – что бы ни думали об этом поклонники роскоши. Ум, совершенно расслабленный такими незначительными удовольствиями, становится способнее к труду; и если подобные забавы кажутся недостойными и детскими, то пусть тогда упрекнут в мелкости ума Сципиона и Лелия, собиравших ракушки на морском берегу [5].
Из сказанного мною можно заметить, что Александр любил науки и тех, кто их культивировал, – склонность, вполне согласующаяся с любовью к добродетели. Он сам был весьма образован, хотя, как я уже отмечал, говорил по-гречески лучше, чем по-латыни. Он писал стихи, но на темы, достойные такого государя, как он. Подобно тому как Ахилл воспевал на лире славу героев, Александр излагал стихами жизни добрых и мудрых императоров. Он знал геометрию, музыку, играл на инструментах, но всегда сохраняя достоинство своего сана. Жаль только, что к этим полезным и приятным знаниям он добавил пустые и обманчивые искусства, связанные с гаданиями, астрологией, мнимым знанием авгуров и гаруспиков. Такова была суеверность его времени. Часть дня он регулярно посвящал чтению и, руководствуясь вкусом к серьёзному и основательному, выбирал книги, содержавшие наставления в нравах и управлении, такие как сочинения Платона и Цицерона о государстве и трактат последнего «Об обязанностях». Иногда он развлекался и поэтами. Лампридий особенно упоминает Горация, который может нравиться всякому умному читателю, и Серена Саммоника, которого Александр, вероятно, любил как современника и автора, которого он знал лично. Он часто слушал ораторов и поэтов, когда те декламировали свои произведения, особенно если они прославляли добрых государей прошлого, великих людей древнего Рима или Александра Великого, к которому он питал особое почтение. Знаменитые адвокаты также возбуждали его любопытство, и когда они, доработав свои речи, читали их в собраниях как образцы красноречия, император охотно присоединялся к слушателям.
Это не только в торжественных действиях проявлял он свою благосклонность к ученым. Он любил, как я уже заметил, приглашать их к своему столу, беседовать с ними, и в этих беседах он играл свою роль очень хорошо, обладая талантом приятно рассказывать и вносить в свои речи много оживления и любезности. Он любил ученых и, что странно, боялся их. Он смотрел на них как на судей своей репутации, которой он был очень ревнив; и из опасения, чтобы они не запятнали ее ложными красками, он желал, чтобы они узнавали от него самого все, что им предстояло написать о нем, без ущерба, однако, для правды.
Будучи внимательным к успехам литературы и всякого знания, он назначил пенсии риторам, грамматикам, врачам, механикам, архитекторам и даже гаруспикам и астрологам, о которых он был лучшего мнения, чем они того заслуживали. Он учредил школы по всем этим искусствам и своими щедротами дал возможность профессорам принимать в них бедных детей, обнаруживавших счастливые способности. Он назначил также вознаграждения адвокатам в провинциальных городах, но с условием, чтобы они защищали бедных безвозмездно.
Эта картина поведения и правления Александра не только должна внушать к нему большое уважение, но даже может удивлять. Удивительная особенность, что государь, вступивший на престол ранее четырнадцати лет и не проживший двадцати семи, представляет собой образец, с которым немногие государи, даже в зрелом возрасте, могут сравниться. Лампид, ища причину этого рода явления, приписывает ее прежде всего заботливому вниманию Мамеи, к которой молодой император всегда питал крайнюю почтительность, а затем советам добрых и мудрых друзей, которыми он был всегда окружен. «Друзья Александра, – говорит этот историк, – были люди, достойные уважения за чистоту своих нравов, которые не были ни злонамеренны, ни воры, ни мятежники, ни обманщики, ни склонны соединяться для дурных замыслов, ни враги добрых, ни преданы разврату, ни жестоки, ни способны насмехаться над своим государем и выставлять его на посмешище, обманывая его; честные, неподкупные, умеренные, благочестивые, искренно преданные своему государю и не ставившие ничего дороже его славы, они не торговали своим влиянием; они не знали ни хитрости, ни лжи; они представляли ему истину о каждом предмете с прямотою, на которую никакой личный интерес не мог повлиять».
Такие друзья – великая помощь и великое счастье для государя. Но напрасно он нашел бы их под рукою, если бы не имел ни проницательности, чтобы открыть их, ни любви к добродетели, чтобы привязать их к себе. Итак, к причинам, указанным Лампидом, прибавим, как главную, прекрасный характер Александра, который дал ему возможность воспользоваться мудрыми уроками своей матери и советами своих наставников. Он был совращен льстецами при вступлении на престол и позволил себе предубеждение против тех, кто искренно любил его славу, нераздельную с благом государства; но это уклонение было непродолжительно: молодой государь скоро возвратился на путь долга, и твердость его ума, доброта сердца удержали его на нем навсегда.
На такой прекрасной жизни замечают некоторые пятна, но в малом числе и сами по себе неважные. Главный упрек, который делают Александру, касается чрезмерной почтительности, которую он питал к своей матери, государыне высокого мужества, но в высшей степени властолюбивой и корыстной. Утверждали, что он скрывал и даже поощрял хищничества Мамеи: это, без сомнения, заслуживает порицания, хотя и не совсем извинительно в государе, который всем был обязан своей матери и находил в ней столько великих качеств, что не мог отказать ей в своем уважении во многих отношениях, как и в почтении и признательности.
Геродиан передает факт, который, если он справедлив, не допускает никакого оправдания. Он говорит, что Мамея, выдав за своего сына жену знатного рода, стала ревновать к привязанности, которую молодой император питал к достойной его супруге; что она не могла вынести, чтобы ее невестка разделяла с ней почести верховного сана, и, желая пользоваться ими одна, она удалила ее от двора; что тесть императора, негодуя на обиду, нанесенную его дочери, и на всевозможные оскорбления, которые он сам терпел, бежал в лагерь преторианцев, где, восхваляя бесконечно Александра, он в самых сильных выражениях жаловался на несправедливости Мамеи; что это стоило ему жизни; что Мамея велела его убить и сослала свою невестку в Африку. Тот же писатель прибавляет, что Александр остался простым зрителем сцены, которая должна была так живо его интересовать; что страх перед матерью заградил ему уста и что он с глупым терпением перенес то, что самые священные права обязывали его предотвратить.
Геродиан – единственный автор этого факта [6]. Лампид, следуя Дексиппу, писателю почти современному, рассказывает это совсем иначе. По его словам, тесть Александра, по имени Маркиан, осыпанный почестями своим зятем, замыслил честолюбивые планы и пытался отнять у Александра верховную власть и жизнь. Когда его преступление было обнаружено, он понес за него наказание, а его дочь была отпущена. Этот рассказ, который не обвиняет ни Мамею в ужасном насилии, ни ее сына в презренной малодушии, мне кажется, тем более заслуживает предпочтения, что Геродиан справедливо подозрителен в дурном, что он говорит об Александре. Он является, не знаю по какому побуждению, явным врагом славы этого молодого императора; он везде представляет его робким, низким, как ребенка, который глупо позволяет собой управлять. Если бы этот писатель обнаруживал возвышенность в образе мыслей, рассудительность, дух исследования и критики, его свидетельство имело бы большой вес; но я не нахожу у него другого достоинства, кроме изящества, часто стиль декламатора и очень мало точности в его рассказах.
Второй недостаток, который приписывают Александру, – это любопытство и подозрительность. Этот упрек, кажется, не без основания. У этого государя были надежные люди, которые наблюдали за всем, что происходило в Риме, и доносили ему. Он хотел, чтобы поручение, с которым они были облечены, было известно только ему, опасаясь для них соблазна подарков и денег, против которого, как он думал, никто не устоит. Но, с другой стороны, какая опасность ошибок в этих тайных донесениях, где доносчик один выслушивается, где он никогда не сталкивается с тем, кого обвиняет, где ему так легко примешать свои предубеждения и страсти и передать их в душу государя, который видит и слышит только его глазами и ушами? Если эта махинация навлекла на Александра только упрек в любопытстве, то это доброта его сердца помешала самым печальным последствиям. Но сама по себе вещь, без сомнения, есть орудие тирании.
Мы полагали, что сможем очистить его от подозрений в скупости. Возможно, он не так уж защищен и от подозрений в тщеславии. Его робкое внимание к людям литературы свидетельствует о большой слабости к славе. Также лишь нелепым тщеславием можно объяснить стыд, который он испытывал из-за того, что его считали сирийцем, и прихоть, которая побудила его приписать себе римское происхождение и составить генеалогическое древо, возводящее его по прямой линии к Марцеллам [7]. Безусловно, римскому императору было бы выгодно быть римлянином по рождению. Но, не будучи таковым, Александр должен был думать лишь о том, чтобы искупить этот недостаток своими добродетелями. Отрицать происхождение, известное всему миру, сочинять ложную родословную – это уловки, которые следует оставить мелким умам.
Вот основные черты, по которым можно составить представление о характере Александра. Прежде чем перейти к тому, что касается войны, которую он вел против персов, и войны против германцев, в которой он погиб, я изложу здесь немногочисленные факты, которые история предоставляет нам о первых годах его правления, и добавлю к этому, чтобы завершить картину, сведения о его поведении по отношению к военным.
В первые годы Александр пользовался миром за границами империи, если не считать нескольких незначительных волнений среди варваров у границ. Лампридий упоминает о победах, одержанных в Мавритании Тингитанской Фурием Цельсом, в Иллирии – Варием Макрином, союзником императора, в Армении – Юнием Пальматом. Это все, что мы знаем об этих событиях, которые, вероятно, не были особенно значительными.
Преторианцы доставляли Александру больше хлопот в описываемое мной время, чем иностранные враги. Эта непокорная и наглая милиция не могла терпеть строгости принца, ревностно соблюдавшего дисциплину и порядок. Ульпиан, чьим советам они приписывали все, что им не нравилось в поведении императора, стал жертвой ярости этих мятежных солдат.
Ульпиан, полное имя которого – Домиций Ульпиан, занимал первое место среди друзей Александра. Уроженец Тира, он при Севере был асессором и учеником великого Папиниана; в общении с таким учителем он почерпнул как глубокие познания в праве, так и принципы безупречной честности. Я уже говорил, что его достоинства побудили избрать его для обучения и руководства в детстве Александра, тогда еще цезаря, и что эти же достоинства стали причиной его удаления, навлекши на него ненависть Гелиогабала. Александр, став императором, вернул его к себе, желал видеть в нем наставника и опекуна и полностью доверял ему, даже до такой степени, что вызывал беспокойство и ревность у своей матери, которая, ревниво оберегая свою верховную власть, сначала опасалась Ульпиана как соперника. Тот пользовался своим положением с такой осмотрительностью, что развеял подозрения Мамеи; и она, легко успокоившись, первой стала хвалить мудрость выбора своего сына. Александр доверял Ульпиану самые важные должности. Он сделал его своим государственным секретарем, дал ему в коллеги и почти в надзиратели префектам претория Флавию и Хресту. Тех стеснял такой надсмотрщик, и они подстрекали солдат к мятежу, чтобы избавиться от него. Но их злой умысел обернулся против них самих. Император предупредил их, казнил, и Ульпиан стал единственным префектом претория [8]. Тогда все сосредоточилось в его руках, и его можно было считать вторым лицом в государстве. Именно ему Александр поручал подготовку всех дел, которые должны были быть ему доложены, и их представление. Я уже говорил, что этот верный министр был единственным, с кем император совещался наедине. Если кто-то просил у принца частной аудиенции, Ульпиан присутствовал при этом как третий. Он был другом на все часы. Александр звал его и для отдыха, и для работы, и ни с кем другим он не обедал так часто и охотно.
Но вся благосклонность императора не смогла защитить его министра от необузданной распущенности преторианцев. Ульпиан всегда был мишенью их мятежей, и не раз Александр спасал ему жизнь, лишь становясь перед ним и прикрывая его своей пурпурной мантией. Наконец, когда разразился последний шторм, Ульпиан тщетно искал убежища во дворце. Усилия Александра и Мамеи защитить его оказались бесполезны, и он был убит на глазах у императора и его матери. Этот трагический случай, по сообщению г-на де Тиллемона, произошел в 228 году от Р. Х., что соответствует шестому и седьмому году правления Александра.
Ульпиан, несомненно, заслуживал лучшей участи. Его хвалили без оговорок и исключений все язычники. Христиане упрекают его за ненависть к ним, которую он довел до того, что, чтобы бороться со склонностью своего государя покровительствовать им, собрал все указы, изданные предыдущими императорами против них. Пожалеем об этом ослеплении, в котором его поддерживала даже любовь к законам, которые он так глубоко изучал.
Ярость преторианцев разжигалась успехом их преступных предприятий. Они ополчились на Диона, возвращавшегося из управления Верхней Паннонией, где ему удалось поставить войска на место и заставить их уважать власть командования. Преторианцы боялись, что этот пример может иметь последствия для них, и нагло потребовали голову Диона. Император, вместо того чтобы их слушать, удостоил Диона второго консульства, в котором сам пожелал быть его коллегой, и обязался покрыть все расходы, связанные с этой должностью. Такая твердость заслуживает похвалы; но Александр не выдержал ее. Он опасался, что преторианцы, видя того, кого они ненавидели, облеченного знаками высшего достоинства империи, могут разразиться мятежом, который он не сможет остановить, и посоветовал Диону провести время своего консульства вне Рима. Дион повиновался, отправился в Кампанию к императору, провел с ним несколько дней, без страха показываясь солдатам гвардии; после чего, страдая от подагры, решил удалиться в Вифинию, свою родную страну, чтобы провести там остаток своих дней, вполне довольный тем, что счастливые обстоятельства, как Гектор у Гомера [9], вырвали его из середины шума, стрел и мечей, убийств и резни.
Смерть Ульпиана, опасность, которой подвергался Дион, несомненно, доказывают слабость правительства Александра в отношении войск. Это также видно из робкой политики, которой придерживался этот принц, наказывая Эспагафа, главного виновника убийства Ульпиана. Он удалил его из Рима и Италии под предлогом назначения командовать в Египте, а оттуда велел доставить на Крит, чтобы там казнить.
Еще один факт, который не дает благоприятного представления о твердости Александра по отношению к преторианцам, – это яростный мятеж, вспыхнувший между ними и народом и длившийся три дня с непрерывными кровавыми стычками, в которых с обеих сторон погибло много людей. Нигде не сказано, что ни принц, ни Ульпиан, который еще жил и был префектом претория, хоть как-то способствовали успокоению этого страшного движения. Преторианцы, оказавшись в худшем положении, начали поджигать дома в городе, и этот страх заставил народ согласиться на их требования.
