Один из римских пап прежних времен сказал, что, когда умрет и удостоится лицезреть Всесвятого, после этого он первым делом спросит, кем же на самом деле был Савонарола – святым или еретиком.

Вопрос этот мучил многих современников неистового монаха, долгое время – людей более позднего времени, и не будет преувеличения сказать, что он актуален и сейчас. Косвенное, но весомое свидетельство – регулярные инициативы «снизу» прославить Савонаролу в лике святых, и не менее регулярные отказы руководства католической Церкви сделать это. Значит, по-прежнему часть общества (назовем ее условно либерально-клерикальной) верит в то, что великий борец за очищение скверн Церкви достоин быть святым за свои идеи, деяния и страдания, в то время как другая, консервативно-клерикальная часть, в чьем распоряжении находится окончательное решение этого вопроса, так не считает. Церковь весьма неохотно признает свои ошибки, несмотря на определенный либерализм пап последнего времени – Иоанна Павла II и недавно почившего Франциска I, и радикально решила этот вопрос только в отношении несчастной Жанны д'Арк, ставшей католической святой-мученицей, несмотря на то что активную роль в процессе ее сожжения сыграли собраться Савонаролы по монашескому ордену – доминиканцы. «Дела» же Яна Гуса, Иеронима Пражского, Савонаролы, Кампанеллы и иных представителей Церкви, ратовавших за ее очищение и в большинстве случаев казненных ею за это[1], и – отметим особо – бывших при этом ее верными чадами и выдающимися богословами, вряд ли в обозримом будущем будут доведены до подобного конца. Ныне Церковь не считает дурным тоном журить саму себя за прошлые перегибы – папский и кардинальский разврат и стяжательство, Крестовые походы, еврейские погромы, «охоту на ведьм», слишком строгие преследования инакомыслящих или обличителей, за излишне усердное сотрудничество со светскими властями и партиями (от обслуживания интересов разных королей и императоров до фашистов), – но не более того. Через некоторое время можно будет даже признать определенную правоту мучеников – как случилось с Савонаролой уже в середине XVI века или с Кампанеллой в XIX–XX веках. Как завораживающе самокритично говорил пастор в замечательном фильме «Тот самый Мюнхгаузен»: «Мы были искренни в своих заблуждениях!» Вот и все, вполне достаточно… И поскольку, исходя из другого знаменитого принципа, что никто в этом мире не совершенен, всегда найдется, в чем уличить этих мучеников за идеи, святых из них так и не «сделают» и тем самым избавят хитон Церкви от излишне ярких кроваво-красных пятен… Впрочем, так ли уж важна эта формальная канонизация? Запытанным и сожженным от нее ведь легче не станет, да и почета, уважения и любви со стороны тех, кто и без того их почитает, уважает и любит, тоже не прибавит. Поэтому довольно об этом.

Замечательно, что Савонаролу нельзя вместить в какие-то узкие рамки или словно бы растянуть на пыточном ложе между двумя понятиями – «еретик» и «святой». Он гораздо многогранней и интересней. Он отнюдь не серый нетерпимый религиозный фанатик. Он в полном смысле – человек эпохи Возрождения. В том-то и заключается его сугубая трагедия, что, может, он сам пытался вытравить его из себя. Стоит лишь немного заняться его биографией, как всплывают факты, мало подходящие к его облику погромщика и врага всего прекрасного, «яко прелести диавольской». Он – из довольно знаменитого и славного рода, получил прекрасное светское образование, писал стихи; анализ его сочинений покажет, что он не только с легкостью оперировал наследием античных философов, но и творил в общем русле своих старших современников – флорентийских гуманистов XV века, в то же время диалектически критикуя и тех и других… Религиозный реформатор, которого задним числом пытаются зачислить в свои ряды последователи Лютера и Кальвина, именуя его «прореформатором»…[2] Его статуя помещена у основания памятника Лютеру в Вормсе, и действительно, в части их воззрений, особенно критики, у них довольно много общего. Но так ли на самом деле? Очищая нравы Церкви, Савонарола не посягал на ее вероучение, таким образом, говорить о нем именно как о религиозном реформаторе – просто нельзя…[3] А вот о его социальных реформах почему-то обычно забывают, хотя они весьма интересны и значительно облегчили положение флорентийской бедноты: это замена поземельного налога подоходным, кассирование долгов несостоятельных заемщиков, изгнание ростовщиков и учреждение ссудного банка. Во всем этом мы видим реальную попытку основать если и не царствие Божие на земле, то хотя бы некое приближение к нему. И так, из теории и практики, перед нашим взором возникает уникальное детище Савонаролы – единственное в истории теократическое государство (Θεός по-гречески – Бог, соответственно, θεοκρατία – власть Бога), когда дожем (или королем) Флоренции провозглашается сам Господь Иисус Христос, в силу своей невидимости осуществляющий власть посредством городского совета. Заострим внимание: никогда в истории подобного рода попытка осуществлена не была. Нечто похожее было какое-то время в истории иудеев, но это смотря насколько доверять писаниям Ветхого Завета, составленным и отредактированным, как известно, жрецами; кроме того, помимо религиозной власти первосвященника, у древних иудеев была и светская власть – вначале в лице избираемых судей (речь не о деятелях правосудия, это своего рода прореспубликанское правление римских консулов или карфагенских суффетов), а затем – царей (кстати, по большей части порицаемых тем же Писанием, что неудивительно, учитывая его клерикальное происхождение). К этому мы позже еще вернемся. Точно так же, с натяжкой, можно говорить о теократии египетских, вавилонских и прочих жрецов: они могли влиять на фараонов и царей, нередко становившихся послушными игрушками в их руках, но все равно, даже само наличие этого светского правителя не позволяло говорить о «власти Бога» в чистом виде (хотя он и сам мог быть провозглашен богом, но это тоже не теократия, а лесть чистой воды, и все это прекрасно понимали[4]). А вот провозгласить конкретно власть Бога над государством (в нашем случае – Флорентийской республикой) и осуществлять ее в меру сил и способностей – такого, повторим, в истории никогда не бывало. Чем Савонарола и уникален, но и не только этим. Талант пророка «глаголом жечь сердца людей», учитывая современное состояние общества и его институтов, еще может сослужить нам бесценную службу, если мы захотим прислушаться и понять, поскольку, к сожалению, все то мерзкое, с чем боролся флорентийский аббат, во многом живо и даже процветает до сих пор.

Помимо интереса и злободневности, автора подвигло к написанию биографии неистового проповедника и обличителя то обстоятельство, что еще ни один отечественный исследователь ее не создал, и вообще положение нашего «савонароловедения» довольно печально. Реально мы имеем некоторые труды самого Савонаролы, переведенные в последние годы. В первую очередь это касается прекрасного цикла из 23 проповедей на книгу пророка Аггея (перевод А. В. Топоровой), вышедшего в 2014 году, к сожалению прискорбно малым тиражом, в серии «Литературные памятники». Опубликованы так называемые «Молитвы из темницы» (перевод В. Гайдука), также есть небольшие трактаты «Об управлении Флорецией» (перевод У. С. Рахновской) и «Об искусстве хорошо умирать» в переводе архимандрита Амвросия (Погодина). Пара писем и фрагменты проповедей Савонаролы в переводе Д. И. Бережкова помещены в приложении к русскому изданию работы Паскуале Виллари «Джироламо Савонарола и его время» (1913). Все это лишь малая часть сохранившегося наследия Савонаролы. При этом работа с трудами Виллари, к которому фактически восходят все прочие последующие труды, и Ченти (о них – ниже) показала, что оба автора достаточно вольно обращаются с проповедями Савонаролы, сокращая его текст или давая собственный пересказ как цитату. К сожалению, это надо учитывать.

Говоря о биографиях фра Джироламо, опубликованных у нас, мы также имеем весьма немногое, и по большей части переводное, исключение – две довольно небольшие дореволюционные работы А. К. Шеллера-Михайлова (причем можно говорить даже об одной работе, так как первая почти дословно вплетена во вторую), также «восходящие» к Виллари. Добротнейший труд этого итальянского исследователя (впервые вышел в середине XIX века), ставший основой для многих биографических исследований, в частности в Великобритании и США, был переведен у нас еще в 1913 году. Считается – отчасти справедливо – несколько устарелым и однобоким, однако ничего лучшего пока не издано. К сожалению, многочисленные подлинные документы, приложенные автором к итальянскому изданию, были в русском переводе опущены (их заменили парой писем и фрагментами проповедей, о чем уже упоминалось ранее). Несмотря на то что в постсоветское время этот труд неоднократно переиздавался, это серьезнейшее упущение так и не было исправлено. К сожалению, бόльшая часть англоязычных изданий пошла по тому же пути, и лишь в лондонском издании 1863 года перевода Леонарда Хорнера была представлена часть этих уникальных документов, включая послания Савонаролы, бреве папы Александра VI, текст приговора и т. п., благодаря чему и появилась возможность представить их теперь читателю в нашем переводе. Более того, некоторые документы Хорнер добавил из других изданий.

Вышедшая в 1982 году работа немецкого историка Хорста Херманна «Савонарола. Еретик из Сан-Марко», к сожалению, представляет собой сочинение довольно невысокого уровня, единственная ценность которого – постоянные параллели с историей немецкой Реформации. Во-первых, мы не «слышим» никаких подлинных мыслей самого Савонаролы, автор буквально игнорирует писания своего героя, но вместо этого погружается в умильное самолюбование. То есть если кто-то надеется увидеть в ней четкое изложение социальных или богословских позиций Савонаролы, то будет горько разочарован. Изложение начинается с конца, перескакивает с одного на другое и т. п. Рассуждать о мыслителе, практически не используя текста его трудов, по крайней мере странно. Наконец, о многих фактах жизни неистового монаха читатель узнает только из приложенной «Хронологии». Один раз немецкий автор именует свою работу «эссе», и только в этом смысле тогда ее и возможно рассматривать – без каких-либо ожиданий. Редактор работы, видный исследователь науки и философии итальянского Возрождения А. Х. Горфункель, недаром писал в предисловии: «Феномен Савонаролы, принадлежащий к числу наиболее интересных и сложных явлений в истории итальянского Возрождения, еще ждет глубокого исследования. Хотелось бы надеяться, что появление в русском переводе популярного жизнеописания Савонаролы Хорста Херманна послужит толчком к более основательной разработке этой проблемы в советской исторической литературе». К сожалению, известные процессы, уничтожившие СССР, сделали благое пожелание редактора невозможным. В 1998 году в издательстве францисканцев появилась небольшая биография Савонаролы пера католического священника Тито Санте Ченти – не совсем уж плохая, но с соответствующим клерикальным оттенком и под конец начавшая изобиловать грубыми фактологическими ошибками; но, опять же, это переводной труд.

Характерной чертой нашей работы является то, что мы постарались дать как можно больше слова самому Савонароле. У кого-то пространные и частые цитаты вызовут недовольство (всем ведь не угодишь) и обвинения автора в лени, но это не так. Просто, знакомясь с трудами о Савонароле, ясно осознаешь: каждый автор словно рисует портрет, и в итоге Савонарола у каждого свой. Виллари густыми, сочными мазками нарисовал монументального борца за свободу – вполне в духе того эпохального времени объединения Италии, в которое жил и творил данный автор. Отец Тито Ченти нарисовал совершенно иконный лик, плоский и обескровленный. Херманн – какую-то абстракцию в стиле кубизма. Потому и важно «разговорить» самого нашего героя, а на основании его речей и писем каждый читатель уж нарисует себе «своего» Савонаролу. По крайней мере, мы на это надеемся, хотя и сознаем, что наследие феррарца настолько обширно, что при отборе цитат все равно действует авторский субъективизм. Ничего не поделаешь. Ведь у автора перед мысленным взором тоже живет «свой» фра Джироламо…

Итак, дерзая на создание первой в России обстоятельной биографии Джироламо Савонаролы, отметим, что при ее написании автор опирался на большое количество материалов, переведенных им с английского языка и доселе практически неизвестных русскоязычному читателю. Это не только документы из упомянутого ранее лондонского издания (1863) работы П. Виллари, но также собрание «Духовных и аскетических писем»[5] (издано Б. Рэндолфом), фрагменты трактата «Триумф Креста» (считается главным произведением Савонаролы, однако на русский язык доныне не переведен) и другое. Неплохой «урожай» цитат и сведений был собран из винтажных англо-американских биографий Савонаролы, хотя творчество самих англо-американских исследователей по качеству весьма разнородно и без Виллари невозможно (в чем все более или менее сознаются), – от капитального труда Г. Лукаса (с роскошным справочным аппаратом и бесценной массой протоколов допросов Савонаролы, переведенных нами и, таким образом, впервые ставших доступными русскоязычным читателям) и добротных работ У. Кларка и Э. Уоррен до откровенной халтуры Э. Адамс, спутавшей отца Савонаролы с дедом. Особо следует подчеркнуть важность исследования писем Савонаролы при составлении его исторического портрета. Именно в частных письмах, адресованных самому разному кругу лиц, начиная от родных и собратьев-монахов до французского короля Карла VIII, огнем и мечом прошедшего по Италии, личность и характер Савонаролы предстают во всем своем многообразии. Даже в отношении какого-либо отдельного лица он одновременно и вежлив – и резок (письма к французскому королю), трепетен – и откровенно груб, если его объяснениям не внемлют и не понимают его высоких стремлений (письма родным); порой действительно фанатично желая загнать легкомысленно-блудливое флорентийское стадо в ограду Божию, он не колеблясь готов принести себя в жертву ради этих самых людей, спасения их душ и утешения в скорбях (краткие, но красноречивые письма брату из охваченного чумой города, который он отказался покинуть); письменная дуэль с коварным римским папой Александром Борджиа делает честь обоим противникам как достойным современникам Макиавелли. Во многих посланиях нам, людям ХХ, а тем более XXI века, видится словно бы некое прикрытие Савонаролой своих взглядов и речей именем и властью Бога – но еще большой вопрос, было ли это сознательным макиавеллистическим ходом хладнокровного расчетливого властолюбца или же упрямо-наивной верой средневекового человека в то, что Бог действительно говорит с ним и он передает Его волю. Фанатизм мученика, с которым прожил свою жизнь и тем более принял свою страшную смерть неистовый монах, свидетельствует, пожалуй, о втором. И если исследовать его эпистолярное наследие с этой точки зрения, будет очевидно одно: за некоторыми негативными чертами характера Савонаролы, явно проглядывающими в его письмах – определенной нетерпимостью, догматизмом, резкостью, авторитаризмом и т. п., мы никогда не увидим главного порока основной массы духовенства и беспринципных политиканов – лжи. Ибо сказано в Писании: «Ваш отец – диавол; и вы хотите исполнять похоти отца вашего. Он был человекоубийца от начала и не устоял в истине, ибо нет в нем истины. Когда говорит он ложь, говорит свое, ибо он – лжец и отец лжи» (Ин. 8:44). Так что если Савонарола в чем-то и заблуждался сам, то делал это искренне, и ошибки свои и заблуждения искупил вполне, убитый теми, кто не желал слушать его спасительные слова и следовать им.

А считать его святым или не считать… Ему от этого не будет легче, и излишней правоты и убедительности его словам и деяниям не добавит. Каждый сам для себя должен решить этот вопрос, если чувствует в этом необходимость. Некоторые католики уже не первый век довольствуются несколько наивным, но логическим рассуждением: «Если Екатерина Сиенская, признанная святой, молилась Савонароле как святому, значит, он тоже святой». Гораздо шире на вопрос взглянули индусы, которые в чем-то наивнее, в чем-то мудрее нас. Читатель может и не поверить, но тем не менее: невзирая на европейское происхождение и христианскую религию Савонаролы, они провозгласили его Махатмой. И это правильно, при чем тут цвет кожи и вера, если добродетель духа универсальна (да и это не препятствие: автор лично видел в архиепископском дворце Старого Гоа статую святой Жанны д'Арк с чертами лица индийской национальной героини Лакшми Баи). «Махатма» в переводе с индийского означает «Великая душа». И Махатмой были не только всем известный Ганди, эпические мудрецы-риши и Кришна в «Бхагавадгите», но и Ленин был провозглашен индусами Махатмой, и, если не ошибаемся, Рерихи. Подтверждением служит изданная в Дели в 1933 году работа Бенимадхава Агравала «Итали Ка Шахид (Махатма Савонарола)». Весьма интересно было бы изучить и изложить индийский взгляд на предмет, но хинди автор, к сожалению, еще не выучил, и перспективы этого деяния более чем туманны, ибо, как заметил еще великий и премудрый Гиппократ: «Жизнь коротка, наука длинна». И если пока их обеих хватило на создание предлагаемой благосклонному вниманию читателей биографии великого итальянца, то и это весьма неплохо.

Размышляя о жизненном пути Савонаролы, не единожды задумываешься о схожести его с апостолом Павлом. Да и внешне – случайно или нет – они были довольно похожи. Апокрифические «Деяния Павла и Феклы», созданные примерно в II веке н. э. в Малой Азии, рисуют нам человека, далекого от античных идеалов красоты – низкорослого, кривоногого, с большим длинным носом и лысиной, а на основании собственных слов апостола о жале сатаны в его плоти (см. 2 Кор. 12:7–9) делается заключение, что он был серьезно болен. В эпоху Ренессанса, возродившего эти самые идеалы красоты древних, Савонарола выглядел столь же карикатурно. Мал ростом, а единственный его достоверный портрет кисти фра Бартоломео, созданный около 1498 года, являет нам строго в профиль лицо решительное – и некрасивое. С длинным горбатым носом, выпяченной полной нижней губой… Но не тот ли Павел сказал, что сила Божия в немощи (а точнее – через его, человеческую немощь) свершается (там же, 12:9)? Апостольскими трудами Павла был просвещен новой верой тогдашний языческий мир. Так же и Савонарола, вступив в доминиканский орден братьев-проповедников, проповедовал слово Божие забывшим о нем горожанам Болоньи, Феррары, Фьезоле, Брешии, Сан-Джиминьяно, Флоренции… Апостол подробно перечисляет выпавшие на его долю во время проповеди несчастья: избиения, кораблекрушения, насилия от разбойников, язычников и единоплеменников, голод, жажду, наготу (см. там же, 11:23–27)… Савонароле тоже было ненамного легче от того, что он жил и проповедовал среди христиан; может, от этого было даже еще горше. Оба закончили свой путь мученически, что стало блестящим завершением их миссии и вполне закономерным финалом. Огонь, жегший их изнутри, будь его природа божественной или фанатической, кому как угодно, не давал им молчать и, фигурально выражаясь, сжег их самих. Обоих вела по жизни горячая убежденность в том, что через них, как немощный и недостойный сосуд, вещает сам Бог. Поэтому неудивительно, что они обретали – в Боге ли или в собственной вере в свою богоизбранность – силы и энергию поистине сверхчеловеческие. Это убеждение подстегивалось реальным опытом обращения, который был у обоих. То, как Павел из гонителя христиан стал главным «апостолом язычников», описывает святой Лука (Деян. 9:3–18), да и сам Павел неоднократно вспоминал об этом. Павел, пережив при этом потерю зрения, сотворив плод покаяния и получив исцеление, считал, что его призвал к благовестническим трудам сам Господь Иисус Христос. Возможно, обращение Савонаролы было не столь трагическим, но, по крайней мере, оно оказалось не менее действенным: блестяще образованный человек (как, впрочем, и Павел. См. там же, 22:3), имеющий перспективу на карьеру придворного врача, пишущий стихи, – внезапно бежит из родного города и поступает в монастырь. Можно объяснить это, как делают некоторые исследователи, несчастной любовью (подробнее об том позже), и недооценивать этот фактор нельзя (в последнее время, к примеру, именно «благодаря» ей мир получил не аргентинца итальянского происхождения Хорхе Марио Бергольо, а замечательного папу римского Франциска I). Но нам, людям эпохи циничной и бездуховной, никогда не понять и, главное, не прочувствовать той глубины и мощи духовного потрясения, что обратило Джироламо, отвратило от мира и дало столь мощный импульс, что его хватило на много лет его творческой, пророческой, политической, литературной деятельности, обессмертившей его в итоге, так что воистину он, «смертию смерть поправ», остался для людей всех грядущих веков назидательным и удивительным примером стойкости духа, самоотверженности служения и твердости убеждений, за которые он взошел на эшафот. А предвещало ли что-нибудь столь блестящее и трагическое будущее младенцу, увидевшему свет 21 сентября 1452 года в Ферраре, на севере Италии?..

Феррара в то время стремилась к своему расцвету. Еще с XIII века ею владели синьоры из рода д'Эсте. Очередной представитель их рода по имени Борсо в год рождения Савонаролы получил от поддерживаемого им императора Священной Римской империи Фридриха III Модену и Реджо, а вместе с ними и титул герцога этих владений. Для Борсо это было весьма важно, учитывая незаконность его происхождения, но тщеславию, как и алчности, нет предела, особенно если за твоей спиной громче или тише, но все равно постоянно слышалось слово «ублюдок» (именно в своем первоначальном значении: «незаконнорожденный ребенок»). Соответственно, и свое родное маркграфство Феррарское Борсо решил возвеличить до степени герцогства. В итоге официально это ему практически удалось в 1471 году милостью папы: он получил личный титул герцога Феррары, однако долго им не наслаждался, поскольку в том же году умер. Надо отдать ему должное: он отлично понимал, что сила, мощь и слава герцогства зависят вовсе не от одного только названия. Не будем углубляться в исследование его политических дарований, а ведь одно то, что он умудрялся получать милости от обеих противоборствующих сторон – императора и папы – уже свидетельствует о многом[6], а еще к этому прибавим ловкое лавирование между Венецией, Флоренцией и герцогством Миланским, которое Борсо вообще планировал захватить. Он немножко строил и оказывал покровительство художникам и музыкантам, хотя в целом был изрядно скуп. Последнее объяснялось, конечно, ранним периодом жизни, благоразумный незаконнорожденный прекрасно понимал, что, по старой поговорке, «каждый сам себе лучший слуга», и на вершине власти не мог отвыкнуть от экономии. Теми же сложными обстоятельствами объяснялось то, что Борсо не знал латыни. Зачем она бастарду? Кто ж знал, что он выйдет в герцоги?.. Скорее всего, Борсо относился к ученым с некоторым подозрением, по крайней мере, не финансировал их так же щедро, как художников, скульпторов, литераторов и музыкантов, однако покровительствовал кормившимся при его дворе филологам и средства на нужды местного университета, основанного в 1391 году, выделял исправно (после Савонаролы его прославили такие выпускники, как Парацельс и Коперник). В целом феррарский двор, даже с поправкой на скупость Борсо, славился своим великолепием и празднествами. Архитектурной гордостью города являлись гигантский собор Святого Георгия, герцогский дворец, ряд дворцов местных нобилей и мощнейшие городские укрепления с тремя воротами. Феррарский замок одним из самых первых в Италии ощетинился множеством пушек. Простое население города униженно именовало себя «собаками его светлости», а феррарские палачи печально славились своим умением по всей Италии… и весьма ценились. Интересен местный закон, нарочно принятый для того, чтобы богачи своим показным благосостоянием не раздражали простой народ. А взрывной нрав феррарцев был широко известен: по тогдашней пословице, ни один из них не избежал хотя бы одного удара ножом. Носить жемчужные украшения могли только незамужние девушки в возрасте от шести до пятнадцати лет.

Придворным медиком, занимавшимся также преподаванием в феррарской медицинской школе, был маститый ученый и практик Микеле Савонарола (ок. 1385 – ок. 1468); многие его труды были изданы, преимущественно в Венеции, сохранились и неизданные, в том числе философские. В своем труде «О режиме для беременных» он предписывал пациенткам избегать жареной рыбы и холодной воды и питаться хлебом с отрубями, фруктами и красным вином, а в моральных трактатах много рассуждал о покаянии. Известно, что бедных больных врач Микеле лечил безвозмездно, имел папскую награду. Семейство Савонарола было не феррарского, а падуанского происхождения. Одни из ворот Падуи, правда отстроенные в нынешней форме гораздо позднее, в 1530 году, доныне известны как «ворота Савонаролы». Но не нашего героя, а одного из его предков по имени Антонио, отличившегося в 1256 году при их защите от нападения некоего тирана Эззелина. Веком позже после этих событий жил второй Антонио, который был прадедом Микеле. Последний прибыл в Феррару с пятью из восьми своих детей (три замужние дочери остались в Падуе) еще по приглашению отца Борсо, маркиза Никколо III, в 1440 году (согласно П. Виллари, Г. Лукасу, У. Олифанту, Э. Уоррен и Э. Хорсбургу) или в 1444 году (согласно Т. Ченти). Никколо (законность его рождения тоже была признана не сразу) был одним из типичных государей эпохи Возрождения. Кондотьер, то есть предводитель наемнической армии, меценат и гуманист. Вошел в историю довольно скандальным образом, казнив своего незаконного сына Уго за прелюбодеяние с его второй женой Парисиной Малатеста, также казненной[7] – а всего у него было порядка 27 детей, законных и незаконных, причем все они воспитывались при герцогском дворе, хотя, возможно, Никколо имел бы более почетный шанс остаться в этой самой истории как светский государь, под покровительством которого начались заседания известного Ферраро-Флорентийского собора 1438–1445 годов, на котором умиравшая Византия, надеясь получить помощь от Запада, вошла в бесполезную, как оказалось, унию с Римской Католической Церковью. Официально заседания были перенесены в 1439 году из Феррары во Флоренцию из-за вспышки чумы, и если в датировке прибытия Микеле Савонаролы в Феррару прав Виллари, а не Ченти, то этот его приезд вполне можно увязать с тревогой герцога о здоровье своем и своей семьи (большинство авторов придерживаются даты Виллари, хотя сложно сказать, из-за ее истинности или же, как обычно, из преклонения перед его поистине догматическим авторитетом в области «савонароловедения», не заботясь о перепроверке).

Так или иначе, переезд Микеле и его семейства привел к тому, что наш герой появился на свет в Ферраре, о чем его отец Никколо позже составил памятную записку (переслана 1 ноября 1604 года Марко Савонаролой из Феррары флорентийцу Гонди): «Я помню, как 21 сентября 1452 г. моя Лена[8] подарила мне мальчика в 23 с половиной часа; был четверг, праздник Апостола и Евангелиста Святого Матфея. Он был крещен и воспринят от купели синьором Франческо Либанори, секретарем нашего светлейшего Высочества, и получил имена Джироламо, Мария, Франческо и Маттео…[9] Он вступил [в орден] братьев-доминиканцев в Болонье 23 апреля 1475 г. и облачился в их платье»[10]. Крещение было совершено в церкви Санта-Мария-дель-Вайо. Фамилия матери в разных источниках пишется по-разному – Буонаккорси, Бонакосси, Бонакольси. Происхождением своим она превосходила супруга, являясь отпрыском рода, владевшего Мантуей до 1328 года (его правление было свергнуто в ходе восстания). Герб Бонакольси состоял из чередовавшихся горизонтальных широких желтых и узких красных полос. У. Кроуфорд пишет: «Подобно Августину, Григорию и Константину, Савонарола имел мать, бывшую женщиной сильного ума и благородного характера… Общепринято считать, что обычно у великих людей – замечательные матери. Савонарола не был исключением. Его мать была женщиной высокого интеллекта, редкой культуры и почти мужской силы характера. Ее выдающийся сын всегда относился к ней с нежнейшей привязанностью»[11]. Джироламо был третьим из семи детей, которых Лена подарила своему супругу. То были: Оньибене, Бартоломео, наш герой Джироламо, Марк (Джироламо звал его Маврелио и впоследствии собственноручно постриг в монахи), Альберто, Беатриче и Клара. Впоследствии Джироламо часто упоминал их в своих письмах и сам переписывался с ними; как свидетельствуют данные о вышеприведенной памятной записке, родственники Савонаролы жили в Ферраре еще в начале XVII века.

Интересно, что по сравнению с Микеле его младший сын Никколо предстает перед нами личностью довольно бледной. Известно, что он занимался наукой и, подобно отцу, был медиком (хотя Т. Ченти указывает, что нотариусом, Х. Херманн и А. Топорова – что купцом, увлекавшимся медициной и схоластикой и «благодаря» авантюрному складу характера ни в одной отрасли успеха не добившимся; шотландец Мак-Харди и американец У. Кларк вообще воздерживаются от суждения, заявив, что профессия Никколо осталась неизвестной, разве что, по утверждению первого, его ценили в литературном высшем свете; У. Олифант зовет его просто и четко – «лодырь») – однако ни одного печатного труда не оставил и, согласно П. Виллари, вел веселую жизнь при герцогском дворе, проматывая то, что зарабатывал Микеле. Отсюда становится понятным, почему изначально образованием маленького Джироламо занимался дед, а не легкомысленный отец. Считается, что именно старый Микеле вдохнул во внука столь характерное отвращение к миру и его прелестям, которое позже и привело нашего героя в монастырь (трое дядей Джироламо, сыновей Микеле, также пошли по духовной линии), хотя семья рассчитывала в будущем сделать из него медика, согласно фамильной традиции. Видимо, Джироламо, хотя и был уже третьим ребенком, подавал в этом отношении больше надежд, нежели старшие братья (Оньибене впоследствии предпочел карьеру военного, Бартоломео вел жизнь помещика на землях, пожалованных герцогом Микеле; врачебную династию с честью продолжил Альберто).

Поскольку первым учителем Джироламо стал именно его дед, необходимо рассмотреть ту самую философско-идеологическую закваску, которую Микеле Савонарола вынес из стен родного падуанского университета.

Как всюду и везде в Европе, в те времена истинным властителем философствующих умов не первый век являлся Аристотель. Причем в такой форме, что сам прославленный Стагирит вряд ли бы узнал себя, свои истинные воззрения и определенную часть творений. Во-первых, еще греко-римский писатель Страбон (ок. 63 до н. э. – ок. 23 н. э.) указывал в своей фундаментальной «Географии»: «Из Скепсиса произошли философы-сократики Эраст и Кориск и сын Кориска Нелей; последний был не только слушателем Аристотеля и Феофраста, но и получил в наследство библиотеку Феофраста, которая включала и собрание книг Аристотеля. Во всяком случае, Аристотель передал свою библиотеку Феофрасту, которому оставил и свою школу. Насколько мне известно, Аристотель первый стал собирать книги и научил египетских царей составлять библиотеку. Феофраст же передал Нелею свою библиотеку. Последний перевез ее в Скепсис и оставил своим наследникам, людям заурядным, которые держали книги под замком и даже небрежно хранили их. Когда же они услышали о том, с каким рвением атталийские цари, под властью которых тогда находился город, разыскивали книги для устройства библиотеки в Пергаме, они спрятали книги под землей в какой-то яме. Позднее их потомки продали наконец испорченные сыростью и червями книги Аристотеля и Феофраста Апелликонту из Теоса за большую сумму. Апелликонт же был скорее любителем книг, чем любителем науки. Поэтому, стараясь восстановить изъеденные червями места, он сличил рукопись с новыми копиями текста, неправильно дополняя их, и выпустил в свет книги, полные ошибок. Оказалось, что древние перипатетики после Феофраста вовсе не имели книг, за исключением только небольшого числа преимущественно эксотерических сочинений, поэтому они не имели возможности основательно заниматься философией, а только риторически напыщенно излагали общие места. Позднейшие представители перипатетиков, напротив, со времени появления в свет этих книг могли лучше тех заниматься философией и излагать Аристотеля, но были вынуждены из-за множества ошибок в тексте Аристотеля часто называть свои выводы только вероятными. Много содействовал такому положению и Рим. Тотчас после смерти Апелликонта Сулла, который захватил Афины, вывез библиотеку Апелликонта в Рим. Когда библиотеку привезли туда, то она попала в руки грамматика Тиранниона, почитателя Аристотеля, благодаря его заискиваниям перед библиотекарем, что делали и некоторые книготорговцы; они пользовались плохими переписчиками и не сличали списков, что случалось и с другими книгами, которые переписывались для продажи как здесь (в Риме. – Е. С.), так и в Александрии» (XIII, 1, 54)[12].

Обратим внимание, сколь прискорбно обстоял этот вопрос уже в цветущей Античности, а что говорить о том времени, когда и Рим, и римский Карфаген стали добычей варваров-германцев, средоточие учености – Александрия погибла со всеми своими книжными богатствами под ударом мусульман, как и византийский Карфаген, и города Малой Азии, взятые турками?.. Все это отнюдь не способствовало сохранению сочинений Аристотеля, хотя именно арабы сделали все же многое, чтобы их сохранить и перевести, только в дремучей Европе, погрузившейся в темные века варварства, об этом пока не ведали. Потом схоластика вернула его европейскому миру, но в каком виде! Его считающиеся фундаментальными работы («Метафизика», «Физика», «Политика», «Аналитики») до середины XII века вообще не были известны по первоисточникам, а лишь по трактовке таких видных неоплатоников периода конца Античности и начала Средневековья, как язычник Порфирий Газский, Боэций, Давид Анахт. Но что может менее сочетаться с ледяным классификаторским умом Аристотеля, чем мистический неоплатонизм, взращенный на учении учителя Аристотеля, Платона, о котором Стагирит известнейшим образом высказался, что Платон ему друг, но истина – друг еще больший… То немногое, что находилось в обращении еще со времен Страбона, как мы это отметили, было испорчено многочисленными утратами и ошибками; было и немало подложного откровенного бреда.

Появившиеся в Европе в эпоху Крестовых походов истинные сочинения Аристотеля – трофеи с мусульманского Востока и взятого в 1204 году Константинополя – поначалу привели церковно-научную общественность в замешательство, так что даже попали под запрет Парижского собора 1209 года, против «Физики» Аристотеля была направлена булла папы Григория IХ 1231 года, а против «Метафизики» – указ кардинала-легата Симона 1265 года. Однако через несколько десятилетий после Парижского собора труды Аристотеля все же были признаны Церковью и надлежащим образом введены в употребление. Объявленный «христианином до Христа» и даже записанный в богословы, Аристотель был приспособлен к решению довольно узких религиозных задач, в первую очередь – Альбертом Великим и Фомой Аквинским, к которому мы еще вернемся. Это был апогей идолопоклонства перед Стагиритом, сравнить которое можно было лишь с подобным поклонением Гомеру в Античности. Клавдий Элиан написал в своих «Пестрых рассказах», намекая, что Гомером буквально живет и «кормится» научная и литературная общественность: «Живописец… Галатон изобразил, как Гомер извергает пищу, а остальные поэты стараются это подобрать» («Пестрые рассказы». XIII, 22). Примерно так было и с Аристотелем в Средневековье. К исходу этой эпохи Стагирит уже мертвил истинную науку, не давая ей развиваться[13], но ясно это стало не сразу. Конец XVI – начало XVII века – время блестящей критики схоластического Аристотеля Кампанеллой, Бэконом, Мильтоном и другими философами. Как уничтожающе писал Бэкон: «Аристотель… своей диалектикой испортил естественную философию, так как построил мир из категорий» («Новый Органон». Гл. 63). «Философия Аристотеля уничтожила полемическими опровержениями остальные философии, наподобие того как поступают оттоманские султаны со своими братьями, и обо всем вынесла решение» (там же. Гл. 67). «Схоласты… добились того, что строптивая и колючая философия Аристотеля смешалась более, чем следовало, с религией» (там же. Гл. 89)[14]. Кампанелла именовал Аристотеля не иначе как тиран, и во множестве своих произведений, как научных, так и стихотворных, от души громил его, призывая обратиться к опыту и извлекать данные из «книги природы».

Савонарола же во второй половине XV века застал лишь самое начало того процесса, который позже выльется в свержение Аристотеля с пьедестала, – расцвет гуманизма при дворе Медичи, создание Платоновской Академии Марсилио Фичино, и т. п. (как писал Эрмолао Барбаро, цитируя некую «падуанскую обезьяну», своему другу Пико делла Мирандола, бывшему, в свою очередь, другом Савонаролы: «Говорит Аристотель эти странности или нет, нас мало заботит, так как ведь почти все книги этого философа из-за их чрезмерной темноты мы забросили, а противники, как они хвастают, в них погружены. Поэтому мы, едоки говядины и свинины, легко позволяем этим избалованным бездельникам похищать у нас изысканные яства, избегая столкновения с Аристотелем, как с подводной скалой, а в остальном будучи упорными и неустрашимыми… Таков уж наш обычай в споре: всегда хранить твердость, не показывать спины, не сдаваться, всегда иметь какое-нибудь убежище или тайник, из которых сам Аристотель, воскресни он, не смог бы нас вытащить, хотя они и за это поносят нас, называя это мужицким бесстыдством»). Застал – но не поддержал, не примкнул, оставаясь в целом под сенью зловещих совиных крыл схоластического Стагирита. Хотя и Платона он уважал и цитировал. Но после этого необходимого экскурса нам следует вернуться в Падуанский университет, чтобы установить воззрения деда, воспитавшего такого внука.

Учитывая довольно почтенный возраст, в котором Микеле Савонарола с семьей переселился в Феррару, вполне можно допустить, что философию ему преподавал знаменитый Гаспарино Барцицца из Бергамо, апостолический (то есть папский) секретарь, трудившийся в Падуанском университете с 1407 по 1421 год (с перерывами). По речи, с которой он с упоением выступал по случаю присвоения ему очередного ученого звания и перед началом своего курса лекций «свободных искусств» (то есть семи тогдашних университетских наук, о чем позже), можно видеть, как он любил и почитал философию, науку и, конечно же, Аристотеля (интересно, что он был связан с Гварино да Верона, основавшим в Ферраре свою школу): «В самом деле, кто из вас не понимает, что “все искусства, способствующие развитию духовности, связаны между собою, – как говорит Цицерон, – некими общими узами и обнимаются известным сродством”. Кто не признает, что без этих искусств жизнь человеческая не только пуста и плачевна, но гораздо ниже и хуже, чем у многих животных? И когда я обратился душой к упомянутой мною философии, как часто слышал я от вас, что ей одной присуще столько достоинств, сколько ни одному из тех искусств, которые следует считать божественными и достойными всякого восхищения! Не раз мне приходилось слышать от людей ученейших и выдающихся, многих из которых я вижу в этом высоком собрании, что вообще нет такого благородного искусства, для которого не было бы достоинством и славой считать философию своей созидательницей и как бы прародительницей и которое могло бы полагать, что оно способно стяжать высшие почести и славу иначе, нежели признав себя порожденным философией и ею одной воспитанным и взращенным. Поэтому я заключил, что вы с полным правом можете считать своими известные слова Цицерона: занятия [философией] направляют молодость, услаждают старость, счастье украшают, в несчастье даруют прибежище и утешение. Они дают нам наслаждение дома, не мешают и в дороге, не покидают нас даже ночью, с нами переселяются и едут в деревню… И хотя многое в философии ясно и тонко разъяснено Аристотелем, не знаю, есть ли в ней часть более важная для нашего познания, чем та, в которой этот наиученейший из всех муж основательно и пространно изложил учение о душе. Итак, вот о чем я намерен говорить»[15].

Но не все было так однозначно. На закате Средневековья в Падуанском университете существовали два философских течения, враждовавшие друг с другом, и это притом, что оба они возводили себя к Аристотелю. Это аверроисты и александристы, то есть последователи людей, вообще-то к христианству никак не относившихся, равно как и Аристотель, – мусульманина XII века Аверроэса, автора «Великого комментария», и язычника III века Александра Афродисийского. То есть падуанские студенты и преподаватели размежевывались сообразно тому, какое Аристотелево толкование, Александра или Аверроэса, они поддерживали. Разница, на самом деле, была существенной, и отстаивание своей истины порой приводило даже к летальному исходу. Основатель Платоновской (а потому, естественно, носившей антиаристотелевский характер) Академии Марсилио Фичино с неодобрением писал: «Почти вся вселенная, занятая перипатетиками (то есть учениками Аристотеля. – Е. С.), разделена на две партии – алексадристскую и аверроистскую… Те и другие в корне уничтожают веру… (и) отрицают промысел божий в людях»[16]. Согласимся, что во времена костров инквизиции и охоты на ведьм – весьма серьезное обвинение, это самое неверие в существование души. Заслуженно ли оно, или же это просто полемическое «вражеское» преувеличение?

Заслуженно. Ибо александристы отрицали бессмертие любого вида душ, полагая, что все это «придумано законодателями, чтобы держать в узде народ». Сигер Брабантский (XIII век) утверждал, что душа – это форма и гибнет вместе с телом-материей, и даже всемогущий Бог не может сделать тленное и смертное нетленным и бессмертным. Враги философа поторопились сделать так, чтобы Сигер побыстрее проверил свои тезисы на практике, устранив его физически. Аверроисты занимали более умеренную позицию, отрицая индивидуальное бессмертие душ, но веря в некий единый безличный общечеловеческий дух-интеллект (монопсихизм), отрицали всеведение Бога, Провидение, проповедовали вечность этого мира[17]. Ко всему этому мы еще вернемся впоследствии, анализируя трактат Джироламо Савонаролы «Триумф Креста», пока же хватит и этого. Кроме того, судя по посланию Пико делла Мирандола «О Сущем и Едином к Анджело Полициано», падуанские аверроисты, у которых этот самый Пико учился и которых называл бестолковыми, учили, что Бог есть форма, душа неба или мира, выдавая это за мнение Аристотеля.

Но Падуанский университет, ставший гнездом ересей, сам же «выродил» и противоядие к ним: именно его выпускник, Альберт Великий, станет наставником и учителем несравненного Фомы Аквинского, ставшего настоящим молотом аверроистов[18]. Именно эту линию мог передать (а многие исследователи так считают наверняка) нашему герою дед Микеле (вполне можно допустить, что он покинул университет из-за процветших там ересей), хотя не исключено более позднее воздействие доминиканцев Альберта и Фомы, так как именно в доминиканский орден, где те почитались непререкаемейшими авторитетами, Джироламо и вступил. Так или иначе, он навсегда останется верен аристотелизму в той его форме, в которой его отлил великий Аквинат.

Также исследователи отмечают в сочинениях Савонаролы влияние оригинального религиозного мыслителя из Калабрии, блаженного Иоахима Флорского (XII век), буквально балансировавшего на грани ереси, но в итоге все же признанного Блаженным. Он занимался согласованием Ветхого и Нового Заветов и апокалиптикой, приведшей его к созданию своеобразной философии истории, которую он разделял на три периода: Отца – Ветхий Завет, Сына – Новый Завет и Святого Духа – в 1260 году, когда состоится «страшный суд над выродившейся Церковью и развращенным миром» и наступит пакибытие («Согласование Ветхого и Нового Заветов». Кн. 4. Ч. 1. Гл. 45)[19].

Познакомил ли внука с апокалиптическими трудами Блаженного Иоахима суровый дед Микеле, или же Джироламо сам добрался до них своим пытливым умом, однако идея «очищения Церкви», за которую он фактически положил жизнь, была не чужда ему еще в ранние годы, до монашеского пострига, что будет видно из его самого раннего стихотворения, носящего к тому же самый что ни на есть апокалиптический характер, – «На погибель мира». Также Микеле наставлял внука в Священном Писании, разумеется, не только для спасения души, но и с прицелом на получение университетского образования. Не будем забывать, что в те времена все европейские университеты фактически находились в руках и под контролем Церкви, что, как уже знает читатель, не препятствовало произрастанию в них ересей, а также других протестных движений, ну а развеселая, и посему отнюдь не христианская жизнь средневековых студентов широко известна всем. Что до медицины, то теоретическую часть Микеле преподавал внуку по Гиппократу, Галену и Авиценне, но куда более ценны были его практические наблюдения и советы, которыми он делился с внуком. Впрочем, как человек эпохи Возрождения, младой Савонарола обучался не только философии, медицине и иным серьезным наукам, но и живописи, музыке, стихосложению и т. п.

Деда Савонаролы не стало между 1466 и 1468 годами, и заботу о дальнейшем образовании Джироламо взял на себя отец, Никколо, продолжив в философии линию Микеле, ориентировавшегося, как мы указали выше, на великого Фому Аквинского. Известно, что Джироламо проходил обучение у грамматика Джованни Баттисты Гуэрино, обучался в школе литературы и философии. Методы обучения там были, конечно, самыми что ни на есть средневековыми, как вспоминал сам обучавшийся: «Мы познакомились с поэтическими школами и блуждали в бесплодной пустыне виршей, за что нас били по рукам линейкой»[20]. Итогом обучения в Феррарском университете стало присуждение Джироламо звания «магистр искусств», то есть подразумевалось, что молодой человек успешно завершил изучение всех положенных еще древними «семи свободных искусств» (тривиума – грамматики, диалектики (логики), риторики, и квадривиума – арифметики, геометрии, музыки и астрономии). Впереди ждала медицинская школа.

Отметим сразу: стихи Савонаролы сохранились. Часть их печаталась еще при его жизни, прочие разысканы учеными в древних манускриптах. Обзор флорентийского издания 1847 года являет нам набор стихов духовного и обличительного характера: канцоны на погибель мира и Церкви, на счастье Флоренции, на утешение Распятием, Екатерине Болонской, лауды на смерть папы Сикста, Распятию, воспламеняющей сердце божественной любви, Иисусу, Марии Магдалине, Богоматери. Как видим, никакой светской (подчеркнем это) лирики или эротики (хотя все это, даже против желания пишущего, все равно вольно или невольно сублимируется в том, что он пишет; неоднократное обращение к образу прекрасной грешницы из Магдалы далеко не случайно: «Все сердце ее горит, и она не может владеть собой в любви к Богу»[21]), равно как и «пустословия басен языческих». Что ж, вполне естественно для верующего монаха, аскета, проповедника… Тем паче что впоследствии Савонарола с гневом обрушился на подобного рода пиитов: «Христианину запрещено читать вымыслы поэтов, ибо те соблазнительными рассказами возбуждают похотливые умы. В действительности же они кадят ладаном перед языческими богами, не только почитая этим бесов, но и с удовольствием внимая их речам… Что делают наши правители? Почему притворяются, что не видят этого зла? Почему не принимают законов, которые не только изгнали бы подобных виршеплетов из города, но и предали бы огню и испепелили как их измышления, так и фолианты языческих авторов, пускающихся в размышления об искусстве любви, наложницах, идолах и грязном и нечестивом бесовском суеверии»[22].

Но мы были бы глубоко не правы, если бы судили Савонаролу только по этому отрывку, видя в нем неистового серого погромщика. Вот его письмо другу Верино: «Я никогда не думал осуждать поэзию, как в этом многие обвиняли меня и устно, и письменно, а лишь злоупотребление ею, какое замечается у многих… Некоторые хотели бы ограничить поэзию лишь формой. Они жестоко ошибаются: сущность поэзии состоит в философии, в мысли, без которой не может быть и истинного поэта»[23]. За то же – превалирование формы над внутренним, духовным содержанием Савонарола критиковал и современную ему живопись, даже религиозную: «А молодые люди говорят потом знакомым дамам: вот Магдалина, вот святой Иоанн, вот святая Дева. Это потому, что вы пишете их портреты в церквах, к великой профанации святыни. Вы, живописцы, поступаете нехорошо. Если бы вы знали, как я, о соблазне, который происходит от этого, вы, конечно, так не поступали бы. Вы привносите в церковь всякую суету. Вы думаете, что Дева Мария была разукрашена так, как вы ее изображаете? А я вам говорю, что она одевалась, как самая бедная женщина»[24].

Но вернемся к юности Джироламо и его стихам. Смог ли он избежать воздействия того фактора, что называется «искушение творчеством»? Этот термин толкуют многогранно, но мы принимаем его как уклонение талантливого человека в сотворение порнографии и прочей «бесовщины», пустоты. Писал ли молодой человек любовные стихи? Вполне возможно, считаем мы, ибо любовь не была чужда нашему герою, более того – именно она, отвергнутая и оплеванная, и привела его к воротам монастыря. Как ни банальной кажется эта версия, именно так оно и было, как свидетельствует брат Савонаролы, Марк (Маурелио). Тито Ченти излагает его следующим образом, хотя и отказывает ему в достоверности (что вполне объяснимо, коли католический священник создает настоящую икону Савонаролы): «Как рассказывает родной брат Савонаролы, Маурелио, однажды Джироламо попросил руки своей соседки, флорентийской девушки, незаконной дочери Роберто Строцци. Девушка будто бы гордо ответила: “Неужели ты вообразил, что благородный род Строцци пожелает породниться с каким-то Савонаролой?” Возмущенный Джироламо якобы ответил: “Думаешь, семья Савонаролы готова унизиться до того, чтобы женить своего законного сына на чьей-то внебрачной дочери?”».

При этом праведный гнев Джироламо мог еще более подстегнуть тот факт, что Строцци были изгнанниками из Флоренции. Историю эту записал фра Бенедетто, ученик Савонаролы, оставивший много уникальных и достоверных записей о своем великом учителе. Читтаделла, биограф Савонаролы, прибавил, что дома Строцци и Савонаролы стояли довольно близко друг от друга, а Герарди сообщил, что имя гордой и глупой девицы было Лаодомия (Лаодамия), совсем не соответствующее ее мифологическому оригиналу[25]. Некоторые исследователи видят намек именно на эту причину удаления Савонаролы от мира в письме отцу, посланном после вступления в обитель: «Но я, как и ты, сотворен из плоти и крови, и чувства столь противятся разуму, что я испытал жестокую брань, чтоб не дать диаволу воссесть на мои плечи»[26]. Мы так не считаем, так как фраза выдернута из контекста.

Итак, если и предположить, что в юности Савонарола писал какую-то лирику, то сам же ее и уничтожил. Наше предположение тем более вероятно, что Савонарола позднее сам признался в подобном действе, свойственном многим гениальным натурам: «Тогда я и сам заблуждался и усердно изучал диалоги Платона, но когда Бог даровал мне свет, я уничтожил все, что написал по этому предмету. Что стоит Платон, когда бедная женщина, наставленная в вере, знает больше об истинной мудрости, нежели он?»[27] До нас, однако, дошло одно стихотворение, написанное им еще в мирской жизни, в 1472 году, знаменитое ядовитой инвективой на папу Сикста IV. Вот фрагменты его прозаического перевода: «Не осталось никого, нельзя найти ни одного человека, который любил бы добро: нам нужно учиться у детей и у простых женщин, ибо только у них осталась хоть тень невинности. Добрые угнетены, и народ итальянский похож на египтян, державших в порабощении народ Божий. Но уже голод, наводнения, болезни и множество других симптомов являются вестниками грядущих бед, предвещают гнев Господень. Раздели, о Господи, снова раздели воды Чермного (Красного по церковнославянски. – Е. С.) моря и потопи нечестивых в волнах Твоего гнева!»; «Я замечаю, что в мире все идет навыворот, что всякая добродетель и всякие добрые обычаи вконец погибают; я не вижу истинного света, не нахожу никого, кто стыдился бы своих пороков… Счастлив тот, кто живет хищничеством, кто тучнеет, упиваясь кровью других, кто грабит вдов и их малых ребят, кто ускоряет разорение бедных. Тот человек благороден и изящен, который обманом и насилием собирает богатства, который презирает небо со Христом, который только и думает, как бы погубить ближнего: такими людьми гордится мир»; «Легко было совсем прийти в отчаяние, если бы, несмотря ни на что, у меня не оставалось надежды: я верю, что в загробной жизни души благородные, те, которых полет был особенно возвышен, узнают друг друга»[28].

А вот выпад против папы: «Ne le man di pirata è gionto il scetro» – «В руке пирата скипетр [отныне]». Избранный годом ранее, папа печально прославился «непотизмом», то есть проведением в кардиналы своих племянников с намерением сделать их главами государств, «выкроенных» им в Италии. Не забывал он при этом и других родственников, устраивая им выгодные браки (на них же уходили деньги, которые папа собирал якобы для борьбы с турками и организации против них Крестового похода, так что в народе говорили: «Реальными турками являются в настоящее время папские племянники»). Несомненно его участие в знаменитом «заговоре Пацци» в 1478 году, жертвой которого чуть не стал Лоренцо Медичи Великолепный, потерявший при этом брата Джулиано, а также хотел вооруженным путем отобрать Феррару у герцога д'Эсте для своего очередного племянника… Однако будем справедливы: в 1472 году, когда Савонарола назвал его пиратом, он еще не успел «развернуться», разве что уже было ясно, чего ждать от его понтификата… Но кому? Безвестному юнцу из далекой от Рима и тем более от папского двора Феррары? Поэтому будем помнить о нем как о создателе знаменитой капеллы, которую позже украсит великий Микеланджело Буонаротти и без которой давно уже немыслимы папские выборы.

А отзвуки неразделенной любви, вполне по Платону, перешли от Афродиты Земной к Афродите Небесной, ведущей посредством эроса к слиянию с Божеством. Как писал Савонарола в своих стихах:

Что же до ухода в монастырь, то сам Савонарола в 1496 году рассказывал о нем следующим образом в своей проповеди на пророка Иезекииля: будучи летом 1474 года в Фаэнце, в храме святого Августина он услышал слова проповеди: «Выйди из земли твоей и из родства твоего и из дома отца твоего и пойди в землю, которую покажу тебе» (Деян. 7:3) – и отнес их к себе[30]. «Так услышал я слово, которое и по сей день храню в своем сердце. Не прошло и года, как я пошел в указанную мне землю и стал монахом»[31]. За этот год он, видимо, приглядел себе нужную обитель; отринув мысль постричься в Ферраре, где ему могли бы докучать родные и знакомые, он в итоге остановил свой выбор на доминиканском монастыре Болоньи. Т. Ченти отмечает, что «сама простота и скорость, с какой он был принят в монастырь, заставляют предполагать, что брат Иероним заранее позаботился о своем вступлении на это поприще, по крайней мере окольными путями установив отношения с кем-либо из наиболее вдиятельных священников этого монастыря. От феррарских доминиканцев в Болонье могли быть получены только блестящие отзывы». Не последнюю роль в выборе Савонаролы сыграло то, что болонский монастырь Святого Доминика обладал прекрасной библиотекой, славными традициями учености и преподавания. И потом: разве боготворимый Савонаролой Фома Аквинский не был доминиканцем?

Вместе с тем в Савонароле продолжают крепнуть апокалиптические и антипапские настроения, свидетельством чему – видимо, второе по хронологии из его сохранившихся стихотворений, «О разрушении Церкви», датируемое примерно (так и отмечено в издании 1847 года) 1475 годом. В изложении П. Виллари оно выглядит следующим образом:

«Он (Савонарола. – Е. С.) обращается к церкви, которая представлена у него в образе чистой Девы, с вопросом: “Где древние твои учителя, где древние святые? Где чистое учение, милосердие, первоначальная чистота?” В ответ, взяв его за руку, Дева ведет его в пещеру и говорит ему: “Когда я увидала, что гордость и властолюбие проникли в Рим и все там осквернили, я ушла и заключилась в этом месте, где и провожу жизнь в плаче”. Она показывает ему глубокие язвы, покрывающие ее прекраснейшее тело. В порыве жалости Савонарола обращается к святым на небесах и приглашает их оплакать такое бедствие: “Упало, низвержено чистейшее здание, храм Божий!” Но кто довел дело до такого состояния? – вновь спрашивает Савонарола. И церковь, намекая на Рим, отвечает: “Лживая и гордая блудница”. Тогда молодой и благоговейно настроенный новиций, отшельник и смиренный монах[32], произносит одну из тех фраз, которые сразу разоблачают перед нами всю его душу: “Скажи мне, ради Бога, Дева: разве нельзя сокрушить эти огромные крылья?” На что церковь как бы укоризненно отвечает ему: “А ты плачь и молчи: мне кажется, это будет всего лучше”»[33].

Итак, молодой магистр искусств, сведущий в Писании, должен был продолжить дело отца и деда (а то и более древних пращуров) и поступить в медицинскую школу. Мы имеем неоспоримое свидетельство, что он в нее поступил и начал обучение. Вот строки его отца: «Помню, как 24 апреля, в день св. Георгия, 1475 года, мой сын, Иероним, студент медицины, ушел из дома, направился в Болонью, стал жить с монахами-доминиканцами, чтобы и самому потом сделаться монахом, и как он оставил мне, Николаю Савонароле, своему отцу, нижеследующие строки, чтобы утешить меня»[34] (речь идет о рукописи «О презрении к миру»). Да, 24 апреля 1475 года Савонарола бежал из родного дома в сопровождении некоего молодого монаха-доминиканца Лодовико, улучив прекрасный момент, когда Феррара, как было ей свойственно, с шиком и раздольем отмечала очередной праздник – День святого Георгия, весьма почитаемого в католическом мире, кроме того, это был престольный праздник феррарского собора. Надо полагать, родители были приглашены на празднество, возможно даже в герцогский дворец. Впрочем, материнское сердце не обманешь (ранее было отмечено, что с матерью у Савонаролы были прекрасные отношения, она была его близким другом, как явствует из их переписки, возможно даже – единственным)[35]. За день до побега Джироламо музицировал, исполняя на лютне какую-то меланхолическую мелодию, и Лена спросила его: «Это песнь прощания?»

Да, так оно и случилось. У юноши не хватило духу уйти открыто, признаем это. Впрочем, он все прекрасно объяснил в письме отцу, написанном сразу по прибытии в болонский монастырь святого Доминика, основателя ордена (там он покоится доныне, а его роскошную гробницу украшают, среди прочих, три скульптуры работы юного Микеланджело), 25 апреля. Вот оно (по манускрипту флорентийской семьи Гонди, получено 1 ноября 1604 года от Марко Савонаролы из Феррары):

«Иисусе Христе.

Мой достопочтенный отец – я не сомневаюсь, что ты скорбишь оттого, что я покинул тебя; и еще более – оттого, что я сделал это без предварительного уведомления. С волнением [полагаю], что этим письмом смогу показать тебе состояние моего разума, и желаю, чтоб ты утешился моим объяснением и уверился в том, что я не действовал, [исходя] из какого-то мальчишеского желания, как, похоже, думают некоторые. Первым делом прошу тебя как человека, известного мне твердостью рассудка, чтоб на тебя не оказывали влияния влекущие к погибели вещи этого мира, и [чтобы тебя] вела истина, а не страсти, которыми [ведомы] женщины; чтобы ты рассудил единым рассудком [насчет того], правильно ли я поступил, бежав от мира и пойдя путем, который избрал.

Мотивы, приведшие меня к монашеской жизни, следующие: великая тайна мира; порочность людей; насилие, прелюбодейство, грабеж; их (людей. – Е. С.) гордость, идолопоклонство и ужасные богохульства; так сложилось, что ни о ком нельзя сказать, что он поступает праведно. Много раз на дню я в слезах повторял стих: “Увы! Беги от этой жестокой земли, беги от этого алчного берега”.

Я не мог более выносить величайшую порочность ослепленного народа Италии, и тем больше, что я кругом видел добродетель – презираемой, а порок – превозносимым. Большей печали не было для меня в этом мире, и тогда я поспешно взмолился Иисусу Христу, чтоб Он извлек меня из этой трясины позора. Вот какая краткая молитва постоянно была на моих устах, преданно умолявшая Бога: “Укажи мне, [Господи], путь, по которому мне идти, ибо к Тебе возношу я душу мою”[36]. И поскольку Богу, по Его бесконечной милости, было угодно указать мне путь, я был бы недостоин столь великой меры благодати, если бы не стал на него. Скажи же мне, разве это не великая добродетель, если человек избегает мерзости и нечестия этого гнусного мира, чтобы жить, как мыслящее существо, а не как зверь среди боровов? Разве также не будет ли это свидетельством великой неблагодарности с моей стороны – молить Бога указать мне правый путь, которым мне следует идти, и когда Он соблаговолил направить меня на него, отказаться идти им? О Иисус, Спаситель мой! Да претерплю я лучше тысячу смертей, нежели быть виновным в такой неблагодарности по отношению к Тебе. Воистину, мой дражайший отец, у тебя есть повод воздать хвалу Иисусу за то, что Он даровал тебе такого сына, что Он так хранил его до достижения 22-летнего возраста, и не только за это, но и за то, что предназначил его быть воином Своим. Разве ты не думаешь, что это весьма высокий знак благоволения [Божия] – иметь своего сына солдатом воинства Иисуса Христа?

Но, говоря короче, истинно и то, что ты любишь меня, и то, что я знаю, что ты не скажешь мне, что не любишь меня. Если, таким образом, ты любишь меня, видя, что я состою из двух частей – души и тела, – скажи: какую из них ты любишь более, душу или тело. Ты не можешь сказать – “тело”, ибо это и будет доказательством того, что ты не любишь меня. Если же ты более всего любишь душу мою, почему не взыскуешь для этой души блага? Несомненно, тебе следует возрадоваться и быть безмерно счастливым, [узнав] о таком триумфе. Я знаю, однако, что плоти трудно не испытывать боли, но ее должен усмирить разум, особенно такой мудрый и возвышенный, как, я знаю, твой. Не думай, что мне не было страшной болью отлучить себя от тебя. Поверь мне, что с самого моего рождения не испытывал я более сильного душевного страдания, когда почувствовал, что готов оставить мою собственную плоть и кровь и отправляюсь к людям, чужим мне, принося таким образом тело мое в жертву Иисусу Христу, предавая его в руки людей, не знавших меня. Но затем, осознав, что меня призывает Бог, что Он не презрел содеять меня, бедного червя, одним из Своих служителей, я не мог поступить иначе, нежели подчиниться столь сладкому и святому голосу, который сказал мне: “Придите ко Мне, все труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас; возьмите иго Мое на себя”…[37]

Знаю, что горе твое еще более усилено моим тайным отъездом; казалось, что я бегу от тебя; но будь уверен, что столь велики были мои боль и несчастье от разлуки с тобой, что если бы я раскрыл тебе свои [прощальные] объятия, то верю несомненно, что сама мысль о том, что я покидаю тебя, разорвала бы мне сердце и что я отказался бы от своего намерения. Так что не изумляйся, что я не открылся тебе. Правда, я оставил тебе записку на книгах на окне, в которой написал о своих намерениях. И посему умоляю тебя, отец, умерить свое горе (чтобы не увеличивать печаль и боль, которые я сейчас испытываю) по поводу того, что я сделал, ибо твердо решил, что мне нет пути назад, даже если бы знал наверняка, что, поступив так, стал бы более велик, нежели Цезарь. Но я, как и ты, сотворен из плоти и крови, и чувства столь противятся разуму, что я испытал жестокую брань, чтобы не дать диаволу воссесть на мои плечи, особенно когда я думаю о тебе. Дни, когда раны еще свежи, скоро минут, и тогда, я надеюсь, оба мы, ты и я, будем более утешены в этом мире благодатью Божией, а в будущем [мире] – [Его] славой. Ничего более не остается мне сказать, кроме как умолять тебя, как человека крепкого разума, утешить мою мать, и я молу тебя и ее дать мне ваше благословение. Всегда буду пламенно молиться о благе для ваших душ.

Из Болоньи, 25 апреля 1475 г.

Оставляю твоим заботам всех моих братьев и сестер, но особенно Альберто, чтобы ты следил за его обучением; ибо будет серьезной ошибкой, и даже грехом, если ты позволишь ему терять время попусту.

Джироламо Савонарола, твой сын»[38].

Уже на следующий день настоятель монастыря Джорджо да Верчелли посвятил Савонаролу в послушники. В порыве новообращенного он просил, чтобы его, как монаха-конвертита, поставили на самые грязные работы, однако после соответствующего экзамена, не заставившего себя ждать, его облекли в духовный сан и выбрили ему тонзуру. Следующий год он должен был получать духовное образование, однако его знания были уже достаточно обширны для того, чтобы начальство тогда же поручило ему обучать новициев, то есть новичков, фундаментальное же обучение должно было начаться только по миновании годового искуса.

Неизвестно, какова была реакция родных на поступок Джироламо, но можно сделать определенные догадки, основываясь на том жестком письме, которое Джироламо послал домой, видимо вскоре после первого (библиотека Риккардиана, кодекс 2053):

«Почему вы плачете, почему льете столько слез, незрячие? Почему столь много ропщете, о люди, лишенные света? Если б наш земной властитель попросил бы меня препоясаться мечом среди прочих его людей, сделал бы меня одним из своих достойных рыцарей, велика была бы ваша радость, какой пир вы бы закатили! А если б я отказался от этого предложения, разве вы не ославили б меня глупцом? О глупые, о слепые люди, без единого луча веры. Владыка владык, Тот, Кто в Своей безграничной власти призывает меня громким гласом, или же скорее просит меня (О, величие Его любви!) с обильными слезами, препоясаться мечом из чистейшего злата, украшенным драгоценными камнями, и стать в ряды Его воинствующих рыцарей; и ныне, оттого, что я не отверг эту великую честь, которой я недостоин (а кто вообще мог бы отвергнуть ее?), но принял ее с благодарностью Всемогущему Господу, ибо такова Его воля, вы [считаете, что] я обидел вас, и не выказываете радости, не отмечаете это пиром, но озлоблены против меня. Что я могу о вас сказать, когда вы являете себя опечаленными по этому случаю, словно вы мои величайшие враги, а точнее – враги добродетели. Коль скоро так обстоят дела, могу только сказать вам: “Удалитесь от меня все, делающие беззаконие, ибо услышал Господь голос плача моего, услышал Господь моление мое; Господь примет молитву мою. Да будут постыжены и жестоко поражены все враги мои; да возвратятся и постыдятся мгновенно”[39]. Слава Отцу, и т. д., Который обращает грешников, и содеял их ратниками своего воинства. Аминь. Более того, так как душа более драгоценна, нежели тело, возвеселитесь и будьте несказанно счастливы, что славный Господь содеял меня врачом душ, в то время как я думал стать врачом телес»[40].

Действительно так. Однако «медицинское прошлое» нашего героя время от времени все равно давало о себе знать, будь то во время чумы во Флоренции, или при написании трактата «Об искусстве умирать», которое Джироламо подает со словами «Послушай, какие я дам тебе медицинские указания…», или же при сочинении стихотворения, в котором с долей иронии назначает духовное лечение так, словно выписывает рецепт:

Так Джироламо Савонарола вступил в доминиканский орден. Скажем несколько слов об этой церковной организации. Орден был основан в начале XIII века для борьбы с еретиками испанским монахом-августинцем Домиником де Гусманом Гарсесом на общей волне недовольства финансово-земельной «сытостью» и ленивой духовной «теплохладностью» старых орденов и католической Церкви в целом. Этой же причиной было обусловлено появление францисканцев и многочисленных еретических объединений, официальными орденами не ставших (грань между папским признанием и отлучением была, на самом деле, весьма скользкой, так, нищенствующие францисканцы чуть было не были объявлены еретиками). Орден доминиканцев также был известен как орден братьев-проповедников, что довольно четко определяло одну из граней его деятельности, точнее даже – первоначальную. Как и францисканцы – их постоянные конкуренты, – последователи святого Доминика были нищенствующими, но при этом придавали огромную важность интеллекту и знанию (что и привлекло Савонаролу именно к ним) – при их помощи было можно и нужно бороться со лжеучениями. Неслучайно, что довольно быстро после основания своего ордена доминиканцы с папского соизволения фактически подчинили себе французские и итальянские университеты. Босоногие монахи бродили по Европе со связками книг, готовые вовлечь любых еретиков в богословский спор и посрамить их, и довольно скоро их деятельность вышла далеко за европейские пределы. Накануне монголо-татарского завоевания их можно было встретить на Руси (в 1237 году они основали свой монастырь под Киевом), в середине XIII века они проникли к татарам (1247), персам (1249), а позже – к китайцам и японцам (1279). К середине XIV века деятельность доминиканцев на Восток была несколько свернута (Магдебургский капитул ордена даже ликвидировал должность генерального викария на Востоке), поскольку доминиканские прелаты европейских провинций уже просто опасались массового оттока молодых монахов на Восток, где те активно занялись делами, проповеднической деятельности довольно чуждыми, а именно – торговлей и коммерцией. Потом «восточное направление» оживилось вновь, поскольку делом доминиканцев на Востоке (включая даже столь отдаленные китайские пределы) стал поиск союзников для отпора туркам – вспомним, какое это было время: в 1453 году пал Константинополь, в 1461-м – Трапезундская империя, султан захватил греческие острова, принадлежавшие венецианцам, и не скрывал своих аппетитов в отношении Италии, заявляя, что будет пасти своего коня в Ватикане. Европа весьма рассчитывала на монголо-татар, бывших тогда язычниками и громивших мусульман, а также на некое полумифическое восточное царство христианского пресвитера Иоанна. Белые рясы доминиканских проповедников видели уже и в Африке, а с открытием Колумбом Нового Света они массово ринулись и туда.

Впрочем, в Европе проповеднический дух у пригретых папским престолом доминиканцев улетучился довольно быстро, так же как и у францисканцев. Папа перепрофилировал босоногих интеллектуалов на борьбу с еретиками и инакомыслящими, передав в их ведение из рук не всегда лояльных понтифику епископов страшное дело инквизиции (1233). Доминиканцы были достаточно умны, чтобы согласиться, ведь в противном случае все эти тиски, щипцы и костры могли быть уготованы и им самим… Они тут же назвали себя «Псами Господними», рассекая надвое свое наименование – «Domini Canes». Их символом стала собака с факелом в пасти, чьей задачей было разыскать и истребить ересь. Отныне воздействие на ересь и еретиков предполагалось не только идейное, но и физическое. Святой Фома Аквинский четко писал: «Извращать религию, от которой зависит жизнь вечная, гораздо более тяжкое преступление, чем подделывать монету, которая служит для удовлетворения потребностей временной жизни. Следовательно, если фальшивых монетчиков, как и других злодеев, светские государи справедливо наказывают смертью, еще справедливее казнить еретиков, коль скоро они уличены в ереси».

Успех деятельности ордена заключался не только и не столько в папском покровительстве, но и в железной дисциплине пуще армейской, основанной на одном из трех древних монашеских обетов – послушании. Не то что процитировать – перечислить невозможно всех, восхвалявших эту добродетель (взять хоть византийских отцов, авву Дорофея, Феодора Студита… «Послушания наши не тяжелы, но чрез отречение от своей воли заслуживают венцы мученические… Воля наша есть медная стена между человеком и Богом… Исполняя послушания, должны мы так действовать, как бы прямо от Самого Бога получили на то повеление»). Два других обета – целомудрие и бедность. И если эти соблюдались постольку поскольку (алчный и похотливый монах – одна из центральных фигур устной и письменной литературы итальянского Средневековья[42]), послушание обычно было незыблемо, а для вкоренения смирения существовало множество способов морального и особенно физического воздействия. Позднее, 14 августа 1497 года, Савонарола так напишет о нем в послании конгрегации святого Марка: «Что же касается воли, вы знаете, насколько Богу угодно послушание, как неприятно непослушание, особенно в нашем случае, коль скоро мы дали обет послушания даже до смерти; никакой иной обет мы не в состоянии исполнить кроме как через послушание, и к послушанию мы возводим все вещи. И многие не получают утешения и мира от Святого Духа только потому, что они не готовы и не просты в послушании, и потому во всех отношениях, всегда и везде и при всех условиях не подчиняются так, как им должно. Ибо не хотят уподобляться ослу, который позволяет ездить на себе любому, получает пинки, терпит плохое отношение и битье без всякого ропота»[43].

Хорошо ли быть таким ослом? Важным аспектом являются личность и воля – нередко злая! – ословладельца. Нередки были случаи, когда почтенные отцы подавали властителям яд с причастием (итальянский доминиканец, например, так отравил врага отечества, императора Генриха VII в 1313 году)[44], а то и брались за ножи – и не только по пьяной ссоре, а и по высшему приказу: так, в 1589 году монах-доминиканец Жак Клеман заколол французского короля Генриха III, проявившего, с точки зрения ордена, недостаточно ретивости в деле истребления гугенотов. Так что послушание нижестоящих – великая и полезная вещь для высокопоставленных негодяев в рясах, выдающих свою злую волю за повеление, как было указано выше, и волю самого Бога. Ведь писал же Фома Аквинский: «Кажется, что насилие может быть применено к воле. Ведь нечто может быть принуждено чем-то более могущественным. Но существует нечто более могущественное, чем человеческая воля, то есть Бог. Следовательно, она может быть принуждена, по крайней мере, Им» («Сумма теологии», части 1–2, статья 4 – «Может ли насилие быть применено к воле?», 1)[45]. Но довольно об этом.

К этим обетам присоединялось безмолвие, для которого уделялось особое время. Савонарола писал братии конгрегации святого Марка 14 августа 1497 года: «И в особенности мне кажется, что пренебрегают правилом безмолвия, которое совершенно не извинительно нарушается всеми в любом месте и в любое время. Ибо действительно, когда дается сигнал к безмолвию, братья не прекращают свои бессодержательные разговоры, напротив, предпочитают продолжать говорить о делах маловажных, а то и просто о ерунде. Обязанностью же достойного монаха является строго памятовать о том, чтобы никогда не разговаривать в местах и во времена запрещенные, разве что кроме крайней необходимости или от великого сострадания. И случись такая необходимость, говорить ему следует со скорбным выражением и столь немногими словами, сколь возможно. Также начальствующие должны, хотя [поневоле] и встречаются частые нарушения режима тишины, откладывать их во время безмолвия или, если это невозможно, покончить с делами так быстро и оперативно, как возможно. Нижестоящие не должны в такое время и в таких местах обращаться к вышестоящим, разве что кроме случаев крайней необходимости и с наивозможнейшими краткостью и старанием. Безмолвие следует соблюдать по отношению к тому, с кем запрещено говорить; молодым непозволительно говорить в присутствии старших, пока их не пригласят [к разговору] или не позволят этого, но [следует лишь] стоять и слушать. И было бы гораздо лучше, если бы святые отцы повелели, чтобы не было [частных] разговоров меж двумя или тремя братьями, но лишь с должного позволения в присутствии всего братства или вышестоящих»[46]. Интересно, что изобретательные монахи прекрасно обходили этот запрет, тем более что при идеальном соблюдении безмолвия многое насущное переставало быть возможным, к примеру, приготовление пищи. Сохранился уникальный своего рода словарь, содержащий 118 жестов, которые следовало знать монахам, и их толкование. Вот фрагмент: «Чтобы обозначить блюдо из овощей, проведи одним пальцем над другим, как если кто режет овощи, которые собирается готовить. Чтобы обозначить кальмара, растопырь пальцы и затем соедини их, потому что кальмар состоит из многих частей. Чтобы обозначить иглу, ударь кулаком о кулак, ибо это знак металла, а после изобрази, что у тебя нитка в одной руке и игла в другой и что ты хочешь продеть нить в игольное ушко. Чтобы обозначить Пресвятую Богородицу, проведи пальцем по лбу от брови к брови, ибо это означает женщину. Чтобы обозначить нечто хорошее, все равно что, приложи большой палец к одной стороне челюсти, а прочие пальцы к другой, а затем мягко проведи ими вниз, к концу подбородка. Чтобы обозначить нечто дурное, приложи растопыренные пальцы к лицу, изображая, что это когти птицы, хватающие и дергающие что-то»[47]. Но мы отвлеклись.