Тем не менее, несомненно, что Александру вовсе не недоставало мужества, чтобы обуздывать дерзость военных; и Лампридий приводит подробные факты, исключающие любые сомнения на этот счет. Когда войска были в походе, он не терпел, чтобы ни один солдат или офицер отлучался от знамени. Если кто-то отлучался, чтобы грабить деревни или замки по пути, он наказывал их либо палками, либо розгами, либо штрафом, в зависимости от положения виновных; или, наконец, если они были слишком высокого ранга, чтобы подвергаться таким наказаниям, он строго выговаривал им, говоря: «Хотели бы вы, чтобы с вашими землями поступали так, как вы поступаете с чужими?» Он уволил солдата, причинившего значительный ущерб одной старухе, и отдал его ей в рабство, чтобы виновный, по профессии колесник, возместил своим трудом причиненный ей вред. Товарищи столь сурово наказанного солдата роптали; но император стоял на своем и заставил их бояться и уважать его власть.
Наиболее яркий пример его суровой твердости касается целого легиона, который он распустил, как некогда поступил Цезарь.
Александр, находясь в Антиохии в то время, когда готовился к войне с персами, узнал, что заразное пребывание в этом сладострастном городе развращает нравы его солдат. Он приказал схватить и бросить в тюрьму некоторых из тех, кто особенно отличился в распутстве. Легион, в котором служили эти солдаты, пришел в сильное волнение и требовал их освобождения мятежными криками. Александр взошел на трибуну, велел привести закованных узников и обратился к бунтовщикам со следующими словами:
«Товарищи – и я все еще хочу называть вас этим именем, ибо полагаю, что вы осуждаете поведение тех, кто навлек на себя мой гнев, – вы должны знать, что именно дисциплина наших предков сохраняет славу и могущество республики. Без этой опоры империя и имя римское неминуемо погибнут. Нет, я не потерплю, чтобы под моим командованием возобновились те же беспорядки, что царили при том нечистом чудовище, которому я наследовал. Римские солдаты, ваши товарищи, мои сослуживцы, предаются баням, пьянству, разврату с женщинами – словом, живут, как самые изнеженные и развращенные из греков. И я должен терпеть такое своеволие? И не покарать их за это?»
При этих словах легион поднял шумный ропот.
«Уймите эти крики, – сказал Александр. – Они уместны в бою, против врага, но не против вашего императора. Ваши наставники, конечно, учили вас направлять их против сарматов, германцев и персов, а не против того, кто кормит и одевает вас на деньги, собранные с провинций. Уймите этот яростный рев, если не хотите, чтобы я разжаловал вас и одним словом низвел до положения простых горожан. Хотя я сомневаюсь, достойны ли вы даже звания римских граждан, раз презираете священнейшие законы римской дисциплины».
Но мятежники, вместо того чтобы успокоиться, зароптали еще громче и даже начали угрожать оружием. Тогда Александр заговорил с еще большей суровостью:
«Свою храбрость, если она у вас есть, доказывайте врагу. Что до меня, то я не боюсь ваших угроз: убив меня, вы убьете лишь одного человека, но республика, вечно сущая, сенат и народ римский непременно отомстят за меня».
Ничто не могло усмирить бунтовщиков, и их крики лишь усилились. Тогда Александр принял решение:
«Уходите, – сказал он, – отныне вы не солдаты, а простые горожане. Сложите оружие».
Его повеление было исполнено. Даже те, кто упорно сопротивлялся наказанию своих товарищей, покорно приняли собственную участь. Они сложили оружие и военные плащи и вместо возвращения в лагерь рассеялись по постоялым дворам. Более того, вскоре они стали униженно умолять о восстановлении в звании. Но Александр оставался непреклонен тридцать дней. Лишь по истечении этого срока он вернул им оружие и прежний статус, однако их трибуны, допустившие разложение в рядах легиона и потворствовавшие мятежу, поплатились головами. Этот распущенный и вновь восстановленный легион впоследствии проявил исключительную преданность Александру и отличился в войне с персами.
Приведенные мною факты, особенно последний, служат ярким доказательством твердости и величия духа, которые можно назвать героическими. Как же согласовать их с ранее упомянутыми проявлениями слабости? Ни то, ни другое отрицать невозможно. Дион свидетельствует о том, что видел сам и что касалось его лично. Лампридий вряд ли мог выдумать столь подробно изложенные факты. Остается лишь одно объяснение: нужно различать периоды. В первые годы юности Александр еще не обладал той личной властью, которая укрепляет и возвышает авторитет государя, а войска, привыкшие диктовать условия своим императорам, еще некоторое время сохраняли прежнюю распущенность. Но когда молодой принц, перешагнув двадцатилетний рубеж, смог раскрыть свои таланты и действовать решительно, он восстановил свои права, сломил солдатскую спесь и завоевал уважение тем вернее, что к твердости добавлял мягкость, располагавшую к нему сердца.
Его главной заботой в отношении войск было обеспечение их всем необходимым. Он часто говорил: «Солдат не боится начальников, только если он одет, накормлен и имеет немного денег в кошельке». Для Александра это было первостепенной задачей, и он следил за ее исполнением с такой строгостью, что если офицеры присваивали себе часть солдатского жалованья, их ждала смертная казнь.
К этой справедливости он добавлял проявления доброты. Он облегчал тяготы службы, предоставляя в походах мулов и верблюдов для перевозки части снаряжения. Если солдаты заболевали, он навещал их в палатках, а в случае серьезной болезни размещал в хороших домах, приказывая ухаживать за ними, не жалея средств, и брал все расходы на себя. Свою отеческую заботу он сопровождал ласковыми словами, говоря, «что печется о солдатах больше, чем о себе, ибо от них зависит спасение республики».
Императоры всегда считали своим долгом обеспечить военным достойную и удобную старость. Александр усовершенствовал эту систему, стремясь сделать ее более полезной как для государства, так и для отдельных лиц. Он раздавал отслужившим офицерам и солдатам пограничные земли, соседствующие с варварами, снабжал их скотом и всем необходимым для хозяйства, считая и опасным, и неприличным оставлять границы империи пустынными и необработанными. Эти пожалования навечно закреплялись за военным сословием, дабы они никогда не переходили в руки тех, кто не занимался этим благородным ремеслом, и могли наследоваться детьми только при условии их службы в войсках. Многие считают это установление Александра истоком и образцом феодальной системы, где основной обязанностью была военная служба.
Из всего вышесказанного следует, что с тех пор, как Александр стал править самостоятельно и смог применять на практике свои умственные способности и мужество, ни один государь не заслуживал в большей мере ни страха, ни любви своих солдат; что, следовательно, слабость управления в первые годы его правления следует отнести на счет его юного возраста, который еще не позволял ему задавать тон в делах; и наконец, что если бы римские войска в то время поддавались дисциплине, он восстановил бы ее, и его правление было бы столь же счастливым и спокойным, сколь мудрым и добродетельным.
Непреклонная непокорность военных стала причиной того, что этот добрый и великий государь почти не знал покоя. Дион упоминает о мятеже месопотамских легионов, которые убили своего командира Флавия Гераклеона. В других исторических источниках говорится о нескольких претендентах на престол, которые восстали против Александра. Я уже приводил пример Овиния Камилла. Зосим и «Эпитоме» Виктора называют Урана, Антонина и Таурина, надевших пурпур. Все эти мятежники имели сторонников среди солдат; и хотя их попытки не увенчались успехом, они тем не менее свидетельствуют о невероятной легкости, с которой войска поднимали мятежи и составляли заговоры против своего государя: так что нет ничего удивительного в том, что он в конце концов пал от их рук.
Но прежде он вел войну против персов; затем он приготовился напасть на германские племена. Именно об этих событиях я теперь должен рассказать.
Примечания:
[1] М. де Тильмон, ст. 13, предполагает, что Александр позволял называть себя сыном великого Антонина, то есть Каракаллы. Но даже если бы такое наименование встречалось на древних памятниках, это не было бы доказательством того, что император его одобрял. Его можно отнести на счет создателей этих памятников, которые ошибочно думали таким образом ему угодить.
[2] Феопомп, царь Спарты, дал своей жене ответ, весьма схожий по смыслу, относительно установления эфоров, на которое он согласился. (См. «Древнюю историю» Роллена, т. II, стр. 22).
[3] Лампридий не называет императора, по приказу которого был казнен Овиний, но очевидно, что он не мог иметь в виду Александра.
[4] Слова, которые использует Александр, заимствованы из первой речи против Катилины (§2): Hic tamen vivit. Vivit! imo etiam in senatum venit. («А между тем он жив. Жив! Более того, даже в сенат является»).
[5] См. «Римскую историю», т. VII, стр. 228.
[6] Я не учитываю Зонару, который, возможно, лишь пересказывал Геродиана.
[7] В тексте Лампридия упоминается имя Метеллов, но Казабон предпочитает чтение «Марцеллы». Действительно, Александр в эпитоме Виктора назван Марцеллом, а его отца звали Маркиан – имя, более близкое к Марцеллу, чем к Метеллу.
[8] Ксифилин и Зонара, сокращавшие Диона, излагают события иначе и приписывают Ульпиану убийство двух префектов претория с целью занять их место. Ради чести этого великого юриста я, как и М. де Тильмон, предпочел следовать Зосиму, который также имел перед собой текст Диона и, возможно, лучше уловил его смысл.
[9] Это Дион относит к себе следующие два стиха Гомера:
Eκτορα δ ἐκ βελέων ὕπαγε Ζεὺς ἔκ τε κονίης,
ἔκ τ ἀνδροκτασίης ἔκ θ αἵματος ἔκ τε κυδοιμοῦ.
(«Гектора же Зевс от стрел и праха удалил,
от резни, от крови и смятения боя»).
(Илиада, XI, 163—164).
До сих пор мы наблюдали частые войны римлян с парфянами. Эти две соперничающие империи, с тех пор как столкнулись в неудачном походе Красса, не переставали смотреть друг на друга с ревнивым опасением. Часто в оружии, всегда в тревоге и взаимном недоверии, они балансировали в своего рода равновесии; и хотя парфяне вынуждены были уступать Риму первенство в чести, они сохраняли независимость и не подчинялись игу этой державы, которая поглотила все прочие царства известного мира. Траян нанес им удар и отнял обширные земли: он поколебал их монархию до самых оснований и, возможно, завершил бы завоевание, превратив Парфянскую империю в римскую провинцию, если бы не был остановлен болезнью и смертью. После него среди римских императоров не нашлось воина, подобного ему, способного продолжить начатое им дело. Равновесие между двумя империями восстановилось; победы Луция Вера и Севера сдерживали парфян, но не ставили их под угрозу. Я не говорю о войне Каракаллы, безрассудно начатой и позорно для Рима завершенной. Таким образом, парфяне были спокойны со стороны римлян и сохраняли за собой титул непобедимых, когда внутренняя революция полностью изменила их положение и стерла их с мировой сцены.
Чтобы избежать двусмысленности, следует различать парфянский народ и Парфянскую империю, которая включала восемнадцать царств или крупных провинций. Народ исчез, как я уже сказал, и вернулся во тьму, из которой его некогда вывел Аршак. До Аршака о парфянах почти не упоминается; с эпохи, о которой я собираюсь говорить, история их больше не знает. Но основанная ими империя сохранилась, претерпев лишь ту перемену, что перешла от одного народа к другому. Вот немногое, что нам известно об этом великом событии.
Артабан, последний царь парфян, взошел на престол лишь после гражданской войны против своего брата, оспаривавшего у него власть. Можно предположить, что эта междоусобица, хотя и завершившаяся в его пользу, ослабила его могущество, и это дало персам возможность поднять восстание и добиться успеха.
Мы узнаем от Страбона [1], что персы при Парфянской империи составляли отдельное государство и имели собственного царя. Несмотря на свое унижение, они не забывали славу великого Кира и долгую череду царей, которых их народ дал Азии; и наконец нашелся человек, который решил возродить их древнее величие.
Его звали Артаксеркс, и, если верить Агафию, он был авантюристом, сыном солдата по имени Сасана и жены сапожника Пабека. Последний, будучи искусным в астрологии и узнав таким образом, что сын Сасана станет знаменитым человеком, сам отдал свою жену этому солдату. Этот рассказ весьма похож на сказку. Я не отрицаю, что отца Артаксеркса звали Сасана, что, кажется, подтверждается авторитетом Абульфараджа, который общим именем Сасанидов обозначает всех правителей Персии от Артаксеркса, о котором мы говорим, до вторжения преемников Магомета. Но прочие обстоятельства рождения этого персидского героя отдают чудесным, доведенным до крайней непристойности. Дион также говорит об Артаксерксе как о человеке неизвестного происхождения. Геродиан называет его царем персов, и я придерживаюсь этого мнения.
Артаксеркс поднял своих соплеменников и подданных-персов против Артабана, разбил этого царя в трех битвах, убил его и был признан царем всей империи, в которой до тех пор господствовали парфяне. Г-н де Тиллемон, вслед за отцом Петау, относит эту революцию к 226 году от Р. Х., 4—5 году правления Александра Севера. Таким образом, империя Аршакидов, основанная в 502 году от основания Рима и прекратившая существование в 977 году, просуществовала четыреста семьдесят пять лет.
Смена парфянского владычества персидским не изменила положения римлян. Эта империя оставалась их врагом и даже принесла им еще большие бедствия под властью новых правителей. Едва Артаксеркс подчинил себе все, что подчинялось Артабану, как направил свои честолюбивые замыслы дальше и начал готовиться к войне с римлянами. Он перешел Тигр и осадил Атру, которую хотел сделать своим опорным пунктом в Месопотамии. Здесь его постигла та же участь, что Траяна и Севера, и он вынужден был снять осаду. Эта неудача, по-видимому, воодушевила тех, кто не любил новую власть, и ему пришлось вести войну в Мидии, Парфии и Армении, куда бежали сыновья Артабана. В последней стране он не добился успеха, но, вероятно, не потерпел там большого урона, поскольку сразу возобновил планы войны против римлян. Он сделал большие приготовления, угрожал Месопотамии и Сирии и даже заявлял претензии на всю Малую Азию до Эгейского моря, утверждая, что эти земли были завоеваны Киром и управлялись под властью преемников этого великого царя до Дария Кодомана персидскими сатрапами; следовательно, они являлись владениями Персидской империи, которую он возродил и намеревался восстановить в ее прежних правах.
Эти известия, достигшие Рима, напугали Александра, если верить Геродиану. Воспитанный в мире, привыкший к роскоши Рима, этот юный принц, по словам историка, с болью и страхом смотрел на беспорядки, тяготы и опасности столь далекой войны против столь могущественного врага. Такими красками этот историк, как я уже говорил, всегда изображает Александра. Лампридий дает о нем совершенно иное представление и даже приписывает ему славу великого полководца, и свидетельство этого писателя кажется мне здесь предпочтительнее. В самом деле, если бы Александр был робок, зачем он возглавил свои армии? А что касается упрека в его якобы пристрастии к городским удовольствиям, то он опровергается всем поведением этого юного императора, более склонного к строгости, чем к роскоши и любви к наслаждениям.
Правда, у него не было безудержной страсти к войне, и он делал все возможное, чтобы ее избежать; в этом можно видеть лишь его мудрость. Он отправил к Артаксерксу послов с поручением напомнить ему, что он не должен из-за пустых надежд разжигать войну, которая потрясет весь мир; что обе империи достаточно велики, чтобы оставаться в своих границах. Послам даже было приказано напомнить ему о победах, которые Траян, Луций Вер и Север одержали над парфянами и которые служили залогом тех, что римляне могли ожидать, если бы он осмелился напасть на них.
Персидский царь не внял этим представлениям. Гордый и самонадеянный по характеру, к тому же упоенный своими успехами, он ответил на речи Александра лишь действительными враждебными действиями. Он вторгся в Месопотамию, опустошил страну, захватил большую добычу, атаковал лагеря легионов, охранявших переправы через реки; и всеми этими успехами он был обязан менее своей храбрости и отваге, чем плохой дисциплине римских солдат, из которых одни вовсе не желали защищаться, а другие оказались даже настолько вероломными, что перешли под его знамена. Георгий Синкелл сообщает, что в этом походе персидский царь осадил Нисибис и продвинулся с опустошениями вплоть до Каппадокии.
Александр, видя, что нет никакой надежды сохранить мир, решил вести войну так, как подобает римскому императору. Он ставил себе образцом не менее чем знаменитого завоевателя, чье имя носил. Не доверяя сирийским легионам, всегда изнеженным мягкостью и удовольствиями климата, он счел необходимым взять с собой не только преторианцев, но и часть европейских легионов. Он набрал новые войска по всей империи. Он соединил македонский порядок с римским, сформировав фалангу из шести легионов и создав два корпуса ветеранов, одних назвав хризаспидами, а других – аргираспидами [2]. Наконец, будучи убежден, что присутствие государя – мощный стимул для войск, он решил лично возглавить армию.
Когда время выступления приблизилось, он собрал солдат, находившихся в Риме и его окрестностях, чтобы объявить им свое решение и призвать их к доблести в войне, на которую он их вел. Речь, которую Геродиан вкладывает в его уста в этом случае, больше отдает изяществом робкого софиста, чем благородной отвагой воина и полководца. Я не буду здесь ничего из нее цитировать и ограничусь тем, что скажу: Александр использовал более действенный способ ободрить солдат – щедро одарив их. Затем он явился в сенат, которому также сообщил о своем намерении и объявил день своего отъезда. Этот отъезд, по-видимому, следует отнести к 232 году от Р. Х. Александру было тогда около двадцати четырех лет, и он вступал в одиннадцатый год своего правления.
Перед отъездом он поднялся на Капитолий и принес там жертвы, предписанные обычаем; после этого он покинул город в сопровождении всего сената и всего народа, которые из-за любви к столь доброму государю, видели его удаляющимся от них и проливали обильные слезы. Александр, по словам Геродиана, тоже не мог сдержать своих слез и часто оборачивался к городу. Эти слезы нисколько не недостойны великого сердца, если они были вызваны не слабостью, а, как справедливее полагать, чувствительностью к любви, которую проявлял к нему его народ.
Он направился через Иллирию, откуда должен был взять часть войск, обычно там расквартированных. Его маршрут был распланирован за два месяца до этого и объявлен в张贴ленных в Риме и других необходимых местах公告ах. «В такой-то день, в такой-то час, – гласило объявление, – я выйду из города и отправлюсь ночевать в таком-то месте». Все пункты, через которые он должен был проходить, где должны были предоставляться привалы, все его остановки были указаны, и этот план был выполнен неукоснительно. Он не хотел, чтобы его офицеры спекулировали на его прохождении через те или иные места; с ним все знали, чего держаться.
Я уже говорил, с какой строгостью он следил за дисциплиной на марше. Каждый оставался на своем месте; солдаты были скромны и сдержанны, офицеры любезны и учтивы; так что можно было подумать, что это не армия проходит, а процессия сенаторов. Поэтому жители провинций осыпали Александра благословениями. Даже войска, которые он так строго держал в повиновении, любили своего молодого императора, как брата, как сына, как отца, потому что он, как я уже отмечал, тщательно заботился, чтобы им ни в чем не было недостатка. Солдаты были хорошо накормлены, хорошо одеты, имели хорошее отопление, блестящее оружие, прекрасных лошадей с богатой сбруей: ничего не могло быть великолепнее римской армии, ничего не могло быть лучше дисциплинировано. Александр был приветлив со всеми; он не выделялся ни роскошью, ни изысканными яствами. Когда он ел, его палатка была полностью открыта, и шатры подняты, чтобы солдаты могли видеть скромность его стола.
Так он прибыл в Антиохию; и желая окончательно обеспечить себе моральное превосходство, а также возлагая большие надежды на свое присутствие на месте, которое уже заставило Артаксеркса отступить от Нисибиса, он отправил к нему второе посольство, призывая его умерить свои обширные замыслы и сохранить мир. Персидский царь, по-видимому, расценил эти повторные попытки предотвратить войну как доказательство страха и слабости; и, становясь все более непримиримым, он выбрал для передачи своего ответа римскому императору четыреста персидских вельмож, которые явились великолепно одетыми, вооруженными луками, верхом на прекрасных конях, и их глава объявил Александру, что великий царь Артаксеркс приказывает римлянам и их предводителю уступить ему Сирию и все земли между Киликийским морем, Эгейским морем и Понтом Эвксинским, как принадлежавшие к древним владениям персов. Если верить Геродиану, Александр нарушил право народов в отношении этих персидских послов, хотя и не дошел до того, чтобы лишить их жизни; но он приказал их арестовать, отобрал все привезенные ими богатства и сослал их в разные селения Фригии. Этот писатель настолько лишен здравого смысла, что чуть ли не хвалит умеренность Александра за то, что он не проявил большей суровости к посланникам, которые, в конце концов, лишь выполняли приказы своих государей. Такой плохой судья событий заслуживает мало доверия как свидетель. Г-н де Тильмон склонен отрицать этот факт, и мы вслед за ним.
Александр, видя, что Артаксеркс совершенно решился на войну, приготовился вести ее энергично. Его несколько задержали волнения мятежа или даже восстания, вспыхнувшие среди египетских и сирийских войск. Возможно, часть того, что мы рассказали о тех смельчаках, которые домогались императорской власти, следует отнести к этому времени. Волнения не зашли далеко и были легко и быстро подавлены наказанием виновных. Я уже говорил о бунте одного легиона, который он был вынужден распустить, но который умолил его восстановить. Александр, наконец свободный от других забот, думал только о том, чтобы составить хороший план кампании против Артаксеркса.
У него было правилом советоваться со знатоками в каждом деле. Так, когда речь шла о войне, он выслушивал мнения старых воинов, искушенных в военном деле и обладавших, помимо приобретенного опыта, знанием истории, чтобы они могли руководствоваться примерами прошлого в своих решениях. Именно с таким советом Александр разработал очень продуманный план кампании.
Поскольку у него была прекрасная армия, столь же многочисленная, как и бодрая и блистательная, было решено разделить ее на три корпуса, чтобы атаковать Персидскую империю с трех разных направлений. Одна часть должна была пройти через союзную Армению, чтобы проникнуть в Мидию. Второй корпус был предназначен для движения на юг, к местам слияния Евфрата и Тигра: это был путь в Сузиану [3] и собственно Персию. Сам император с главными силами намеревался идти посередине, через Месопотамию, и таким образом перенести войну в центр владений своего врага. Наконец, был назначен пункт сбора, где три армии должны были соединиться.
Этот план был хорошо задуман, чтобы поставить Артаксеркса в затруднительное положение, умножить его опасности, заставить его либо разделить свои войска и тем ослабить их, либо оставить без защиты часть своих владений, отданную на разграбление римлянам. Но исполнение, если верить Геродиану, не соответствовало замыслу; и виной тому был Александр, который, удерживаемый собственной робостью или советами неуместно встревоженной и дрожащей матери, не привел в движение армию, которой командовал лично. Корпус, отправленный в Персию, сначала имел некоторый успех; но Артаксеркс, собрав все свои силы, чтобы разгромить его, уничтожил его почти полностью, так что почти ни один человек не спасся. Корпус, двинувшийся в сторону Армении, добился успеха и вошел в Мидию; но, получив известие о только что описанной катастрофе, он был отозван в плохое время года и в значительной части погиб от голода, усталости и лишений во время долгого отступления через горную страну. Таким образом, Александр, продвинувшийся лишь до равнин Месопотамии, вернулся в Антиохию, покрытый позором и бесчестьем, больной и ненавидимый солдатами, которые справедливо возлагали на него ответственность за все эти несчастья и чей гнев он смог укротить лишь щедрыми денежными раздачами.
Трудно поверить, что столь подробный рассказ может быть ложным; однако последующие события ему не соответствуют, ибо, по свидетельству самого Геродиана, Артаксеркс оставался в бездействии в следующую кампанию, и только четыре года спустя персы возобновили войну. Правда, историк пытается объяснить это бездействие победителей, говоря, что они все же понесли большие потери, потому что римляне храбро защищались и убили много их людей. Он добавляет, что цари этих стран не содержали регулярных войск и что, когда они хотели начать кампанию, они созывали своих подданных, которые собирались вокруг них, принося каждый необходимые припасы, часто в сопровождении своих жен, образуя скорее беспорядочную толпу, чем армию. Когда кампания заканчивалась, они расходились и возвращались по домам, унося в качестве единственной награды за свои труды то, что смогли захватить у врага. Все это правда, но не объясняет, как Артаксеркс, который до войны планировал захватить все земли вплоть до Эгейского моря, став победителем, оставался спокойным в своих владениях. Поэтому мы предпочитаем следовать Лампридию, чей рассказ полностью противоречит рассказу Геродиана.
По свидетельству латинского автора, Александр дал сражение Артаксерксу, у которого было семьсот слонов, тысяча колесниц, вооруженных косами, и сто двадцать тысяч всадников. Известно, что парфяне и сменившие их персы сражались только верхом. В этом сражении молодой император проявил себя и как полководец, и как воин. Он был повсюду, бросался в самые опасные места, воодушевлял войска и речами, и личным примером. В итоге он одержал славную победу, обогатившую его армию и заставившую Артаксеркса забыть свои хвастливые угрозы, – более того, он счел себя счастливым, что его враг, вызванный на Запад волнениями варваров на Рейне и Дунае, не смог воспользоваться своими успехами. Римляне захватили множество пленных, которых Артаксеркс с большой заботой выкупил, чтобы не говорили, будто персы стали рабами в чужой стране, – это считалось невыносимым позором для нации.
Александр, вынужденный вернуться на Запад, позаботился укрепить границы Сирии и Месопотамии так, чтобы им не грозили нападения парфян; и, покрытый славой – как внешней, благодаря победе над врагами, так и внутренней, благодаря строгой дисциплине, которую он поддерживал в своей армии, – он поспешно вернулся в Рим. По прибытии он, по обычаю древних римских полководцев, отчитался перед сенатом о своих подвигах. Его речь, извлеченная из сенатских архивов, приведена у Лампридия; и поскольку она очень кратка, я полагаю возможным привести ее здесь.
«Отцы сенаторы, мы победили персов. Я не буду распространяться на эту тему; мне достаточно сообщить вам, каковы были силы наших врагов. У них было семьсот слонов: двести убито; мы захватили триста; восемнадцать из них мы привели с собой. Из тысячи серпоносных колесниц мы взяли двести, но не стал везти их сюда, ибо это было бы сомнительным доказательством нашей победы, ведь такие колесницы легко изготовить. Мы обратили в бегство армию в сто двадцать тысяч всадников; мы убили десять тысяч катафрактов, чьи доспехи пошли на вооружение наших воинов. Мы взяли множество пленных и продали их. (Они еще не были выкуплены Артаксерксом.) Мы вернули Месопотамию, которую наш недостойный предшественник не удосужился защитить. Мы обратили в бегство Артаксеркса, которого Восток именует Великим царем и который достоин этого имени своей мощью: он отступил в свое царство в полном беспорядке; и места, где некогда наши пленные знамена проносили в триумфе, увидели, как этот гордый царь бежит, оставляя свои собственные знамена в наших руках. Вот, отцы сенаторы, правдивый рассказ о наших успехах против персов. Длинные речи излишни, когда факты говорят сами за себя. Наши солдаты возвращаются богатыми и довольными; победа заставила их забыть труды и опасности, которых она им стоила. Вам же надлежит вознести благодарность богам, дабы мы не казались неблагодарными за милости небес».
Эта простая и энергичная речь была встречена сенатскими кликами. «Ты по праву заслуживаешь, – восклицали, – имена Парфянского и Персидского. Твои победы подлинны, и именно дисциплинированием своих войск ты сделал их способными побеждать врагов». Так любили превозносить подвиги Александра, попутно унижая некоторых его предшественников, которые часто приписывали себе ложные победы и, потворствуя солдатам, презираемые врагами, умели внушать страх лишь сенату и честным людям.
Александр триумфовал над персами; и эта церемония была менее пышной из-за принесенных вражеских трофеев, чем из-за рвения и любви, которые выказали ему сенат и народ. После того как он принес на Капитолии обычные жертвы, он спустился на площадь, взошел на ораторскую трибуну и произнес перед собравшимся народом несколько слов:
«Римляне, мы победили персов; мы возвращаем наших солдат, обогащенных добычей; мы обещаем вам раздачу денег; завтра мы устроим цирковые игры в честь нашей победы».
Затем он пешком вернулся во дворец, сопровождаемый своей триумфальной колесницей, запряженной четырьмя слонами. Толпа мужчин, женщин и детей, окружавшая его, была так велика, что он с трудом продвигался вперед. Ему потребовалось четыре часа, чтобы добраться до дворца. Воздух оглашался радостными криками, и беспрестанно повторялись слова, идущие от сердца: **«Рим счастлив, ибо видит Александра живым и победоносным».
На следующий день Александр устроил обещанные цирковые игры и дополнил их театральными представлениями. Он также сдержал слово относительно раздачи денег и, более того, по случаю этого торжества увеличил число мальчиков и девочек, содержавшихся и воспитывавшихся за государственный счет. Он назвал учрежденных им детей «мамеями» и «мамеянками» – в честь своей матери, имя которой было почетнее, чем имя Фаустины, которой Антонины посвящали подобные учреждения.
Триумф Александра приходится на 234 год от Р. Х. и датирован Лампридием 25 сентября.