Итак, наш герой в Болонье – городе таинственном и, благодаря студентам его старейшего в Европе университета, беспокойном и развеселом. И святым – в Средние века Болонья была одним из величайших святых мест Европы, поскольку местное аббатство святого Стефана являлось своеобразной копией Иерусалима с его святынями – храмом Гроба Господня в форме ротонды с кувуклией, двором и чашей Пилата, и т. п., и являлась европейским центром паломничества наряду с Римом и Сантьяго-де-Компостелла в Испании. Над городом доныне высятся два средневековых «небоскреба» – стоящие рядом башни Гаризенда и Азинелли, обе XII века, первая высотой 48 метров (она не сохранила первоначальную высоту), зато вторая – 97,2 метра. Трудно представить, что в Средние века, при Савонароле, таких башен в городе было порядка сотни (в каждой жила та или иная феодальная семья с челядью, порой находилось и какое-нибудь кустарное производство). С религиозной точки зрения в Болонье сходились интересы обоих главных нищенствующих орденов – город был тесно связан со святым Франциском Ассизским и его учениками (см., например, рассказы из знаменитых «Цветочков Франциска Ассизского»), а захоронение святого Доминика являлось мощнейшим духовным центром его последователей. Но, несмотря на это, не все было гладко с духовностью в развеселой университетской Болонье, полной разного рода эротических эксцессов. Созданный в 1261 году в Болонье орден «рыцарей Девы Марии», члены которого должны были примирять враждующих и помогать обездоленным, вместо чего настолько заботились о своих собственных удовольствиях, что стали известны как «веселящиеся братья» – «fraters gaudentes». Известен случай, когда три болонские монахини, повздорив на театрализованном религиозном представлении из-за ролей, передрались и использовали кинжалы из театрального реквизита. Прекрасно помнили в городе и папу начала XV века Иоанна XXIII – бывшего пирата и насильника Бальтазара Коссу, сначала как студента теологического факультета, штурмом взявшего местную тюрьму, чтобы вызволить любовницу, а уже потом как архидиакона и кардинала, которому, по свидетельству его секретаря и биографа Дитриха фон Нима, «удалось совратить более 200 женщин. Он поехал туда (в Болонью. – Е. С.) по поручению папы для разрешения различных вопросов, касающихся церкви и политики, но не забыл при этом и своих любовных дел. Любовницами его были замужние женщины, вдовы, девушки и монахини, жившие в монастырях. Некоторые из них любили его и добровольно становились его любовницами, но некоторые были грубо изнасилованы прямо в монастырях»[48]. В общем, веселый город, который не устрашит даже нарисованный почти во всю стену в базилике святого Петрония синий кудлатый сатана, поедающий грешников двумя ртами (второй располагается на месте гениталий), и терзающие грешников разнообразнейшие бесы кисти Джованни из Модены.

В болонском монастыре Савонарола пробыл семь лет. Это были годы серьезной учебы и подготовки к проповеднической деятельности, заповеданной еще святым апостолом Павлом: «Как веровать в того, о ком не слышали? Как слышать без проповедающего? И как проповедовать, если не будут посланы?» (Рим. 10:14–15). Одним из учителей Джироламо в то время был знаменитый Пьетро да Бергамо, создатель «Золотой скрижали» – энциклопедического исследования жизни и трудов святого Фомы Аквинского. Успехи Савонаролы в учении и монашестве были отмечены его повышением в духовной иерархии: в 1476 году его посвящают в младшие диаконы, годом позже – в диаконы, еще несколько позже – в пресвитеры (священники). При этом помимо обучения новициев ему разрешили проповедовать. Эти проповеди не сохранились, единственное, что мы имеем, это негативный отзыв болонского профессора Джованни Гарцони, что, мол, Савонарола нарушает правила риторики и очень уж увлекается Библией.

Зато до нас дошло стихотворение Савонаролы, посвященное феррарско-болонской святой Екатерине Вегри (Вигри, 1413–1463). Она была родом из Болоньи, в девять лет переехала с семьей в Феррару, и вся ее последующая жизнь проходит в этих двух городах попеременно. Приняв монашеский постриг, впоследствии она основала в этих городах монастыри и была известна разного рода божественными видениями и откровениями, что сближало ее с Джироламо, также впоследствии ссылавшимся на свои сверхъестественные откровения. Во время жизни Савонаролы она еще не была канонизирована, однако, как правило, почитание многих святых начинается задолго до официального признания. И вот Савонарола пишет:

Завершив свое богословское образование в 1479 году, Савонарола теоретически был готов к принятию ученой степени профессора, став начальником богословского курса. Для получения профессорского звания надо было получить степени бакалавра и доктора, и его с группой подведомственных ему студентов направили в родную Феррару. Однако выяснилось, что местная кафедра, на которой он трудился, ученых степеней не присуждает, – для этого надо было вернуться в Болонью. Не совсем понятно, для чего все это было сделано, впечатление такое, что кто-то «наверху» решил воспрепятствовать продвижению Джироламо, наверняка за его пламенные устремления, намерения, слова – кто знает (по крайней мере, попав вскорости во Флоренцию, он тут же представит настоятелю монастыря Сан-Марко план – перекроить устав в части владения имуществом). Преподавание и проповедничество в Ферраре длились порядка одного года или двух лет (консенсуса здесь нет, по Херманну – вообще выходит три года), на которые выпала агрессия папы Сикста против Феррары – мы уже упоминали о том, что он хотел захватить герцогство для своего племянника и потому активно побуждал соседнюю Венецию напасть на Феррару. Жители герцогства пребывали в тревоге, обуреваемые мрачными предчувствиями и готовясь к войне, в которую вскоре были вовлечены многие итальянские государства. Лена часто навещала своего сына, их свидания проходили в приемной местного доминиканского приората Санта-Мария-дельи-Анджели. Феррарские проповеди фра Джироламо этого периода не сохранились, но, исходя из позднейшего его провала во Флоренции, исследователи считают, что в родном городе он также пока не мог блеснуть этим искусством, ибо еще не овладел им, одного желания и знаний явно не хватало, нужны были мастерство и опыт, приходящие только с годами, да и то далеко не ко всем. Документальное свидетельство этого порой видят в письме Савонаролы своей матери из Павии 25 января 1491 года[50], где сказано: «Если бы я постоянно пребывал в Ферраре, будь уверена, что не смог бы сделать столь много доброго, сколько делаю, будучи вдали от нее, ибо никто из монахов, или же лишь весьма немногие, пожинают плод святой жизни в своей собственной стране, и святое Писание призывает нас покинуть наши дома; ибо никто не обретает столько доверия в своей собственной стране, как чужестранец, в проповедях или же в советах своих. Наш Спаситель сказал нам, что нет пророка в своем отечестве, и даже Его Самого не приняли в Его родной земле[51]»[52]. Остался в истории полуанекдотический случай: Джироламо плыл на лодке с восемнадцатью солдатами, предававшимися игре и сквернословию, не стесняясь монаха, и он, не выдержав, разразился проповедью с обличениями, итогом которой стало то, что соплаватели (то ли все, то ли одиннадцать из них) в слезах стали каяться в своих прегрешениях (впрочем, есть мнение, что этот случай имел место позже, во время следующего посещения Савонаролой родных мест).

Дела в Ферраре обстояли все хуже. Был закрыт университет, а студенты распущены. Вследствие предпринятых врагами мер начался голод. Савонарола покинул Феррару. Как и когда – есть две версии. Либо в 1481-м, либо в 1482 году. Либо по распоряжению генерала ордена большая часть монахов была просто выселена из города, чтобы сократить количество едоков на случай осады. Либо все решил орденский капитул, собранный в апреле 1482 года в Реджо-Эмилии, на который, уже как видный ученый, был приглашен и наш герой. Во время заседаний шли научные диспуты, Савонарола отличился в них, и настоятель флорентийского монастыря Сан-Марко Винченцо Банделли, любитель диспутов и впоследствии генерал ордена, что называется, положил на него глаз и взял с собой, исхлопотав соответствующее предписание. (П. Виллари, упоминая об этом капитуле, напротив, связывает с ним уже прибытие туда Савонаролы из Флоренции как депутата от Сан-Марко. Повторим: хронология этого периода жизни нашего героя совершенно не ясна, и принятие одной точки зрения неминуемо рушит все построения, основанные на другой. Как кажется, Виллари здесь не совсем прав. Дело в том, что на капитуле присутствовал знаменитый гуманист граф Пико делла Мирандола. Очарованный красноречием и эрудицией Джироламо, он настойчиво просит Лоренцо Медичи официально пригласить его во Флоренцию, что тот и делает. Спрашивается: нужно ли было это все, если Савонарола уже жил и отметился во Флоренции, как выходит по Виллари? Вряд ли). Так или иначе, Джироламо попадает во Флоренцию, будучи определен в упомянутый монастырь Сан-Марко на привычные ему должности обучения новициев (для которых он сочиняет наставления по логике, этике, философии и т. д.) и проповедника. Один из его тогдашних учеников, по свидетельству П. Чиноцци, вспоминал: «Согласно тому, что сообщил мне один из иноков, человек, разумеется, богобоязненный и его ученик, о. Иероним в силу своего учения и своего примера был всеми весьма почитаем, и он настойчиво призывал всех изучать Писание. Этот же инок сказал мне, что чаще всего, когда о. Иероним приходил читать лекцию, глаза его, как заметил этот инок, были орошены слезами, так как, надо думать, перед лекцией он скорее всего молился, а не затверживал лекционный материал. Однако, поскольку он превосходно владел им, лекции он читал наилучшим образом»[53].

Следует отметить, что в распоряжении Савонаролы была лучшая библиотека своего времени, она же – первая публичная. В свое время ее за 700 флоринов выкупил Козимо Старший Медичи как выморочное наследство известного библиофила Никколо Никколи и, отобрав для себя лучшие манускрипты и книги, передал все остальное опекаемому им монастырю. Монахи долго радели о подарке, незамедлительно восполняя копиями поврежденные безответственными читателями книги, чем занималась ежегодно собираемая особая комиссия (в этом отношении куда более благоразумно поступали в иных библиотеках, например Малатестиане в Чезене, приковывая книги цепями к столам).

Примерно в то же время Савонарола в записной книжке, обнаруженной лишь в 1970-х годах, так обрисовал задачи проповедника: «Проповедник должен быть наполнен Богом, то есть преисполнен Духа Святого, любви и Божественной Премудрости. Он должен поставить себя вне своего “я”, иными словами, он должен взять из себя все, что ему надлежит выразить, и целиком отстраниться от самого себя. Кроме того, он обязан пребывать вне своего “я”, чтобы не следовать в своих словах и в своем учении обыденному языку, то есть ему надлежит избегать приемов ораторского искусства и внешней философии, ибо изо всех сил он должен стремиться соответствовать образу Священного Писания. Всемогущий Боже, Ты знаешь, что надобно для труда моего, и ведомы Тебе все помыслы мои. Не прошу у Тебя власти и сокровищ, подобно жадному слепцу, не нужны мне города или замки. Одного прошу, милостивый Боже, пронзи сердце мое любовью Твоей[54]»[55].

Но если с преподаванием у Савонаролы все обстояло хорошо, то этого же нельзя было утверждать о его проповеднической деятельности. Флорентийцы были в этом отношении куда более крепким орешком, чем феррарские солдаты. Теперь нам, ввиду того что бόльшая часть последующей жизни и, главное, смерть Савонаролы связаны именно с Флоренцией, следует сделать отступление, чтобы познакомить читателя с этим городом и его обитателями.

Отсчитывая свое существование еще с древнеримских времен, к закату Средневековья Флоренция превратилась в город купцов и торгашей, где всюду царил золотой флорин, обслуживаемый деятелями искусства. Что можно сказать о психологии людей, заключавших контракты, начиная их фразой «Во имя Бога и прибыли»? Весьма красноречив в этом отношении сонет неизвестного автора XII века:

Обман был возведен чуть ли не в добродетель, по крайней мере, удачным жульничеством можно было и похвастать, коль скоро оно оказалось именно удачным. Так поступило, к примеру, семейство Бартолини-Салимбени. Накануне важных торгов по английской то ли шерсти, то ли сукну оно устроило знатный пир, пригласив всех конкурентов, накормило досыта и попотчевало вином, смешанным с маковым молочком. Разумеется, утром на торги никто не явился, и все скупили Бартолини-Салимбени по минимальной цене. Так вот, в знак этой победы уже намного позже, в XVI веке, строя свое палаццо, хитрое семейство украсило фриз над окнами узором из трех маковых коробочек. Но с годами всех превзошли, конечно, Медичи, занимавшиеся финансовыми аферами еще с XIV века. Их финансовая империя охватывала всю Европу, и уже после гибели Савонаролы две женщины из их рода станут королевами Франции! Явно Медичи были неофициальными правителями Флорентийской республики, но к ним мы вернемся позже, пока же продолжим изучать новую аудиторию Савонаролы.

Крепко ее припечатал папа Пий II: «Флоренция – город торгашей, да что я несу, город шлюх» – и был, несомненно, прав, судя по стихотворению гуманиста Антонио Беккаделли:

Свою деятельность во Флоренции Савонарола начал с преподавания новициям все тех же предметов, что и ранее, – логики и философии. Сохранились многочисленные небольшие трактаты, предназначенные для их обучения, в которых Савонарола усердно пытается соединить элементы учений Платона и Аристотеля с чеканным богословием Фомы. Каких-то особых впечатляющих результатов он в этом не добился (хотя вопрос, возможно ли вообще удачно соединить, как говорится, ужа с ежом, открыт до сих пор). По некоторым фрагментам, в которых излагаются педагогические принципы фра Джироламо, мы можем оценить его как преподавателя, и притом замечательного: «Чтобы идти к неизвестному, нужно начинать с вещей известных, потому что только этим путем удается легко отыскать истинное. Ощущения для нас более близки и понятны. Они собираются нашей памятью, перерабатываются умом, делающим из множества отдельных фактов один общий вывод. Это и есть опыт. Но ум не останавливается на этом, а идет далее и, соединяя вместе многие опыты, достигает всеобщих истин. Истинная мудрость направляется, следовательно, к первым началам, к первым причинам: она умозрительна, свободна, верховна. Итак, всякое наше познание начинается с ощущения. Поэтому в философии та часть ее, которая занимается миром чувственных вещей, должна предшествовать той части, которая имеет предметом своим мир, недоступный чувствам»; «Ощущения собираются в форме представления в нашем воображении: здесь ими овладевает рассудок и с присущей ему способностью перерабатывает их в акты мышления»[77].

Интересным в педагогическо-образовательном отношении является следующий документ, к сожалению недатированный:

«Послание достопочтенного отца, брата Джироламо Савонаролы из Феррары, из ордена братьев-проповедников, к неким монашествующим сестрам святой Лены во Флоренции третьего ордена св. Доминика и иным, касательно разумного и духовного чтения.

Брат Джироламо из Феррары, недостойный служитель Иисуса Христа, сестрам третьего ордена св. Доминика, обычно именуемого [орденом] святой Лены, которые проживают в монастыре св. Винцента во Флоренции, и всем прочим сестрам и посвященным людям, жаждущим от него посланий с увещеваниями – благодать, мир и радость во Святом Духе. Дорогие возлюбленные во Христе Иисусе, ваш отец-духовник поведал мне о желании вашем услышать мои слова увещания или, по крайней мере, получить эти слова в письменном виде. Я ответил ему, что не могу в настоящее время исполнить первую просьбу, что же до второй, это вовсе не казалось мне необходимым. Однако, поскольку он настаивал на последнем, чтобы я хотя бы частично удовлетворил ваше желание, я отложу все прочие мои занятия и напишу кое-что, согласное с желаниями других, которые высказали подобного же рода просьбу. Вы должны знать, что святое Евангелие, содержащее полное [руководство] к совершенствованию в духовной жизни, не было написано на каменных таблицах[78] или подобного рода материале, не на пергамене или бумаге, но на сердцах человеческих, перстом и мощью Святого Духа[79], который нашел сердца апостолов свободными от всех грехов и земных привязанностей; более того, посредством их служения он был написан и на сердцах прочих верующих, которые были обращены ими к вере. Посему апостол Павел говорит коринфянам: “Вы показываете собою, что вы – письмо Христово, через служение наше написанное не чернилами, но Духом Бога живого, не на скрижалях каменных, но на плотяных скрижалях сердца”[80], то есть мягко, нежно, впечатляюще. Соответственно, апостолы и другие святые являлись книгами Христа, написанными перстом Святого Духа. Но поскольку наш Спаситель знал, что из-за действия греха [Святой] Дух будет изгнан из сердец людей и что вместо этого туда проникнет нечистота мира, то для того, чтобы учение апостолов, начертанное на их сердцах, никогда не исчезло, но распространилось среди всех, живущих далеко, и сохранилось для тех, кто придет позже, пребывая не поврежденным от злых людей, Его волей стало то, чтобы Евангелие было изложено письменно.

И хотя в Священном Писании можно найти все, касающееся усовершенствования духовной жизни, тем не менее позже Бог ниспослал святых учителей[81], которые изъяснили его смысл и разыскали его спрятанные сокровища, так чтобы и неученые могли извлечь из него пользу.

Однако в нынешнее время христиане увлеклись изучением язычества, многие, именующие себя учеными, обманывают простаков и неучей особой формой тщетного и пустого учения, пренебрегая истиной доброй христианской жизни; соответственно, для борьбы с этим заблуждением не только я, но и многие преданные люди, как церковники, так и миряне, обнародовали доступные трактаты для неученых людей касательно доброго христианского жития, основанного на Священном Писании, учении святой Церкви и святых учителей.

Итак, написав последовательно “Касательно простоты христианской жизни”, “Касательно милосердия”, “Касательно смирения”, “Верующим людям касательно 10 заповедей и правил совершенствования” и много иных работ, относящихся к совершенствованию духовной жизни, мне не кажется необходимым, но скорее излишним писать прочие увещевания языком народным, видя, что все вышеупомянутое уже напечатано и обнародовано, и украшать достаточное руководство всем, кто хочет жить праведно. Однако могут возникнуть некие иные конкретные нужды, такие как распространение нового заблуждения, или возникновение споров и раздора, или что подобное, по каковой причине я буду обязан писать что-то, отвечающее требованиям времени и случившегося; но вновь писать те же самые вещи – и утомительно, и не полезно.

Писать – одно дело, проповедовать – другое. Ибо слово проповеди не доверяется бумаге, и большая часть слушающих имеют либо короткую память, либо воспринимают небрежно, и поэтому проповеднику приходится часто повторять одно и то же до самого конца, так чтобы забывшие – вспомнили, те, кто по той или иной причине отсутствовали, – получили бы наставление, а теплохладные[82] возгорелись бы ревностью. Живой голос захватывает слушателя, даже когда человек говорит о вещах хорошо известных и часто повторяемых; вещь услышанная – во многом отличается от прочитанной. Более того, услышанное отличается по манере от той же самой вещи, но услышанной в манере иной.

Вы, которые просите, чтобы я написал вам новые увещевания, коль скоро не имеете в них особенной нужды, остерегитесь, чтобы не пополнить число тех, которые постоянно читают, ничему при этом не учась, и оттого творят меньше добрых дел. Без пользы читает он о святых вещах, которые не очищают его сердце так, чтобы Святой Дух мог бы писать на нем изнутри то, что он (человек. – Е. С.) читает внешне, ибо человек делает лишь те дела, которые написаны на его сердце. Соответственно, надо, чтобы тот, кто алчет плода духовного чтения и ищет истинный смысл Святого Писания, прежде всего прочего тщательно очистил бы свое сердце не только от смертных грехов, но также от всех привязанностей себялюбия, и чтобы он не просто читал до конца то, чему способен научить, но также и то, что может его самого привлечь к добродетельной жизни. И каждый раз, предаваясь чтению, вначале должен вознести моление Богу, чтобы, когда он будет читать, Он (Бог. – Е. С.) открыл бы ему путь истины; и читать он должен умом внимательным, не торопясь, но уделяя должное внимание предложениям и запоминая их. Более того, он всегда должен уделять внимание своей совести, словно женщина, украшающаяся перед зеркалом не для того, чтобы видеть в нем отражение окружающих ее вещей, но свое собственное лицо и голову, пока не приведет все в порядок. Так и душа должна обратиться к чтению Священного Писания, чтобы узреть лик совести и голову разума, и там, словно в зеркале, рассмотреть, нет ли какого безобразия или позорного пятна, и если таковое найдется, исправить и предстать прекрасной перед взором Вечного Супруга. И после того как человек почитал, а после чтения хорошо исследовал себя, тогда он вновь должен предаться молитве и просить Господа простить его недостатки и даровать ему благодать использовать во благо то, что он узнал посредством чтения, так чтобыы он мог сослужить полезную службу и себе, и своим ближним.

И тот, кто подобным образом изучает и читает, не нуждается в большом количестве книг, чтобы до конца наставить самого себя. Я говорю о самонаставлении, поскольку доктора и все, предназначенные к обучению других, имеют обязанность, после того как они сами наставили себя в духовной жизни, читать множество других книг для того, чтобы защитить истину от врагов ее и быть способными более ясно и эффективно наставлять своих сотоварищей.

Но в настоящее время мы говорим о таком чтении, которое предпринимает человек, чтобы выстроить, увеличить и утвердить духовную жизнь в самом себе, и я заявляю вам, что тот, кто читает одну страницу указанным способом, получает больше пользы, нежели тот, кто прочитывает Писание целиком без чувства и молитвы.

Воистину, св. Антонию было больше пользы услышать, как прочли те несколько слов нашего Спасителя, обращенные к молодому человеку: “Иисус сказал ему: если хочешь быть совершенным, пойди, продай имение твое и раздай нищим; и будешь иметь сокровище на небесах; и приходи и следуй за Мною”[83], нежели оказалось полезным для многих богословов прочитать и обдумать все богословие. Таким же образом св. Франциск более радовался, когда услышал, как читали отрывок Евангелия, в котором наш Спаситель сказал ученикам: “Не берите с собою… ни двух одежд, ни обуви, ни посоха”[84], нежели тот, кто без толку прочел и изучил все книги в мире.

Нужно, чтобы вы со вниманием читали о божественных вещах, размышляли о них, чтобы от того, что вы прочли, был бы прок. Предупреждаю вас во имя любви Христовой, что ничто быстрее не погружает человека в состояние зла, нежели чтение и обращение с божественным без почтения и последующей долгой работы, как ясно показывает опыт. Таким образом, миряне и белое духовенство, которые день напролет имеют дело с вещами божественными, а живут безбожно, крайне развращены и неисправимы, ибо даже подобно тому, как живущий утонченно и нянчащий самого себя в роскоши, если заболевает, не находит способа восстановиться, так и тот, кто питается духовными деликатесами и засоряет себя разложением гордости и иных грехов душевных и телесных, не может поправиться посредством проповедей и увещаний, вот такая же у них устоявшаяся привычка читать и слушать и творить [при этом] злые дела. Они и слушать-то привыкли все на один манер, и эта привычка вошла в их натуру, которую они изменить не могут. Соответственно, дорогие возлюбленные, вы воистину должны быть настороже против этого порока, чтобы не стать теплохладными и жестокосердными; лучше читать мало и соблюдать то, о чем прочли, нежели читать много и не соблюдать прочитанного.

Мы читали о святом по имени Павел Препростый[85], когда он попросил некоего монаха научить его псалму; тот начал учить псалму: “Буду я наблюдать за путями моими, чтобы не согрешать мне языком моим”[86]. И когда святой узнал первый стих[87], он спросил о его значении, и монах ответил, что значение следующее: “Я объявил и принял решение, что буду наблюдать за своим поведением, чтобы не согрешить против Бога ничем из того, что скажу”. “Тогда, – сказал Павел Препростый, – мне не нужно изучать сейчас ничего более; сначала пойду и сделаю то, чему учит этот стих, и после этого вернусь изучить остальное”. Прошло несколько лет, и однажды тот же самый монах встретил святого и спросил, почему тот не вернулся изучить продолжение псалма. “Потому что, – ответил он, – я еще не добился того, чему учит первый стих”. Таким образом, очевидно, что тот, кто будет читать с толком, должен следить за тем, чтобы за его чтением шли добрые труды, или хотя бы чтобы он твердо решил, чтоб так было.

Соответственно, дорогие возлюбленные, видя, что у вас есть много книг на народном языке, вполне достаточных для спасения не только вас самих, но и всего мира, вам не следует без должной необходимости умножать [количество] своих книг письмами с увещеваниями, но читайте в указанной выше манере те, которые у вас есть, и этого будет вам достаточно. Поручаю вам, таким образом, читать их и делать добрые дела, особенно же жить друг с другом в любви и смирении, в непрестанной молитве и благочестивых упражнениях и постоянно молить Бога за нас и за дело Его, чтобы Он соблаговолил открыть людские сердца истине и Своей благодати, которая вечно да пребывает с вами и введет вас в царствие благословенных. Аминь»[88].

Лекции фра Джироламо проходили в знаменитом монастырском саду, изобилующем розами. Надо полагать, лекции были открытыми, поскольку, прослышав о возвращении фра Джироламо, некоторые заинтересовавшиеся флорентийцы посещали их, и таких становилось все больше и больше. Пользуясь этим, Савонарола начал потихоньку проповедовать на свою излюбленную тему, толкуя Апокалипсис и Первое послание святого апостола Иоанна, и, опробовав свои речи на посетителях розового сада и каким-то образом приготовившись формально (для такого дела наверняка требовалось не одно разрешение – своего начальства, соборного, городского…), 1 августа 1490 года он выступил с первой проповедью, и не где-нибудь, а в самом Дуомо[89], изложив, как было указано выше, три своих знаменитых тезиса о скорой каре и обновлении Церкви.

Квинтэссенцией мыслей и проповедей Савонаролы по последней теме является проповедь, произнесенная им в середине 1490-х годов, которую стоит привести здесь как образец, памятуя, конечно, о том, что некоторые упомянутые в ней реалии (например, французы, открытое признание Савонаролы насчет своих видений, апелляция к своим пророчествам и т. д.) были для начала 1490-х годов еще неактуальны:

«В нынешнее утро мы намерены повторить все то, что мы проповедовали и что говорили во Флоренции за последниe годы относительно обновления церкви, которое будет иметь место в близком будущем. Мы повторим это для того, чтобы тот, кто не слышал ранее, понял и уразумел, что обновление, несомненно, будет, и скоро. Кто слышал и вновь услышит, утвердился бы в этом. Кто не верил и не верит, поверил бы. Кто не хочет верить и остается упорен в своем неверии, тот был бы посрамлен доказательствами, какие мы приведем…

Но что же ты хочешь сказать этим, монах? Откуда ты знал о событиях, которые ты предсказал четыре года тому назад? – Нет надобности говорить об этом, ибо разум не способен постичь сего. Я открыл это одному или, самое большее, двум из своих ближайших друзей. Тебе же я могу сказать только: ты должен верить, что я не сумасшедший и действую не без оснований. Раньше и я смеялся над подобными вещами, но Господь попускал во мне это невериe, чтобы, когда и ты не будешь верить этому, я с состраданием отнесся к тебе. Но теперь ты уже должен непременно верить, ибо видишь, что бόльшая часть событий, которые я тебе предсказал и о которых проповедовал, до нынешнего дня оправдалась. Я говорю тебе, что и все прочее оправдается, что ни одна йота не останется неоправданной. Я в этом убежден более, чем в том, что ты существуешь, более, чем в том, что дважды два четыре, более, чем в том, что вот я трогаю это дерево кафедры, ибо этот свет более достоверен, чем чувство осязания. Но ты должен знать, что этот свет не делает меня праведным: Валаам пророчествовал и, однако, был грешником и дурным человеком, хотя и имел в себе этот свет. Но тебе, Флоренция, я говорю, что этот свет дан мне ради тебя, а не ради меня, ибо он не делает человека угодным Богу. Ты должна знать, что вот уже пятнадцать, а может быть, и двадцать лет, как я вижу все это, но говорить о том я стал лишь лет десять тому назад. Кое-что мною было сказано в Брешии, когда я там проповедовал. Потом Господь попустил мое переселение во Флоренцию, центр Италии, чтобы все это было возвещено чрез тебя и всем прочим городам Италии. Ты, Флоренция, слышала своими ушами не меня, но самого Господа, остальная же Италия слышала все это только по рассказам других. Поэтому у тебя нет никакого оправдания, если ты не обратишься. Поверь мне, Флоренция, что не я, а сам Господь говорит все это. В этом ты можешь удостовериться, наблюдая, какая масса людей, шедших по дурному пути, ныне обратилась к покаянию. Поверь, что такого результата не мог бы достичь простой монашек, если бы сам Бог не действовал чрез него. Поэтому, Флоренция, верь и обратись к Господу, не думай, что наказание уже прошло мимо тебя, ибо я вижу меч, вновь возвращающийся на тебя. Камень, по своей природе, падает и не сознает этого. Ласточка делает себе гнездо из земли и не знает – почему: она делает это по прирожденному инстинкту, но не сознает причины, почему делается именно так. Человек же руководится свободным самоопределением. По аналогии с этим были такие люди, которые в простоте своей предрекли многие со6ытия, но не знали причины их. Но были другие, которые предсказали будущее уже не в простоте своей, а знали причину и смысл его. Ты сама уж рассуди, каким из этих способов можно предсказывать будущее, а я тебе предсказал его: вся Италия, Рим, все будет перевернуто вверх дном, а потом церковь будет обновлена. Но ты не веришь! И, однако, ты должна была бы этому верить, ибо тебе сказал это скорее сам Бог, нежели я.

Теперь обратимся к тем соображениям, которые я привожу тебе вот уже несколько лет и которые доказывают и подтверждают необходимость обновления церкви. Некоторые из этих соображений только вероятны, и против них можно спорить; другие из них настолько доказательны, что спорить против них нельзя, ибо они основаны на Священном Писании. Те, что я сейчас приведу, все доказательны, как основанные на Священном Писании.

Во-первых, осквернение прелатов. Когда голова здорова, ты говоришь, что все тело здорово. Когда голова плоха, горе всему телу! Поэтому, когда Бог попускает, чтобы правящая глава заражена была гордостью, сластолюбием и другими пороками, верь, что наказание Господне близко… Когда ты видишь, что Бог попускает, чтобы начальники церковные были преисполнены скверны и симонии[90], знай, что наказание народа близко. Я не утверждаю, что эти пороки уже есть у нынешних глав, но говорю: когда увидишь.

Во-вторых, изъятие из миpa добрых и праведных. Всякий раз, когда Бог убирает святых и добрых, говори, что наказание близко. Посмотри, много ли теперь есть людей, которых можно назвать добрыми и праведными! Поэтому и говори, что наказание близко, что гнев Господень и меч его уже приближаются.

В-третьих, гонение справедливых. Когда ты видишь, что какой-нибудь правитель или глава государства не хочет иметь около себя добрых и справедливых, но изгоняет их, не желая, чтобы те говорили ему правду, говори, что наказание Господне близко.

В-четвертых, желание праведных. Когда ты видишь, что все благочестивые люди желают и призывают наказание, верь, что оно скоро придет. Посмотри теперь, не кажется ли тебе, что все призывают наказание? И верь мне, Флоренция, что наказание твое уже наступило бы, если бы не молитвы и не моления добрых. Поверь мне, что ты не была бы теперь цветущим садом[91].

В-пятых, упорство грешников. Когда грешники упорствуют, не желают обратиться к Богу, не чтут и не ценят тех, кто призывает их к доброй жизни, но всегда идут от дурного к худшему, настойчиво держатся своих пороков, говори, что Господь прогневан. Поэтому, Флоренция, ожидай возмездия, ибо сколько времени тебе твердят, чтобы ты обратилась, а ты все остаешься упорной. И тебе, Рим, тоже все это говорилось, но ты остаешься упорен и потому ожидай гнева Господня.

В-шестых, приумножение грехов. За гордость Давида послана была моровая язва. Посмотри, не полон ли Рим гордости, сластолюбия, жадности и симонии! Посмотри, не увеличивается ли в нем непрестанно количество дурных людей! Поэтому говори, что наказание близко, что близится и обновление церкви.

В-седьмых, изъятие главнейшего, то есть милосердия и веры. В церкви первых веков все жили, творя дела милосердия и веры. Посмотри, много ли таковых в мире теперь? Ты же, Флоренция, только упорствуешь в гордости, всякий только и думает, чем бы погордиться. Поверь, что у тебя нет другого средства, как только покаяние, ибо наказание Господне уже близко.

В-восьмых, отрицание необходимости верить в то, во что нужно верить. Посмотри, не кажется ли тебе, что теперь уже никто не верит, и не говорит ли всякий: что будет потом?

В-девятых, прекращение богослужения. Поди посмотри на то, что делается в храмах Божиих, стоят ли там с должным благоговением: так и кажется, что теперь уже нет более истинного богослужения! Ты скажешь: о да, ведь монахов и прелатов теперь столько, сколько их никогда не бывало! Если бы их было поменьше! О клирик, клирик, из-за тебя воздвиглась вся эта буря, ты причина всего этого зла! Теперь всякому кажется, что счастлив тот дом, где есть священник. А я тебе говорю, что придет время, когда скажут: счастлив тот дом, где нет бритых клириков!

В-десятых, всеобщее убеждение. Посмотри: всякий, кажется, предсказывает и ожидает наказаний и бед. Всякий, кажется, сознает справедливость того, что наказание за такое нечестие должно постигнут нас. Аббат Джиоваккино[92] и многие другие предсказывают, что наказание будет иметь место в наше время.

Вот те основания, по которым я предрекал тебе обновление церкви. Теперь образно скажем о том же.

Был царь, который имел единственного сына. Он нашел бедную женщину, в рубище и грязи. Тронутый состраданием, царь ввел ее в свой дом, сделал ее своей законной женой и имел от нее двух дочерей, которых и дал в жены своему единородному сыну. Эта царская жена по истечении некоторого времени стала влюбляться и делать дурное со своими гражданами и прислужниками. Узнав об этом, царь выгнал ее вон, опять вверг ее в ту же бедность и грязь, в каких она была раньше. После этого одна из ее дочерей начала грешить так же, как и мать, и даже хуже. Царь, рассердившись, прогнал ее прочь от себя и от своего сына и распорядился, чтобы ей не давали даже хлеба. Другая дочь, не наученная ни грехом, ни наказанием матери и сестры, начала грешить и делать гораздо хуже, чем те. Скажи мне: чего заслуживает эта последняя? Конечно, гораздо большего наказания, чем мать ее и сестра.

А вот объяснение этой притчи.

Царь – это Бог, который взял Себе в супруги бедную женщину, то есть еврейскую синагогу, сделал ее Своею церковью. Она согрешила. Ты знаешь, что Бог отверг ее от Себя и возвратил в ту же грязь, в какой она была ранее, то есть вверг ее в рабство, бедствия и слепоту. Две дочери ее, данные в супруги Господу и Его Единородному Сыну, распятому Иисусу Христу, суть церкви восточная греческая и римская, в которой мы воинствуем. Греческая церковь заблудилась в своих ересях, и Господь отверг ее и от Себя, и от Своего Единородного Сына Иисуса Христа и приказал не давать ей хлеба, то есть чтобы не было в ней проповедников, не было в ней никого, кто доставлял бы ей пищу для души, пищу духовную, кто просвещал бы ее. Другая церковь есть римская, преисполненная симонии и мерзостей, согрешившая больше, чем первая и вторая. Чего она, по твоему мнению, заслуживает? Разве тебе не кажется, что Бог и ее хочет наказать? Несомненно, ты это думаешь, полагая притом, что Он накажет ее гораздо строже, чем ее мать и сестру, ибо те совершенно справедливо стали бы жаловаться Богу и говорить: “Если мы согрешили, ты заставил нас понести наказание; почему же ты не наказываешь другую церковь, которая согрешила более нас?” Итак, будь уверен (в начале проповеди идет обращение Савонаролы к Флоренции, но здесь и далее он, вероятно, обращается уже к некоему «среднему флорентийцу»; можно предположить, что фрагменты проповеди не очень удачно соединены издателем, но править цитату мы не решаемся. Далее – в проповедническом экстазе или по вине составителя – Савонарола вновь попеременно обращается то к Флоренции, то к «среднему флорентийцу», зачастую с упреками, и более мы это не оговариваем. – Е. С.), что церковь будет обновлена, и скоро.

После этой притчи скажем об обновлении церкви, насколько мы это предвидели и предрекли на основании наших познаний. Чтобы лучше понять это, знай, что познания бывают двух родов: первое – когда мы через какой-нибудь внешний признак познаем то, что теснейшим образом означает этот признак; второе познание – через воображение.

Относительно первого: когда умер папа Иннокентий, случилось событие, которое заставило тебя посмеяться над моим предсказанием, что церковь будет обновлена; ты подумал тогда, на основании этого признака, что я впал в глубокую ошибку и что не может случиться того, что я предсказал. А я, на основании того же внешнего признака, предвидел, что обновление церкви во всяком случае будет, и основывался именно на том, что, по твоему мнению, свидетельствует против меня.

Относительно второго, то есть воображаемого: я видел черный крест, воздвигшийся над Вавилоном – Римом, на каковом кресте было написано: “Гнев Господень”. Дождем падали мечи, ножи, копья и другое оружие, шел град, летели камни с бурей и молнией, удивительными и страшными. Стояли тьма и мрак. Затем увидел я другой крест, золотой, от неба достигавший даже до земли над Иepycaлимом. На нем было написано: “Милосердие Божие”. На небе было ясно, светло, чисто. На основании этого видения я говорю тебе, что церковь Божия должна обновиться, и обновиться скоро, ибо Господь разгневан. Затем неверные обратятся, и это будет скоро.

Другое видение: я видел меч, который был над Италией и сотрясался. И видел я ангелов, приходивших с красным крестом и со множеством белых одежд в одной руке; в другой – у них были чаши, до краев наполненные хорошим сладким вином. На дне же их был осадок, горький, как желчь. Ангелы давали целовать крест каждому и предлагали белые одежды[93]. Некоторые принимали эти одежды. Были такие, которые желали их. Другие же не только сами отказывались, но и других убеждали не брать их. После этого ангелы предлагали каждому пить из чаши, и те, что охотно приняли одежды, пили с наслаждением сладкое вино, бывшее сверху. Другим же они предлагали горький осадок, но те не желали пить его и отворачивались. И вот я видел, как сотрясавшийся над Италией меч обратился острым концом книзу и со страшной бурей, неся с собой мучения, упал и стал разить. Те, которые приняли белые одежды, мало испытали этих мучений и пили сладкое вино. Другие же насильно пили горький осадок и просили дать им белую одежду. Но им отказали в этом, говоря, что теперь не время для этого.

Объясню тебе это видение. Сотрясавшийся меч (я хочу сказать это тебе, Флоренция), это меч короля Франции, который ныне видит вся Италия. Ангелы с красными крестами, белыми одеждами и чашами – это проповедники, возвещающие тебе это наказание. Они дают тебе целовать красный крест, то есть страсти мученичества при перенесении бедствий, с какими произойдет обновление церкви. Одежда означает очищение совести и исцеление ее от всяких пороков. Белизна ее означает чистоту. Чаша, до краев наполненная хорошим вином, означает страдание, которое должно быть испито каждым человеком. Но те, что приняли белую одежду и очистили свою совесть, будут пить сладкое вино, то есть мало претерпят от мучения, знаменуемого сладким вином в чаше. Они будут наказаны первыми, но наказание для них будет сладко, потому что они перенесут его охотно, терпеливо, а если и умрут, то пойдут в жизнь вечную. Другиe против воли будут пить горчайший осадок, каков он и есть на самом деле. Этот меч еще не направлен острием книзу, хотя и виден уже всей Италии, ибо Господь ожидает еще от вас покаяния. Обратись же, Флоренция, ибо нет другого средства, кроме покаяния. Наденьте белую одежду, пока еще есть время, не откладывайте этого, ибо потом уже поздно будет приносить и раскаяние.

Теперь скажем об этом обновлении с точки зрения разума двояким образом. Сперва я говорил об этом буквальными словами, а затем словами небуквальными. Знай, что буквальные, сказанные тебе слова, не взяты мною из Священного Писания, не заимствованы откуда-нибудь, не плод фантазии, не услышаны от кого-либо из людей, но – от Самого Бога. Еще яснее я не могу выразить этого. Внимай мне, Флоренция, Господь говорит тебе следующее: “Радуйтеся и веселитеся, праведнии, но уготовляйте души ваши во искушение, чтение, размышление и молитву – и избавимся от второй смерти. А вы, рабы, пребывающие в сквернах, еще оскверняйтесь, пусть чрево ваше наполняется горечью, мускулы ваши пусть расслабнут от роскоши, руки ваши пусть осквернятся кровью убогих, ибо это участь ваша, судьба ваша. Но знайте, что плоть ваша и души ваши в Моих руках, и в скором времени тела ваши подвергнутся мучениям, а души ваши Я предам огню вечному”. Другие буквальные слова суть: услышьте все, живущие на земле, так говорит Господь: “Я, Господь, говорю в ревности святой Моей. Вот придут дни, и извлеку меч Мой на вас. Обратитесь же ко Мне прежде, чем исполнится гнев Мой: когда пpиидут тесноты, взыщете мира – и не будет”.

Что касается небуквальных слов, то припомни, как я говорил тебе три года тому назад, что найдет ветер, наподобие того, как было при Илии, и он сотрясет горы. Этот ветер уже налетел: то был слух, распространившийся по Италии год тому назад о короле Франции. Этот слух как ветер прошел всюду, поколебал горы, то есть правителей Италии, и весь этот год держал их в сомнении: верить или не верить тому, что король этот должен прийти? И вот он пришел! Ты говорил: он не придет, у него нет лошадей, теперь зима. А я смеялся над тобой, ибо знал, как это должно было произойти. И вот он пришел! Бог сделал из зимы лето, как я еще тогда говорил!

Припомни, как я говорил тебе еще, что сам Бог пойдет на ту сторону гор, возьмет его [коня] под уздцы и поведет его оттуда, вопреки ожиданиям, вопреки мнению всех. И вот он пришел!

Припомни, как я говорил, что ни к чему не послужат тебе твердые крепости и высокие стены. Видишь, оправдалось ли все это! Скажи мне, Флоренция, где башни, где укрепления, которые тебе помогли?

Припомни, как я говорил, что нисколько тебе не помогут ни мудрость твоя, ни благоразумие твое и что ты все будешь понимать не так, как следует, а наоборот, что ты не будешь знать, ни что делать, ни что предпринять, точно пьяный и потерявший рассудок человек. А вот теперь это случилось, все это оправдалось. Ты никогда не хотела мне верить и теперь еще не веришь! Тебе я говорю, упорной: ты не поверишь и прочему, ибо Господь не хочет оказать тебе такой милости, чтобы ты поверила, твое упорство не заслуживает этого.

Припомни проповедь мою, сказанную года три или четыре назад: я говорил тогда, и столько было у меня духу, с такой горячностью, с такой силой, что ты боялся, как бы не разорвалась грудь моя. Ты не знал, сын мой, почему нельзя было поступать иначе.

Припомни Лазарево воскресенье три года тому назад, когда еще молния ударила в купол, как я тебе говорил в то утро, что этой ночью я совершенно не мог заснуть и что я хотел тогда взять евангельское чтение о Лазаре предметом для проповеди, но что мне никак не удавалось приспособить его для этого в своем воображении. Ты знаешь, что в тот именно день вырвались у меня слова: “Ессе gladius Domini super terram cito et velociter” (“Вот меч Господень [обращается] на землю, быстро и проворно”[94]). Тогда я возвестил тебе и сказал, что гнев Господень пробудился и что меч Его уже уготован. Я это вновь тебе повторяю, Флоренция. Должна бы ты этому поверить.

Припомни еще, что вот уже три года, как я начал читать Книгу Бытия. Я не знал тогда для чего, но я стремился возобновить в памяти давно прошедшие события. Когда мы достигли потопа, никак нельзя было двинуться дальше: так много было материала. Потом мне пришлось уйти на проповедь вне Флоренции. В прошлом Великом посту я начал с того места, где, остановив потоп, я стал строить ковчег. Я думал снабдить его всем сразу, но у меня было столько материалa, что я не мог покончить с ним в этот Великий пост. Теперь я вновь взялся за его постройку. Но раньше, чем мне представился случай закончить ее, я должен был ради тебя пойти в Пизу к королю Франции: потребовалось еще две проповеди, чтобы закончить постройку ковчега и запереть его. Вспомни, что раньше, чем он был окончен, наступил потоп и вся Италия была перевернута вверх дном этими французами. Я хочу внушить тебе: то было делом и таинством божественным, а не приготовлено или устроено мною. И ты, Флоренция, должна была бы верить, а не упорствовать в своем неверии.

Припомни еще, как я тебе говорил раньше, что я был отцом по отношению к тебе, а Бог – матерью, ибо я порицал тебя жестоко и строго, громко кричал на тебя, чтобы ты исправилась, как это делает отец, с любовью порицающий сына, и что я хотел быть тогда твоей матерью, а чтобы Бог был твоим отцом. Как мать, когда видит сына своего согрешающим, грозит ему, кричит и говорит, что она пожалуется отцу, когда тот придет, и попросит его наказать, а потом, когда отец приходит, не жалуется на него, а говорит: если ты опять впадешь в тот же грех, я скажу отцу, чтобы он наказал тебя; так и я, хоть и укоряю вас теперь, но делаю не с такой силой и жестокостью, как раньше, ибо вижу, что пришел отец, то есть Бог, чтобы наказать вас. И вот я говорю вам и прошу потихоньку: дети мои, покайтесь!

Припомни еще, Флоренция, как я говорил тебе, что я дал тебе яблоко, подобно тому, как это делает мать, когда дает яблоко своему расплакавшемуся сыну, желая успокоить его. Когда же тот продолжает плакать и не успокаивается, тогда она отнимает у него это яблоко и отдает его другому сыну. Так я скажу и тебе, Флоренция: Бог дал тебе яблоко, то есть избрал тебя. Если ты не захочешь покаяться и обратиться к Богу, Он отнимет у тебя яблоко и отдаст другим: это так же верно, как то, что я здесь. Итак, Флоренция, исполни четыре указания, какие я тебе дал, и я тебе обещаю, что ты будешь богата, как никогда, будешь славна, как никогда, будешь могущественна, как никогда. Но теперь никто не верит, что ангелы входят в общение с людьми и говорят с ними, что Бог обращает Свое слово к кому-либо из них. А я тебе говорю, что сходство есть причина дружбы. Поэтому чем более мы уподобляемся Богу и ангелам в вере и любви, тем более мы становимся друзьями Бога и Его ангелов. И они говорят и входят с нами в общение. Я этим вовсе не утверждаю, как и никогда не утверждал, что Бог говорил со мною. Я не говорю тебе ни да ни нет. Ты так далека от веры, что не поймешь. Ты скорее поверила бы, что какой-нибудь злой дух говорит с людьми и предсказывает будущее. Ты бесчувственна и не веришь. Скажи мне, веришь ли ты, что Христос воплотился от Девы Марии и что Он был распят? А ведь всему этому гораздо труднее верить, чем только что сказанному. Поэтому ты должна была бы верить более легкому, то есть что Христос говорит с людьми.

Итак, если ты христианин, ты должен верить, что церковь будет обновлена. Пророк Даниил говорит, что должен прийти антихрист и что он будет преследовать христиан там, в Иерусалиме: следовательно, нужно, чтобы там были христиане, а для этого, в свою очередь, требуется, чтобы те, которые живут там, крестились и сделались христианами. Но чтобы это имело место, необходимо, чтобы были люди не такие, как теперь. Поэтому, церковь должна быть обновлена, чтобы появились люди, которые пошли бы туда для обращения неверных в христианство. Поди прочитай, что говорят учители церкви относительно того места из Евангелия от Матфея, где говорится: “И будет проповедано сиe Евангелие царствия по всей вселенной, и тогда пpиидет кончина”. Ты должна была бы верить мне, Флоренция, ибо из того, что я сказал, ты не видела еще ни йоты не исполнившейся и в будущем тоже не увидишь этого. Я за несколько лет предсказал смерть Лоренцо Медичи, смерть папы Иннокентия; предсказал и перемену правления, имевшую место здесь; предсказал, что в тот самый день, когда король Франции будет в Пизе, здесь будет обновление государственного устройства. Я не говорил всего этого публично, но говорил некоторым из тех, кто присутствует ныне здесь на этой проповеди, и тому имею свидетелей во Флоренции.

Я сознаю, что в это утро я безумен, что все “сиe в неразумении глаголю”. Но ты должна знать, что этот свет не делает меня праведным; если же я сам буду смирен и милосерд, то буду и праведным. Этот свет дан не ради меня, не за мои заслуги, но ради тебя, Флоренция, дан он. В это утро я сказал тебе все это открыто. Меня Бог вдохновил сказать тебе это для того, чтобы ты знала и не имела извинения потом, когда придет наказание, чтобы ты не могла говорить: я этого не знала. Еще яснее сказать не могу. Сознаю, что в это утро меня будут считать сумасшедшим, ибо многие пришли сюда, чтобы следить за мною. Если ты скажешь, что я безумен, я стерплю. Так я говорил потому, что Бог желает, чтобы я так говорил.

С тех пор как я начал излагать тебе Апокалипсис, мы встречали много противодействий: часть их знаешь ты сама, часть – Бог, часть – ангелы. Нужно бороться против безразличных в вере, против двойственной мудрости, то есть против мудрости Ветхого и Нового Заветов[95], против двойственного знания, против философии и Священного Писания[96], против двойственного лукавства, то есть против зла, какое делают теперь безразличные в вере, и против тех, кто знает, что они делают зло, и все же желают делать его. Так не было во времена Христовы, потому что тогда был только один Ветхий Завет, и если люди заблуждались, то думали, что они делают хорошо. И вот я говорю тебе: если бы теперь Христос явился вторично, Он был бы распят опять.

Я говорю, что почти еще ничего не открыл тебе, ибо утверждаю, что если бы я открыл все, меня не было бы в живых и чрез шесть дней. Верь мне, что я уже много раз подвергался опасности быть убитым.

Я тебе открыл: “Gladius Domini cito et velociter super terram”[97]. Верь мне, что меч Господень придет, и скоро. И не насмехайся над этим “скоро”, не говори, что оно похоже на “скоро” Апокалипсиса, которое не наступает вот уже сотни лет. Верь мне, что это случится скоро. Если ты будешь верить, это тебе нисколько не повредит, а наоборот, послужит на пользу, потому что заставит покаяться и обратит на пути Господни. Если же ты не будешь верить, то это повредит тебе и пользы не принесет. Итак, верь, ибо время близко; точно указать его нельзя, ибо Господь того не хочет: это для того, чтобы избранные Его постоянно пребывали в страхе, вере, милосердии и любви Божией. Вот почему и я не указал тебе точного времени, чтобы ты постоянно каялся и постоянно стремился быть угодным Богу. Если бы, например, я сказал людям: бедствия наступят через десять лет, тогда всякий стал бы говорить: я могу еще помедлить некоторое время с покаянием. Это было бы чем-тo вроде разрешения продолжать делать дурное, а это неудобно. Поэтому Бог и не хочет, чтобы указывалось точно определенное время. Но я говорю тебе, что ныне действительно настало время покаяния. Не глумитесь же над этим “скоро”, которое я вам возвещаю! Если вы не исполните того, что я вам сказал, горе тебе, Флоренция, горе народу, горе великому, горе малому!

Наконец, в заключение я говорю, что я был безумен в это утро. Ты нам скажешь; я знал ранее, чем пришел сюда, что услышу это от тебя. Такова уж воля Божия, и, однако, я говорю тебе, и ты запомни мое последнее слово: Господь приготовил великий ужин для всей Италии, но все кушанья горьки; до сих пор Он дал только один салат из горького латука. Внимай же мне хорошенько, Флоренция: и все остальные кушанья будут поданы, и все они горьки, и будет их много, ибо ужин будет большой. В заключение говорю, и запомни это, что Италия именно теперь находится в начале своих бедствий.

О Италия! О правители Италии! О прелаты церковные! Гнев Господень над вами, и нет для вас другого исхода, кроме обращения ко Господу…

О Италия! О Флоренция! За грехи ваши наступают для вас бедствия. О знатные, о могущественные, о простой народ! Рука Господня на вас, и не может противустоять мудрости ни сила, ни бегство.

Я не останусь один, ибо ты не знаешь, как тут все устроено!

О правители Италии! Бегите земли северной; покайтесь, пока меч еще не извлечен из ножен, пока он еще не обагрен кровью! Бегите Рима! О Флоренция! Бегите Флоренции, то есть очиститесь от греха чрез покаяние, избегайте злых!

Заключение таково: я тебе сказал все это, приведя доказательства божественные и человеческие, умеряя скромностью язык мой. Я тебя просил: приказывать не могу, ибо я не господин тебе, а отец. Действуй же ты сама, Флоренция. Со своей стороны, я молюсь, чтобы тебя просветил Господь, Коего слава и власть в бесконечные веки веков. Аминь»[98].

Итак, какие интересные выводы мы можем сделать из данного опуса? Что фра Джироламо встал на несколько скользких дорожек сразу, причем осознанно. Во-первых, флорентийцам вряд ли понравилось такого рода словесное бичевание – и многим оно действительно не понравилось. Читатель, верно, отметил смелые выпады автора против светской власти (сиречь правления Медичи, к тому времени только что изгнанных французами), а также Рима. И если первое ему тогда ничем не грозило (но могло грозить ранее), противоборство со вторым приведет его на эшафот. Причин сгореть в огне было, впрочем, гораздо больше: за одни видения и передачу гласа Божия тогда вполне можно было поплатиться жизнью, причем на основании суровой заповеди Ветхого Завета: «Но пророка, который дерзнет говорить Моим именем то, чего Я не повелел ему говорить, и который будет говорить именем богов иных, такого пророка предайте смерти» (Втор. 18:20).

Итак, подведем некоторые итоги того, чем ознаменовалось это прибытие Савонаролы во Флоренцию. После первых же его проповедей (основными местами которых были Дуомо, Сан-Лоренцо и Сан-Марко, а также светская Синьория) флорентийское общество резко раскололось на две партии – приверженцев и противников монаха-обличителя. Первые получили от своих оппонентов прозвище «Плаксы» (видимо, за оплакивание своих грехов), вторые – «Гуляки» («Компаньяччи»). Простой народ не могли не привлечь правдивые описания его состояния, данные Савонаролой в 1491 году: «А бедные, между тем, отягчены податями, и когда они приходят, чтобы заплатить невыносимо обременительные для них суммы денег, богатые кричат им: отдайте нам и остальное. Есть такие, которые, зарабатывая 50, платят налогов 100. Богатые же платят мало, ибо налоги распределяются произвольно. Когда вдовы плачут, им говорят: убирайтесь вон. Когда бедные жалуются, им говорят: платите и платите»[99].

Он клеймит ростовщичество – фактически ополчаясь на основу флорентийского бытия, на город бесчестных пауков-банкиров: «Благодаря своей жадности, не живете счастливо ни вы, ни дети ваши. Вы изыскали множество искуснейших способов к добыванию денег, множество операций, которые вы называете законными, но которые на самом деле абсолютно бесчестны. Вы внесли развращение в администрацию и магистраты… Никто не может уверить вас, что грешно заниматься ростовщичеством или неправильным разменом денег, – вы защищаете это на погибель душ своих… Нет ни в ком стыда давать деньги под большие проценты, – напротив, делающий иначе считается глупцом»[100]. Чуть позднее в серии проповедей на тему псалма «Коль благ», Савонарола даст едкую характеристику богачам и их прихлебателям: «Эти дурные правители посланы в наказание за грехи их подданных. Поистине, они уловляют души ко греху: их дворцы и придворные штаты являются убежищами всех животных и чудовищ земных, то есть притоном злодеев и мошенников. Последние сбегаются туда, потому что там находят себе средство и поощрение к удовлетворению всех необузданных своих желаний, всех злых своих страстей. Там имеют пребывание дурные советники, которые, чтобы высасывать последнюю кровь из народа, изыскивают все новые налоги и новые подати. Есть там философы и поэты-льстецы, которые с помощью всевозможных выдумок и басен стараются вывести роды этих злых правителей от богов, но, что всего хуже, там есть и монахи, которые поступают таким же образом. Это, 6paтиe, Вавилон, город глупцов и нечестивцев, город, который Господь хочет разрушить»[101].

Интересен анализ, проведенный Л. Брагиной по поводу отношения флорентийских гуманистов к Савонароле, его идеям и деятельности. Картина получилась интересная и несколько неожиданная, поскольку вообще-то принято писать о враждебном отношении кружка Медичи (за исключением восторженного Пико) к Савонароле. Итак, враждебную позицию занимал Фичино, хотя первоначально относился к нашему герою заинтересованно (это вообще был тот еще «флюгер»; читатель помнит, какую лесть он расточал Лоренцо? А присутствовать при его кончине отказался, сославшись на болезнь, но на самом деле напуганный деятельностью Савонаролы и решивший отмежеваться от Медичи). Равнодушен был Алламано Ринуччини (подмечено, что идея Савонаролы вернуть государственный строй Флоренции к его демократическо-пополанским корням была выдвинута Ринуччини лет на десять раньше). Прямые дружеские контакты поддерживали с фра Джироламо Пико делла Мирандола и Анджело Полициано. Задуманные и проводимые Савонаролой реформы поддерживали Джованни Нези (он восторженно называл фра Джироламо «феррарским Сократом»), Джироламо Бенивьени (поэт, с которым Джироламо писал совместные лауды), Нальдо Нальди, Уголино Верино. Исследовательница объясняет этот парадокс тем, что гуманистов объединяло с монахом не столько мировоззрение (тут они вряд ли бы сошлись), сколько именно решение вопросов социального, то есть общественного, характера. Кроме того, во флорентийских гуманистах того времени не стоит видеть поздних вольтерьянцев и вольнодумцев, многие из них были членами религиозных братств, нередко – лицами духовного звания, так что этот фактор опять же скорее объединял их с Савонаролой, нежели разделял.

6 апреля 1491 года, на четвертый день Пасхи, на проповеди в Синьории Савонарола смело обрушился на тирана[102], не называя, правда, при этом его имени, но все поняли, что речь идет о Лоренцо Великолепном (есть вероятность, что он лично присутствовал на этом выступлении неистового монаха, – тем смелее был поступок фра Джироламо). Явившаяся к монаху вскоре после этого инцидента депутация из пяти отцов города настоятельно советовала ему быть более сдержанным и осмотрительным в своих проповедях, грозя в противном случае изгнанием. Резкий ответ монаха с обвинениями в адрес Лоренцо угадать несложно. Да, Лоренцо Великолепный просчитался, надеясь иметь в Джироламо модного, но «карманного» проповедника. Лоренцо олицетворял для Савонаролы все то, что было для него мерзко и неприемлемо: гордыню, похоть, властолюбие. Сейчас мало кто помнит, затуманив память великолепной сказкой о великом гуманисте и меценате, что крови на своем веку Лоренцо пролил немало (можно вспомнить разорение Вольтерры из-за залежей квасцов, которые Лоренцо хотел прибрать к рукам, и казнь сорока ее видных граждан, репрессии после заговора Пацци и многое другое), в свое время существовал даже список его жертв. Так разве могло быть между ними что-то общее? Лоренцо был настойчив, часто являлся в монастырь, но Савонарола, которому докладывали о его приходе, не выходил к нему. Известна история со своеобразной попыткой подкупа. Люди Лоренцо бросили в монастырский ящик для милостыни золотые монеты, но Савонарола, бывший, видимо, к тому времени уже настоятелем Сан-Марко (избран братией в июле 1491 года), отделил нечестивые золотые от мелочи верующих и распорядился передать их приходу святого Мартина на нужды прокаженных нищих. Стало известно, что Савонарола сравнил себя со сторожевым псом, которого грабители не могут заставить замолчать, кинув кость как подачку. Мы уже упоминали о красноречивом проповеднике-августинце Дженаццано – Медичи устроил им с Савонаролой «дуэль словесную», и если августинец был откровенно груб и пошл, то Джироламо в ответном слове, сказанном через неделю, напротив, был сдержан и дипломатичен, отведя пункт за пунктом все обвинения оппонента, – и выиграл. В общем, если у Лоренцо и созрела потом мысль, что назойливого монаха следовало бы устранить физически, тот был уже настолько популярен в народе, что сделать это было уже не так-то просто. Впрочем, в приведенной выше проповеди наш герой упоминал о нескольких попытках покушений. Чьих рук они были – история умалчивает…

Также начало 1490-х годов ознаменовано для Савонаролы изданием многих его трактатов, небольших по объему (15–30 страниц), но небезынтересных, посвященных смирению, молитве, любви к Иисусу, вдовьей жизни и т. д. Интересна мысль, заключенная в трактате о молитве, о «Боге в себе», ныне яростно критикуемая церковными мшелоимцами, не постигающими ее глубочайшего духовного смысла: «Тот, кто молится, должен говорить к Богу, как если бы Он присутствовал тут, потому что Господь везде, повсюду, в каждом человеке, особенно же в душе справедливого. Поэтому не нужно искать Его на небе, или на земле, или где-нибудь в другом месте. Нужно искать его в собственном сердце, нужно поступать как пророк, который говорит: услышу, что скажет Господь во мне»[103].

Это прекрасно соответствует следующим стихам нашего героя:

В том же трактате – выпад против церковной обрядности и бессчетного попугайского твержения молитв: «Отсюда видно, как жестоко ошибаются те, которые предписывают определенное количество молитв. Господь не хочет множества слов, а теплоты духа… Здесь нам будут возражать защитники обрядов и внешнего культа церкви. Таковым мы ответим словами Спасителя самаритянке: “Поверь мне, что наступает время, когда и не на горе сей, и не в Иерусалиме будете поклоняться Отцу… Но настает время, и настало уже, когда истинные поклонники будут поклоняться Отцу в духе и истине” (Ин. IV, 21. 23. – Примеч. переводчика). Это значит, что Господь желает внутреннего служения, без множества церемоний: так и было на самом деле в первоначальной церкви, когда не было нужды в органах и пении, чтобы возвысить дух верующего к Богу. Лишь когда оскудела ревность, начали вводиться обряды для уврачевания душ. Теперь же христиане дошли до положения больного, который потерял свои естественные силы, а лекарства уже не имеют на него действия. Всякая ревность, всякое внутреннее служение Богу иссякли, обряды же растут в числе, но не достигают своей цели. Поэтому мы пришли возвестить миpy, что внешний культ назначается для пробуждения внутреннего, что обряды суть лишь средства к возбужденно духа»[105].

А вот пастырское послание того времени:

«Братии монастыря св. Марка во Флоренции (написано в Болонье, где Савонарола проповедовал в Великий пост 1492 года), касательно хорошего образа жизни и следования Богу.

Брат Джироламо, милостью Бога слуга Иисуса Христа, своим возлюбленным юным сыновьям и своим братиям во Христе Иисусе, собранным во единодушии в монастыре Св. Марка во Флоренции: благодать Бога и мир Иисуса Христа да пребывает с вами, мои возлюбленные юные сыновья, от Бога-Отца и нашего Господа Иисуса Христа, Спасителя нашего, Которому я постоянно возношу благодарения за вас, ибо угодно Ему даровать вам единое сердце и единый разум во Христе Иисусе, и волю к скорому и преданному исполнению Его службы. День и ночь ходатайствую за вас и молюсь, чтобы Он свершил над вами ту добрую работу, которую начал, подтвердив ее дарованием всех добродетелей, чтобы вы были как горящий светильник и истинный свет Церкви Божией, и как столпы поддерживали бы Его храм, который, как вам приходится видеть, грозит сейчас обратиться в горькие руины.

Потому умоляю вас, возлюбленные, милостями нашего Господа Иисуса Христа, чтобы вы не были сломлены искушениями и допросами, которые вам угрожают, и чтобы вы были полностью готовы, храбры, должным образом наставлены и сильны, чтобы перенести еще большие тяготы, и чтобы, когда настанет час, вы бы смогли, как доблестные воины, подать пример и защитить каждый своего сотоварища. Соответственно, вы должны приуготовить себя вынести продолжительные внутренние искушения, и вы должны мужественно бороться, чтобы в итоге овладеть истинным спокойствием разума, который крепко укоренен в любви Христа и в постоянном упражнении добродетели. Ибо это тот самый непритворный мир разума, который “превосходит всякое разумение”[106] и достигается подобной духовной бранью и не является ни даром, ни собственностью [земного] мира; миром [этого] мира[107] наслаждаются многие ленивые, бесславные, не воинственные души, чья природа спит в лени, которые не воюют и, пока длится мир, воздерживаются от борьбы. Но тот мир, который приобретается трудом и духовной бранью, держится крепче и строже, так что его нельзя поколебать или побеспокоить тревогой войны, нет, он возникает из самих приступов невзгод, он тем самым укрепляется и обретает силу и утешение в своих собственных страданиях.

Поэтому, дорогие возлюбленные, усердно стремитесь к схватке и боритесь, будьте мужчинами, да достигнете мира, который есть ненаходимое сокровище человека, тот мир, насладившись которым, люди вступают в дружбу с Богом, которую [этот, земной] мир дать не может, который сильнее [земного] мира и более ценен, нежели вся вселенная. О, дорогие возлюбленные, что только бедные страдальцы, приверженные [земному] миру, не выносят, лишь бы обладать тем, чего не могут удержать надолго, и что по сравнению со счастьем Христова мира не стоит вообще ничего! Так что, дорогие дети, только Христос просвещает нас, чтобы мы терпеливо перенесли все это, Христос, который дает мир и спокойствие каждому, кто просит и достойно приуготовит себя к их принятию.

Хотя, действительно, «отсутствуя телом, но присутствуя у вас духом»[108], всем сердцем своим стремлюсь помочь вам моими молитвами к Богу и к нашему Господу и Спасителю Иисусу Христу, ходатайствуя за вас перед Ним и Его преблагословенной Матерью Приснодевой Марией, и нашим святым покровителем Блаженным Домиником, и другими святыми нашего ордена, но в особенности перед нашим возлюбленнейшим и нежным отцом, дражайшим из всех покровителей, епископом Антонином[109] и его сотоварищами, дабы они оказали вам помощь и избавили от лукавого обмана и нападения врага и помогли преизобиловать во всех добродетелях и братской любви, дабы вы любили друг друга, поддерживали друг друга в искренности сердца, без притворства, во всей простоте и нежности стремясь сохранить единство Духа в узах мира, стремясь быть лучше всех людей и предпочитая служить, нежели чтобы служили вам, “превосходя друг друга в чести”, дабы стать истинными слугами Христа. Отложив все земные и неумеренные пристрастия, с умами, устремленными к предметам небесным, постоянно стремитесь к тому, чтобы ничто из этого не увело бы вас [куда-либо] против воли, и пусть все ваше упование и утешение будет найдено в распятом Господе Иисусе. Пусть ваше желание и внимание будет сосредоточено на этих словах нашего Господа и Спасителя Иисуса, сказанных Никодиму: “Ибо так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего Единородного, дабы всякий, верующий в Него, не погиб, но имел жизнь вечную”[110].

Рассмотрите и взвесьте эти слова. Кто Тот, Который любит? Бог. Кто тот, кого любят? Мир. Мир и все человечество пребывают в горести и грехе. В чем залог этой любви? Сын Бога, возлюбленный и единородный. Как Он дается? Повешен на древе[111]. Почему и для какой цели Он был дан? Спасти нас всех от вечного осуждения и погибели и ниспослать всем нам дар жизни. Наконец, насколько мало то, что Он желает и спрашивает с нас, а именно чтобы мы поверили в Него! Итак, в Него мы верим, возлюбленные, и, веруя, через любовь стремимся к Нему. Чего же мне с большей готовностью любить, нежели это стремление ко Христу, если есть во мне хоть какая-то ревность к праведной жизни? Ибо мы держим за непреложный факт, исходя из долгого опыта, что тот живет праведно, кто полным и искренним сердцем любит Христа распятого. Таким образом, как мы уже часто говорили, хоть вера христианская наиболее истинная и доказанная, если вообще возможно допустить в ней сомнение или ложь, я все равно желаю верить так долго, как желал бы жить праведно. Соответственно, тому, кто действительно хочет и желает, это не слишком тяжело и трудно, ибо дар веры уже у него под рукой. Ибо хотя это и дар Бога, который Он вручает, кому хочет, мы однако же легко можем приготовить себя к обладанию им и, получив, хранить его при одном вышеуказанном условии. Итак, Бог, Который отдал нам Сына Своей любви, в свою очередь, потребовал от нас очень мало, почти ничего – веры, надежды и любви, которые, если мы хотя бы в самой малой степени пребываем в соработничестве и подготовлены, Он посылает нам даром и без наших заслуг. О воистину бесценный дар любви! О истинная несравненная любовь! Теперь мне не следует обращать внимания ни на что, не думать, не пробовать, не любить ни что иное, кроме этих слов нашего Господа и Спасителя, которые в моем горле и сердце “слаще меда и сот”[112], которые мне “лучше тысяч золота и серебра”[113], с которыми, если говорить кратко, не сравнится никакой драгоценный камень, но которые следует предпочесть мудрости этого мира, всем его царствам и владениям. Так что вспоминайте денно и нощно, дорогие сыновья, это слово Господа, и оно научит вас пути жизни, и воистину это сделает для вас сладостной любую милую вещь в жизни. Молитесь Господу и искренне желайте, чтобы Он открыл Свой закон вашим сердцам, заставил Свой свет воссиять над вами, даровал вам понимать и улавливать суть этих Его слов и чтобы, поняв их, вы стали мудры. Благословенны те, коих просветил Господь! Воистину многие, удостоенные лишь слабого луча, жаждут услышать эти слова, но не следуют им, отчего не укрепляются; таким людям подобают частые размышления. Вы должны просить Господа, чтобы Он утвердил и укрепил вас в этом Своем слове, чтобы и вы путем учения и усердного применения достигли истинного понимания Священного Писания, у которого нет, пожалуй, иной цели, кроме как вести людей к совершенному познанию слов, которые мы процитировали выше. Соответственно, Писание следует читать и перечитывать с настоятельным интересом, обдумывая с чистым сердцем в тишине и непрестанной молитве. Возлюбленные, бегите праздности, это родитель и источник всякого зла. Избегайте дружбы и общения с мирянами, даже с родственниками, и [совсем] близкими, особенно с женщинами, хотя они и были бы одной с вами плоти и крови, поскольку “И враги человеку – домашние его”[114]. Так что ни в какое время не позволяйте себе тщетных и пустых слов. Когда встретитесь, пусть слова ваши будут преисполнены благости, служили бы наставлению, а не к смущению слушающих. Воздерживайтесь от хождений из дома в дом, дабы не уподобиться рыбе, погибающей из-за того, что ее вытащили из воды. Пусть частые и усердные занятия в ваших кельях будут вам удовольствием и изыском, и да будет вашим счастливым желанием читать, размышлять, молиться и созерцать. Усердствуйте прилежно в молитвах. Помните того слепца, о котором рассказывает нам евангельское чтение следующего воскресенья[115]: как рьяно, непрестанно, упорно – хотя толпа запрещала ему и грозила, чтобы он молчал, – и оттого еще громче вопиял он к Иисусу, чтобы мог вернуть свое телесное зрение. Так, следуя его примеру в постоянстве своего разума, усердствуйте в молитве, ожидая от Христа духовного света. Пусть сонм несуществующих вещей не беспокоит вас, чтобы он не отвлекал вас от молитвы или не сотрясал ваш разум, но тем более и более жарко молитесь, ибо я уверен, что если вы будете усердны в молитве в той же степени, как тот слепец, получивший от Христа свет телу, так и вы получите от Господа тот потусторонний духовный свет, которым откроются для вас пути Христа, и ваша жизнь будет во всем основана на духовной радости и утешении.

Я всегда памятую о вашей сладчайшей любви, которая является предметом моих частых бесед с братом Базилио, моим возлюбленным сыном и соработником во Христе Иисусе, и вашим братом, которой со всей искренностью умоляет и побуждает меня сказать вам, как горяча его любовь к вам, любовь, которая горит тем жарче, что в этих местах (очевидно, в Болонье. – Е. С.) он не находит такого приятного и благостного общества, как у вас. Так, словно пара горлиц, ожидающих прихода весны, мы сидим тут в уединении, пока не сможем вернуться в более теплые места, где наш дом, и наслаждаться благоуханием цветов и величием Святого Духа. И хотя здесь немало интеллектуально выдающихся умов, они не склонны к простоте, которой мы хотим обходиться, однако осмелюсь подумать, что под воздействием нашего общения многие легко были бы к ней призваны. Возблагодарите Бога, дорогие братья, Который открыл ваши внутренние очи и предуготовил вам путь, удобный к хорошей и духовной жизни. Ибо здесь повсюду стелется тьма, и многие, хотя и смелы, и имеют добрую волю, однако же не следуют правому пути и не ищут его, а ведь могли бы на нем когда-нибудь обрести счастье светить [другим] сообразно мере своей ревности и их желания продвигаться по Божьему пути.