Александр не остался надолго в Риме после своего триумфа и поспешил выступить против германцев, которые, перейдя Рейн, опустошали всю Галлию. [Примечание: Стоит отметить, что берега этой реки уже не защищались так, как в начале монархии Цезарей. При Августе и вплоть до восстания Виттеллий против Гальбы, как известно, римляне содержали там восемь легионов. Точную дату изменений установить невозможно. Однако к описываемому времени они сочли нужным переместить основные силы к Дунаю с одной стороны и к Евфрату с соседними регионами – с другой. На Рейне же оставались лишь три легиона: два в Верхней и один в Нижней Германии. Видимо, они полагали, что с этой стороны им меньше угрожает опасность. События показали, что они ошибались.]
Отъезд Александра на войну с германцами был украшен теми же проявлениями нежности и сожаления со стороны сената и народа, что и два года назад, когда он отправлялся на Восток. Он выехал в сопровождении матери, которая не покидала его, и повел с собой крупные военные силы в регион, который сам по себе не был достаточно обеспечен. Особое внимание он уделил привлечению легких войск: мавров, привыкших метать дротики, осроенов и парфянских дезертиров, владевших луком. Он знал, что германцы сражаются стойко и в таком бою часто противостояли римским легионам, зато приходили в смятение, сталкиваясь с врагами, которые окружали их и атаковали издали, не подставляясь под удары. По прибытии в Галлию он попытался склонить варваров к миру.
Александр уже не застал германцев в Галлии: они, несомненно, отступили, узнав о его приближении. Готовый как к миру, так и к войне, император с одной стороны построил на Рейне понтонный мост для вторжения во вражеские земли, а с другой – отправил к варварам послов для переговоров, если те окажутся к ним склонны. Согласно Геродиану, он хотел купить мир деньгами, избегая рисков войны. Однако этому автору не стоит доверять ни в данном обвинении Александра, ни в упреке, будто тот терял время на пустые забавы, предаваясь удовольствиям и гоняя колесницы. [Примечание: Не могло быть и речи о потере времени, поскольку Александр покинул Рим осенью и был убит до начала следующей весны. Непристойное увлечение гонками на колесницах вряд ли могло нравиться этому государю, строго соблюдавшему приличия.]
Похоже, Александр провел зиму близ Рейна, занимаясь дисциплиной галльских легионов, привыкших к своеволию. Эти строптивые войска сопротивлялись реформам императора, впадая в мятежные настроения. Можно предположить, однако, что они в итоге подчинились бы, как ранее сирийские, если бы их не подстрекал к бунту честолюбец, который, поднявшись из низов до звания генерала, все еще не насытился и жаждал убить государя, чтобы захватить власть.
Максимин, убивший Александра и занявший его место, родился во фракийской деревушке близ варваров, сам будучи сыном варваров: отец – гот, мать – аланка. Поначалу он не скрывал своего происхождения, но, достигнув высот, попытался это изменить – слишком поздно. В юности он был пастухом, уже тогда проявляя храбрость в схватках с разбойниками. Возглавляя отряды крестьян и пастухов, он разгромил несколько банд. С возрастом он стал исполином: рост в восемь с половиной футов, пропорциональная толщина. Его сила была столь же легендарна: он один тянул телегу, ломал коню ногу кулаком, дробил камни и ломал деревья. Его сравнивали с Милоном Кротонским, Геркулесом и Антеем. Как и они, он был обжорой и пьяницей: амфора вина (около 28 пинт) и 40 фунтов мяса – его обычная порция. Его физическая мощь сочеталась с грубостью, особенно при отсутствии образования. Он презирал людей, был жесток и высокомерен до свирепости, но обладал воинскими доблестями и, как говорят, любовью к справедливости – кроме случаев, где она мешала его интересам.
Такой человек был рожден для войны. Еще юношей он поступил в кавалерию, привлекши внимание Севера, тогдашнего императора, во время игр в честь дня рождения его сына Геты. Это были подобия турниров, где победители получали браслеты, ожерелья и серебряные перевязи. Максимин, едва говоривший по-латыни, с дерзостью попросил у Севера разрешения участвовать. Тот, пораженный его статью и ростом, велел ему сразиться с рабами, а не солдатами, дабы не унизить воинское звание. Максимин одолел шестнадцать человек подряд, за что получил награды (худшие, чем солдатские) и был зачислен в легион. Три дня спустя Север, заметив его необузданные движения, приказал обучить его римской тактике. Максимин, польщенный вниманием, подошел к императору. Тот, желая проверить его выносливость, пустил коня в галоп, но Максимин бежал рядом, не отставая. Уставший Север спросил: «Чего ты хочешь, юный фракиец? Не хочешь ли побороться?» Максимин принял вызов и победил семерых солдат. Восхищенный император наградил его золотым ожерельем и зачислил в гвардию. Так начался его путь.
Он преуспевал, вызывая любовь начальников и восхищение товарищей, получая от императора все, что хотел. Однако лишь при Каракалле он стал центурионом. После убийства Каракаллы, ненавидя убийцу сына Севера, он отказался служить при Макрине, вернулся на родину, купил землю и торговал с готами и аланами, своими сородичами.
Эта тихая темнота не соответствовала его наклонностям. Когда он увидел на троне Гелиогабала, который называл себя сыном Каракаллы, он пришел предложить ему свои услуги, прося его питать к нему те же чувства, которые питал к нему его дед Север. Это чудовище бесчестия принял Максимина с теми грязными речами, которые были ему обычны; и чуть было отвращение и негодование, которые почувствовал этот гордый воин, не заставили его вернуться в свою страну. Те, кто заботился о репутации Гелиогабала, удержали Максимина. Они боялись, что недовольство офицера, чья слава гремела среди войск и которого они обычно называли Ахиллом или Аяксом, не повредит принцу в их глазах. Максимин позволил себя уговорить и принял должность трибуна; но он не служил, пока длилось правление Гелиогабала: он никогда не являлся ко двору; и, то ссылаясь на дела, то на болезнь, всегда держался в стороне.
Возвышение Александра к империи вернуло Максимина на службу и ко двору. Новый император, явный ценитель заслуг, оказал ему самый любезный прием. Он даже поздравил себя в полном сенате с важным приобретением, которое он сделал в лице этого храброго офицера, и дал ему командование легионом из новобранцев, сопровождая назначение такими бесконечно лестными словами:
«Мой дорогой Максимин, я не дал вам в управление старых солдат, потому что боялся, что вы не сможете исправить в них пороки, которые под командованием других пустили слишком глубокие корни. Вам будет легче сформировать новых солдат по образцу ваших нравов, вашей храбрости, вашего усердия в работе. Обучайте их так, чтобы вы один доставили мне множество Максиминов».
Он полностью оправдал доверие, которое оказал ему император. Он прилагал неутомимое старание к обучению своего легиона. Каждые пять дней он заставлял солдат делать упражнения. Он сам осматривал их мечи, копья, панцири, шлемы, щиты, одним словом, все их оружие; он проверял все части их обмундирования вплоть до обуви. Он проявлял отеческую заботу об их нуждах, но без ущерба для строгости в требовании исполнения долга. Некоторые трибуны, его товарищи, которые считали, что привилегия более высокого звания – это давать себе больше отдыха, находили очень странным, что он утруждает себя такими тяжкими заботами, когда он мог бы достичь самых высоких военных чинов.
«Это не мой образ мыслей, – ответил он. – Чем выше я буду, тем больше я буду работать».
Слова, вполне достойные похвалы, если бы их основой не было честолюбие.
Он упражнялся в борьбе со своими солдатами и, всегда столь же сильный, как в первой молодости, опрокидывал на землю пятерых, шестерых, семерых в одном бою. Один трибун, завистливый к его славе, к тому же крепкий телом, гордый своей храбростью, сказал ему однажды:
«Невелика слава для старшего офицера – побеждать своих солдат».
«Хотите, – ответил Максимин, – помериться со мной силами?»
Другой, приняв вызов и выступив вперед для борьбы, был опрокинут навзничь первым же ударом кулака, который Максимин нанес ему в середину тела.
«Пусть теперь выступит другой, – холодно сказал он, – но пусть это будет трибун».
Он неизменно пользовался уважением в течение всего правления Александра. Он был столько же образцом для своих солдат, сколько их командиром, и его примеры учили еще лучше, чем его наставления и приказы. Император, который очень ценил его и нисколько не подозревал его, счел поэтому полезным для своей службы и для службы республики дать ему одно из первых мест в армии, которую он вел против германцев, и поручить его дисциплине все новые войска, большая часть которых происходила из Паннонии.
Для солдата, достигшего успеха, бывшего пастухом по происхождению, это был достаточно большой путь. Максимин так не считал: он вознес свое честолюбие до трона и обратил против своего благодетеля власть и величие, которыми был ему обязан. Он начал с того, что привязал к себе солдат; и так как они уже давно высоко его ценили, ему не составило труда перевести их от уважения к привязанности с помощью ласк, подарков и почестей, которые он им расточал. Затем он внушил им презрение к молодости императора, двадцати девяти лет, управляемого женщиной. Он распустил среди них слух, совершенно неправдоподобный, но тем не менее нашедший веру; он убедил их, что Мамея уговаривает своего сына оставить войну с германцами и вести их в Сирию, ее родную страну, где ее тщеславие было более удовлетворено демонстрацией ее величия; наконец, долгое правление этого столь юного принца было еще одним доводом, который он использовал среди войск и который произвел на них сильное впечатление. Они получали дань с каждой смены [императора]; не было императора, который, взойдя на трон, не делал бы им щедрого подношения. Александр заплатил им; но тринадцать лет прошло с тех пор, как они получили его: им больше нечего было ждать от него; напротив, долгая жизнь, которую он мог себе обещать, отодвигала далеко их алчные надежды, тогда как перемена сразу сулила им обильную жатву. Этот недостойный интерес взял верх в их умах над долгом, над присягой, над привязанностью, которую заслуживал столь любезный принц, как Александр: и вот от каких пружин зависели судьба и жизнь римского императора.
Успех был таким, какого желал Максимин. Он сумел убить Александра и занять его место. Это почти все, что мы знаем достоверно о столь ужасном и важном событии. Рассказ Геродиана и рассказ Лампридия не согласуются между собой. Согласно первому, Максимин велел провозгласить себя Августом еще при жизни Александра и послал солдат убить его. Юный и несчастный император, покинутый всеми, остался как добыча, отданная убийцам. Этот способ изложения событий не кажется правдоподобным г-ну де Тилемону, который справедливо полагает, что невозможно, чтобы такой принц, как Александр, атакованный в середине своей армии, не нашел защитников. Легче поверить, что он был застигнут убийцами, посланными тайно, и это следует из повествования Лампридия.
Александр [Север], ожидая, когда время года позволит начать кампанию, находился близ Майнца с небольшим войском, в местечке под названием Сицилия. После простого и скромного обеда, как он обычно делал, он отдыхал в полдень, и большая часть его стражи также спала. Убийцы, подосланные Максимином, воспользовались этим моментом небрежности; они без труда проникли в плохо охраняемую палатку императора, набросились на него и убили, сопровождая свое ужасное злодеяние оскорбительными ругательствами по поводу глупости юного принца и скупости его матери. Мамея также была убита теми же убийцами. Это печальное и ужасное событие датируется г-ном де Тиллемоном 19 марта 235 года от Рождества Христова. Александру, когда он погиб, было всего двадцать шесть лет и несколько месяцев, и он правил тринадцать полных лет.
Он всегда презирал смерть. Его непоколебимая твердость против мятежных выступлений солдат служит тому доказательством, по словам Лампридия; более того, согласно этому историку, Александр однажды высказался на этот счет с поистине героическим величием духа. Астролог, которого он по слабости своей консультировал, предсказал ему, что он погибнет от меча варвара. Вместо того чтобы испугаться этого предсказания, молодой принц воспринял его с радостью, полагая, что это означает, что он будет убит в бою. Он заметил, что все великие и знаменитые люди редко умирали естественной смертью. Он привел в пример Помпея, Демосфена, Цицерона и даже Александра Македонского, которого, по его мнению, несомненно отравили; и сравнивая эти насильственные, но лишенные славы смерти с той, которую он ожидал в сражении, он считал, как пишет Лампридий, что его судьба сравнима с участью богов.
Если эти факты верны (а я не вижу причин в них сомневаться), то мы с трудом поверим Геродиану, который пишет, что Александр при виде убийц дрожал и почти падал в обморок, бросился в объятия матери, как бы ища у нее защиты, и одновременно упрекал ее в том, что она стала причиной его несчастья – слова не только слабые и трусливые, но и противоречащие сыновней почтительности, в которой его упрекали лишь за излишнюю строгость.
Гибель Александра вызвала всеобщую скорбь. Войска, не участвовавшие в заговоре, включая даже те, что испытали на себе его суровость, и особенно легион, распущенный им в Сирии и восстановленный лишь после долгих мольб, выразили свое негодование мгновенной местью и тут же убили убийц своего принца. В Риме и провинциях, где его мягкое и справедливое правление сделало его бесконечно любимым, его оплакивали горько. Его обожествили; в Галлии ему воздвигли кенотаф; его тело, доставленное в столицу, было удостоено величайших почестей и помещено в великолепную гробницу; ему и его матери учредили культ и празднества, которые соблюдались еще во времена Лампридия.
Беспорядки, последовавшие за смертью Александра, заставили многих сожалеть о нем. С этой роковой даты до Диоклетиана, то есть в течение пятидесяти лет, насчитывается более пятидесяти римских императоров или правителей, принимавших этот титул. Они не всегда сменяли друг друга; их правления пересекались, империя распадалась почти на столько частей, сколько было провинций. Бесконечные гражданские войны, постоянные вторжения варваров, которым внутренние раздоры открывали все пути; императоры, назначаемые войсками в суматохе, свергаемые и убиваемые после столь краткого правления, что его границы часто были узки – вот в какое бедствие впала величайшая и прекраснейшая империя в истории из-за своеволия военных, амбиций их командиров и отсутствия четких принципов власти и престолонаследия. Первые признаки этого мы увидим в истории правления Максимина, после того как я расскажу о некоторых фактах, которые мне еще осталось упомянуть об Александре.
Я уже отмечал, что он благоволил христианам и почитал Иисуса Христа в своей домашней часовне. Говорят также, что он хотел воздвигнуть ему публичный храм, но это не подтверждено. Напротив, кажется, что, хотя он ценил моральные устои христианства, он не одобрял его богослужений, и это проявилось даже в ситуации, когда он их защищал. Когда христиане спорили с римскими виноторговцами за владение местом своих собраний, император отдал его первым, сказав, что лучше уж это место будет посвящено почитанию божества, каким бы образом это ни происходило, чем станет кабаком. Эти слова не говорят о большом уважении к христианской религии. Таким образом, Александр, ценивший добродетель, любил ее в христианах, но не стоит преувеличивать его благосклонность к ним.
Впрочем, если в только что приведенном эпизоде речь шла о христианской церкви, как вполне можно предположить, то это древнейшее свидетельство о здании, публично посвященном богослужениям нашей святой религии и признанном таковым язычниками.