Дорогие возлюбленные, смотрите, чтобы не обратиться вам назад и не быть теплохладными, тем более что грядет новое поколение и оно превзойдет вас; да исполнится в вас следующее высказывание Христа: “Многие же будут первые последними, и последние первыми”[116]. Ибо уже некоторые, с препоясанными чреслами и зажженными светильниками[117], пришли ко мне, прося наставить их, хотя здесь они еще не слышали моего голоса, в то время как вам я уже говорил о многом, как частным образом, так и [выступая] публично. Смотрите же, как велико будет осуждение ваше, если вы позволите этим “последним” опередить и превзойти себя! Постоянно вспоминайте эти мои слова предупреждения. Если мне ничто не помешает и не случится чего серьезного, я буду писать вам каждую неделю, так чтобы, хотя я и в отсутствии, вы могли бы получать словечко поддержки, которое, конечно, надеялись бы получить лично. Но я буду по необходимости краток, чтобы это не послужило в ущерб моим проповедям и занятиям. Будет довольно, если я [просто] напомню вам о вещах, которые вы так часто слышали из моих уст.

Знаю, что мой отъезд стал для вас горем, но Господь милостиво обошелся с вами, ибо воля Его в том, чтоб вы надеялись до самого конца и вас не одолело бы более жестокое или преждевременное горе. Теперь же отрекитесь, братья, от всех человеческих привязанностей, в том числе и ко мне самому. Ибо написано: “Проклят человек, который надеется на человека”[118]. И хотя вы истинно любите меня, и не с плотской, но с духовной привязанностью, и не ради некоей временной выгоды, но по причине роста ваших душ, и тем более сильно, что, во славу Бога, вы утверждены и укоренены в совершенной любви Божией, однако же божественная воля в том, чтобы вы очистили и усовершенствовали эту вашу любовь ко мне. Он показал, что иначе она не будет целомудренной и очищенной от помоев себялюбия. Поистине, ваша любовь ко мне оказалась бы истинной, если бы кто-нибудь из вас за то время, что я покинул вас, постарался бы еще более приникнуть к Богу, подчинился бы полностью Его воле, пребывая полностью уверенным, что то, что Ему угодно, столь же подходит и ему (то есть монаху. – Е. С.), и что не мной, но Богом вы лучше всего управляемы и направляемы. Пока этого не случится и вы будете более доверять человеку, нежели Богу, вы и будете управлять и направлять сами себя (то есть не соблюдете обет послушания. – Е. С.). Если же, скорбя без меры, вы так оплакиваете мое отсутствие, что и жить без меня не полагаете, тогда действительно ваша любовь ко мне еще не чиста и истинна, и поэтому Бог так и пожелал, чтобы я был удален от вас, чтобы вы на будущее знали, что нельзя уповать на человека.

Умоляю вас, сыновья мои возлюбленнейшие, ратующие о моей радости и венце, утешьтесь все в чаше Христовой; усердно стремитесь упредить и превзойти друг друга в унижении и мягкости, в любви, [пребывающей] в тишине и молитве, в учении и созерцании. Молите Бога, чтобы Он Сам позаботился о том, чтобы вы были пасомы и управляемы, нисколько не сомневаясь в Его любви и Его воле даровать вам то, что более всего подходит, так как Он знает и то, что вы желаете, и то, в чем нуждаетесь, “ибо говорю вам, что Бог может из камней сих воздвигнуть детей Аврааму”[119].

Но это я говорю вам не потому, что думаю, что более не вернусь к вам, ибо имею намерение видеть вас, но чтобы вы могли понять, где существует истинная и совершенная любовь во Христе, которая одна торит к нему путь, надеется на Него и [возникает] только через Него, а не от людей. Если бы вы помнили о том, что я сказал вам перед отъездом, вы не сомневались бы по поводу того, вернулся ли я бы к вам, ибо Сам Бог исполнит ту работу, которую Он начал, “ибо Он простирается из конца в конец в мощи Своей и все устраивает благоприятно”[120]. Божьи дела вершатся медленно и часто встречают насилие и противодействие.

Молю вас, оказывайте послушание вашим прелатам и начальствующим, как самому Христу, не сравнивайте одного с другим и не предпочитайте одного другому; пусть у вас не будет лицеприятия, ибо “Господь взвешивает души”[121]. Нет, в простоте, словно Христу, подчиняйтесь всем и слушайтесь всех, ибо они – Его представители, так что [таким образом] вы можете служить Богу, а не человеку. Пусть более совершенные из вас и старейшие в годах превосходят прочих в смирении, и пусть они будут примером молодым, и да не презирают они (старшие. – Е. С.) их (молодых. – Е. С.) общества, зная, что апостолы подверглись упрекам Христа, когда они запрещали детям приближаться к нему, и он сказал им: “Пустите детей и не препятствуйте им приходить ко Мне, ибо таковых есть Царство Небесное”[122]. Младшие же должны быть наиболее уважительными и почтительными к старшим и не бахвалиться с гордостью, что они достойны братства, но, скорее, должны вести себя по отношению к ним с уважением, скромностью, в тиши и робости, редко и с осторожностью позволяя себе говорить. “Носите бремена друг друга”[123], пусть никто не ищет соринки в глазу брата, забывая о бревне в своем собственном глазу[124]. Никто из вас не должен говорить об ошибках ближнего и слушать сплетников; не судите ближнего, ибо суд человеческий небезупречен и склонен к ошибке.

Каковы бы ни были деяния истинной и совершенной любви Христа, пусть они исполнятся в вас, чтобы, когда я вернусь, нашел бы вас преисполненными Святого Духа, и стало бы явно, что вы – не работники из-под палки, и “Я могу утешиться” и возрадоваться “среди вас во Христе Иисусе”[125]. Не переставайте молить Бога за меня и за брата Базилио, моего возлюбленного сына и вашего брата, и за всех, о ком я говорил.

Берегитесь неблагодарности, ибо это – жгущий ветер, иссушающий источник благочестия. Молю вас, помните о благодеяниях, которые вы получили от Бога, в особенности – что Он просветил вас и открыл ваши глаза, чтобы вы могли созерцать внутреннего человека и узнали, что спасение состоит не в соблюдении различных омовений или церемоний, но в благодати Христа Иисуса и в обновлении Духа, и к этому спасению человек направляется и готовится [тем, что] освобождает и очищает свое сердце от земных привязанностей, [это человек], который настойчив в изучении Святого Писания и чтении, который внимательно и часто размышляет о примерах отцов, который пламенно и неутомимо предан молитве и размышлению или созерцанию. Ибо подобает вам и является обязанностью благодарить Бога и своими благими и совершенными трудами хвалить Его тем сильнее, что Он избрал и просветил вас, чтобы даровать исключительное наставление в истине и праведной жизни. Прощайте в Господе, мои дражайшие возлюбленные.

Болонья, февраль 1492 г.»[126].

Это письмо современно весьма неприятным событиям, приключившимся с Савонаролой в Болонье и чуть не стоившим ему жизни[127]. Тогда городом управлял род Бентивольи, и жена правителя в сопровождении шумной свиты имела обычай посещать проповеди Савонаролы. Поначалу он терпел творимый ими шум, потом сделал замечание, приведшее только к тому, что хулиганство стало намеренным, чтобы раздражить его. И однажды он не выдержал и, завидев синьору Бентивольи, возопил: «Вот, вот идет диавол, чтобы прервать слово Божие!» Разъяренная Бентивольи приказала двум своим людям заколоть проповедника прямо на кафедре, но те не решились на такое кощунство, и тогда она подослала двух других убийц в келью монаха. Однако Джироламо хватило дара убеждения, чтобы отговорить их от того, что было им поручено. На последней проповеди он издевательски поведал о своем будущем маршруте, словно приглашая убийц делать то, что им поручили. Он искусил судьбу, но последствий, однако, не было, и он так и ушел бродить дальше, по его собственным словам, со своей палочкой и деревянной фляжкой.

Да, новый настоятель Сан-Марко не упокоился на лаврах управления, но продолжал проповедовать по иным городам: в Лукке, Венеции, Пизе… Есть документальные свидетельства того, что, возвращаясь во Флоренцию, он не оставлял своим попечением иногороднюю паству:

«Послание достопочтенного отца, брата Джироламо из Феррары, из ордена братьев-проповедников, набожной даме из Болоньи, касательно причастия.

Дорогая возлюбленная, ты просишь от меня указаний, пригодных для поведения набожному человеку, который желает часто причащаться, то есть раз в неделю или в две. Итак, сначала мы должны предположить, что такая персона должна очиститься от грехов истинным раскаянием и полным исповеданием; затем пусть ее первой заботой будет прилежно рассмотреть, что нет ничего более опасного и [в то же самое время] более благотворного, нежели частое причащение. Ничего, я говорю, нет более опасного для тех, кто подходит к нему без соблюдения соответствующих условий, ибо такие люди, как мы видим, и раньше видели, и доказано, становятся или теплохладными, или злобными, результат чего особо нагляден в Церкви в лице священников и монахов, из которых одни злы, другие безразличны. Действительно, часто приступая к причастию без благочестивого трепета, они ежедневно все более отягощают свои сердца и становятся ко всей духовной сладости тверды, словно самые камни, и они неисправимы.

Но ничто не дает пользы большей, нежели частое причащение, тем, кто подходит к этому таинству, выполнив все соответствующие условия, ибо мы знаем по опыту, что каждый человек, который благоговейно его принимает, день ото дня становится сердцем лучше и мягче и стремится к еще большему просвещению, большему смирению и большему самоунижению.

Основание для этих двух утверждений мы легко можем привести, однако опыт – самое верное доказательство, перед которым сдаются все аргументы противного.

Нужно, чтобы мы как следует взвесили все дело, ибо от него зависит или великое приобретение, или великая потеря. Ты не должна верить, подобно этим теплохладным душам, что довольно просто исповедать все смертные грехи[128]; нет, ты должна горько оплакивать даже и простительные грехи, должна ежедневно обновлять свое стремление к благой жизни, не полагаться на внешние дела, но более – на внутреннее расположение, такое как чистота совести, вычищая ее не только от реальных грехов, но и от земных и плотских привязанностей, [также на] любовь ко Христу и ближнему, готовность воли служить Богу в смирении, в терпеливом перенесении сознательно [причиненных] обид и горестных бедствий ради любви Христовой.

Соответственно, тот, кто часто причащается, должен вооружить себя мыслью об опасности и о благе, доставляемом причастием. Вооружившись таким образом, он должен очиститься путем покаяния и исповеди, ибо это причастие есть причастие любви, и душа, которой предстоит вкусить такую пищу, должна быть настолько взволнована преданностью и любовью, насколько это возможно для слабости человеческой; а это невозможно, если душа занята мирскими вещами. Следовательно, для подобного воодушевления нужны спокойствие и мир разума; а спокойствие и мир разума присущи только тому, кто изрядно предает себя безмолвию, одиночеству и духовному чтению, размышлению, молитве и созерцанию. Также тому, кто часто причащается, следует целиком воздерживаться от вредоносных и бесполезных разговоров; он должен заставить себя, насколько возможно, пребывать в одиночестве, тишине и молитве, особенно в день перед причастием, приложив все старания, чтобы и в прочие дни ум его не был рассеян, но постоянно сосредоточен, насколько возможно, на Боге; иначе говоря, чтобы не случилось так, что из-за дел, в которых человек занят по своей необходимости, молитва оказалась бы в пренебрежении. Надо, чтобы внимание отвлекалось наименее возможно; чтобы в доме царил мир; чтобы все внешнее делалось с благоразумием, согласно божественному свету, доверенному ему, и указаниям его духовного отца.

Что касается последнего, он не должен быть из числа теплохладных, иначе толка от дела не будет; здесь нужен истинный духовный исповедник, опытный в делах душевных, который говорит не то, о чем слышал от других, и не то, что вычитал в книгах, ибо теплохладные извращают Писание и [творения] учителей [Церкви] к своей собственной выгоде, и лишь опыт является хозяйкой искусства духовника.

Затем, нужно тщательно отметить, приносит ли частое причащение возрастание намерения и готовности воли жить богоугодно, в любви к Богу и ближнему, особенно к нашим врагам и тем, кто злословит нас и плохо к нам относится. Более того, приносит ли частое причащение возрастание святого страха и поклонения перед столь великим причастием, так чтобы мы приближались к нему с более великим почтением и трепетностью. И хотя мы приближаемся с великой любовью и искренним желанием, тем не менее пусть сердце внутри нас считает себя недостойным такого пира, будучи преисполнено смущением; и хотя наша вера в доброту Божию и подстегивает нас, мы не можем полагаться на какие-то свои заслуги, но лишь на любящую доброту Господа Иисуса.

Соответственно, раз душа твоя осознает, что от частого великого причастия вера и любовь возрастают, а почтение не умаляется, тогда безопасно приступай [к таинству] часто. Но если ты осознаешь, что по причине избыточной привычки вера и любовь не возрастают, а почтение умаляется, в этом случае ты не должна приступать часто. И если ты пребудешь в сомнении меж этими двумя состояниями и ум твой откажется рассудить и будет находиться в нерешительности меж страхом и любовью, мне кажется, что лучше одержать верх любви, и для этого дать ей [лишний] день, так чтобы ты хорошо приготовилась и пошла, доверяя божественному рассуждению; если же сама не сможешь прийти к решению, подчинись тогда суждению твоего духовника, если допустить, что он истинно духовный человек.

Следует отметить, что настойчивость требует великого труда; я видел многих, хорошо начавших в деле причастия, но затем позволивших себе стать теплохладными, а такое положение весьма опасно. Поэтому здесь нужен отличающийся постоянством рассудок, особенно если понимать, что наш враг не спит и хорошо знает, сколь благотворно частое и правильное причащение; по этой причине воздвигает он преследование на тех, кто часто и благоговейно причащается, и многих он выставил на посмешище и различными способами сбил с пути.

Будь же постоянна в соблюдении всех этих вещей даже до смерти и не преклоняй уши свои к языкам тех, кто не говорит о [Святом] Духе»[129].

Письмо Джироламо Савонаролы Стефано да Кодипонте (Библиотека Риккардиана, кодекс 7):

«Мир от Бога, превосходящего все разумение, да хранит твое сердце во Христе, мой дражайший брат. Будучи весьма занятым, я не мог исполнить твое пожелание, ибо, порой забывая о своих собственных делах, я не в состоянии исполнить все то, что думаю и желаю. Твоя любовь и чрезвычайное благорасположение ко мне заставляют молить тебя держаться того призвания, к которому ты был позван. На небесах – все благие, в аду – все злые, а в этом мире существуют совместно и добрые люди, и злые, и никогда ты не обрящешь в нем лишь хороших, без плохих. Так, многие, желающие вести добродетельную жизнь и воздерживающиеся от подражания во всем своим старшим, часто в итоге ищут невозможного в этом мире. Они хотят жить со святыми, исключить всех плохих и несовершенных людей, но, не достигнув этого, оставляют свое призвание и бродят [бесцельно]. Их обманывает диавол; они впадают в грех, спотыкаются и затем никогда более не возвращаются к мудрости истины. Сын мой, чтобы жить праведно – должно действовать праведно, перенося скорби даже до смерти. Кто живет по лжи среди святых – двуличный человек, полностью лишенный благодати Божией. Если такой человек ведет добродетельную жизнь среди хороших [людей], он не заслуживает особых похвал. Я говорю тебе это не потому, что те, которые живут с тобой, – плохи; они поистине благи, хоть некоторые среди них и несовершенны; но ты делаешь стропило из тростника. Избегай плохих людей, избегай двуличных, тогда и останешься с хорошими, ибо со святыми свят будешь, с избранными – избранным, а с лживыми – лжив[130]. Но если желаешь бежать от всякого зла, придется покинуть этот мир (то есть уйти в монахи. – Е. С.). Но, покинув этот мир, ты, видимо, полагаешь, что немедленно попадешь в рай. Ты войдешь в преддверие рая, но не в сам рай. Действительно, в мире ты жил со скорпионами. В монастыре ты окажешься среди [людей] совершенных, наставляющих, ведущих, хоть и не в совершенстве, добродетельную жизнь, а не среди плохих людей. Но не удивляйся, если среди них окажется и ложный брат, скорее будет удивительно, если таковой вовсе не обнаружится. В доме Авраама, в доме Исаака, в доме Иакова, в доме Моисея, в доме Давида, в доме нашего Господа Иисуса Христа и всех апостолов и святых – [всегда] находились нечестивые и лживые люди, преследователи праведных; как же ты рассчитываешь найти в этом мире хоть один дом, чтобы в нем не было плохих [людей]? Ты ошибаешься, ты ошибаешься, брат мой. Искушение велико, и приводится в действие служением диавола, так что ищи мира[131] и держись его. Ходи пред взором Божиим и смиряйся под могучей рукой Божией; вяжи розы вместе с терниями, и так будет лучше для тебя. Если встретишься с чем-либо, огорчающим тебя, считай, что это послано с благой целью; многое изнутри лучше, чем ты можешь ожидать по наружному виду. Будь спокоен, брат мой, будь спокоен; учись смирению, подчинению, послушанию; постоянно молись и знай, что где Господь – там и мир. Молись за меня и помяни обо мне своему настоятелю и ученикам. Прощай.

Из Флоренции, 22 мая 1492 г.

Брат Джироламо из Феррары, из ордена проповедников, своему возлюбленнейшему во Христе Иисусе, новичку Стефано Кодипонте [в] Пизу, в монастырь Св. Екатерины»[132].

А тем временем 43-летний Лоренцо Великолепный умирал, судя по всему от рака желудка. Не помогали ни врачи, по выражению очевидца, только мучившие его, ни музыка, ни растворенный в уксусе жемчуг (тогда считалось, что ночами жемчужины посредством лунного света впитывают в себя силу и благотворную энергию ночного светила). И его тоже нужно было и причастить, и дать последнее духовное напутствие… Пригласив для первого некоего старого священника, для второго умирающий избрал не кого иного, как Савонаролу. Выходит, не так плохи были их отношения, или Лоренцо, приближаясь к великому переходу, хотел ершик покрепче для того, чтобы очиститься от грехов?.. Последняя встреча двух титанов 8 апреля 1492 года хрестоматийно рисуется так: суровый монах потребовал у Лоренцо отречься от всех его языческих заблуждений, тот гордо отказался, и монах ушел, Лоренцо же умер без покаяния, верный своим идеалам. Другой вариант: Джироламо потребовал вернуть Флоренции свободу, в ответ на что умирающий молча отвернулся от исповедующего. Красивая побасенка, однако в ней нет ни слова истины. Единственное достоверное описание этого события оставил Анджело Полициано в письме Якопо Антикварио, и гласит оно следующее:

«Коротко говоря, едва лишь удалился Пико, как в опочивальню вошел Джироламо из Феррары, муж замечательной учености и благочестия, блистательный проповедник божественного учения, и стал убеждать Лоренцо не терять веры; тот отвечал, что он тверд в ней. Убеждал он Лоренцо, чтобы в дальнейшем тот старался вести самую безукоризненную жизнь; Лоренцо отвечал, что, разумеется, будет стремиться к этому всеми силами; убеждал, чтобы даже смерть, если уж она неизбежна, встретил с твердостью духа: “Поистине, – сказал он, – нет ничего приятнее, если это так установлено Богом”. И уж он уходил, как Лоренцо воскликнул: “Ах, отче, дай мне благословение, прежде чем покинешь меня”. Тотчас же, склонив голову, потупив взор и совершенно приняв вид благоговейный и набожный, Лоренцо стал отвечать на слова и молитвы священника, согласно обычаю и по памяти, нимало не будучи угнетен печалью близких, которая была уже явной и которую никто не скрывал. Можно было бы, пожалуй, сказать, что смерть взволновала всех, но не Лоренцо, ибо он единственный из всех не проявил никакого признака печали, смятения или грусти, сохраняя до последнего вздоха обычную твердость духа, спокойствие, выдержку и величие»[133].

Как видим, никакого намека на скандал, кроме разве что малообъяснимого в тексте Полициано момента – что Савонарола хотел уйти, но затем вернулся исповедовать умирающего. Но строить на этом моменте этакую мелодраму вряд ли возможно, тем более что все вроде бы кончилось в христианском смысле хорошо. От этого вновь возникает легкое подозрение, что обстоятельства смерти Лоренцо Полициано мог «пригладить»[134] (не мог же правитель Флоренции умереть как нехристь)… Но не будем углубляться в спекуляции, окажем доверие источнику[135].

Бесталанный сын Пьеро, наследовавший своему отцу, довольно скоро своими глупостями отвадил от себя бывших сторонников и советников Лоренцо, многие из которых встали под знамена Савонаролы. Это было явление того же ряда, что и нынешнее «протестное голосование»: Джироламо, вольно или невольно, стал главой антимедичиевой партии. Экзальтированный монах зрит видения об обновлении церкви – меч Господень, черный и золотой кресты, и т. п. Можно было бы подумать, что наш герой испытал психическое расстройство, совсем оторвался от реальной жизни, однако следующее его дело являет нам совершенно здравомыслящего прагматика. Речь идет о восстановлении самостоятельности Тосканской конгрегации (с центром в монастыре Сан-Марко), упраздненной в 1448 году по случаю эпидемии, и выводе, таким образом, своего монастыря из ведения Ломбардской конгрегации (на ее капитулах Савонарола присутствовал в Венеции весной 1492 года и в Пьяченце весной 1493-го). Не лишено правдоподобия предположение о том, что это был сильный ход Джироламо в борьбе против Пьеро Медичи, начавшейся практически сразу после смерти Великолепного. Пьеро реально мог продавить решение о рассылке монахов Сан-Марко по различным монастырям Ломбардской конгрегации, и в независимости от нее фра Джироламо видел единственный способ спасти общину своих единомышленников. Светская власть Флоренции, видимо в пику Пьеро, поддержала эту инициативу, неоднократно ходатайствуя в Рим за идею Савонаролы. (Интересно, что сам Пьеро то поддерживал эту идею, тешась тщеславием, то был против нее). Сильное противодействие оказывали ломбардцы и герцог-регент Милана Лодовико Моро, однако новый папа, печально знаменитый Александр VI Борджиа, решил дело в пользу Савонаролы, сразу вновь утвержденного не только настоятелем Сан-Марко, но и главой прочих монастырей, вошедших в возобновленную конгрегацию. Назначение подтвердил генерал ордена доминиканцев Джоакино Турриано 15 ноября 1494 года. Отныне Савонарола подчинялся только генералу и папе.

Однако этот дипломатический успех, возможно, стал очередной ступенью фра Джироламо на эшафот: его заметили в Риме.

Пока же окрыленный успехом Савонарола принялся за реформирование монастырской жизни в Сан-Марко. Идеологически он своих монахов уже перековал: времена, когда они повально увлекались Платоном и иными достопочтенными язычниками, миновали. Теперь стояла задача потруднее: коснуться монашеского брюха. В письме к пизанской аббатисе от 10 сентября 1493 года Савонарола четко прописал:

«Основывать нищие и простые монастыри, носить грубые, ветхие и заштопанные одеяния, соблюдать умеренность в пище и питье, согласно назиданиям святых отцов, жить в убогих кельях, соблюдать тишину и предаваться молитвам, пребывая в одиночестве, оставлять за монастырским порогом суету мира – все это в монашеской жизни отнюдь не ново. Новым же для Ордена нищенствующих является возведение дворцов с мраморными колоннами и обустройство палат, приличествующих синьорам, владение недвижимостью вопреки всем установлениям Ордена и тому подобные нововведения, смущающие души людей. Древние отцы наши поступали одним образом, новые же отцы поступают иначе, то есть совсем наоборот»[136].

Фра Джироламо взялся за дело решительно, памятуя предсмертные слова основателя ордена святого Доминика, проклинавшего всякого собрата, заведшего имущество. Первым делом Савонарола избавился от монастырских имений, от всякой роскоши в кельях, обрядил монахов в более скромные и дешевые рясы и заставил этот рой трутней жить своим трудом, например иллюминируя книги и т. п., для чего при монастыре были созданы соответствующие школы. Старшее и более умудренное поколение иноков было отправлено читать проповеди. Как он писал в письме Магдалине Пико, графине Мирандоле, собравшейся в монастырь (полный текст см. в приложении):

«В деле веры они привязываются к различным мелочам, вроде таких изяществ в монастыре, как более красивая или новая ряса, более искусно украшенный молитвенник, несчастный ножичек или ножницы или еще что-нибудь подобное из двух сотен мелочей, вместо стремления к [душевному] миру и очищению разума; в итоге выходит, что они попадают в монастырь просто для времяпрепровождения, словно некое бесплодное древо, растущее в саду для увеселений… Но все это – чуждо тебе, и ты, несомненно, далека от желания иметь новую рясу из более тонкого шитья, нежели у прочих, или милые маленькие вызолоченные книжечки, или молитвенники, или иные книги, выдающиеся по своему художественному оформлению или имеющие какую-то ценность, или что-то иное, полезное и удобное, вызывающее изумление своей красотой или стоимостью. Иначе верно будут судить те, кто скажет, что ты не выучилась презрению к этому миру, но продолжаешь лелеять в памяти унаследованное от предков достоинство и низкие и тщетные вещи, относящиеся до этого злого дня… Пусть молитвенник твой не имеет [материальной] ценности, но отпечатан грубо; не украшен искусной рукой золотом или киноварью; прекрасен не шелковыми завязками, не золочением букв и прочими украшениями, [чтобы] заглавие или крест были не из золота, а из кожи или материи. А лучше бы тебе, если возможно, вовсе не иметь собственного молитвенника, но петь Божественную службу вместе с другими по памяти или, наконец, использовать молитвенник, предназначенный для общего использования в монастыре, переходящий между твоих подруг»[137].

Обошлось не без ропота (реформы в Пизе, Сиене и Сан-Джиминьяно провалились), но Савонарола все же вернул своих подопечных к нестяжательству и старому принципу ora et labora: «молись и работай». А как молиться – насчет этого сохранилось такое недатированное наставление Савонаролы своим монахам:

«Увещевание достопочтенного отца, брата Джироламо из Феррары, из ордена братьев-проповедников, его братьям, касательно мудрого и подобающего образа молитвы.

Будучи обеспокоен, дорогие возлюбленные братья во Христе Иисусе, не только вашим состоянием душ, но также и вашим телесным благоденствием, и понимая, что многие из вас страждут от скверного здоровья, особенно от боли и слабости головы, я решил очень тщательно исследовать причину этого недуга, который, как мне кажется, распространился среди нас гораздо сильнее в настоящем, нежели когда-либо во времена прошедшие. И я заключил, что это является следствием чрезмерного утомления рассудка молитвой и размышлениями, вознесением его на такие высоты, которых он не может вынести, и принуждения его к тому, к чему он не способен. Отсюда выходит, что жизненные силы духа и добродетель души безумствуют и отрываются от исполнения их собственных функций, мозг ослабляется и даже животные духи смешиваются от преизбытка святого и размышлений насильных и сверх меры; отсюда – бессонница, головная боль и множество иных болезней, так что в итоге вы становитесь бесполезны для Церкви Божией и веры, грузом для себя и своих ближних.

Переходя от одних сверхнагрузок к другим, вы преступите [определенный] уровень! Тщательно уразумейте мудрость Бога в вещах природных, и вы увидите, что природа никогда не переходит от одних сверхнагрузок к другим, преступая [определенный] уровень. У природы есть много подобных уровней, но каждый раз, когда ей приходится их преступать, она делает это, не пропуская ни одного, проходит в должном порядке от одного к другому, пока все не преодолеет: очень медленно и неощутимо осуществляет она свое продвижение через указанные уровни, никогда не отклоняется, никогда не замедляется, постоянно трудясь над переходом из несовершенного в совершенное, пока не достигнет высшей степени совершенства в каждом конкретном случае, как это мы видим на примере фруктовых деревьев в саду. Когда они начинают чувствовать теплоту весны, появляются первые почки, затем листья и цветы, когда же цветы увядают, то превращаются в плоды. Затем незрелые фрукты потихоньку растут, достигая зрелости. Таков метод, которым по божественной мудрости природа согласовывается сама с собой, и его-то вы и должны применять в ваших делах и особенно в духовной жизни.

Следовательно, первым делом вы не должны переходить от одних сверхнагрузок к другим, преступая уровень, то есть не должны в горячке забывать о грехах этого мира и мирской жизни[138] и неудержимо воспарять к божественному созерцанию, это все равно что некто попытался бы летать, не имея крыльев. Нет, вам следует идти по намеченному пути, и вы должны принимать во внимание, что истинное созерцание божественных вещей происходит от совершенной любви, а совершенная любовь – от совершенной чистоты сердца, которая сама приходит с усердным очищением разными способами. Начать следует с того, чтобы совесть была очищена от всех смертных грехов путем истинного раскаяния, исповеди и искупления. Затем, видя, что остается еще много нечистоты в уме по причине природных злых наклонностей и злых обычаев, свойственных миру, надо избавиться от этих злых наклонностей и мирских привычек, на что потребуется весьма долгое время, и делается это посредством обуздания чувств и подчинения их разуму. Говорю насчет долгого времени, ибо памятую об обычном способе Бога обращаться со Своими слугами, не упуская из внимания и то, что Он порой поступает и сверх обычного хода вещей, иногда мгновенно возводя к совершенству вместе жизнь деятельную и созерцательную, как [поступил] с апостолами, которым Он даровал Святого Духа. Соответственно, говоря об обычном ходе духовной жизни, утверждаю, что следует идти должным путем и медленно и что совершенствование в духовной жизни достигается через долгое время, а вот длиннее или короче оно будет – зависит от пропорции того, снисходит ли Божия благодать более или менее обильно, и от пропорции того, насколько сам человек – более или менее усердно – исполняет добрые дела.

Переходя к практической стороне дела, поговорим, к примеру, о том, что надлежит человеку использовать в делах веры. Что касается вещей внешних, то должно строго соблюдать обет бедности; монашествующему скорее подобает пребывать в нужде, нежели владеть чем-то излишним. Он должен полностью отделиться от родителей и друзей; он должен избавиться от всех привязанностей к ним, к отечеству и к этому миру. Затем, что касается плоти и обета целомудрия, он должен истязать свое собственное тело по мере сил; он должен умерщвлять телесные чувства, особенно же зрение; он должен постоянно дисциплинировать свое тело, чтобы злым мыслям не было доступа к разуму. Затем должен смирить гордыню и тщеславие, предавая себя всевозможным унижениям, самоуничижению и послушанию в такой степени, чтобы сердце само стремилось к презрению и преследованию ради любви Христа. Благодаря этим способам мы и должны достичь более великого совершенствования, ежедневно вычищая [из себя] всякое зло и обновляя наши благие намерения, превыше всех упражняясь в делах братской любви, в терпении, в духовном чтении и в непрестанной молитве. Вот способы, которыми человек обретает совершенную ненависть к самому себе и совершенную любовь Христа. От этого получается, что ум возносится к божественному созерцанию без всяких трудностей.

Постигая, что человек в состоянии благодати обладает всеми добродетелями в мере, он должен стремиться к совершенствованию себя в них. Когда же он весьма предан какой-то одной добродетели и куда менее – другой, он не может приложить должное усердие к возделыванию их всех. Соответственно, следует ему стараться не следовать более тому пороку, к которому он наиболее склонен, но изучить все потребное, чтобы совершенствоваться в той добродетели, которая этому самому пороку противоположна. Ибо когда возрастет эта добродетель, вместе с ней возрастут и прочие; особенно же они все возрастут, когда возрастет благодать – источник всех их. Такому человеку нужно тщательно очистить сердце и усовершенствоваться в добродетелях, и прежде всего – в добродетели смирения, чтобы он стал способен к божественному созерцанию. Поскольку есть нужда в постоянной молитве, а молитва невозможна без определенной меры созерцания или размышления, пусть человек знает, что он способен шаг за шагом, согласно манере природы, постепенно следовать обозначенному пути, не сворачивая и не останавливаясь. Не должен он поначалу и пытаться воспарять к божественному созерцанию или умной молитве[139], ибо у него еще не устоявшийся ум и он полон фантазий: пусть он лучше начинает с произносимых голосом молитв и таким образом побуждает свой ум к подобного рода прилежанию и внимательности, насколько сможет.

Понимая, что таким вот образом мы кладем начало, нам невозможно надолго удерживать внимание, поэтому благом нам будет молиться кратко и часто, с вниманием и прилежанием. Видя также, что чувства движут разумом, нам полезно использовать зрение, сфокусировав его на какой-либо фигуре, например на Распятии или образе Девы Марии или иного святого.

Теперь, поскольку Соломон говорит в книге Притчей: “Дай наставление мудрому, и он будет еще мудрее”[140], я перейду к отдельным практическим [советам]. Пусть каждый брат возьмет на себя ежедневное обязательство читать псалом, или розарий, или молитву какому-нибудь святому покровителю, или покаянные псалмы, или какую-либо краткую молитву, которая ему приятна и посредством которой он полагает лучше всего подвигнуть себя к молитвенному деланию. Пусть он это делает усердно. И когда он заметит, что этот способ становится ему пресен, пусть сменит его на другой, лучше же возносить свой ум к [религиозному] посвящению посредством произносимой голосом молитвы, которая и ведет к этому результату, при этом форма ее может меняться по образцу Церкви, которая во избежание “потери вкуса” должным образом разнообразит богослужения. А если человек будет молиться, не используя ни псалмы, ни иные какие письменные тексты, пусть тогда молится следующим образом. Во-первых, пусть подойдет к Распятию или, если хочет, обойдется любым [священным] изображением, пусть затем осознает присутствие Бога, зная, что Бог – повсюду, и пусть скажет вслух:

“О Господи, я знаю, что Ты сейчас здесь присутствуешь со мной. Ты один поистине существуешь, ибо без Тебя все сущее – ничто. Ты держишь небо и землю. Ты даешь жизнь каждому существу. Ты все видишь. Ты есть Бог, Отец, Сын и Святой Дух. Ты, мой Спаситель Иисус Христос, истинный Бог и истинный человек. Я благодарю Тебя, о мой Спаситель, за то, что ты крещением сотворил меня по Своему образу и подобию среди Твоего христианского народа. Я благодарю Тебя за то, что, когда я утратил невинность своего крещения, Ты соблаговолил пожалеть меня, призвать и принять в Твой святой град[141] веры, в которым Ты содеял меня Своим слугой”.

Так пусть он упомянет, насколько ему покажется правым, все блага, которые он получил от Бога. Затем пусть продолжит и скажет:

“Господи, я стал неблагодарным, бессчетное количество раз я оскорблял Твое величие мыслью, словом, делом и оплошностями – по неведению, легкомыслию и злобе. Ты всегда делал мне добро, а я всегда делал Тебе зло. Чем я воздам Господу за все благодеяния, которые Он оказал мне? Чашу спасения прииму, и имя Господне призову[142]. Господи, я очищусь от своих грехов и, стремясь исцелиться, возобновлю мои обеты бедности, целомудрия и послушания. Более того, я настроен жить по правилам и установлениям ордена и предписаниям моих отцов, я желаю верно соблюдать их даже до смерти. Но, видя, что “по Твоему собственному дару мы исполняем Тебе верную и похвальную службу”[143], умоляю Тебя изволить принять эту мою жертву и даровать мне благодать, чтобы я достойно служил Тебе и чтобы милость Твоя простила мои обиды и ниспослала мне утешение в твоей помощи во благовремении. Господи, очисти меня от всех земных привязанностей и себялюбия, просвети очи мои, чтобы я мог знать Тебя и себя самого. Исповедую, что это Ты творишь все доброе во мне и в любом существе; исповедую, что это я противлюсь Тебе и являюсь Тебе помехой, ибо я – ничто, я прах и пепел, я погружен в невежество греха, так что я низок и подл в своих собственных глазах. Научи меня, что этот мир – ничто и исчезает, как пар; так дай же мне презрение к его удовольствиям и его славе. Воспламени меня любовью к Себе и ко всему небесному, чтобы в конце я с верным и истинным сердцем мог служить Тебе со всем смирением среди преуспевания, со всем радостным терпением – среди вражды и чтобы я усердствовал в исполнении твоей службы до самого конца”.

Также он должен молиться за нашу конгрегацию, чтобы Бог благоволил ей возрастать в заслугах и в количестве; за государство, благотворителей и друзей; за всю Церковь и, как ему покажется угодным, за прочих, таких как родственники и те, кто оказались в нужде и просят его молитв; во всем этом надо положиться на милость Божию.

Всякий раз, по недостатку ли времени, или по обязанности святого послушания, или братской любви, или учебы, он будет молиться более кратко и тогда пусть начнет с общего упоминания Божьих благодеяний и скажет:

“Господи, благодарю Тебя за благословения творения, искупления и монашеской жизни. Прости, молю Тебя, грехи, которые я, неблагодарный, соделал мыслью, словом, делом или нерадением; очисти меня от себялюбия; просвети очи мои, чтобы я мог знать Тебя, воспламени мое сердце, чтобы я мог служить только Тебе с усердием до [моего] конца. Молю Тебя, о Господи, о Церкви и нашей конгрегации, государстве, наших благодетелях и прочих”.

Или снова, более кратко:

“Господи, благодарю Тебя за все благодеяния Твои, которые Ты содеял мне, прости, молю Тебя, мои обиды, соделай меня Твоим верным слугой даже до самой смерти. Молюсь тебе о Церкви, о государстве и о всех тех, о ком я обязан молиться”.

Так я написал не потому, что всегда следует молиться [именно] так и не использовать иных форм, но скорее чтобы проиллюстрировать тип, задать образец каждому брату, упражняющемуся в молитве, эти образцы подведут его к различным иным формам молитвы.

И если он будет продолжать это делание с жаром сердечным, тогда постепенно так глубоко постигнет вкус к божественному общению и умственному созерцанию, что не будет более молиться вслух, но обращаться к Господу посредством внутреннего размышления. И так, наконец, ему не нужен будет никакой иной образец кроме Того, Кто благословен во веки. Аминь»[144].

В то же время с церковных кафедр Савонарола в проповеди на псалом «Коль благ» продолжает громить неразумие флорентийцев, грехи «жирных» и, конечно же, прелатов и Церкви:

«Христианская любовь не в бумагах. Истинные книги Христовы – это апостолы и святые, истинное чтение состоит в подражании их жизни. Но теперь люди сделались книгами диавола. Они говорят против гордости и самолюбия, а сами погружены в них по уши, проповедуют целомудриe, а сами держат наложниц, приказывают поститься, а сами живут в роскоши. Они – бесполезные книги, ложные книги, вредные книги, книги диавола, ибо этот враг рода человеческого запечатлевает в них все свое лукавство… Эти прелаты превозносятся своим саном и презирают других… Видишь, как прелаты и проповедники пристрастились ныне ко всему земному, как они жаждут земных благ: у них нет заботливой мысли о спасении душ. Для них достаточно собирания доходов. Проповедники говорят проповеди ради удовольствия правителей, только для того, чтобы те хвалили и величали их… Они сотворили нечто еще худшее: не только разрушили церковь Божию, но сделали из нее другую, на свой манер. Это церковь современная, построенная уже не из живых камней, то есть из христиан, твердых в живой вере, и крепкая любовью: она построена из дерева, из христиан, приготовленных, как солома, для адского огня… Перенесись в Рим и обойди весь мир христианский: в домах прелатов и высших церковных правителей ты не услышишь ничего, кроме разговоров о поэзии и об ораторском искусстве. Итак, ступай и посмотри: ты увидишь их с мирскими книгами в руках, по Вергилию, Горацию и Цицерону учащихся, как править душами. Может быть, ты хочешь видеть церковь, управляемую астрологами? Нет ни одного прелата, нет ни одного сановника, который не стоял бы в близких отношениях с астрологом, указывающим ему час и момент, когда ему следует садиться на лошадь или делать какое-нибудь дело. И они, эти важные сановники, не сделают ни одного шага против воли астрологов… Как только кто-нибудь попросит у них денежной поддержки, они тотчас же начинают жаться и не помогают своему ближнему ни единым грошом…

В этом храме есть только одна вещь, которая нас особенно пленяет: это – обилие живописи и украшений. Наша церковь обставлена множеством красивых внешних церемоний при совершении служб: стены увешиваются материями, носятся большие хоругви, употребляются золотые и серебряные подсвечники, сосуды – как все это величественно! Ты увидишь важных прелатов с красивыми золотыми, украшенными драгоценными камнями митрами на головах, с серебряными посохами в руках. Ты увидишь их у алтаря в великолепных ризах и парчовых облачениях; они распевают там торжественные вечерни и мессы, не торопясь, со множеством церемоний, с органами и певцами, производящими ошеломляющее впечатление. Они кажутся тебе людьми великой серьезности и святости, тебе и в голову не придет, что они могут ошибаться. Напротив, все, что они делают и говорят, должно бы, кажется, быть соблюдаемо, как Евангелие. Вот как устроена наша церковь! И люди живут этим вздором, восхищаются этими церемониями и говорят, что церковь Ииcyca Христа никогда не процветала так пышно, что богослужение никогда не справлялось так тщательно, как теперь, что первые прелаты были, можно сказать, прелатишками в сравнении с нынешними. Те не имели ни стольких митр из золота, ни стольких сосудов. То немногое, что они имели, они продавали, чтобы помогать бедным. Наши же прелаты, чтобы делать сосуды, отбирают у бедных то, без чего те и жить не могут. Но знаешь, что я хочу тебе сказать? В первоначальной церкви сосуды были деревянные, зато прелаты золотые. Теперь же церковь имеет сосуды из золота, но зато прелатов из дерева. Св. Фоме Аквинскому один из важных прелатов сказал как-то, показывая сосуд, а может быть, даже и не один, наполненный золотом: “Учитель Фома, посмотри сюда: церковь теперь не может сказать, как сказал когда-то Петр: 'Серебра и золота нет у меня' ”. А св. Фома ответил на это: “Но ныне церковь не может также сказать и того, что непосредственно следует за этими словами: 'Во имя Иисyca Христа Назорея встань и ходи' ”[145]… Они ввели у нас праздники в честь диавола (в другом месте Савонарола разъясняет, что под праздниками диавола Церковь имеет в виду устраиваемые по большим церковным праздникам состязания в беге, турниры, бои, представления, игры и т. п. – Е. С), они не верят в Бога и смеются над таинствами нашей религии. Что же ты делаешь, о Господи? Почто спиши? Восстань и приди освободить церковь Твою из рук диаволов, из рук тиранов, из рук злых прелатов. Разве Ты не видишь, что она полна животных, полна зверей – львов, медведей и волков, которые всю ее испортили? <..> Или ты забыл церковь Свою? Или ты не любишь ее? Или она тебе не дорога?»[146]

Но то все были бури словесные, однако вскоре мирное течение жизни флорентийцев было прервано настоящей бранью. В предвиденье этого фра Джироламо разражается следующими стихами:

«Скоро ты увидишь низверженными всех тиранов и всю Италию потрясенной, к ее стыду, сраму и вреду. Рим, ты скоро будешь взят; я вижу нисходящий на тебя меч гнева; время близко, дни летят… Господь мой хочет обновить церковь, обратить к Себе все варварские народы, и будет тогда едино стадо и един пастырь. Но Италия испытает сперва великие скорби: в ней будет пролито столько крови, что редки будут в ней живущие»[147].

Насколько Савонарола был прав, утверждая впоследствии, что предсказал нашествие французов, мы исследовать не будем, отметим лишь, что Карл VIII собирался столь долго (с весны до осени 1494 года), что его намерения и приготовления были известны по всей Италии. Филипп де Коммин, французский государственный деятель, очевидец и участник многих событий, описанных им в своих мемуарах, отмечает, что флорентийцы «дважды присылали к королю послов, пока он еще оставался во Франции, и вели с ним двойную игру»[148] (VII, 6). Причиной войны стали притязания короля на наследование Неаполитанского королевства. Государства начали группироваться в ожидании будущей схватки. Карл опирался на Милан и Феррару, неаполитанцы – на Испанию, Священную Римскую империю (в 1493 году и та и другая были нейтрализованы Францией мирными договорами) и папу; к ним недальновидно примкнул и Пьеро Медичи. В конце августа 37-тысячная армия французов пересекла Альпы, в Пьемонте к ним присоединились еще порядка 23 тысяч местных воинов. Неаполитанцев разбили на суше и на море, орда захватчиков, подобно потопу, разливалась по Италии (недаром темой проповедей Савонаролы в это время становится именно ковчег Ноя), стремясь к Флоренции. Коммин пишет: «Король пошел дальше, направляясь в земли флорентийцев, чтобы либо вынудить их встать за него, либо захватить их слабые города, дабы расположиться там на уже начинавшуюся зиму… Король двинулся через Понтремоли, принадлежавший герцогу Миланскому (Лодовико Моро, тогда еще герцогу-регенту. – Е. С.), и осадил Сарцану, очень сильный замок, самый лучший у флорентийцев, но плохо обеспеченный припасами из-за их ожесточенных распрей. Но, кроме того, если говорить правду, флорентийцы вообще неохотно выступали против Французского дома, чьими верными слугами и сторонниками они были во все времена как по причине своих торговых дел во Франции, так и потому, что принадлежали к гвельфам. Если бы крепость была хорошо снабжена, то королевская армия потерпела бы неудачу, поскольку это был бесплодный и горный край, где не было никакого продовольствия и к тому же все было завалено снегом. Он простоял там всего лишь три дня, и еще до того, как крепость сдалась, туда прибыл герцог Миланский, приехавший через Понтремоли… Тем временем во Флоренции начались волнения, и горожане стали говорить, что они не хотят испытывать на себе опасную ненависть короля и герцога Миланского, который постоянно держал посольство в городе, и они избрали 15 или 16 человек, чтобы направить их к королю. И Пьеро Медичи согласился послать их; правда, у него и выхода иного не было при том положении дел, ибо флорентийцы были бы разбиты, поскольку в городе был небольшой запас продовольствия и они понятия не имели, что такое война. Когда эти послы прибыли, то изъявили согласие принять короля во Флоренции и сделали разные предложения; для большинства из них важно было только одно – чтобы король пришел и дал им возможность изгнать Пьеро Медичи, и им казалось, что они нашли доброе взаимопонимание с теми приближенными короля, кто руководил тогда его делами и кого я довольно часто называл. А в то же время названный Пьеро вел переговоры и через одного своего служащего по имени Лоренцо Спинелли, который был управляющим его банком в Лионе, – человека, известного в своем мире и долго прожившего во Франции; но о делах при нашем дворе он не мог иметь никакого понятия, впрочем, как и те, кто при нем состоял, – столь часто там происходили перемены. И договаривался он с теми, кто ненавидел стоявших у власти, т. е. с монсеньером де Брессом, ставшим позднее герцогом Савойским, и монсеньером де Мьоланом, камергером короля и губернатором Дофине. А вскоре после этого к королю прибыл и сам Пьеро, чтобы дать ответ на заданные запросы; как мне рассказывали, Пьеро Медичи чувствовал, что погубит себя, если не выполнит желание короля, и потому хотел заслужить его добрую милость и в этом опередить других.

По его прибытии ему навстречу были посланы монсеньор де Пьен, уроженец Фландрии, камергер короля, и генеральный сборщик Брисоне… Они сказали ему, что хотят получить в свое распоряжение Сарцану, и он немедленно дал согласие. Кроме того, они попросили его передать королю Пизу, Ливорно, Пьетрасанту и Рипафратту. Он на все согласился, не переговорив со своими спутниками, которые хорошо знали, что король уже расположился на отдых в Пизе; однако они не думали, что король оставит за собой эти города, составлявшие всю мощь их государства. Мне рассказывали об этом те, кто вел переговоры с Пьеро, и при мне они смеялись над ним и удивлялись, как это он так быстро согласился на столь большие уступки, на какие они и не рассчитывали.

Итак, король вошел в Пизу, а вышеназванные вернулись во Флоренцию; Пьеро велел устроить жилище для короля в своем доме, который был самым прекрасным из домов горожан или купцов, какой мне только приходилось видеть, и обставлен он был так, как ни у одного другого человека этого сословия во всем мире»[149] (VII, 9).

Пока Карл VIII остается в Пизе, прервем изложение Коммина, чтобы вернуться к нашему герою. Итак, Пьеро Медичи откровенно струсил и фактически сдался без боя. Возмущенные горожане начали спешно вооружаться, а учитывая общее нестроение, страх пред врагом и неизвестным будущим, особенно застарелую и справедливую ненависть народ к «жирным», ожидался социальный взрыв. Ввиду того что епископ Флоренции пребывал вне города, его замещал титулярный епископ Бенедикт Паганотти, древний старец, бывший также епископом Вонозы (ему еще доведется лишать Савонаролу священного сана перед казнью). Не колеблясь, он предоставил Савонароле самые широкие полномочия. Фактически фра Джироламо стал правителем Флоренции, ее не только духовным, но и политическим лидером. Первым делом он своими проповедями, на сей раз довольно осторожными, сумел-таки предотвратить народное восстание, умело справившись с поставленной задачей[150]. Поэтому неудивительно, что когда Синьория, уже независимо от Пьеро Медичи, решила снарядить посольство к французскому королю в Пизу, первым из пяти послов был назван Савонарола (ноябрь 1494 года).

Что касается его речи к королю, то, как всегда, Джироламо балансирует между чрезмерным, даже липким почтением, именуя короля «орудием Божиим», новым Киром (напомним, что античный Кир отпустил евреев из вавилонского плена и почитался ими чуть ли не Мессией, беда только, не их веры был; читателю следует обратить внимание на эту тему, поскольку именно она приведет Савонаролу к созданию самого знаменитого и полностью дошедшего до нас цикла его проповедей – на книгу пророка Аггея) и т. п., и запугиванием, хлопоча за город и его обитателей, приписывая себе передачу гласа Божия. В принципе, все это изложено в четырех письмах монаха к королю, которые мы приведем чуть позже, в соответствии с хронологией событий. Они довольно ясно представляют позицию Савонаролы и его отношение к Карлу. На Кира он походил, конечно, менее всего – молодой, не развитый ни умственно, ни физически, амбициозный, сластолюбивый, окруженный сворой корыстных советников… Простим Савонароле этот грех. Вспомним, что представителям Церкви весьма свойственно льстить светским властителям, тем паче – завоевателям, да и, кроме того, фра Джироламо, как опытнейший экзегет (толкователь Библии и святоотеческих писаний), всегда мог помнить о том, что Бог даже посредством дьявола может достигать реализации своих планов. Сложно сказать, насколько прав П. Виллари, утверждая, что Савонарола, желая низвержения Медичи, открыто, с церковной кафедры, призывал «нового Кира» перейти Альпы, – все же Джироламо должен был понимать, к каким потокам крови это приведет, что несовместимо ни с христианской этикой, ни с характером самого Савонаролы.

Король настоял на своем въезде во Флоренцию. Обращаемся вновь к мемуарам Коммина:

«Король покинул Пизу, где недолго пробыл, и направился к Флоренции. Там ему указали на тот урон, который он нанес флорентийцам, когда нарушил свое обещание и предоставил свободу пизанцам. Те, кому было поручено объясниться с флорентийцами по этому поводу, извинялись, говоря, что король сделал это по недоразумению, и вступили в новое соглашение, о котором я ниже расскажу (а сейчас лишь вкратце остановлюсь на том, как кончил Пьеро Медичи); они также договорились о въезде короля во Флоренцию, совершенном им после того, как он оставил гарнизоны в Пизе и в других городах, что были ему открыты.

Названный Пьеро после передачи королю упомянутых мной городов, что было сделано отчасти с согласия флорентийцев, полагал, что король их не будет удерживать и что как только он выедет из Пизы, где ему нечего было делать более трех или четырех дней, то он вернет ее ему. Думаю, что если бы король пожелал провести в ней зиму, то флорентийцы согласились бы, хотя Пиза была им дороже всего, даже Флоренции, не считая их собственных жизней и имущества. Когда Пьеро вернулся во Флоренцию, то встретил там суровый прием со стороны всех, и было это не без причины: ведь он лишил их всей силы и мощи, всего, что они завоевали за 100 лет; казалось, что их сердца предчувствовали будущие беды. И как по этой причине, которая, по-моему, была главной, хотя они никогда об этом не говорили, так и из ненависти к Пьеро, о чем я уже говорил, они задумали вернуть свою свободу, которую, как считали, у них отняли, и решили изгнать его из города, забыв о благодеяниях его предшественников Козимо и Лоренцо Медичи.

Хотя Пьеро Медичи не знал об этом, он тем не менее пребывал в тревоге; он направился ко дворцу Синьории, чтобы переговорить о приеме короля, который находился в трех милях от города. При Пьеро, как обычно, была его охрана; когда он постучался в ворота дворца, то один человек из Нерли, которого я знал, как и его отца (а их было несколько братьев, очень богатых), ему сказал, что войти он может не иначе, как только один; причем этот человек был вооружен. Пьеро немедленно вернулся домой, вооружился и вооружил слуг и дал знать об этом некоему Паоло Орсини, находившемуся на содержании флорентийцев, ибо Пьеро по матери был Орсини и всегда, как и его отец, держал при себе кого-нибудь из этого дома; он решил сопротивляться, а в случае неудачи покинуть город. Скоро он услышал повсюду крики: “Свобода! Свобода!” – и увидел вооруженный народ. И он, вняв доброму совету, покинул город с помощью Паоло Орсини, и это была скорбная развязка для него, если учесть, что могуществом и богатством он и его предшественники, начиная с Козимо, главы дома, были равны великим государям. Но в этот день судьба отвернулась от него, и он потерял и честь, и состояние.

Я тогда находился в Венеции и узнал эти грустные для меня новости (поскольку я любил его отца) от флорентийского посла; если бы Пьеро доверился мне в свое время, то с ним бы не приключилось это несчастье… Флорентийский посол на следующий день передал Синьории (венецианской. – Е. С.) письмо от своей Синьории, в котором сообщалось об изгнании Пьеро за то, что он пожелал стать сеньором города с помощью Арагонского дома и Орсини, и излагались многие другие ложные обвинения… Через день стало известно, что Пьеро едет в Венецию, а король с большим триумфом вошел во Флоренцию… (отметим, что чуть позже Пьеро из Флоренции бежал его брат, кардинал Джованни Медичи, переодевшись простым монахом; он успел собрать немало фамильных драгоценностей и вручил их на хранение не кому иному, как Савонароле; за головы братьев Синьория назначит награду; судьбы их будут различны: Пьеро погибнет, воюя с итальянцами на стороне французов, а Джованни станет римским папой Львом Х. – Е. С.).

Пьеро бежал от страха перед народом, а не от короля… Когда я увидел его, то он мне показался человеком, не способным вновь стать на ноги. Он долго рассказывал мне о своей злосчастной судьбе, и я по мере возможности утешал его. Между прочим, он рассказал, что потерял все свое имущество… Вскоре он получил через монсеньора де Бресса, ставшего позднее герцогом Савойским, известие от короля, который пригласил его к себе. Король же тем временем уже уехал из Флоренции, как будет ниже сказано.

Сейчас мне потребовалось немного времени, чтобы рассказать об этом Пьеро Медичи, и это достойно удивления, ибо власть его дома продолжалась 60 лет и была столь великой, что больше и быть не может. На следующий день после его бегства из Флоренции король вошел в город, где Пьеро приготовил для него свой дом. Туда заранее прибыл сеньор де Бальзак, чтобы устроить жилье, и когда он узнал о бегстве Пьеро Медичи, то принялся грабить все, что только попадалось ему в доме, говоря, что их банкир в Лионе должен ему большую сумму денег. Среди прочего он взял целый рог единорога, стоивший шесть или семь тысяч дукатов, два больших куска от другого рога и много других вещей. Остальные делали то же, что и он. В один из домов города было снесено все самое ценное, и народ все растащил. На долю Синьории пришлись наиболее богатые драгоценности, около 20 тысяч дукатов, имевшихся в наличии в городском банке, много прекрасных агатовых сосудов и такие красивые камеи, что диву даться можно (я их видел однажды), а также около трех тысяч золотых и серебряных медалей весом в 40 фунтов, таких красивых, что, думаю, нигде в Италии больше не было подобных. Все имущество, потерянное им за этот день, стоило 100 тысяч экю.

Итак, король, как сказано, прибыл во Флоренцию и заключил с горожанами договор; они, полагаю, сделали это по доброй воле. Королю они выплатили 120 тысяч дукатов, из которых 50 тысяч сразу же, а остальные в два приема через довольно краткие сроки. Они передавали королю все свои города, о которых я говорил, и изменяли свой герб: вместо прежней красной линии они брали королевский герб; король взял их под свое покровительство и охрану и поклялся на алтаре святого Иоанна в том, что вернет им города через четыре месяца после того, как войдет в Неаполь, или же раньше, если вернется во Францию; но события повернулись иначе…

Он недолго оставался во Флоренции и направился в Сиену, где был хорошо принят, а оттуда – в Витербо, где его враги имели намерение засесть и укрепиться, чтобы в случае благоприятных обстоятельств дать бой»[151] («Мемуары», VII, 10–11).

Переговоры были не такими легкими, как можно представить по мемуарам французского политика. Одетый во все черное, в накидке из золотой парчи, Карл[152], въехавший во Флоренцию с копьем в руке, рассматривал ее как захваченный враждебный город (в предвиденье этого флорентийцы попрятали девушек и молодых женщин по окрестным монастырям, а общественный деятель Каппони расставил по засадам в городе и близ него несколько тысяч воинов, все горожане вооружились чем смогли), условия мира несколько раз переписывались, и во многом благодаря Савонароле, посетившему короля во дворце Медичи, а также опасаясь готового разразиться восстания, король отступился от первоначальных требований, и через десять дней оккупанты покинули город. Вот что Коммин пишет о своей встрече с Савонаролой в следующем году:

«Я забыл рассказать, как, будучи во Флоренции, когда ехал к королю, посетил в реформированном монастыре брата-проповедника по имени брат Джироламо, человека, как говорили, святой жизни, проведшего 15 лет в этом монастыре; со мной был королевский майордом Жан Франсуа, человек весьма мудрый. А причиной посещения было то, что он всегда проповедовал к великой пользе короля и слова его удержали флорентийцев от выступления против нас, ибо никогда еще проповедник не пользовался в городе таким доверием. Что бы там ни говорили или ни писали в опровержение, он постоянно уверял слушателей в пришествии нашего короля, говоря, что король послан богом, дабы покарать тиранов Италии, и что никто не сможет ему оказывать сопротивление и противиться. Он говорил также, что король подойдет к Пизе и вступит в нее и что в тот же день во Флоренции произойдет государственный переворот (так оно и случилось, ибо в этот день был изгнан Пьеро Медичи). Он заранее предрекал и многое другое, как, например, смерть Лоренцо Медичи, и открыто заявлял, что имел на сей счет откровение. Проповедовал он также, что церковь будет реформирована мечом, чего, правда, не случилось, хотя все шло именно к тому, но еще может случиться.

Многие хулили его за то, что он утверждал, будто имеет откровение от бога, но другие верили ему; что же касается меня, то я считаю его добрым человеком. Я спросил у него также, сможет ли король, не подвергая опасности свою персону, вернуться назад, учитывая, что венецианцы собрали большую армию, о чем брат Джироламо знал лучше меня, хотя я только что от них вернулся. Он мне ответил, что у короля будет много трудностей на обратном пути, но он выйдет из них с честью, даже если его будут сопровождать всего 100 человек, и что Господь, приведший его сюда, выведет и обратно, но за то, что он не исполнил своего долга и не реформировал церковь, как и за то, что он допустил, чтобы его люди обирали и грабили народ, и особенно приверженцев его партии, словно они были врагами, хотя они по доброй воле открывали ему ворота, Господь вынес ему приговор и вскорости накажет его; но он добавил, чтобы я передал королю, что если он пожалеет народ и помешает своим людям причинять зло и будет их карать за это, как ему и положено, то Господь отменит или смягчит приговор, но чтобы он не думал, что для прощения достаточно будет сказать: “Я сам не причиняю никому никакого зла”. Еще он заметил, что сам пойдет к королю и все ему выскажет; так он и сделал, и вел с королем речь о возвращении флорентийцам их городов.

Мне пришла в голову мысль о смерти монсеньора дофина, ибо я не видел ничего другого, что могло бы взять короля за живое. И я говорю это для того, чтобы стало понятнее то, что весь этот поход был поистине тайной Божией»[153] («Мемуары». VIII, 3).

Встреча монаха и короля, о которой упоминает Коммин, состоялась 18 июня 1495 года в Поджибонси. За это время французы взяли Рим (31 декабря 1494 года, при этом римляне отметили роскошно разодетых флорентийцев, сопровождавших короля), пошли оттуда на Неаполь и взяли его 22 февраля 1495 года. Карл засиделся там до мая, дав папе сколотить против него целую коалицию, известную как Венецианская лига. Пробиваться во Францию Карлу пришлось с боями.

К заключительному этапу его кампании и относятся упомянутые ранее четыре письма Савонаролы, имеющиеся в нашем распоряжении. Приведем их.

Письмо Джироламо Савонаролы королю Франции Карлу VIII, датированное 26 мая 1495 года (Библиотека Риккардиана, кодекс 2053):

«О король, живи вечно! Несколько дней назад я послал тебе письмо на твоем языке, касающееся многих необходимых вещей насчет твоего государства и правительства, на котором я, однако, будучи сильно заинтересован, остановиться не могу, особенно если учесть, что дела теперь находятся в далеко не безопасном состоянии. Так что я вновь употреблю твой язык, чтобы твое христианнейшее Величество могло лучше понять, что я имею сообщить. Любовь Божия и желание Его чести привели меня к твоему Величеству, и награда моя тем больше, что я уверен в том, что Он избрал тебя среди всех прочих принцев христианского мира быть его служителем в деле обновления Его Церкви, начатом в эти дни. По этой причине я и чувствую себя призванным писать время от времени твоему Величеству, чтобы я мог сообщать все, необходимое для безопасности твоего Величества. Поэтому, прославленнейший сир, я озабочен тем, чтобы ты всегда держал в уме, что Вседержитель направляет все Свои действия с величайшей мудростью и [совершает их] соответствующими средствами, и поскольку мы не можем сомневаться, что наше спасение должно быть основано на [определенных] подготовительных мерах, ничто не введет нас в жизнь вечную, кроме благодати Божией и наших добрых дел, как предупредил нас св. Петр, сказав: “Стремитесь, чтобы через ваши добрые дела призвание ваше утвердилось”[154].

Посему необходимо, христианнейший сир, чтобы, будучи избран Богом, ты принял надлежащие меры; если же нет, все то, что ты сделаешь, не достигнет результата. Потому я предупреждаю твое Величество, что тот же самый Бог, твой единственный Бог (Который в прошедшие времена предсказал мне твое прибытие в Италию, победу, которую ты одержал, и ту, которая последует, и поведал мне, как Вседержитель, что я теперь сообщаю тебе), сказал мне, что если твое Величество не заставит своих баронов и служителей вести себя иначе, нежели как они поступали ранее, и в более лучших манерах, Он отведет Свою руку от тебя, подвигнет народ к восстанию и причинит тебе много горя и противодействия. Это введет твое войско во множество опасностей; ибо, на взгляд Божественного Величества, недостаточно того, что ты сам имеешь благое расположение и не делаешь худого, но не исправляешь своих подданных, чтобы они не угнетали и не грабили жителей этого города. Вспомни, как Саул был сделан первым царем Израиля и как, выказав непослушание и избрав неправый путь, был лишен царства; так и я пишу тебе по повелению Вседержителя, чтобы ты не позволял наносить вред твоим верным слугам во Флоренции, но будь благ к ним, как я ранее указал тебе в трех письмах. Меня подвигают к этому не они (флорентийцы. – Е. С.), но исключительно вдохновение Божие, и не только для их блага, ибо как чужестранца это меня не касается, но для блага твоего Величества и Святой Церкви и наипаче для чести Бога, которая произойдет от всего того, что превыше всего в моем сердце. Если ты поступишь иначе, твое Величество потерпит не только большую несправедливость, но и великое бесчестие.

Повсюду говорят, что ты чинишь несправедливость по отношению к своим друзьям, хотя и верят, что не преднамеренно, но делается это твоими баронами, которые скрывают от тебя истину и более заняты своими прибытками, нежели благосостоянием и честью твоего Величества. Если только ты сделаешь то, что я сейчас тебе говорю, то могу уверить, что прежде, чем ты покинешь Флоренцию, вся Италия будет преданной тебе и ты получишь благодарность всего народа, который выразит ее в словах: “Благословен грядущий во имя Господне”[155]. Знай, христианнейший сир, что воля Бога – в том, чтобы ты хорошо относился к флорентийцам, особенно заключая с ними соглашения, конвенции и договоры. Ибо Господь говорил против Седекии, царя Иерусалимского, что тот не выполнил соглашения с Навуходоносором, который был верен ему, как сказано в 17 главе книги пророка Иезекииля: “Он нарушил союз – и уцелеет ли? Живу Я, говорит Господь Бог, в местопребывании царя, который поставил его царем, и которому данную клятву он презрел, и нарушил союз свой с ним, он умрет у него в Вавилоне”[156].

Наихристианнейший сир, вспомни, что я говорил тебе в лицо (во дворце Риккарди, тогда – Медичи. – Е. С.) и писал в письмах: в прошлые времена флорентийцы всегда были сторонниками Франции, всегда были верны французскому [королевскому] дому и [были] преданными слугами твоего Величества – за исключением небольшого числа, которые, против желания основной массы народа, приняли сторону твоих противников. Христианнейший сир, чем больше ты окажешь милостей и почестей этому народу, тем большую их любовь и привязанность к твоему Величеству узнаешь. Ибо при настоящем положении вещей, когда граждане этого города искушаются твоими врагами, дающими большие обещания, дабы [флорентийцам] отделиться от тебя, они (горожане. – Е. С.) ни в малейшей степени не пребывают неверными тебе, но собирают деньги для оказания тебе помощи, и их верность тебе будет еще более великой, если ты будешь относиться к ним хорошо и почтишь их в глазах всех прочих жителей Италии. И ты всегда обрящешь в них своих друзей и союзников, и, благодаря нашим проповедям, тебе не нужно будет сомневаться в том, что они окажут твоему Величеству реальную и мощную поддержку во всех твоих предприятиях в Италии, ибо среди всех принцев и народов флорентийцы одни [всегда] оставались верными и выказывали истинную и естественную привязанность к твоему Величеству.

Будь уверен, христианнейший сир, что фортуна пребудет с тобой, если ты поверишь, что это воля Бога (а по Его указанию я и пишу тебе, что это – Его воля) – не делать зла жителям Флоренции, но чтобы, напротив, ты делал благо, воздавал должную честь новому правительству, а не какому-либо горожанину в отдельности, ибо частные лица ищут только своих прибытков, а не того, что нужно твоему Величеству или республике, и они первыми же отпадут и отделятся от твоего христианнейшего Величества, как только им представится любая подходящая возможность. И чтобы ты знал – такова воля Бога – хотя много обещаний было дано этому славному городу другими властями Италии, учти, что до этого самого времени они не выказали ни единого знака или действия любви, дружбы или доброй воли, и никакого воздействия не произвели, и будь уверен, что, благодаря нашим проповедям и увещеваниям, никакого отпадения [флорентийцев] от твоего Величества никогда не случится. Учти и то, что ты единым словом мог бы избавить их от всех врагов, но так и не сделал этого, и, несмотря на это, ни один из них не перестал быть верен твоему Величеству, что не могло бы произойти без Божьего установления и божественного вдохновения. Они могли бы сбросить с себя естественное влечение к твоему Величеству, если бы Вседержитель чудесным образом не охранял и не поддерживал бы их. Это Его воля, чтобы они продолжали пребывать в союзе с твоим Величеством, а ты – с ними и чтобы под знаменем твоим, защитой и благоволением общая их свобода и [власть] правительства увеличивались бы и расширялись, а не интересы какого-либо отдельного гражданина. Божественная благость постановила и устроила полное крушение всех тиранов и частных лиц, которые узурпировали власть и господство или ставили себя во главе процветающей Флорентийской республики, как это случилось во времена прошедшие (намек на Медичи. – Е. С.). Ибо эта новая народная форма правления и управления их (флорентийцев. – Е. С.) делами была установлена Богом, а не человеком, и Его воля в том, чтобы все это и далее развивалось.

Таким образом, христианнейший сир, если ты не придашь должного значения тому, что я сейчас сказал, я, пребывая на стороне Бога, говорю и провозглашаю эти правдивые и истиннейшие слова, над которыми тебе следует глубоко поразмыслить для своего блага, – а именно, что Он воздвигнет на тебя Свой гнев и множество врагов, и более не поведет тебя к победе, как делал ранее, и обрушит на тебя столько горестей, что ты будешь принужден силой сделать то, что не хочешь сделать из любви, ибо никто не может противиться Его воле. И вот в чем истинная причина: Он избрал этот город, и наполнил его слугами Своими, и установил, чтобы он был возвеличен и постоянно возвышался бы под твоей защитой и был храним твоими руками, если бы твое Величество было к этому расположено, ибо тот, кто коснулся бы его, коснулся бы зеницы Божьего ока. И еще говорю тебе со стороны Вседержителя, что если ты изменишь свое поведение (чего ты до сих пор не сделал) и будешь надлежащим образом относиться к городу Флоренции, Он (Бог. – Е. С.) даст тебе победу, и силою Его ты станешь обладателем великого королевства, люди преданно будут подчиняться твоему Величеству, и, как я уверил тебя и писал о том, жители Флоренции всегда будут лояльны и верны, и ты в сердце Италии будешь подобен якорю корабля. Так будет с твоим христианнейшим Величеством, если ты поддержишь и окажешь милость Флорентийской республике, но не отдельным частным лицам с повадками рабов, которые ведут себя неверно и по отношению к Богу, и к твоему величеству (намек на изгнанных Медичи, заигрывавших с французами, чтобы с их помощью вернуться во Флоренцию. – Е. С.).

Итак, по внушению Вседержителя я написал тебе, в чем заключается Его воля, и то, что я написал тебе – истинно, и если твое Величество не сделает того, что я написал и о чем говорил, то Бог, со Своей стороны, несомненно посетит тебя со всеми бедами, которые я изложил по внушению Его Божественного Величества. Но если ты подчинишься Божьей воле, праведно отнесясь к флорентийцам, да и другим людям оказав милость (ибо это – обязанность твоего Величества и всякого любого принца), тебе не нужно будет бояться – ибо Бог просветил меня, и что я, со своей стороны, изложил: что весь мир не сможет причинить тебе вреда, и даже если все силы Вселенной ополчатся на твое христианнейшее Величество, никакое зло не постигнет тебя. Итак, добрый или злой жребий находится в твоих собственных руках, как я поведал тебе словом Господним. Так что умоляю тебя чашами милостей нашего Бога, и в великой любви и привязанности, которые я испытываю к твоему Величеству во Христе Иисусе, чтобы ты не следовал иным советам, ибо то, что я написал тебе, – истинно, как само Евангелие, [служит] твоему собственному преуспеванию и безопасности, а все прочие советы – лишь во вред твоему государству»[157].

Три письма Джироламо Савонаролы королю Франции Карлу VIII, посланные ему, когда он овладел Неаполитанским королевством (Библиотека Риккардиана, кодекс 2053):

1.

«О король, живи вечно! Прошло не много дней, как я написал твоему христианнейшему Величеству несколько писем, в которых показал тебе, что это не твоя мощь, но рука Бога ввела тебя в Италию, сопроводила назад и избавила от великих опасностей, грозивших тебе со стороны твоих недоброжелателей и врагов. И если я, с Богом, предсказал эти события, твоему Величеству незачем требовать каких-либо знамений, чтобы заставить поверить моим словам; ибо можешь быть уверен, христианнейший сир, что я никогда не писал твоему Величеству ничего, кроме того, что мне повелел Бог. Усмотри же ту любовь, которую выказал к тебе Бог, ту особую заботу, которую Он проявил к твоему Величеству, то благоволение к тому, чтобы вникнуть в твои дела и увенчать все деяния твои славной победой, увеличить королевство твоего возвышенного Величества. Я, по велению Вседержителя, вновь обращаюсь к твоему христианнейшему Величеству соблюсти ту благую веру, что ты вселил флорентийцам, и вернуть им их собственность, воздать должное уважение их чести и положиться на их верность, удерживая своих людей от злых и неправых дел. Если твое христианнейшее Величество сделает это, я, со стороны Бога, провозглашаю и обещаю, что Он даст тебе победу и так расширит королевство, как только может пожелать твое христианнейшее Величество, и возвестит славу твою по всей земле. Пусть твое Величество держит в уме, что, пребывая до сего времени в поисках веры, ты повстречался с неудачей, которую я предсказал. И сейчас я вновь упреждаю тебя, что если у тебя будет хоть немного веры, ты совершишь все, что я сказал тебе, и ты получишь все те хорошие и добрые вещи, что я провозгласил и обещал тебе со стороны Бога.

Основание этих вещей следующее: Бог более склонен к милосердию, нежели к суду, к воздаянию своим творениям благ, а не зла, а поскольку ты не придерживался того, о чем я тебе говорил именем Бога, ты и повстречал зло, которое Он послал. Тебе следует с готовностью поверить, что если ты будешь соблюдать то, что я провозгласил с Его стороны, тем скорее ты получишь обещанное Им благо. И тем паче тебе следует соблюдать то, что я, недостойный слуга, повелел тебе. Пока ты соблюдаешь все это, никогда не окажешься в убытке, и если после того, как ты все сделаешь, и не получишь всего того, что я от Него обещал, удовольствуюсь тем, что тебе не нужно будет более доверять мне. Пусть благодать нашего Господа Иисуса Христа и мощь Его Божественного Величества всегда пребывают с моим самодержавным господином.

2.

«О король, живи вечно! Бог Вседержитель правит и управляет низшими существами посредством высших. Сначала Он просвещает посредством тайн Церкви более высших ангелов, которые просвещают низших; от низших же просвещаются люди, которых Он избирает, а уже этими последними – все остальные в Церкви. И как низшие ангелы верят в высших, а люди и служители Божии верят в низших ангелов и во все Его Писания и учение, также в Его воле и то, что люди должны верить пророкам, когда они их просвещают. И те, кто в искренности сердца поверили слугам Божиим, переняли от них веру, что явилось им благом, честью и славой; и вместе с временным царством обрели и вечное. Те же, кто не захотели поверить, приговорены Богом, и потеряли не только свою единственную жизнь, но и вещи вечные, которые они и оклеветали письменно.

Христианнейший сир, слова, которые я говорю тебе, не мои, но Бога. Молюсь, чтобы ты честно исполнил то, о чем тебе поведал Вечный Царь, и чтобы твое Величество смог сделать все, что надлежит, так чтобы слова Божии не упали на [бесплодную] землю, как написано: “Небо и земля прейдут, но слова Мои не прейдут”[158]. Христианнейший король, твои флорентийцы показали тебе свою верность, проявив терпение до сего часа, [терзаемые] огнем и водой; и это несмотря на то, что твое Величество не вернуло им их собственность, и они, как следствие, пребывают в великой нищете. Это – зло в очах Бога, ибо слезы слуг Его дошли до Его Божественного Величества, доказательства чего Он уже начал показывать тебе. Молю тебя, таким образом, не поворачиваться к злым советникам и не идти у них на поводу, и чтобы твое Величество исполнил свои обещания не только флорентийцам, но и мне, так чтобы не обидеть Бога и Он не отнял от тебя Своей руки. Я написал тебе то, что вновь получил через откровение».

3.

«О король, живи вечно! Я весьма опечален теми бедами, что выпали на долю твоего христианнейшего Величества, и не могу удержаться, чтобы не написать тебе, что внушил мне Бог касательно твоей безопасности. Христианнейший сир, рука Господа, содеявшая тебя победоносным в Италии, вновь хранит и с великой милостью избавляет тебя от величайших опасностей. И как твое Величество знает, перед твоей победой Господь вознамерился предсказать ее тебе через Своего недостойного слугу, дабы ты мог понять, что не твоей мощью достигнута эта победа, но ниспослана Всемогущим. И так как ты не склонен был поверить этому, Он изволил предсказать тебе, через того же слугу, что от неверия своего и грехов как личных, так и своих подданных, ты столкнешься с трудностями, и исполнение всего того, что предсказал Его слуга, не заставляет тебя искать каких-либо иных знамений, но поверить простым словам и исполнить все, что он изложил тебе от имени Вечного Бога.

И вот что я предсказал тебе, а именно – восстание твоего народа и сильное сопротивление твоих противников. Не верь, что ты спасешься собственной мощью, но единственно – милостью Божией, по молитвам, которые мы возносили о защите твоей короны. Я, с Богом, вновь объявляю тебе, что если не уверуешь и не проявишь веру [делом], вернув флорентийцам собственность и наложив узду на злые и неправедные дела своих слуг, еще более великие несчастья, чем когда-либо, постигнут тебя. И если пребудешь упрямым и не смиришься, то возвещаю тебе от Бога, что Он отзовет твое избрание на то служение, исполнителем которого Он избрал тебя, и назначит другого. Но если будешь иметь веру и поступишь согласно с ней с флорентийцами, возвратив им имущество и воздав почести тем путем, о котором ранее я уже писал твоему христианнейшему Величеству, и если ты и все твои [подданные] будете вести себя праведно, изгоняя злых и предпочитая добрых, Бог снова дарует тебе победу, и весь мир не сможет противостоять тебе, и Он дарует тебе любое королевство или империю, которые ты можешь пожелать. Пусть твое христианнейшее Величество глубоко поразмыслит над моими словами и не оказывает доверия тем, кто не слушает божественных советов, не радеет о распространении твоей славы, но печется лишь о собственных прибытках. Буду молить Бога, чтобы Он просветил тебя, так чтобы тебе более не приходилось оплакивать свои бедствия, как пророку Самуилу пришлось оплакивать неправые деяния Саула, царя Израиля»[159].

Необходимо, однако, отметить, что между прибытием Карла в Италию и отбытием его из оной произошло еще много интересного и важного. Первым делом речь идет об установлении во Флоренции новой формы правления, а поскольку новое – это хорошо забытое старое, то общее мнение «отцов города» и Савонаролы свелось к восстановлению республиканской формы правления, только не на словах, как было при Медичи, а на деле. По призыву набатного колокола весь народ 2 декабря 1494 года сошелся на Парламент – чрезвычайное собрание, с седой древности созываемое для всеобщего решения неотложных важных дел. Было предложено выбрать 20 аккопиаторов, должных в течение года переизбрать состав Синьории (пока что ее состав должен был меняться каждые два месяца) и прочего начальства – своего рода Временное правительство. Был ликвидирован созданный Медичи прикормленный и ручной «Совет семидесяти», зато восстановлены многие древние общественно-правительственные органы. Впрочем, как и у любого Временного правительства, власть аккопиаторов оказалась слабой, а воскрешенные древние органы в новых условиях не работали. Во дворце Синьории ученые, юристы, законоведы ломали копья в тщетных попытках «изобрести» новую форму правления: одни боялись засилья народа, другие – восстановления тирании новоизбранных. В итоге «тирания» настолько была памятна, и к тому же ясно осознавалась опасность, что единоличное правление или таковое же кучки правителей непременно выродится в нее, что «жирные» со страху предпочли формально предоставить власть всему народу – по образцу Венецианской республики, только без дожа. Вернее, формально дож был, и не кто иной, как Иисус Христос (об этом чуть ниже), уж от Него никак тирании ожидать не приходилось. Виоли, современник (и далеко не он один), считал, что все это было делом Савонаролы: «Когда вопрос шел о новых формах правления, он со многими другими монахами был призываем для рассуждений и оценки того, какой вид правления был бы наилучшим и более подходящим для города, чтобы сохранилась только что приобретенная свобода. И было принято мнение монаха Иеронима, что для поддержания мира в городе правление всех граждан будет лучше, чем немногих или одного: так и остановились на этом решении, как наилучшем»[160]. В том же ключе пишет и Гвиччардини: «В Советах, где принимало yчастиe не особенно большое число граждан, могло взять перевес то мнение, которое предлагало форму правления немногих лиц, если бы в решение этого вопроса не вмешался авторитет божественный устами Джироламо Савонаролы, монаха из ордена проповедников. Он в это время, публично порицая форму правления, одобренную парламентом, утверждал, что воля Божия состоит в установлении чисто народного правления, и притом такого, чтобы совершенно была исключена возможность угрозы безопасности и свободе всех со стороны немногих лиц; в результате получилось то, что уважение к нему вместе с желанием многих одержали верх над мыслящими иначе… (Савонарола) рассуждал тогда о политике не в общих только чертах, но пускался и в частности: казалось, что он рожден и живет для управления государствами»[161].

Действительно, пока шли прения и готовилась война с Пизой, «освобожденной» от флорентийской зависимости королем Карлом, Савонарола предпринимал конкретные шаги, как бы мы выразились сейчас, по социальному обеспечению: призывал собирать деньги для бедняков и селян, предложил, ввиду восстания пизанцев, отдать бедным деньги, предназначавшиеся пизанскому университету (его филиал действовал и во Флоренции), и требовал открыть мастерские, чтобы у народа была работа (обо всем этом он сказал в 7-й проповеди на книгу пророка Аггея в первое воскресенье Рождественского поста). Так, постепенно, можно сказать, самим течением жизни он был вовлечен в решение сложнейшей проблемы создания нового государственного устройства Флоренции.

Сам Савонарола в одной из проповедей на книгу пророка Аггея описал то, как Бог призвал его для исполнения этого дела. Стоит обратить внимание на предощущение монахом своей смерти, данное там. Кто-то может видеть в этом очередное пророчество, кто-то – реальные опасения за свою жизнь в том водовороте событий, что охватили Флоренцию с момента французского нашествия, и если пока он и оставался жив, то здоровье его в эти дни серьезно пошатнулось.

Разбору цикла проповедей на книгу пророка Аггея как уникальному документальному свидетельству описываемых событий далее будет посвящена отдельная глава, а пока возвращаемся к их изложению.

Конкретными первоначальными предложениями Савонаролы были следующие: разделенные на 16 общин флорентийцы предоставляли своим представителям-гонфалоньерам проекты будущего государственного устройства. Из них гонфалоньеры отбирали четыре, из которых Синьория избрала бы наилучший. При этом фра Джироламо не сомневался, что это будет «венецианская модель» с его Великим советом. Важные должности должны были замещаться по итогам всеобщего голосования, менее значительные – по жребию. Савонарола требовал снижения налогов и амнистии сторонникам Медичи, которых рьяно преследовали, а кое-кого уже и казнили. Великий совет был избран, и ему была дана высшая власть назначать магистратов и утверждать законы. В него мог войти гражданин, достигший 29-летнего возраста, не имевший задолженностей, с опытом магистрата (или хотя бы кандидата) или при условии, что таковыми были его предки. В общем, таких набралось 3200 человек, отчего каждые полгода происходили ротации. Великий совет избирал Совет 80, ассистировавший Синьории. Оба совета сообразно разработанной процедуре утверждали законы, предварительно обсужденные на «практиках». Утвержденные налоги составили ¹/₁₀ дохода или поземельного сбора (налогом облагалась недвижимость, в том числе и церковная); временно была отменена пошлина на ввоз в город оружия. Были отменены древние советы (народа и городской общины) и Парламенты (экстренные всенародные собрания)[162], аккопиаторы сняты с должностей. Могущество «шести бобов» было ограничено (во Флоренции тогда голосовали белыми и черными бобами, причем отрицательное голосование обозначалось бобами белыми; речь шла о «Комитете Восьми Гвардии и Балии», которые шестью голосами могли подвергнуть гражданина ссылке, конфискации имущества и казни, если тот обвинялся в преступлении против государства) – теперь на подобное решение можно было апеллировать к Великому совету. Как и рекомендовал фра Джироламо, была принята всеобщая амнистия. Был восстановлен Торговый суд из 13 состоятельных граждан (он же Торговая палата). Стараниями Савонаролы был организован ломбард, выдававший нуждавшимся деньги из 5–7,5 процента при условии, что заемщик поклянется, что не берет деньги для игры. Весьма прогрессивно, если учесть, что занимавшиеся доселе ростовщичеством флорентийские евреи брали 32,5 процента плюс еще сложные проценты, «благодаря» которым взятая сотня флоринов через 50 лет «превращалась» в пятимиллионный долг.

Нельзя сказать, что одобрение деятельности нашего героя было всенародным. Кроме открыто фрондировавших «гуляк» были у него враги и в новой власти: в частности, когда монах планировал, что апелляцию в случае «шести бобов» следует подавать избранным от совета, умудренным людям, его недоброжелатели продавили уже изложенный выше вариант апелляции ко всему Великому совету, где любое дело можно было утопить в дрязгах. Затем, стараниями миланского герцога Лодовико, в январе 1495 года Савонароле буквально подстроили диспут-обвинение на тему: позволительно ли монаху вмешиваться в дела мирского управления. У него совершенно не было времени, чтобы подготовиться к диспуту, но и эту атаку он отбил. Под Савонаролу «копали» в Риме, первым итогом чего явилось папское бреве от декабря 1494 года с повелением отправиться на проповедь в Лукку – так его пытались удалить из Флоренции. Синьории, и особенно комитету Десяти (флорентийская ЧК), выступившим на стороне фра Джироламо, после долгих тяжб и хлопот удалось добиться успеха, и к весне указ был отменен. В народе продолжилось разделение: теперь кроме «плакс» и «гуляк» появились «белые» – одобрявшие обретенную свободу, но не любившие Савонаролу, который эту самую свободу отстоял; «серые» – бывшие сторонники Медичи, ныне амнистированные и лицемерно приветствовавшие все происходившее, но на деле хлопотавшие о реставрации Медичи, ведя тайные переговоры с укрывшимся у французов Пьеро; «озлобленные» – немногочисленные аристократы, готовые вырезать как сторонников Савонаролы, так и сторонников Медичи, однако скрывавшие свои цели, осмеливаясь только «покусывать» фра Джироламо, и «теплые», которым было все равно. Вообще симптомы были серьезные, но, надо полагать, фра Джироламо, как человек умный и в Писании сведущий, не питал никаких иллюзий, помня, что те, кто в Вербное воскресенье кричали «Осанна!», уже через пять дней, в Страстную пятницу, вопили: «Распни Его, распни!». Но он упорно шел дальше, наживая себе все новых врагов. Покончив с административными делами, фра Джироламо в середине 1495 года взялся за реформу нравов.

В великопостных проповедях на Книгу Иова он увещевает флорентийцев жить в добре и дружбе. Постепенно полуязыческий город принимает вид монастыря. Женщины одеваются скромно, не носят украшений, праздники отмечаются не карнавалами и гуляниями, а молениями; азартные игры запрещены, а за «флорентийский грешок» теперь грозит сожжение (кое-кого и сожгли); излюбленным чтением становятся Писание и проповеди Савонаролы, процветает благотворительность, рассчитанный на 30 тысяч прихожан Дуомо не вмещает всех желающих, а многие приходят послушать фра Джироламо аж из самой Болоньи, где уж никак не бывало недостатка в Златоустах… Для нашего героя это успех в его планомерной деятельности – ведь в том и суть, чтобы от реформ социальных двигаться к обновлению «внутреннего человека», и тогда уже следующим закономерным этапом станет то самое очищение Церкви, которого он чаял и которое столь рьяно и открыто проповедовал!

Теперь нам надо разобраться в том, что же за государство «получилось» у Савонаролы, какие опасности ему угрожали от тирании, в чем заключались его теоретические основы и, самое главное, уникальность. Для анализа стоит воспользоваться его несколько более поздними трактатами, именуемыми «Об управлении Флоренцией». Изданные в 1498 году, они отражали опыт еще 1494–1495 годов. Переводчик У. Рахновская подмечает эволюцию «государственных взглядов» Савонаролы: если в начале 1490-х годов лучшей формой он считает единоличное правление, то отныне его идеал – республика, тирания же – худшее из зол. Но У. Рахновская не совсем права в том, что именует рассмотрение Савонаролой трех основных типов правления – единоличного, аристократического и народного – аристотелевско-томистским (то есть все тем же схоластическим изложением Аристотеля Фомой Аквинским)[163]. Может, и так, ибо Стагирит в своей «Политике» пишет о трех видах власти, причем, как обычно, растекаясь мыслью по древу, одних монархий выделяет шесть разновидностей, но в истории и политологии считается, что эта система разработана несколько раньше – еще самим Платоном, его учителем, и более известна в дальнейшей разработке Полибия. Но обратимся непосредственно к текстам Савонаролы. Три трактата объединены общим прологом, в котором он излагает цели и план своего сочинения. В начале первого трактата излагается мысль об управлении всем сущим вообще. То, что во вселенной не имеет собственного разума, управляется Богом, человек же, имеющий собственный разум, «управляется» сам собой, так, как ему угодно, в согласии со своей свободной волей. Но, поскольку разум человека слаб и склонен ошибаться (особенно в детстве), ему для наставления необходим другой человек. Также поскольку он не может удовлетворять все свои потребности, духовые и телесные, сам, ибо не владеет всеми необходимыми ремеслами и науками, то и нужно, по мысли фра Джироламо, чтобы люди жили совместно и помогали друг другу. «По этому поводу хорошо сказано, что, кто живет один, – или Бог, или зверь; то есть или он столь совершенен, что почти как Бог на земле (ибо как Бог ни в чем не имеет нужды, так он не имеет нужды в помощи какого-либо человека, как святой Иоанн Креститель, или святой Павел-отшельник и многие другие), или он как зверь, то есть полностью лишен рассудка, и поэтому не заботится ни об одежде, ни о доме, ни о выращивании и приготовлении пищи, ни об общении с людьми, но следует инстинкту чувствительной части, отбросив всякое рассуждение. Однако, поскольку очень мало людей столь совершенных или столь диких, то за исключением таковых все остальные вынуждены жить в деревне, или в городах, или в замках, или в поместьях, или в иных местах»[164].

Оттого, что род человеческий склонен к злу, возникает нужда в законах, «чтобы обуздать дерзость дурных людей, дабы те, кто хочет жить хорошо, были в безопасности; особенно потому, что нет более дурного животного, чем человек без закона»[165]. Жадностью, сластолюбием и жестокостью[166] человек превосходит любое животное (а гордыни, тщеславия и зависти у тех нет вообще) и посему для блага общества нуждается во внешнем укрощении своих инстинктов. Давать же закон, да чтобы его еще слушались и исполняли, может только вышестоящий, тот, у кого власть, – так Савонарола вполне логично подходит к ее обоснованию. И далее фра Джироламо фактически соединяет учение Платона – Полибия, предшествующее ему, и – о прозорливость феррарского монаха! – учение о государстве Томаса Гоббса, который придет лишь два века спустя и изложит его в своем знаменитом «Левиафане», когда люди в достижение определенных благ (защиты, прокормления и т. п.) согласны отдать часть своих свобод монстру государства. Слишком важный отрывок, чтоб не процитировать его:

«Если бы никто не заботился об общем благе, то не могло бы получиться человеческое сообщество и весь мир пришел бы в беспорядок, потому что каждый отдельный человек ищет собственного блага. Итак, некоторые люди договорились постановить, что будет кто-то один, кто заботился бы об общем благе и кому бы каждый повиновался; и такое правление было названо царством, а тот, кто правил, – царем. Некоторые другие, или оттого, что не могли сойтись на одном, или им так казалось лучше, сошлись на выдающихся, лучших и самых благоразумных в общине, желая, чтобы те управляли, распределяя между ними должности на различные сроки; и это было названо правлением оптиматов. Другие захотели, чтобы управление осталось в руках всего народа, который должен был распределять должности на разные сроки по своему усмотрению; и это было названо гражданским правлением, поскольку принадлежит всем гражданам»[167].

Сравните с «Левиафаном» Гоббса:

«Конечной причиной, целью или намерением людей (которые от природы любят свободу и господство над другими) при наложении на себя уз (которыми они связаны, как мы видим, живя в государстве) является забота о самосохранении и при этом о более благоприятной жизни. Иными словами, при установлении государства люди руководствуются стремлением избавиться от бедственного состояния войны, являющегося… необходимым следствием естественных страстей людей там, где нет видимой власти, держащей их в страхе и под угрозой наказания, принуждающей их к выполнению соглашений и соблюдению естественных законов… Такая общая власть, которая была бы способна защищать людей от вторжения чужеземцев и от несправедливостей, причиняемых друг другу, и, таким образом, доставить им ту безопасность, при которой они могли бы кормиться от трудов рук своих и от плодов земли и жить в довольстве, может быть воздвигнута только одним путем, а именно путем сосредоточения всей власти и силы в одном человеке или в собрании людей, которое большинством голосов могло бы свести все воли граждан в единую волю. Иначе говоря, для установления общей власти необходимо, чтобы люди назначили одного человека или собрание людей, которые явились бы их представителями; чтобы каждый человек считал себя доверителем в отношении всего, что носитель общего лица будет делать сам или заставит делать других в целях сохранения общего мира и безопасности, и признал себя ответственным за это; чтобы каждый подчинил свою волю и суждение воле и суждению носителя общего лица. Это больше чем согласие или единодушие. Это реальное единство, воплощенное в одном лице посредством соглашения, заключенного каждым человеком с каждым другим таким образом, как если бы каждый человек сказал другому: я уполномочиваю этого человека или это собрание лиц и передаю ему мое право управлять собой при том условии, что ты таким же образом передашь ему свое право и санкционируешь все его действия. Если это совершилось, то множество людей, объединенное таким образом в одном лице, называется государством, по-латыни – civitas. Таково рождение того великого Левиафана или, вернее (выражаясь более почтительно), того смертного Бога, которому мы под владычеством бессмертного Бога обязаны своим миром и своей защитой. Ибо благодаря полномочиям, отданным ему каждым отдельным человеком в государстве, указанный человек или собрание лиц пользуется такой огромной сосредоточенной в нем силой и властью, что внушаемый этой силой и властью страх делает этого человека или это собрание лиц способным направлять волю всех людей к внутреннему миру и к взаимной помощи против внешних врагов. В этом человеке или собрании лиц состоит сущность государства, которая нуждается в следующем определении: государство есть единое лицо, ответственным за действия которого сделало себя путем взаимного договора между собой огромное множество людей, с тем чтобы это лицо могло использовать силу и средства всех их так, как сочтет необходимым для их мира и общей защиты» («Левиафан». II, 17)[168].

Не мудрствуя лукаво Савонарола просто пишет о том, что есть правление благое, когда все живут мирно, почитают Бога и достигают общего блага, и дурное, когда собственное благо правящего достигается в ущерб благу всеобщему, и это и есть тирания. Платон в «Государстве» выделяет следующие формы, идя от лучших к худшим: аристократия (справедливая власть меньшинства), монархия, тимократия (несправедливая власть меньшинства, в которую обычно вырождается аристократия, власть «не по заслугам), олигархия (несправедливая власть богачей), демократия (власть большинства, которая может быть и справедливой, и несправедливой) и, наконец, тирания, как самый несправедливый вид правления, с чем согласен и Савонарола.

Но ему, видимо, знакома и более совершенная схема Полибия, изложенная им во «Всеобщей истории», в которой тот показал закономерность перехода одних видов власти в другие. Идея такая: сначала правит благой и мудрый государь – это монархия. Со временем он, или, что вероятнее, его неразумный наследник (вроде Дионисия II Сицилийского после Дионисия I) начинает ею злоупотреблять, и монархия, таким образом, вырождается в тиранию. Ее, во имя всеобщего блага, свергает группа близко стоящих к ней людей, и начинается благое правление аристократии. Со временем эта группа начинает злоупотреблять своей властью, и так появляется олигархия – власть немногих в ущерб остальным. Мера всеобщего терпения иссякает, и народное восстание сметает олигархию, учреждая народное правление – демократию. Но народ неспособен править собой, начинаются смуты, всем правит чернь – охлократия. И вот, чтобы вывести государство из хаоса и смуты, появляется человек, берущий бразды правления на себя, то есть монарх. Цепь истории, таким образом, замкнулась. Савонарола также в начале второго трактата наблюдает подобные переходы, хотя и не в том же самом направлении: «Царствование одного, когда оно благое, является как наилучшим среди всех правлений, так и самым устойчивым и не так легко обращается в тиранию, как правление многих, так как, чем более расширяется правление, тем легче порождает оно разногласия»[169]. Но разговор увел нас несколько вперед, продолжим анализ первого трактата там, где мы остановились.

Савонарола высказывает интересную мысль о том, что благое единоличное правление есть наилучшая форма правления[170] (к ней он восходит от гражданского правления – демократии и правления оптиматов – аристократии), ведь и Бог управляет Вселенной единолично, и сердце – организмом, но, оказывается, не для всех стран или обществ эта система подходящая. Она не действует там, где люди умны, темпераментны, склонны к раздорам и цареубийствам, как во Флоренции. Не то – северные народы с вялым умом и темпераментом, привыкшие следовать за государем, «как пчелы за царицей». Правление «оптиматов» Флоренции не подходит по той же причине (возникали раздоры, деление на враждебные партии, и все заканчивалось, почти по Полибию, пришествием тирана), отчего издревле и избрали народовластие, внешнюю форму которого не посмели тронуть даже тираны Медичи.

Второй трактат и начинается с демонстрации всех язв тиранического правления как наихудшего. «Как мы сказали, единая сила более мощна, чем рассеянная; итак, когда правление в руках тирана, сила этого дурного правления сосредоточена в одном; а поскольку плохих всегда больше, чем хороших, и каждый любит себе подобного, все плохие люди стремятся объединиться с ним, и особенно те, кто желает поощрения и почестей, и многие еще объединяются из страха; а те люди, которые в общем не порочны, но любят земные блага, тянутся за ним или из страха, или из любви к тому, чего они желают; а те, кто добры, но не во всем совершенны, следуют за ним из страха и не дерзают противиться; и поскольку совершенных людей мало, даже почти вовсе нет, вся сила правления соединяется в одном. А он, будучи дурным и несправедливым, доводит всякое зло до предела и с легкостью извращает все доброе… (Тиран) всегда бдительно подавляет людей, которые могли бы возвыситься»[171]. При этом дурное правление многих менее вредоносно для общего блага, поскольку им свойственно грызться между собой и, таким образом, отчасти нивелировать наносимое ими обществу зло, и поэтому группу свергнуть всегда легче, чем кого-то одного. С другой стороны, правление группы ведет к раздорам, что вредно для общества.

Фра Джироламо, анализируя единоличную форму правления, делает тонкое наблюдение, что «наследственный синьор» более благоприятен для народа и общества, нежели тиран, «произошедший» из сограждан, поскольку тому придется убивать и изгонять некогда равных ему, чтобы они не составили ему конкуренции. И далее Савонарола наставляет: «И поскольку у народов, которые имеют правление оптиматов или гражданское, из-за ежедневных раздоров и из-за множества плохих людей, сплетников и клеветников с легкостью возникает разделение и переход к тираническому правлению, эти народы должны со всем усердием и прилежностью предусмотреть сильными и строгими законами, чтобы никто не смог стать тираном, применяя высшие меры наказания не только к тем, кто об этом рассуждает, но даже к тем, кто об этом упоминает; и в любом другом грехе иметь сострадание к человеку, но в этом – никакого сострадания, исключая, конечно, необходимость помогать душе; поэтому нельзя уменьшать никакое наказание, но [нужно] даже увеличивать, чтобы дать пример всем, дабы каждый остерегался, я говорю, не то чтобы упоминать, но даже думать об этом. А кто в этом жалостлив или небрежен в наказании, тот тяжко грешит пред Богом, потому что дает начало тирании, от которой происходят бесчисленные злодеяния… ибо, когда дурные люди видят, что наказания слабы, то набираются дерзости, и понемногу все приходит к тирании, как капля воды понемногу точит камень. Итак, тот, кто не наказал этот грех тяжким образом, является причиной всех бед, которые происходят из тирании таких граждан; и поэтому каждому народу, который имеет гражданское правление, лучше терпеть все беды и неприятности, происходящие от их правления, раз уж оно несовершенно, чем позволить возвыситься тирану»[172]. И далее монах яростно перечисляет все горести, происходящие от тиранического правления. Это настоящий гимн тираноборству, поэтому, ознакомившись с ним, мы не дерзнули ни пересказать, ни сократить его. Читайте, зрите и разумейте, кого обрисовал Савонарола.

«Тиран – это имя человека дурной жизни, худшего среди всех людей, который хочет силой царствовать над всеми, особенно тот, кто стал тираном из гражданина. Потому что, во-первых, необходимо сказать, что он гордый, желает возвыситься над равными себе, даже над теми, кто лучше его, и над теми, которым ему следовало бы скорее подчиняться; еще он завистлив и всегда печалится из-за славы других людей, особенно граждан его города, и он терпеть не может слушать, как хвалят других, хотя порой скрывает и слушает скрепя сердце; и он радуется бесчестию ближнего настолько, что хотел бы, чтобы всякий был опозорен и только ему принадлежала бы слава. И поэтому из-за больших фантазий, печалей и страхов, которые всегда его гложут изнутри, он ищет удовольствий как лекарства своим скорбям; поэтому редко встречается, почти никогда, чтобы тиран не был бы сластолюбив и предан телесным наслаждениям. А поскольку нельзя ни пребывать в таком состоянии, ни предаваться желаемым удовольствиям без множества денег, следует то, что он в беспорядке жаждет вещей; из-за этого всякий тиран в том, что касается этого, жадина и вор, так как он похищает не только власть, которая принадлежит всему народу, но и присваивает себе то, что принадлежит коммуне, помимо вещей, которых он жаждет и которые отбирает у частных граждан с осмотрительностью тайными, а иногда и явными путями. И из этого следует, что тиран предположительно имеет все грехи мира. Во-первых, потому, что он имеет гордыню, сластолюбие и жадность, которые суть корень всех зол. Во-вторых, потому, что, коль скоро цель его – государство, которым он управляет, нет такой вещи, которой он не делал бы, чтобы его удержать; и поэтому нет такого злодеяния, которое он не был бы готов совершить, если это касается государства, и, как показывает опыт, тиран не останавливается ни перед чем, чтобы удержать государство; поэтому у него или в намерении, или на деле все грехи мира. В-третьих, потому, что из-за этого его дурного правления проистекают все грехи в народе, поэтому он отвечает за все, как если бы он их совершил; вследствие этого каждая часть его души испорчена. Память его всегда вспоминает об обидах и стремится отомстить и быстро забывает о благодеяниях друзей; рассудок всегда стремится измыслить мошенничество, обман и другое зло; воля полна ненависти и извращенных желаний, воображение – ложных и дурных картин; и все внешние ощущения он использует дурно или для собственных вожделений, или в ущерб и поношение ближнему, ибо он полон гнева и презрения. И это происходит с ним оттого, что цель свою он полагает в обладании государством, которое сложно, даже невозможно удержать долгое время, потому что ничто насильное не бывает вечным; поэтому, чтобы объединить силой то, что само собой рушится, ему приходится быть очень бдительным. А поскольку цель дурная, то все, подчиненное ей, также обязательно дурно; и поэтому тиран не может никогда ни думать, ни вспоминать, ни воображать ничего кроме дурных вещей, и если и делает он что-либо доброе, то не ради блага, но чтобы приобрести славу, друзей, чтобы лучше укрепиться в этом испорченном государстве; поэтому он как дьявол, отец гордыни, который думает лишь о зле, а если говорит что-то истинное и делает что-то, что имеет вид добра, то все подчиняет дурной цели и особенно своей великой гордыне. Так и тиран все доброе, что делает, подчиняет своей гордыне, в которой он любыми способами старается оставаться; поэтому чем более учтивым выглядит тиран снаружи, тем более он коварен, более зол и наставляем более хитрым злым духом, который принимает вид ангела света, чтобы нанести больший удар.

Тиран также является наихудшим в том, что касается управления, где он стремится преимущественно к трем вещам. Во-первых, чтобы подданные не понимали ничего в управлении, или совсем ничего, или самое неважное, дабы они не разобрали его хитрости. Во-вторых, стремится посеять вражду среди граждан не только в городах, но также в замках, в поместьях, в домах и среди своих помощников, и даже среди своих советников и родичей, потому что как царство истинного и справедливого царя поддерживается дружбой подданных, так тирания держится на вражде людей, так как тиран благоволит одной из партий, которая подавляет другую и делает сильным его самого. В-третьих, стремится всегда подавить могущественных, чтобы обезопасить себя, и поэтому он убивает или строит козни людям, превосходящим других в имуществе, или в знатности, или в смекалке, или в других добродетелях; и мудрых людей держит в поношении и подвергает их осмеянию, чтобы лишить их славы и чтобы за ними не следовали; не хочет он держать граждан за друзей, но за рабов, – запрещает сообщества и собрания, чтобы люди не дружили между собой, из страха, как бы не устроили заговора против него. И старается сделать так, чтобы граждане были как можно более нелюдимыми, мешая их дружбе, разрушая их браки и родственные связи, желая устраивать их по-своему, а когда уже все сделано, пытается посеять вражду между родственниками, и есть у него разведчики и шпионы повсюду, которые доносят ему то, что делается и что говорится, как мужчины так и женщины, как священники, так и монахи и миряне; так, он делает, чтобы его жена и дочери или сестры и родственники дружили и беседовали с другими женщинами, чтобы открывать секреты горожан и все то, что они делают и говорят дома.

Он стремится к тому, чтобы народ был занят насущными вещами и поэтому, как только может, держит его в черном теле посредством поборов и налогов. И часто, особенно во времена изобилия и спокойствия, занимает его зрелищами и праздниками, чтобы народ думал о себе, а не о нем, а также чтобы горожане думали об управлении собственным домом, а не занимались бы тайнами государства, чтобы они были неопытны и неблагоразумны в деле управления городом, а он один был бы правителем и казался бы разумнее всех. Он поощряет льстецов, чтобы каждый старался льстить ему и быть, как он; и он ненавидит тех, кто говорит правду, потому что не хочет встречать противоречия себе, и поэтому он не любит людей, говорящих свободно, и не хочет иметь их рядом с собой. Застолья он устраивает больше не с согражданами, а с иноземцами. И водит дружбу с заграничными государями и великими правителями, ибо горожан считает своими противниками и всегда их боится; поэтому стремится усилить себя для сопротивления им за счет иностранцев. В управлении он хочет быть тайным, показывая снаружи, что не он правит, и говоря, а также заставляя говорить своих приспешников, что он хочет не изменить правление в городе, но сохранить его; поэтому он стремится, чтобы его называли хранителем общего блага и в мельчайших вещах предстает кротким, предоставляя порой аудиенцию мальчикам и девочкам, или беднякам, часто защищая их от малейшей обиды. И показывает себя источником всех почестей и чинов, которые распределяются между гражданами, и стремится, чтобы все были ему за это признательны; но наказания тех, кто ошибается, или тех, кого оговаривают его сообщники, чтобы унизить или довести до беды, – их он приписывает магистратам и извиняется, что не может помочь, чтобы приобрести славу и благоволение в народе и сделать так, чтобы не понимающие его уловок ненавидели тех, кто в магистратурах.

Также он стремится казаться верующим и набожным, но совершает только внешние поступки, как-то: ходит в церкви, подает милостыню, строит храмы и капеллы, делает украшения и все в таком роде из чванства. Также беседует с монахами и притворно исповедуется у истинных духовников, чтобы другим казалось, будто его покаяние принято; но, с другой стороны, вредит делу веры, отбирая бенефиции, и раздавая их своим приспешникам и сообщникам, и выискивая их для своих сыновей, и таким образом присваивает себе мирские и духовные блага. Он не хочет, чтобы кто-либо из граждан делал что-то выдающееся, как, например, бόльшие, чем он, дворцы, или пиршества, или церкви, или великие дела в управлении, или на войне, чтобы самому казаться единственным. И часто тайно унижает великих людей и, унизив их, возносит напоказ более, чем раньше, чтобы они считали себя обязанными ему, а народ почитал бы его милостивым и великодушным, чтобы больше прославиться.

Он не позволяет вершить правосудие обыкновенным судьям, чтобы [иметь возможность] поощрять, или убивать, или унижать того, кого ему угодно. Он присваивает себе деньги коммуны и отыскивает новые способы взимать налоги и поборы, чтобы собирать деньги; ими он кормит своих приспешников и ими оплачивает государей и капитанов, часто без нужды для коммуны, чтобы дать им какой-либо заработок и сделать их своими друзьями и чтобы было больше оснований обирать народ, говоря, что нужно платить солдатам. И по этой причине затевает войны без всякой пользы, то есть в них он не ищет ни победы, ни добычи, но делает это только чтобы держать народ в черном теле, чтобы лучше укрепиться в своем положении. Еще он часто на общественные деньги возводит большие дворцы и храмы и везде вешает свой герб; содержит певцов и певиц, потому что любит, чтобы восхваляли только его. Своим питомцам, имеющим низкое происхождение, дает в жены дочерей самых знатных горожан, чтобы унизить и лишить репутации знатных и превознести эти ничтожества, которые, как он точно знает, будут ему верны не потому, что они благородны по духу, но потому, что нуждаются в нем, ибо обычно такие люди очень горды и почитают такую дружбу за великое блаженство.

Он с удовольствием принимает подарки, чтобы копить вещи, и редко одаривает граждан, но больше государей и иностранцев, чтобы приобрести их дружбу. И когда он видит чью-то вещь, которая ему нравится, он расхваливает и разглядывает ее и ведет себя так, чтобы было видно, что он ее хочет, чтобы хозяин или из стыда, или из страха ему ее подарил; и при себе имеет льстецов, которые подстрекают того и убеждают отдать ее ему в подарок; и часто вещи, которые ему нравятся, он вынуждает одолжить, а после никогда не возвращает. Обкрадывает вдов и сирот, притворяясь, будто бы хочет их защитить, и отбирает владения, поля, дома у бедных, чтобы делать парки, или площадки, или дворцы, или другие вещи, доставляющие ему удовольствие, обещая заплатить справедливую цену и после не давая и половины. Еще он не дает вознаграждения тому, кто прислуживает ему в доме, как положено, желая, чтобы каждый почитал за милость служить ему. Своим приспешникам старается платить из чужого имущества, раздавая им должности и почетные места, которых они не заслуживают, и отбирая у других городские должности, чтобы отдавать тем. И если у кого-то из купцов большой кредит, то пытается довести их до банкротства, чтобы ни у кого не было кредита, как у него.

Превозносит дурных людей, которые без его протекции были бы наказаны правосудием, чтобы те его защищали, защищая, таким образом, самих себя; а если он и возносит какого-то мудрого и доброго человека, то делает это, чтобы показаться людям ценителем добродетели; тем не менее за такими мудрыми и добрыми он неусыпно следит, и не доверяется им, и держит их так, чтобы они не могли ему навредить. Кто не заискивает перед ним и не присутствует у него в доме или [не сопровождает] на площади, считается врагом; и повсюду есть его приспешники, которые совращают молодых, направляя их ко злу, даже против собственных отцов, и приводят их к нему, стараясь впутать всех молодых людей в стране в его дурные замыслы и сделать их врагами всех тех, кого он считает своими противниками, даже собственного отца; и он старается заставить их расточать имущество на пиршества и другие наслаждения, чтобы они обеднели, а он один остался богатым.

Нельзя назначить ни на одну должность без его ведома и тем более без его согласия; он не желает, чтобы кто-либо назначался без его одобрения – вплоть до дворцовых поваров и прислуги магистратов. Возводит на должности часто меньшего брата, или младшего в доме, или того, в ком меньше добродетели, чтобы возбудить в старших и лучших ненависть и посеять между ними вражду. Нельзя вынести никакое решение или приговор или заключить мир без него, так как он всегда старается поощрять одну партию и принижать другую, а это противоречило бы его воле.

Все добрые законы он с изворотливостью пытается испортить, ибо они противны его несправедливому правлению, и постоянно издает новые законы по своему усмотрению. Во всех магистратурах и должностях, как внутригородских, так и внешних, есть тот, кто наблюдает и доносит ему то, что делается и говорится, и отдает приказы от его лица магистратам о том, что им следует делать; поэтому он – прибежище всех порочных и погибель праведникам. И он чрезвычайно мстителен, так что даже за малейшие обиды пытается с огромной жестокостью отомстить, чтобы всех устрашить, потому что он других боится.

И кто плохо говорит о нем, должен прятаться, так как он будет преследовать его даже на краю света; и осуществляет свою месть с помощью предательств, отравлений и других средств, и еще он человекоубийца, потому что всегда желает устранить препятствия в своем правлении, хотя постоянно показывает, что он не такой и что он сожалеет о смерти других. И часто притворяется, что хочет наказать того, кто совершил убийство, но потом тайно позволяет ему убежать, а тот некоторое время спустя якобы просит прощения, и [тиран] его возвращает и держит при себе.

Еще тиран во всем хочет быть выше всех, даже в мельчайших вещах, как, например, в игре, в разговоре, в турнирах, в верховой езде, в науке; и во всех других вещах, где есть соревнование, стремится быть первым; а когда своими силами не может, пытается быть первым путем уловок и обманов. И чтобы заставить больше себя уважать, делает так, чтобы с трудом можно было с ним встретиться, и часто занимается в свое удовольствие и заставляет горожан стоять снаружи и ждать, а потом дает им краткую аудиенцию и двусмысленные ответы и хочет, чтобы его понимали с полуслова, чтобы казалось, что он стесняется просить о том, что плохо, или отказывать в хорошем; поэтому он говорит оборванными фразами, с виду добрыми по смыслу, но хочет быть понятым. И часто издевается над хорошими людьми словами и действиями, насмехаясь над ними со своими сообщниками.

Он ведет секретные переговоры с другими государями и потом, не говоря ту тайну, которая у него, советуется о том, что ему делать, чтобы каждый отвечал наугад, и только он казался благоразумным и мудрым, и знатоком секретов государей; и поэтому он хочет давать всем законы только сам, и его малейшая расписочка или слово его конюха для каждого судьи и магистрата значит больше, чем справедливость.

В общем, при тиране нет ничего устойчивого, так как все управляется по его воле, которая руководствуется не здравым смыслом, а страстью; поэтому всякий гражданин при нем находится в подвешенном состоянии из-за его гордости; все богатство подвешено в воздухе из-за его жадности; все целомудрие и чистота женщин в опасности из-за его сладострастия; и везде у него есть сводники и сводницы, которые различными способами доводят до позора чужих жен и дочерей, особенно на больших пирах, где часто в комнатах имеют тайные ходы, куда приводят женщин, которые об этом не догадываются, а там их берут силой; он [тиран] закрывает глаза на содомию, которой он часто предан до такой степени, что нет мало-мальски красивого юноши, который мог бы быть спокоен. Было бы очень долго рассуждать обо всех грехах и злодеяниях, которые делает тиран, но этого достаточно для настоящего трактата»[173].

Далее фра Джироламо рассуждает о благах народа, которым препятствует тиран, и почему именно это особо пагубно для флорентийцев, как стремящихся жить по-христиански, под Божьим и ангельским попечением. Интересно отметить, как он бьет по больному месту, играя на алчности местных торгашей и банкиров. Что им духовность без денег? И Савонарола довольно коварно выводит второе из первого, прибавляя еще и обещание экономической экспансии: «Благодаря этой праведной жизни возрастет царство (то есть Флоренция. – Е. С.) также в богатстве, ибо, когда не будет излишних трат, соберут они в общественной казне бесчисленные сокровища, которыми будут платить солдатам и должностным лицам, и будут питать бедных, и будут держать в страхе своих врагов; особенно же потому, что, зная об их хорошем государственном устройстве, торговцы и другие богатые люди охотно съедутся в город, а соседи, имеющие плохое управление, захотят им подчиняться, и из-за своего единства и расположенности друзей у них не будет нужды во множестве солдат, и все ремесла, и науки, и добродетели соберутся в городе, и накопится здесь несметное богатство, и распространится их царство во многие области; это будет хорошо не только для города, но также для других народов, ибо они получат хорошее управление, и распространится богопочитание, и вера и праведная христианская жизнь возрастут; это будет к большой славе божьей, спасителя нашего Иисуса Христа, царя царей и государя государей»[174].

В третьем трактате монах дает рекомендации, как Флоренции избежать тирании. Доходные и почетные должности должны зависеть от воли всего народа, иначе их раздатчик со временем станет тираном, обращая в зависимость тех, кто хочет почестей и денег. Поскольку весь народ, однако, в этом деле не займешь, его следует препоручить мудрейшим выборным от народа, то есть Большому совету (однако же не допуская в него плебс). Этот коллективный орган и будет сеньором Флоренции. Его безопасность и функционирование следует обеспечить суровыми законами. Интересно, что Савонарола упреждает, что и сам совет может стать этаким коллективным тираном: «(Законами нужно) укрепить совет в положении синьора города, ибо если его не будет, то разрушится все… Нужно предусмотреть, чтобы этот синьор не смог стать тираном, так как, подобно человеку, который был естественным синьором, поддался дурному влиянию плохих людей и стал тираном, хороший совет из-за хитрости плохих людей становится дурным и тираническим; и поскольку порочные и глупые люди, когда их становится больше, являются причиной многих бед в управлении, нужно распорядиться исключать таких людей из совета, насколько возможно»[175]. Продолжается трактат типичными для фра Джироламо рассуждениями о том, что такая форма правления ниспослана Богом (во что надо верить всем гражданам), и, полагая ее еще несовершенной, призывает флорентийцев усердно трудиться над ее улучшением, имея при этом страх Божий, любовь ко всеобщему благу, любовь друг к другу и соблюдая правосудие. В итоге будет райское правление, в противном случае – всеобщая погибель, о чем он изрядно распространяется в заключение трактата.

Наконец, важное извлечение из последней (23-й) проповеди на книгу пророка Аггея, где Савонарола постулировал, кто же будет главой правительства во Флорентийской республике, устроенной на манер Венецианской. Тамошний глава – дож. Кто же будет дожем Флоренции? «Христос – господин и царь всего, как Он и говорит: “Дана Мне всякая власть на небе и на земле”. Обратись же к Нему, Флоренция; я вижу, тебе нужно, чтобы кто-то возглавил тебя. Он, в самом деле, правило и мера всего… Ну, Флоренция, чего же ты хочешь? Какого правителя, какого царя надо тебе дать, чтобы ты успокоилась? <..> Бог хочет удовлетворить тебя и дать тебе одного правителя, одного царя, который будет править тобой. Это Христос. И в нашем псалме сказано: Я помазал Царя Моего. Флоренция, Господь Сам хочет править тобой, если ты согласна; дай Ему править тобой, не поступай, как те иудеи, которые просили у Самуила царя, а Бог ответил: “Дай им царя, потому что они не желают, чтобы Я правил ими; тебя они не презирают, а Меня презирают”. Ты, Флоренция, не поступай, как они: возьми себе в цари Христа, пребывай в Его законе, с помощью которого Он правит тобой… Будь с Христом, Флоренция, не ищи себе иного правителя; Он Сын Божий… Ваш царь – Христос, а вы Его служители. Радуйтесь и благодарите Его, что Он избрал вас в Свои помощники»[176].

Но это не просто религиозный идеализм или красное словцо, дело намного серьезнее. Провозгласив Иисуса Христа правителем Флоренции, Савонарола тем самым осуществил единственный в истории (справедливо не считая ветхозаветного, но об этом ниже) пример теократии, что в переводе с греческого означает «власть Бога». Конечно, сложно рассматривать явление, не имеющее реальной основы, но таков уж парадокс: Бога нет, а теократия – есть. Мы предлагаем читателю небезынтересный, как мы надеемся, экскурс в поисках богословской основы идеи мятежного монаха. Потому что, разумеется, Савонарола основывал это свое деяние на Священном Писании, если точнее – на столь излюбленном им Ветхом Завете.

Если смотреть на вопрос соотношения царской и божеской власти взглядом, незамутненным верноподданническими картинами христианской Церкви со времен Константина Великого до нынешних, Библия четко предстает книгой, пламенно осуждающей царскую власть. Читатель может заметить, что у нас несколько иной случай, ведь во Флоренции эпохи Савонаролы никакой царской власти не было. На это ответим так: во-первых, вопрос теократии в Писании проясняется только на фоне царской власти, во-вторых, для многих «тираны» Медичи мало чем отличались от королей как теоретически, так и на деле, поэтому «царизм» в данном вопросе – лишь звуковая оболочка явления, не более того.

Итак, почему же Библия – произведение «антицарское», коль скоро нам постоянно указывают на изречения типа «Бога бойтесь, царя чтите» (1 Петр. 2:17) и «Всякая душа да будет покорна высшим властям, ибо нет власти не от Бога; существующие же власти от Бога установлены» (Рим. 13:1)? Однако черносотенно-монархическими эти слова стали в толковании РПЦ (особенно умиляет совершенно недалекое и противоестественное именование церковниками советской власти безбожной: как же так, ведь «несть власти аще не от Бога»?!), в то время как суть этих цитат твердо выявил еще знаменитый английский историк Античности Эдвард Гиббон, отмечая, что отношение первых христиан (до Константина, как раз когда и создавался Новый Завет) к власти было непротивленчески-пассивным, безразличным, и не более того. Именно в этом контексте следует рассматривать эти цитаты, пространное продолжение второй (см.: Рим. 13:2–9) и особенно следующее пояснение: «Только бы не пострадал кто из вас, как убийца, или вор, или злодей, или как посягающий на чужое» (1 Петр. 4:17). В общем, Кесарю кесарево, а Божие Богу, не более. Но это предварительное замечание.

Истинное же, наглядное разъяснение теократии – в Ветхом Завете (будем помнить, что Новый Завет – отнюдь не отмена Ветхого, но его исполнение). Для Савонаролы он был непререкаемым авторитетом, и он, конечно, не знал и не мог знать открытий библейской критики позднего времени насчет того, что Ветхий Завет был более или менее сформирован в своем существующем виде еврейскими жрецами во время вавилонского плена иудеев. Отчего и возник так называемый Жреческий, или Священнический, кодекс, вместе с более древними элементами, такими как Священная история Южного царства (Иудеи), Священная история Северного царства (Израиля), исторические хроники, пророческие писания и другими, составивший основу Ветхозаветного корпуса[177]. В чем суть проблемы, если совсем кратко: пережившим крушение государства и упразднение царской власти древним иудеям пришлось переосмыслить свою историю и отношения с Богом, попустившим такую катастрофу. Эта задача, разумеется, легла на самую образованную и влиятельную часть их общины – жрецов, которые, создавая свою версию Писания, перетолковали историю именно с этой позиции: когда иудеи жили под непосредственной властью Бога (в период Исхода, завоевания Святой Земли и эпохи Судей) – им жилось хорошо (ср. с той же 29-й проповедью фра Джироламо на Аггея: «И в Ветхом Завете ты читаешь, что, когда народ Божий был хорошим и творил добро, он управлялся Божественным светом, пророками и людьми, просвещенными Богом»[178]), а все временные невзгоды объяснялись отступничеством людей от Бога, а когда иудеи изменили божеской власти ради царской – тогда и началась череда бед, приведших к расколу единой державы на две части (Израиль и Иудею) и последовательной гибели их обеих под ударами ассирийцев и вавилонян. Повторим: этой установки Савонарола не знал и не мог знать, а вот теоретическим наследием древнееврейских священнослужителей и книжников воспользовался вполне.

Итак, что такое древнееврейская теократия? Это Богоправление, когда, с одной стороны, формально, а с другой – вроде как бы и действительно (с точки зрения верующих) царем израильского народа был сам Бог. Он вывел евреев из Египта, дал Моисею закон на горе Синай, снабжал пропитанием евреев, странствовавших по пустыне 40 лет, дал им завоевать Землю обетованную и т. п., периодически являясь им зримо в виде огненного столпа, облака над скинией, выполнявшей роль походного храма, и т. д. Эта теократия укладывается в период времени, начавшийся с исхода из Египта и кончая восшествием на престол первого царя, Саула. Термин ввел, похоже, знаменитый иудейский историк I века н. э. Иосиф Флавий, написавший следующее, сравнивая уникальность иудейской формы власти со всем известными еще со времен Платона и Полибия и изложенными нами ранее формами – единоличного правления (от положительной монархии до отрицательной тирании), правления немногих (от положительной аристократии до отрицательной олигархии) и народовластия (от положительной демократии до отрицательной охлократии, при этом все три формы кольцеобразно переходят друг в друга через шесть своих подвидов): «Наш же законодатель (Моисей. – Е. С.)… положил основание теократии, как можно было бы выразиться с некоторой натяжкой в выборе названия, предоставив управление и власть Господу Богу и научив народ взирать на Него как на причину всех существующих благ, которые выпадают на долю вообще всем людям и которые получают они с помощью молитвы в затруднительных положениях жизни. По его мнению, от Него не остается скрытым ни одно дело, ни одно помышление, какое ни возникло бы у любого человека» («Против Апиона». II, 16)[179].

Положа руку на сердце отметим: ветхозаветная теократия была лишь благонамеренной фантазией пленных жрецов, с одной стороны – сохранивших духовный стержень, который позволил иудейскому народу не только не раствориться бесследно среди прочих ассиро-вавилонских пленников, но и сохранять свою идентичность при всех последующих властелинах мира, а с другой – поставивших священническую власть выше царской, что получилось не только в теории, но даже и на практике во время восстания Маккавеев против Селевкидов, в итоге которого иудейский первосвященник стал одновременно и светским правителем возродившегося еврейского государства. Пример был налицо в книге Бытия: очень древний царь Салимский Мелхиседек, бывший одновременно и царем и священником (описание случая, когда он благословил праотца Авраама и преподнес ему хлеб и вино (см.: Быт. 14:17–20), в христианское время использовался для той же старой идеи превосходства священнической власти над царской, ибо царь Мелхиседек почтил Авраама – предка по плоти Христа. В то же время то, что Авраам преподнес Мелхиседеку десятину как священнику, толковалось с той же позиции: в лице Авраама Христос, как царь, почтил священный чин Мелхиседека). И все же многие места Ветхого Завета буквально пропитаны ненавистью к царской власти. Недаром сказано у пророка Осии: «Я дал тебе царя во гневе Моем» (Ос. 13:11).

Начнем с общего, откуда перейдем к частному. Единственный истинный Царь – только Бог. Соответственно, все прочие получаются вроде как самозванцы и узурпаторы. И Ветхий Завет очень четко отличает природу подобной власти, происходящей от людей для угнетения себе подобных. Первым царем священное предание считает Нимрода, внука Хама: «Сей начал быть силен на земле» (Быт. 10:8), при этом подчеркивается: «Царство его составляли…» (Быт. 10:10)

Следующий подобный случай связан с эпохой Судей (они были правителями древних евреев наподобие карфагенских суффетов или римских консулов; в соответствующей ветхозаветной книге не раз подчеркивается: «В те дни не было царя у Израиля, и каждый делал то, что ему казалось справедливым» (Суд. 21:25). Судья Гедеон победил мадианитян, и евреи предложили ему стать их царем – но Гедеон остался верен принципам теократии, и ответил так: «Ни я не буду владеть вами, ни мой сын не будет владеть вами, Господь да владеет вами» (Суд. 8:23). Сын его Авимелех повел себя иначе: истребив всех своих братьев, кроме одного, Иофама, которому удалось бежать, он воцарился в Сихеме, и тогда его брат обратился к народу со следующей притчей: «Послушайте меня, жители Сихема, и послушает вас Бог! Пошли некогда дерева помазать над собою царя и сказали маслине: царствуй над нами. Маслина сказала им: оставлю ли я тук мой, которым чествуют богов и людей, и пойду ли скитаться по деревам? И сказали дерева смоковнице: иди ты, царствуй над нами. Смоковница сказала им: оставлю ли я сладость мою и хороший плод мой и пойду ли скитаться по деревам? И сказали дерева виноградной лозе: иди ты, царствуй над нами. Виноградная лоза сказала им: оставлю ли я сок мой, который веселит богов и человеков, и пойду ли скитаться по деревам? Наконец сказали все дерева терновнику: иди ты, царствуй над нами. Терновник сказал деревам: если вы по истине поставляете меня царем над собою, то идите, покойтесь под тенью моею; если же нет, то выйдет огонь из терновника и пожжет кедры Ливанские. Итак, смотрите, по истине ли и по правде ли вы поступили, поставив Авимелеха царем?» (Суд. 9:7–16).

Печальная гибель Авимелеха от руки женщины, сбросившей ему на голову мельничный жернов, назидательно свидетельствовала о печальной участи «самодержца».

В Первой книге Царств подробно рассказано, как была установлена царская власть. Конечно, Богом, но при каких обстоятельствах и с какими словами! Поистине, это своего рода манифест, обращенный то ли в прошлое, то ли в будущее. Итак, евреи решают поставить над собой вместо судей – царя. Они обратились к пророку и, по совместительству, последнему судье Самуилу с такой просьбой: «Поставь нам царя, чтобы он судил нас, как у прочих народов» (1 Цар. 8:5). Что можно фигурально перевести как «Хотим жить, как все остальные». Желание царской власти – и это ключевой момент! – означает отказ от теократии. Отныне царь-Бог не нужен евреям, им нужен царь-человек. И сказал Бог Самуилу: «Не тебя они отвергли, но отвергли Меня, чтоб Я не царствовал над ними (!!! – Е. С.); как они поступали с того дня, в который Я вывел их из Египта, и до сего дня, оставляли Меня и служили иным богам, так поступают они и с тобою; итак, послушай голоса их; только представь им и объяви им права царя, который будет царствовать над ними» (1 Цар. 8:7–9). И вот, послушный воле Бога, Самуил излагает права царя и предупреждает: «Вот какие будут права царя, который будет царствовать над вами: сыновей ваших он возьмет, и приставит к колесницам своим, и сделает всадниками своими, и будут они бегать пред колесницами его; и поставит их у себя тысяченачальниками и пятидесятниками, и чтобы они возделывали поля его, и жали хлеб его, и делали ему воинское оружие и колесничный прибор его; и дочерей ваших возьмет, чтоб они составляли масти, варили кушанье и пекли хлебы; и поля ваши и виноградные и масличные сады ваши лучшие возьмет, и отдаст слугам своим; и от посевов ваших и из виноградных садов ваших возьмет десятую часть и отдаст евнухам своим и слугам своим; и рабов ваших и рабынь ваших, и юношей ваших лучших, и ослов ваших возьмет и употребит на свои дела; от мелкого скота вашего возьмет десятую часть, и сами вы будете ему рабами; и восстенаете тогда от царя вашего, которого вы избрали себе; и не будет Господь отвечать вам тогда» (1 Цар. 8:11–17). Но народ уперся, и был выбран царь Саул, который хотя и был хорошим полководцем, но в конце жизни отпал от Бога и погиб вместе с сыновьями.

Галерея последующих царей иудейских и израильских (представленная жрецами и книжниками, напомним читателю) дает лишь подтверждение основной мысли о том, что иудеи променяли благотворную божию власть на человеческое самоуправство. Даже ближайшие преемники Саула – его зять Давид и сын последнего Соломон – хоть и были величайшими царями, полководцами и политиками, откровенно заклеймены в Писании как убийцы (особенно первый, так что ему Бог даже запретил Себе храм строить из-за большого количества крови на руках) и прелюбодеи (особенно второй, чьи бесчисленные жены и наложницы склонили его к идолопоклонству). Об остальных и говорить нечего. Многовековое противостояние иудейских и израильских царей с пророками и священством отчасти уподобляло попытки реставрации еврейской теократии прочим подобным процессам, протекавшим в Египте, государствах Междуречья и т. п., где жрецы пытались именем богов ограничивать или узурпировать власть светских владык. Последнее явление также известно в истории как классическая теократия. Только в этих случаях она существует как юридическая, то есть когда власть реально находится в руках или под влиянием религиозных групп или деятелей, а в ветхозаветном случае речь идет именно о правлении Бога посредством указаний, откровений и т. п., которые, правда, получают все те же религиозные группы (можно вспомнить целые школы пророков, так называемых сынов пророческих) или деятели. То есть, говоря совсем упрощенно, разницы, по сути, никакой, только в случае с иудеями у них есть четкое обоснование в Писании. Не исключаем, что таковое право было обосновано и иероглифами у египтян, и клинописью у вавилонян, однако «действующим» правом, пережившим тысячелетия, осталось именно иудейское Писание, «наследственно перешедшее» христианам и в итоге давшее идею теократии Савонароле. Римское папство тоже можно в какой-то степени рассматривать как юридическую теократию, но именно поэтому она была «ниже» истинной, древнеиудейской, ибо папа, «наместник Божий на земле», фактически узурпировал власть и прерогативы Бога, и это было настолько очевидно, что не могло не привести к столкновению Александра Борджиа с Джироламо Савонаролой с заранее предсказуемым итогом.

Таковы в общих чертах теория и практика установленного Савонаролой во Флоренции правления – то ли народного, то ли божьего. События 1494–1495 годов – это апогей его деятельности, его звездный час. И вместе с тем – начало конца, который он столь ясно начал предчувствовать; впрочем, дуэль с Римом, начавшуюся в это время, мы пока вынесем за рамки нашего повествования, поскольку надо еще вернуться в Рождественский пост 1494 года для анализа проповедей на книгу пророка Аггея. Пока же отметим, что это же время было для Савонаролы временем тяжелых потерь: в сентябре ушел из жизни Полициано, в ноябре – талантливый Пико, проживший всего 32 года (перед смертью Джироламо успел постричь его в монахи-доминиканцы; А. Топорова предполагает, что он мог быть отравлен). Правда, Тито Ченти утверждает, что и мать Савонаролы скончалась 16 ноября 1494 года. Поначалу мы рассматривали три версии. Либо он ошибается, либо вновь имеет место «жонглирование» летоисчислением, которое постоянно заставляет «люфтовать» один год при определении дат событий в жизни Савонаролы, либо имеет место ошибка издателей того письма, о котором сейчас пойдет речь (а пример подобного рода еще встретится нам при рассказе о чуме 1497 года). В общем, в итоге оказался не прав итальянский святой отец: против утверждения Ченти выступает письмо фра Джироламо матери, датируемое следующим, 1495 годом и связанное со смертью дяди Борсо – брата Лены. Лишним доказательством могло бы выступить предисловие В. Гайдука к книге Ченти, где по книге П. Виллари цитируется фрагмент письма Савонаролы матери, датируемого 1496 годом: «О, если бы матери могли без слез смотреть на мучения детей! Милая мама, я говорю это не для того, чтобы огорчить вас, но для того, чтобы, если мне придется умереть, вы были готовы к этому»[180]. Однако очевидно, что это фрагмент не более позднего, а того же самого письма 1495 года, которое мы и приводим ниже целиком:

«Достопочтеннейшая и возлюбленнейшая мать, пусть пребудут с тобой Божьи мир и утешение. Узнав от одного из твоих людей о смерти моего дяди Борсо, твоего брата, я начал искренне обдумывать, каково же действие Божьего провидения на нашу семью. Ибо чем больше я Ему молился и молюсь, тем больнее оно ударяет по мне. Разумеется, я воздаю множество благодарений премудрейшему и милостивейшему Божеству, Создателю и Искупителю наших душ, насколько более Он делает для нас, нежели мы просим или даже думаем. Я верю, что мои молитвы были услышаны превыше всех моих ожиданий, ибо я молился о спасении твоей души. Я вижу, как оно приближается к тебе, и ты знаешь, как его достичь; ибо чем более душа прилежит к земным вещам, тем сильнее отдаляется Бог от ее последней участи. Отсюда видно, насколько слепы и недостаточны надежды людей возвысить свой разум к вещам небесным. Наш Создатель нередко бьет – для того чтобы пробудить, чтобы мы восстали от того тяжкого сна, в который мы долгое время были погружены, уделяя более настоящей, нежели будущей жизни. Вот, мать моя, голоса с небес, которые словно стрелы пронзают сердце, силой удаляя наши привязанности к земным и преходящим вещам, и приглашают нас к любви Иисуса Христа. Поверьте мне, моя дражайшая мать, сестры и братья, что милостивый Иисус, наш милосерднейший Господь, подходит близко к нам, говоря: “Войдите в царствие Мое, и оставьте этот мир, полный беззакония”. И почему вы спите, когда Он, беспокоясь о нашем спасении, бьет вас, чтобы разбудить? Откройте же ваши глаза и не будьте неблагодарны, но поймите, что с самого начала мира любой слуга Божий не пребыл без искушения, преследования и бедствий, и так и будет до самого конца. Бог карает своих детей, чтобы они не возлагали свои надежды на земное. Он лишает их любой поддержки, любого корня, любого пристанища, чтобы, видя себя позабытыми миром и не имея иного прибежища, они бросились бы в Его объятия.

О благость Божия, Его беспредельная милость, Его бесценная любовь! Как Он пребывает рядом с нами, словно имея в нас великую нужду! Молю тебя, скажи, какой богач, какой человек, прославляющий себя в этом мире, которому само это своенравное время улыбается, в это время возвышения и очищения, в этот самый день, делает хорошего? Какой человек приближается к Богу всем сердцем своим? Разве ты не знаешь, что Бог не может лгать? Он сказал, что не просто трудно, а невозможно, чтобы богатый человек мог спастись, и Он сам благословил нищих духом. Разве ты не знаешь, каков ход вещей в этом мире? Если ты возлагаешь свои надежды на него, узришь еще, я говорю, как он с тобой обойдется! А вас, Беатриче и Клара, сестер и духовных дочерей моих, умоляю всецело предаться молитве, отложив все тщетное, и не в делах только, но и в привязанностях, и посвятить себя одиночеству и чтению; молитесь и не заботьтесь об обществе, чтобы поглядеть там [на кого] или самим покрасоваться. Размышляйте о жизни Иисуса Христа, [как она шла] шаг за шагом; не общайтесь с мужчинами, но пусть сердце ваше всегда будет сосредоточено на Иисусе Христе, и Он даст вам более великое утешение, чем вы думаете. Если вы приблизитесь к Нему с чистой совестью, то испытаете небесные радости, и будете ценить этот мир как полное ничто, и считать всех тщеславных женщин несчастными. О, сколь велики утешения, происходящие от молитв тех, у кого совесть чиста, и превыше того, девственных супруг Христа, которых Он так нежно любит! Будьте же едины с вашей матерью в любви Христовой и служите Ему в любви и в простоте, не сомневаясь в том, что око Его будет пребывать на вас, и Он не сделает для вас меньше, чем для иных; если вы здраво рассудите в свое время (очевидно, уйти в монахини. – Е. С.), это будет благом для вас. Как глаголет Святой Дух через святого Павла, что тот, кто вступает в брак, не согрешает, но того ждут бедствия; пример этого перед вами, ваша мать; но кто не вступает в брак, поступает лучше, так что девственница, становящаяся служанкой Иисуса, будучи здрава умом и телом, более счастлива[181].

Смотрите же, чтобы жить вам жизнью святой и преданной, и если вы почувствуете сладость Иисуса[182], то отнесетесь с презрением ко всем земным удовольствиям. Я не могу столь полно все вам написать, как хотел, ибо есть более насущные вещи, о которых мне надо писать, так что пока ваши дела могут быть отложены, но я обязательно позабочусь написать вам насчет них.

А теперь, мать, я возвращаюсь к тебе, умоляя о том, чтобы тебе забыть мир; об этом я хотел сказать в предыдущем письме, когда писал тебе насчет твоих мыслей о том, что я мертв; ибо таково было мое желание, чтобы все вы были объяты любовью Иисуса и чтобы ты более не думала о том, как подать помощь своим детям. Хотел бы я, чтобы у тебя была такая вера, что ты могла бы увидеть их мученический конец, не пролив ни единой слезы, как та еврейская женщина, которая смотрела, как распинают и казнят ее семерых детей, и утешала их в момент смерти[183], и как сделала св. Фелицита во времена новозаветные. Желая этого, я не забываю о твоем спокойствии, ибо это хоть и противно милосердию, зато позволит уменьшить силу твоих чувств, так что если выйдет так, что я должен буду умереть, ты не должна принимать это близко к сердцу, так, если случится мне пасть, ты не пала бы тоже. Кто возлагает надежды на Бога, не будет [Им] забыт; не ищи, следовательно, вещей этого мира, но жизни вечной, но достичь этого можно только многими скорбями. Да не положим наших оснований здесь, внизу, и этому нас учит отшествие (то есть смерть. – Е. С.) наших людей. Что стоило собирать богатства? Они обряжались в такое великолепие, чтобы быть славой и восхищением живущих, тогда как эти удовольствия столь мимолетны? В прошлую среду красивый юноша, полный свежести и жизненной силы, к изумлению всех упал мертвым в Дуомо. Вчера юная певица, сладость чьего голоса восхищала всю Флоренцию, превосходившая всех прочих певиц, упала мертвой во время представления, страдая в страшных муках в воздаяние за свой грех. Она не пришла бы к такому концу, если бы последовала пути, который я ей некогда указал. И к чему были те великие удовольствия? Что сталось с теми мелодичными звуками? Где сейчас те изысканные куски мяса? Разве ты не видишь, что все исчезает, словно ветер? Ответим же Богу, Который зовет нас, и отдадим Ему все наше сердце. Давайте искать Его, давайте любить Его, давайте следовать за Ним, и нам будет хватать всего, необходимого для нас в этой жизни; давайте делать все, что мы со своей стороны можем сделать, и будем уверены в том, что Он не забудет нас, ибо Он сказал: “Я не оставлю тебя, я не забуду тебя”. Если ты мне скажешь, что в бедности – позор, я отвечаю, что никто не может стыдиться быть таким, какими были Христос и Дева Мария. Где вера наша, если мы сомневаемся в той славе, которая, как сказал Бог, будет великой, несказанной, вечной, и что муки ада будут ужасны? И поскольку мы должны будем отправиться в одно из этих мест, что же нам делать? Как избежать ада и попасть в рай? Здесь мы пребываем лишь краткое время, но грядущая жизнь – бесконечна. К чему же мы тщетно трудимся, что за радость на час, если за ней последует вечная мука? Гораздо лучше перенести несчастья, которые скоро минут, и [праздновать] бесконечный триумф. Приведи на ум древних мучеников. Где сейчас их чувства, их муки, их суровые беды, более великие, чем кто-либо из вас когда-нибудь испытывал? Все минуло, и они [пребывают] во славе, которой будут наслаждаться вовеки; а тираны, которые преследовали их, осуждены на вечное наказание, от которого у них нет надежды когда-либо освободиться. Моя дорогая мать, если мы поразмыслим в самой глубине наших душ, непрестанно и усердно, и с жаром поверим, что мы лишь странники на этой земле, и на нашем пути из ада в рай мы не должны придавать высокую цену вещам этого мира – богатствам и удовольствиям, то будем и меньше думать о бедах. Но нынешние люди ослеплены, и не думают о тех (то есть небесных. – Е. С.) вещах, и стремятся строить там, где им не придется жить. О глупые, слепые и несчастные смертные, имеющие такие обещания от Бога за исполнение Его заповедей и такие кары за пренебрежение ими! Вы же по опыту знаете, что недолго пребудете обитателями этой земли, а все же не думаете ни о чем, что за ее пределами! О не поддающаяся убеждению слепота! Думать только о настоящих вещах, изничтожая всю веру, всю любовь и заглушая всяческую добродетель. Живая вера не имеет иного горя, нежели грех; не плачет, пока не обидит Бога; крепкая вера не боится несчастий и побеждает саму смерть. Такова была добродетель, которая поддерживала древних мучеников в их жестоких мучениях. Но теперь, поскольку нет у нас веры, мы алчем лишь вещей этого мира и не берем в расчет жизнь будущую; мы печалимся только об утрате мирских благ, родных и друзей, и когда, по грехам нашим, мы лишаемся благоволения Бога. Все советуют праведную жизнь, все с похвалой говорят о добродетели, однако лишь некоторые следуют ей. Что же ныне сказать? Давно уже отверз я тебе свои уста на этот счет и теперь уж выговорился весь до самых кишок, говоря, как коадъютор, за любовь Иисуса Христа. Всецело предайся Ему, беги к Нему со всеми своими бедами, будь всегда благодарна Ему, так чтобы Он соизволил призвать тебя к Себе. А вещи мира сего рассматривай не иначе как полное ничто и думай только о том, чтобы сохранить свою совесть чистой. Готовься к смерти и, если с тобой случится что-то неприятное, перенеси это с терпением, так, чтобы совесть твоя была свободна от обиды. Если ты сбережешь ее незапятнанной, будь уверена, что несчастья почти или совсем не повредят тебе. Не волнуйся о дочерях; смотри, чтобы они были добрыми, но не только добру мир аплодирует, но и тому, что приятно Богу – то есть чтобы они были преданны, предавались молитве, посту, священным рассуждениям, как супруги Христа; и ты можешь быть уверена, что Бог приглядит за ними и приведет их к тому, что за пределами того, о чем они могли бы просить Его. И хотя они не в монастыре, они так же легко могут служить Богу в миру и быть супругами Христа. То, что ты часто пишешь мне, нисколько не будет являться для меня беспокойством, хотя я не всегда смогу ответить тебе столь большим письмом, как это, к которому я возвращался пять раз, прежде чем смог закончить его – так много было вещей, которые мне необходимо было сказать. Во имя Бога, пиши мне часто, и я обязательно отвечу тебе, коротко или длинно. Что же до моего дяди, не скажу ничего более, кроме того, что буду творить за его душу заупокойные службы. Укрепляй моих братьев в стремлении вести добродетельную жизнь и твердо держаться этого пути, а тетке Маргерите передай от меня, что я скорблю из-за ее страданий и что, если она всецело подчинится Богу и проведет свою жизнь в Его любви, она обрящет утешение, в противном случае этот мир доставит ей лишь скорби.

Да пребывают среди вас мир и любовь.

Из Флоренции, пятого дня ноября, 1495 г.»[184].

А вот солдату Оньибене Савонароле, судя по письму Джироламо их брату Альберто, во Французскую кампанию могло крепко достаться. Во всяком случае, дела его обстояли весьма плохо, как свидетельствует следующее письмо:

«Благодать Господа Иисуса да пребывает с тобой. Прослышав, брат мой, о великой бедности Оньибене, обремененного детьми, подумал я, из любви Божией и любви братской, что ты должен позаботиться о его жене и детях и помочь им по-братски, ибо, если не сделаешь так, Бог будет судить тебя как поступившего неправо, и, [некогда] дав тебе милостей более, нежели брату твоему, Он заберет их у тебя. На меня не смотри – ибо я мертв для мира и не могу оказать помощи никому из вас, разве что в делах духовных, моля Бога, чтобы Он просветил тебя Своею благодатью, дабы ты узнал, что эта жизнь – ничто, и жаждать ты должен другой, вечной. Таково мое состояние, что во всех прочих отношениях ты должен рассматривать меня словно мертвого. Почему так – слишком долго писать. Молю вас помогать друг другу в объединяющей любви, и чтобы ты время от времени посылал бы Оньибене деньги или несколько мер зерна. Если проявишь милосердие, как тебе и дόлжно, это будет прекрасно. Апостол говорит: “Если же кто о своих и особенно о домашних не печется, тот отрекся от веры и хуже неверного”[185]. Молю тебя чашами милости Божией, чтобы ты помог им этой зимой. Одновременно я пишу твоему учителю Дзоане, чтобы ты мог помочь и ему и чтобы ты постарался вести добродетельную жизнь, ибо мир сей усыхает. Если ты будешь щедрым, особенно к тем, кто в твоем доме, в необходимых вещах, то и Бог будет к тебе щедр. Вверяю наших сестер твоему попечению. Пусть любовь Иисуса Христа пребывает с духом твоим. Аминь.