Юриспруденция процветала при предыдущих императорах, особенно со времен Севера, который и сам был сведущ в праве. Знаменитый Папиниан, последний друг и союзник Севера, воспитал множество учеников, среди которых наиболее известны Ульпиан, о котором я уже говорил подробно, и Павел, сменивший Ульпиана на посту префекта претория. Модестин, ученик Ульпиана, был в расцвете сил при Александре и дожил до времен Гордиана. Его называют последним оракулом юриспруденции, потому что он завершает плеяду ученых правоведов, чьи решения приобрели силу закона и составляют лучшую часть римского права. Таким образом, с гибелью Александра юриспруденция погибла или, по крайней мере, пришла в упадок – единственная из благородных наук, пережившая крушение остальных, исчезнувших гораздо раньше. Законы плохо уживаются с оружием, и там, где сила решает все, авторитет мудрецов исчезает.
Когда я говорю, что другие области знаний пришли в упадок, я не утверждаю, что в те времена не было писателей в разных жанрах. Я и сам назвал некоторых, но среди них нет выдающихся: всем им не хватало вкуса, и те, кого стоит упомянуть при Александре, не опровергают этого мнения.
Марий Максим, знатный человек, дважды консул и префект Рима, составил историю императоров, которую цитируют авторы «Истории Августов». Их ссылки, начинающиеся с Траяна и заканчивающиеся Александром, позволяют предположить, что Марий Максим жил при этом последнем императоре и не писал о более поздних временах. То, что они о нем сообщают, не вызывает к нему особого уважения; Вописк, один из них, прямо называет его многословным писателем, смешивавшим вымысел с историей. Судя по тому, что, по словам Аммиана Марцеллина, его любили люди, презиравшие и ненавидевшие всякую ученость и читавшие только Ювенала и Мария Максима, можно заключить, что он наполнял свои сочинения непристойными подробностями, и в этом заключалась его заслуга в глазах тех, кто презирал доброе и прекрасное.
Дион – писатель совсем иного масштаба, и мы слишком ему обязаны, чтобы с удовольствием говорить о нем плохо. Благодаря ему у нас есть наиболее связное и последовательное историческое повествование после Тацита, и было бы несправедливо сравнивать его с путаными и сбивчивыми авторами «Истории Августов». Однако он далеко не равен великим историкам.
Он был родом из Никеи в Вифинии, сын Апрониана, который в разное время управлял Киликией и Далмацией. При Коммоде он прибыл в Рим и прославился там как оратор. Пройдя через все низшие должности, он достиг консульства, вероятно, при Септимии Севере. Александр назначил его своим коллегой во второе консульство, как мы уже отмечали. В промежутке между двумя консульствами он управлял различными провинциями. Таким образом, благодаря своему положению и занимаемым должностям, он, несомненно, имел возможность писать историю своего времени, если бы обладал талантами, необходимыми для этого предприятия: то есть мудрым недоверием, чтобы избежать предвзятости, здравой критикой для точного анализа фактов, а также возвышенностью ума и чувств, чтобы судить о них. Но надо признать, что эти качества у него почти не проявляются. Он был одним из тех легких умов, способных писать много, потому что у них нет представления о прекрасном и совершенном, которое всегда требует усилий.
О характере его ума можно судить по тому, как он сам описывает причину, побудившую его взяться за историю. Он сочинил небольшой труд о снах и предзнаменованиях, предвещавших Северу императорскую власть, и отправил эту смесь лести и суеверия самому Северу, который был очень доволен и выразил автору благодарность в длинном и вежливом письме. Дион получил это письмо вечером, а следующей ночью ему якобы явилось во сне божество или гений, повелевающее ему писать историю. Он повиновался и начал с правления Коммода, описывая то, что видел сам. Первый опыт его исторического труда был хорошо принят, успех вдохновил его, и он задумал создать полную историю Рима – от прибытия Энея в Италию до своего времени. Десять лет он собирал материалы для этого обширного труда и двенадцать – писал. Этот срок не слишком велик, учитывая отвлечения, связанные с его должностями. Когда у него было время, он удалялся в Кампанию, чтобы работать вдали от городской суеты. Он довел свое повествование до восьмого года правления Александра, когда стал консулом вместе с этим принцепсом, а затем получил от него разрешение вернуться на родину, чтобы спокойно прожить остаток дней.
Его труд состоял из восьмидесяти книг, но первые тридцать четыре и часть тридцать пятой утрачены; сохранившаяся часть начинается с событий после победы Лукулла над объединенными силами Митридата и Тиграна. Следующие двадцать пять книг дошли до нас, хотя последние шесть из них (с пятьдесят пятой, начинающейся со смерти Друза, пасынка Августа, до шестидесятой, завершающей правление Клавдия) представляют собой явные сокращения, но изложенные последовательно и составляющие целое. Последние двадцать книг утрачены, за исключением фрагментов, сохраненных Ксифилином, племянником константинопольского патриарха того же имени, жившим в XI веке и составившим довольно доброе сокращение Диона, распределенное по императорам – от Помпея до Александра Севера. Также сохранились некоторые выдержки, отдельные фрагменты, опубликованные в разное время Фульвием Урсином и Анри де Валуа. Несколько лет назад было объявлено о находке, реставрации и приведении в порядок первых двадцати одной книги истории Диона. Но эта мнимая находка, опубликованная в Неаполе в 1747 году, при ближайшем рассмотрении оказалась компиляцией из первых четырех жизней знаменитых римлян Плутарха с выдержками из Зонары. Впрочем, не первые части труда Диона следует считать наиболее ценными. У нас достаточно сведений о ранней истории Рима, но тот, кому посчастливилось бы обнаружить последние книги этого историка, особенно начиная с Веспасиана, заполнил бы значительный пробел и оказал бы большую услугу литературе.
Диона справедливо упрекали за несправедливость по отношению к самым достойным людям древности – Цицерону, Бруту и Сенеке. Будучи суеверным и легковерным, он наполнил свой труд чудесами, но эта ошибка простительнее ему, чем его сократителю, который был христианином и ни в чем не следовал оригиналу так верно, как в этих ребячествах. Максимы, которые он вставляет в свой труд, хотя и лишены возвышенности и силы, свойственной великим писателям, обычно здравы, разумны и метки. Он показал себя честным человеком – настолько, насколько это было возможно без чрезмерного риска. Его стиль плавен, повествование ясно и четко. В целом, это весьма достойный историк, и если Фотий оказал ему слишком много чести, сравнив с Фукидидом, то нельзя, по крайней мере, отказать ему в славе лучшего писателя своего века.
У г-на де Тиллемона можно найти имена других литераторов, писавших в правление Александра. Они могут заинтересовать только профессиональных ученых.
Александр, как утверждают, был женат более одного раза. Но все, что рассказывают о его браках, кажется мне крайне темным и недостоверным, и я не нахожу ничего определенного, кроме сообщения Лампридия [4], что его женой была Меммия, дочь консуляра Сульпиция и внучка Катула. Я уже говорил о бурях, нарушавших покой Александра в семейной жизни. Он сам не давал к этому повода своим поведением. Этот принцепс высоко ценил целомудрие, и история не упрекает его ни в каких беспорядках, какого бы рода они ни были. Кажется, у него никогда не было детей.
У него была сестра по имени Теоклея, которую он хотел выдать замуж за сына Максимина, который его и убил. Его остановила боязнь, что молодая принцесса, воспитанная в утонченных греческих обычаях, не сможет вынести грубых нравов своего свекра.
Примечания:
[1] СТРАБОН, XI, стр. 728.
[2] Воины с золотыми щитами, воины с серебряными щитами. Александр Македонский, предпринимая поход в Индию, создал корпус аргираспидов (ἀργυράσπιδες) – солдат, чьи щиты были покрыты серебряными пластинами. Александр Север превзошел своего предшественника, учредив хризаспидов (χρυσάσπιδες), чьи щиты сверкали золотом.
[3] Геродиан упоминает Парфию, или землю парфян, которая находится весьма далеко от слияния Евфрата и Тигра. Я позволил себе, исходя из географического положения, заменить её на Сузиану и Персию. Этот автор был малосведущ. Доказательство тому – сам обсуждаемый отрывок. Он утверждает, что устье Тигра неизвестно, хотя всем прекрасно известно (и всегда было известно), что Тигр, приняв воды Евфрата, впадает в Персидский залив.
[4] ЛАМПРИДИЙ, «Александр Север», 20.
ХРОНИКА ПРАВЛЕНИЯ МАКСИМИНА, ДВУХ ГОРДИАНОВ, МАКСИМА И БАЛБИНА [1].
…СЕВЕР. – … КВИНТИАН. 986 г. от Осн. Рима. 235 г. от Р.Х.
Максимин, избранный императором армией, требует и получает подтверждение от сената.
Он объявляет своего сына цезарем.
Он удаляет всех друзей Александра. Он совершает множество жестокостей против дома этого принца, в котором было множество христиан.
Он преследует христианство. Церкви разрушены. Первое достоверное и прямое упоминание о христианских церквях.
Заговор (реальный или мнимый) Магна. Четыре тысячи человек казнены по этому поводу.
Заговор осроенцев. Т. Квартин – император на шесть дней. Его смерть останавливает план восстания.
Максимин переходит Рейн и ведет несколько сражений с германцами, в которых всегда побеждает.
Г. ЮЛИЙ ВЕР МАКСИМИН АВГУСТ. – ….. АФРИКАН. 987 г. от Осн. Рима. 236 г. от Р.Х.
Подвиги Максимина на Дунае.
Он проводит зиму в Сирмии и оттуда, как из центра, распространяет свои жестокости и грабежи на все провинции империи.
Всеобщая ненависть и отвращение к нему. Его сравнивают с Фаларисом, Бусирисом, циклопом.
…ПЕРПЕТУЙ. – … КОРНЕЛИАН. 988 г. от Осн. Рима. 237 г. от Р.Х.
В середине мая Африка восстает и провозглашает императорами двух Гордианов – отца и сына, один из которых был проконсулом провинции, а другой – легатом при своем отце.
Они признаны сенатом, а Максимин объявлен врагом государства. Почти вся империя соглашается с декретом сената.
Ярость Максимина. Его армия, недовольная его жестокостями, поддерживает его лишь вяло.
Капетиан, наместник Нумидии, которого Гордиан хотел сместить, движется с войском против Карфагена. В бою погибает Гордиан Младший. Отец кончает жизнь самоубийством. Эта катастрофа Гордианов произошла в конце июня или в начале июля.
9 июля сенат избирает императорами Максима и Балбина, которые под давлением народа принимают в соправители Гордиана III с титулом цезаря. Гордиан III был тогда двенадцатилетним ребенком, сыном (или, скорее, племянником) Гордиана Младшего.
Большие приготовления и мудрые меры, принятые императорами и сенатом, чтобы не допустить Максимина в Италию. Максим отправляется на войну и прибывает в Равенну.
Ужасный мятеж в Риме между народом и преторианцами. Битва. Большая часть города сожжена.
АННИЙ ПИЙ, или УЛЬПИЙ. – … ПОНТИАН. 989 г. от Осн. Рима. 238 г. от Р.Х.
Максимин выступает со своей армией. Аквилея закрывает перед ним ворота. Осада города, который оказывает яростное сопротивление.
Максимин и его сын убиты своими солдатами в конце марта.
Их смерть восстанавливает мир. Максим прибывает из Равенны в Аквилею. Он распускает армию Максимина, отправляя войска по их провинциям. Он возвращается в Рим с триумфом.
Мудрое правление императоров.
Тайная вражда между ними.
Они убиты преторианцами около 15 июля.
Максимин без особых трудностей пожинает плоды своего преступления, которое сначала оставалось скрытым. Не было известно о его участии в убийстве Александра. Поэтому не только новые легионы, которыми он командовал и которые были ему преданы, провозгласили его Августом, но и остальные войска, поддавшись примеру, вынужденные выбрать вождя накануне опасной кампании и не сдерживаемые ужасом перед неизвестным им преступлением, присоединились к своим товарищам. И Максимин был признан и приветствован как император всей армией.
Первое время он делал вид, что чтит память Александра, которому, как я уже говорил, был воздвигнут кенотаф в Галлии и чей прах, доставленный в Рим, получил великие почести. Максимин также написал сенату, требуя от этого высшего органа республики подтверждения своего избрания солдатами, и получил его, потому что страх перед его армией и невозможность другого выбора не позволяли отказать ему.
У него был сын, которому тогда было около восемнадцати лет, прекраснейший юноша во всей империи, хорошо воспитанный, образованный в греческой и латинской литературе, уже шедший по пути славы и величия, поскольку Александр собирался выдать за него свою сестру, а когда этот брак (видимо, не понравившийся Мамее) не состоялся, молодой Максимин должен был заключить другой, почти столь же блистательный, с Юнией Фадиллой, правнучкой Антонина. Его отец, едва став императором, приблизил его к верховной власти, даровав титулы цезаря и князя юности.
Подлинный характер Максимина, как мы видели, – жестокость, и этот порок усугублялся в нем сознанием низости его происхождения, из-за чего он считал себя презираемым. Будучи заклятым врагом всего знатного в государстве, он вскоре проявил эту отвратительную черту. Внешнее уважение к памяти Александра не помешало ему удалить от двора и из армии всех друзей этого юного и любимого принца и всех его советников. Одних он отослал в Рим, других разослал по разным землям под предлогом назначений. Эти почтенные люди были ему помехой. Он стремился быть единственным властителем и, свободный от всякого уважения к знатности и заслугам, хотел превратить свой лагерь в цитадель тирании, откуда мог бы сеять повсюду страх.
Офицеры из окружения Александра подверглись еще более суровому обращению, чем его друзья. Максимин, не сомневавшийся, что они ненавидят его как убийцу своего господина, платил им той же монетой: не только уволил всех, но и многих казнил. Среди них было множество христиан, и его ненависть распространилась на их религию, против которой он развязал гонения, считающиеся шестыми по счету. Я скажу об этом отдельно.
Заговор (реальный или мнимый) против Максимина дал ему повод проявить всю свою жестокость. Магн, человек консульского звания и знатного рода, был обвинен в подкупе солдат и центурионов с целью убийства Максимина и провозглашения себя императором. Вот какой план ему приписывали:
Максимин, готовясь к вторжению в Германию, построил мост через Рейн. Он любил войну по природе и, кроме того, считал, что для укрепления своей власти ему нужно подтвердить победами высокую репутацию полководца, доставившую ему трон. Он безосновательно упрекал Александра в слабости против варваров, и это было для него еще одним поводом проявить энергию. Поэтому, занятый предстоящим походом, он непрерывно упражнял войска, держал их в напряжении, сам всегда был в доспехах, воодушевляя солдат речами и примером. Он вел себя как император так же, как когда-то – центурионом и трибуном.
Эта активность, занимавшая все умы, казалась заговорщикам удобным моментом. Стражи моста были подкуплены и должны были, пропустив Максимина, разрушить мост, отрезав его от армии. Таким образом, Максимин оказался бы во вражеской земле на милость заговорщиков, которые поспешили бы переправиться вслед за ним.
Был ли этот план реальным или вымышленным – сказать наверняка нельзя, поскольку не было проведено никакого расследования, никакого разбирательства, ничего не проверялось. Но Максимин счел это правдой и в ответ обрушил на всех подозреваемых невиданные жестокости. Говорят, погибло более четырех тысяч человек, казненных самыми изощренными пытками: одних распяли, других зашили в свежесодранные шкуры животных, многих отдали на растерзание зверям, некоторых забили палками – без разбора, без учета звания или положения.
Знатных он ненавидел больше всех и истребил их полностью, не оставив никого рядом с собой, желая править, как Спартак, командовавший лишь рабами.
Однажды дав волю своей жестокости, он уже не знал меры. Постоянно преследуемый мыслью, что тайна его происхождения [1] подвергает его презрению, он хотел уничтожить все доказательства этого, убивая тех, кто обладал особыми сведениями. Он умертвил нескольких друзей, которые в дни его нужды из сострадания оказывали ему помощь – воспоминание об этом было для его гнусной души упреком в низости.
Недаром его повсеместно ненавидели, искали в мифических чудовищах древности подходящие ему имена, называли Циклопом, Бузирисом, Фаларисом. Он не мог не знать этого всеобщего ужаса перед собой, но не придавал ему значения, убежденный в чудовищном правиле: «Только жестокостью государь может удержать власть». Ослепленный грубой верой в свою силу, он, казалось, считал себя рожденным убивать других, сам оставаясь неуязвимым:
Однако ему прямо противоречили при одном зрелище, на языке, которого он не понимал. Актер произнес греческие стихи [2], смысл которых был: «Тот, кого не может убить один, может быть сражен многими. Слон – животное огромное, но его убивают; лев и тигр горды и храбры, но их убивают. Бойся объединения многих, если один тебе не страшен». Максимин, не знавший греческого, но заметив волнение в собрании, спросил соседей о значении стихов. Ему солгали, и он удовлетворился ложью.
Перед переходом через Рейн заговор, подлинность которого историей не оспаривается, едва не погубил его. Причиной стало не честолюбие отдельного лица, а недовольство целого войска. Осроены [3], приведенные Александром в Галлию, были ему преданы. Когда тайна убийства императора, недолго остававшаяся скрытой, стала раскрываться, они возненавидели Максимина. Желая отомстить, они искали вождя и избрали Т. Квартина, консуляра, друга Александра, смещенного Максимином. Этот мудрый и умеренный сенатор отказывался, но они силой облачили его в пурпур и императорские регалии – роковые знаки, приведшие лишь к его скорой гибели. Через шесть дней предатель-друг, ранее уговаривавший его принять власть, напал на спящего Квартина и убил. Изменник Маседоний, принеся голову Квартина Максимину, ждал награды. Но император, поняв, что Маседоний виновен в мятеже осроенов и ненадежен как предатель друга, казнил его, отомстив за Квартина.
Несчастный шестидневный император имел жену Кальпурнию из знатного рода Пизонов, чье имя история сохранила с похвалой. Ее строгая добродетель заслужила уважение при жизни и после смерти. Став жрицей, она при жизни получила почести, а после кончины – статую в храме Венеры, разделявшую с богиней божественные почести.
Стремление Максимина к войне, конечно, замедлялось внутренними опасностями и жестокими мерами предосторожности, но ненадолго. В первые месяцы правления он перешел Рейн, вторгшись в Германию. Его армия, усиленная Александром, была многочисленна и сильна.
Германцы, не выдержав вторжения, отступили в леса и болота. Максимин опустошил открытые земли, отдав солдатам добычу – в основном скот. Деревянные селения были сожжены, ибо германцы не знали камня или кирпича.
Он настиг врагов и дал несколько сражений, побеждая даже в неудобных местах. Леса мешали римским метательным снарядам, болота замедляли продвижение, но германцы, знавшие броды и умевшие плавать, уступали в дисциплине. В одной яростной схватке Максимин [3], больше солдат, чем полководец, и считавший личную храбрость главной доблестью вождя, безрассудно бросился в бой.
Оттесненные к болоту, германцы кинулись в воду. Римляне колебались, но Максимин первым въехал в воду по грудь коня, убивая сопротивлявшихся. Солдаты, устыдившись оставить императора, последовали за ним. В воде завязалась новая битва. Римляне понесли большие потери, но одолели. Болото наполнилось трупами, вода покраснела от крови.
Максимин, гордясь победой, отправил в Рим описание битвы и приказал изобразить ее на картине, помещенной в самом видном месте сената – чтобы слаза поражала тех, кто его ненавидел. Приказ исполнили, но когда сенат объявил ему войну, полотно уничтожили вместе с другими памятниками в его честь.
Между ним [Максимином] и германцами произошло еще несколько сражений, в которых он неизменно демонстрировал свою доблесть. Эта война, по-видимому, занимала его в 235 году от Р. Х. и в следующем. В результате он и его сын приняли титул «Германских». Должно быть, он также одержал несколько побед над сарматами и даками, поскольку на его монетах встречаются прозвища «Сарматский» и «Дакийский». Его план заключался в том, чтобы покорить все эти варварские народы и расширить римское владычество вплоть до Северного моря.
Он всячески превозносил эти подвиги, и вот в каком стиле он писал об этом сенату: «Мы совершили, отцы сенаторы, больше, чем можно выразить словами. Мы опустошили территорию в четыреста миль, сжигая деревни, угоняя скот, уводя толпы пленных и уничтожая всех, кто оказывал сопротивление. Мы победили врагов, несмотря на тысячу препятствий, и если бы не непроходимые болота, остановившие нас, мы преследовали бы их вплоть до лесов, служивших им убежищем». В другом письме, также адресованном сенату, он еще больше превзошел себя в хвастовстве: «Отцы сенаторы, за очень короткое время я провел больше войн и дал больше сражений, чем любой из древних. Добыча, которую я привез на римские земли, превзошла все ожидания. Нам не хватает места для размещения наших пленных».
Но даже если бы победы Максимина над варварами были столь же блистательны, сколь высокопарны были его слова, они не могли утешить римлян, страдавших от его тирании. После кампании 236 года он провел зиму в Сирмии, в Паннонии, занимаясь лишь грабежами и вымогательствами, сопровождавшимися величайшими жестокостями. Он не только поощрял доносчиков, но и подстрекал их мучить граждан гнусными расследованиями. Очевидная ложь, грубая клевета – все принималось во внимание. Под предлогом пополнения казны ворошились дела столетней давности. Любой, кого вызывали на суд, мог ожидать неминуемого приговора; счастлив был тот, кто отделывался конфискацией имущества! Эти беззакония повторялись ежедневно, и на глазах у всех вчерашние богачи на следующий день оказывались нищими. Возраст и высокое положение не только не служили защитой, но именно знать была главной мишенью Максимина. Военачальники, правители провинций, бывшие консулы и триумфаторы внезапно схватывались по малейшему поводу. Их запирали в почтовые кареты в одиночестве, без слуг, как государственных преступников, гнали день и ночь и привозили в Паннонию, где, подвергнутые издевательствам, они в конце концов получали приговор – смерть или изгнание.
Эти притеснения, обрушившиеся на отдельных лиц, вызывали против Максимина личную ненависть. Простой народ, обычно равнодушный к знати и богачам, а часто даже завидовавший их блеску и богатству, меньше сочувствовал их падению. Но ненасытная жадность Максимина вскоре заставила города и целые народы присоединить свои обиды к частным. Он захватывал общественные средства, предназначенные для закупки продовольствия, раздачи жителям или организации игр и зрелищ. Украшения храмов, статуи богов, памятники героям – ничто не было священно; все золото и серебро переплавлялось в монету. Эти грабежи, обрушившие на города в мирное время бедствия неудачной войны, вызвали всеобщее возмущение. В нескольких местах вспыхнули мятежи; открыто говорили, что лучше умереть, чем видеть, как отечество лишается всего, что составляло его славу и величие.
Максимин презирал это всеобщее недовольство. Он заявлял, что все его действия направлены на обогащение солдат, и, подобно некоторым своим предшественникам, считал, что, пока войска ему преданы, он может безнаказанно попирать все остальные сословия. Но он ошибался вдвойне. События показали ему, насколько опасна для дурных правителей народная ненависть, да и солдат он тоже не снискал. Те устали от упреков родных и друзей, страдавших из-за них, и, сочувствуя их жалобам, разделяли их гнев против насилий, плодами которых, однако, пользовались. Их ропот прорвался наружу и был подавлен жестокостями – в духе Максимина.
Весь мир стонал под игом этой жестокой тирании и лишь ждал случая, чтобы сбросить невыносимое бремя. Когда умы настроены подобным образом, малейшая искра может вызвать великий пожар – так и произошло. Волнения в нескольких африканских городах, недовольных жестокостью наместника, стали началом цепи событий, которые в кратчайший срок лишили Максимина власти и жизни.
Этот правитель старался ставить на должности таких же свирепых людей, как он сам, не знавших ни справедливости, ни умеренности, чьей единственной целью было выкачать все богатства провинций в имперскую казну. Африканский наместник, человек такого склада, знавший, чем угодить Максимину, не гнушался ни конфискациями, ни любыми другими грабежами, и его суд был откровенным разбоем. Несколько юношей из самых знатных и богатых семей провинции, приговоренных им к штрафам, грозившим разорением, выпросили отсрочку в три дня. Этим временем они воспользовались, чтобы собрать всех, кто пострадал от подобных несправедливостей, и уговорили их объединиться для убийства судьи-изувера, виновника их бед. Решив действовать наверняка, они велели своим земледельческим рабам спрятать под одеждой дубины, топоры и другие орудия труда, которые можно было использовать как оружие. Рабы смешались с толпой, собравшейся на площади вокруг судилища наместника, с приказом следить за хозяевами, сохранять спокойствие, что бы те ни предприняли, но если солдаты нападут на них – обнажить оружие и отбить атаку. План удался. Заговорщики беспрепятственно подошли к наместнику под предлогом обсуждения уплаты штрафов, набросились на него и убили на месте. Когда солдаты попытались отомстить за него, крестьяне выхватили дубины, вилы и топоры и, превосходя числом стражу, легко обратили ее в бегство. Наши источники не называют город, где произошла эта кровавая сцена, но детали склоняют к мысли, что это был Гадрумет. Жители, обрадованные избавлением от мучителя-наместника, тут же присоединились к заговорщикам, как только убедились в своей безопасности. Похоже, даже местный гарнизон поддался всеобщему порыву.
Но теперь нужно было предотвратить месть Максимина, и вожди восстания поняли, что спастись можно, только создав своего императора. Момент был подходящий: весь мир ненавидел Максимина, а проконсулом Африки в то время был человек, почтенный возрастом, знатностью, заслугами, высокими должностями, пользовавшийся всеобщим уважением и казавшийся идеальной кандидатурой для объединения всех голосов. Это был Гордиан, которого нам теперь следует представить читателю.
Гордиан, Марк Антоний Гордиан [4], происходил, по свидетельству Капитолина, со стороны отца, Метия Марулла, из рода Гракхов, а со стороны матери, Ульпии Гордианы, – из рода Траяна. Высокие должности соответствовали столь знатному происхождению: его отец, дед и прадед были консулами; семья его жены, Фабии Орестиллы, также украшалась этими титулами и, более того, была связана кровными узами с Антонинами. Сам Гордиан дважды занимал пост консула и видел консулом своего сына. Он был богатейшим частным лицом империи, владевшим обширными землями в провинциях; его роскошный дом в Риме некогда принадлежал Помпею.
Эти дары судьбы были дополнены в нем талантами и добродетелями. Он украсил свой ум всеми знаниями. В ранней юности он сочинил несколько поэм, из которых самая memorable, и уже самим выбором сюжета воздающая хвалу своему автору, – это «Антониниада» в тридцати книгах, охватывающая историю Тита Антонина и Марка Аврелия. Он также занимался красноречием и преуспел в нем; и до конца своих дней сохранил вкус к прекрасной и полезной литературе. Он провел свою жизнь, если воспользоваться выражением его историка, «с Платоном, Аристотелем, Цицероном и Вергилием».
Его нравы достойны такого почтенного общества. Совершенная умеренность, никаких излишеств ни в чем, поведение, всегда управляемое разумом и мудростью. Он любил все, что подобало любить: хороший гражданин, хороший отец, почтительный зять – до такой степени, что вплоть до своей претуры он никогда не садился в присутствии своего тестя Анния Севера и не пропускал ни дня, не навестив его.
Впрочем, его добродетель не была суровой: он жил как вельможа; и расходы, которые он совершал при исполнении своих обязанностей, превосходили требования правил и обычаев, доказывая, что он по склонности стремился честно пользоваться своим богатством. Во время своей эдильности, с великолепием, не имеющим аналогов в истории, он дал народу двенадцать зрелищ – по одному в месяц; и на них иногда сражались до пятисот пар гладиаторов, никогда менее ста пятидесяти. На шестых играх он собрал и отдал на разграбление зрителям несметное количество животных, добытых в лесах и привезенных из разных стран: оленей, диких лошадей и баранов, быков с горбами, лосей, серн, страусов; и он приказал изобразить этот праздник в галерее своего дома.
Он занимал различные должности и управлял несколькими провинциями, где снискал уважение и любовь. Это все, что мы можем о нем сказать: других подробностей у нас нет.
Удивительно, что столь знаменитый человек достиг консульства лишь в довольно зрелом возрасте. Он родился в 157 году от Р. Х., так как умер в 237 году, восьмидесяти лет от роду; и впервые стал консулом вместе с императором Каракаллой в 213 году от Р. Х., будучи в своем пятьдесят шестом [5] году. В консульстве он проявил тот же вкус к роскоши и великолепию, что и на других должностях. Его претекста, его туника с широкими полосами были так прекрасны, что возбуждали зависть Каракаллы. Он был первым частным лицом, у которого были собственные консульские одеяния. Мы видели, что император Александр Север сам не имел таковых и пользовался теми, что хранились в Капитолии для всех консулов. Гордиан-консул устроил цирковые игры с огромными затратами: он раздал фракциям возничих сто сицилийских и сто каппадокийских лошадей; за свой счет он организовал в городах Умбрии, Этрурии, Пицена и области, ныне называемой Романьей, театральные представления и другие зрелища в течение четырех дней. Таким образом, он тратил огромные суммы на удовольствия народа и, без сомнения, этим завоевывал их любовь; но мудрецы, конечно, нашли бы в этих расходах порицаемый излишек; кроме того, его поведение должно было быть очень умеренным и свободным от всяких подозрений в честолюбии, чтобы не вызвать недовольства у такого ревнивого принца, как Каракалла, при всей этой шумихе.