[Писано] во Флоренции, 28 дня октября, 1495 г.

Твой брат, фра Джироламо»[186].

Савонарола довольно часто утверждал, что он – не пророк, а просто возвещает слово Божие, фактически признаваясь в том, что отрицал. «Я не пророк и не сын пророческий (читатель помнит из предыдущей главы, что это понятие означает ученика, последователя той или иной пророческой школы. – Е. С.), я не желаю этого страшного имени, но я уверен, что предсказываемое мною исполнится, ибо слова мои основываются на христианском учении, на духе евангельской любви. И в самом деле, ваши грехи, грехи всей Италии – вот что насильно заставляет меня быть пророком, что должно было бы и каждого из вас сделать им. Небо и земля пророчествуют против вас, а вы этого не видите и не слышите. Вы слепы умом, вы закрываете уши ваши от гласа Божия, который зовет вас»[187]. Он, как говорится, глаголом жег сердца людей, и сам сгорал при этом. «Я не хотел более говорить от Твоего, о Господи, имени, но Ты сильнее меня и победил меня. Твои слова сделались во мне как бы огнем, который жжет мозг костей моих»[188]. Французское нашествие, «революция», свергшая Медичи, бурлящее в общественном неустройстве население Флоренции и, возможно, прогрессирующая болезнь, сказывающаяся во все большем количестве видений, – все это к середине 1490-х годов привело фра Джироламо к увлечению ветхозаветными пророками, в первую очередь Аггеем, а также Иезекиилем, Амосом, Захарией и Михеем. Сейчас нас интересует конкретно Аггей, однако прежде, видимо, стоит сказать несколько слов о пророках и их служении вообще, поскольку не для каждого читателя эта тема может быть известной настолько, насколько это требуется для понимания личности и служения Савонаролы. Дело в том, что библейское понимание термина «пророк» в значительной степени отличается от общепринятого ныне, сведенному к вульгарному предсказанию будущего. Да, библейский пророк нередко возвещает «волю Божию» или «гнев Божий», но при этом он – важная политическая фигура, выражающая интересы определенных кругов общества, далеко не всегда настроенных конструктивно и сугубо патриотично (достаточно вспомнить откровенную агитацию Иеремии за сдачу Иерусалима войскам Навуходоносора). Существовали целые так называемые пророческие школы, представители которых нередко конкурировали между собой перед царским престолом, обвиняя соперников в том, что они – лжепророки. При этом неоценим вклад древних пророков в создание твердого иудейского монотеизма, в создание образа Бога не как восточного царя-деспота, а как нравственного и праведного сверхсущества, вместе с тем лично связанного с каждым человеком, требующего не кровавых и бесполезных жертв, а чистоты сердца и помыслов. Пророческое служение было делом далеко не безопасным и отнюдь не добровольным: Писание изобилует трагическими сетованиями пророков на то, что Господь призвал их к этого рода служению (самый известный – вопль пророка Иеремии «Проклят день, в который я родился! День, в который родила меня мать моя, да не будет благословен! Проклят человек, который принес весть отцу моему и сказал: “у тебя родился сын”, и тем очень обрадовал его. И да будет с тем человеком, что с городами, которые разрушил Господь и не пожалел; да слышит он утром вопль и в полдень рыдание за то, что он не убил меня в самой утробе – так, чтобы мать моя была мне гробом и чрево ее оставалось вечно беременным. Для чего вышел я из утробы, чтобы видеть труды и скорби и чтобы дни мои исчезали в бесславии?» (Иер. 20:14–18)). Пророк Иона вообще бежал от своей миссии, в результате чего и попал внутрь знаменитого кита. Многие из пророков, с земной точки зрения, вели очень несчастную жизнь, как, например, преследуемый царицей Иезавелью Илия, и кончили плохо: Исайя перепилен заживо, зажатый меж досками; Иеремия побит камнями сородичами в Египте; Иезекииль растерзан конями недалеко от Вавилона; Амоса убили ударом палки по голове. Поэтому повторим: неслучайно обращение Савонаролы к пророкам совпадает у него с неоднократными упоминаниями о своей скорой насильственной смерти. Так и получилось. Как говорится, пророком быть нетрудно, предсказывай все самое плохое и никогда не ошибешься. Еще момент, сближающий фра Джироламо с ветхозаветными пророками, – их дистанцирование от официального культа и его служителей, а то и открытый конфликт, неприятие, достигшие своего апогея в проповеди Малахии – «печати пророков»: «Итак, для вас, священники, эта заповедь: если вы не послушаетесь и если не примете к сердцу, чтобы воздавать славу имени Моему, говорит Господь Саваоф, то Я пошлю на вас проклятие и прокляну ваши благословения, и уже проклинаю, потому что вы не хотите приложить к тому сердца. Вот, Я отниму у вас плечо[189], и помет раскидаю на лица ваши, помет праздничных жертв ваших, и выбросят вас вместе с ним» (Мал. 2:1–3). Так вот и хочется спросить читателя, ясно ли теперь, отчего нынешнее священническое сословие в массе своей не переносит Ветхий Завет и вещает, что читать его не нужно?..

Почему объектом интереса фра Джироламо стал в первую очередь именно Аггей, объяснить нетрудно, и вскользь об этом уже было упомянуто ранее. Король Карл, в представлении (или изображении) Савонаролы, вооруженной рукой нес итальянцам свободу от тиранов. Так же и древний персидский царь Кир, сокрушив Вавилон, отпустил на родину 70 лет томившихся в вавилонском плену евреев, уведенных туда в несколько присестов Навуходоносором, положившим конец древней иудейской государственности. Недаром монах возвещал о короле как о «новом Кире». И вот как раз в период этого освобождения евреев и вел свою проповедь пророк Аггей, происходивший из священнического рода и вместе со своими единоплеменниками вышедший из плена. Проповедовал недолго, всего менее трех месяцев на втором году правления Дария I (конец лета – начало осени 520 года до н. э.). Книга его занимает всего две главы в современном издании, включая четыре его речи. Главный предмет его проповеди – увещевание к воссозданию уничтоженного при взятии Иерусалима храма, обещание мира души всем строящим его и вместе с тем обличение тех, кто на протяжении пятнадцати лет чинит препятствия к строительству, в том числе местных сатрапов. В общем, аллюзии Джироламо довольно прозрачны, тем более что свою миссию он фактически приравнял к миссии Аггея – воссоздать разрушенное общество на иных, не монархических началах (недаром кульминацией цикла станет цитированное ранее положение о том, что теперь Флоренцией будет править Иисус Христос).

Книга проповедей Савонаролы намного больше амосовского оригинала, включает 23 проповеди. Характерно, что, собственно, к толкованию Аггея он обращается далеко не сразу, только с 14-й проповеди, словно боится не успеть обличить флорентийцев и поговорить об общественном устройстве. Тема же Рождества Христова, к которому, по идее, должен быть направлен весь цикл рождественских проповедей, появляется вообще почти под самый конец, с 21-й проповеди. Повторяться и намеренно искать в тексте проповедей Савонаролы проанализированные в трактатах об управлении Флоренцией государствообразующие идеи мы не будем, просто посмотрим, что там интересного сказано и как именно, какие влияния испытывал наш проповедник.

Проповедь 1-я начинается с горестного рассуждения о человеческой природе, более клонящейся к аду, нежели к раю, причем мысль о влечении туда именно материи – вполне неоплатоническая: «Поскольку, возлюбленные мои в Иисусе Христе, Бог поместил человека в этом мире между двумя противоположными полюсами, а именно между Раем и Адом, в Раю же заключено всяческое благо, а в Аду – всяческое зло, то человеку подобало бы, устремив ввысь взор разума, с величайшим тщанием всегда устремляться с добрыми делами к Раю, где он надеется обрести благо, а не направляться со злыми делами в Ад, который должен устрашать его своим злом. Середина всегда причастна природе крайностей, и вот мы видим, что многие – кто в большей, кто в меньшей степени – приближаются к одному из этих полюсов, то есть к Раю или Аду, своими добрыми или порочными делами. Но, увы, мы видим, что большинство людей охотнее склоняется к Аду, чем устремляется к Раю; сколь достоин скорби несмысленный человек, помещенный между добром и злом и наделенный свободной волей, чтобы выбрать то, что он хочет, и стремящийся при этом к своей гибели, а не к вечному блаженству, обманывая себя ради суеты мира сего. Поскольку человек находится ближе к центру земли, где располагается Ад, чем к Небу, где пребывают блаженные, он бездумно дает привлечь себя первому, как будто желая быть причастным к более близкому полюсу, то есть Аду, а не более далекому Небу. О, насколько больше осужденных, чем спасенных (много званых, мало избранных, как говорит Господь наш в святом Евангелии)! Вот что заметьте: чем создание проще и менее материально, тем более оно устремляется ввысь к Небу и к духовным вещам, а чем больше в нем материи, тем более влечется оно к центру»[190].

Именно в учении неоплатоников, к которым были близки многие ранние отцы Церкви (например, Великие Каппадокийцы, Блаженный Августин), материя объявлялась злом, пятнающим исходящую от Бога духовную составляющую человека, и задача души заключалась в том, чтобы путем избавления от материи (для простого человека – через смерть, для философа – путем периодического погружения в экстаз) вырваться из тьмы этого мира и воссоединиться с Богом в Его свете, поэтому к этому же учению восходят хвалы, произносимые нашим проповедником Божественному свету.

Рассуждая о покаянии, которого Бог желает от флорентийцев и на которое, по благости Своей, еще дает им время, Савонарола выделяет четыре признака кающихся людей: радость и ликование души; просвещение и постижение тщеты этого мира; восхваление Бога; общение с добрыми людьми.

Интересна следующая фраза, касающаяся Медичи и обращенная к Флоренции: «Разве ты не помнишь, что я возвещал тебе, что Господь хочет обновить Свою Церковь и христианский народ – мечом, и сделает это скоро; что Богу неугодно это правительство?»[191] Фра Джироламо утверждает: «Вы должны знать, что я обращаюсь к вам как отец к своим детям ради вашего блага; что Господь дал меня вам в этих скорбных обстоятельствах в качестве отца, который указал бы вам путь исправления ваших ошибок, дабы вы заслужили прощение у Бога… Господь… дал вам меня в отцы и в матери»[192].

Там же проскальзывает идея, позже материализованная в так называемых прилюдных «сожжениях суеты», за которые все и всегда будут упрекать Савонаролу, поскольку вместе с украшениями, игральными картами и тому подобным в огонь попадут книги и произведения искусства, несущие «соблазн»: «Ваши дома изобилуют суетными вещами, скульптурой, позорными предметами, преступными книгами, Моргантом[193] и прочими стихами против веры, принесите их мне, мы их сожжем как жертвоприношение Богу. И вы, матери, снабжающие своих дочерей суетными, излишними предметами и украшениями для волос, принесите их все нам для сожжения, дабы в день гнева Господня их не оказалось в ваших домах; я приказываю вам это как отец»[194].

Обычные для фра Джироламо инвективы против плохих прелатов и монахов мы в дальнейшем особо и упоминать не будем; интересно его учение о том, что причащение Святых Тайн часто, но «без души» – вредоносно; впрочем, читатель уже знаком с ним по письму Савонаролы некоей даме из Болоньи, которое мы привели ранее.

В начале 2-й проповеди Савонарола, продолжая рассуждения о необходимости помощи Божественного света, горестно отмечает: «Плоть борется против разума, и мало кто одерживает победу в этой борьбе»[195]. Он справедливо ополчается против обычая хоронить представителей власти и богачей в храмах: «Увы, сколько повелителей и сильных мира сего находится в Аду, хоть и оставили они здесь прекрасные, роскошно украшенные могилы. Сии богатые возлюбили богатство в жизни и в смерти: в жизни они обладали им; умерев, были погребены в богатых могилах; они хотели гнить не иначе как в церквях, в богатых и почитаемых местах. Тебя же, христианин, пусть погребут в землю, ибо прах ты и в прах возвратишься. В церквях же подобало бы хоронить людей святых. Еще хуже, когда сильные мира сего велят хоронить себя под алтарями, на которых ежедневно совершается святое таинство»[196]. Далее фра Джироламо весьма аллегорически пишет о необходимом для верующего подражании Христу: «Твое расположение должно быть таким: если ты хочешь быть христианином, ты должен сообразоваться Христу. Он жил бедно, и ты не стремись к богатству: Помысли, – говорит Христос, – о Моем страдании и бедствии, о полыни и желчи, в этом крест Христов. Напиши на подножии Креста “бедность”, на правой перекладине – “поношения”, на левой – “бичевание”, а на вершине – “смерть”: в этих четырех вещах, а именно в бедности, поношениях, бичевании и смерти и заключены страдания Христа. И если ты хочешь быть христианином, ты должен подражать Христу в этих четырех вещах»[197].

В 3-й проповеди нам видится отсылка к платоновскому учению о двух Афродитах – Земной и Небесной. В диалоге Платона «Пир» Сократ рассуждает об Афродите Небесной (Урании) и Афродите Вседоступной, опираясь на сведения Гесиода и Гомера и противопоставляя их: «Этих богинь, конечно же, две: старшая, что без матери, дочь Урана, которую мы и называем поэтому небесной, и младшая, дочь Дионы и Зевса, которую мы именуем пошлой»[198]. Со второй – все понятно; первая же преобразует любовь в сильное духовное стремление к творчеству, любовь к идеальному и прекрасному, причем это возвышение происходит постепенно: от созерцания прекрасных тел переходим к созерцанию красоты учения о прекрасном и, наконец, к самому прекрасному, чистому, без примеси плоти, божественному, и душа всеми силами стремится в тот мир, откуда она произошла. Вот и у Савонаролы: «Существует красота телесная и красота духовная. Естественные философы говорят, что принято начинать с более известных вещей, а поскольку телесная красота более известна и более очевидна, начнем с нее»[199]. И далее, когда фра Джироламо противопоставляет красоту честной верующей женщины красоте распутницы, все это заставляет вспомнить аллегорию о выборе Геркулеса, когда ему явились эти две Афродиты. Первая, нагая, «Всенародная», предложила ему путь удовольствия; вторая, «Небесная», – тяжелый жизненный путь, преисполненный трудами на благо людей, который он и выбрал. Характерно, что эту же легенду вспоминал и Фичино в той хвале Лоренцо Медичи, которую мы привели ранее. Монах пишет: «Возьми двух одинаково красивых женщин; пусть одна будет доброй, благонравной и чистой, а другая распутницей; ты увидишь, что в доброй женщине сияет почти ангельская красота, а другая, хоть и красива, но не идет ни в какое сравнение с доброй и благонравной женщиной; следовательно, красота в значительной степени происходит от душевной благости»[200].

После «дежурных» обличений духовенства, ростовщиков и содомитов, проповедник вновь призывает: «У вас в домах больше книг, чем должно быть, потому что в них написано много бесчестного. Сожги такие книги, они не подобают христианину. Если ты желаешь быть христианином, тебе надо иметь помазание Святого Духа, а не помазание языческих и бесчестных вещей»[201]. Конечно, книги книгам рознь, и некоторые (даже из современных нам) вполне заслуживают этой участи, однако постоянные нападки на древних философов и писателей заставляют подозревать, что Савонарола спалил бы не только Петрония с Апулеем, но и Цицерона с Вергилием, поскольку чуть далее продолжает: «Философы изучают явления с помощью Света естественного разума; подлинный христианин должен быть исполненным сверхъестественного света и благодати Божией. Существуют и другие хорошие и полезные книги, ибо они нравственны, я не осуждаю излагаемое в них учение. Ты скажешь: Сенека, Аристотель, Филон; да, это хорошие книги, но они не приносят пользу христианской вере, питающейся сверхъестественным светом. Говорю тебе, есть много книг на свете, исчезновение которых принесло бы пользу христианской религии, хоть они и кажутся полезными для других целей. Когда не было такого количества книг, философских рассуждений, диспутов, вера умножалась более, чем ныне»[202]. И здесь он, конечно, проигрывает по сравнению с такими светочами древнего богословия, как святой Василий Великий или святой Иероним Стридонский. Первый писал о пользе языческих книг для юношества: «Не убегайте от людей, которые рассуждают право!.. Займем лучше у них те места, где они восхваляли добродетель и порицали порок. Ибо как для других наслаждение цветами ограничивается благовонием и пестротою красок, а пчелы сбирают с них и мед, так и здесь, кто гоняется не за одною сладостию и приятностию сочинений, тот может из них запастись некоторою пользою для души. Поэтому, во всем уподобляясь пчелам, должны вы изучать сии сочинения. Ибо и пчелы не на все цветы равно садятся, и с тех, на какие сядут, не все стараются унести, но, взяв, что пригодно на их дело, прочее оставляют нетронутым. И мы, если целомудренны, собрав из сих произведений, что нам свойственно и сродно истиною, остальное будем проходить мимо. И как, срывая цветы с розового куста, избегаем шипов, так и в сих сочинениях, воспользовавшись полезным, будем остерегаться вредного… Поэтому так будем принимать сочинения, в которых заключаются правила добродетели. Поелику же и доблестные деяния древних мужей или соблюлись до нас в непрерывной памяти людей, или сохранены в сочинениях стихотворцев и историков, то не лишим себя и отсюда происходящей пользы. Но не все по порядку надобно нам брать, а только полезное»[203]. Второй так писал римскому оратору Магну: «Что же удивительного, если и я за прелесть выражения и красоту членов хочу сделать светскую мудрость из рабыни и пленницы израильтянкою, отсекаю или отрезаю все мертвое у ней – идолопоклонство, сластолюбие, заблуждение, разврат – и, соединившись с ее чистейшим телом, рождаю от нее детей Господу Саваофу?»

Проповедь 4-я содержит чеканную, буквально афористическую мысль: «Знай, Бог никогда не оставляет человека, если человек не оставляет Бога»[204]. В этой проповеди наш герой увлекся толкованиями Писания, и если притча о самарянине «растолкована» еще в каких-то нормальных рамках, события жизни Илии-пророка рассмотрены и перетолкованы слишком уж произвольно, например: «Илия отправился в пустыню; это значит, что ты должен пребывать в одиночестве и избегать дурного мирского общения. Он шел целый день; это значит, что наша жизнь как день, и ты должен обдумать и просмотреть всю свою жизнь, какой она была, раскаяться в совершенных ошибках, как следует исповедаться, сидеть под можжевеловым кустом, как Илия, сидеть и смиряться, простершись на земле. Можжевельник, запах которого, как говорят, отгоняет змей, это распятый Христос, рядом с Ним подобает тебе быть, смиряться, просить прощения за все твои несовершенства, а также помощи в испытаниях, и Он отгонит от тебя змей, то есть грехи, и ты почувствуешь утешение от благоухания добрых дел, совершенных Распятым из любви к тебе. Поступай, как Илия: проси смерти, возьми душу мою, то есть проси духовной смерти, чтобы стать как бы мертвым для мира, а жить только для Христа, ведь и Он родился, жил и умер для тебя… Как Илия находился под можжевельником, так ты будешь стоять у подножия Креста и созерцать его. К Илии спустился ангел и принес ему хлеб, испеченный в золе; ангел – это твое благое расположение смиренно и благоговейно принять таинство (Причастия. – Е. С.); ангел не один раз, а дважды побуждал Илию съесть испеченный в золе хлеб. Это означает, что не один раз в году, а много должен ты причащаться, дабы пища сия дала тебе силы, как и ему, идти к горе Божией»[205]. Этот пример иллюстрирует то, на чем мы в данной работе еще не останавливались, – многообразие толкования Писания. В этом деле Савонарола был настолько искусен, что, как признавали его недруги и позднейшие ученые, без всякого труда при помощи Писания мог доказать все что угодно, вплоть до любой бредовой фантазии, да и он сам был почти такого же мнения, сказав в проповеди на пророков Амоса и Захарию: «Я говорю о Писании, что Бог создал его из событий, войн и имен, которые можно применить к любому времени и к любому месту, и в любое время из них можно извлечь смыслы как в отношении активной, так и в отношении созерцательной жизни, что мы говорили и о естественной природе. Поэтому святые учители Церкви один и тот же отрывок во времена мучеников излагали как относящийся к мученикам, а во времена еретиков – как относящийся к еретикам; а в наше время его можно применить к теплохладным. Это мы видим и в сегодняшнем Евангелии, в котором можно найти множество свидетельств, касающихся любого времени, как в буквальном, так и в духовном смыслах»[206]. Достаточно взглянуть на его наброски, касающиеся толкования Книги Бытия. Например, сотворение в 4-й день светил толкуется так: буквально – означает, собственно, светила; духовно – метафизику и этику, естественные и рациональные науки; аллегорически, применительно к Ветхому Завету, – Великого первосвященника (солнце), царя (луна), священников (звезды); аллегорически же, но уже применительно к Новому Завету, – папу римского (солнце), императора (луна), ученых (звезды); нравственно – закон милосердия и прочие установления; мистически – Христа (солнце), Пресвятую Деву (луна), блаженных (звезды). Сразу вспоминается суровый критик столь драгоценной для Савонаролы философии святого Фомы Иоанн Дунс Скотт, выступавший против сращения богословия с философией и заявивший, что «из лжи следует все, что угодно». Особенно приходилось богословам ухищряться, толкуя столь откровенные места Ветхого Завета, как «дочь Вавилона, опустошительница! блажен, кто воздаст тебе за то, что ты сделала нам! Блажен, кто возьмет и разобьет младенцев твоих о камень!» (Пс. 136:8–9), и выдавая несчастных вавилонских младенцев за грехи и страсти человеческие, или: «Этот стан твой похож на пальму, и груди твои – на виноградные кисти. Подумал я: влез бы я на пальму, ухватился бы за ветви ее; и груди твои были бы вместо кистей винограда» (Песн. 7:8–9), выдавая любовные утехи Соломона за высокие отношения Христа и Церкви. Что и вправду последняя может хвастаться, что «сосцы у меня, как башни; потому я буду в глазах его, как достигшая полноты» (Песн. 8:10)?.. Но довольно об этом.

Продолжая в 5-й проповеди сквозную для всех предыдущих мысль о потопе и спасительном ковчеге, место в котором есть для всех желающих – верблюду и ежу, богатому и бедному, – Савонарола обосновывает мысль о природном равенстве всех людей и превалировании общественного над личным: «Истинный христианин никогда не стремится к тому, что не соответствует его положению, но все предоставляет в руки Божии и никогда не оставляет своего положения и места. Не каждый человек пригоден ко всякому делу, и хотя все мы происходим от Адама, и по естественному закону, и по божественному все наделены равным благородством нашей природы, все равны по природе, тем не менее кто-то более способен к одному делу, а другой к другому… Всегда стремись к более низкому, а не к более высокому месту, дабы не пасть, ибо высокое положение опаснее. Предоставь Богу возвысить тебя; сам не возвышайся, ибо в этом гордыня; не люби высокое положение, ведь Бог посылает испытания, чтобы смирить гордых и возвеличить смиренных. Каждый оставайся на своем месте и стремись скорее к низкому, чем к высокому положению; более же всего ищи общественного блага, а не личного. Если же кто-то выступит против общественного блага, пусть все остальные поднимутся против него. Будете так поступать, ваш город станет святым местом»[207]. Но вместе с тем он считает социальное неравенство попущением от Бога: «Затем пришло человеческое право, и то, что было общим, разделилось на “мое” и “твое”; это случилось ради большего покоя людей и ради общего блага. Господь попустил, чтобы у одного было больше, а у другого меньше, дабы богатый помогал бедному, а бедный терпением завоевывал Рай. Итак, каждый должен быть доволен своим положением и не стремиться жить хищением, не отнимать у другого»[208]. Может, это просто здоровый прагматизм и осознание того, что частнособственнические инстинкты неискоренимы и, коль их нельзя искоренить, их надо хотя бы укротить, и призывы к милосердию и милостыне постоянны в проповедях нашего героя, в том числе принадлежащих этому циклу. Богатый должен делиться своим богатством, бедный не должен злобствовать на богача и свою участь. Но как это чуждо идеалистической традиции, начиная с Платона и кончая Кампанеллой! В своем третьем пророчестве Страшного Суда Томмазо Кампанелла просто провозвестил коммунизм: «Поистине, если бы запретить “твое” и “мое”, от почестей, удовольствий и выгоды мир отвернулся б [и стал], я полагаю, Раем»[209]. Это – прямая аллюзия к диалогу Платона «Государство», где конкретно указано теми же словами, что собственнические интересы ведут к порче нравов и междоусобиям: «И разве не оттого происходит это (нестроение и нарушение связи между гражданами. – Е. С.) в государстве, что невпопад раздаются возгласы: “Это – мое!” или “это – не мое!”?»[210] («Государство», книга 5). Употребление именно этих слов позволяет «заподозрить» Савонаролу в знакомстве с оригиналом.

Однако для народа Платон и иже с ним, по Савонароле, не нужен (сам он регулярно цитирует Платона, Аристотеля, Цицерона…). Опять повторяется погромная мысль, заодно распространяющаяся и на ведьм: «Оставь все прочие книги, особенно же плохие книги, которые у тебя есть, ибо Христос грядет, чтобы сжечь все дьявольские книги, так как грешники не разумеют и не хотят разуметь Священное Писание, а понимает его тот, кто сообразует свою жизнь с Христовой. Итак, избавься от этих дрянных книг, в которых тысячи неприличных и мерзких вещей; пусть все они сгорят, иначе Бог разгневается на вас. Уберите эту чуму, прогоните волшебниц; этим стоит заняться вашему архиепископу»[211]. Ничего не напоминает? Разумеется, классический трактат «Молот ведьм» Крамера и Шпренгера, вышедший из недр «родного» для фра Джироламо доминиканского ордена в 1486 году, то есть всего за восемь лет до появления изучаемых нами проповедей. Немного статистики об инквизиционной деятельности современных Савонароле пап: Сикст IV ввел инквизицию в Испании, и за первые девять месяцев в одной Севилье сожгли 289 человек (1481 год). Но это только «цветочки», а «ягодки» пошли при Иннокентии VIII, который 5 декабря 1484 года как раз с подачи авторов «Молота ведьм» издал буллу о ведьмах – «С величайшим рвением»[212]. Ведьм по всей Германской империи тысячами истребляли много лет с таким именно величайшим рвением, что, как доносили чиновники, «скоро некому будет рожать». Италию «охота на ведьм» тоже не миновала (например, в коммуне Триора), хотя происходила и в меньших масштабах.

В 6-й проповеди, посвященной затворению дверей в ковчег (несмотря на провозвещенный финал этой темы, проповедник и далее будет к ней обращаться), Савонарола по-своему излагает старую мысль о соработничестве человека и Бога в деле спасения: «Ты всегда должен помнить, что, пока ты находишься в этой жизни, Господь всегда протягивает тебе руку и помогает подняться, только ты сам должен, плача и сокрушаясь о грехах и твердо намереваясь не грешить более, стараться подняться, насколько можешь»[213].

В 7-й проповеди Савонарола слегка затрагивает тему любви, классифицируя ее на два вида – любовь-дружбу и любовь-вожделение, однако видит в них совсем не то, что мы сегодня. Первый вид – любовь безвозмездная, а второй чает себе какой-либо выгоды, пользы. Впрочем, более ранний проповедник, Бернардино да Сиена, рассуждая о дружбе в любви-вожделении, ставит все на свои места: «Говорю всем вам, мужчины, и всем вам, женщины, следуйте добродетели, дабы в любви были эти три вещи: польза, удовольствие и честность, и тогда между вами будет подлинная дружба. Когда у тебя будут эти вещи, ты услышишь, как Давид говорит о тебе: “Жена твоя, как плодовитая лоза, в доме твоем”. – Вот! Здесь присутствуют все эти три вещи. Первое – честность: жена твоя. Второе – наслаждение: как лоза. Какое наслаждение доставляет лоза перед входом! Третье – польза: плодовитая, то есть дающая виноград. Эти три вещи порождают и укрепляют дружбу между мужчиной и женщиной, соединенными в святом таинстве брака; тому есть двенадцать причин…»[214] Довольно современно звучит в устах фра Джироламо истина, ныне изрекаемая как «Зачем Богу деньги?» при запросах странствующих иеговистов или при виде ценников на свечном прилавке: «Богу не нужно наше имущество, Ему нужно сердце человека, чтобы он любил Бога больше всего другого: Сын мой! отдай сердце твое мне, – говорит Господь; дай Мне сердце твое, сын мой, ничего другого Я не желаю»[215]. Кроме того, в этой проповеди, сказанной в первое воскресенье Рождественского поста, Савонарола выдвинул целую программу насущного социального обеспечения бедных и нищих, о чем мы уже упоминали ранее: «Утешайте бедных. Их нужно обеспечить какой-нибудь едой. Подумайте о них в первую неделю… Говорю вам, позаботьтесь о провизии для бедных. Когда Моисей задумал построить ковчег для хранения скрижалей Завета, то все иудеи, мужчины и женщины, каждый сразу же принес свои драгоценности для этого дела. Так и вы должны поступать, помогая беднякам Христовым. То был ковчег и храм для божественных вещей; еще в большей степени являются им люди, как написано: Вы храм Божий. Хотите увидеть прекрасный храм и жилище Божие? Соберите всех бедных, удовлетворите их нужды, будьте милостивы к ним, как написано: Блаженны милостивые, ибо они помилованы будут. Настоятельно желаю, чтобы была приготовлена провизия для бедных. Так внушает мне Бог, к тому и вас призываю. В ближайшее воскресенье будет производиться сбор средств для городских бедных и для бедных, находящихся вне города. Утром отслужат торжественную мессу Божией Матери; пусть каждый пожертвует по своему состоянию и возможности, первыми же должны быть священнослужители, затем все остальные, если хотите избежать испытаний и чумы; если вы поступите так и с любовью поможете бедным, город ваш будет богатым и процветающим. Следующий раз вы соберете провизию в день зачатия Божией Матери, что будет вскоре, в Ее честь устроим торжественную процессию, дабы Она заступалась за Свой город во всех его нуждах. Кроме того, я призываю горожан и тех, кто за это отвечает, чтобы деньги, предназначенные на Университет, сей раз пошли на помощь бедным, ибо это сейчас нужнее и в большей степени является проявлением любви. А если этого будет недостаточно, пусть возьмут из церковных сосудов ради помощи беднякам Христовым; в этом случае учение Павла не окажется препятствием, так как любовь превыше закона. Кроме того, пусть все мастерские будут открыты, чтобы каждый, особенно же бедные, могли поработать в них и прокормить себя своими трудами. Я поддержал бы и тех, кто ожидает помощи в облегчении тягот, прежде всего, особо в сем нуждающихся»[216].

Не раз в конце этой проповеди возникает тема чумы (когда «подохнут, как собаки» флорентийские модницы, которые, кстати говоря, даже в храмах щеголяли топлес – но мы поговорим об этом позже, при анализе «Триумфа Креста») – случайно или нет, но она поразит Флоренцию менее чем через три года.

Проповедь 8-я интересна содержащейся в ней инвективой против короля Карла, показанного перед публикой как враг Церкви: «Тебе говорю, Флоренция: обнови свой разум, который, похоже, ты утратила, во всех делах своих прибегай к Богу, не бойся ни войск, ни Кира, идущего против Вавилона или против Иерусалима, то есть против Церкви, дабы разрушить плохо построенное и затем воздвигнуть новое»[217]. Также монах призывает сделать так, чтобы во Флоренции не было единоличного правления, иначе здание будущей государственности будет воздвигнуто на песке. Он вновь заманивает флорентийских буржуев обещанием, что, пребывая в любви и простоте, «город, ограничивая свои потребности, становится более богатым и денежным, и во времена войн может больше тратить и лучше защищаться»[218].

В проповеди 9-й Савонарола углубляется в вопрос о личностном существовании дьявола и озвучивает мысль о том, что дьявола в виде личности не существует. Сложно сказать, насколько его аудитория была готова к восприятию такой версии, привыкнув верить в синего кудлатого диавола (именно в таком цвете он изображался в Средневековье, начиная с равеннских мозаик и кончая Босхом), а то еще и с рогами, от которого торжественно отрекались, да и поныне отрекаются при крещении и который не раз упомянут в Библии. Однако это был старый принцип, коренящийся еще в неоплатонизме, гласящий, что тьма – всего лишь отсутствие света, а не нечто само по себе существующее. Так же рассуждал и покойный друг Савонаролы, Пико делла Мирандола, в послании «О Сущем и Едином к Анджело Полициано»: «По отношению ко злу следует говорить не о действующей, но о недостаточной причине. Этим отвергается неразумие тех, кто устанавливал два начала, одно для блага, другое для зла, будто бы есть некое действующее злое начало»[219]. Фра Джироламо пишет: «Наши учителя обсуждают вопрос о том, существует ли в природе вещей высшее зло, подобно тому, как существует вечное добро, то есть Бог. Благо – это то, к чему каждый стремится, чего жаждет; прежде всего жаждут бытия: каждое живое существо стремится к бытию, ибо бытие есть благо, а согласно некоторым, добро, ибо, как мы видим, желают того, что нужно для поддержания бытия. Зло есть лишение добра, зло – это не что иное, как лишение блага, и потому лишение бытия, так как оно есть благо; высшее благо – это Бог, который есть бытие: Бог сказал: Я есмь Сущий. Его бытие и есть Его сущность, поэтому мы говорим, что Бог есть добро в абстрактном значении. Если бы существовало высшее зло, то оно должно было бы уничтожить все добро, а значит, и все бытие, ибо бытие есть благо; следовательно, оно уничтожило бы и высшее бытие и высшее благо, то есть Бога, а это невозможно; значит, в природе вещей не существует высшего зла. Действительно, есть определенная степень добра и зла, так мы нечто называем высшим благом, а нечто высшим злом; Ад – это высшее зло, а Рай – это блаженство и высшее благо»[220]. Все это в русле Августина, сказавшего: «Что есть зло, как не недостаток добра?» – и искавшего зло в порочной природе и воле человека, примерно так же полагал и святой Фома. Впрочем, что касается бесов, Савонарола на предыдущих, равно как и на последующих страницах допускает их существование, упоминая их способности, искушения и тому подобное, но очень редко и не углубляясь в суть вопроса, причем зачастую нечистые – просто метафоры или сравнения.

В начале 10-й проповеди монах исследует типологию греха и приходит к выводу, что есть грех как преходящее действие и как результат подобного действия; грех – это любовь к мирскому, порча человеческой природы и отход от Бога, и один грех способен влечь за собой и другие. В этой связи следует увещевание против ростовщичества, с прекращением которого парадоксальным образом Флоренция должна разбогатеть. При этом проповедник отмечает, что строится не Флоренция, но град Божий. Конец проповеди ознаменован повторным призывом помочь беднякам, теперь уже за счет приданого бедным девицам (избыточность приданого горожанок вообще была затронута еще в предыдущей проповеди): «Сейчас необходимо помочь бедным, дабы они не погибли от голода; можно повременить с милостыней для выдачи замуж девиц, если речь не идет об особом случае; распределяйте деньги понемногу. Так, вы должны позаботиться о пшенице и хлебе для общественных нужд и следить за тем, чтобы он должным образом распределялся. Надо открыть лавки, чтобы бедные могли работать и зарабатывать себе на жизнь. Если вы будете им помогать, то вам поможет Бог, благословенный во веки веков»[221].

Рассуждая в начале 11-й проповеди о лепте вдовы, Савонарола приводит интересную инвективу против скупости в виде пословицы (что для него редкость): «Говорят, у скупости две руки, одна – чтобы хватать, другая – чтобы удерживать и не выпускать захваченное; и когда скупость держит его, она на верху блаженства, как ей кажется»[222]. Видимо, у фра Джироламо в этот день было хорошее настроение, и чуть позже он вновь обращается к пословице, на сей раз библейской, из Песни песней, и толкует ее: «В Писании говорится: Ловите лисенят, то есть ловите лис, пока они маленькие. Когда пороки только зародились и еще невелики, их нетрудно искоренить, но когда они вырастают, избавиться от них трудно. Так и вас надо предупредить перед началом вашего дела, чтобы никто не превратился во взрослую лису; поэтому сегодня утром мы обращаемся к лисенятам и поговорим о предстоящем вскоре суде, дабы они не захотели становиться большими лисами»[223].

В проповеди 12-й монах рассуждает о знании, причем поминает диавола как личность, одаренную определенными способностями, против чего говорил ранее, и афористически говорит об объеме знания человеческого: «Ангелу открыто знание вещей от природы, человек всему должен учиться. У ангела невозможно отнять знание, оно у него врожденное, он создан вместе с ним, оно соответствует его природе; поэтому дьявол не лишен знания естественных вещей, и, хотя у него нет благодати, он обладает безошибочным знанием. А вот сверхъестественного он не может знать, ибо лишен благодати; о том же, что он знает, он часто говорит неправильно по злой воле и из желания обмануть людей, однако происходит это не от недостатка разумения естественных вещей, а по злой воле… Знание человеческое мало, а неведение бесконечно»[224]. Весьма интересны рассуждения Савонаролы об аллегорическом толковании Писания, для чего он приводит необходимый свод правил: «Прежде чем изложить тебе эту историю из Книги царств в аллегорическом плане, я объясню, по каким правилам это делается. Надо, чтобы сочинение, содержащее аллегорию, было вполне правдоподобным, а не баснями, чтобы его буквальный смысл был истинным и устойчивым; именно так обстоит дело с историей, которую мы излагаем, она правдива и закреплена в Священном Писании. В вымышленных сочинениях поэтов нет ни аллегории, ни истинного значения, вопреки утверждениям некоторых весьма заблуждающихся людей. В Писании аллегория присутствует, она создана Богом, который все видит и предвидит, и часто хочет, чтобы определенное место Писания, описывающее истинное происшествие, означало бы еще и другие события, которые должны произойти. Итак, поскольку аллегория туманна, чтобы она была удачной, ее надо ограничить следующими правилами. Во-первых, как я уже сказал, история должна быть правдивой; во-вторых, она не должна противоречить вере; в-третьих, она не должна выступать против добрых обычаев; в-четвертых, она не должна противоречить естественному разуму и свету; в-пятых, она должна быть правдоподобной; в-шестых, она не должна неправильно объяснять и нарушать буквальный смысл. Если же в аллегории не соблюдаются указанные мною условия, то это плохая аллегория, не внушенная Святым Духом»[225].

Текст этой проповеди соотносится с двумя малоприятными реалиями флорентийской жизни при «свободе». Во-первых, Савонарола призывает граждан не разделяться – новый момент в его проповедях, очевидно связанный с описанным выше разделением горожан на партии. Второй момент – обвинение Флоренции в том, что она была жестока и пролила кровь. В этом видят отсылку к казни пяти сторонников Медичи. Согласно новому закону они апеллировали к Великому совету, получив приговор «шести бобов», однако в апелляции им было отказано, а Савонарола, проявив слабость, не защитил их права, за что его справедливо критиковал знаменитый современник – Макиавелли.

В проповеди 13-й фра Джироламо рассуждает о человеке как общественном животном, о формах правления, их зависимости от климата и тому подобном, что читатель уже видел в анализе более позднего трактата об управлении Флоренцией. Вновь звучит его предостережение против разделения на партии. Довольно редкий доселе момент: монах предрекает скорое крещение турок и язычников, как подмечают исследователи, единственное его пророчество, которое не исполнилось (впрочем, почитатели фра Джироламо настаивают, что и оно частично исполнилось, когда Колумб открыл Америку и испанцы начали крестить индейцев; как они это делали, лучше не вспоминать). Такое было время, когда некоторые византийские мыслители (Амируци, Георгий Трапезундский) увидели в Мехмеде нового Александра и считали, что если он, как наследник василевсов, примет крещение, то станет властелином мира и покровителем христианства. Так что в контексте эпохи идея обращения турок была не такой уж фантасмагоричной. Известно, что периодически у Савонаролы случались приступы этакой «маниловщины»: хорошо вот было бы, наладив духовную жизнь в Церкви и социальную – во Флоренции, отправиться с братьями проповедовать христианство к туркам и язычникам. Но поскольку и первые две цели достигнуты не были, до третьей наш герой не дожил. Касательно реформы нравов: здесь Савонарола, неоднократно поминавший «флорентийский грешок» ранее, особо упрекая в нем церковников, требует конкретных кар, причем довольно жестких, но в принципе заслуженных: «Синьория должна принять закон против этого ужасного греха содомии, из-за которого, как ты знаешь, Флоренция бесчестится по всей Италии. Может быть, это бесчестие происходит от того, что ты слишком много болтаешь об этом пороке; может, на деле его меньше, чем об этом говорится. Говорю, издай суровый закон, по которому таких людей побивали бы камнями и сжигали»[226]. То же некогда советовал и святой Иоанн Златоуст в 4-й беседе на послание к римлянам: «Смешение с блудницами хотя беззаконно, но естественно, а мужеложство и противозаконно, и противоестественно… Я утверждаю, что эти (мужеложники) хуже убийц, так как лучше умереть, чем жить после такого поругания. Убийца отторгает душу от тела, а этот губит и душу вместе с телом. Какой ни назови грех, ни один не будет равен этому беззаконию. И впадающие в него, если бы сознавали совершаемое, приняли бы бесчисленные смерти, чтобы только не подвергаться этому греху… Не говорю, что ты только сделался женщиною, но более: ты погубил свое существование как мужчина, ты ни в женское естество не изменился, ни того, какое имел, не сохранил, а сделался общим предателем того и другого естества и достоин изгнания и от мужчин и от женщин и побиения камнями, так как ты оскорбил тот и другой пол».

Далее проповедник рассуждает о налогах и приданом: «Нужно также, чтобы налоги, которые платят на нужды города и власти, справедливо взимались с имущества, а не произвольно, как это иногда случалось, дабы люди имели возможность печься об общественном благе. Следует также проследить, чтобы налоги на имущество не превышали доходов от него. Подобным образом и подати должны быть такими, чтобы общественное и частное имели должную долю. Надо устранить всякую тиранию и непорядок в этом деле. Хорошо бы упорядочить и приданое, ибо мы нередко наблюдаем, как из-за чрезмерного приданого беднеют дома и семьи; к примеру, самое большое приданое не должно превышать пятисот дукатов, а приданое ремесленников – триста дукатов приблизительно, как решат те, кто будет этим заниматься; и никто не должен посягать на приданое из Ломбарда, ибо это общественное достояние, и каждый горожанин имеет на него право»[227]. В завершение проповеди монах хвалит венецианскую форму правления, рекомендуя ее, а также расписывая порядок подачи проектов государственного устройства в Синьорию через 16 гонфалоньеров, который был обрисован нами ранее.

В начале 14-й проповеди Савонарола сетует, что восстал диавол и препятствует реформам, и на примере начала книги Аггея показывает, что все дела Божии вершатся через препятствия, воздвигаемые развращенными людьми – но тем сильнее в итоге проявляется Божия слава, а избранные, преодолевая эти препятствия, трудами своими очищаются от грехов. К этой теме он возвращается в заключение проповеди, просто-таки отчаянно призывая к миру и говоря: «Знай, что снаружи собрались тучи бесов, и, когда я говорил о всеобщем мире, многие из них грызли цепи, так как мир не нравится бесам. Они хотели бы разногласий и раздоров, как и плохой гражданин»[228]. Интересно привести толкование проповедником знаменитого апокалиптического видения четырех всадников: «В своем Откровении святой Иоанн рассказывает, что он видел четырех коней, одного белого, другого красного, третьего вороного и четвертого бледного. Они означают четыре состояния Церкви Христовой. Первое, то есть белый конь, это состояние апостолов, белых, чистых, во всем простых. Красный конь – это состояние мучеников, омытых кровью. Вороной конь – состояние еретиков, потемневших, почерневших от своих ересей, лишенных света истины. Бледный конь, то есть не белый и не вороной, – это состояние теплохладных, в котором мы долго пребывали да и сейчас продолжаем пребывать, но оно подходит к концу. Бледный означает отсутствие белого и черного цветов, так и теплохладные не творят ни особого зла, ни особого добра; они кажутся себе хорошими только из-за своих церемоний и внешних обрядов, в которых нет ни света, ни духа. Мы находимся в этом четвертом состоянии теплохладных христиан и лжебратьев, и оно близко к концу. Святой Иоанн говорит далее, что на бледном коне восседала смерть и ад следовал за ней. Смерть означает грех, ибо он приводит к вечной смерти, а следовавший за нею ад означает, что в этом четвертом состоянии огромное множество христиан, язычников и неверующих творит грехи и живет плохо. Рассуди теперь, каково наше время, и можно ли утверждать, что конец близок и нам надо готовиться»[229].

Далее фра Джироламо повторяет свой тезис о скором обращении турок и язычников, причем к последним он причисляет определенное количество флорентийцев.

В проповеди 15-й чувствуется нагнетание тревоги, охватившей проповедника; он сетует, что Флоренция не просто не слушает его, но отвергает его слова. Увещевая, он отмечает, что если реформа пойдет хорошо, она распространится на всю Италию. Как законодатель, он несколько нескромно сравнивает себя с Моисеем. Размах этой претензии постигнет лишь человек, сведущий в Писании и Священной истории. Интересно, как фра Джироламо представляет себе мироустройство: «Ты видишь, как Господь устроил этот мир. Внизу расположены стихии, одна над другой, и одна охраняет другую, а именно земля, вода, воздух и огонь, одно над другим. Этот мир устроен как луковица, в которой один круг содержит и хранит в себе другой. Далее идут небеса, и одно содержит другое; ангелы приводят их в движение и управляют ими. А надо всем – Бог, который все объемлет, хранит и всем управляет, сберегая одно ради другого как в телесных субстанциях, так и в духовных»[230].

В начале 16-й проповеди Савонарола, обличая противников реформ, приводит любопытную притчу, определенно своего авторства, но при этом начинает он ее в духе античной легенды о выборе Геракла и двух женщинах, которую мы уже не раз упоминали ранее. Вот, однако, как ее переосмыслил наш герой: «Когда я размышлял о ваших делах и о многочисленных трудностях, связанных с ними, передо мной появились две женщины, одна красивая от природы, но просто одетая, без украшений, одинокая; другая причесанная, украшенная, в сопровождении еще семи женщин. На мой вопрос, кто они такие, первая ответила, что она истина, вторая – что она привычка. Я подумал и потом сказал: что собираются делать эти женщины? Истина обладает большой силой и всегда саму себя защищает; привычка хоть и сильна, но не так, как истина: Уста правдивые вечно пребывают. Когда истина предстает в обнаженном виде, как в случае проповеди Христа и апостолов, всегда говоривших чистую и обнаженную истину, она сильнее чего бы то ни было другого[231].

Я захотел узнать, кто были семь женщин, сопровождавших привычку, и мне было открыто, что это семь смертных грехов: гордыня, скупость, сладострастие, гнев, чревоугодие, зависть и уныние. Когда мы захотели искоренить эти смертные грехи в вашем городе и установить добродетельный образ жизни, возникло сопротивление. Я слышал их рассуждения; первой говорила гордыня, обращаясь к своим подругам: “Увы, если он будет проповедовать такое правительство, при котором никто не сможет встать во главе других, я утрачу свою власть! Человек, стоящий над другими, занимающий высокое положение, начинает гордиться, а вместе с ним и многие другие, тогда я царствую, тогда я могу господствовать над гордецами”.

Так же и скупость сказала: “Если здесь будут приняты хорошие законы, по которым нельзя грабить других, мне не будет уже места”. Сладострастие произнесло: “Если в результате проповедей установится воздержание, и особенно если будут приняты суровые законы против известного порока, я буду изгнана”. То же провозгласило чревоугодие: “Если установится образ жизни, проповедуемый этим человеком, и питейные заведения будут закрыты, мне придется убираться отсюда, ибо для меня не найдется места”. Чтобы не утомлять вас, скажу, что подобные жалобы я слышал от гнева, зависти и всех прочих названных мною пороков.

В конце такой беседы каждая из семи женщин воскликнула: “Как же нам быть, как бороться против истины, здесь проповедуемой на нашу погибель?” Тогда поднялась гордыня, предводительница всех прочих пороков, и произнесла: “Я скажу вам, что нужно делать. Если мы хотим побороть истину, нам надо облачиться в другие одежды, чтобы истина нас не распознала. Облачимся в одежды привычки, и так мы укроемся, только надо произносить хорошие речи и рассуждать с мягкостью. Я, гордыня, представлюсь смирением; скупость – щедростью; сладострастие – целомудрием; гнев – кротостью; пусть каждая из нас облачится в свою противоположность”. Так они и поступили: облачились в иные одежды. От имени своих подруг заговорила притворная привычка: “То, что ты проповедуешь, истинно, сего нельзя отрицать; было бы очень хорошо, если бы удалось провести такую реформу всего образа жизни, как ты хочешь. Но рассуди, за что ты берешься: это весьма сложное, неосуществимое дело; город не привык к такому правлению; долгое время господствовала противоположная привычка; это значило бы принудить граждан к чему-то новому и непривычному; куда легче управлять ими привычным образом, а не новым, предлагаемым тобою”.

И все подруги привычки выразили согласие с ее словами. Услышав это, истина встала и сказала: “Хоть вы и облачились в другие одежды, я прекрасно вас знаю”. Истина обладает острым зрением, проницающим повсюду, поэтому она добавила: “Кто хочет сражаться с истиной, должен снять с себя маску: одним словом я могу опровергнуть ваши рассуждения. Скажите-ка мне: вы признаете, что то, что мы проповедуем, истинно? Тогда, если это благо, я спрашиваю вас: что сильнее, добро или зло? Вы говорите, что добро сильнее, вы не можете отрицать сего. Тогда скажу вам: если то, что я говорю, добро, то противоположное, то есть слова о привычке, есть зло. Следовательно, если один человек мог сотворить зло, то насколько больше добра смогут сделать многие, раз оно сильнее зла. Да, если один смог причинить зло, то тем более добра сделают многие.

Таким образом, истина и привычка обладают большой силой, но истина сильнее, ибо сила присуща истине по природе. Привычка есть как бы вторая природа; значит, то, что имеет силу по своей природе, сильнее того, чему она как бы присуща. Истина сильнее лжи или притворной правды. Значит, хорошие люди всегда придерживаются истины, все прочие – привычки; доброта в соединении с истиной способна на большее, чем все остальное без доброты”. Привычка, убежденная этими доводами, не знала, что ответить. Следовательно, ссылки на привычку, которые вы приводите, не годятся. О граждане, обратите сердце ваше на пути ваши, как говорит здесь Аггей, наш пророк; обратите сердце ваше на пути ваши и подумайте, куда вы идете, и вы поймете, что вы заблуждаетесь, что наши слова суть истина и ваше спасение»[232].

В начале 17-й проповеди монах возвращается к теме этой притчи:

«В книге Ездры, которую, правда, не считают канонической, описывается, возлюбленные мои во Христе, спор между тремя юношами о том, что сильнее всего на свете. Один утверждал, что это вино, другой – что царь, Зоровавель же считал, что женщина, но в конце концов они пришли к заключению, что сильнее всего истина. Все эти четыре вещи волнуют сердце человека. Святой Фома долго рассуждает об этом и приходит к выводу, что невозможно сопоставить силу сих четырех вещей, ибо они имеют разное происхождение, и, хотя все они способны возбуждать желание и волновать сердце человека, необходимо различать телесные и духовные побуждения. Телесному изменению более всего способствует вино; чувственному – сладострастие, поэтому философы и говорят, что в таком состоянии созерцание невозможно; в заключение можно сказать так: сладострастие, то есть его действие, сильнее действия вина. А желание властвовать сильнее сладострастия. Истина же сильнее всего, ибо стремление к ней победило все прочие желания, победило царства и весь мир. В созерцательной жизни объектом разума является истина, особенно когда речь идет о созерцании первичной Истины; ничто не влечет к себе сердце человека более истины; ради нее люди отказывались от царства, имущества, почестей, достоинства, чувственности, ради нее претерпевали мучения. Но обрати внимание, хоть истина так сильна сама по себе, у нее есть немало врагов, часто наносящих ей раны, но не могущих убить ее. Она никогда не умирает и, в конце концов, всегда воскресает. Порой ее врагом становится дурная привычка, как мы вчера показали вам в предыдущей проповеди и осудили ее в ходе наших рассуждений. Кто следует ей, грешит; вы не должны следовать дурным привычкам, не должны бояться искоренять их. Если один человек смог ввести в обиход дурную привычку, то тем более множество людей сможет внедрить добрую привычку, потому что добро, как и зло, может войти в привычку, и даже легче, чем зло, потому что добро нравится многим, в отличие от зла. Человек не очистившийся не видит истины, поэтому мы и сказали вам вчера, чтобы вы очистились от страстей, тогда вы будете просвещены… О неблагодарные христиане, если бы сегодня я предложил вам деньги, как предлагаю сокровище вечной жизни, все прибежали бы на мою проповедь. Любовь к собственному благу, а не к общественному, к миру сему, а не к вечной жизни, так ослепила вас, что вы не видите истину»[233].

Фраза о том, что стоящие во главе народа – причина вех зол, актуальна и доныне. Мысль весьма здравая, хотя для христианской традиции нехарактерная. Последняя всегда перекладывает ответственность за плохого правителя на народ. Характерный пример – история начала VII века. Император Византии Маврикий не выплатил войску жалованье, оно восстало, и на престол воссел Фока, бывший центурион, прославившийся репрессиями против знати, отчего после своего свержения и убийства был ославлен хронистами и церковниками, что он пил кровь, словно злой лев. Это неважно, интереснее беседа некоего отшельника с Богом. Святой отец, недоумевая, почто Бог послал править государством такого злодея, не давал Всевышнему покоя этим вопросом, пока тот не ответил, что не нашел никого хуже, чтобы покарать народ.

Проповедь 18-я, которая начинается с инвективы против ума, тем более прискорбна, что сам он был человек далеко не глупый: «А если ты скажешь: ум человека, которого нет у других животных, делает его блаженным – я отвечу, что больше всего ума в Аду, то есть у бесов, а мы видим, что они ничтожнее, беспокойнее и несчастнее всех остальных. Значит, ум сам по себе не дает человеку блаженства. Античные философы пытались понять, в чем состоит блаженство человека, и не смогли»[234].

На этой теме стоит остановиться особо (тут мы сами немножко попроповедуем), поскольку она важна и в судьбе нашего героя. Наш постулат такой: нет горше судьбины для умного человека, нежели в Церкви, – правда, не во все эпохи, но, к сожалению, времена Августина, Златоуста, Великих Каппадокийцев и Фомы Аквинского прошли безвозвратно. Идеал представителя паствы с точки зрения «пастырей» – человек смиренный и тупой, как писал франко-немецкий просветитель барон Гольбах (1723–1789) в своем «Карманном богословии»: «Чтобы быть хорошим христианином, весьма важно не иметь мозга вовсе или иметь мозг недоразвитый. При помощи исповедника, наставника или монастыря можно у детей задержать развитие этого органа». Вот в чем трагедия таких людей, как Савонарола, Тертуллиан: противопоставив, как сделал второй, «Афины», сиречь эллинскую премудрость, и «Иерусалим», сиречь веру христианскую[235], они, предпочтя второе, были вынуждены в муках, словно Геракл, отрывать от себя первое, как отравленный плащ Деяниры, вместе с плотью. Печален удел серого фанатика; печальней стократ удел человека знающего (не скажем «мудрого», ибо мудрец не попал бы в такое положение), вынужденного «оглуплять» самого себя. Как выразился известный французский историк Античности Гастон Буасье: «В порыве благочестия люди отказываются от положения и состояния, но им гораздо труднее отказаться от ума». В самом начале мы проводили параллели между нашим героем и апостолом Павлом. И здесь они тоже схожи: ведь Павел, уроженец Тарса в Киликии, получил первоклассное образование (он вспоминал, что был учеником фарисея Гамалиила (Деян. 22:3), да и его старший современник Страбон так писал о Тарсе в своей «Географии»: «Люди здесь оказались захвачены такой страстью к философии и вообще ко всей совокупности наук, что они оставили далеко позади себя и Афины, и Александрию, и любой другой город, который можно только назвать, в котором имеются учебные заведения и философские школы»[236]), а в посланиях нередко писал, что вещает «по неразумию», что утверждает то, что для эллинов безумие, и т. п. Что для христиан ум и знание? Как писали святые Варсануфий и Иоанн, «враг (то есть дьявол. – Е. С.) любит полагающихся на свой разум, потому что они помогают ему и сами себе строят козни». И даже святой Василий Великий, Великий Каппадокиец, обладатель высшего по тем временам афинского образования, писавший о пользе языческих книг (ранее мы приводили этот фрагмент), тоже вынужден был изречь в своем «Шестодневе»: «Сколько уподобляются глазам совы упражняющиеся в суетной мудрости! И у совы зрение ночью остро, но помрачается, как скоро воссияет солнце; и у них весьма изощрено разумение для пустых умозрений, но омрачено к познанию истинного света».

Однако будем справедливы: в делах государственных фра Джироламо отдавал первенство уму, о чем четко сказал в одной из проповедей на псалмы, касаясь избрания должностных лиц республики: «Итак, когда ты голосуешь за избираемого, необходимо соблюдать следующие три условия, которые я тебе сейчас укажу: первое – прилагать старание о приумножении славы Божией с тем притом, чтобы тот, кого ты избираешь, был хорошим человеком; второе – обращать внимание на благо общее, а не на благо частного лица; третье – заботиться о доброй и благопристойной жизни и о чести своего города. И если ты видишь, что кто-нибудь удовлетворяет этим трем условиям, избирай его и клади ему черный боб. А если он недалек умом, хотя бы и был добрым человеком, воздержись от избрания, ибо здесь не хватает того, что требуется для славы Божией, для общего блага, для чести и репутации твоего города, каковые ты приуменьшаешь, избирая неподходящего человека. Если у тебя два кандидата, один разумный, а другой добрый, но неразумный, ты должен избирать первого, то есть разумного, ибо святой Фома говорит, что в этих вещах недостаточно одной доброты без разума и что люди не похожи на ангелов, в которых чем больше доброты, тем больше и разума. Например, если тебе нужно избрать военного комиссара и ты изберешь глупого, хотя бы он был и великой доброты, это будет нехорошо, потому что он придет на войну и скажет: не делайте зла. Поэтому необходимо, чтобы вы на эти места избирали человека мужественного и благоразумного, хотя не исключается и доброта его. При этих избраниях необходимо постоянно иметь в виду те три ycловия, о которых я сказал, иначе ты нанесешь вред общине и дашь в том ответ Богу. – О, да разве это грех? – Я говорю, что когда ты подаешь голос за такого, который не годится на данное место, я не сомневаюсь, что ты творишь смертный грех»[237].

Что касается хода реформы, то в рассматриваемой проповеди на Аггея Савонарола более оптимистичен, нежели в предыдущих, очевидно из-за каких-то благих подвижек: «Не сомневайся, народ, не ропщи. Я на твоей стороне, я вижу, что скоро дело пойдет; дело в добрых руках и близко к завершению. Думаю, что мне не нужно уже так призывать вас, как я это делал раньше. Ранее я взывал к глухим, не желавшим слушать… (Теперь) горожане, избранные в коммуну для управления городом, услышали мои слова; я вижу, что дело двинулось в добром направлении… Господь многих расположил к реформе, люди взялись за нее, и сейчас осталось преодолеть лишь некоторые трудности… Если понадобится, я готов отдать за это жизнь, ибо дело сие Божие»[238].

Интересно, что монах определяет реальный срок реформы – два года. Далее Савонарола довольно остроумно примеряет ход флорентийской революции и реформы на Шестоднев, то есть рассказ книги Бытия о сотворении мира. Если бы пересказ не занимал четыре страницы, любопытства ради его можно было бы воспроизвести здесь, но нам кажется, это не столь важно для нашего изложения, а в способностях фра Джироламо истолковать все что угодно читатель, я думаю, не сомневается.

Затем – вновь мысль об обращении турок под влиянием распространяющейся уже и за пределы Италии реформы, при этом Савонарола отмечает: «Слава Флоренции распространится по всей Италии, дойдет до турок, и они, обратившись, станут лучше сегодняшних христиан, ибо в них больше простоты, презрения к мирскому, честности, чем у христиан»[239]. Момент, кстати, далеко не случайный: несмотря на то что и тогда, и позже не было у Европы более страшного врага, нежели турки, то положительное, что у них было, отмечалось и нередко ставилось в упрек христианам. Для примера можно вспомнить сочинение современника Ивана Грозного Ивана Пересветова (некоторые ученые считают, что это сам Грозный и написал под псевдонимом) «Повесть о Магмет-салтане», а также поэтические и политические работы Кампанеллы, в которых он с большой похвалой отзывался о том обычае, что у турок воздаяние идет по заслугам, а не по происхождению. Например, он вопрошает в сонете-размышлении о знати истиной и ложной: «Кровь же (то есть происхождение. – Е. С.) такова, что ее разрушительная болезнь и невежественное притворство мерзко очевидны… Европа, ты все меришь по наследию – к своему великому урону; и это постигает твой враг (то есть турок. – Е. С.): он оценивает дерево по зрелости плодов и урожаю, а не по тени, корням или зеленым листьям. К чему же недооценивать такую серьезную причину бед?»[240] А в трактате об Испанской монархии конкретно пишет: «Чтобы избежать подобного рода неприятностей, коренящихся на основании знатности других, Великий Турок приглядывается только к тем, кто возвышается собственными достоинствами: он не позволяет каждому сыну получать поместья и состояние его отца лишь по праву наследования; но он может все это получить лишь как вознаграждение за свою службу, если будет этого достоин. В противном случае он будет принужден быть занятым на более низкой службе либо в подчиненном положении участвовать в войнах» (из главы XIV «О баронах и знати Испанской монархии»)[241].

Самое интересное, что в случае с Савонаролой интерес был двусторонним: прослышав о его проповедях и славе, султан весьма заинтересовался флорентийским проповедником и повелел перевести для себя его речи на турецкий язык (можно полагать, это впоследствии и породило чудовищное обвинение Савонаролы в «работе» на османов).

Проповедь 19-я содержит, возможно, самый интересный фрагмент из всего цикла, в котором фра Джироламо одновременно лирично и трагично осмысливает свое служение, свои задачи и прозревает итог. Итак…

«Некий юноша покинул свой дом и прибыл в морской порт; гуляя и глядя на морскую воду, он увидел маленьких рыбок, и ему захотелось поймать их, он потихоньку начал удить рыбу на крючок и кое-что поймал. Желание удить у него все возрастало, и он взял у кого-то лодку, небольшой кораблик, чтобы отправиться дальше в море и поймать более крупную рыбу.

Наконец, хозяин лодки вывез юношу в открытое море, и тот ловил рыбу до тех пор, пока не захотел вернуться обратно, но порта уже не было видно; тогда юноша стал сетовать на хозяина лодки, что тот завез его в открытое море так далеко, что порт исчез из виду и неизвестно, куда возвращаться.

О Флоренция, юноша, оказавшийся в открытом море и не знающий, где порт, здесь, перед вами. Мне было сказано: Иди, выйди из твоей земли, оставь все. – Я был приведен в морской порт, то есть в монашеский орден, истинный, надежный порт для ищущих спасения; мне было тогда двадцать три года. Две вещи любил я более прочих, они и привели меня в этот порт: свободу и покой. Ради свободы я никогда не желал иметь жену (видимо, наш проповедник не счел достойной упоминания свою несчастную юношескую любовь. – Е. С.), а ради покоя я бежал из мира и вступил в орден, где обрел свободу. Здесь я делал то, что хотел, ибо ничего иного я не желал, как исполнять повеленное мне.

Ради покоя я не хотел принимать священство; но, желая исполнять то, что мне говорили, ибо в этом заключалась моя свобода и мой покой, я стал священником. Прибыв в этот счастливый порт, я взглянул на воды мира сего и увидел там множество рыб, я захотел поймать их и начал удить рыбку на крючок, то есть проповедью приводить некоторые души в порт, наставлять их на путь спасения. Мне это нравилось, и Господь посадил меня на корабль и повез удить рыбу в открытое море; постепенно Он привез меня сюда, как вы видите, и я уже не вижу порта, куда мог бы вернуться, и не обретаю покоя. Повсюду тревога, и что я должен делать, не знаю.

Впереди я вижу великое волнение и бурю на море; я знаю, что готовятся большие испытания. Сзади я не различаю порта, более того, противный ветер толкает нас вперед, и, кажется, Господу не угодно, чтобы возвращение назад стало возможным. Справа я вижу избранников Божиих, просящих помочь им продвинуться вперед; желая помочь им, я и нахожусь в такой тревоге. Слева – бесы и злые люди, их приспешники и служители, возмущающие нас и препятствующие нам. Сверху я вижу вечную жизнь, меня обуревает великое желание и надежда попасть туда, но долгое время, потребное для достижения ее, удручает мою душу. Снизу я вижу Ад, который весьма ужасает меня, ибо я человек и могу грешить, если Бог не подаст мне руку. О Господи, куда ты меня привел? Я скажу словами Иеремии: Ты влек меня, Господи, и я увлечен; Ты сильнее меня, и превозмог. Желая поймать Твоих рыб, то есть чтобы они стали Твоими, я оказался в открытом море и уже не вижу порта, куда я мог бы вернуться и обрести покой. Горе мне, мать моя. Горе мне, мать моя, что ты родила меня человеком, который спорит и ссорится со всею землею. Я был свободен и спокоен. Ныне же я раб каждого.

Я вижу, как отовсюду надвигаются на меня война и раздоры. Пожалейте меня, пожалейте меня, по крайней мере, вы, друзья мои, избранники Божии, ради вас я изнемогаю день и ночь, хотя бы вы пожалейте меня. Украсьте меня цветами, как говорится в Соломоновой песни; принесите цветы и плоды, ибо я томлюсь от любви. Я томлюсь из любви к вам; цветы – это начинающие христиане, плоды – совершенные. Творите добро, ничего иного не прошу вас, кроме того как угождать Богу и спасти душу.

А теперь дайте мне передохнуть среди этой бури.

Вы видите, где находится наша лодка, а ведь еще не известно, куда Он ее приведет. Сегодня ночью я рассуждал сам с собой и теперь немного расскажу вам об этом. Я был побуждаем продвигаться вперед, и я говорил: Господи, приведи меня в порт, верни мне покой. – А Он отвечал: Нельзя вернуться назад. Разве ты не видишь, что ветер дует в противоположную сторону и толкает тебя вперед? – Я сказал: Хотя, Господи, это тебе неугодно, я знаю, Ты справедлив. Скажи мне, могу ли я немного поспорить с Тобой, хотя я пыль и прах, а Ты господин всего, скажи мне, должен ли я продвигаться вперед в этом мирском море, ловя для Тебя рыб. Почему именно здесь, а не где-нибудь еще? Что у меня общего с Флоренцией? Ведь я родился и вырос, как Ты знаешь, в Ферраре, а не во Флоренции. – Господь ответил и сказал: Помнишь, ты читал о человеке, отправившемся из Иерусалима в Иерихон, как на него напали разбойники, изранили его на дороге, по которой проходили его соотечественники, и никто не помог ему, а только самаритянин, чужеземец, взялся вылечить его? Разве ты не знаешь, что написано, что нет пророка в своем отечестве? Поэтому ты, чужеземец, и приведен проповедовать сюда, за пределы твоей родины. – Я отвечал Господу с почтением и сказал: Господи, я не удовлетворен этим. Мне достаточно привычно проповедовать ради искоренения грехов и возрастания добродетелей здесь, во Флоренции, и где Тебе будет угодно. Но почему я должен проповедовать о флорентийском государстве? – Тогда Господь сказал: Пойдем. – И я пошел, а Он привел меня в мастерскую художника и сказал ему: “Изготовь Мне фигурку из камня или дерева”. – Художник ответил: “Я не скульптор. Мое искусство только рисовать”. – Тогда Господь повел меня в мастерскую скульптора и сказал ему: “Нарисуй мне фигурку”. – Скульптор ответил: “Рисовать – не мое дело”. – Наконец, Господь привел меня в мастерскую золотых дел мастера и попросил его сделать вырезанную и раскрашенную объемную фигурку. Золотых дел мастер ответил, что сможет ее сделать. А Господь сказал мне: Разве ты не знаешь, что некоторые виды искусства простые, они занимаются чем-то одним, а некоторые сложные, они могут делать разные вещи, как, например, золотых дел мастер умеет и рисовать, и вырезать? Так же должен поступать и ты, – сказал мне Господь. – Проповедь, которой ты предаешься, дело духовное, но, устремляясь прежде всего к духовному, необходимо укреплять и то, что поддерживает и сохраняет дух, то, что управляется духом. Так и здесь, создавая духовный град, в котором будут жить праведной жизнью, необходимо создать основание и ограду, чтобы сохранить дух и добро, оградить от развращенных людей. Ты знаешь, что ради жизни и сохранения избранников Божиих создана вселенная, весь мир существует ради них и их блага. То же должно быть и во Флоренции, если ты хочешь, чтобы она стала хорошей: если она хочет быть хорошей, надо создать государство, которое сохраняло бы добро. – Тогда я ответил Господу и сказал: Я – непригодное для такого дела орудие; избери, Господи, кого-нибудь другого, более подходящего, кто мог бы стать лучшим орудием для этого, чем я. – Он ответил: Разве ты не знаешь, что Бог избрал немудрое мира, чтобы посрамить мудрых? Ему угодно, чтобы хвала воздавалась Богу, а не орудию. Ты будешь лишь орудием, а Я буду мастером, Я возведу здание. Мне все равно, каким будет орудие, благородным или нет. Сила будет исходить от Меня, – сказал Господь, – а не от орудия. Я не хочу, чтобы орудие говорило: “Я сделало, я сказало”. – Тогда, будучи убежденным, я сказал: Господи, я готов исполнять Твою волю; но я хотел бы знать, если Тебе угодно, какая награда ожидает меня за это в будущей жизни. – Господь ответил: Не видел того глаз, не слышало ухо, то есть награда в вечной жизни столь велика, что здесь ее не способны вместить и понять ни глаз, ни ухо, ни сердце человеческое. – Я добавил: А что будет в этой жизни? – Господь сказал: Раб не больше господина своего. Ведь ты читал, что после Моих проповедей иудейскому народу Меня распяли. С тобой произойдет то же. – О Господи, – сказал я тогда, – дай мне это мучение, дай мне умереть за Тебя, как Ты умер за меня. Я вижу, что нож для меня уже заточен. – Подожди немного, – сказал Господь, – чтобы совершилось то, что должно совершиться, а затем используй ту силу, которую даст тебе Бог.

Теперь ты понимаешь, Флоренция, что я вижу и осознаю положение, в котором я нахожусь. Запомни, проповедник, что значит выходить в открытое море; надо плыть по воле Божией и хозяина лодки. Будь смирен, предоставляй действовать Богу. Он поведет тебя, и никто не сможет повредить тебе, разве что по попущению Божию, в Его воле ты должен найти удовлетворение»[242].

Интересно, что если раньше Савонарола использовал скаредность флорентийцев, неоднократно заманивая их в светлое коммунальное будущее обещаниями богатства и процветания, то теперь он использует эту их страсть в качестве жала критики: «Похоже, вы спите в христианском делании и заботитесь о собственной пользе лишь в делах мирских, а не Божиих. О, если бы я вам сказал: у меня есть два миллиона дукатов, приходите, я хочу раздать их каждому, вы тотчас проснулись бы и каждый прибежал бы получить их. А когда я предлагаю вам вечную жизнь и объясняю, что надо делать, чтобы получить ее, все спят и не желают внимать нашим словам. Ваша цель – не в этом мире; напротив, чем более вы ищете и имеете мирского имущества, тем более препятствий вы воздвигаете для вечной жизни. Имущества должно быть столько, сколько необходимо, и не более; к нему надо относиться как к лекарству; ведь больной принимает столько лекарства, сколько нужно для выздоровления, и не более»[243].

В очередной раз монах возвещает городу чуму.

Начало проповеди 20-й имеет своеобразный физический характер: Савонарола рассуждает о телах, имеющих простой и составной характер. Для нас интересно вплетение неоплатонической мысли о тьме как отсутствии света, а не полноправного явления (эта тема была нами затронута выше в отношении личностного бытия диавола): «А если ты скажешь: мрак противоположен свету, испускаемому небесами, – я отвечу тебе, что это явление называется не противоречием, а лишением, потому что когда появляется свет, мрак мгновенно без каких-либо трудностей полностью рассеивается и исчезает»[244]. Позже он возвращается уже и к самому диаволу, именуя его бесконечно глупым из-за противоречия Богу, но при этом, противореча более ранним рассуждениям, именует его высшим злом (ранее, как помнит читатель, фра Джироламо усердно доказывал, что высшего зла не существует). После обычных увещеваний к миру, единству и продвижению реформы проповедник завершает свое выступление трагической нотой: «Итак, исполните то, что я вам сказал, ибо сие – дела Божии; они осуществятся в любом случае, даже если бы Богу понадобилось для этого всех вас убрать и насадить здесь новый народ. А если вы скажете: Мы убьем тебя, – я отвечу, что Бог пошлет других людей, лучше меня, ибо так хочет Бог, благословенный во веки веков»[245].

Проповедь 21-я показывает, что наконец-то наш неистовый проповедник вспомнил о Рождестве, на котором, по идее, и должен был быть сконцентрирован соответствующий цикл проповедей, но чего-то интересного или оригинального в этой теме Савонарола не представил. Гораздо интереснее, что потом он рассказывает слушателям о том, что его недруги «пишут письма» – очевидно, в Рим, и результаты этих посланий проявятся в следующем, 1495 году.

Проповедь 22-я посвящена уже всем возможным ранее освещенным темам, и там сложно найти что-то новое или оригинальное, разве что отдельные положения звучат истинными афоризмами: «Богатство Церкви сделало ее теплохладной… О проповедники, желающие исправлять других, сначала исправьтесь сами, пусть ваша жизнь проповедует лучше ваших слов, тогда вы станете плодоносными деревьями»[246]. И вновь – предсказание чумы.