Гордиан нашел в Александре Севере императора, благосклонного к добродетели, который удостоил его второго консульства, в котором пожелал быть его коллегой; и друзья принца сочли за честь для его правления устроить так, чтобы Гордиан по окончании срока был назначен сенатом проконсулом Африки. Они не сомневались, что под его управлением провинция будет счастлива; и надеялись, что уважение и привязанность к магистрату распространятся и на государя, которого он представлял. Александр поблагодарил сенат за это назначение письмом, исполненным любезности к избраннику. «Вы не могли, сенаторы, – писал император, – сделать ничего более приятного для меня, ничего, что доставило бы мне большее удовольствие, чем послать Гордиана в Африку, человека знатного происхождения, щедрого, красноречивого, любящего справедливость, бескорыстного, чья доброта – отличительная черта». Ожидания Александра и его министров не обманулись: Гордиан был любим в своей провинции больше, чем любой из его предшественников. Африканцы сравнивали его с самыми достойными личностями римской древности: в своих приветствиях они называли его именами Сципиона, Катона, Сцеволы, Рутилия, Лелия, утверждая, что он воскрешает всех этих великих людей своей мудростью, мягким и благотворным правосудием.
Согласно установлению Августа, проконсулы должны были оставаться в должности лишь год; но этот древний порядок во многом изменился. Гордиан был проконсулом Африки более семи полных лет, так как отправился в эту провинцию сразу после второго консульства, которое он занимал в 229 году от Р. Х., и оставался там до времени восстания, возведшего его на престол в 237 году.
В это время его легатом был его сын, тезка, сорока пяти – сорока шести лет, консулярий, присланный ему как необходимый помощник из-за преклонного возраста – то ли Александром Севером, то ли Максимином. Гордиан-сын был достойным человеком, но сластолюбивым, подобно отцу склонным к роскоши, а вдобавок любившим вино и женщин. Говорят, он никогда не хотел жениться и содержал одновременно двадцать две наложницы, от каждой из которых имел нескольких детей. Его богатства позволяли ему удовлетворять свои желания, и он не отказывал себе ни в каких удовольствиях. У него были огромные парки, восхитительные сады, в которых он провел большую часть жизни. При таких glaring пороках он, однако, сочетал весьма достойные качества: сострадательную доброту, любовь к литературе, знание права и законов, силу отказываться от удовольствий, когда того требовали дела.
В молодости он брал уроки у Серена Саммоника-младшего, который привязался к нему по склонности и уважению и, умирая, оставил ему, как я отмечал в другом месте, библиотеку своего отца, состоявшую из шестидесяти двух тысяч томов: подарок, который принес Гордиану бесконечную честь и прославил его во всем литературном мире [6]. Гордиан занимался литературой до того, что стал автором. Во времена, когда писал Капитолин, от него остались сочинения в прозе и стихах, в которых чувствовался прекрасный талант, но небрежно обработанный.
Он был квестором при Гелиогабале, который охотно способствовал продвижению молодого человека, чья склонность к удовольствиям, хоть и в определенных рамках, казалась созвучной его собственной. Совершенно иная рекомендация снискала ему милость Александра. Этот принц ценил в нем честность и знание законов. Он сделал его префектом города, и Гордиан так хорошо справлялся с этой важной должностью, ставившей его во главе всей гражданской юстиции Рима, что очень рано достиг консульства, до которого его отец добрался лишь в преклонном возрасте. Он всегда пользовался большим уважением Александра и [6] входил в число мудрых друзей, составлявших его ближайший совет. Искусный юрист, государственный муж, он приносил пользу и частным лицам, которые к нему обращались, и отечеству. Из всего сказанного видно, что он был вполне способен облегчить отцу обязанности проконсула Африки, и он с честью исполнял должность легата провинции, когда наступил момент, давший нам повод говорить о Гордианах.
Я изложил мотивы, побудившие африканских заговорщиков возжелать сделать своего проконсула императором после убийства интенданта. Они боялись Максимина, и, насколько ненавидели его ставленника, настолько же любили Гордиана, который выступал защитником народа против тирании этого чиновника и часто пресекал его насильственные действия. Настолько, что дерзкий подчиненный, рассчитывая на поддержку господина, осмелился угрожать проконсулу и его сыну расправой. Заговорщики не сомневались, что их выбор будет одобрен всей провинцией: они были убеждены, что достаточно дать сигнал – и все сразу же последуют за ними. Маврикий, один из них и наиболее влиятельный, собрав в своем поместье близ города Тисдр множество жителей окрестных селений, изложил им замысел в такой речи:
«Дорогие сограждане, я благодарю бессмертных богов за то, что они предоставили нам случай – вернее, поставили в необходимость – защититься от ярости Максимина. Ибо, убив интенданта, достойного его и полностью схожего с ним по нраву и уму, мы погибнем, если не создадим императора. Для успеха в этом деле судьба нам благоприятствует. Здесь, в Тисдре, находится прославленный проконсул этой провинции с сыном – тех самых, которых негодяй, только что понесший кару за свои преступления, осмеливался угрожать смертью. Если вы последуете моему совету, мы немедля облачим их в пурпур и провозгласим императорами».
Собрание встретило предложение аплодисментами. «Нет ничего справедливее! – кричала толпа. – Нет ничего мудрее! Гордиан Август, да будут боги к вам благосклонны! Станьте императором вместе с сыном!»
Полные рвения и усердия, все они направились в Тисдр, где находился Гордиан. Они вошли в его дворец около полудня и застали его отдыхающим на ложе, спокойным, ничего не знавшим о произошедшем и, по свидетельству наших авторов, менее всего помышлявшим о императорской власти, которую ему предлагали. Когда ему всё объяснили, он более был поражен опасностью предложения, чем его блеском. Сначала он отказался, настаивая до тех пор, пока вожди собравшейся толпы не пригрозили убить его на месте, если он не согласится.
У Гордиана была и другая причина, решившая исход дела. Он знал Максимина и понимал, что для этого свирепого тирана уже сама мысль о чьей-либо пригодности к власти была непростительным преступлением. Опасность казалась ему верной и неизбежной в случае отказа – особенно он боялся за сына. Что касалось его самого, восьмидесятилетнего старика, то краткий остаток угасающей жизни его мало трогал. Взвесив всё, он предпочел риск, оставляющий надежду, безнадежной гибели: в случае неудачи императорский пурпур стал бы украшением его гробницы.
Когда он дал согласие, не только заговорщики и их свита, но весь город, собравшийся у ворот дворца, провозгласил его Августом вместе с сыном. Движение быстро распространилось по провинции. Повсюду низвергали статуи Максимина, стирали его имя с памятников, а почести, отнятые у него, переносили на Гордианов. Даже хотели, чтобы отец получил прозвище «Африканский», возрождая в Африке славу Сципионов.
Новые императоры не задержались в Тисдре, непригодном для их статуса и дел. Они отправились в Карфаген с охраной, лавровыми фасциями и всей пышностью верховной власти. Столица Африки, один из самых славных и богатых городов империи, встретила их как спасителей, осыпая аплодисментами. Карфаген на время стал вторым Римом: здесь пребывали императоры, войска – как старые, так и новобранцы – и толпы людей, привлеченных любопытством к столь внезапному решению или интересами текущего момента.
Гордиану мало было признания в Африке – требовалось привлечь на свою сторону Рим. Он не жалел усилий для этой цели: написал сенату и издал эдикт к народу, объясняя события в провинции и прося подтверждения своего статуса. В этих документах он обличал жестокость Максимина, зная, как та ненавистна. Напротив, он обещал управление, основанное на мягкости и человеколюбии, и в подтверждение распорядился пересмотреть несправедливые приговоры, вернуть изгнанников на родину и наказать доносчиков. Наконец, он пообещал солдатам и гражданам щедрые раздачи.
Эдикт и письмо доставили в Рим послы во главе с Валерианом, консуляром, впоследствии ставшим императором. Гордиан также отправил личные письма виднейшим сенаторам, в основном своим друзьям и родственникам.
Стольких предосторожностей не требовалось: уважение к нему и, более того, ненависть к Максимину были достаточны.
Важнейшей мерой стала расправа с Виталианом, префектом претория, преданным Максимину и достойным его слугой. Опасались, что этот гражданско-военный магистрат, которому подчинялись все преторианцы в Риме, использует власть для защиты своего господина и помешает сенату и народу поддержать Гордиана. Против него применили хитрость: квестор Африки, юноша отважный и решительный, был послан в Рим с несколькими храбрецами. Им велели тайно явиться к Виталиану под предлогом передачи писем Максимина, якобы касающихся его безопасности. Замысел удался: пока Виталиан изучал печати, солдаты квестора набросились и убили его. Тотчас же был обнародован эдикт Гордиана, письма сенату вручены консулам, остальные – адресатам. Для верности послы распустили слух, что Максимин мертв.
Невозможно описать ликование толпы. Ненависть, долго сдерживаемая страхом, вырвалась бурно. Максимина осыпали проклятиями, справедливыми и язвительными. Его статуи разбивали, изображения рвали, уничтожали все памятники, упоминавшие его с почетом.
Сенат действовал сдержаннее, но не менее решительно. Созванный консулом Юнием Силаном, предварительно собравшим у себя совещание с преторами, эдилами и народными трибунами, он собрался в тот же день – 27 мая – в храме Кастора. Там зачитали письмо Гордиана, исполненное почтения, где он признавал, что его положение шатко, пока сенат не вынесет решения. Дебаты были кратки и единодушны: все единогласно провозгласили Гордианов Августами [7], а Максиминов с их приспешниками – врагами отечества.
С этого момента, по римским государственным принципам, Гордианы считались законными императорами, и мы помещаем их здесь в этом качестве.
Примечания:
[1] Я объединяю эти три царства, потому что они смешаны друг с другом.
[2] Эти греческие стихи даны нам Капитолином в латинском переводе.
[3] КАПИТОЛИН, «Максимин», 12.
[4] Капитолин сильно затрудняется в обсуждении того, было ли родовое имя Гордиана «Антоний» или «Антонин». Монеты и надписи решают этот вопрос и всегда называют его Антонием – его самого, его сына и внука. (ТИЙМОН, «Гордиан», 1 и 2.)
[5] Чтобы устранить это затруднение, можно предположить, что первое консульство Гордиана следует относить к одному из тех, которые Каракалла занимал при правлении своего отца. Однако, согласно свидетельству Капитолина («Гордиан», 18), достоверно известно, что Гордиан Старший достиг консульства лишь в поздние годы. По какой причине – это мы вынуждены оставить невыясненным.
[6] Я понимаю и читаю место у Ламприда в соответствии с поправкой, сделанной Сомезом.
[7] Те, кто составлял списки римских императоров, по большей части опускали Гордианов или помещали их неправильно. Г-н де Тиймон не выделил для них отдельного раздела и рассматривает относящееся к ним под заголовком «Максимин».
Преторианские солдаты последовали настроению сената и народа. Их префект, который мог бы удержать их от этого, был убит. Оставшись без начальника, они позволили увлечь себя общему течению. Они выслушали чтение писем Гордианов, которые обращались к ним, и приняли в лагерь их изображения, заменив ими портреты Максиминов.
Переход от сурового рабства к свободе вызвал в Риме бурные волнения; и толпа, всегда неспособная к умеренности, не могла насладиться сладостями счастливой перемены, не впадая в своего рода опьянение, которое породило множество беспорядков. Вооружившись декретом сената, осуждавшим на смерть слуг тирании, она сама вершила правосудие. Доносчики, первые и достойные объекты народного гнева, были растерзаны на куски, если только не избегали своей участи быстрым бегством. Управляющие и судьи, потворствовавшие несправедливости, также не были пощажены. Их волокли по улицам, подвергали тысячам оскорблений, убивали, а тела бросали в сточные канавы. Многие воспользовались беспорядками, чтобы удовлетворить свои личные страсти или интересы. Должники избавлялись от кредиторов, тяжущиеся – от своих противников, и восстановление мира превратилось почти в гражданскую войну. Префект города Сабин, попытавшийся остановить этот произвол, сам был забит дубинками. Правда, он считался сторонником Максимина. Поэтому сенат не слишком сожалел о нем.
Нам не сообщают, как прекратились эти беспорядки: то ли магистраты их усмирили, то ли толпа успокоилась сама, устав от волнений и вынужденная вернуться к порядку. Но последующие события покажут, что это был плохо потушенный огонь, и искра могла вновь его разжечь.
Сенат был занят заботами о мерах предосторожности против Максимина и о поднятии всей империи против того, кого он объявил врагом. Он разослал во все провинции депутатов из своего состава или из сословия всадников с письмами, адресованными всем магистратам, военачальникам, городам, местечкам и деревням, чтобы уведомить их о произошедшей революции в управлении и приказать признать Гордианов императорами, а также преследовать всех друзей и сторонников Максимина. Почти повсюду эти письма возымели действие. Города и провинции, магистраты и народ наперебой спешили сбросить ненавистное тираническое иго и расправлялись с приспешниками общественного врага. Однако нашлись и некоторые должностные лица, оставшиеся верными Максимину, которые даже отправили к нему сенатских депутатов, над которыми этот свирепый князь учинил расправу со свойственной ему жестокостью.
В это время он находился в Сирмиуме [1], как я уже говорил, и быстро получил известие о событиях в Риме. Оставшиеся у него друзья в сенате даже передали ему копию сенатского постановления, направленного против него, хотя сенат принял меры для сохранения своей дискуссии в тайне и, следуя обычаю, практиковавшемуся в критических ситуациях, исключил всех посторонних, так что сенаторы сами выполняли обязанности писцов и секретарей. Но то время, когда все члены сената, единодушно сговариваясь и объединенные любовью к родине, считали священным долгом хранить государственную тайну, прошло. Максимин был предупрежден, как я уже сказал, и ярость, в которую он впал при этой новости, соответствовала неистовству его характера. Он бросался на землю, бился головой о стену, рвал на себе одежду, заносил меч на отсутствующий сенат. Наконец, его с трудом удалось увести в его покои, где, применяя достойное его средство, он утопил в вине мысли, вызывавшие его бешенство.
На следующий день, немного успокоившись, он собрал военный совет, чтобы решить, как поступить в такой ситуации; а на третий день созвал свою армию, в которой не могли не знать о происходящем в Африке и Риме. Но страх перед Максимином был так велик, что никто не осмеливался открыто говорить о том, что все знали. Боялись шпионов, рассеянных повсюду, которые следили не только за речами, но и за жестами, и выражением лиц. Все ждали, когда грозный император сам выскажется.
Речь Максимина была чисто военной и немногословной. Да и то она была не его, и он вынужден был читать ее.
– Товарищи, – сказал он солдатам, – я сообщаю вам о событии, которое вас вовсе не удивит. Африканцы нарушили свою верность; но нет – они не нарушали ее, ибо никогда ее не имели. Они провозгласили императорами двух Гордианов, отца и сына, из которых один настолько дряхл от старости, что едва может встать с постели, а другой настолько изнежен удовольствиями, что недуги, порожденные его развратом, заменяют ему старость. А наши почтенные сенаторы, убившие Ромула и Цезаря, объявили меня врагом государства, в то время как я сражался и побеждал ради них: они включили в то же осуждение вас и всех, кто следует за мной, и даровали имя Августа двум Гордианам. Так что, если у вас есть сердце, если у вас есть силы и мужество, – пойдемте против сената и африканцев. Вся их добыча будет вашей.
Эта речь дышала лишь угрозами и воинственным пылом; но солдаты не проявили того рвения, которого желал их вождь. Он не сумел снискать их любовь, и когда они ему понадобились, он нашел их равнодушными к его делу. Это заставило его потерять бесконечно драгоценное время. Если бы он немедленно вступил в Италию, сенат не имел бы сил ему противостоять. Вместо того чтобы действовать, Максимин был вынужден попытаться пойти путем переговоров. Он предложил сенату амнистию, если те вернутся к нему. Но его обещаниям не доверяли, и не без оснований. Его предложения были отвергнуты, и сенат думал лишь о том, как защититься от его оружия. Он назначил двадцать комиссаров из своего состава, разделив между ними Италию и возложив на каждого оборону вверенного ему округа. Были проведены наборы войск и всевозможные приготовления к войне. Но вскоре в Африке произошла катастрофа, вновь повергшая Рим в смятение.
Капелиан, наместник Нумидии, поставленный Максимином, всегда был неприятен Гордиану, который, едва став императором, немедленно сместил его и назначил преемника. Этот наместник имел под своим командованием войска для защиты своей провинции, граничившей с беспокойными и воинственными варварами. Он воспользовался силами, которые были у него в руках, чтобы не подчиняться новому императору, чья власть еще не окрепла. Более того, под предлогом верности своему государю и мести за Максимина, он собрал свои войска в армию и двинулся на Карфаген. Гордианы были крайне встревожены этим внезапным нападением. У них было мало регулярных войск. Город Карфаген был полон огромным количеством народа, но изнеженного роскошью, не имевшего никакого военного опыта и запасов оружия. А Гордиан-сын, который один мог и должен был возглавить их, обладал малым опытом и умением в военном деле. Однако опасность была неминуема – сражаться было необходимо. Гордианы присоединили к немногим имевшимся у них солдатам множество жителей Карфагена, которые проявляли больше рвения, чем умения, и представляли собой скорее беспорядочную толпу, чем армию. Даже оружия, как я уже сказал, у них не хватало. Каждый взял то, что оказалось под рукой: один – топор, другой – охотничий нож; лучше вооруженные имели копья, некоторые – длинные шесты с заостренными концами. Молодой Гордиан выступил против врага с этой собранной толпой. Незадолго до битвы яростная буря окончательно расстроила их ряды и внесла смятение. Они не продержались и мгновения против хорошо вооруженных войск, привычных к военным действиям. Люди Капелиана лишь убивали, устроив ужасную резню побежденных. Сам Гордиан остался на поле боя, погребенный под грудой мертвых тел, среди которых невозможно было ни найти его, ни опознать.
Старый император узнал о катастрофе, увидев беглецов, теснившихся у ворот Карфагена, преследуемых победителями, которые вонзали мечи им в спины. Поскольку проходы были слишком узки для толпы, резня повторилась там с той же жестокостью, что и на поле боя. Наконец, Капелиан триумфально вошел в Карфаген, и Гордиан, увидев это, впал в отчаяние. Лучше чем попасть живым в руки врага, он предпочел лишить себя жизни и, запершись в комнате, повесился на поясе, который поддерживал его одежду. Так погиб этот достойный старец, безусловно заслуживавший лучшей участи. Он вкусил от верховной власти лишь тревоги и горечь. Его правление, короткое как сон и так несчастливо завершившееся, длилось менее шести недель. Он был провозглашен императором в середине мая, и, согласно наиболее вероятному мнению, погиб до конца июня того же года. Он оставил после себя внука, наследника своего имени и любви римлян.
Капелиан воспользовался своей победой так, как мог бы поступить сам Максимин. Он залил Карфаген кровью, и те из знатных граждан города, кто избежал гибели в битве, были все перебиты по его приказу. Он отдал на разграбление своим солдатам и храмы, и общественные сокровищницы, и дома частных лиц. Он совершил такие же насилия в других городах африканской провинции, которые свергли статуи Максимина и уничтожили почести ему. Он прошел по ним всем, убивая вождей, угнетая народ, опустошая поля и всегда отдавая добычу солдатам, следовавшим за ним. Он демонстрировал великое рвение, мстя за обиды своего государя. В действительности же он работал на себя, заручаясь расположением войск, чтобы возвыситься с их помощью до первого места, если Максимин падет. Но эти планы рассеялись как дым. Из последующего хода истории мы видим, что Капелиан так и не достиг императорской власти. Это все, что нам известно. Наши авторы так небрежно относятся к истории, что, выведя этого действующего лица на сцену, оставляют нас в неведении о его дальнейшей судьбе.
Когда в Риме узнали о поражении и смерти Гордианов, скорбь и страх овладели всеми сердцами. Сенат и народ, объединенные общими чувствами, горько сожалели о князьях, на которых возлагали свои надежды; а мысль о жестокости Максимина, усиленной жаждой мести и готовой обрушиться на них, повергла их в сильнейшую тревогу. Сенат не ограничился пустыми сетованиями. Это мудрое собрание приняло действенные меры, чтобы отвести опасность. Видя себя загнанным в тупик, где необходимо было либо погибнуть, либо погубить врага, оно решило занять место, оставленное Гордианами, и дать империи вождей.
Решено было избрать не одного императора, а двух, и на это решение повлияли две причины. Во-первых, сенаторы полагали, что императорская власть, разделенная между двумя коллегами, будет менее деспотичной; кроме того, дела были достаточно трудны, а опасности столь многочисленны, что требовалось два правителя: один отправился бы на войну против Максимина, а другой остался бы в Риме, чтобы удерживать умы, взволнованные и разгоряченные столькими стремительными переворотами. Выбор пал на Максима и Бальбина, двух знаменитых мужей, уже входивших в число двадцати комиссаров, назначенных сенатом для защиты Италии. Вот что история сообщает нам о них до их возвышения до императорского сана.
М. Клодий Пупиен Максим, которого мы будем называть просто Максимом, был человеком низкого происхождения, сыном кузнеца или колесника; но он возвысился благодаря своим заслугам. С юных лет он проявил склонность к военному делу и отличился в нем. Пройдя различные ступени военной службы, он достиг возможности претендовать на должности в Риме. Он стал претором, и поскольку не был богат, расходы, связанные с исполнением этой магистратуры, покрывала некая дама по имени Пескенния Марцеллина, принявшая его в свой дом и относившаяся к нему как к сыну. Он также достиг консульства; и я заметил в фастах правления Александра Севера, что это, вероятно, он был консулом в 227 году от Р. Х. вместе с Нуммием Альбином. Важнейшие и почетнейшие должности позволили ему раскрыть все свои таланты. Он последовательно был проконсулом Вифинии, Греции, Нарбоннской Галлии. Ему поручали военное командование в Иллирии против сарматов, на Рейне против германцев, и везде он поддерживал и умножил свою репутацию. Будучи назначен префектом города, он проявил себя в этой должности как человек просвещенный, твердый и строгий. Наконец, своими заслугами и славой он настолько затмил недостаток своего низкого происхождения, что, когда речь зашла о первом месте в государстве, никто не казался более достойным его, чем он.
Ему не ставили в упрек никакого беспорядка в нравах. Его жизнь и даже внешнее поведение были строги и суровы, и прозвище Печального (Triste) осталось за ним.
Человек, твердый в своих мнениях, несколько надменный, но без упорства, он считал долгом выслушивать доводы тех, против кого, как он полагал, имел причины для жалоб; и если они представляли законные оправдания, он признавал их правоту, если же признавали свою вину и просили прощения – легко смягчался. Однако впечатление строгости, исходившее от всего его поведения и составлявшее его заслугу в глазах сената, внушало страх народу, который неохотно видел столь твердый характер, облеченный верховной властью. Это соображение, без сомнения, повлияло на выбор его соправителя. Суровость Максима решили смягчить мягкостью Бальбина.
Целий Бальбин был богат и использовал свои богатства для получения всех удовольствий, которые они могут купить: изысканный стол, прекрасные вина и излишества, слишком часто сопровождающие роскошную жизнь. Однако он не предавался низкому и недостойному разврату. Он занимался литературой, особенно красноречием, которое еще не утратило своего значения среди римлян и по-прежнему считалось необходимым для государственных мужей. Он преуспевал даже в поэзии, достигая уровня лучших образцов своего времени. Рожденный, как считалось, в знатной семье, он получил доступ к высшим должностям империи и оказался в состоянии исполнять их с честью. Дважды он был консулом. Он последовательно управлял множеством провинций: Азией, Африкой, Вифинией, Галатией, Понтом, Фракией и Галлиями. В некоторых случаях, не уточненных историками, он командовал войсками. Но он блистал менее в военном деле, чем в управлении гражданскими делами. Его характер был добр, и историк замечает, что к Максиму и к нему применяли противоположные портреты, нарисованные Саллюстием для Катона и Цезаря. «Один, – говорили, – суров, другой снисходителен; один вызывает уважение своей твердостью, другой заслуживает любви своей добротой; один не дает ничего сверх должного, другой рад одарять благодеяниями».
Я сказал, что происхождение Бальбина считалось знатным; и оно таковым было по меркам его времени, учитывая исчезновение всей древней римской знати. Весьма вероятно, что он происходил от Целия Бальбина, консула сто лет назад, при Адриане, возведенного этим императором в патриции. Сам же он возводил свою генеалогию еще выше и, если верить Капитолину, утверждал, что происходит от Бальба Корнелия Теофана, друга и историка Помпея, получившего римское гражданство благодаря его покровительству. Если Бальбин так выражался, и если невежество историка не исказило его слов, то Бальбин проявлял малую осведомленность, смешивая двух лиц в одно. Корнелий Бальб и Теофан – совершенно разные люди [2]. Один был из Кадиса в Испании, другой – из Митилены, столицы Лесбоса. Оба служили Помпею. Но Бальб, когда разразилась гражданская война, перешел на сторону Цезаря, тогда как Теофан остался верен Помпею до конца, и Тиберий, спустя много времени, истребил всю его семью из ненависти к этой стойкой преданности. Как бы то ни было с происхождением Бальбина, его считали знатным, и это, как и множество других примеров, показывает, что римляне в ту эпоху не были строги к знатности рода.
Он был избран императором сенатом вместе с Максимом способом, чрезвычайно почетным для обоих. Собрание, как я упоминал, состоялось 9 июля. Первый высказавший мнение предложил избрать двух императоров. Максим, выступавший следом, поддержал эту идею. Прежде чем он закончил, Вектий Сабин из рода Ульпиев, то есть той же крови, что и Траян, видя, что обсуждение вяло и медлительно, попросил у консула разрешения выступить вне очереди и заявил: «Сенаторы! В столь опасных обстоятельствах, как нынешние, нет нужды долго искать подходящего решения – его надо принять. Слова уместны там, где действие не может быть слишком поспешным. Пусть каждый задумается об опасности, угрожающей его жизни, посмотрит на жену и детей, на свое состояние и наследственные владения – все это под угрозой из-за Максимина, от природы жестокого, неистового и свирепого, который теперь, когда его зверство оправдано в его глазах законным поводом, станет еще хуже. Он движется на Рим, а вы теряете время в спорах». После этого страстного вступления Сабин поддержал предложение избрать двух императоров, укрепил его доводами и первым подал голос за Максима и Бальбина.
Вероятно, все это было согласовано заранее, и умы, по крайней мере главных членов собрания, были подготовлены. Ибо едва Сабин закончил речь, как решение было принято единогласно. Со всех сторон раздались крики: «Нет ничего справедливее и уместнее! Мы все согласны с Сабином: избираем Максима и Бальбина императорами». Их осыпали пожеланиями процветания им и республике. Сенат даровал им совместно все титулы императорской власти, включая звание верховного понтифика, которое, согласно общепринятому мнению ученых, сохранялось за одним императором, даже если их было несколько. Надписи также присваивают Максиму и Бальбину довольно редкий титул «отцов сената».
После выборов новые императоры пожелали вступить во владение своим достоинством и принести первые жертвы богам на Капитолии. Они встретили препятствие, которого не ожидали. Народ, как я уже говорил, боялся суровости Максима и не спешил признать его своим повелителем. Огромная толпа преградила путь Максиму и Бальбину, не давая им продвигаться вперед. Они попытались оттеснить мятежников с помощью имевшихся у них войск. Но народ, поддержанный частью солдат, упорствовал и требовал императора из семьи Гордианов. Это было в интересах самих солдат: Гордианы обещали им щедрую раздачу, которая из-за их смерти стала недействительной; и возведение на престол принца с тем же именем означало возрождение этого обещания.
Из того, что мы сказали о Гордиане Младшем, видно, что эта семья была многочисленна, и у мятежников был выбор. Но они, без сомнения, хотели законного наследника, и единственным в этом случае был двенадцатилетний ребенок, сын дочери Гордиана Старшего [3], которая была замужем за Юнием Бальбом. Это тот самый принц, который известен в истории под именем Гордиана III, получил ли он это имя благодаря усыновлению своим дядей или же оно было дано ему народом в том самом воодушевлении, о котором мы сейчас говорим. Рвение и упорство толпы были так велики, что Максиму и Бальбину пришлось уступить, по крайней мере частично. Они вызвали наследника Гордианов и согласились, чтобы сенат провозгласил его Цезарем. За эту цену народ и солдаты позволили им быть императорами и поселиться во дворце.
Примечания:
[1] У нас нет никаких данных, подтверждающих, что Максимин покинул город, где провел зиму. Аврелий Виктор помещает его во Фракии; но авторитет этого писателя весьма сомнителен.
[2] Некоторые ученые пытались оправдать ошибку Капитолина, ссылаясь на усыновление Бальба Теофаном, в силу которого Бальб добавил к своим именам имя приемного отца. Сам факт усыновления верен и подтвержден Цицероном; но, во-первых, предполагаемый порядок имен не соответствует римской практике в подобных случаях; а во-вторых, историю писал не Бальб, а Теофан. Таким образом, следует признать, что Капитолин смешал двух совершенно разных лиц.
[3] Некоторые считают Гордиана III сыном Гордиана Младшего. Существуют также разногласия и разноречивые мнения о его возрасте. Я следую Геродиану, как и г-н де Тиллемон.
КОНЕЦ СЕДЬМОГО ТОМА