Что касается заключительной, 23-й проповеди, то ее основная мысль уже была приведена в предыдущей главе: о провозглашении Иисуса Христа правителем Флоренции и формальном установлении теократии, причем Савонарола, используя составленную Псевдо-Дионисием Ареопагитом иерархию из девяти ангельских чинов, примеряет ее на гражданское управление Флоренции. Он конкретно предостерегает флорентийцев от разделения на партии, упомянутые нами ранее: «Сейчас наш корабль, как я вам говорил, находится в море и направляется к порту, то есть к покою, который обретет Флоренция после всех испытаний. Прежние и новые правители, все вместе, обеспечьте всеобщий мир, примите хорошие законы, которые бы поддержали и укрепили ваше правительство. И прежде всего – чтобы никто не назывался “белыми” или “серыми”, но все были едины; разделения и партии в городе не приносят добра; пусть тех, кто говорит “белые” или “серые”, ожидает наказание. О, сделайте сие, это очень важно, иначе в один прекрасный день наступит ваша гибель; в вашем городе, как некогда, вновь возникнут партии гвельфов и гибеллинов, а вам известно, к чему это приводит»[247]. И развивая поднятую ранее тему своего служения как плавания, фра Джироламо в изнеможении провозглашает: «Я как-то говорил вам, мои возлюбленные, что мы находимся в море; и на корабле, вдали от порта, я пребывал в раздумьях; я видел, что в порту множество добра, но он далеко. Я постоянно подбадривал гребцов, чтобы они усердно гребли, поскольку я видел также корсаров и пиратов, которые преследовали нас. Я нахожусь на марсе, кричу и подбадриваю гребцов, ибо я вижу, что многие не хотят грести. Я изнурен душевно и телесно, потому что целых четыре года я тружусь ради тебя, Флоренция, и если бы не молитвы добрых людей, не знаю, смог бы я так долго выдержать. Меня угнетает также постоянное созерцание надвигающихся бедствий и страх, как бы они тебя не настигли. Я устал и от непрестанной молитвы и постоянного труда ради тебя, чтобы помочь тебе, чтобы ты не погибла. С другой стороны, меня угнетают твои грехи, потому что я вижу, что ты все время творишь зло, и я страшусь, как бы твои грехи не ввергли тебя в опасность. Потому, говорю, я устал. Все, что я делал и делаю, это ради твоего спасения. Монахи нашего монастыря, присутствующие здесь, знают о моих трудах из любви к тебе, о которых ты, может быть, не знаешь; ты же всегда роптала и продолжаешь роптать, хоть и не должна бы была так поступать, ведь я лишен из-за тебя всякого утешения. Сейчас я здесь и, как я сказал, весьма изнурен, мне надо хоть немного отдохнуть и обрести покой. Я все еще в море, далеко от порта. Если бы я захотел, я мог бы вернуться назад, но это неугодно Богу; поэтому надо продолжать, надо подчиниться Богу; но мне нужно немного покоя, на несколько дней, немного отдохнуть на марсе. И с разрешения господ канонников на две-три проповеди вместо меня придет другой, и Господь даст ему вдохновение, хотя сам по себе он и не будет достоин; таким образом дело Божие сохранится; а мы потом вернемся в день Обрезания, или на святого Сильвестра, или в другой какой день, как будет лучше»[248].

Так и мы, предприняв определенные труды, провели читателя по бушующему морю проповеднических трудов нашего героя. Несомненно, эта глава выбивается из общего строя нашего повествования, но мы считаем ее важной и необходимой, поскольку она рисует Савонаролу совершенно с разных сторон, порой и неприглядных с современной точки зрения; позволяет рассмотреть его научные или псевдонаучные, философские и религиозные воззрения; показать как искусного оратора и оригинального толкователя Писания, уникального «дрессировщика» слов, понятий и смыслов. И в итоге – живого человека со всеми его достоинствами и недостатками, озарениями и ошибками. Это того стоило, тем более что вся эта информация шла конкретно от первого лица.

Мы возвращаемся в 1495 год. Воодушевленный великим делом реформы, Савонарола продолжает утверждать себя как пророка и визионера. 1 апреля в проповеди на книгу Иова он поведал прихожанам о своем вознесении в рай, где он преподнес Пресвятой Деве золотой венец от флорентийцев и испросил у нее пророчества; все услышанное (о преуспевании и обогащении города, названного Новым Иерусалимом, о поддержке Богоматерью союза с французами и т. п.) он возвестил не только устно, но и печатно. Вот доступные фрагменты (к сожалению, не политические, которые и представляли бы особый интерес):

«“Все милости, – возвестила Богоматерь, – обещанные Богом, будут дарованы, то есть Флоренция будет болеe могущественна, славна и богата, чем когда-либо, прострет она крылья свои, как никогда еще не бывало, и даже более, чем многие о том думают; она возвратит себе все, что потеряла, а также и то, что когда-либо потеряет. Приобретет она и то, чего никогда не имела. Горе ее подданным, которые возмутятся против нее, ибо за это они будут жестоко наказаны. Четыре года тому назад пизанцам было открыто в том же пророческом озарении, в каком Господь дает возвещать тебе и это, что в будущих смутах, как раз ныне наступивших, они попробуют взбунтоваться, и что в этом будет их гибель. Это так и будет”. Тогда я сказал: “Не почтите, Мадонна, за дерзость, если для того, чтобы лучше удовлетворить тех, кто меня послал, я спрошу вас поподробнее. Я желал бы знать, постигнут ли сначала город наш бедствия, а потом уже наступят эти счастливые дни?” Она ответила: “Сын мой, ты уже много лет тому назад предсказал обновлениe церкви, которое, без всякого сомнения, и будет скоро. Ты предвозвестил, по внушению от Духа Святого, обращение неверных, то есть турок, арабов и других, и это будет скоро, так что многие, живущие ныне на свете, увидят это.

Но как ты и предсказывал, это обновление и утешение церкви не может произойти без великой смуты и кровавых столкновений, особенно в Италии. Последняя именно и есть причина всех этих зол вследствие роскоши, гордости и других бесчисленных и неудобосказуемых грехов ее верховных вождей. Ты, однако, не должен почитать за несчастие, если твой город, Флоренция, и твоих детей постигнут какие-либо 6едствия, ибо она будет наказана менее, чем пpoчиe города”.

С этими словами Она протянула руку и дала ангелу моему большой шар или глобус, на котором была изображена вся Италия. Тот, взяв его, открыл, и я увидел Италию в смутах, как равно смятенными же я видел и многие большиe города ее, одержимые величайшими бедствиями, которых я не могу здесь назвать, потому что мне это не разрешено. Некоторые из этих городов если и не терпели бед извне и не терпели от войны, были раздираемы внутренними распрями. Видел я также и город Флоренцию бедствующим, но не так, как другие города. – Затем Она вновь протянула руку и дала мне другой шар или глобус, маленький, на котором были написаны первые Ее слова, которые мы привели выше. Когда я открыл этот шар, я увидел Флоренцию, всю в лилиях, вившихся по неровностям стен, протягивающихся отовсюду на длинных стеблях. А ангелы, паря над стенами вокруг города, глядели на них. Порадовавшись этому, я сказал: “Мадонна, хорошо было бы, мне кажется, если бы маленькие лилии соединились с большими, которые теперь только начинают распускаться”. На это Она ничего не ответила. Затем сказала: “Сын мой, если бы соседи флорентийского народа, которые с удовольствием смотрят на зло, терзающее город, знали, какие беды постигнут их, они не радовались бы несчастиям других, а скорее оплакивали бы себя самих, ибо на них придут еще большие несчастия, чем на Флоренцию”.

Тогда я ответил: “Достославная Жена, хотя я прах и пыль, но скажу еще одно слово. Если народ спросит меня: что же, эти обещания безусловны, то есть они исполнятся во всяком случае, или же осуществление их будет зависеть от исполнения тех или других условий, – что я должен отвечать?” Она сказала: “Сын мой, знай, что они безусловны и что так будет во всяком случае, ибо Бог непременно изыщет необходимые средства, чтобы обещанные милости имели место”. И прибавила: “Скажи маловерным флорентийским гражданам, которые не хотят ничему верить, пока сами не увидят того собственными глазами, что все это случится непременно и что ни одна йота не останется без исполнения. Пусть же злые и развратные флорентийские люди поступают дурно, сколько только они хотят и могут, ибо они все равно не в состоянии воспрепятствовать распространению того добра, к которому они не будут причастны, но будут наказаны Богом, если не раскаются. И… тем больше они будут иметь бед, чем меньше будут делать добра, чем меньше будут соблюдать добрые законы и наказывать людей нечестивых, распущенных, богохульников, игроков и преданных неудобоназываемому противоестественному пороку, чем меньше будут очищать город от подонков общества, являющихся причиной всех смут, чем меньше будут жить как истинные христиане, чем меньше будут почитать добродетель и преследовать пороки, и наоборот”. Тогда я ответил: “Не почтите за дерзость, кроткая и смиренная Царица, если я скажу еще несколько слов. Если меня спросят: когда это будет? Что отвечу я?” Она сказала: “Скоро и быстро. Подобно тому, как ты говорил в начале твоей проповеднической деятельности, продолжающейся во Флоренции вот уже пять лет, а всего десять, что бедствия для Италии настанут “скоро и быстро”, и прибавлял, что они будут иметь место не в этом году, не в течение двух, четырех или восьми лет и не переступал при этом десяти, а бедствия наступили раньше, чем их ожидали, – так скажи им и теперь: я говорю – “скоро и быстро”, но я не определяю ни месяца – апреля, июля или сентября, ни года, двух или шести лет, не указываю точно времени, но говорю: “скоро и быстро”. Случится же это, может быть, раньше, чем думают многие”. Сказав это, Она меня отпустила.

Я горел такой пламенной любовью, так был вне себя от красоты всего мною виденного, что, забыв о существовании своего бренного тела, я не знал, как мне уйти от Нее. Однако, чувствуя, что меня уже отпустили, я сказал: “Достохвальная Дева, Вы имеете здесь столько исполнителей Вашей воли. Прошу Вас, пошлите туда одного из них отнести ответ флорентийскому народу, ибо я так устал от многолетних трудов, понесенных мною ради него, что я желал бы хоть немного отдохнуть”. Когда я сказал это, все святое собрание начало смеяться над моей простотой. Она же с улыбкой сказала мне в утешение: “Дальняя дорога пред тобою, но укрепляйся в Господе и будь силен, ибо Господь с тобою, и если ты пребудешь постоянным до конца, спасен будешь, а мы все тебе поможем. Не бойся твоих противников, будь весел среди бедствий, ибо скоро ты, после многих трудов, придешь в наше общество и будешь иметь венец, как то Господь обещал любящим Его”. Тогда я встал и, как только мог, со всем моим умилением и благоговением, возблагодарил Святейшую Троицу и Спасителя нашего Иисуса Христа, вручая себя, город и братию мою Его милосердию. Возблагодарил затем и славнейшую Матерь Божию, оставил в руках Ее сердце мое, моля Ее, чтобы Она всегда была нашей заступницей и чтобы Она укрепляла нас в наших бедах»[249].

Конечно, восторженный монах не учел остроты политического момента. Напомним: успехи французов в Италии сплотили против них целую коалицию государств, сильных и слабых, ведущую роль в которой стал играть бывший союзник Карла, Лодовико Моро. Разумеется, он развил кампанию по дискредитации коллаборациониста[250] (а в июне словно еще подтвердил ее, отправившись на встречу с Карлом хлопотать о том, чтобы его войска не проходили через Флоренцию), к которой весьма благосклонно прислушивались в Риме. Мир не без добрых людей (вроде бывших в Риме брата Моро кардинала Асканио Сфорца и проповедника Дженаццано, некогда посрамленного Савонаролой), по их доносам папа Александр все пристальней приглядывался к беспокойному проповеднику. Известный своими пороками и административно-деловой хваткой, разгульный папа все же не мог позволить какому-то полоумному монаху порочить не только его сан, но и всю Церковь – и без того о нем ходили «поносные стихи»: «Александр торгует ключами, алтарями, Христом. Сначала он купил их – теперь имеет право продавать»…[251] Да и фактическая поддержка французов тоже Савонароле не благоприятствовала. Впрочем, как глава Церкви, Александр VI решил «бить» наверняка и, скажем так, с профессиональной точки зрения – «пленить» Савонаролу вопросом о его пророчествах. В римской курии было предостаточно образованных знатоков Писания, патристики и догматики, чтобы отыскать в речах фра Джироламо ересь. А дальше уже дело техники, то есть дыбы, «испанских сапог» и прочих прелестей инквизиции, могущих заставить Савонаролу замолчать – возможно, навеки.

И вот во Флоренцию отправляется медоточивое папское бреве, задачей коего являлось заманить бунтаря в Рим, что называется, в самые когтистые лапы папы, которые он пока спрятал под меховыми варежками, вопрос – насколько искусно (Библиотека Риккардиана, кодекс 2053):

«Бреве папы Александра VI Джироламо Савонароле из ордена проповедников

Возлюбленный сын, здравия [тебе] и апостольское благословение. Из сообщений многих людей мы узнали, что ты премного трудишься среди прочих работников в винограднике Господа небесных сил; отчего мы изрядно обрадовались и воздаем благодарение Вседержителю Богу, что Он обратил такие милости ради человеческого понимания. Не сомневаемся мы и в том, что, благодаря Святому Духу, запечатлевающему бессмертные милости, ты сможешь сеять слово Божие среди христиан и пожнешь сторичный плод. Также в последние несколько дней мы поняли из твоих писем твой образ мыслей и намерения, то есть что посредством проповедей ты излагаешь людям то, что известно тебе как служба Богу. И так как недавно мы узнали [о том], что ты, более того, говорил в публичных проповедях, что ты предсказываешь будущие события не сам от себя и не от мудрости человеческой, но говоришь это по Божественному откровению, то мы желаем, поскольку в этом заключается наша пастырская обязанность, побеседовать с тобой и услышать из твоих собственных уст, что же Богу было угодно сделать тебе известным; чтобы мы сами могли избрать лучший путь. Таким образом, мы увещеваем и приказываем тебе, во имя святого послушания, чтобы ты без промедления прибыл к нам, и мы примем тебя с отеческой любовью и милосердием.

Дано у св. Петра в Риме, скреплено печатью рыбака (то есть папским перстнем как преемника апостола Петра, бывшего рыбаком. – Е. С.), сего 25 июля 1495 г., в четвертый год нашего понтификата»[252].

Савонарола, как человек умный и проницательный, сразу догадался, чем для него кончится поездка в Рим, да еще к папе… Но тут все не так просто, ведь, как монах, он действительно должен исполнять «обет святого послушания»… Возможно, тогда же фра Джироламо задумался о «действительности» папского бреве – ведь он уже получал такое с повелением проповедовать в Лукке, – а потом папа свое же бреве с легкостью отменил… Выходит, это не такая уж истина в последней инстанции, высеченная на веки вечные на скрижалях каменных… И Савонарола нашел лучшее, как ему показалось, решение этого вопроса в тогдашней ситуации: не выказывая открытого неподчинения, он сослался на болезнь, а если папу интересуют его пророчества, он с удовольствием пришлет ему их недавно опубликованный сборник! (Библиотека Риккардиана, кодекс 2053.)

«Ответ брата Джироламо Савонаролы из ордена проповедников папе Александру VI.

Преблагословенный отец, мы целуем твои благословенные ноги. Хотя я знаю, что распоряжения вышестоящих всегда должны быть исполняемы, ибо написано: “Слушающий вас, слушает Меня”, я также знаю, что нам следует придерживаться более того, что в их умах, нежели в их словах… (далее в тексте лакуна. – Е. С.) как известно твоей Святости из того, что писал Александр III, твой древний предшественник, архиепископу Равенны насчет этого: “Рассматривай со всем старанием суть дела, по которому к тебе обращаются, чтобы либо почтительно исполнить наше повеление, либо дать разумное обоснование того, почему ты не можешь его исполнить, и мы терпеливо допустим это [последнее] с подкреплением того, что в этом не будет какого-либо несправедливого оскорбления”. Я давно уже хотел побывать в Риме, которого я не видел, дабы ступить на порог апостолов Петра и Павла и других святых и иметь возможность поклониться их реликвиям и благословенным изображениям, и это желание еще более усилилось во мне при получении повеления твоей Святости, решившей призвать бедного червя в свое присутствие. Но на пути – много препятствий, и я постараюсь показать, что эти причины небезосновательны, чтобы было ясно видно, что я медлю по необходимости, против моей воли, и не могу исполнить приказы, которые охотнейше и почтительнейше признаю.

Телесные недуги – первое препятствие, причинены жаром и дизентерией, от которых я сейчас страдаю. Затем – постоянное беспокойство тела и разума, проистекающие от трудов для преуспевания государства, особенно в этом году, которые так ослабили мой желудок и другие жизненные органы, что я просто не могу вынести любое увеличение трудов, так что врачи мои даже советуют перестать проповедовать и обучать, ибо они и прочие согласны в том, что, пока я не получу надлежащих лекарств, мне грозит преждевременная смерть. Когда, после большого кровопролития и многих других зол, Господь даровал свободу этому государству и восстановил согласие и святость законов, многие подлые люди как в городе, так и вне его стали ко мне враждебны. Горожане, как и чужестранцы, жаждущие человеческой крови, охотно воздвигли бы свой рог[253] и предали государство насилию и рабству. Из-за тщеты своих усилий они особенно разъярились на меня, ненавидя без причины и взыскуя моего уничтожения – когда при помощи яда, а когда и меча, так что я и из дверей своих выйти не могу без сопровождения охраны ради безопасности[254]. Так что, когда я обращался к королю Франции, хоть и был при значительном сопровождении телохранителей, горожане, более всего преданные республике, не позволили мне выйти из-под их охраны. И хотя я доверяюсь Господу, но считаю, что не должен искушать Его, пренебрегая должными мерами предосторожности, ибо написано: “Если вас преследуют в одном городе, бегите в другой”.

Рассматривая реформирование государства, которое исполнил Господь, можно видеть, что корни его еще весьма слабы, и, пока они не вырастут и не окрепнут, усилиями весьма злых людей они могут быть повреждены или уничтожены. Посему, основываясь на мнении благоразумных и добрых людей, что мой отъезд из города явится большим ущербом для его людей и во многих иных отношениях также будет мало полезен, верю, что твоя Святость не пребудет в недовольстве от краткой отсрочки, [потребной] для усовершенствования этих трудов; уверен, что эти препятствия к моему отъезду должны быть приписаны Божьему вмешательству, то есть Божья воля заключается в том, чтобы я отсюда не уезжал.

Но я надеюсь, что в скором времени смогу прибыть в Рим, ибо это в согласии с волей твоей Святости и [послужит] еще большему удовлетворению подданному твоего апостольства. Если твоя Святость пожелает быть более верно осведомленным касательно того, что я публично проповедую грядущие события, разрушающие Италию и ведущие к обновлению Церкви, обо всем тщательно поведает малая книжица, которую я сейчас печатаю и которую, как только она будет готова, я положу перед твоей Святостью, и в ней будет полностью объяснено все то, что ты мог обо мне слышать. Не допускаю, что предсказал что-либо, чего не содержится в этой книге; я собрал там лишь то, что мне было велено сказать, о том же, что остается сокровенным, ни один смертный не смеет любопытствовать. Я обнародовал то, что содержится в книге, чтобы мир увидел, что, если все это не сбудется, я должен буду быть объявлен лжепророком, но если все выйдет так, как предсказано, тогда нам следует воздать хвалу Богу, Спасителю нашему, что Он выказал такую заботу о нашем спасении, дабы никто не погиб навечно.

В конце я молю твое Блаженство, чтобы эти мои искреннейше принесенные извинения были приняты, равно как и мое уверение в том, что нет у меня большего желания, нежели смиренно подчиниться твоей Святости, и чтобы никакого иного бремени не было бы возложено на меня, вынести которое не хватило бы моих сил. Я сам себя пришпорю, как только все объективные препятствия будут устранены, чтобы удовлетворить твою Святость, насколько это в моих силах, коей я смиренно и вверяю себя.

Из монастыря Св. Марка во Флоренции, в последний день июля 1495 г.»[255].

Вот так, вполне дипломатично, хотя при желании здесь можно уловить ехидные нотки. И папа их уловил. Он и без того недавно пережил несколько неприятных моментов: его сын Чезаре фактически находился в заложниках у Карла, но сумел бежать, да и французские войска возвращались из Неаполя через Рим, так что понтифику пришлось спасаться бегством, а тут еще этот назойливый и притом непослушный монах… И вот 8 сентября папа грозит Флоренции интердиктом (всеобщим отлучением, при котором, в числе прочего, священники не имеют права крестить младенцев, венчать, отпевать усопших), а Савонароле отправляет новое бреве, причем по малообъяснимой причине (сдали нервы?) отсылает его во флорентийский францисканский монастырь вместо доминиканского Сан-Марко. Папа вновь подчинял Сан-Марко Ломбардской конгрегации, а Савонароле запретил проповедовать и отдал его под начало (и под следствие) ломбардского викария. Вот фрагмент этого бреве из работы П. Виллари: «[Савонарола] благодаря последним волнениям в Италии дошел до такого безумия, что стал уверять народ, будто послан от Бога и беседует с Ним, не подтверждая, однако, этого ни чудесами, ни какими-либо особенными доказательствами от Священного Писания, как это требуется каноническими постановлениями[256]. Мы долго надеялись, что он раскается и исправится в своих заблуждениях, подчинившись нам, и не будет настаивать на соблазнительном отделении от ломбардской конгрегации, которого обманным образом добились от нас некоторые монахи»[257].

Благодаря тому что фра Джироламо отвел от Флоренции угрозу французского нашествия, и более того – возможной реставрации Медичи (Пьеро ехал, что называется, у французов в обозе и реально рассчитывал вернуться в город на французских копьях), пока что он оставался в городе «героем дня», так что даже «озлобленные» притихли. Все это дало ему силы и дерзость противостоять папскому бреве. Правда, для разных «корреспондентов» он готовил разные ответы. Позднее, во Флоренции, в проповеди 18 февраля 1498 года он озвучит все огрехи этого бреве, и надо полагать, что он и ранее подобных взглядов не скрывал: «Потом, по прошествии нескольких дней, т. е. около полутора месяцев, потому что предыдущее Бреве было от конца июля, пришло другое Бреве, около 8 сентября, полное брани, в котором было более 18 ошибок. Первая заключалась в том, что оно адресовано было в монастырь Св. Креста, так что оно было и направлено туда, между тем как авторы его хотели, чтобы оно попало в монастырь Св. Марка. Затем в этом Бреве говорилось: Quemdam Hieronymum Savonarolam, т. е. некоего Иеронима Савонаролу, как будто меня решительно не знали там, хотя лишь всего полтора месяца тому назад мне писали так любезно. Было и еще много всяких мелочных придирок, о которых из уважения не буду говорить здесь; несомненно, Первосвященник был введен в заблуждение, как ты можешь это видеть из постоянной изменчивости его Бреве, писанных на протяжении столь краткого времени»[258].

Святому же отцу Савонарола ответствовал совсем иначе, сокрушаясь о том, что понтифика ввели в заблуждение: «Что касается моего учения, то я всегда был покорен Св. Церкви; что же касается пророчествования, то я решительно никогда не говорил, будто я пророк, хотя это и не было бы ересью. Но я предсказал некоторые вещи, из которых одни уже оправдались, а другие оправдаются со временем. Ведь всей Италии известно, что наказания начались и что только благодаря моим речам во Флоренции все обошлось мирно. Иначе 6едствия наступили бы еще бόльшие… Передать наш спор (о юрисдикции Сан-Марко. – Е. С.) на решение ломбардского викария – это значит сделать судьей над нами нашего противника, потому что всем известны споры между двумя конгрегациями. И что за причина, Блаженнейший Отец, всех этих мер против меня? Несомненно, они являются следствием ложных обвинений, неправильных донесений врагов республики, которую я спас от стольких опасностей и которую я привел к истинной религии и свободе, уничтожая партийность, исправляя нравы и водворяя мир. И, кроме того, всякому позволено переходить от одного устава к другому, более строгому. Это мы и сделали, выделившись в особую конгрегацию. Присоединить нас теперь к ломбардским монахам значило бы увеличить неудовольствия, которые, к сожалению, уже существуют между двумя конгрегациями, дать повод к новым разногласиям и новым соблазнам. И наконец, так как Ваше Святейшество говорите, что Вы желаете этого единения, чтобы и другие не повторяли моих ошибок, и так как всем теперь ясно, что я не впадал в заблуждения, то, за неимением причины, должны исчезнуть и следствия. Итак, после того как я доказал ложность взведенных на меня обвинений, да позволит мне Ваше Святейшество ожидать ответа на мою защиту и снять с меня запрещения. Я проповедую учение Св. Отцов Церкви, ни в чем я от них не отступал и готов, если бы погрешил, не только исправиться, но и объявить это открыто и понести епитимию пред всем народом. А теперь я вновь повторяю то, что и всегда говорил: я признаю над собою и над всеми моими письменными трудами контроль Святой Римской Церкви»[259].

Что случилось далее, не совсем понятно, и исследователями объясняется по-разному. Факт в том, что кипевший гневом папа смирился, равно как и Савонарола, прекративший проповеди. Играл ли во всем этом какую-либо роль Пьеро Медичи, также неясно. После провала вооруженной попытки вернуть власть во Флоренции он жил в Риме, при папе, и тот якобы хлопотал в его пользу. Хотя некоторые и пишут, что папе он был не особенно нужен и потому безразличен; якобы из-за фиаско Медичи Савонарола, успокоившись, и пошел навстречу папе, временно замолчав. Повторим: факты налицо, а с их объяснением дело обстоит намного хуже. В бреве от 16 октября папа вновь раскрывает блудному сыну свои объятия: «Мы писали тебе в предыдущих письмах о нашей скорби, какую мы испытывали по поводу флорентийских волнений, главною причиною которых были твои проповеди, ибо ты, вместо того чтобы восставать против пороков и взывать к единодушию, занимался предсказыванием будущего. Это могло бы возбудить разногласия даже в самом миролюбивом народе, а не только в народе флорентийском, всегда склонном ко всевозможным неудовольствиям и раздорам партий. По этим причинам мы призывали тебя к себе. Но теперь, когда из твоих писем и от многих кардиналов мы узнали, что ты готов повиноваться Римской Церкви, мы весьма этим довольны, ибо мы убедились, что ты заблуждался скорее по своей слишком уж большой простоте, чем по душевной испорченности. Поэтому мы вновь отвечаем на твои письма и именем святого послушания приказываем тебе воздержаться от всяких речей, не только публичных, но, чтобы никто не имел права сказать, что от проповедничества с церковной кафедры ты дошел до тайных собраний, и от частных. И ты должен вести себя так до тех пор, пока не сможешь совершенно безопасно и вполне достойно явиться перед нами в Рим, где будешь принят с отцовским, радостным чувством, или до тех пор, пока по зрелом обсуждении мы не укажем тебе, как ты должен держать себя, и не назначим кого-нибудь, кто был бы в состоянии уладить все это дело. И если, как мы в том не сомневаемся, ты окажешь повиновение, мы отменим все предыдущие Бреве, чтобы ты спокойно мог заботиться о душевном своем спасении»[260].

Совет Десяти, дружественный Савонароле (напомним, что это флорентийская чрезвычайная комиссия, созданная на случай войны и прочих подобного рода явлений), стал ходатайствовать перед папой об отмене запрета, и если фра Джироламо пришлось пропустить сезон рождественских проповедей, то в Великий пост 1496 года он заговорил снова. Однако время между этими двумя постами было для Савонаролы периодом весьма насыщенной деятельности. Во-первых, коль скоро ему запретили говорить, он начал активно печататься. Во-вторых, провел «детскую реформу» и отчасти «женскую», итоги которой оцениваются по-разному. Что же собой представляли эти реформы?

Савонарола решил поставить на службу религии детей, а точнее – подростков Флоренции, просаживавших деньги в игру в кегли и развлекавшихся тем, что во время карнавала кидали друг в друга камни, отчего нередки были смерти. Теперь флорентийские подростки смиренно участвовали в религиозных процессиях, а собранные с флорентийцев деньги тратили на милостыню. Но, право, смиренно ли? О теневой стороне «детской реформы» говорят и пишут редко, а она ведь существует. То, что из детей сделал Савонарола, этакий «Савонарола-югенд», порой называют «детской полицией». Мало того, что она «блюла нравы» совершенно в погромном ключе, в обязанности детей входило шпионить за всеми, в том числе за собственными родителями, и доносить на них. Врываясь в дома флорентийцев, они устрашали их: «Во имя Иисуса Христа, короля нашего города, мы призываем тебя снять суетные предметы, которые ты носишь, чтобы к тебе не пристала чума»[261]. Особо нового фра Джироламо ничего не изобрел, основав эту организацию средневековых «пионеров» на основе старого монашеского принципа correctio fraterna – «братского исправления», обычной монастырской практики доносительства и применения начальством мер на основании доноса. Благообразные детки, облаченные в монастырскую униформу, могли зайти в любой дом, проинспектировать, что люди читают, какие картины у них висят, а дальше… Дальше понятно. Балахон не делает ангела ни из взрослого, ни из ребенка. А мало кто бывает так жесток, как дети. Вспомните сами. Если, слава Богу, таких воспоминаний не окажется (что вряд ли), вспомните книгу «Повелитель мух» Голдинга (а знаете ли вы, что эпитет «повелитель мух» относится к дьяволу, поскольку это дословный перевод «Беел-зебаб», то есть «Вельзевул»?..), в которой благовоспитанные английские детки доходят до ритуального убийства. Так и здесь. Были избиения, кровь, скорее всего и убийства. И это не очернительство флорентийских детишек, именно эта «детская полиция» со всей злобой и жестокостью обрушится на сторонников Савонаролы при его крахе…

Первый выход мальчиков Савонаролы состоялся на карнавале в феврале, их вышло, как доносил Моро его посол Соменци, 10 тысяч. Ведший дневник и ранее уже упоминавшийся современник Лука Ландуччи отметил цифру более скромную – свыше шести тысяч, указав возраст участников – от пяти до шестнадцати лет. Он же пишет, что 27 марта, в Вербное (в Италии, конечно, Пальмовое) воскресенье, в процессии приняли участие пять тысяч детей, как мальчиков, так и девочек.

В рамках «женской реформы», задачами которой было повышение нравственности и формирование подобных детским отрядов религиозных ударниц, Савонарола в начале 1496 года основал два монастыря, но дальше этого дело не пошло, хотя позже он посвятил «женской реформе» целый цикл проповедей. Он сокрушался: «В наше время ты не смог бы послать взрослую девушку одну пасти скот, как это делали когда-то во времена патриархов»[262].

Сторонники Савонаролы до того допекли своими хлопотами папу, что тот в конце концов дал тому устное разрешение возобновить проповеди. Весьма удобный способ впоследствии отречься от своего решения, что Александр и продемонстрировал. Что ж, Борджиа, он на то и Борджиа, этим все сказано, недаром в мирской жизни папа был адвокатом в Барселоне. 11 февраля Синьория тожественно дала Савонароле поручение проповедовать в Великий пост. Итогом стал блестящий и один из самых яростно-обличительных циклов проповедей фра Джироламо – на Книгу пророка Амоса. Считается, что он не случайно избрал его: этот ветхозаветный пророк был убит палкой за свои проповеди – итог, которого ожидал для себя и Савонарола.

Интересно, что Амос говорит о себе: «И отвечал Амос и сказал Амасии: я не пророк и не сын пророка; я был пастух и собирал сикоморы. Но Господь взял меня от овец, и сказал мне Господь: Иди, пророчествуй к народу Моему, Израилю» (Амос 7:14–15). Именно так, если помнит читатель, Савонарола говорил и о себе, что он не пророк и не сын пророческий. Во время Амоса израильтяне стали горды и надменны, победив сирийцев, угнетали бедных, блудодействовали, справляли языческие празднества – ну совсем как современные Савонароле флорентийцы. И вот Амос явился обличить их и указать, что затишье, которое они испытывают, – перед бурей. Угрозы царскому дому сродни обличениям Савонаролой тиранов. Кстати, Амос – древнейший из пророков, записавший свои пророчества.

В Дуомо даже сделали добавочные места типа амфитеатра, чтобы вместить как можно больше слушателей; впрочем, больше половины из них составляли перевоспитываемые фра Джироламо флорентийские детки, так что не на ветер ли он бросал свои слова? Первым делом он ополчился на папское отлучение, заявив, что грамоты такой никто в глаза не видел, а если она и существует, то недействительна, ибо содействует злым людям, преисполненным лжи. Продолжая апологию, он завил о чистоте своей веры и подчинении Римской Церкви. При этом он оставил за собой право неподчинения: «Начальник не может приказывать мне чего-нибудь противного уставу Ордена. Папа не может предписать мне того, что идет вразрез с любовью христианской и Евангелием. Я не думаю, чтобы папа захотел сделать это когда-нибудь, но если бы он поступил таким образом, я сказал бы ему: ты теперь не пастырь, ты не Церковь Римская, ты заблуждаешься. Более того, я говорю: всякий раз, когда ясно видно, что приказания начальников противны Божиим повелениям и в особенности любви христианской, никто не должен слушаться их»[263]. Свое неподчинение фра Джироламо обосновал пользой для города. В другой проповеди, толкуя слова пророка о тельцах тучных, он применил это к «блудницам Рима», в прямом и переносном смыслах, обещая, что оскверненные ими храмы станут хлевами для свиней. Интересна его инвектива против «благотворителей», всюду лепящих в храмах свои гербы: «Если бы я сказал: дай мне 10 дукатов для бедного, ты отказал бы, а если я скажу: истрать их сотню на капеллу здесь, в Сан-Марко, ты это сделаешь. Ты поступаешь так для того, чтобы над капеллой поставить герб твой: ты строишь ее в свою славу, а не во славу Божию… Посмотри во все углы монастырей, и ты увидишь всюду гербы строителей их. Я поднимаю голову пред входной дверью и думаю найти там распятие, а там – герб. Пройди далее, подыми опять голову, и опять увидишь герб: все полно гербов. Надеваю священное облачение и думаю, что на нем изображено распятие. Но там тоже герб, который поместили на этом месте для того, чтобы народ хорошенько видел его. Вот идолы, которым вы приносите столько жертв!»[264] И вновь страшные слова о чуме: «Поверьте этому монаху, что недостанет людей, чтобы хоронить умирающих, и не будет возможности приготовить необходимое число могил. Умерших в домах будет такое множество, что по улицам будут ходить люди и кричать: выносите умерших вон! Положат их на телеги и на лошадей, целые горы положат их и будут сжигать. Будут ходить по улицам, восклицая: у кого есть мертвые? У кого есть мертвые? Выйдут некоторые и скажут: вот мой сын, вот мой брат, это вот мой муж… И опять будут ходить по улицам и кричать: нет ли еще мертвых? У кого еще есть мертвые? И поредеет народ так, что останутся только немногие!»[265]

Себя фра Джироламо сравнивает с бабочкой, опаляющей свои крылья на огне, и с вождем, сражающимся до самой своей смерти. Действительно, Флоренция бурлила, противники и сторонники Савонаролы изощряли свое остроумие в памфлетах и разного рода «поносных стихах». Сильнее всего, однако, монаха задел Франческо Альтовити, утверждавший, что борец с тиранией сам стал тираном (и отчасти это справедливо) и теперь вместе с Пьеро Медичи хочет окончательно задушить свободу Флоренции (а это уже полная ересь).

Тем временем политика продолжала оказывать влияние на жизнь и деятельность героев нашего повествования. Вся Италия ждала повторного нашествия французов: якобы Карл спешил на выручку оставленных им гарнизонов. Карла по-прежнему подстрекал к действию кардинал Джулиано делла Ровере, вовсю трубивший о незаконности избрания папы. Есть мнение, что будущий папа Юлий интересовался Савонаролой и видел в нем предполагаемого союзника в своей борьбе с Борджиа, которого должен был бы низвергнуть организованный Карлом церковный собор (со времен знаменитого Констанцского собора, решавшего, который из трех тогдашних пап настоящий, и заодно сжегшего Яна Гуса, в Церкви витала идея, что собор – выше папы). Этой причиной порой и объясняют потеплевшее отношение папы и Лодовико Моро к Савонароле как к известному союзнику французов, практически другу короля: герцог писал ему любезные письма (что не мешало ему не раз тиражировать подложные письма монаха к Карлу), а папа сначала отдал под начало Тосканской конгрегации еще один монастырь, а потом (то ли в Великий пост, то ли в середине августа), расщедрившись, предложил Савонароле сан кардинала[266] – разумеется, при условии, что он будет проповедовать в соответствии с переданными ему папским эмиссаром Лодовико из Феррары указаниями. В общем, Савонаролу элементарно хотели купить (хотя вместе с тем папа собрал 14 доминиканских богословов, чтобы те отыскали ересь в трудах и речах нашего героя). Насколько же плохо надо было знать этого человека, чтобы предложить ему этакое! Сохраняя внешнее спокойствие, фра Джироламо ответил земляку-эмиссару, что должен помолиться Богу и получить от Него указания, а ответ он даст в следующей проповеди. Ее, произнесенную в здании Синьории, он посвятил апологии своей деятельности, а в конце, разъярившись, заявил посланцу папы: «Я не желаю ни шляп, ни митр, ни малых, ни больших; я не желаю ничего, кроме того, что Ты дал Твоим Святым: смерти; красной шляпы, шляпы кровавой – вот чего я желаю»[267].

Неудивительно, что именно в таком настроении и состоянии он произнес 2 ноября 1496 года проповедь, впоследствии опубликованную как трактат «Об искусстве хорошо умирать». В его основе – древнее святоотеческое учение о «памяти смертной». Имеется в виду: непрестанно помни о смерти, будь к ней готов, чтобы предстать пред Богом, очистившись от грехов. Как писали византийские отцы: «Как хлеб необходимее всякой другой пищи, так мысль о смерти нужнее всякого другого делания»; «Кто помышляет о близости смерти, тот легко укрощает страсти. Кто же надеется долго жить, тот опутывается многими грехами»; «Память смертную постоянно имей, ибо она есть виновница смирения».

Главная мысль, которую развивает фра Джироламо в данном трактате, – необходимость смотреть на жизнь через «очки смерти» (еще недавно он рассуждал о разноцветных очках в 16-й проповеди на книгу пророка Аггея и сделал из нее кое-какие заимствования). Тогда многое становится простым и ясным.

«Нетрудное дело, возлюбленные во Христе Иисусе, доказать человеку, что ему предстоит умереть, потому что, помимо всего прочего, самый ежедневный опыт это показывает. Но весьма трудно склонить человека к мысли о смерти так, чтобы он утвердился в постоянном памятовании ее… Инстинкт существования до такой степени владеет человеком, что делает его весьма утвержденным в заботе о жизни; так что все его мысли и, можно сказать, все его действия руководятся этой жаждой жить и все делать для того, чтобы сохранить себя. И поэтому как влюбленный не мыслит иметь желания быть вне предмета своей любви, и даже если и пожелает, это ему бывает очень трудно, так и всякому человеку тяжело отойти от мысли и от заботы о своей жизни и подумать о смерти… даже мысль о ней ненавистна ему… (Мы) покажем, что, памятуя о смерти, человек получает от этого большую пользу, и, конечно, если память смертная будет постоянно жить в нем, ему будет от этого большое благо. Памятование смерти имели все святые мужи в древности, и это приводило к тому, что они жили в большой духовной строгости к себе, и вот теперь они пребывают в раю и блаженстве… Помни, человек, что тебе предстоит умереть; и когда ты утвердишься в памяти этого, ты вовек не согрешишь, то есть не сделаешь никакого греха…

Блаженный Иероним говорит, что у Платона было в употреблении такое изречение: “Vera philosophia est meditatio mortis”, то есть “истинная философия состоит в том, чтобы помышлять о смерти”. Под философией он имел в виду любовь к мудрости. Истинная же мудрость состоит в том, чтобы памятовать о смерти; и тот может назваться истинно мудрым человеком, кто всегда думает о том, что ему предстоит умереть и что цель человеческой жизни – не здесь. И поэтому так ведет свои дела, будто всегда ожидает прихода смерти, и всегда готов хорошо умереть, для того чтобы прийти к оной крайней Цели, будучи управлен к ней Богом…

О человек, диавол всю жизнь играет с тобою в шахматы и ждет прихода смерти, чтобы дать тебе мат; и поэтому будь готов. Хорошо обдумай этот ход, потому что, если ты выиграешь этот ход, ты выиграл все, но если ты его потеряешь, то ты ничего не достиг. Выиграть этот ход означает выиграть битву за жизнь…

Посмотри на зайчика: когда его преследует собака, он, убегая, делает зигзаги, чтобы сбить с толку врага, так чтобы собака его не поймала. И этому его научили не иное что, как боязнь и страх перед собакой. Так, если ты будешь помышлять об аде как о твоем враге, ты не будешь грешить так, как теперь грешишь, но научишься бежать от него…

(Надо), чтобы ты сам имел сильное желание устраниться от греха. Для этого сделай себе пару очков, которые называются “очками смерти”, и чрез эти “очки смерти” смотри на все… Еесли ты имеешь хорошие очки, твой ум будет всегда хорошо видеть, а также и напротив, плохо будет видеть, если очки у тебя будут плохи.

Возьми пару желтых очков, ты увидишь все желтым; если ты будешь иметь красные очки, ты увидишь все красным. Желтые очки – это фантазмы зависти, или, если хочешь, фантазмы алчности; красные очки – это фантазмы гнева… но отбрось от себя этот гнев и ненависть, и скажи: “Я больше не думаю о мести, потому что я снял с себя дурные очки”…[268]

Так что, если ты хочешь поступать хорошо и бежать от греха, создай у себя сильное представление о неизбежности смерти. Это тебе и есть те “очки”, о которых я тебе говорю: сделай, чтобы смерть постоянно была у тебя пред очами, и во всех делах твоих помни о смерти. И утром, когда ты встанешь, во-первых, перекрестись; а затем надень на себя “очки смерти”, то есть скажи: “Помни, человек, что ты – прах и в прах возвратишься”. Затем обратись ко Господу и скажи: “О Господи, я оскорбил Тебя и сделал так много грехов, прости меня. Может быть, смерть уже близка от меня: дай мне благодать, чтобы я больше не обижал Тебя”. Надень на себя, сын мой, эти “очки смерти”, и ты увидишь, что они окажут большую пользу твоей жизни.

Ты, имеющий заседать в Совете, когда будешь там, внимай, чтобы правильно решать дела, и надень на себя “очки смерти” и скажи: “Мне надо говорить правду, потому что мне предстоит умереть, и мне придется дать отчет в моих поступках, и мне придется выстрадать наказание, если я не решал дела по совести”. Ты, желающий собирать товары и обогащаться и заключать дурные сделки, вспомни о смерти; надень эти “очки смерти” и скажи: “В аду, потом, я не сведу счетов, и там мне не возможет помочь никакая вещь на свете”. Ты, гонящийся за желанием почестей и честью, вспомни, что тебе предстоит умереть; надень на себя “очки смерти” и поразмысли о том, что все чести мира, если ты пойдешь в ад, не принесут тебе никакой пользы. Женщина, если тебе придет мысль принарядиться и погнаться за роскошествами, надень на себя “очки смерти” и не пожелай, по причине твоих роскошеств, уйти в вечное осуждение. Юноша, когда ты будешь возбужден к совершению греха, надень на себя “очки смерти”; вспомни, что тебе предстоит умереть, и отдай себя всего служению Христу с чистотою сердца и тела. Священник и монах, когда к тебе придет какое искушение, надень на себя “очки смерти”, и ты найдешь, что они будут тебе очень полезны для борьбы со всяким искушением…

(Надо,) чтобы ты всегда носил “очки смерти”, то есть имел в твоем уме непрестанное памятование о том, что ты можешь в любой час умереть. Эти “очки”, сын мой, приведут тебя к тому, что ты увидишь краткость этой жизни и до какой степени тебе должно иметь заботу о том, чтобы быть постоянно готовым к смерти. Итак, сделай себе эти “очки”, благодаря которым, будучи всегда в этой приготовленности и принимая на ум, что ты можешь в любой час умереть, ты хорошо устроишь свою жизнь и избегнешь многих грехов. Теперь внимательно слушай: потому что я тебе дам еще одно правило для того, чтобы ты мог лучше пребывать в этом памятовании.

Правило относительно “очков смерти” ты понял; но поскольку очки часто спадают, то нужно, чтобы ты привязал к ним шнурок или какой крючок, чтобы они не спадали. Таким “крючком”, при помощи которого ты прикрепишь эти “очки”, будет тебе какая-нибудь вещь, познаваемая органами чувств, которая тебе будет напоминать о смерти, потому что воображение в уме происходит от ощущения, которое вызывается вещами, познаваемыми чувствами. Отсюда философы говорят: “Воображение (или представление) – это движение, вызванное чувством”. Поэтому необходимо выработать в себе твердое обыкновение желать всегда помышлять о смерти; если ты выработаешь в себе этот обычай, то ты крепко удержишь эту мысль. Все святые мужи и святые жены имели это обыкновение и навык памятовать о смерти и в каждом своем деле всегда прибегали к сему.

Когда святые чувствуют себя в почести, они прибегают к “очкам смерти”, и говорят: “Я – прах и пепел; мне предстоит смерть” – и не желают останавливаться на мыслях о мирских почестях. Также и когда гонимы и испытывают бедствия, они прибегают к “очкам смерти” и говорят: “Нам предстоит умереть; скоро минует эта буря, и мы пойдем в рай” – и таким способом никогда не допускают, чтобы с них спали “очки смерти”. Так чтобы у тебя стало обычаем памятование смерти, то, дабы с твоих глаз не спадали “очки”, тебе нужно помочь сему чем-нибудь из того, что познается в этом мире. Так что возьми за правило: почаще смотреть, как хоронят мертвых; почаще ходи на могилы; часто навещай тех, которые при смерти; любимый, если ты знаешь, что кто из твоих родителей, или друг, или иное лицо находится при смерти, сегодня же навести его, а затем пойди на его похороны и хорошо подумай: что такое человек! И посуди: до какой степени человек непрочное существо. И вот, ты весьма сохранишь себя от греха[269].

И если ты также весьма непрочен, тебе долженствует заказать изображение смерти, которое находилось бы в твоем доме, и даже подержать в руке кость мертвого человека и часто взирать на нее; и когда ты почувствуешь, что тебя искушает желание почестей, прибегать к мысли о смерти и говорить: “Я – безумец! Где теперь столько господ и столько великих людей, которые возжелали отдать себя гордыне и приобретению почестей и достоинств? Все они умерли; все они – прах и пепел; все они – гной”. Поэтому, отбросив желание почестей, внимай, чтобы жить хорошо, и возмести тем, которых ты обидел. И подобным же образом рассуждай и в отношении искушения алчности, искушения плоти и иных беззаконий. И если ты будешь поступать таким образом, то, конечно, у тебя зародится желание хорошо умереть и ты попросишь совета от опытного человека, и он сразу же скажет тебе так: “Так как тебе неизвестно, когда ты умрешь, то не откладывай более принести покаяние, но пойди быстро и исповедуйся, и скажи: “Хочу исповедаться сегодня, а не завтра; потому что, может быть, завтра я могу умереть”. Возьми пример с одного святого, которому помысл сказал: “Завтра ты сделаешь это добро, или завтра ты начнешь”; и он ответил: “Сделаем сегодня, а не завтра, потому что завтра, может быть, мы не будем в живых”. Также составь завещание, устрой твои дела и распорядись относительно всего, как если бы ты имел умереть завтра, дабы всегда, когда Господь пожелал тебя, ты мог бы сказать: “Вот я, Господи! Я готов умереть”…

Не имей страха перед видом смерти; но имей страх перед тем, что следует за смертью дурных людей. Приими во внимание, что святые были гонимы, пронзаемы копьями, побиваемы камнями, умерщвляемы различными способами и перенесли столько страдания. А с другой стороны, множество из числа грешников умерли в своих постелях и отправились в дом диавола; а святые ушли в рай. И поэтому приготовляй себя к смерти и не бойся способа смерти, потому что, как говорит блаженный Августин, “не следует полагать, что смерть страшна, если ей предшествовала добрая жизнь; потому что не смерть страшна, а то, что следует за ней”, то есть страдания в аду. И поэтому, если наступит война, не бойся, но скажи: “Пусть придет смерть, как ей угодно, потому что я – готов. Потому что не страшна та смерть, которой предшествовала добрая жизнь”. И такое размышление является хорошим лекарством против бурь, которые приносит война…

Никому не следует никогда доводить себя до такого положения, так чтобы откладывать покаяние до последнего часа своей жизни; но надо быть всегда готовым и часто исповедоваться и причащаться, и быть хорошо очищенным, и в порядке, как если бы человек ежечасно ожидал своей смерти. Потому что человек, который всегда бывает в состоянии готовности и постоянно памятует о том, что ему предстоит умереть, воздерживается от очень многих грехов. Это так, как говорит премудрый Иисус Сирах: “Во всех делах твоих помни о конце твоем, и вовек не согрешишь”. То есть если ты хочешь жить хорошей жизнью, помни всегда во всех твоих делах о смерти, и ты не совершишь греха; и это памятование о смерти будет тебе весьма полезно и принесет величайший плод.

Таким образом, возлюбленные, пусть каждый заботится о том, чтобы хорошо жить, если желает хорошо умереть, и пусть всегда имеет у себя в памяти свой последний, смертный час, дабы, таким образом поступая, нам иметь благодать Божию в этой жизни, а в иной жизни – славу Спасителя нашего Иисуса Христа, распятого и умершего за нас. Которому подобает честь, слава и держава в нескончаемые веки веков. Аминь»[270].

В скором времени проповедь была издана с гравюрами Сандро Боттичелли, все более и более становившегося пламенным сторонником монаха-реформатора. Именно с проповедями Савонаролы связывается поворот этого художника от светского искусства к религиозному и даже намерение сжечь свое знаменитое полотно «Рождение Венеры».

Примерно тем же временем (вторая половина 1496 года) датируется трактат «О простоте христианской жизни», в котором фра Джироламо, очищая богословие от схоластических украшений и вычурностей, делает его понятным для народа – это своего рода набросок к «Триумфу Креста», о котором мы будем говорить особо. Интересно, что в излагаемой там с положительной точки зрения теории экстаза как мистического единения с Богом Савонарола впадает в чистый неоплатонизм. Его проповеди на пророка Михея и Руфь опять полны обвинений против духовенства, а в одной из проповедей на псалмы он метко сравнил флорентийское общество с кораблем, на котором одни гребут вперед, другие – назад, третьи не гребут вообще, а четвертые мечут в увещевающего всех капитана стрелы и камни. Своим монахам по осени он адресует следующее пастырское послание-трактат:

«Трактат достопочтенного отца, брата Джироламо из Феррары, из ордена монахов-проповедников, адресованный его братьям [монастыря] Святого Марка в праздник [Воздвижения] Святого Креста, [14] сентября 1496 г., касательно благоразумного и надлежащего образа монашеской жизни.

Та заботливость, которую братья оказывают своему телесному здоровью и которую начальствующие оказывают телесному здоровью подчиненных, есть искушение лукавого, который подобными способами понемногу истребит всю монашескую жизнь. Слабость и болезненность наших тел проистекают, первым делом, из недостатка доверия, то есть из факта, что у нас нет веры в Бога; а во-вторых, проистекают из излишеств за столом. Так что тот, кто будет соблюдать то, что предписали касательно воздержания наши святые отцы в правилах и установлениях нашего ордена, даже так, как это было изъяснено и применяется нами, будет более сильного духа для противостояния искушению и более способен к добрым делам; он будет более крепок телом, будет наслаждаться более крепким здоровьем, проживет более долгую жизнь. Но тот, кто будет предаваться чувственности и не станет вести подобный образ жизни, будет слабее и духом и телом, и кратки будут дни его. Но об этом деле я говорю в общих чертах, поскольку каждое правило допускает исключение: я не имею в виду, что среди тех, кто будет соблюдать подобный образ жизни, не будет больных или тех, кто умирает молодыми, но что те, которые не будут его соблюдать, будут, таким образом, слабее и жить меньше, чем те, которые постятся. Способ же поста следующий: пусть все братья, достигшие 21 года и [пребывающие] в крепком и здравом теле, продолжают свой обычный пост; те же, кто моложе, и те, которые слабы, пусть постятся в понедельник, среду и пятницу, а в прочие дни пусть во время ужина едят лишь достаточно хлеба для того, чтобы утолить голод и предотвратить заболевания, к которому они могут добавить, по благословению своего начальствующего, немного фруктов. Что касается совсем юных и совсем слабых, пусть постятся, если позволит здоровье, по крайней мере в среду и пятницу, а в понедельник пусть ужинают одним хлебом, а в другие дни, то есть вторник, четверг и субботу, пусть [питаются], как прочие братья меньше 21-летнего возраста, или как те, кто преодолел этот 21-летний возраст, но слаб здоровьем. Те, которые больны и неспособны поститься, должны исполнять то, что предпишет начальствующий, и они, вместе с прочими, удостаиваются ежедневного благословения нашего Господа Иисуса Христа и его нежной Матери Марии Приснодевы, если они прилежно соблюдут следующее: прежде всего, великую ревность к вере, соединенную с сильным желанием делать в ней все возможное, глядя на прочих; во-вторых, смирение сердца; в-третьих, тишину; в-четвертых, частые молитвы; в-пятых, взаимное уважение, выражаемое чувствами и делами.

Способ, который я вам советую, может быть подтвержден авторитетом Священного Писания, которое гласит в 40-й главе [Книги пророка] Исайи: “Вечный Господь Бог, сотворивший концы земли, не утомляется и не изнемогает. Разум Его неисследим. Он дает утомленному силу, и изнемогшему дарует крепость”[271], словно отвечая тем, которые спрашивают, отчего так выходит, что отцы наши были более воздержанны, нежели мы, и имели лучшее здоровье и более долгую жизнь, им сказано – потому что у них была вера в Бога, и что если бы мы, подобно им, имели веру в Бога, были бы, как и они, здравы в нашем воздержании. Видим, что Бог не изменяется, не терпит неудачу, не утомляется, и хотя есть такие, которые предаются воздержанию и тем не менее слабы и умирают молодыми, это не является результатом их воздержания, но результатом каких-то тайных предначертаний Бога, Чьи пути превыше постижения.

Так что верьте в Бога, Который “дает утомленному силу, и изнемогшему дарует крепость”[272] духовную и телесную, и хранит их до старого возраста; но чувственные и лишенные веры страдают телом и духом, поэтому и добавлено: “Утомляются и юноши и ослабевают”[273], имея в виду, что те, которые живут как несмысленные мальчишки, в самооправдании лишатся своей силы. Весь день напролет будут они истомлять себя в поисках здоровья, но поскольку не имеют веры в Бога, хотя и будь они крепки телом, тем не менее впадут во многие болезни. Посему и сказано: “И молодые люди падают”[274], но те, которые будут иметь веру в Бога, соблюдая то, что повелели святые, обновят свою силу, и потому добавлено: “А надеющиеся на Господа обновятся в силе: поднимут крылья, как орлы”[275]. [Под словами], что они возьмут орлиные крылья, следует понимать крылья возвышенного созерцания. “Потекут – и не устанут”[276] – [означает, что] быстро и с готовностью достигнут они совершенства в духовной жизни. “Пойдут – и не утомятся”[277] – [означает, что] они будут восходить от силы к силе и не преминут оказаться пред вратами блаженства.

Более того, святой Фома [Аквинский] гласит, что человеческое тело чаще впадает в болезнь по причине поблажек, нежели от воздержания, и цитирует по этому поводу Галена, что “воздержание есть лучшее лекарство”, и добавляет, что опыт явно показывает, что воздерживающиеся живут дольше, чем потакающие своим [слабостям]. Соответственно, еще чаще ошибочно говорят, что недостаток еды – причина смерти, в то время как следует сказать, что недостаток еды – сохраняет и продлевает жизнь. Так что, видя, что снабжены всем достаточным, мы получаем от Бога благо для духа и тела, и мне кажется, нам следует ежедневно молиться так: прежде всего, о благах духовных; затем – о телесном здравии; в-третьих, о благах временных, чтобы, сообразно нашей бедности и потребностям, Бог снабжал бы нас так, чтобы ни ради какой-либо из нужд мы умом и телом не впадали бы в различные волнения, но предались миру, молясь и учась в Его честь и ради спасения наших душ. Соответственно, давайте молиться, во-первых, за преуспевание всей Церкви, но особенно за Церковь Флорентийской республики, и говорить: “Услышь, о Ты, Пастырь Израиля”, и т. д. Затем следует просить у нашего Господа Иисуса Христа духовную силу, которая проистекает от света благодати, и говорить: “Боже, будь милостив к нам, и благослови нас”, и т. д. Затем следует предать попечение о телах наших Марии Деве, прося у нее дара здравия, и говорить: “Под Твоей защитой”, и т. д. Заботу о вещах временных давайте доверим нашему отцу св. Доминику, обращаясь к нему: “Добрый отче Доминик”, и т. д. За защитой от врагов воззовем к ангелам, говоря: “Ангелы, Архангелы, Престолы и Господства, Начала и Власти[278], небесные добродетели, защитите нас и возведите отсюда”. Далее пусть следуют “Помилуй мя, Боже”[279], “Отче наш”, “Помяни нашу конгрегацию, о Господи”, “О Господи, спаси Твоих слуг”, “Мария Приснодева”, “Блаженный Доминик, моли о нас”, “Хвалите Господа”, “Господи, услышь нашу молитву”. Давайте молиться: “Господь всей силы и мощи”, “Даруй нам быть Твоими слугами”, “Всемогущий Боже, Который построил свою Церковь”, “О вечный Боже, Который повелел и устроил”»[280].

Дела Флорентийской республики тем временем обстояли все более плачевно: хотя французский король вывел остававшиеся гарнизоны, неугомонный миланский герцог призвал другого монарха, своего родственника императора Максимилиана, вмешаться в итальянские дела. В итоге флорентийцы были вынуждены оттянуть часть войск от Пизы, где под замком Сояна потеряли своего талантливого полководца и политика Пьеро Каппони. Враги-венецианцы осадили принадлежавшую флорентийцам крепость Ливорно, в ней начался голод, и только наполовину удавшаяся операция флорентийских купцов, торговавших во Франции, обеспечила осажденных хлебом. Перепуганные жители Флоренции устроили крестный ход с чтимой иконой Богоматери и, как всегда, прекратили на время раздоры и обратили взоры к своему проповеднику. Он воодушевил их, пообещав с распятием в руке лично повести войска против пизанцев, но по землям Флоренции начал свое шествие голод… Вслед за ним приближалась и обещанная фра Джироламо чума, которую, видимо, занесли крестьяне, стремившиеся спастись от голода в большом городе. А тут еще папа неожиданно нанес удар очередным бреве от 7 ноября, включив монастырь Сан-Марко и иные подведомственные Савонароле монастыри в новообразованную Римско-Тосканскую конгрегацию. Расчет для папы был прямой: переходя под контроль данной конгрегации, располагавшейся на землях, занятых папским сыном Чезаре, Савонарола из Сан-Марко легко попадал в руки клана Борджиа. Савонарола мгновенно осознал эту опасность, отметив: «Все это напоминало игру в шахматы. Игра состоит в том, чтобы путем передвижения разных фигур по клеточкам выманить короля из укрытия и объявить ему шах и мат»[281]. Савонарола ответил апологией, подчеркивая, что на данное решение папы должны дать согласие все 250 подведомственных фра Джироламо монахов. Естественно, те единодушно заявили протест, дело заглохло: от папы даже никто не прибыл во Флоренцию, чтобы проследить за исполнением бреве, грозившего ослушникам отлучением. Но Савонарола не выдержал. Новая рождественско-великопостная серия проповедей, на сей раз на книгу пророка Иезекииля, ясно показала, что «война» монаха с папой вошла в новую острую фазу, Церкви рекомендовалось избавиться от богатств, чтобы быть ближе к Богу, да и горожанам, как обычно, досталось. Монах осудил их привычку слушать, но не делать следующим сравнением: «Проповедуй сколько хочешь: люди усвоили обычай слушать хорошо, а поступать дурно. Он стал второй их натурой: слушают по привычке, но ничего не делают. Изменить тут что-нибудь так же трудно, как изменить течение реки. Ты привык к постоянному призыву: будь справедлив, будь справедлив. Со временем ты будешь похож на ворона, живущего на колокольне: при первом ударе в колокол им овладевает страх и ужас. Но потом, когда он привыкает, звони сколько хочешь: он сидит себе и даже не шелохнется»[282].

Но настоящим ядом исполнены слова Савонаролы, обращенные против Церкви, недаром проповедь от 4 марта, в которой они были сказаны, папа запретил. Как всегда, «выбор» Савонаролой пророка для проповеди был далеко не случаен.

Иезекииль, сын священника и, возможно, сам священник, находился не у дел и жил себе поживал с женой в селении в вавилонском плену (напомним, что евреи попадали в вавилонский плен еще до разрушения Иерусалима) во время осады Иерусалима Навуходоносором, как вдруг был призван Богом к пророческому служению. Этот интеллигент оказался одним из самых юродствующих среди пророков: достаточно почитать о его аллегорических манипуляциях с кирпичом, собственными волосами и об изготовлении лепешек вперемешку с навозом. Что ж, наглядность – одна из фундаментальных основ педагогики, все это было не просто так. Но при этом Иезекииль – один из главных духовидцев Ветхого Завета. Его видения потрясают яркостью и образностью, будь то апокалиптические звери или воскресение мертвых со всеми его фазами – соединением костей, обрастанием плотью и т. п. Отец Александр Мень подчеркивает влияние духовидческого дара Иезекииля на таких религиозных писателей, как пророк Даниил, Иоанн Богослов (оба – авторы апокалипсисов), Герм (автор некогда авторитетной среди ранних христиан книги «Пастырь», не вошедшей, однако, в новозаветный канон по причине пары весьма эротических мест), Яков Бёме (автор «Авроры») и, что самое главное – калабриец Иоахим Флорский, о влиянии которого на воззрения нашего героя мы упоминали неоднократно. Круг замкнулся. Самой провокационной речью самого провокационного же пророка (недаром иудейские мудрецы и священноначальники запрещали читать некоторые ее главы тем, кто не был священником или не достиг тридцатилетнего возраста) является седьмая из так называемой иудейской части, содержащаяся в 16-й главе его книги. Приводить ее здесь не будем, а содержание и смысл ее отлично постигаются из проповеди фра Джироламо, фрагменты которой мы и приведем. Кроме того, там немало подлинных цитат из Иезекииля, служащих своего рода вехами в суровом обличении монаха.

«“И при всех твоих мерзостях и блудодеяниях твоих, ты не вспомнила о днях юности твоей”…

Что ты хочешь сказать? – Я говорю тебе, церковь, ибо так говорит Иезекииль, говорит речи, которые приложимы ко многим. Тебе, церковь, следует сказать: поди сюда, злодейка церковь! Я дал тебе, говорит Господь, красивые одежды, а ты из них сделала себе кумир. Из сосудов ты сделала предмет гордости, из таинств – предмет торговли. В роскоши ты стала бесстыдной блудницей. Ты впала в беззакония – и это всем известно. Я верил, что одни из этих беззаконий несколько умерят другие. Ничего подобного. Ты стала диаволом, ты хуже животного, ты отвратительное чудовище. Текст наш говорит: “и при всех твоих мерзостях и блудодеяниях твоих, ты не вспомнила о днях юности твоей”. Я думал, что ты вспомнила дни юности твоей. Я желал бы, чтобы ты обратила взор свой и хоть немного поразмыслила о времени язычества твоего, “когда ты была нага и безобразна”: ты была тогда нага и преисполнена мерзостей, и Я тебя вывел из этого состояния. Ты не знала Бога. Диавол тебя осквернил, и Я дал тебе облачения для обрядов, сосуды, таинства. “И после всех злодеяний твоих, горе, горе тебе!” – говорит Господь Бог. Запятнавшая себя злодеяниями, с тобой будет то же после всех твоих скверн. Горе, горе! Чаша твоя полна. Дальше некуда идти в злобе твоей. Горе тебе за духовные твои грехи, горе за плотские, горе первым, горе главам, горе прочим, горе всем, ибо нет у тебя ничего, кроме горя. – Дай мне отдохнуть немного, а затем виднее будет.

Но ты говоришь: мир, мир! А я тебе говорю: горе, горе! Добрые говорят: покой, покой! А Бог возвещает: горе, горе! Кто же будет прав?..

О злодейка-церковь, подойди сюда. Всюду смерть, всюду гибель. Род лукавый! Впрочем, я говорю не о всех, но ведь добрых осталось так немного! Когда ты видишь, что кто-либо охотно остается в Риме, говори, что он готов, сварился. Он сварился: вы ведь меня понимаете. Я не говорю ни о ком в частности. Я говорю не только о священниках, но и о других начальствующих лицах. О, всех укусила змея, все она заразила своим ядом. Хочешь видеть это?.. Возьми зеркало Священного Писания, и если ты хорошенько будешь смотреть в него, то увидишь, насколько мы похожи на святых первых времен церкви, увидишь блудницу, совсем бессовестную, совершенно расслабленную, без оглядки всюду предающуюся греху. Все отравлены ядом, все развращено. Дай мне немного отдохнуть: увидишь еще худшее.

Помолимся, чтобы Господь убрал блудницу. Эти женщины не догадываются, кто она. Это дурные священники, безразличные в вере монахи, высшие начальники и все прочиe дурные люди. Молитесь же, говорю, чтобы Господь убрал блудницу.

Что говорит Господь? “Ты построила себе блудилище” – ты устроила непотребное место. Посмотри на женщину, которая в юности своей не согрешала, не желала этого и не думала об этом. Затем она начинает понемногу посматривать. Далее – всюду ходить, смотря уже открыто. Затем начинает грешить, сперва тайком, а потом открыто и публично, и то, что она вначале находила дурным, теперь почитает за добродетель. Ей говорят: ты согрешила, а она хвалится своим грехом. Так и ты, церковь-блудница: сперва ты стыдилась своей гордости, своей похотливости, теперь же ты более не стыдишься. Посмотри: сперва служители церкви называли своих сыновей племянниками, а теперь уже не племянниками, а сыновьями, всюду сыновьями (прямое попадание в Александра VI: жизнелюбивый старец в конце 1496 года дождался появления то ли шестого, то ли седьмого сына; и если Сикст IV действительно стыдливо именовал сыновей племянниками, то уже Иннокентий VIII открыто признавал своих детей. – Е. С.). Ты устроила непотребное место. “Ты построила блудилище в местах святых”, ты всюду устроила блудилища. Что делает блудница? Она восседает, говорит Соломон, на пороге. Вот проходит кто-нибудь. Она зовет его. Тот спрашивает: что я должен заплатить? Надо говорить открыто. У кого есть деньги, тот может разговаривать и делать что угодно[283]. Блудница вызывает на грех не только дурных, но и совершенно невинных. Если ты хочешь делать дурное, если у тебя есть деньги, ты получишь все, чего хочешь. Но если найдутся желающие жить благочестиво, блудница этого не хочет. Она хватает его и говорит: иди туда! О Господи, они не хотят, чтобы жили благочестиво! “При начале всякого пути ты создала блудилища свои”. Что это за “начало пути”? Прелаты и главная власть церковная: вот начала. Мало между ними хороших. Ты сделала их началами пути, ты поставила их знаками во всем христианском мире. У кого есть деньги, приходите, ибо все продается…

Так ты, блудница-церковь, показала всему миpy свою гнусность. Смрадом твоим заражен весь клир… “И умножила блуд твой”, ты умножила блудодеяния твои, грехи твои в Италии, во Франции, в Испании, по всему миpy. Еще одно слово, и я отпущу тебя…

Далее текст говорит: “и соблудила с сыновьями Египта”. Ты не только сотворила дурное с христианами, но свела дружбу с иудеями, людьми неверующими, “соседями твоими”, которые являются близкими тебе, ибо они также не имеют веры во Христа[284]. Ты ведь тоже не веришь! Если бы ты верила, то не была бы столь “дебелоплотная”. Воздержусь говорить еще больше из уважения к присутствующим здесь женщинам… “И умножала блудодеяния твои, прогневляя Меня”. Ты столько нагрешила, столько беззаконий натворила, что разгневала Меня и восстановила Меня против себя, – и Я разгневаюсь. “И вот Я простру руку Мою на тебя”, – вот, вот, Я иду, осквернившая себя злодеяниями. Я иду. Простру руку Мою. Ты думаешь, что Я далеко. Меч Мой обратится против твоих сынов, против твоих блудниц, против твоего блудилища, против твоих дворцов. “И отвергну законы твоя”, – ты не будешь в состоянии привести какие-либо извинения: тебя обвиняют небо, земля, ангелы, добрые, злые, и не будет никого, кто стал бы в защиту твою. “И отдам тебя на произвол ненавидящим тебя”, отдам тебя в руки тех, кто ненавидит тебя… Турки и арабы стыдятся твоих скверн. За это отниму Я у тебя власть, красоту, жизнь и ввергну тебя в ад. Так видимо будет всему миpy Мое правосудие, и будет он прославлять и благословлять Меня во веки веков. Аминь»[285].

Заодно Савонарола смело заявил, что не боится отлучения, пусть его хоть на копье доставят, поскольку оно будет несправедливо и, следовательно, недействительно.

Если бы после обнародования таких слов папа не нанес ответного удара, его просто окончательно сочли бы ничтожеством, этого он не мог себе позволить. Он начал с того, что заявил протест послам Флорентийской республики, и пока что в недрах папской курии вызревало очередное бреве. Имелось и более действенное оружие: папа решил задействовать жившего в Риме Пьеро Медичи. Впрочем, его налет на Флоренцию в конце апреля закончился ничем, бдительность горожан не позволила его сторонникам открыть ворота его отряду. Для Савонаролы обстоятельства становились все менее благоприятными (лишь герцог феррарский Эрколе по-прежнему оставался его верным другом, корреспондентом и даже инкогнито посещал Флоренцию, чтобы послушать проповеди своего великого земляка), каждый новый состав Синьории, переизбираемой каждые два месяца, все более враждебно относился к нему, понижение возраста доступа в Великий совет с 30 до 24 лет позволило проникнуть туда многим «гулякам», а закон о прогрессивном налоге взбесил буржуев, так что в итоге его не утвердили. Однако фра умудрился с широкой оглаской отметить начало Великого поста знаменитым «сожжением суеты». Главным фактором, двигавшим этим мероприятием, были отряды юных штурмовиков Савонаролы, облаченных в белое и несших красные кресты. Дадим слово современникам. Ф. Гвиччардини пишет: «Дети во время карнавала собрали игральные кости, карты, белила, картины и книги соблазнительного содержания и сожгли их публично на площади Синьории, предварительно устроивши в этот день, обыкновенно бывавший днем массы безобразий, процессию с великой святостью и благоговением»[286]. Джеронимо Бенивиени записал о погибших «вещах соблазнительных, суетных и гнусных… о разных картинах и полотнах драгоценной, но соблазнительной живописи, – о гипсовых слепках и скульптуре, довольно ценных по своей красоте… (оцененных) тысячами дукатов»[287]. Впрочем, есть интересное мнение Генриха Гейне по поводу подобного рода войны «поповщины» с «обнаженкой в искусстве»: «Возможно, что художники Италии вели с поповщиной более действенную полемику, чем саксонские богословы. Роскошные формы на полотнах Тициана – это проявление протестантизма. Бедра его Венеры – более основательный тезис, чем те, которые немецкий монах (Мартин Лютер. – Е. С.) наклеил на двери церкви в Виттенберге». И хотя до Реформации оставалось совсем немного времени, ее закваска уже бродила вовсю, и этот идеологический подтекст «борьбы с суетой» вполне реален.

Разложенный после мессы и торжественной процессии, во главе которой несли почитаемую статую Христа работы Донателло, костер, на котором казнились произведения искусства, выглядел как восьмигранная пирамида в семь уступов высотой почти 11 метров. Сожжение производилось под звуки труб и звон колоколов. Считается, что Сандро Боттичелли спалил на этом костре то ли одну свою картину, то ли несколько, то ли рисунки и вроде даже «Рождение Венеры» чуть не сжег, о чем мы уже упоминали. Так это или нет – сказать сложно, похоже, все это уже из флорентийского фольклора. Авторитетный историк искусств Джорджо Вазари, живший, правда, уже в XVI веке, записал в биографии художника: «Лучшее же, выполненное его рукой, – «Триумф веры» фра Джироламо Савонаролы из Феррары, приверженцем секты которого он стал в такой степени, что бросил живопись и, не имея средств к существованию, впал в величайшее разорение. Тем не менее он упорствовал в своих убеждениях и сделался, как их тогда называли, “плаксой”, отошел от работы и в конце концов постарел и обеднел настолько, что, если бы о нем не вспомнил, когда еще был жив, Лоренцо деи Медичи, для которого он, не говоря о многих других вещах, много работал в малой больнице в Вольтерре, а за ним и друзья его, и многие состоятельные люди, поклонники его таланта, он мог бы умереть с голоду»[288]. Однако, похоже, уже Вазари стал жертвой легенд, поскольку его переводчик А. Габрический так комментирует этот пассаж: «Вазари преувеличивает: у Боттичелли был свой дом с виноградником, и средства к существованию он, по всей вероятности, имел. Может быть, он и сочувствовал Савонароле, но в число его сторонников – “плакс” – он не вступал».

Довольно известный художник фра Бартоломео из Сан-Марко, он же Баччо, учитель Рафаэля, еще не будучи монахом, работал в монастыре над фреской Страшного Суда, когда туда явился Савонарола. Они подружились. И вот Вазари пишет, что и его работы стали жертвой «сожжения суеты», причем по воле самого автора: «Как раз в это время в монастыре Сан-Марко пребывал Джироламо Савонарола из Феррары, монах ордена проповедников, знаменитейший богослов. Баччо же, благоговея перед ним, постоянно слушал его проповеди, вступил в теснейшие с ним отношения и находился почти безотлучно в монастыре, где завел дружбу и с другими монахами. Между тем случилось так, что брат Джироламо продолжал свои проповеди и каждый день провозглашал с кафедры, что сладострастные картины, и музыка, и книги любовного содержания часто склоняют человеческие души к дурным поступкам; он сумел внушить людям, что нехорошо держать в доме, где есть девочки, изображения голых мужчин и женщин. И так как народ взбудоражили его речи, то на следующую же масленицу, когда по городскому обычаю на площади устраивали соломенные или деревянные шалаши, а во вторник вечером по древнему обычаю сжигали их с любострастными танцами, во время которых мужчины с женщинами, взявшись за руки, кружились вокруг костра, распевая разные песни, брат Джироламо добился того, что в этот день снесли туда такое количество картин и скульптур с обнаженными фигурами, многие из которых были выполнены рукой превосходных мастеров, а равным образом и книг, лютней и песенников, что это принесло огромнейший ущерб, в особенности для живописи. Снес туда и Баччо все свои труды, состоявшие из рисунков, сделанных им с обнаженных тел, а его примеру последовали Лоренцо ди Креди и многие другие, прозванные плаксами. А дальше не прошло много времени, как Баччо по преданности брату Джироламо написал на холсте его портрет, который вышел прекраснейшим и был отослан затем в Феррару, откуда он недавно воротился во Флоренцию в дом Филиппо ди Аламанно Сальвиати, который очень им дорожит, поскольку написан он рукою Баччо (этот единственный достоверный прижизненный портрет Савонаролы ныне хранится в его келье в Сан-Марко. – Е. С.). А дальше случилось так, что наступил день, когда партии, противные брату Джироламо, восстали, дабы захватить его и предать в руки правосудия за раздоры, учиненные им в городе. Видя это, сторонники брата собрались со своей стороны в количестве более пятисот и заперлись в Сан-Марко, и с ними был и Баччо как ярый приверженец этой партии. Говоря же по правде, был он человеком малодушным, очень робким и даже, пожалуй, трусливым, и так как он чувствовал, что скоро у монастыря начнется драка и кое-кого убьют и ранят, то им овладело сильное сомнение в самом себе, и потому он дал обет, что если избавится от этой напасти, то тотчас же облачится в ризу этого ордена, что затем полностью было им исполнено. И потому, когда шум кончился и монах был захвачен и приговорен к казни, о чем более подробно рассказывают историки, Баччо отправился в Прато[289] и 26 июля 1500 года стал монахом в местном доминиканском монастыре, как это записано в летописях того самого монастыря, где он был пострижен в монахи, к величайшему неудовольствию всех его друзей, огорчившихся бесконечно тем, что его потеряли, и главным образом потому, что предчувствовали, что он замыслил живописью больше не заниматься»[290].

Пользуясь случаем, отметим, что имя Савонаролы связано с тремя главными титанами Возрождения: «Голова старика» работы Леонардо да Винчи считается портретом Савонаролы; юный Микеланджело был потрясен его проповедями (Вазари пишет в его биографии, что, «будучи примерным христианином, он очень любил Священное Писание и весьма почитал записанные проповеди фра Джироламо Савонаролы, ибо речи брата слышал он и с кафедры»[291]), и считается, что в старости титан Возрождения изобразил проповедника на знаменитейшей фреске Страшного Суда в Сикстинской капелле – в группе людей в левом нижнем углу; Рафаэль также увековечил его на ватиканской фреске «Спор о пресуществлении Св. Даров» среди святых, окружающих четырех Учителей Церкви. Что и говорить, «сожжение суеты» навсегда останется темным пятном в биографии нашего героя, не сумевшего подняться до высот знаменитого монаха из «Лествицы», который, увидев голую женщину, восславил Господа за то, что Тот создал такую красоту. Попытки некоторых доказать, что Савонарола не жег книги, натужно-смехотворны, они идут вразрез не только с упоминаниями современников, но и с неоднократными призывами самого фра Джироламо сжечь «диавольские книги», которые мы цитировали из проповедей на книгу пророка Аггея. Конечно, книги книгам рознь, в том же году Савонарола купил для Сан-Марко библиотеку Медичи (у нее была очень интересная судьба: после гибели Савонаролы ею завладел папа Лев Х Медичи, потом библиотеку вернули обители, вынужденной позже продать ее в частные руки; теперь бόльшая ее часть хранится в собрании библиотеки Лауренцианы). Приобретение этой библиотеки позволило нашему герою учредить в Сан-Марко подобие Греко-латинской академии, где вдобавок еще преподавались и восточные языки с прицелом на миссионерскую деятельность.

Тем временем (3 мая 1497 года) Синьория издала запрет на все проповеди в городе, за исключением праздника Вознесения: официально – в целях воспрепятствования распространению чумы, на деле, конечно, действуя против Савонаролы. Распоряжением Синьории был разобран деревянный амфитеатр, позволявший увеличивать количество слушающих проповеди в Дуомо. «Озлобленные», чувствовавшие себя хозяевами города, приструнив «серых» после провала заговора Медичи, к Вознесению подготовились отменно и решили пойти на крайние меры и заминировать проповедническую кафедру Дуомо, чтобы взорвать ее вместе с Савонаролой. Впрочем, здравый смысл возобладал, когда стало ясно, что паника, которая непременно возникнет после взрыва, приведет к давке и многочисленным жертвам, и тогда молодчики «ограничились» тем, что затащили на кафедру шкуру издохшего за три дня до того осла, набили гвоздей на перила кафедры и измазали их дерьмом и разложившимися ослиными внутренностями. Разумеется, «плаксы» все вычистили, и Савонарола выступил с проповедью о силе веры и своей жертвенности, защищаясь от напрасных обвинений. Однако договорить ее ему не дали: толпа озлобленных ворвалась в собор, устроила драку и погром, причем двое из «бобовой восьмерки», Джуньи и Маццинги, попытались убить фра Джироламо, но его защитили «плаксы». Приверженцы монаха подняли молившегося фра с колен, вывели его из собора и проводили в Сан-Марко. Обвинив в беспорядках Савонаролу, «гуляки» требовали его изгнания из города. Симптомы, однако, были более чем тревожные.

В Риме тут же их уловили. Был ли папа конкретно виновен в организованном возмущении, не столь важно. Со дня Вознесения (4 мая) доброжелателям хватило времени добраться до Рима и доложить о происшедшем. Но туда же понеслись и слова защиты. Вот интересное письмо Синьории папе Александру, датированное этим числом. Чем же оно интересно? Во-первых, несмотря на действия Синьории, оно совершенно благожелательное для проповедника; во-вторых, сообщает интересную деталь, никем ранее не отмеченную, что в тот скандальный день фра Джироламо было вручено некое оскорбительное для него папское послание:

«Святейший отец, в то время как о. Иероним Савонарола наставлял верующих в вере и морали в нашем кафедральном соборе, ему было вручено твое Апостольское послание, в котором он назван “сыном нечестия”. Он немедленно удалился в свой монастырь переждать, когда утихнет буря, в убеждении, что гнев твоего Святейшества стихнет, когда ты узнаешь величайшую злобу клеветников. Они осмелились обвинить его в рассевании пагубных заблуждений средь людей и в том, что он стал для них поводом к греху и скандалу. Но во свидетельство истины мы заявляем, что, напротив, он самый искренний служитель слова и что вплоть до нынешнего времени он трудился в винограднике Господнем с таким великим успехом, что ни один другой проповедник, которого мы знали, не пожинал столь драгоценных плодов своего проповеднического труда. Что же касается слов пророка “Скажи нам о том, что должно случиться, и мы поймем, что ты – от Бога”[292], мы вполне допускаем, что должны признать нечто сверхчеловеческое в том, кто за восемь лет предсказал нам многое, что затем сбылось. Но его основной труд – введение у нас реформы, он своими наставлениями, писаниями и постоянными проповедями ведет нас к благочестию и добродетели. Ревность о доме Господнем, пожирающая его[293], вызвала к нему вражду многих, любящих тьму более света; и так лживые доносы подвигли твое Святейшество рассматривать, как опасного, человека, который использует свое служение и таланты только для проповедания справедливости, чтобы каждый пребывал верным своим обязанностям, дабы хранить Республику от опасностей, противостоять тирании, наставлять родителей, чтобы они воспитывали своих детей по-христиански, привести женщин к скромности и простоте, приучить молодежь читать о жизни Иисуса Христа и жития святых, одним словом, защитить общество от злого примера тех, которые недостойны имени христиан. Воззри же, Святой Отец, каковы деяния и намерения Савонаролы и что его обвинители именуют “снесением стен Иерусалима”. Какая цель их ложных обвинений, кроме как очернить и уничтожить праведника, лишить нас истинного вождя и ввергнуть горожан в новые беды, ибо это – единственный оставшийся им способ повредить нам и удовлетворить свои амбиции. Мы скорбим, что оказались в подобных обстоятельствах, когда не можем исполнить распоряжения твоего Святейшества, без того чтобы не причинить вреда нашему государству и оказать величайшую неблагодарность человеку, оказавшему нам несравненные услуги. Да позволено будет добавить, что ничего нельзя будет предпринять против него, без того чтобы не причинить поистине вселенское горе и не подвергнуть опасности многих, ибо широко известные добродетель и репутация Савонаролы завоевали ему сердца верующих и людское почтение. [Зная, что] твое Святейшество всегда противится малейшему беспорядку, ты, разумеется, не позволишь нам подчиниться [твоему приказанию], коль скоро опасность так очевидна, да еще и к нашему бесчестию…

Дано во Дворце [Синьории] 4 мая 1497 г.»[294].

Однако Борджиа сделал свои выводы и ясно уразумел, что коль скоро флорентийское меньшинство осмелилось столь дерзко заявить о себе смутой в кафедральном соборе, стало быть, оно уже не меньшинство, а более того – папская опора. И 12–13 мая из Рима полетело бреве с отлучением дерзкого монаха:

«Бреве папы Александра VI об отлучении Джироламо Савонаролы.

Возлюбленные чада, здравия [вам] и апостольское благословение. До нас дошли сведения от различных источников: от заслуживающих доверия людей, ученых, как церковников, так и мирян, что некто фра Джироламо Савонарола из Феррары, из ордена проповедников, являющийся ныне, как говорят, викарием [монастыря] Св. Марка во Флоренции, распространил в городе Флоренции некие пагубные учения – к соблазну, вреду и ущербу простых душ, искупленных драгоценной кровию Христа; обо всем этом мы узнали наверняка, к величайшему нашему неудовольствию. Какое-то время мы надеялись, что, осознав свое заблуждение, он оставит сей опасный путь и с искренним и прямодушным сердцем вернется ко Христу и Святой Церкви, смиренный и с должным повиновением. Нашим посланием в форме бреве мы повелели, чтобы означенный фра Джироламо Савонарола, согласно святому послушанию, прибыл бы к нам и извинился за ошибки, в которых его обвиняли, и за некоторые вещи, которые мы узрели сами, и чтобы совершенно перестал проповедовать, но ни одному из наших повелений он ни малейшим образом не подчинился. Мы, однако, движимые добрыми намерениями, с еще большей добротой, даже чем это было оправдано обстоятельствами, разрешили ему принести извинения. Мы даже простили ему его неповиновение, [выразившееся] в продолжении проповедей вразрез с нашим запрещением, ожидая, что наше милосердие наставит его на правый путь послушания. Он, однако, продолжал упорствовать, и мы послали ему другое послание в форме бреве, датированное 7 ноября, в пятый год нашего понтификата, повелевая ему добродетелью святого послушания и под угрозой кары отлучения latae sententiae (автоматического отлучения по совершении преступления; употребление этого термина заставляет многих исследователей полагать, что данное отлучение – уже не первое, однако до сих пор найдено лишь это. – Е. С.), навлеченного ipse factum (самим действием. – Е. С.), присоединить монастырь Св. Марка во Флоренции к новой конгрегации в провинциях Рима и Тосканы, недавно созданной и установленной нами. Этого он не сделал, и ни в каком отношении не послушался наших посланий, отнесясь к церковному порицанию с презрением и упорствуя [с силой], достойной осуждения. По этим причинам, желая применить необходимое для исцеления лекарство, ради спасения душ в том городе, наше пастырское служение налагает на нас обязанность, дабы кровь тех, кто пребывает под нашим попечением, не была бы взыскана с нас в день Страшного Суда, мы повелеваем и приказываем вам, всем и каждому, во исполнение добродетели святого послушания и под угрозой кары отлучения latae sententiae, чтобы в ваших храмах в дни праздников, когда будет в сборе вся община, вы провозгласили и сделали известным, что указанный фра Джироламо отлучен, и каждому следует относиться к нему как к таковому, ибо он отказал в послушании нашим апостольским увещанию и приказам. И мы увещеваем всех, под страхом того же отлучения, священников и монахов, к какому бы ордену они ни принадлежали и какой бы церковной степени ни были удостоены, чтобы с указанным фра Джироламо, отлученным, они бы не вступали в общение, не разговаривали, не хвалили его проповедей, запрещенных нами, и т. п.; не помогали бы ему, не оказывали никоим образом услуг, прямо или косвенно, не ходили бы в монастырь или любое иное место, где он может пребывать. Мы повелеваем всем и каждому, чтобы вы помогали и подчинялись всему, что от вас потребует наш дорогой сын, Джованни Виктори да Камерино, профессор богословия, наш слуга и посланник по всем делам, которые мы поручили ему и повелели исполнить касательно вышеупомянутого фра Джироламо.

Дано в Риме у Св. Петра, скреплено печатью рыбака сего 12 мая 1497 г., в пятый год нашего понтификата»[295].

Отлучение, однако же, приняли далеко не все, а не один лишь Савонарола. Причин было немало. Каждый сам решал, кто ему более ненавистен – проповедник-обличитель или потерявший всякий стыд папа. Весь доминиканский орден дружно встал на защиту своего собрата, равно как и честные представители духовенства, не видевшие никакой ереси в словах фра Джироламо. Кто был совестлив, но боязлив, находил лазейки в формальном препятствии: поименованный в бреве посланник, Камерино, был изгнанником из Флоренции и, так и не решившись войти в ее стены, перепоручил доставку бреве для Савонаролы другому лицу, чем, зная об этом или нет, сделал документ юридически недействительным. Также были вопросы к форме бреве, так как оно было адресовано не всем верным вообще, а конкретным монастырям. Обвиняемый подозревался в ереси, но это не было ни исследовано, ни доказано[296]. Аргументация самого Савонаролы была предельно проста: обвинения ложны, посему отлучение недействительно. Впрочем, сохраняя видимость дипломатических отношений и подчинения, фра отправил папе вежливое послание с тезисами в свою защиту, начав его смиренной фразой: «За что господин мой гневается на раба своего?», и присовокупил, что подготавливаемая им к изданию книга «Триумф Креста» докажет, что он не еретик и верует здраво (позже он даже послал папе соболезнования в связи с гибелью одного из сыновей[297], снабдив свое послание пожеланиями не слушать злых советчиков)[298]. Подобные письма были разосланы духовенству и ученым.

Вопрос на самом деле не решен до сих пор: виновата ли обычная для Александра VI небрежность или «широковещательное и многошумящее» бреве все же не было формальным (подчеркнем это особо) отлучением, а только должно было запугать непокорного, либо папа с византийским коварством оставил для себя обе двери открытыми и в зависимости от развития событий мог впоследствии на равных основаниях утверждать, что отлучение было и что – не было. Но, по крайней мере, Синьория, состав которой вновь благоприятствовал Савонароле, и многие духовные и светские чины хлопотали перед папой о снятии отлучения, а кардинал Сиены открыто написал Савонароле, что если тот заплатит за него долг в 5000 золотых, он добьется снятия отлучения.

Это время (середина года) было для фра Джироламо очень напряженным и плодотворным; не имея возможности проповедовать, он писал – примерно треть сохранившихся его писем приходится на это время. Он работает над рядом мелких трактатов, в том числе над «Плачем невесты Христовой» (об упадке Церкви и оскудении Христова стада), создает толкования на книги пророка Аввакума и философа Бонавентуры, выступает против астрологов, пишет о христианской жизни, о пророчествах и многом другом, ждет из печати свой главный богословский труд – «Триумф Креста», должный не только доказать всем врагам начиная с папы его правоверие, но и послужить людям полезным руководством в постижении основ веры – недаром он написан четко, просто и будет издан на двух языках, латыни и итальянском, чтобы стать доступным не только ученым и духовенству, но и простому народу.

Вот два его пастырских посланий августа 1497 года. Начало первого не должно удивлять – Савонарола обращается к монахам своего же монастыря, словно они невесть где. Но так было и на самом деле: из-за настигшей Флоренцию чумы, уносившей около шестидесяти человек в день и не пощадившей и монахов Сан-Марко, фра разделил часть из них на четыре группы и отослал за город, в поместья своих друзей. Сам же с немногими остался в городе, утешая страждущих. Также из первого послания видно, что не все были довольны этой мерой, но настоятель увещевает их быть послушными его приказам, словно в военном деле. Во втором послании видны отзвуки нестроений по поводу перевода конгрегации Сан-Марко в ведение Римско-Тосканской конгрегации, учрежденной папой.

«Братии монастыря Св. Марка во Флоренции (написано 5 августа 1497 г.), касательно образа трудов в любви согласно Божественному установлению.

Дорогие возлюбленные братья во Христе, благодать вам и мир от Бога и от нашего Спасителя Иисуса Христа. Хотя долгое время я не приветствовал вас посланием, это не значит, что я не думаю о вас, ибо постоянно поминаю вас в своих молитвах; это значит, что нас постигли дни бури, когда мы столь заняты, что не можем изыскать времени для писем с утешением. Тем не менее ваше постоянное требование и мое собственное сильное желание заставили меня уделить немного времени. Братья мои, так же как и в мире природы все движущееся происходит от неподвижного, и животное, желая сделать шаг, производит его с твердого основания, так и в духовном мире нужно, чтобы сердца наши имели твердое основание в любви Иисуса Христа, дабы мы совершили упорядоченное продвижение в наших добрых делах. Соответственно, мы должны верить, что корень праведной жизни – любовь Бога и нашего ближнего, и, веря, мы должны стремиться овладеть ею и использовать ее; и видя, что с помощью Божией праведный человек может повсюду и всегда проявлять [делом] свою любовь, хотя временами он и предпочтет быть в одном месте, нежели в другом, но тем не менее, если есть на то божественная воля, чтобы он пребывал именно в том конкретном месте, где послушание власти поставило его, то он должен не скорбеть, но радоваться в жизни, зная, что Христос Иисус, его Бог – везде и что он (человек. – Е. С.) может служить Ему, и угодить Ему, и обрести в Нем наслаждение независимо от того, куда занес его жребий.

Действительно, нам нужно не только верить, но и постоянно размышлять о том факте, что мощь Бога и Его провидение распространяются на все сущее, даже на малейшее, и что все, что случается – за исключением греха, – [происходит] по воле Божией. И поскольку “жизнь человеческая на земле есть война”[299], мы должны думать о Христе как о полководце, который распределяет меж Своими воинами различные посты, и мы должны хотеть быть хорошими воинами и делать каждому все, что в его силах, чтобы война велась успешно, и мы должны подчиняться командующему и исполнять свою службу там, куда он нас поставит, особенно если командует Тот, Кто не может ошибаться. Когда воины не следуют приказам командиров, желая делать все по своему хотению, они подвергают опасности и свои жизни, и [жизни воинов] целой армии.

Соответственно, в нашей духовной жизни наша мысль должна постоянно упражняться в любви, как и где желает Бог, Который право устраивает ход вещей и создал людям разные условия, [наделил] разными достоинствами и [уготовал] разные венцы. И в этой брани многие обманывают себя, полагая, что праведная жизнь заключается или в продолжительных молитвах, или в воздержании, или в изучении Писания, или в иных подобных хороших деяниях, и соответственно, будучи привязаны только к чему-то из этого, они не во всех местах и не во все время упражняются в любви и по необходимости имеют особые привязанности к определенным местам и времени. Отсюда получается, что, когда этим занятиям препятствуют, люди становятся нетерпеливы, падают духом и не бывают довольны тем, куда их поставил Бог; они хотят управлять своим командующим, а не быть послушными Ему. Они сами становятся бунтовщиками и часто подбивают к тому же своих товарищей; но если бы они поразмыслили о том, что праведная жизнь состоит в упражнении любви как, когда и где хочет Бог, если бы они поразмыслили о том, что все, происходящее с ними, даруемое им, приказано им – происходит от Бога и подразумевает служение Ему всем сердцем; если бы у них не было привязанностей к конкретным местам, людям или деятельности и они просто исполняли [дело] любви, как приказал Бог, Который использует как служителей тех, кто подчинен Ему, – тогда бы они жили радостно, памятуя о скоротечности этой жизни и вечности в будущем.

О братья мои, мы за многое должны благодарить Бога, Который даровал, пока мы пребываем в этой временной жизни, нам заслугу творить [дело] любви во все времена, во всех местах и при любых условиях. И по этой причине пусть тот, кто слаб, не огорчается в сердце своем, ибо наш командующий, Христос, поставил его [именно] туда, где в нем есть нужда, что он боролся и источал любовь с терпением. И если, немощный товарищ, ты говоришь: “Если бы я был силен, тогда делал бы доблестные дела и не был помехой моим товарищам!”, ты глупец, ибо, если Бог поставил тебя на этот пост вести духовную брань, почему ты считаешь себя мудрее Его, сделавшего это, чтобы вышколить тебя и увенчать твое терпение?

Смотри же, чтобы постараться исправить себя, да не искусить Бога, будь доволен тем, как Он обращается с тобой, и не подавай соблазна другим, но лучше дай собою им повод к заслугам, ибо и они тогда осознают, что поставлены на соответствующие посты и получили соответствующие поручения от командующего, Который не ошибается, чтобы и они творили дела любви и таким образом заслужили вечную жизнь. Видя, что наш Господь призвал вас на Свое служение, и живя радостно и довольно, обращайте внимание на то, чтобы иметь мир в сердце и творить дела любви Божией и ближних согласно приказу нашего командующего Христа: и поверьте мне, что тот, кто живет не так, будет жить жизнью беспокойной. И не может быть никакого основания для самооправдания, ибо, видя, что все наше доброе сосредоточено в любви, без которой ничего благого не существует и в которой и присутствует все благо, видя, что дела любви можно творить везде, никто не осмелится осмысленно сказать: “Я неспособен праведно жить здесь, на этой службе, в данных условиях”. Я говорю о людях, живущих должной религиозной жизнью, и связанных с ней делах и условиях. Посему хорошо сказал святой Иоанн Златоуст: “Никто не испытывает вреда, кроме как от себя самого”, ибо любовь, которая, как мы сказали, есть наше полное добро, не теряется без греха, а грех не является грехом, если не совершается по свободной воле, соответственно, никто не может действительно страдать иначе, кроме как от своей свободной воли, никто не может оказаться в беде иначе, чем по своей вине.

Я написал вам все это, дорогие возлюбленные, до конца, так чтобы вы могли осознать, что царствие небесное может быть обнаружено везде, и что для того, дабы овладеть им, не нужно путешествовать из города в город, как делают те, кто стремится обрести ученость и идет туда, где она восседает. И хоть может статься, что мы обрящем большее утешение от учения или внешнего поклонения в одном месте более, нежели в другом, тем не менее тот, кто полностью отдал сердце Богу, находит это утешение в Нем даже в пустынях и местах уединенных, как мы читали о многих святых отцах. Ибо добрый христианин сам повсюду носит с собой свое собственное утешение и может сказать вместе с философом [Биантом Приенским]: “Все мое ношу с собой”.

Знаете ли вы, что тому, кому нет дела до дел духовных, ни место, ни условия не приносят счастья? Иуда, ученик Христа, был плохим человеком, и ученичество у Христа было ему не в радость. Николай, один из семи диаконов, высоко ценимый апостолом [Лукой] в первоначальной Церкви[300], и многие иные бесчисленные, считавшиеся святыми, погибли. Таким же образом в Ветхом Завете [рассказано] о том, что не было Измаилу счастья в том, что он был сыном Авраама, ни Исаву, что он был сыном Исаака, ни многим иным домочадцам или ученикам патриархов и пророков.

Нам следует не привязываться к какому-либо месту или условиям, а понимать, что праведная жизнь заключается, как мы сказали, в исполнении дел любви в любом месте и любым образом, как пожелает наш Спаситель. И я вновь говорю ради тех, кто, горестно искушаемы, падают духом и говорят, что предпочли бы любой иной род искушения, не понимая, что никто не может одолеть искушения без благодати Бога и что благодаря этой Божией благодати мы способны одолеть любое искушение. Это такие, которые ведут духовную брань по своему разумению и против таких врагов, которые угодны им самим; так пусть же ведают, что нет искушения, над которым Божия Любовь не одержала бы победы, и нет такого искушения, которое не ввело бы беспечного впасть в грех. И так вот тебя одолеет то самое искушение, на которое ты сменишь то, которое угнетает тебя сейчас. Много было тех, кто над великими искушениями одерживал победу, в то время как одолевались малыми. Давид, терпеливый и благородный в преследованиях, при виде женщины вошел во искушение и пал. Стремитесь к Богу, мои дорогие возлюбленные братья, и не обращайте ум свой к людям этого мира; призываю вас вспомнить, что сказала невеста в кантиклах[301]: “Но едва я отошла от них, как нашла того, которого любит душа моя”[302]. Итак, вы уже довольно наслышаны и пора вам применить на деле то, что вы узнали. Дитя не всегда кормится молоком, но, возрастая в годах, питается твердой пищей, становится мужчиной и порождает сыновей и дочерей. И хотя телесно вы далеки от меня, однако же мы содержим вас в чашах нашей любви, наши братья, наши сыновья, наши дорогие братья. Нет того, чего мы не разделяли бы, все у нас общее – и духовное, и привременное. Дружба в теле не может длиться вечно в этом мире, и много раз она оказывалась бесполезной. Пребывай апостолы всегда в одном месте, они не смогли бы возродить мир верой Христовой. Будем же всячески стараться, чтобы быть вместе там, где пребывает радость и бесконечное счастье. Молю вас, помните страдания святого отца нашего Доминика, чьим пиром мы наслаждаемся доныне и стремимся жить по-божески, так чтобы его страдания и труды на наше благо не остались бы напрасными. Помните то слово, которое он оставил вам словно бы сегодня: “Крепко держитесь любви; соблюдайте смирение; желайте нищеты”. Если будете соблюдать эти три вещи, то, несомненно, все у вас будет хорошо. Если в чем нуждаетесь – спрашивайте, ибо все, что у нас здесь есть, – ваше. И молитесь за нас, а мы тем же образом будем молиться за вас, согласно заповеди апостола святого Иакова, который говорит: “Молитесь друг за друга, чтобы исцелиться”[303]. Благодать нашего Господа Иисуса Христа да будет со всеми вами. Аминь»[304].

«Всей братии той же конгрегации Св. Марка (написано накануне Успения Благословенной Девы Марии (14 августа по принятому тогда Юлианскому календарю. – Е. С.), год 1497), касательно образа противостояния искушению и достижения совершенства.

Брат Джироламо, недостойный служитель Иисуса Христа, всем возлюбленным братьям конгрегации Св. Марка во Флоренции, призванным в орден проповедников, [желает] здравия и мира.

Убедившись через переносимые ныне преследования, что вера ваша зиждется не на людском мнении и не на вещах видимых, но является светом, свободно ниспосылаемым на вас Богом, который (свет. – Е. С.), когда человеческие основания крушатся, не иссякает, но светит еще ярче посреди несчастий. Немало возрадовался я, и потом еще больше, узрев и ощутив полное доказательство вашего пламенного желания дальнейшего совершенствования в духовной жизни, в том, что вы искренне хотите не только соблюдать Евангельский Закон и правила и установления нашего ордена, но и превзойти их, подражая благородному поступку самарянина, который сказал хозяину [гостиницы]: “Если издержишь что более, я, когда возвращусь, отдам тебе”[305].

Я буду, по долгу моего служения, делать все, что могу, до самого конца, чтобы никто из вас не впал в заблуждение равно по излишку или недостатку. Будучи просвещен в ответ на ваши молитвы Тем, Кто дает свет миру, я напишу вам о том, что в настоящее время кажется мне наиболее благотворным и для ваших душ, и для преуспевания конгрегации, моля ваше милосердие о том, чтобы вы уделили внимание моим словам и не просто слушали их ухом, но и исполняли делом. Во-первых, дорогие возлюбленные братья, я нахожу, что наша конгрегация подобна храму, который иудеи начали строить по возвращении из [вавилонского] плена. Был заложен фундамент, но, когда возросли противоречия, многие пали духом и работа была оставлена незавершенной, так что оставался лишь заложенный фундамент без надстроек. И тогда их энтузиазм пробудили и возжгли ревность Аггей и другие пророки. Так и мы – заложили фундамент братской любви, да и тот не до конца, а о дальнейшем строительстве небрежем, и к его возобновлению я не могу вас вдохновить, ибо нас постоянно преследуют, и нет призыва к оказанию сопротивления. Разумеется, мы недостаточно благодарны Богу за тот свет, который Он даровал нам в эти дни. Желая положить основание в этой временной жизни, не будем неблагодарны за столь великий дар и не скажем вместе с пророком: “Я сказал: вот, начинаю, но десница Всевышнего [все] изменяет”[306]. Если вы вскоре достигнете совершенства в монашеской жизни, тогда должны вы с великой заботливостью, силой и целенаправленностью трудиться над всеми этими делами, по отношению к которым, как я вижу, вы безразличны. Во-первых, вы должны для блага ваших душ верить и держать за доказанное то, что связано с разумом, – что есть люди, гораздо более мудрые, нежели вы, намного сильнее просвещенные Богом, чем вы, и нужно, чтобы во всем вы чистосердечно подчиняли свое собственное суждение таковому же из ваших наставников, и стали глупцами для того, чтобы в очах Бога вы были мудры, как говорит апостол: “Если кто из вас думает быть мудрым в веке сем, тот будь безумным, чтобы быть мудрым”[307].

Вы должны судить, что добро и что худо, исключая случаи, когда так [уже] рассудили ваши начальники, ибо, поверьте мне, ни в чем люди так не обманывают себя, как полагаясь на свое собственное суждение, и тот, кто будет судить о духовных и божественных вещах человеческими мерками, уподобится тому, кто измеряет небесный свод ладонью руки. Так что в вере лучше стать глупцом в этих делах и хранить свою душу в мире, нежели желать выяснить все вещи и измерить их разумом и [тем самым] ввести себя в ненужное беспокойство. И наверняка есть те, которые впали в эту ошибку и желают тщательно измерить разумом то, что им не принадлежит, и [тем самым] не доставляют никакой пользы душе и теряют много духовных благ. Более того, много раз Бог позволял им ошибаться, но они, невзирая на это, продолжали твердо держаться своего собственного суждения; они не слушают никаких доводов, утверждены в своей самонадеянности и своих предположениях и полностью теряют дар истинной простоты.

Что же касается воли, вы знаете, насколько Богу угодно послушание, как неприятно непослушание, особенно в нашем случае, коль скоро мы дали обет послушания даже до смерти; никакой иной обет мы не в состоянии исполнить кроме как через послушание, и к послушанию мы возводим все вещи. И многие не получают утешения и мира от Святого Духа только потому, что они не готовы и не просты в послушании, и потому во всех отношениях, всегда и везде и при всех условиях не подчиняются так, как им должно. Ибо не хотят уподобляться ослу, который позволяет ездить на себе любому, получает пинки, терпит плохое отношение и битье без всякого ропота.

Что же касается аппетита, то многие в этом отношении чувствительны и не воздерживаются от переизбытка, который вовсе не нужен для здоровья тела, но способствует беспорядочной жизни. Что же касается гнева, многие также не заботятся о том, чтобы подавлять его, сдерживать свое раздражение и обуздывать ярость, чему способствуют великая ревность (в смысле желание сделать. – Е. С.) и ежедневная забота. Так что главным нашим делом является подчиниться, и преодолеть самих себя, и держать в большом почтении вещи низкие и все те, которые накладываются на нас вопреки нашим природным желаниям, и подавлять и умерщвлять самих себя, понимая, что совершенство достигается не теорией, но практикой.

Но то, что мы сами делаем к своему благу, происходит не без руки Божией, и мы должны заботиться о свершении частной молитвы, и лучше ее творить кратко и часто, нежели долго и редко; ибо если ваши молитвы более часты, они могут быть и более искренни. И нельзя служить мессу, словно [исполняя] усвоенную привычку, но [следует] заставлять себя придавать ей серьезное внимание. И просить Бога в этих молитвах удовлетворить все вышеуказанные нужды, твердо веря, что без Него вы не можете достичь ничего, и уповая, что получите [все это] от Него не благодаря своим заслугам, а по Его милости. Более того, в своих молитвах взращивайте дружеские отношения с Богом и Его святыми, так чтобы во времена бедствий вы держались бы крепче. Что касается вещей внешних, мне кажется, очень уж у нас много ненужного. Ибо первым делом нам недостает потребной ревности для должного послушания правилам и установлениям нашего ордена. Следует признать, что тот, кто презирает наименьшее, со временем начнет презирать и величайшее, потому и хочу, чтобы у нас была потребная ревность для должного послушания нашим правилам и установлениям, а также указаниям, которые мы получили от отцов наших, так чтобы все даже наименьшее ценилось и соблюдалось по высшему порядку. И в особенности мне кажется, что пренебрегают правилом безмолвия, которое совершенно не извинительно нарушается всеми в любом месте и в любое время. Ибо действительно, когда дается сигнал к безмолвию, братья не прекращают свои бессодержательные разговоры, напротив, предпочитают продолжать говорить о делах маловажных, а то и просто о ерунде. Обязанностью же достойного монаха является строго памятовать о том, чтобы никогда не разговаривать в местах и во времена запрещенные, разве что кроме крайней необходимости или от великого сострадания. И случись такая необходимость, говорить ему следует со скорбным выражением и столь немногими словами, сколь возможно. Также начальствующие должны, хотя [поневоле] и встречаются частые нарушения режима тишины, откладывать дела во время безмолвия или, если это невозможно, покончить с ними так быстро, как это возможно. Нижестоящие не должны в такое время и в таких местах обращаться к вышестоящим, разве что кроме случаев крайней необходимости, но с наивозможнейшими краткостью и старанием. Безмолвие следует соблюдать по отношению к тому, с кем запрещено говорить[308]; молодым непозволительно говорить в присутствии старших, пока их не пригласят [к разговору] или не позволят этого, но [следует лишь] стоять и слушать. И было бы гораздо лучше, если бы святые отцы повелели, чтобы не было [частных] разговоров меж двумя или тремя братьями, но лишь с должного позволения в присутствии всего братства или вышестоящих.

Воистину, блаженным было бы положение веры, если бы был принят такой обычай или чтобы каждый монах сделал бы себе обычаем всегда говорить лишь правду, не злословить ближнего, воздерживаться от самовосхваления, от шуток, от бездельных, обильных и злых слов, но вместо этого говорить любезно и только то, что относится к Богу, учению или иным полезным или хотя бы безвредным вещам, всегда избегать ворчания и не выслушивать жалобы. В этих случаях братьям следует поправлять друг друга мягко и с любовью, и чтобы никто не воспринимал это плохо, но благодарил бы Бога и своего брата за оказанное ему благодеяние. Действительно, обуздание речи порождает, укрепляет и увеличивает любую добродетель и несет с собой духовное утешение, в то время как преизбыток речи есть враг духа, особенно оттого, что порождает среди братьев фамильярность, а фамильярность порождает взаимное презрение, которое, как ни что иное, является вреднейшим для веры. Опять же, оглядываясь на Божественную мессу и церемонии нашего ордена, я вижу величайшее пренебрежение, которое нам следует немедленно исцелить, чтобы с крайней точностью мы соблюдали бы все написанное так, чтобы подчинялись во всех отношениях тому, что было повелено нашими отцами под водительством Святого Духа.

В такой же степени должно быть усердие в учении, в котором некоторые столь ленивы, что ответят перед Богом за потерянное время, другие же, напротив, столь в него погружены, что пренебрегают молитвой и иными должными делами для совершенствования жизни, так что раздуваются от гордости за [свое] учение. И вы не должны желать учиться [именно] так, как угодно вам, но [так], как учатся другие, вы должны стремиться к учению и запоминать, чему учитесь, и это [послужит] славе Бога и спасению ваших ближних и вас самих, так что нельзя вам терять времени, но посредством вашей учености вы можете лучше познать и Бога, и самих себя. Великое небрежение в учебе очевидно из того малого толка, который многие извлекают из нее, и хотя и кажется, будто они учатся весь год напролет, они никогда не поднимаются над зачатками [знаний] и не имеют прогресса в учебе.

Что касается поста и бодрствования, то, зная, что телесная немощь преобладает в этих краях, могу сказать немногое, хотя и держусь мнения, что подобная телесная немощь часто проистекает от немощи духовной, и часто – от беспорядочной жизни. Действительно, если бы мы всегда твердо соблюдали положенные для нас правила или те, что начальникам нашим соизволится дать нам в будущем с должным учетом места и времени – ибо в этих делах нет и не может быть универсального и неизменного метода, – тогда не было бы излишеств и мы пребывали бы в добром здравии. Не думаю, чтобы в этих краях можно было бы предписать всем равное воздержание в еде, но надо, чтобы каждый знал меру своей собственной силы и избегал бы излишества, ибо самопозволение себе в еде и питье обременяет человека слабостью и является причиной несчастных случаев и заболеваний. Соответственно, монашествующий не должен пренебрегать ни малейшими из этих правил, хотя его основная обязанность состоит в самообуздании, и прежде всего в обуздании гордыни, в избегании хвалы – в этом многие братья уловлены лукавым, ибо, видя себя мало ценимыми прочими, они страдали от потрясения рассудка, так что оказывались неспособны удержаться от открытого недовольства. О жалкие люди! Они отреклись от мира, чтобы унизить себя ради любви Христовой, теперь же забыли свою цель и в доме унижения ищут почестей! Мы – монахи, презираемые людьми для того, чтобы Бог возвысил нас над ангелами. Если, таким образом, мы [на земле] взыскуем столь высокого положения и великого титула в вере, в грядущем мире мы обрящем смущение и стыд. Вот что нам следует постигать днем и ночью, не через книжное учение, а посредством практики жизни.

Что касается дел, превышающих веление долга, в чем некоторые находятся впереди, мне кажется, что не следует делать ничего сверх того, что предписано правилами и установлениями, основанными на Евангелии, ибо написано: “Кто сильно сморкается, у того кровь из носу идет”, особенно понимая, что при помощи божественной благодати соблюдение того, о чем мы писали выше, достаточно, чтобы кратчайшим образом привести любого человека к совершенству в жизни. Но есть некоторые случаи, в которых – когда в то или иное время возникает необходимость примириться с Богом или воздать Ему благодарения – можно дозволить сверхдолжные деяния. Как, к примеру, в настоящее время, когда мы со всех сторон окружены бедствиями, было бы желательно совершить нечто, превышающее наши желания, например предаться некоему особому воздержанию, чтобы мы примирились с Богом. Но помните, что сказал Святой Дух: “Ибо жертвы Ты не желаешь, – я дал бы ее; к всесожжению не благоволишь. Жертва Богу – дух сокрушенный; сердца сокрушенного и смиренного Ты не презришь, Боже”[309]. Наша прямая обязанность в эти дни бедствий – оплакать обозначенное мною ранее пренебрежение, получить исцеление на будущее и выполнить все обеты, которые мы дали Богу.

Соответственно, мне кажется, что в деле воздержания нам не следует в эти дни вводить всеобщую особую строгость, потому что все мы – не в равных силах, но пусть каждый в отдельности сотворит собственное покаяние – без показного его проявления и с благоразумием, каковое будет тем лучше, если он посоветуется с самыми благоразумными и самыми опытными из нас, особенно со своим начальником, так чтобы его не совратил лукавый. И, следуя сему, пусть братья в эти дни вложат все свои силы в молитву, ибо где наличествует добрая воля, цель праведной жизни и приложенные к этому соответствующие труды, молитва всемогуща и без какого-либо общего воздержания путем сверхдолжных трудов и более приемлема Богом в пропорции, чем с большим смирением и глубоким самопознанием [она творится].

Поверьте мне, мои братья, если твердо будете пребывать в вере вашей, если будете смиренны и унижены в собственных глазах, не ища славы от людей и вменяя в ничто людские почести и людскую хвалу, не хвалясь перед вашими врагами, когда терпите преследования, но имея сострадание к ним; если будете упорны в молитве и в соблюдении указанных ранее богоугодных дел, используя подобающие человеческие средства, и не будете искушать Бога, то Он, несомненно, дарует вам великую победу, и “мы увидим Его чудесные дела”[310]. Но если вы поступите иначе, тогда Господь посетит вас с розгой в этом преходящем мире. Я истинно верю, что ради блага их душ Бог призовет других на Свою великую службу.

Соответственно, мои братья, наивозлюбленнейшие и по которым я сильнейшим образом тоскую, будьте постоянны в молитве и не сомневайтесь в том, что Господь дарует Свою помощь и сотворит для нас великие вещи, свершению которых будет способствовать наше упорство в смирении и самоуничижении, и чтобы мы не искали хвалы, но, напротив, более желая ради Его любви испытать стыд и преследование, радуясь избранию нашему и обещанной нам славе на небесах. Если, таким образом, мы будем послушны Божественным предписаниям, Бог услышит нашу молитву. Не бойтесь: Он – Господь, и Он будет сражаться за нас; в Нем получим мы вечную победу, к которой Он может привести всех нас. Аминь.

Писано из монастыря Св. Марка во Флоренции, в канун Успения нашей Госпожи Марии Девы, Матери Бога, 1497 г.

[P. S.] Дорогие возлюбленные, великое упущение в том, что слова мои читаются лишь один раз и более не дают пищи для размышления. Их следует читать часто, их содержание должно хранить в памяти; твердое решение должно быть принято – соблюдать вещи, о которых я пишу. В коей мере человек не соблюдает их, в той же мере он недостоин творить аскезу в своей жизни, ибо тот, кто не исполняет меньшее, как может правильно исполнять более великое?

Таким образом, пусть это письмо будет прочитано всем братьям в общине сегодня и завтра, и в той же манере также в канун или в праздник Рождества Богородицы, и в третий раз – в праздник [Воздвижения] Святого Креста, так чтобы те, кто не умеет читать, были бы подвигнуты к этому, а те, кто умеет, лучше бы сохраняли это в уме. Благодать Иисуса да будет с вами. Аминь»[311].

Сохранилась флорентийская версия гимна Богоматери, сочиненная Савонаролой во время чумы и распеваемая горожанами в религиозных процессиях (приведена в более ранней работе О'Нила и, в точности, в полемическом труде Дж. Проктера, указавшего автора перевода на английский – Р. Р. Мэдден), своеобразная вариация на древний гимн Stella maris – «Звезда морская»:

В нашем распоряжении есть и письма Савонаролы, касающиеся этой эпидемии, два адресованы брату Альберто, одно – утешение собрату в его страхе смерти. Поскольку фра, говоря о братьях и сестрах, не упоминает о матери, можно полагать, что ее уже не было в живых, упомянутых во втором письме «родителей» следует рассматривать как людей старшего поколения вообще, ведь отец Савонаролы уже давно умер.

«Письмо Джироламо Савонаролы своему брату Альберто.

Дражайший брат, фра Маврелио[313] отправился за пределы Флоренции из-за чумы, еще точнее – оттого, что один из наших братьев умер от этой болезни, хотя никого более она не поразила. Чума царит на земле, хотя она еще и не столь сурова; начало ее, однако, уже весьма серьезно, если Бог не придет защитить нас. Более всего умирают от некоей чумной лихорадки, нежели от того, что, собственно, является чумой; она ширится, унося по 50, 60, 70, а некоторые говорят – не знаю, правда ль это – по 100 человек в день. Каждый день мы ничего не видим во Флоренции, кроме [воздвигнутых в предохранение от чумы] распятий и мертвецов. Я сам здоров, слава Богу, и Флоренцию не покинул, ибо не боюсь, хотя и отослал более 70 своих монахов. Верю, что благодать Бога пребудет с нами; я сделал все, что мог, чтобы утешить пребывающих в скорбях. Если думаешь, что я и сам в таком состоянии, не волнуйся, ибо Бог избавит меня от всех бед. Поскольку мы первые в Италии, на кого обрушилась [эта] беда, можем надеяться, что мы первые и получим утешение. Утешь наших братьев и сестер и всех прочих близких. Благодать нашего Господа Иисуса Христа да будет с тобой. Аминь. Твой брат – Джироламо Савонарола.

Флоренция, 24 июля 1497 г.»[314].

«Письмо Джироламо Савонаролы своему брату Альберто.

Дражайший брат, я в добром здравии, хотя наш дом посетила чума; также и фра Маврелио. Не следует беспокоиться ни о моих делах, ни о том, что о них говорят, ибо ежедневно повсюду ходит тысяча басен. Лучше верить в то, что Бог дарует нам победу в этих преследованиях. “Господь за меня – не устрашусь: что сделает мне человек?”[315] В нашей общине мы преисполнены радости и ведем буквально ангельскую жизнь. Правда, что я отослал некоторых братьев, ибо было необходимо предохраниться от болезни, особенно молодым. Велико же милосердие горожан, некоторые из коих отворили нам дома свои и оплатили все расходы. Один горожанин содержит 30 [монахов], другой – 18, иной – 15, еще один – 14. Сорок еще остаются в монастыре. Все расходы оплачены, и нам ни в чем не позволяют испытывать недостатка, и нам в монастыре незачем покидать его, и все нам приносят и [от нас] выносят.

Если Рим против меня, знай, что он против Христа, а не меня; он борется с Богом. “Кто, противясь Ему, может иметь мир?”[316] Не сомневайся, что Бог победит. Не испытывай страха по поводу того, что я остаюсь во Флоренции в разгар чумы, ибо Господь защитит меня. Я остаюсь утешать скорбящих, и не только братьев, но и светских людей. Хотя и братья, и горожане умоляют меня уйти и предлагают жилище, я не могу решиться оставить мое стадо. Радостное состояние тех, кто умирает так же, как жил, почти невероятно, и это касается не только наших братьев, но также мужчин и женщин среди горожан, они оставляют этот мир, предавая души Спасителю, и кажутся скорее засыпающими, нежели умирающими, так что живые не только не боятся смерти, но и желают ее. Я пишу это для твоего успокоения, а также наших братьев, родителей и друзей. Да пребудет с тобой Иисус. Аминь.

Флоренция, канун Успения Богоматери 1497 г.»[317].

«Послание достопочтенного отца, брата Джироламо Савонаролы из Феррары, из ордена братьев-проповедников, отцу, брату Пьетро Паголо[318] де Беккуто, из того же ордена, касательно страха смерти.

Мой возлюбленный отец во Христе Иисусе, нет ничего такого, чего бы не сделал до самого конца (моя уверенность проистекает оттого, что я не обижал Бога), дабы отцы мои избежали этой болезни. Действительно, я принял все меры, здесь и повсюду, особенно что касается непрестанной молитвы, которая может послужить им избавлением. Пусть Господь дарует мне милость, чтобы я мог быть услышан Им! Мне кажется, что некоторые очень робки в этом деле и таким образом свидетельствуют о недостатке своей веры. Надо, чтобы они верили больше в Бога, нежели в свой шанс избежать смерти. Даже миряне не испытывают столь горького страха, который выказали некоторые из наших отцов. Понимая, что всем нам некогда суждено умереть, тот, кто скончается от чумы, воистину может считаться блаженным, ибо я верю, что в любое иное время смерть не застала бы его в столь отличном расположении, как теперь. Естественно, никто, пребывая в здравом уме, не откажется сейчас быть готовым к смерти, особенно если он, подобно тебе, монах или верующий. Наши братья, уже отошедшие, предприняли свое путешествие в радости, словно на брачный пир. Вчера фра Баттиста из Фаэнцы искренне молил меня, чтобы я оказал ему услугу и попросил у братьев позволить ему умереть и отправиться в небесное отечество, ибо был уверен, что только их пламенная молитва удерживала его среди живых. И сегодня мы узнали, что брат Антонио из Сан-Квирино, имевший здесь с нами некоторые дела, заболел чумой, и мы полагаем, что это он занес к нам инфекцию. Мы не спасемся бегством. Те, которые заботятся о больных, все, по милости Божией, в отличном здравии. Это малодушие, которое владеет некоторыми из вас, кажется мне неразумным и недостойным монаха, который скорее должен желать смерти, нежели уклоняться от нее. Посему мне не кажется, что, не случись чего более, вы должны в настоящее время быть вдали от Фьезоле, равно как я не думаю, что кому-то следует покинуть Фьезоле; если такая нужда придет, я своевременно предупрежу вас. Желаю вам мужской отваги, так чтобы вы могли приготовить себя к смерти, когда бы это ни было угодно Божественной воле, которая всех нас сейчас подвергает проверке. Благодать нашего Господа да будет с вами.

[Писано] в монастыре Св. Марка во Флоренции, августа 8 числа 1497 г.»[319].

Трактат, полное название которого «Истина веры, явленная триумфом Креста», существует в итальянской и латинской версиях. Савонарола обычно так и поступал, желая сделать свои произведения доступными простым итальянцам. Первым вышел латинский вариант, но в том же 1497 году был опубликован собственный перевод фра Джироламо на тосканский диалект, при этом важно отметить далеко не полное тождество обоих вариантов (читателю предстоит в этом убедиться ниже): одни абзацы он убирал, другие добавлял. Эти разночтения настолько интересны, что в Сиене в 1899 году был издан параллельный текст сразу на двух языках. Имея в нашем распоряжении английские переводы как с латыни (лондонское издание 1868 года), так и с итальянского (лондонско-дублинское издание 1901 года), предпочтение мы отдали второму как более современному, но первый вариант использовался для сравнения в особо интересных местах, а также один раз в случае недостачи одного листа. Кроме того, в издании 1901 года отмечено, что издание 1868 года более пересказ, нежели настоящий перевод, в нем опущены отдельные фрагменты и даже главы. Как иронично отозвался автор предисловия, достопочтенный провинциал ордена доминиканцев в Англии Джон Проктер: «Это Гамлет без принца Датского» – и назвал данный перевод «Псевдотриумфом Креста».

Мы не будем подробно рассматривать структуру трактата и составлять эпитому – для этого он, несмотря на звание лучшего творения Савонаролы, пожалуй, не годится. Это не очень оригинальное небольшое сочинение апологетического характера, интересное, пожалуй, для узкого круга читателей богословской ориентации. Нас интересовало другое: отражение в сочинении собственных мыслей Савонаролы, выводы, которые он делал из непосредственных наблюдений за природой и проистечением человеческой жизни, его отношение к науке, философии, астрологии, иным религиям. Не менее интересно было найти в произведении фра Джироламо использованные им фундаментальные основы в виде трудов Платона, Аристотеля, Иоанна Дамаскина, Фомы Аквинского и иных предшественников-титанов. Поверьте, анализ того стоил, коль скоро фра Джироламо предстал перед нами вовсе не узколобым фанатиком, а ученым, человеком сострадательным, открытым, оказавшимся выше многих суеверий и предрассудков своего века. С помощью законов природы он высмеял астрологию, рассуждает о принципах всемирного тяготения за два столетия до Ньютона. Интересно? Давайте же разбираться вместе.

Лейтмотив, с которого Савонарола начинает свой трактат, не нов: «В наши дни живут люди, столь связанные пороком, что даже при свете полуденного солнца они идут ощупью во тьме и презирают чудеса небесной науки»[320]. Но недаром фра Джироламо происходил из рода врачей и сам готовился стать медиком. Поставив диагноз, он предлагает и исцеление – свой трактат: «Я же, пламенея ревностью о Доме Божием, ради спасения этих заблудших людей и дабы пробудить их от одолевшего их сна, воскрешаю в их памяти дела Христовы, которые они забыли и исторгли из своих сердец»[321].

В начале трактата Савонарола призывает постигнуть истину посредством разума. Разумеется, его поиски обращены к религии, однако похвально хотя бы то, что он призывает опираться именно на разум и опыт, а также на эмпирические данные чувств, для чего заранее оговаривается, что в его трактате не будет никаких ссылок на любой авторитет, словно бы и не существующий. Это стоит оценить, принимая во внимание царившее тогда (и даже позже) беспрекословное преклонение перед освященной церковью догмой авторитета, будь то Фома Аквинский в богословии или Аристотель в науке. Он пишет в 1-й главе: «Чувства, из которых проистекает все наше знание, познают только внешние телесные проявления. С другой стороны, наша мыслительная способность, благодаря своей остроте [постижения], может проникать в субстанцию природных вещей и уже от них возноситься к познанию [предметов] невидимых и нематериальных. Таким образом, через постижение субстанции и качеств, порядка, причин и деятельности вещей видимых мы мало-помалу приходим к пониманию субстанции невидимой и затем – к познанию Божественного Величия. Так, [наблюдая] внешние проявления и деятельность человека, мы приходим к пониманию его души[322] и его невидимых частей. Философы от созерцания Вселенной – небес с их величием, элементов с их различными движениями и действиями, многообразия, деятельности и индивидуальных совершенств вещей, из этих элементов составленных, и от чудесной гармонии, величия и красоты этого видимого мира возвели свои глаза к созерцанию вещей невидимых и познали настолько глубоко, насколько это возможно, их природу и качества»[323]. Английские издатели трактата видят здесь явную отсылку к трактату Цицерона «О природе Богов», которое Савонарола, несомненно, знал (ведь Цицерон был не только и даже не столько оратором и политиком, сколько философом-эклектиком, о чем сейчас вспоминают очень редко). Мы нашли это место: «Ибо что может быть столь ясным и очевидным, когда мы взираем на небо и созерцаем небесные тела, как не то, что есть какое-то божество наивысшего разума, которое всем этим управляет?» (II, II, 4)[324] Далее Савонарола продолжает: «Поскольку мощь, мудрость и благость Бога безграничны, они не могут быть проявлены (разве что наименее совершенно) в одном [отдельном] создании. Поэтому философам приходилось постигать Божественное Величие, раскрытое в гармонии вселенной, не на основании одного, но на бесчисленном количестве существ, которых из-за необходимой зависимости одного от другого можно легко изучать одновременно» (кн. 1, гл. 2)[325].

Когда Савонарола начинает рассуждать о доказательствах бытия Бога, он начинает с того, что фактически воспроизводит теорию Аристотеля о Боге как Перводвигателе, отраженную греческим философом в его «Метафизике». Это неудивительно, если вспомнить, что Савонарола был «окружен» Аристотелем с детства, когда его образованием занимался дед Микеле – питомец падунской школы классического аристотелизма (мы не говорим о падуанском же университетском еретичестве, разделявшемся, как помнит читатель, в зависимости от опоры на древний авторитет на «александристов» – последователей античного философа Александра Афродисийского, и «аверроистов» – последователей араба Аверроэса), а потом Джироламо попал в орден доминиканцев, впитавший в себя аристотелизм Фомы Аквинского: «Философы доказали наиболее убедительно, что все движущееся двигается чем-либо еще. И даже если люди и животные двигаются сами по себе, в них самих есть нечто, что движет, и иное, что двигается; ибо тело не может двигаться, будучи оставлено душой. И поскольку любое движение под небесами обусловлено движением в небесах, должна быть некая субстанция, которая бы двигала [сами] небеса. Эта субстанция движется ли сама – или нет? Если не движется, то это должен быть Бог, Который движет всеми вещами, но Сам недвижим. Но если [данная] субстанция движется, стало быть, что-то [иное] двигает ее. И тогда это что-то – неподвижно оно или тоже движимо чем-то? Если движимо, то кто ее двигает? Если мы продолжим эту цепь аргументов, то увидим, что либо должен быть некий Перводвигатель, либо – бесконечный набор движений без Перводвигателя. Вторая гипотеза абсурдна с точки зрения философии. Ибо, если нет Перводвигателя, от которого зависят прочие движущие [явления], ничто не могло бы двигаться и в высших вещах не было бы никакого порядка. Значит, должен быть один высший источник движения, Который мы зовем Богом. Тот же аргумент можно вывести из причинной обусловленности вещей. Все в мире имеет причину. Ничто не может сотворить само себя. И поскольку множество причин ведет к одному результату и одна вещь всегда предшествует другой, мы должны либо предположить бесконечный набор причин, либо верить в Одну Верховную Причину, которую все люди признают как Бога» (кн. 1, гл. 5)[326]. Как писал Аристотель в «Метафизике»: «Все движущееся должно необходимо приводиться в движение чем-нибудь»; «Чем вызывается изменение? Первым двигателем»; «Есть нечто, что движет, не находясь в движении, нечто вечное и являющее собой сущность и реальную активность… [Этот неподвижный Перводвигатель] движет… как предмет любви, между тем все остальное движет, находясь в движении (само)»[327].

Перводвигатель Аристотеля бестелесен, ибо он не материя, но высшая форма[328], и в том же смысле рассуждает Савонарола: «Никакой истинный философ не допустит и малейшего сомнения в том, что Бог не есть тело или сложносоставная субстанция. Богу невозможно было бы быть телом, постигая его как неподвижного Двигателя всех вещей; ибо одно тело, пока прежде не двинет само себя, не может и другое привести в движение. Опять же, поскольку дух более благороден, нежели тело, Бог, будь Он телом, не был бы благороднейшим из всего сущего и не был бы Он Верховным правителем, коль скоро тело управляется духом… Соответственно, поскольку Бог, как наиболее благородный из всего, должен существовать Сам в Себе, а не в каком-либо теле» (кн. 1, гл. 7)[329]. Бестелесность Бога – разумеется, очень древний христианский догмат, однако интересно, что Савонарола в данном случае доказывает его при помощи Аристотеля. Так, еще Иоанн Дамаскин писал в «Точном изложении Православной веры»: «Что Бог по природе бестелесен, это ясно. Ибо как может быть телом то, что бесконечно и беспредельно, не имеет образа, не подлежит осязанию, невидимо, просто и несложно»[330]. Из более ранних «столпов», мысливших так же, можно указать Григория Богослова (см. его «Пять слов о богословии»[331]) и Псевдо-Дионисия Ареопагита («О небесной иерархии», «Об именах Божиих»)[332]. Тот же Григорий также оперирует Аристотелем, говоря о первоисточнике движения: «Первоначальнее Бога нет ничего, что приводило бы Его в движение, потому что Сам Он причина всего, а не имеет причины, которая была бы и Его первоначальнее». О «простоте» и «несложности» Бога, помянутых Дамаскином, и вместе с тем об Аристотелевой «реальной активности» пишет и Савонарола: «Также очевидно, что Бог – не составное Естество, но Чистое Действие (в английском издании – Pure Act. – Е. С.) и Простая Субстанция; ибо всякое сложное естество зависит от прочих, и сложные естества зависят от простых. И поскольку Бог – Первопричина, независимая от всех прочих [причин], и та, от которой зависят все вещи, Он не может быть составным Естеством, но должен быть Простым Действием. Опять же, будь Он составным Естеством, Он не мог бы тогда быть Первым Высшим Существом во вселенной, ибо сложные тела не предшествуют своим [составным] частям, но являются их плодом; и союз этих частей не мог бы иметь места, если бы ему не предшествовала некая первая причина» (кн. 1, гл. 7)[333]. Чистое Действие – сугубо схоластический термин, в богословии применяемый к Богу и подчеркивающий тем самым, что Ему чужды всякая несовершенность и изменение. В этом смысле Фома Аквинский и подразделяет все сущее на то, что in actu, то есть действительно существует сейчас, обладая определенными способностями, качествами, видом и т. п., и на то, что in potentia, то есть нечто существующее и теоретически могущее стать чем-то иным (например, ребенок может стать взрослым, а может и не стать, умерев), очевидно, что ныне существующему еще недостает чего-то, что он может обрести позднее (см.: «Сумма теологии». Ч. 1, вопрос 25). Поскольку у Бога все есть и Он ни в чем не нуждается, в том числе в развитии и совершенствовании качеств и тому подобном, но все прочее постоянно развивается или уже деградирует, то только Бога, в Котором, по Фоме Аквинскому и прочим столпам богословия, нет несовершенства (что в следующей главе подчеркивает и Савонарола), можно назвать Чистым Действием.

Далее Савонарола в довольно прикладном богословии доказывает такие качества Бога, как совершенство, всемогущество, вездесущее, неизменность, вечность, всезнание, предвидение, всеблагость, непринужденность к действию и уникальность. Одно из доказательств последнего интересно, так как взято из наблюдений за явлениями природы (к чему уже намного позднее казни Савонаролы будут призывать Телезио и Кампанелла). Савонарола «читал» книгу природы нередко, что видно во многих его произведениях. К примеру, в проповеди об обновлении Церкви он упоминает строительный инстинкт ласточки: «Ласточка делает себе гнездо из земли и не знает – почему: она делает это по прирожденному инстинкту, но не сознает причины, почему делается именно так»[334]. «Третье доказательство единичности Бога лежит в том факте, что все вещи во вселенной наилучшим образом упорядочены. Совершенный порядок не мог бы быть делом многих; он должен проистекать от одного. Среди животных, таких как пчелы или муравьи, мы видим одного властителя, управляющего множеством подданных. И поскольку искусство подражает природе, наилучший образ человеческого правления тот, что сводится к одной главе, иначе правительству не устоять. Таким образом, поскольку правление Вселенной есть высшая совершеннейшая изо всех форм правлений, мы видим, что в ней есть лишь один Верховный господин и Правитель, который есть Бог» (кн. 1, гл. 9)[335]. Отражение всеобщего Божественного Провидения Савонарола видит и в заботе зверей о своем потомстве (см. там же, гл. 11).

Душу человеческую Савонарола полагает бессмертной и не подверженной тлению и разрушению, на доказательство чего в споре с парижскими аверроистами святой Фома Аквинский приложил немало сил и трудов. От доминиканского монаха, впрочем, сложно ожидать иного взгляда на этот вопрос, но он не так прост, и в свое время немало схоластических светил считало себя вправе держаться противоположной точки зрения – например, знаменитый Сигер Брабантский, поплатившийся за это жизнью. Мы останавливаемся на этом вопросе по той причине, что, как помнит читатель, как раз в родной для предков Савонаролы Падуе и были сильны рационалистические аристотелевские течения, отрицавшие индивидуальное бессмертие души, против чего восставал Фома Аквинский. Одним из признаков бессмертия человеческой души Савонарола полагает интеллектуальную деятельность, свойственную душе и отличающую человека от животных. Эта душа есть не что иное, как аристотелевская форма, сочетание которой с материей и производит человеческое существо, равно как и животных, как автором сказано далее[336]. Базисом вновь служит лапидарное богословие Фомы Аквинского: «Человеческая душа не разрушается, когда разрушается тело. Ведь выше показано, что всякая интеллектуальная субстанция неразрушима. Человеческая же душа, как было показано, есть некоторая интеллектуальная субстанция. Следовательно, человеческой душе надлежит быть неразрушимой. К тому же никакая вещь не разрушается из-за того, в чем состоит ее совершенство, ведь такие изменения противоположны» («Сумма против язычников». Кн. 2, гл. 79)[337].

В начале второй книги трактата мы видим присущие Савонароле мотивы, восходящие к пламенным пророкам Ветхого Завета, о предпочтении Богом чистого и совершенного бытия человеческого уставным церемониям: «Человек может чтить Бога и телом, и духом; и, таким образом, религия должна быть одновременно и внутренней, и внешней. Внутреннее поклонение оказывается Богу посредством понимания и воли; а внешнее чествование – посредством церемоний и жертв. Внутренняя религия, строго говоря, являет чистоту сердца пред Богом и совершенство жизни. Ибо, поскольку каждый результат прославляет свою причину своим совершенством, человек не может доставить Богу большее приношение, нежели совершенную жизнь. Это, таким образом, являет истину и совершенство Божественного поклонения, точно так же, как совершенство работы доставляет славу работнику. И поскольку мы воздаем поклонение Богу не только чтобы почтить Его, но также чтобы и удостоиться от Него блаженства, а так как добрая жизнь есть более верный способ обрести блаженство, чем жертвы и церемонии, очевидно, что совершенная жизнь есть более истинная религия, чем всякая любая внешняя форма поклонения. Бог не есть тело, но Чистое Действие; таким образом, человек оказывает Ему более совершенное служение чистотой сердца, нежели внешними действиями, ибо “Бог есть дух, и поклоняющиеся Ему должны поклоняться в духе и истине”»[338] (кн. 2, гл. 2)[339]. Что ж, этой мыслью преисполнено все Писание, начиная от псалмопевца, провозгласившего: «Ибо жертвы Ты не желаешь, – я дал бы ее; к всесожжению не благоволишь. Жертва Богу – дух сокрушенный; сердца сокрушенного и смиренного Ты не презришь, Боже» (Пс. 50:18–19) и «Ем ли Я мясо волов и пью ли кровь козлов? Принеси в жертву Богу хвалу и воздай Всевышнему обеты твои, и призови Меня в день скорби; Я избавлю тебя, и ты прославишь Меня» (Пс. 49:13–15), – и заканчивая неистовым в своем обличении пророком Малахией, «печатью пророков», в котором некоторые из древних богословов видят не человека, но воплотившегося для страшной проповеди ангела Господня, говорящего священникам: «И помет раскидаю на лица ваши, помет праздничных жертв ваших, и выбросят вас вместе с ним» (Мал. 2:3).

В довольно пафосных рассуждениях о преимуществах и совершенстве христианской веры в сочинении фра Джироламо внезапно находятся слова, заставляющие поставить вопрос о приоритете итальянского монаха не в чем ином, как в знаменитейшей теории всемирного тяготения, которая со школьной скамьи у каждого из нас связана с именем достопочтенного сэра Исаака Ньютона, жившего в Англии два века спустя. Верно, что до Ньютона о тяготении рассуждали десятки знаменитых ученых, но все – после Савонаролы. Конечно, можно вполне допустить, что анонимный английский переводчик трактата Савонаролы с итальянского языка в 1901 году изъяснил его мысль доступными словами и понятиями, включая гравитацию (универсальное взаимодействие между обладающими массой телами). И тем не менее: «Для нас естественно, что, когда мы видим результат, нам хочется знать и его причину, и чем более совершенно мы знаем результат, тем более настойчиво мы желаем знать его причину, точно так же, как чем более тяжел объект, с тем большей энергией он тяготеет (gravitate) к центру» (кн. 2, гл. 4)[340]. Ради интереса сравним с более старым английским переводом 1868 года, сделанным с латыни Трэверсом Хиллом О'Деллом. Интересующая нас мысль изложена несколько иначе (помним, что это перевод искаженный и сокращенный), но, пожалуй, и здесь можно видеть отражение все той же теории тяготения, при которой одно тело приобретает ускорение под воздействием притяжения другого тела, по крайней мере, это оправданно по отношению к ускорению свободного падения в гравитационном поле: «Всякое движение более рьяно в конце, нежели в начале»[341]. К этому же пришел Галилей, кидая свои знаменитые шары с Пизанской башни и скатывая их по наклонной плоскости.

Более того: мысль повторяется и развивается Савонаролой далее: «Чтобы более явно доказать этот аргумент, мы должны вспомнить, что, когда одна вещь естественным образом стремится к другой как к своему концу [своего пути], достижение его ею будет затруднено, если присоединится иная вещь противной природы. Так, если тяжелый объект двигается к своему центру, его бег будет затруднен, если к нему присоединится легкий объект с тенденцией к движению вверх… так что если мы хотим увидеть, будет ли объект двигаться вниз или вверх, мы не должны выбирать для [подобного рода] эксперимента птиц, но мы должны выбрать нечто реально тяжелое» (кн. 2, гл. 15; здесь мы следуем более новому переводу)[342].

Аналогичное место более старого перевода, ориентированного на латинский текст, не менее интересно с точки зрения физики: «Так, тяжелые предметы стремятся вниз и к центру пропорционально своему весу… Если инертное тело содержит большое количество воздуха и огня, присутствующих в атмосфере, оно будет падать исключительно лишь медленно. Если, напротив, оно их не содержит, оно будет падать стремительно в соответствии своей несмешанной природе… Так что если я желаю поэкспериментировать с законами веса, я буду использовать не птицу, способную к полету, но некое чисто тяжелое тело»[343].

Надеюсь, мы не сильно погрешили в деле изложения физики. Впрочем, к тому же выводу о предвосхищении Савонаролой закона тяготения, как оказалось, пришли украинские доминиканцы, изучив «Цикл проповедей на книгу пророка Аггея»[344]. Возможно, они имели в виду следующие фрагменты (особенно второй): «Множество и разнообразие должны иметь свой порядок и место, каждая вещь тяготеет к покою, ибо всякая форма стремится находиться на своем месте, так устанавливается порядок и устраняется беспорядок. Тело, находясь на своем месте, само по себе не изменяется, если не испытывает воздействия внешней силы или не изменяет своей природы» (проповедь 5-я)[345]. «Внутренним благом они (философы. – Е. С.) называют порядок вселенной, которая так в себе устроена, что невозможно ничего ни убавить, ни прибавить. Это все согласующая гармония, спаянный порядок, в котором высшие предметы имеют удивительное притяжение к низшим и наоборот – низшие к высшим» (проповедь 13-я)[346].

Но возвращаемся к первому «гравитационному отрывку» трактата о кресте. Тот же более старый перевод дает в этом фрагменте фразу, отсутствующую в другом переводе, которым мы по большей части и пользуемся: «Но знать – [обозначает] знать причину», в чем английские издатели видят очередную отсылку Савонаролы к Аристотелю, который указал, что знать вещь как нечто просто существующее – это низший вид познания в отличие от высшего, познающего причину существования этой вещи[347].

Нельзя не отметить довольно робкую и в принципе не особенно убедительную для людей нашего времени попытку Савонаролы согласовать науку и религию, точнее – Писание. Но тем она и ценна, что была предпринята во второй половине XV века: «Опять же, истина никогда не может быть несогласной с истиной; истина должна быть в гармонии с истиной и, безусловно, в войне с ложью. Ныне, поскольку каждая наука соглашается со Святым Писанием, очевидно, что оно должно содержать не ложь, но истину. Вожди мысли в каждой отрасли науки доказали, что никакая истинная наука не враждебна Святому Писанию. Так что христианам не запрещено изучать любую науку, за исключением предсказаний и подобного рода пагубных суеверий, которые осмеиваются всеми истинными учеными. Гармония между наукой и Библией есть доказательство истинности последней. Если бы Писания были ложными, они бы неизбежно противоречили науке; однако Учителя Церкви показывают, что Библия и наука [пребывают] в согласии; и они в состоянии объяснить любое кажущееся разногласие меж ними» (кн. 2, гл. 8)[348].

В этой же главе есть интересный автобиографический эпизод, который мы считаем нужным привести. Конечно, автор использует его в своих целях, подтверждая таким образом, как ему кажется, истинность и совершенство Святого Писания, так что степень его объективности может быть и под вопросом, однако непредвзятый взгляд узрит здесь доказательство того, что – по крайней мере, поначалу – проповеди фра Джироламо не всегда имели магически-безотказный эффект: «Даже в наши дни мы видим, как учение Святого Писания оказывает большее влияние, нежели любая иная доктрина, на просвещение и утешение людей и направлению их на путь добродетельной жизни. Ибо проповедники, рассуждающие только о философских предметах и уделяющие великое внимание ораторскому эффекту, едва ли взращивают плод в душах своих христианских слушателей. В то время как праотцы наши, которые в былые времена ограничивали себя лишь простым проповеданием Святого Писания, были способны наполнить сердца своих слушателей Божественной любовью, помогая им радоваться в бедах и даже в мученичестве. Я говорю также из личного опыта. Ибо, когда однажды (дабы продемонстрировать глубину Святого Писания студентам, гордым своим разумом) я был вынужден сосредоточиться на утонченных пунктах философии, я обнаружил, что люди, слушавшие меня, были невнимательны. Но как только я посвятил себя объяснению Библии, я увидел, как очи всех обратились на меня и моя аудитория столь погрузилась в мои слова, что, казалось, была высечена из камня. Подобным же образом я обнаружил, что, когда отложил в сторону богословские вопросы и ограничил себя объяснением Святого Писания, мои слушатели обрели гораздо больше света и проповедь моя принесла больше плодов в [деле] обращения людей ко Христу и к совершенной жизни» (там же)[349].

Рассуждая о таинстве причастия, Савонарола не упускает случая оттенить греховность некоторых представителей духовенства (представители белого духовенства, то есть не монашествующие клирики постоянно подвергались критике со стороны своих монашествующих собратьев, почитавших себя более совершенными, так что в этом хоре обличителей фра Джироламо совсем не одинок). Интересно, что для разрешения мучающего его вопроса Савонарола обращается к природной аналогии: «Мы знаем по опыту, и это было доказано с первых дней христианства, что почтительное соблюдение этого внешнего [вида] поклонения (то есть таинства святого Причастия. – Е. С.) есть причина, питание и совершенствование христианской жизни; и что те, которые с верой и часто причащаются, день ото дня становятся все более святыми; те же, которые употребляют Причастие с непочтительной обыденностью, более других людей становятся ожесточенными во грехе. Мы видим проявление этого факта в священниках, которые денно и нощно совершают Таинства и исполняют церковные церемонии. Те, кто делают это благочестиво, – наиболее святые люди, настолько полностью освобожденные от земной привязанности и так тесно соединены с Богом, что из любви к Нему не боятся пожертвовать и жизнями своими. С другой стороны, те, что исполняют свои священные обязанности без веры, хуже всех прочих людей; ибо, кроме того, что они виновны в гордости, скупости, зависти и прочих грехах, они пребывают в самом безнадежнейшем состоянии, ибо неисправимы; и предостережения, упреки и благие примеры, которые служат другим во исцеление, для них – всего лишь повод к оскорблению, ненависти и худшему греху. Следовательно, мы не можем отрицать, что то же самое Причастие производит совершенно разный эффект в разных людях. Теперь мы должны исследовать этот феномен. Не мудро отвращаться от философии, [гласящей], что различные эффекты по причине различного расположения материи проистекают [тем не менее] из одного источника. Ибо мы видим, как лучи солнца делают землю жесткой – и растапливают лед, заставляют хорошо посаженное дерево цвести и плодоносить, но иссушают другое, чьи корни не ушли глубоко. Эти два результата, о которых мы говорили, то есть хороший эффект, оказываемый Таинствами на хороших священников и монахов, и плохой, оказываемый на плохих, не могут проистекать из ложной или пустой причины» (кн. 2, гл. 10)[350]. В первых двух частях трактата Савонарола (что довольно неожиданно для того стереотипа, который о нем сложился) неоднократно хвалит философию и древних философов, наступая себе на горло лишь для того, чтобы провозгласить, что христианское учение и вера все же правильнее и превосходнее (критике языческих философов Савонарола посвятил вторую главу в четвертой части, а в четвертой главе той же части подчеркнул, что истина и добродетель куда более преподавались в школах Пифагора, Сократа, Платона и Аристотеля, нежели в языческих храмах, и философы, презиравшие или игнорировавшие язычество, вели более праведную жизнь, чем жрецы). И в начале третьей части, рассуждая о Троице, фра Джироламо не выдерживает и подкрепляет христианское «троическое» богословие не только Аристотелем (посмотрите, сколь лестно он отзывается о нем!), но и Пифагором с его полубезумной идеалистической нумерологией: «Мы можем привести много иных примеров, оставленных Троицей среди живых существ, и об их тенденции воспроизводить число “три”, словно это – сумма их совершенств. Аристотель, Принц перипатетиков, следуя не вере, но разуму, говорит в своем [произведении] “Небо и Земля”[351]: “Все вещи кажутся составленными из троек”. И Пифагор также заключает, что “все вещи обусловлены и обретают совершенство в числе “три”, которое обозначает начало, середину и конец” и что “это число было передано от созданий – богам”. И “если мы говорим о двух вещах (добавляет он), мы не имеем в виду всеобщую сумму вещей; но когда мы говорим “три вещи”, мы имеем в виду всю [совокупность] вещей; ибо без третьей вещи количество будет неполным и, следовательно, несовершенным, поскольку совершенство означает законченность“. Далее Пифагор добавляет, что “тела, составленные из трех частей, а именно – длины, ширины и высоты, есть совершенное количество» (кн. 3, гл. 3)[352].

Затем, порассуждав о возможности и необходимости телесного воскресения (поскольку не одна душа составляет человека, но вместе с телом, отчего совершенной душа будет, только вновь соединившись с воскресшим телом, которое Бог способен восстановить, даже если оно распалось в ничто; соответственно, блаженство или кару за прожитую земную жизнь душа с телом должны разделять вместе), Савонарола пытается углубиться в религиозную астрономию, почему-то полагая, что после всеобщего воскресения, когда весь мир будет очищен огнем и изменится, движение небесных тел прекратится (там же, гл. 5). Возможно, он основывается на строках Апокалипсиса, где Иоанн Богослов пишет о конце света: «И когда Он снял шестую печать, я взглянул, и вот, произошло великое землетрясение, и солнце стало мрачно как власяница, и луна сделалась как кровь. И звезды небесные пали на землю, как смоковница, потрясаемая сильным ветром, роняет незрелые смоквы свои. И небо скрылось, свившись как свиток» (Апк. 6:12–14); «Четвертый Ангел вострубил, и поражена была третья часть солнца и третья часть луны и третья часть звезд, так что затмилась третья часть их» (Апк. 8:12), а потом – о Новом Иерусалиме (по Страшном Суде): «И город не имеет нужды ни в солнце, ни в луне для освещения своего, ибо слава Божия осветила его, и светильник его – Агнец… а ночи там не будет» (Апк. 21:23, 25).

Следующий интересный момент связан с лимбом. Увы, образ Савонаролы закрепился в человеческом сознании более всего как образ фанатика, который то ли ступал по головам, то ли стремился, пусть даже искренне, загнать флорентийцев и все человечество в некое счастье не только железной рукой, а еще и огнем и палаческими инструментами. А в случае с лимбом мы в который раз видим человека сострадательного, распространяющего любовь Божию (читайте – свою) на тех, кто ее, по взглядам некоторых суровых Отцов Церкви, вовсе не заслуживал. Если говорить совсем кратко и упрощенно, крещение открывает путь к спасению, даруя в виде помощи божественную благодать. Это путь нелегкий, тернистый, предусматривающий совместный труд Бога и человека, но условие это, скажем так, непременное для того, чтобы преодолеть тлетворное последствие первородного греха, распространившегося через преступление первого человека, Адама, на все его потомство (то есть мы все в те незапамятные древнебиблейские времена согрешили в лице нашего праотца, будучи еще нерожденными, так сказать во чреслах его). Последствия – труд и болезни, непослушание зверей, телесная похоть, склонность творить и мыслить более зло, нежели добро, смерть, для женщин – еще и роды в муках. Соответственно, из числа потенциальных соискателей спасения начисто исключаются люди некрещеные, и не только по своему упорству или «нечестию» родителей, но и по многим иным обстоятельствам, могущим послужить смягчением или извинением такому суровому приговору. Например, умершие до крещения дети, явно не успевшие согрешить. Добродетельные язычники, жившие как до Христа (тогда их «грех» еще легче), так и после. Среди последних следует различать тех, кто знал о Христе и христианстве, но не был крещен или сам не крестился, или, к примеру, каких-нибудь идеальных добродетельных дикарей, веками живущих на отшибе мира и, разумеется, никогда не внимавших христианской проповеди (вопрос стал еще острее с открытием Америки), по каковой извинительной причине явно не могли быть крещены. Размышляя над этой проблемой, католические богословы постепенно выработали теорию лимба – первого круга ада, как раз для добродетельных язычников и некрещенных детей (об этом же пишет и Данте в своей «Божественной комедии»). Все их наказание заключается всего лишь в отрыве от Бога, Которого они не знали, невозможности Его лицезрения (в коем лицезрении многие, включая Савонаролу, и полагали высшее блаженство) и, как аналогия, пребывании во тьме (раз не видят истинного Солнца Правды, то есть Бога, значит и земного видеть не должны или не могут, тем паче что под землей ему светить и негде). Как писал Савонарола, именно в лимб спускался Христос, чтобы извлечь оттуда в рай ветхозаветных праведников (которые до Его воплощения и победы над смертью и адом через распятие и воскресение[353] также попадали в ад, ибо, как сказано в III Книге Царств, «…нет человека, который не грешил бы» (3 Цар. 8:46). Сейчас в этом вопросе Церковь не столь категорична, полагая, что не только ветхозаветные праведники были извлечены Христом из ада, но и языческие, подчеркивая, что в аду Христос проповедовал – для иудейских праведников это полагается излишним, следовательно, Христос увещевал Сократа, Платона, Аристотеля и иных, которых за их высокие этические воззрения и философствование о Едином Боге именовали «христианами до Христа»). Так вот, еще древний апологет и мученик Иустин Философ, а также святой Григорий Нисский и иные Отцы Церкви, включая авторитетнейшего Фому Аквинского, полагали, что благость Божия вполне дозволяет войти в рай человеку «неверному», но благому[354]. Григорий Нисский вообще обещал даже некрещеным младенцам высшую степень блаженства в противоположность фанатичному африканцу Блаженному Августину, утверждавшему, что помимо Христова спасения (то есть через крещение) никакого иного у младенцев быть не может, и Священным Писанием им в этом отношении ничего не обещано. Увы, до сих пор многие фанатически склонны видеть в Боге сурового судью, неукоснительно исполняющего собственный приговор, а не любящего Отца…

Так вот что пишет фра Джироламо: «Человек не может достичь блаженства без дара сверхприродной благодати. Таким образом, тот, кто умирает в первородном грехе, устраняется от вечной жизни; однако он, по следствию и причине этого, не подвержен никакой печали и страданиям. Не будучи предрасположен к блаженству, он неспособен и наслаждаться им. Таким образом, он не страдает от потери; поскольку Бог исправляет его волю, приспосабливая ее к Своей и удаляя из нее желание того, чего достичь ей невозможно. Человек, не имеющий притязаний на императорскую корону, не печалится оттого, что он – не Император. Также и душа [его] не страдает от ощущения какой-либо боли. Напротив, она одарена всем совершенством, свойственным человеческой природе, таким как познание всех природных вещей, и даже постижением посредством [созерцания и изучения] живых существ предметов Божественных. Она наслаждается всем счастьем, каким только может наслаждаться человеческая натура. Более того, Бог изливает на эти души определенные сверхприродные дары – такие как бессмертие и бесстрастие тела, так что они более не подвержены людскому несовершенству; также никогда они не будут страдать от чувствуемой ими боли. И хотя мы верим, что местопребыванием этих душ является Лимб, место их обитания мало что значит. Мое частное мнение (подчиненное любому последующему постановлению Святой Римской Церкви) таково, что после воскрешения они будут жить на очищенной и прославленной земле. Мой повод так думать следующий: если место обитания пребывает в соответствии с обитающими, души, наполняющие бессмертные и бесстрастные тела и наслаждающиеся всем счастьем, свойственным человеку, не должны быть лишены света солнца и прочих природных удобств и удовольствий, которых они не могли разделять, когда были заточены в подземном Лимбе. Мы можем пойти далее и сказать, что лишение [всего этого] не только послужило бы уменьшению счастья, но и причинило бы чувствительную боль. Первородный же грех, хотя и влечет в качестве своего последствия лишение Блаженного [лице]зрения, однако не предусматривает продолжительной чувственной боли» (кн. 3, гл. 9)[355].

В конце третьей книги Савонарола защищает священные изображения, делая это совершенно в русле византийской и римской традиции иконопочитателей, выступивших против иконоборчества, инспирированного василевсом Львом III Исавром, в первую очередь – Иоанна Дамаскина и пап Григориев (Григория I – еще до Исавра, Григория II и Григория III). Савонарола пишет: «Почитание, оказываемое христианами Кресту и изображениям Христа и Его Святых, может некоторым людям показаться неразумным. Мы должны, однако, помнить, что изображения могут быть рассмотрены с двух точек зрения. Мы можем рассмотреть материал, из которого они сделаны, – золото, серебро, дерево или камень. Разумеется, христиане почитают изображения не на основании этого. Либо мы можем рассмотреть изображения как представляющие некую вещь или персону. И вот в этом свете христиане и почитают их. Они воздают почитание не самому изображению, но той вещи или персоне, которую оно представляет. Точно так же, как подданные почитают изображение своего суверена, они чтят не само изображение, но того, кто на нем представлен. Так и мы воздаем изображениям почитание, положенное тем, кого они представляют. Мы воздаем Кресту и Распятию поклонение-латрию, которое есть поклонение, воздаваемое Богу. Мы почитаем изображение Девы Марии с еще большим внутренним почтением, нежели мы воздаем изображениям других Святых. Мы почитаем Святых как блаженных друзей Бога. Мы воздвигаем их изображения, чтобы привести их себе на память, воодушевить себя к добродетели их примером и возвысить свои сердца в молитве к Богу через их посредство. Не может быть никакого сомнения, что картины и статуи, представляющие святые объекты, так же полезны, как книги, особенно для неграмотного и простого народа» (кн. 3, гл. 18)[356]. Действительно, одной из многих причин иконоборчества являлось то, что византийские христиане почитали скорее не тех, кто был изображен на иконах, но сами иконы: соскабливали с них краску в потиры для причастия, делали иконы восприемниками детей при крещении и т. п., что красочно описал василевс Михаил II в послании к императору Лодовику. Дамаскин в «Третьем слове в защиту иконопочитания» ссылался на авторитет Василия Великого, епископа Кесарии Каппадокийской, жившего в IV веке (что вполне объяснимо, ибо ранее иконописания просто не существовало, несмотря на многочисленные байки о «первом иконописце» святом апостоле Луке и его «произведениях»): иконопочитатели совершают «поклонение не материи, но чрез них (иконы. – Е. С.) тем, которые на них изображены, ибо честь, воздаваемая образу, переходит к первообразу, как говорит божественный Василий»[357]. А когда в 599 году епископ Марселя Серенус уничтожил все иконы в храмах под тем предлогом, что им воздаются неподобающие почести, римский папа Григорий I отметил Серенуса за ревность, но осудил само уничтожение икон, подчеркнув, что они суть чтение для безграмотных. Папа так наставлял его: «Изображения поставляются в церкви для того, чтобы и неграмотные, по крайней мере смотря на стены, узнавали о том, о чем они не могут читать в книгах. Ты должен был поэтому и иконы оставить в церковном употреблении, и народу воспретить воздавать им божеское поклонение, чтобы и неграмотные могли научиться священной истории и народ не грешил, воздавая изображениям божеское поклонение». Ту же мысль о священных изображениях как «книгах для безграмотных» изложил и Иоанн Дамаскин в «Первом слове в защиту иконопочитания»: «В деле, касающемся изображений, должно отыскивать как истину, так и цель тех, кто их устраивает. И если она – истинна и права и если изображения делают для славы Божией и Его святых, и для соревнования добродетели, и избежания порока, и спасения душ, то должно принимать их с радостью и почитать как образы, и подражания, и подобия, и книги для неграмотных, и поклоняться, и целовать, и приветствовать глазами, и устами, и сердцем, как подобие воплотившегося Бога, или Его Матери, или святых, соучастников страданий и славы Христа, и победителей, и истребителей диавола, и демонов, и заблуждений их»[358]. У Дамаскина много подобных мест в разных произведениях, здесь нет ни смысла, ни задачи воспроизводить все. Главное, точно обозначен древний теоретик (конец VII – первая половина VIII века), чьими плодами пользовался Савонарола в деле отстаивания священных изображений. Кстати, именно Дамаскин в «Первом слове…» провел четкую грань между поклонением твари (к примеру, почитанием святых, василевса, тех же икон, мощей и т. п., что обозначается греческим словом «проскинисис») и Творцу (именно поклонение Ему как Богу, что единственное и обозначается употребленным Савонаролой греческим термином, перешедшим и в латынь, «латрия»). К сожалению, в русском языке средств отображения этой четкой грани нет, то и другое передается через слово «поклонение». Позже фра Джироламо вернется к этой теме и уточнит, что христиане почитают святых и ангелов не как богов (по своей сущности), а как друзей Бога, чтя Его в них. Здесь он, по сути, чуть не дословно воспроизводит Дамаскина, который в «Первом слове…» не только структурировано излагает роды поклонения, но и употребляет ту же фразу о «друзьях Бога»: «Во-первых, поклонение служебное, которое приносим единому по природе поклоняемому Богу. Затем поклонение, приносимое ради по природе поклоняемого Бога Его друзьям и слугам, подобно тому как Иисус Навин и Даниил поклонились ангелу: или местам Божиим, как говорит Давид: “Поклонимся на место, идеже стоясте нозе Его” (Пс. 131:7. – Примеч. перев.); или вещам, посвященным Ему, подобно тому, как весь Израиль поклонялся скинии…; или начальникам от Него поставленным… Знаю и взаимное поклонение из почтения… Итак, или всякое поклонение уничтожь, или прими всякое с надлежащим основанием и характером»[359].

После этого Савонарола вдохновенно аллегорически живописует словом некую духовную Церковь. Вообще подобного рода лирико-возвышенные отступления весьма редки в его трактате, служащем своеобразным кратким богословским ликбезом. Первое исключение – описание триумфальной колесницы Христа в сопровождении святых, ангелов, философов, орудий страстей и т. п., которое мы опустили (приведено в кн. 1, гл. 2). А вот второе – как образец иного рода его прозы, нежели мы обычно приводили: «Как мы познаем невидимые вещи посредством видимых, мы строим и освящаем материальные храмы, символизируя, таким образом, Церковь духовную, и сподобляемся, при виде земных вещей, возвысить свой разум к созерцанию Божественных тайн. Камни церкви означают христиан, объединенных в Вере, а известь, скрепляющая их, есть любовь, соединяющая сердца верных. Камень, [служащий основанием] фундамента – Христос, а камни, окружающие его, представляют Пророков и Апостолов. Высокие стены символизируют величественность созерцательной жизни, крыша – [преисполненную] действием жизнь, предоставленную бурям искушения. Духовный храм отличается от земного строения тем, что фундамент его – на небесах. Под длиной церкви мы понимаем постоянство любви Христовой; под ее высотой – разницу в заслугах ее членов; под ее шириной – количество верных по всему миру. Святилище[360] напоминает нам о девственницах Христовых, а нефы – о живущих в брачном состоянии; ибо как святилище более узко и свято, нежели нефы, девство более свято и редко, нежели узы брака. Кладбище перед храмом напоминает нам о ложных христианах, умерших во грехе. Алтарь представляет Христа, на котором мы приносим наши жертвы, говоря в конце каждой молитвы “Через нашего Господа Иисуса Христа”. Колокольня символизирует Святое Писание, посредством которого (если мы основываемся на нем) мы будем способны распознавать ловушки наших врагов и бороться с ними. Колокола – это проповедники, созывающие вместе Церковь воинствующую и Церковь торжествующую[361]. В виде окон мы можем представить Святых Учителей[362], изливающих свет своего учения в Церковь. Из белизны внутренних стен мы узнаем о чистоте сердца и внешнем убранстве. Двенадцать свечей, горящих перед крестами освящения[363], представляют двенадцать Апостолов, которые просветили мир, проповедуя по нему Крест Христов. Двери означают Таинства, посредством которых, особенно же Крещения, мы вступаем в Церковь. Светильники символизируют продолжающееся освещение (именно освещение, illumination. – Е. С.) Святого Духа. Святая вода может напомнить нам о слезах кающихся. Наконец, священные облачения и сосуды, псалмы, гимны и весь порядок церемоний представляют Божественные тайны, которые мы не можем растолковать за недостатком времени» (кн. 3, гл. 18)[364].

Критика языческой философии, представленная во второй главе четвертой части трактата, малопримечательна и заключается в порицании мудрецов, что не знали они истинного конца человеческой жизни и превратно толковали о душе, ее происхождении и свойствах. Стоит лишь отметить беглое упоминание уважаемого Платона, осторожнейшее обращение с любимым Аристотелем и критику толкователя последнего, Аверроэса, чье учение, как читатель помнит, процветало в Падуе, откуда вел своей род Савонарола. Но та же Падуя интеллектуально породила и Альберта Великого, чей не менее великий ученик, Фома Аквинский, истинный идол ордена доминиканцев, громил аверроистов. Ну и конечно, вердикт древней философии Савонарола все же выносит довольно благоприятный (особенно для серого фанатика, коим он был ославлен): «Платон настаивал, что наша душа – не форма, но двигатель человеческого тела. Аристотель, напротив, утверждает, что душа есть форма тела. Он, однако, использует такие двусмысленные выражения насчет понимания как отличного от души [процесса], что его комментатор, Аверрроэс, впал в необъяснимую ошибку, предположив существование во всех людях единого интеллекта, не зависимого от всех прочих сил. Но я верю, что Аристотель, будучи очень здравомысленным человеком и зная, что природный свет разума не может достичь какого-либо совершенного знания материи, нарочно говорил об этом очень осторожно, из страха быть припертым аргументами… Но что нам сказать о количестве ангелов, или, как называли их философы, отдельных субстанций? Аристотель, следуя движению небес, представляет ангелов, равных числом небесным сферам[365], словно они (ангелы. – Е. С.) были сотворены только для того, чтобы двигать небеса. Это, конечно, абсурдно. Однако возможно, что Аристотель говорил это, не утверждая, но излагая просто как мнение… Однако мы не должны презирать ценную часть древней философии, но скорее использовать ее сами. Ибо, хотя ее и недостаточно для спасения, она часто оказывает нам великую помощь в опровержении врагов Веры» (кн. 4, гл. 2)[366].

Упомянутое Савонаролой положение аверроистов о едином человеческом интеллекте отстаивали Сигер Брабантский и его ученики, делавшие отсюда вывод о смертности индивидуальной человеческой души. Он пишет в трактате «Вопросы о разумной душе»: «Если разум бесстрастен (impassibilis), ни с чем не имеет ничего общего, отделен от тела и представляет собой потенцию без материи, как говорит Философ (так почтительно схоласты именовали Аристотеля. – Е. С.), то очевидно, что Философ не считает, что разум существует единым по виду и множественным по числу, а [считает его] единым только по числу… Согласно мнению Философа, существовало бесконечное число людей; если бы каждый из них имел собственную разумную душу, которая с разрушением [тела] полностью отделялась бы от тела, то уже существовало бы бесконечное число разумных душ, отделенных от тел. Но это противоречит разуму и не согласуется с мнением Философа, отвергающим такого рода бесконечность… Природа, отделенная в своем бытии от материи, не умножается с умножением материи. Разумная же душа, согласно Философу, имеет бытие, отделенное от материи… Следовательно, она не должна умножаться с умножением материи или с умножением человеческих тел» (фрагменты глав 5-й и 6-й)[367].

Среди тезисов аверроистов, осужденных Церковью в 1270 году, есть и такой: «Разум всех людей – один и тот же и нумерически един… Душа – форма человека, поскольку он человек, она гибнет, когда разрушается тело. Душа, отделенная после смерти от тела, не страдает от плотского жира»[368].

Что же касается небесных сфер и их гармонии, об этом писал еще Платон в «Государстве»: «Сверху виден луч света, протянувшийся через все небо и землю, словно столп, очень похожий на радугу, только ярче и чище… Посредине этого столпа света – свешивающиеся с неба концы связей: ведь этот свет – узел неба; как брус на кораблях, так он скрепляет небесный свод. На концах этих связей висит веретено Ананки, придающее всему вращательное движение. У веретена ось и крючок – из адаманта, а вал – из адаманта в соединении с другими породами. Устройство вала следующее: внешний вид у него такой же, как у здешних, но… надо представлять себе его так, что в большой полый вал вставлен пригнанный к нему такой же вал, только поменьше, как вставляются ящики. Таким же образом и третий вал, и четвертый, и еще четыре. Всех валов восемь, они вложены один в другой, их края сверху имеют вид кругов на общей оси, так что снаружи они как бы образуют непрерывную поверхность единого вала, ось же эта прогнана насквозь через середину восьмого вала. Первый, наружный вал имеет наибольшую поверхность круга, шестой вал – вторую по величине, четвертый – третью, восьмой – четвертую, седьмой – пятую, пятый – шестую, третий – седьмую, второй – восьмую по величине. Круг самого большого вала – пестрый, круг седьмого вала – самый яркий; круг восьмого заимствует свой цвет от света, испускаемого седьмым; круги второго и пятого валов близки друг к другу по цвету и более желтого, чем те, оттенка, третий же круг – самого белого цвета, четвертый – красноватого, а шестой стоит на втором месте по белизне. Все веретено в целом, вращаясь, совершает всякий раз один и тот же оборот, но при его вращательном движении внутренние семь кругов медленно поворачиваются в направлении, противоположном вращению целого. Из них всего быстрее движется восьмой круг, на втором месте по быстроте – седьмой, шестой и пятый, которые движутся с одинаковой скоростью; на третьем месте, как им было заметно, стоят вращательные обороты четвертого круга; на четвертом месте находится третий круг, а на пятом – второй. Вращается же это веретено на коленях Ананки. Сверху на каждом из кругов веретена восседает по Сирене; вращаясь вместе с ними, каждая из них издает только один звук, всегда той же высоты. Из всех звуков – а их восемь – получается стройное созвучие. Около Сирен на равном от них расстоянии сидят, каждая на своем престоле, другие три существа – это Мойры, дочери Ананки: Лахесис, Клотo и Aтропос; они – во всем белом, с венками на головах. В лад с голосами Сирен Лахесис воспевает прошлое, Клото – настоящее, Атропос – будущее. Время от времени Клото касается своей правой рукой наружного обода веретена, помогая его вращению, тогда как Атропос своей левой рукой делает то же самое с внутренними кругами, а Лахесис поочередно касается рукой того и другого»[369].

После философов «достается» и астрологам[370]. В принципе, аргументы Савонаролы во многом не потеряли актуальности даже в философско-богословском смысле. Действительно, о какой свободе человеческой воли можно говорить, если события определяются небесными телами? То же касается интеллекта, способностей и т. п. «Астрологи, притязающие зваться философами, утверждают, что людские дела управляются небесами и звездами, делая небо нашим Богом, подражая в этом некоторым из древних, которые поклонялись солнцу и звездам. Мы же простейшими аргументами докажем их ошибку и покажем, что небесные тела не суть причины того, что человек может творить посредством своего разумения и воли. Высшее не может быть управляемо тем, что ему подчинено; отсюда следует, что интеллект, который более совершенен, нежели обычное любое тело, не может управляться ни небесными, ни какого-либо иного рода телами… Все, что управляемо и движется, будь то небесные или земные тела, есть [явление] физическое и подвержено [действию] времени. Наше же мышление превосходит во всех своих операциях все тела, простираясь до явлений нематериальных, даже до Бога. Это же невозможно осуществить посредством никакой физической силы, ибо никакой деятель, оперируя, не может превзойти [возможностей] своей собственной природы. Отсюда, строго говоря, получается, что небесные тела не могут оказывать влияние на мышление, сила которого явно превосходит все [сущее] на небосводе» (кн. 4, гл. 3)[371]. Непрямое воздействие небесных тел на мышление Савонарола столь же решительно отвергает, равно как и мысль о том, что они могут быть одушевлены. Он пишет: «Однако некоторые утверждают, что небесные дела одушевлены, и держатся того положения, что хотя они (небесные тела. – Е. С.) и не движут наши разум и свободную волю, однако же на эти способности влияет душа, животворящая небеса» (там же)[372] – и далее опровергает это, превосходя весьма светлые умы древности, например Платона, полагавшего, что планеты и звезды одушевлены либо являются божествами мелкого разряда, отражением или гранями Единого, и современности, и последующих поколений. Кампанелла, поддерживающий теорию гилозоизма (то есть «жизни во всем»), веком позже не сомневался в том, что солнце и планеты – живые существа, равно как и вселенная. Впрочем, Савонарола допускает, что влияние планет ощутимо в человеческих наклонностях, темпераменте и тому подобном, и сказывается на мышлении, воображении и так далее, однако человек достаточно силен, чтобы при необходимости преодолеть эти самые наклонности и влияния, опять же имея свободу и силу воли.

Здесь мы видим, что вновь, как авторитетнейший для Савонаролы источник, возникает Иоанн Дамаскин. Критикуя астрологию, он так же пишет в «Точном изложении Православной веры»: «Эллины, конечно, говорят, что через восхождение, и захождение, и сближение этих звезд, и солнца, и луны устраиваются все наши дела; ибо астрология занимается этим; однако мы утверждаем, что хотя от них и получаются предзнаменования как дождя, так и бездождия, как холода, так и жары, как влажности, так и сухости, также ветров и подобного (то есть погоды в зависимости от времени года. – Е. С.), но никоим образом не предзнаменования наших дел. Ибо мы, происшедши от Творца одаренными свободною волею, бываем господами наших дел. Ибо если мы все делаем вследствие течения звезд, то по необходимости совершаем то, что делаем; а то, что происходит по необходимости, ни добродетель, ни порок; если же мы не имеем ни добродетели, ни порока, то не достойны ни похвал, ни наказаний, а также и Бог окажется несправедливым, доставляя одним блага, а другим бедствия (в зависимости от влияния звезд при рождении. – Е. С.)»[373].

Савонарола продолжает: «Но даже в наши дни есть некоторые, зовущиеся христианами, которые, маскируясь, все же пользуются заблуждениями астрологии. Они говорят, например, что хотя свободная воля [существует] и подчиняется не звездам, а Богу, однако, поскольку чувствующая часть нашей природы, которой управляется большая часть людей, подчинена звездным влияниям, они могут посредством звезд предсказать многие будущие события; более того, [якобы] Бог управляет делами человеческими посредством звезд как вторичных причин. И настолько далеко, на самом деле, уводит таковых их заблуждение, что они обманывают людей, [дабы те] верили более звездам, нежели Богу, и способны убедить их ничего не предпринимать без предварительного совещания с небесами» (кн. 4, гл. 3)[374]. Согласитесь, довольно передовой взгляд, если даже более века спустя такой светлый ум, как Томмазо Кампанелла, верил во влияние планет на судьбу и здоровье человека, проводил соответствующие обряды над папой римским и его близкими, а незадолго до смерти – и над собой в надежде отсрочить ее пришествие. Также он допускал влияние хода светил на дела человеческие, подчеркивая, что светила по воле Божией движут ангелы, сообщая, таким образом, людям волю Творца, в то время как диавол бессилен свернуть путь кометы, к примеру, со знака Рака в знак Козерога[375].

Но для фра Джироламо астрология – вовсе не наука, и он разносит это суеверие в пух и прах железной логикой практика, применяя данные из области медицины и сельского хозяйства: «Система астрологических предсказаний столь мало заслуживает наименования науки либо искусства, что лучшие философы судили, что она недостойна даже и упоминания. Оба, Платон и Аристотель, игнорировали ее… Врачи не пытаются постичь причины болезней посредством звезд и не пытаются исцелять астролябией… Ничто, таким образом, не может быть глупее, чем пытаться постичь посредством простого созерцания звезд и планет будущие события, которые произойдут от свободной воли индивидуумов и частных причин… Поскольку существует множество препятствий к формированию материи, астролог не может обрести некое твердое знание, просто глазея в небеса. Например, предположим, что сила, содержащаяся в одной конкретной звезде, предназначена к плодоношению виноградной лозы. Мы не можем, просто глазея на звезду, подсчитать урожай, который принесет лоза; ибо многие обстоятельства могут воспрепятствовать ее урожайности. Ее, к примеру, могут посадить в неподходящую почву; ее могут срезать; ее может вытоптать скот; или иная какая звезда может повредить ей, произведя либо засуху, либо чрезмерные дожди. Просто глядя в небо, мы не можем знать, какой из этих или подобных им несчастных случаев может приключиться. И если мы не можем достичь твердого заключения даже насчет таких чисто природных вещей, насколько менее можем мы доверять нашему суждению о том, что зиждется на бесконечном разнообразии [проявлений] свободной воли?» (там же)[376]. Не желая далее распространяться о подобном безумии, Савонарола рекомендует читателям обратиться как к его собственному труду по этому поводу («Против астрологических предсказаний», издано во Флоренции в 1495 году на итальянском языке, позже – и на латыни), так и к сочинению своего друга, известнейшего гуманиста того времени графа Джованни Пико делла Мирандолы, которого фра Джироламо характеризует как человека, «чье величие разума и богатство учености должно быть сочтено среди величайших творений Бога и природы» (там же)[377]. Неужели стоит еще раз напомнить о сложившемся ложном облике Савонаролы как нетерпимом узколобом фанатике, враге гуманизма и науки, вроде того, каким он представлен – хотя и ошибочно, но все же блестяще – в знаменитом фильме «Весна Микеланджело»?.. К примеру, инквизиция, преследовавшая Пико, свято верила в истинность собственного утверждения, что «столь великая глубина знаний в таком раннем возрасте не может появиться иначе, как с помощью договора с дьяволом». Согласитесь, контраст отношений налицо.

Отметим еще раз: для Средневековья подход Савонаролы к астрологии просто-таки передовой. Мало того что многие, даже вполне открытые умы видели в ней точную науку, сама Церковь откровенно заигрывала с ней, находя оправдание в новозаветном предании о трех восточных мудрецах-волхвах, приведенных звездой к новорожденному Богомладенцу из своих земель; зодиак и прочие астрологические символы нередки в искусстве того времени, в том числе и церковном. В связи с Савонаролой можно припомнить астрономическо-астрологические росписи во дворце феррарского герцога Борсо д'Эсте. А так ярчайший пример – францисканский собор Малатесты в Римини, перестроенный в середине XV века: в его так называемой капелле планет трудами Агостино ди Дуччо и его учеников (разной степени одаренности) изображены знаки зодиака и символы известных тогда планет[378] – Рак в виде краба, Стрелец на лошадиных ногах, Луна (Диана) с серпом в руке, нагая Венера с двумя раковинами в руке и в колеснице, запряженной лебедями… Ладно, современник и поклонник Савонаролы Боттичелли увековечил красавицу Симонетту Веспуччи в виде нагой Венеры, ныне всемирно известной, но одно дело – светское изображение, а все вышеуказанное – скульптурное убранство христианского храма…

Кстати, здесь, пожалуй, уместно кратко поведать об одной попытке «христианизировать» космос. Речь идет об атласе звездного неба, изданном Юлиусом Шиллером (1580–1627) в 1627 году в немецком городе Аугсбург. Правда, в астрономический обиход предложенные им названия не вошли, но какова попытка! Суть ее в следующем. Известным со времен Античности созвездиям дал новые названия и соответствующим образом отобразил их рисунками. 12 зодиакальных созвездий стали 12 апостолами: Овен – Петром, Телец – Андреем, Близнецы – Иаковом, Рак – Иоанном, Лев – Фомой, Дева – Иаковом Алфеевым, Весы – Филиппом, Скорпион – Варфоломеем, Стрелец – Левием Матфеем, Козерог – Симоном Кананитом, Водолей – Фаддеем, Рыбы – Матфием (именно так; он был избран взамен отпавшего Иуды). В основном созвездия к северу от Зодиака стали новозаветными персонажами, к югу – ветхозаветными. Приведем лишь некоторые, наиболее известные или интересные: Большая Медведица – Лодка святого Петра, Малая Медведица – Архангел Михаил, Геркулес – Три Волхва, Кассиопея – святая Мария Магдалина, орел – святая Екатерина, Большой Пес – Царь Давид, Кит – Иоаким и Анна, Орион – Иосиф Плотник. Равно с созвездиями Шиллер переименовал светила и планеты сообразно следующей схеме: Солнце – Иисус Христос, Луна – Богоматерь, Меркурий – Илия Пророк, Венера – Иоанн Креститель, Марс – Иисус Навин, Юпитер – Моисей, Сатурн – Адам[379]. Вряд ли необходимый изыск, ведь тот же Иоанн Дамаскин в «Точном изложении Православной веры» спокойно оперировал привычными нам еще с Античности Львом, Тельцом, Козерогом и т. д., равно как и Юпитером, Венерой и прочим рядом «языческих» планет. Собственно, дьявольщины-то нет, если мы сами не станем усердно ее разыскивать…

Что же касается наготы в храме в те времена, с ней вообще дело обстояло так, что нам и представить сложно, поэтому сделаем небольшое отступление, которое покажет, что реальность Возрождения порой весьма отличается от нашего стереотипа в некоторых вопросах. И если кого-то смутил триумф скульптурной наготы в храме Малатесты, а равно и сверхчувственные полотна с изображением великих грешниц Марии Магдалины и Марии Египетской, что тогда говорить о том, что все это нередко присутствовало в итальянских храмах в живом виде. Тогда обличительный пафос Савонаролы становится еще более понятным, коль скоро прихожанки своим видом напоминали скорее жриц крито-микенской культуры. Доказательств – море, начиная с Данте и самого Савонаролы. Первый (кстати, флорентиец) пишет в своей «Божественной комедии»:

Второй упоминает об этом в одной из проповедей на псалом «Коль благ»: «Скажи мне: когда ты видишь женщину с открытой грудью и расфранченную, разве ты не скажешь: “Что это за признаки? Это не признак женщины вполне честной. Несомненно, она запятнана внутри каким-нибудь дурным намерением”»[381].

Вот что пишет известный немецкий историк нравов Э. Фукс: «Женщина объявляется красивой, если ее тело обладает всеми данными, необходимыми для выполнения предназначенного ей материнства. Прежде всего грудью, питательным источником жизни. Грудь получает все больше значения, чем дальше развивается Ренессанс. В противоположность Средним векам, предпочитавшим женщин с узкими бедрами и стройным станом, предпочтение теперь отдавалось широким бедрам, крепкой талии, толстым ягодицам. В женщине любили пышные формы, что не вязалось с миловидностью и грациозностью. Женщина должна была быть в одном лице Юноной и Венерой. Женщина, корсаж которой предвещает роскошную плоть, ценится выше всего. Вот почему уже девушка щеголяет своей пышной грудью. Величественно сложенная женщина заслуживает глубочайшего преклонения. Она должна быть высокого импозантного роста, должна обладать пышной, прекрасной грудью, широкими бедрами, крепкими ягодицами, полными ногами и руками, “способными задушить гиганта”. Таковы женщины Рубенса, созданные им для бессмертной жизни в лице трех Граций. Созерцание таких женщин доставляет высочайшую радость, ибо обладание ими сулит мужчине глубочайшее наслаждение… Ренессанс придерживался того взгляда, что “обнаженная женщина красивее одетой в пурпур”. Так как нельзя было всегда быть обнаженной, то показывали, по крайней мере, как можно больше ту часть, которая всегда считалась высшей красотой женщины и всегда поэтому обнаруживалась при помощи моды, а именно грудь. Обнажение груди не только не считалось пороком, а, напротив, было частью всеобщего культа красоты, так как служило выражением чувственных порывов эпохи. Все женщины, одаренные красивой грудью, более или менее декольтировали ее. Даже немолодые уже дамы стремились как можно дольше вызывать иллюзии полной и пышной груди. Чем более одарена была женщина от природы в этом отношении, тем более расточительной была она. В отличие от других эпох, в период Ренессанса женщины декольтировались не только в бальной зале, но и дома, на улице и даже в церкви (! – Е. С.). Особенно щедры в этом отношении были они в праздничные дни… Чтобы лучше обратить внимание на красоту груди, на ее наиболее ценные достоинства – упругость и пышность, – женщины порой украшали ореолы алмазными кольцами и шапочками и обе груди соединялись золотыми цепочками, отягченными крестами (! – Е. С.) и драгоценностями… Там, где обычай требовал, чтобы благородные дамы переходили улицу только под шалью или в маске, как в Венеции, они, правда, скрывали лицо, но зато тем щедрее выставляли напоказ грудь»[382].

Мало того, достаточно окинуть взглядом приведенные тем же автором примеры, как горожане встречали своих «христианнейших» императоров и прочих властителей; несомненно, и Церковь играла в таких мероприятиях преизрядную роль: «Красивое тело выставлялось, однако, напоказ не только путем идеализирующего и преувеличивающего искусства, возносящего предметы над миром действительности, нет, в этом отношении шли гораздо дальше, смело щеголяя наготой перед всем миром – на улице, где ее окружали и ощупывали глазами десятки тысяч любопытных. Существовал обычай встречи перед городскими стенами навещавшего город князя совершенно обнаженными прекрасными женщинами. История зарегистрировала целый ряд таких встреч: например, въезд Лодовика XI в Париж в 1461 году, Карла Смелого в Лилль в 1468 году, Карла V в Антверпен в 1520 году. О последнем событии мы имеем более подробные сведения благодаря Дюреру, который присутствовал при нем и признавался, что он с особенным интересом разглядывал обнаженных красавиц. О въезде Лодовика XI в Париж сообщается следующее. У фонтана дю Пансо стояли дикие мужчины и женщины, сражавшиеся друг с другом, а возле них три обнаженные прекрасные девушки, изображавшие сирен, обладавшие такой чудной грудью и такими прекрасными формами, что невозможно было наглядеться»[383]. Вполне в духе «веселого папы» Александра Борджиа, расправившегося с Савонаролой. И насколько прав был известнейший историк философии и эстетики А. Ф. Лосев, когда писал, что именно этот, развращенный Ренессанс, и убил Савонаролу: «Если кого нужно считать мракобесами, то это тогдашних представителей высшего клира, которых действительно возрожденческие вольности развратили до предела и которые, конечно, уже не могли выносить ортодоксов вроде Савонаролы, воспитавшихся на высоких и благородных идеалах Ренессанса. Гибель Савонаролы, сначала повешенного, а потом сожженного, является для нас символом не торжества Ренессанса, но его глубокой развращенности, его общественно-политического падения и его неспособности быть длительным оформлением подлинно возрожденческого, т. е. всегда благородного и возвышенного, титанизма». Но возвращаемся к трактату.

Рассуждая в следующей главе об иудеях и о том, что все их Писания и пророки явно гласят об Иисусе Христе как обещанном Богом Спасителе-Мессии, Савонарола, с одной стороны, не выходит за рамки типичного негативного средневекового представления о евреях, но в то же время совершенно далек от каких-либо погромно-фанатических идей и действий. Скорее он просто нейтрален и даже не насторожен. Обвинив их в искажении Писания и рассказав о трагедии, пережитой ими с разрушением Иерусалима и храма Титом, он продолжает: «Они, должно быть, страдают [в рассеянии] за обиду, более ужасную [нежели идолопоконство, в котором они неповинны]. Эта обида [заключается] в том, что они со злобным вероломством и ненавистью распяли истинного Сына Божия, Которого они знали по Его жизни, Его чудесам и пророчествам, подтверждающим, что Он – Мессия. За немногими исключениями, они пребывают в этой злобе и доныне. И за это преступление, а также дабы явить свидетельство нашей веры, они и были рассеяны по земле. Опять же, очень долгое время среди еврейского народа не появлялось знака святости и истинной религии. Они печально известны из-за своей алчности и иных грехов. Дар пророчества угас средь них… После пришествия Христа не было явлено средь них чудесного знамения. Это доказывает, что они забыты Богом. То, что Вседержитель оставил их, доказывается слепотой их разума» (кн. 4, гл. 5)[384]. Но вместе с тем известно, что Савонарола не только не призывал к погромам и истреблениям евреев, столь частым во многие века, напротив – он считал, что им можно и нужно жить в городах, осуществляя финансовую деятельность в разумных пределах (в рамках борьбы фра Джироламо с бессовестным ростовщичеством). И как миссионер Савонарола, разумеется, приветствовал переход иудеев в христианство, для чего учредил во Флоренции среди прочих иноязычных кафедр и кафедру еврейского языка, полагая, что в деле обращения надо исходить из убеждения, а не прельщения материально-политическими выгодами или, еще того пуще, убеждения огнем и железом.

Рассуждая в следующей главе о еретиках и о том, что наилучшая форма правления в идеале – единоличная (без сползания в тиранию!), Савонарола вновь обращается за доказательствами к опыту природы: «В природе мы наблюдаем лишь такую форму правления, в которой правитель един; например, у пчел – лишь одна королева, а все члены тела управляются сердцем» (кн. 4, гл. 6)[385]. Впрочем, он обращает этот вывод в пользу папства. Мусульман фра Джироламо ставит между иудеями (за соблюдение обрезания) и еретиками (за еретическую доктрину), отмечая, что Коран настолько сумбурен, что свидетельствует только о невежестве его составителя (коего фра Джироламо не жалует, популярно излагая историю возникновения ислама), отчего заслуживает лишь насмешки, но не анализа. Он изумляется: «Магометане повсюду в Коране оказывают глубокое уважение обоим Заветам, они почитают Христа, они уважают его, как великого пророка, рожденного девой. Как же так выходит, что они настолько абсурдны: одобрять в одном месте то, что осуждают в другом? Утверждая учение Христово, следуют противоположному ему? Их объяснение смехотворно: “Вы исказили Ветхий и Новый Заветы”. Но где доказательства?» (там же)[386]. Причудливо, конечно, что здесь фра Джироламо защищается от того же, в чем сам чуть ранее, причем не единожды, обвинял иудеев – в искажении Писания. Столь же бессильным в исторической ретроспективе кажется упрек Савонаролы, что Магомет, признавая Христа, обращавшего людей чудесами, сам обращал людей мечом. «Христианнейшие» испанцы уже высадились в Новом Свете, а всем известно, какие немыслимые жестокости они творили с индейцами – равно как и чуть позже португальцы Васко да Гамы с индусами, – обращая их в христианство и в рабство. И если об этом Савонарола мог еще и не знать, то уж история крестовых походов (и отнюдь не только в Святую Землю) была ему прекрасно известна. Несомненный успех ислама в обращении множества народов (в том числе христианских) и захвате их земель Савонарола объясняет просто: Бог попустил это в наказание за грехи, что вовсе не свидетельствует об истинности религии победителей. Вполне ветхозаветная логика, если вспомнить аналогичные истории из библейских книг Судей, Царств и других. Год спустя не менее христианнейшие флорентийцы с подачи Его святейшества сами обойдутся с Савонаролой вполне по-ветхозаветному…

Осень проходила для фра Джироламо хорошо: встревоженные очередным заговором против республики, в котором оказались замешаны «жирные», флорентийцы трижды избирали в Синьорию сторонников Савонаролы (в начале года он по просьбе правительства пишет знаменитые трактаты «Об управлении Флоренцией»), которые, в свою очередь, настойчиво хлопотали перед папой о снятии отлучения с Савонаролы и позволении вновь проповедовать. Позиция папы была неизменной: сначала – присоединение Флоренции к антифранцузской лиге, потом – пересмотр дела Савонаролы. Монах при поддержке Синьории решил идти до конца и после полугодового молчания выступил с проповедью в Неделю о блудном сыне, перед Великим постом (городские власти даже восстановили деревянный амфитеатр в Дуомо и пригрозили сместить викария, пробовавшего протестовать). В проповеди, как можно было ожидать, монах громил свое отлучение, попутно упоминая, что после такового Флоренция вновь ударилась в разврат и пьянство. В серии проповедей и речей, произнесенных тогда в Дуомо и Сан-Марко, он ничего особо нового не сказал, разве что все звучало резче – и обличения духовенства, и утверждения о погрешимости папы, которого он вообще назвал диаволом. Все это было немедленно издано, и Александр VI имел сомнительное удовольствие все это прочесть. Скорый ответ не замедлил себя ждать, однако до его получения отлученный монах демонстративно отслужил мессу и устроил второе «сожжение суеты», которому пробовали воспротивиться «гуляки», вырывая из рук «детей» кресты и закидывая процессию камнями. По отзывам современников, в тот раз было сожжено разного рода вещей на еще более крупную сумму; венчала костер фигура сатаны в окружении смертных грехов. Дадим вновь слово современникам и очевидцам. Нарди пишет, что были сожжены «вещи неприличные, служащие для тщеславия, и пустые»; посол Моро Соменци – «В этой пирамиде была масса вещей, которые были признаны за неприличные, например зеркала, парики для женщин, карты, шашки, игральные кости, лютни, маски, картины, множество духов и другие неприличные вещи, стоившие, впрочем, больших денег»[387].

Тревожило то, что Савонарола, чувствовавший себя уже, видимо, подобно загнанному волку, начал в своей защите апеллировать к чуду: «До сих пор мне не было надобности творить чудеса, но в свое время Господь прострет руку, да и теперь ты уже видел много такого, после чего никаких чудес не требуется»[388]. Его враги еще воспользуются этим…

Пока что – новое папское бреве, весьма серьезное (Библиотека Риккардиана, кодекс 2053):

«Бреве папы Александра VI Флорентийской республике с приказом о заточении Джироламо Савонаролы или высылке его в Рим.

Моим дорогим сыновьям – здравия [вам] и апостольское благословение. Не так давно узнали мы о серьезных и пагубных заблуждениях этого сына нечестия, Джироламо Савонаролы из Феррары, профессора ордена проповедников, с дерзкой неосторожностью продолжающего рассевать [их] в вашем городе к великой опасности и соблазну многих душ. Некоторое время назад мы повелели ему прибыть к нам, дабы очиститься от вышеозначенных прегрешений и блюсти себя, как нам угодно, а также прекратить проповедовать, – но ни единого повеления он не послушал. Затем, по другому случаю, мы потребовали от него во исполнение добродетели послушания и под угрозой отлучения latae sententiae (автоматическое отлучение по совершении преступления. – Е. С.), навлеченного ipse factum (самим действием. – Е. С.), чтобы он присоединил монастырь Св. Марка во Флоренции к новой конгрегации, учрежденной нами и названной конгрегацией провинций Рима и Тосканы, чего он не сделал, и подобным пренебрежением он упорно и достойно осуждения постоянно осквернял церковное порицание. Таким образом, исходя из нашего желания бдеть о спасении душ верных во Христе, мы издали бреве, коим [было постановлено] указанного Джироламо провозгласить отлученным, о чем возвестить во всех храмах, и относиться к нему как к таковому. Мы повелели под угрозой подобной же кары, чтобы каждый человек обоих полов, клирики и миряне, монахи каждого ордена и любой церковной степени полностью избегали любого рода общения с указанным Джироламо как с отлученным и заподозренным в ереси; чтобы они никоим образом не общались и не говорили с ним, чтобы не слушали ни его проповедей, ни чего-либо иного, [сказанного] им; чтобы не оказывали ему никоим образом помощи прямо или косвенно, не ходили в монастырь или иное место, где он пребывает, о чем мы все четко изложили в нашем апостольском бреве. Тем не менее мы узнали от многих людей, заслуживающих доверия, что, к нашему большому неудовольствию, указанный Джироламо рьяно и упорно продолжает отвергать наши увещевания и повеления, проповедуя в соборе и иных храмах вашего города, распространяя различные заблуждения и соблазняя людей, ложно заявляя, что он не отлучен, и достойно осуждения утверждая многое, предосудительное для католической веры и для власти нашего Святого Престола; что он назначает, празднует и принимает участие в публичных процессиях и даже не стыдится подавать св. Причастие верным во Христе; что очень многие граждане и обитатели вашего города посещают его проповеди и предпочитают и далее оказывать ему почести и содействие к опасности своих душ, показывая столь пагубным примером и соблазном многих людей, что вы, которым наши запрещения прекрасно известны, присоединяетесь к их презрению, хотя ваш город всегда был верен Святому Престолу. Таким образом, ради благосостояния, покоя, безопасности и возобновления порядка в вашем городе требуем, чтобы все эти неожиданные вещи более не продолжались и чтобы на это ни под каким предлогом не закрывались глаза.

Мы, желая предпринять все надлежащие шаги, касающиеся этого дела, предупреждаем и увещеваем вас во имя Господа, что мы строго требуем, чтобы, во исполнение добродетели святого послушания и дабы выказать свое почтение и преданность нашему Святому Престолу, означенный Джироламо был послан к нам под сильной стражей; и если он прибудет с сокрушенным сердцем, мы, как милосердный отец, ради вашей безопасности и потому, что мы желаем не смерти грешника, но чтобы он отвратился от зла, примем его и отнесемся к нему с мягкостью. Если не сделаете этого, то вам следует посадить его в заточение, как гниющий член, в каком-либо частном месте и караулить тщательно, чтобы он более никого не совратил и не продолжил далее рассевать свой соблазн. Если, однако, вы отнесетесь к этому повелению с презрением, во что мы не можем поверить, уведомляем, что для поддержания чести и достоинства нашего Святого Престола мы подвергнем ваш город церковному интердикту и иным еще более суровым карам, кои нам известны и кои мы будем вынуждены применить, если вопреки нашим требованиям вы и далее будете поддерживать этого пагубного человека, отлученного и публично обвиненного заподозренным в ереси.

Дано в Риме, у св. Петра, скреплено печатью рыбака, сего 26 февраля 1498 г., в шестой год нашего понтификата»[389].

Другое бреве папа шлет каноникам Дуомо, приказывая им не допустить проповедей Савонаролы в своем соборе. Теперь он может проповедовать только в своем мятежном Сан-Марко… Новый состав Синьории оказался собранным из злейших врагов монаха. Буквально ухватившись за папское бреве, Синьория с радостью запретила бы ему проповедовать и у себя в обители, и даже бывший доселе искренним другом и почитателем фра Джироламо герцог феррарский, и тот перепугался и стал оправдываться в своих бывших симпатиях. Что говорить о прочих? Но пока что монаха поддерживала комиссия Десяти, и папе был послан не тот ответ, на который он рассчитывал, а фра Джироламо, судя по его проповедям в Сан-Марко, начал оттачивать то страшное оружие, которым он намеревался поразить папу, – он открыто говорит о церковном соборе.

Собор, если он не «карманный» и заранее согласный на все, что ему предпишут (V Вселенский при Юстиниане или наш, низложивший митрополита Филиппа при Иване Грозном), на самом деле страшная сила, и папа это прекрасно знал. Если читатель знает Никео-Константинопольский Символ веры, который поют на каждой литургии (это всего лишь, несмотря на «страшное» название, всем известное «Верую…»), то там сказано о единой соборной (!) и апостольской Церкви. То есть соборное начало (теоретически) – основа церковной системы и жизни, заложенная, если верить святому Луке, еще апостолами на первом соборе в Иерусалиме в середине I века н. э.[390] (см.: Деян. 15). Другое дело, что об этом давно забыли и превратили в проформу. А среди прочего в церковном законодательстве сказано: «Дерзающий сопротивляться великому Собору подвергает себя опасности исключения из клира» (2-е правило I Вселенского собора); а будучи исключенными собором из священного сана, но продолжающие служить лишаются права на оправдание перед собором: «Аще который епископ, изверженный от сана собором, или пресвитер, или диакон своим епископом, дерзнет совершити какую либо священную службу: епископ ли по прежнему своему обычаю, или пресвитер, или диакон: таковому отнюдь не позволяется, на другом соборе, ни надежду восстановления в прежний чин имети, ниже до принесения оправдания допущену быти. Но и все сообщающиеся с ним да будут отлучены от церкви, и наипаче, когда зная осуждение, произнесенное противу вышереченных, дерзнуть имели общение с ними» (4-е правило Антиохийского собора). Время, предшествующее взрыву Реформации в Европе, в этом отношении папству не благоприятствовало. Мы уже упоминали Констанцский собор 1414–1417 годов, который, вместо того чтобы выбрать «истинного» папу из трех одновременно существовавших и действовавших понтификов, низложил всех троих и выбрал четвертого. В том же русле прошли соборы Пизанский (1409) и Базельский (1431–1438), в ином – знаменитый Ферраро-Флорентийский собор (1438–1445), осудивший «соборное движение». В общем, нужен был только хороший организатор – но был ли им Савонарола в своем монастыре? Ход истории показал, что нет. А вот кардинал Джулиано делла Ровере, будущий грозный папа Юлий II, которому, по его собственному знаменитому признанию, меч более привычен, чем книга, смог бы. Тогда и Савонарола был бы спасен. Но не сложилось. Виллари пишет: «П. Маркезе… предполагает, что кардинал “св. Петра in Vincoli” (церкви святого Петра в цепях, то есть делла Ровере. – Е. С.), следуя с французским войском и проходя через Флоренцию, виделся с Савонаролой, чтобы тогда уже условиться с ним насчет Собора. Но Савонарола, неоднократно спрашиваемый по этому поводу во время своего процесса, заявил, что он знает о сочувствии кардинала Собору, но что между ними никакого соглашения по этому поводу не происходило: “Кардинал “св. Петра in Vincoli” блaгoприятнo относился к этой идее, и я знал об этом, ибо некий сер Христофано, бывший ранее при дворе делла Мирандола, приходил ко мне с дружественным письмом названного кардинала и сказал мне, что не пройдет и двух дней, как во Флоренцию прибудет множество кардиналов, чтобы составить здесь Собор, но я ничего не ответил ему определенного, ибо считал его хитрым изменником». Отметим, однако, что речь идет о гораздо более раннем времени – 1494 годе.

Пока что фра Джироламо вместо конкретных действий изощрялся в соборном предвкушении. Словно помешанный, он сам с собой ведет беседу: «Не настала еще пора. Скажу только следующее: объясни мне, Флоренция, что означаете слово Собор? Даже и в памяти ни у кого не осталось, что бы такое это означало. Что это доказываете, что ваши дети ничего не знаете о нем? Что это значит, что Соборы не собираются теперь? – Отче, да ведь собрать теперь Собор нельзя! – Может быть, ты и правду говоришь, – только я не знаю: так ли ты понимаешь дело, как я. Собор значит собрание членов церкви, то есть всех добрых ее аббатов, прелатов, благочестивых людей и ее светских представителей. Но заметь, что церковью, в собственном смысле, не может быть названа та, где нет благодати Св. Духа. Где же теперь такая церковь? Благодать Св. Духа существует разве в каком-нибудь добром, но смиренном человеке. В таком случае ты имеешь право говорить, что созвать Собор нельзя. На Соборе должны быть избраны лица, которые исправили бы различные упущения: но кто может быть таким реформатором? Также на Соборе подвергаются наказанию дурные служители церкви, низлагаются епископы, впавшие в схизму или виновные в симонии. О, сколько было бы их низложено! Вероятно, ни одного не осталось бы! Вот почему нельзя созвать Собора. Так что же теперь делать? – Просите Господа, чтобы можно было все же собрать его как-нибудь для ободрения и помощи тем, кто хочет делать добро, и для борьбы с нечестивыми»[391].

Как всегда, достается папству, и фра Джироламо не стесняется в выражениях: «Папа может ошибаться не только вследствие ложных сведений, получаемых им, но иной раз и потому, что он ненавидит любовь христианскую, как, например, папа Бонифаций VIII, бывший дурным папой, которому диавол сказал: я желаю, чтобы ты развратил Орден проповедников… Взошел он на папский престол, как лиса, и умер, как собака»[392]. Было бы лучше, если бы наш герой не упражнялся в ядовитых излияниях, а действовал. Как – он знал, но пока еще медлил.

Согласно старой традиции, собор, должный урегулировать духовные вопросы, созывался светской властью – гарантом некоей объективности, впрочем, весьма условной, но такова была традиция от Константина I до императора Сигизмунда. Здесь Савонароле мог бы помочь его друг, французский король Карл VIII, но, если между ними и были какие-то контакты по этому поводу, Карл надежд монаха не оправдал: то ли ему было все равно, то ли он не хотел обострять отношения с папой, которые и без того были плохими – вряд ли Александр забыл о том, как с подачи кардинала делла Ровере король во время своего первого пришествия в Рим дважды наводил пушки на замок Святого Ангела – папскую резиденцию и как он бежал от короля во время его второго пришествия в Вечный город…

В проповеди на книгу Исхода 7 марта 1498 года монах вновь говорил о недействительности папского бреве. Риторика его в этом отношении читателю уже известна, поэтому приведем лишь небольшие фрагменты: «Я здесь, и проповедую, и никто мне этого не запрещает. Ты скажешь, тебе это запрещено. Теперь послушай: здесь самое интересное. Вы увидите, что это совсем неправильно. Кто мне запретил проповедовать? – Папа. – А я отвечу тебе, что это неправда. – О монах, Бреве, которые пришли, запретили тебе это, что ты на это скажешь? – А я скажу тебе, что эти Бреве не от папы. И вот тому доказательства. Пойди сюда поближе, кто способен рассуждать, взвесь все обстоятельства дела и рассуди. Говорят, что папа не может ошибаться, как папа. По-видимому, это правильно. Но такая предпосылка достойна людей невежественных. Правда, сама по себе она верна, но неверен тот вывод, какой из нее делают против меня. Верна же ведь также и другая предпосылка: христианин не может грешить, как христианин, и, однако, многие христиане грешат, как люди, и всякий человек может грешить. Я не могу грешить, как христианин и как монах, я не могу делать того, что против моих обетов… Так и папа не может ошибаться, как папа, ибо тогда он действует согласно со своим званием. Но когда он ошибается, то он уже не есть папа, и когда приказывает что-либо неправильное, то приказывает не как папа. Я христианин и как христианин не могу грешить, а когда грешу, то грешу уже не как христианин. Отсюда следует, что это Бреве, которое издано столь неправильно, не есть Бреве, исходящее от папы. Я тебе доказал, что это отлучение изошло не из чистого источника. Если ты способен правильно рассуждать и хорошенько вникнешь в намерение и цель, с какими издано это отлучение, если обратишь вниманиe на характер Бреве, на то, кто исхлопотал их, чего хотят достичь под их прикрытием, а с другой стороны, если ты посмотришь на те результаты, какими сопровождается здесь проповедь, на тот вред, какой последует от ее прекращения, и на ту цель, какой хотят добиться этим прекращением, если ты сообразишь все это в совокупности, то ты придешь к заключению, что такие Бреве и такие отлучения не имеют никакой силы и что они исходят от диавола, а не от Бога… Я говорю тебе, и ты это знаешь, что посланничество мое видимо для всех, что я принадлежу к ордену проповедников и имею право проповедывать. А чтобы тебе еще яснее было, я заявляю, что я послан от Бога. Мы будем проповедовать, будем бороться со всем миром и во что бы то ни стало одержим победу…

Напишите в Рим и скажите: говорит этот монах, чтобы составляли трактаты с опровержением того, чему он учит. Они постоянно твердят: “Еретик, еретик!” Пишите, говорю, против моих ересей… изложите соображения, на основании которых вы вооружаетесь против меня, если только правда на вашей стороне… Есть некоторые, которые не верят и не слушают проповеди, не желают слушать ее, не желают, чтобы и другие ее слушали, не желают читать того, что нами написано, не желают, чтобы и кто-либо другой читал или слушал. Как же они могут вооружаться против того, чего они не слышат и не читают? Св. Августин и другие учители церкви во времена еретиков стремились знакомиться с еретическими книгами, с тем, что те писали, и потом, на основании соображений от разума, опровергали их. Посмотрите, по крайней мере, то, что нами написано на благо церкви, осудите высказанные нами ереси, но не говорите так, на ветер: “Это все ложь”, даже не желая ни во что вникнуть…

Ты просишь также чуда. Сегодняшнее Евангелие говорит: “род лукавый и прелюбодейный знамения ищет”. Род лукавый и прелюбодейный есть тот, который просит знамения или чуда, и я говорю тебе, что Господь сотворит чудеса, не указывая только, чрез кого Он их сотворит – чрез меня или кого-либо другого. Это время, несомненно, придет, но ты и тогда не поверишь. Я ничего еще не сказал тебе такого, что для подтверждения требовало бы чуда. Я проповедовал тебе Евангелие, зачем же еще чудо? “О монах, ты предсказал будущее. Если хочешь, чтобы мы поверили тебе, нужно, чтобы ты показал нам какое-либо знамение”. – Но я вовсе не говорил, что ты обязан верить этому…

Вот жезл, которым Моисей пас своих овец. Это учение (Савонаролы. – Е. С.) также пасет души на пути благочестия. Моисей прогонял волков этим жезлом: это учение нанесло тяжелые удары волкам. – О монах, да ведь это же пастыри! – Не говори так: то не пастыри, нет, говорю тебе, то – волки (я говорю о дурных пастырях, а не о добрых). Брось на землю этот жезл, то есть прекрати ненадолго проповедь, и появятся змеи, другими словами, дерзость злых людей станет тогда ядовитой. Когда прекращается ненадолго действие этого учения, дурные обнаруживают столько ядовитости, что кажутся змеями…

Священники вербовали то того, то другого, каждого в свою церковь. Они только и заботились, что об украшении храмов, о звоне колоколов, постоянно твердивших: хлеба, денег, свечей»[393].

Примерно в это время (конец первой декады марта) папа, в отличие от своего оппонента времени не терявший, снизошел до объяснения в новых бреве флорентийцам, за что же именно он карает Савонаролу: «Мы никак не думали, чтобы ваша смелость дала вам решимость спорить даже с нами в этом деле монаха Джироламо Савонаролы, точно вопрос идет о какой-нибудь тяжбе между нами и точно вы не обязаны воздавать Кесарево Кесареви, а Божие Богови. Пора же положить конец всем этим Бреве и письмам, которые умножаются до бесконечности. Итак, знайте и будьте уверены, что этот монах Джироламо отлучен не вследствие каких-нибудь интриг или ложных доносов, а за свое непослушание подчиниться нашему приказанию объединиться с новой Римско-Тосканской Конгрегацией, за явное презрение, с каким он отнесся к нашему отлучению, продолжая проповедовать, как если бы он был ангелом, посланным от Бога. Мы не осуждаем его за добрые дела или за пользу, какую он принес вашему городу, – напротив, мы его хвалим за это, но мы желаем, чтобы он явился к нам и испросил у нас прощение в своей дерзкой гордыне. Со своей стороны, мы охотно простим его, когда он смирится пред нами. Ваш образ действий глубоко возмутил нас. Вы не только поощряли этого монаха к неповиновению, но, запрещая проповедь всякому другому, сделали из него для себя что-то вроде оракула Аполлона. Поэтому мы не успокоимся до тех пор, пока не будут восстановлены честь и достоинство Св. Престола, которые этот ничтожный червяк имел возможность оскорбить при вашем содействии. Обдумайте же зрело ваше положение, ибо, как только вы будете готовы выказать нам свое послушание, мы тотчас же дадим вам то, чего вы просили у нас относительно материальных выгод вашей республики (а выше папа возмущался, что с ним обращаются как с торгашом; теперь же он сулит флорентийцам согласие на 10-процентное обложение церковной собственности и возврат Пизы, чего он был сделать не в состоянии. – Е. С.). Во всяком случае, соблаговолите отвечать не письмами, а только делом, ибо мы самым твердым образом решили, что не потерпим долее вашего непослушания. Мы наложим интердикт на ваш город и продолжим его до тех пор, пока вы не перестанете покровительствовать вашему гнусному идолу». «Он не только не подчинился отлучению, но и объявил его недействительным, дерзновенно призывая Бога, чтобы Тот низверг его во ад, если только он попросит прощения. Дольше терпеть мы не можем, равно как не хотим терять и время на писание и получение писем. Вы должны воспрепятствовать его проповеди и послать его к нам или, по крайней мере, держать его под крепким надзором до тех пор, пока он не припадет к нашим стопам с просьбой о снятии отлучения, на что мы милостиво и согласимся, ибо мы ничего другого и не желаем, как отослать его к вам обратно уже прощенного, чтобы он продолжал проповедь слова Божия»[394].

Для пущей убедительности в Риме поприжали флорентийских купцов и совершили неудачное покушение на посла. Фра Джероламо очень желчно осмеял бреве папы: «Говорят, из Рима получены несколько новых бреве. Правда ли это? Да, это так. В этих бреве меня называют не иначе как “сыном погибели”. Отвечу на них нехитрым вопросом: итак, значит, тот, кто имеет смелость бросать подобные обвинения в мой адрес, более не содержит в своем штате продажных мужчин и наложниц, а вместо этого весь ушел в заботы о проповеди веры Христовой и примером своим только возвеличивает Церковь Христа, а мы здесь только бесславим ее?»[395]

Наконец, после новых переговоров Синьории с папой Савонароле было запрещено проповедовать совсем. В третье воскресенье Великого поста он простился с прихожанами, в очередной раз провозвестив свой мученический конец и давая на него свое согласие, коль скоро такова воля Бога: «Итак, предоставим все воле Господа: Он – художник, пользующийся орудием Своим для Своих целей, а когда не имеет в нем нужды, выбрасывает его вон, как Он сделал это с Иepeмией, побитым камнями. То же случится и с нами, когда чрез нас цель Его будет достигнута. Но мы довольны: пусть будет воля Божия, ибо чем более мы претерпим зла на земле, тем лучший венец уготован будет нам на небе»[396].

Возле монастыря происходили постоянные потасовки, обитель и монахов закидывали камнями. Тогда, спохватившись, но слишком поздно, Савонарола спешно составляет письма императору Максимилиану и королям Франции, Англии, Испании и Венгрии о будущем соборе. Но с этими посланиями история темная. Некоторые из них (кроме двух: к королю Англии и еще одному монарху) фигурировали на процессе Савонаролы. Отсюда – предположение, что папа (либо герцог Миланский Лодовико Моро, что вероятнее) их перехватил. С другой стороны, упоминается, что письма эти не были оформлены как положено, следовательно, речь шла об изъятых черновиках, которые Савонарола переслал своим друзьям за границу, либо изъятые при аресте (можно, конечно, предположить, что фигурировали на процессе и подделки, есть и такое мнение, но вряд ли в папской курии не смогли бы изготовить таковые как надо). Сам Савонарола якобы показал, будто сжег оригиналы, убедившись, что отправлять их поздно (доверять протоколам допросов крайне сложно, есть несомненные доказательства позднейшей правки), папе же он послал формальный вызов, в котором писал, что и сам готов к смерти, и папе советует позаботиться о своем спасении, причем в физическом смысле:

«Блаженнейший отче, долг всякого христианина – заботиться о славе Божией, о вере в Христа, Господа нашего, и о праведной жизни. Поэтому, видя, что, соответственно зловредному примеру многих пастырей, овцы совершенно сбились с пути истинного, я взялся за проповедь христианского учения. Желая наставить людей на путь покаяния, по Промыслу Божию я стал говорить им о грядущем возмездии. Однако за то, что стремлюсь насаждать в этом городе миролюбие, я подвергаюсь гонениям со стороны ожесточившихся развратников. От тебя надеялся я получить не порицание, а всяческую поддержку. Ты же, напротив, выслушав и прочитав оправдания мои, осознав истинность проповедей моих, которые только нечестивцы и враги Христова Распятия упрямо не желают признать и подвергают поношению, ты же, говорю я, Блаженнейший отче, предпочел преклонить ухо хулителям моим. Лишив меня всякой поддержки, каковую ты как христианин хотя бы по должности обязан был оказать мне, ты поспешил на помощь волкам, наградив их ободрением своим. Господь же, выбирающий слабых, чтобы посрамить сильных мира сего, услышал молитвы наши. Он готов удостоверить истину, за верность которой мы терпим от тебя только гонение. Он готов засвидетельствовать истину вопреки тебе и недругам нашим – как при помощи доводов разума, так и сверхъестественных знамений. Не пора ли совершить покаяние тому, кто противится делу Божию? Мы же не ищем на этой ниве славы человеческой. Единственное великое желание наше – принять смерть во имя Христа. Ты же, Блаженнейший отче, не медля позаботься о спасении своем. Привет тебе из Флоренции, 3 марта 1498 года, от раба Иисуса Христа, о. Иеронима Савонаролы»[397].

Этот вопрос с письмами к венценосцам так же сложно прояснить, как и провокацию с «испытанием огнем». Показания весьма путаны и противоречивы, невозможно даже точно определить, от какой из двух сторон исходила инициатива. Вряд ли, конечно, от самого Савонаролы (он сам писал по этому поводу в разъяснительном циркуляре: «Мы никогда не предлагали испытания огнем, не мы, а они навязали нам эту пытку. Мы же были принуждены принять ее, дабы не уронить Божией чести и истины»[398]). Хотя, учитывая его нервное состояние и постоянно в последнее время повторяющиеся утверждения о чуде, которым Бог докажет его правоту, – это тоже не исключено. На наш взгляд, яснее всего всю интригу уразумел Хорст Херманн, но обо всем по порядку.

Мы уже упоминали о монахе, который предложил доказать неправоту Савонаролы испытанием огнем, обещая продержаться в нем полчаса против 20 минут Джироламо. Именно теперь за эту идею ухватились – естественно, все должно было дозреть, годом ранее были совсем иные условия. Теперь же все – и Синьория, и осмелевшие «озлобленные» – были против фра Джироламо, не говоря уже о папе. Друзья Савонаролы по большей части либо отреклись от него, либо помалкивали, сам он был под отлучением и чуть ли не под домашним, сиречь монастырским, арестом. Условия необычного уже к тому времени поединка были для Савонаролы неблагоприятны: в случае гибели обоих тяжущихся (а еще предстояло решить, кто будет участвовать) виновным признавался Савонарола, и если погибал не он, а его человек, то фра Джироламо изгонялся из города. В Синьории, конечно, раздавались голоса против подобного рода варварского пережитка (к тому времени ордалии и прочие виды «судов Божиих» уже несколько веков как выдавливались из законодательств, по крайней мере во Флоренции огнем не испытывали уже четыре века), но к ним не прислушались, уж больно хотелось расправиться с монахом. Вполне допустимо, что весь этот чудовищный спектакль был разыгран с «благословения» папы, которого подстегивали, с одной стороны, благоприятные известия из Флоренции, все хуже относившейся к своему пророку, а с другой – боязнь грядущего собора, ибо, к сожалению, фра Джироламо своих намерений не скрывал. Вот Борджиа и принял меры к своему спасению. Потом только пожурил для вида организаторов, но, что характерно, никого не наказал.

Итак, посильно реконструируем события. В конце марта францисканец Франческо ди Пулья из храма Санта-Кроче, ополчившись на Савонаролу, потребовал, чтобы тот доказал истинность своего учения пребыванием в огне. На вызов ответил фра Доменико Буонвичини да Пешиа, верный сподвижник фра Джироламо, часто заменявший его во время проповедей, когда фра болел или уставал. Доменико был горячей головой, конечно, ему не следовало этого делать, чтобы не затевался весь этот процесс, – его наставник так всегда и поступал, игнорируя подобные «приглашения». Но теперь что-то изменилось. То ли Савонарола утратил бдительность, то ли, устав, созрел для мученичества, то ли и вправду уверовал, что только чудом, явленным с ним или с его сподвижником, Господь обратит Флоренцию… Францисканец вполне справедливо пошел на попятный, заявив, что хочет тягаться именно с Савонаролой и готов пожертвовать даже собственной жизнью ради того, чтобы сгорел еретик, а ради какого-то «заместителя» он рисковать собой не намерен. Доменико дерзко заявил, что коль скоро его оппонент вызывает Савонароу, отчего бы ему не вызвать и самого папу Александра? Поскольку «озлобленные» и Синьория на их стороне решили во что бы то ни стало довести дело до конца (хоть спалить Савонаролу, хоть опозорить как проигравшую сторону, ибо в огне никто из его защитников не уцелел бы), они стали искать другого кандидата. Им, с подачи францисканца, стал некто Джулиано Рондинелли[399], считавшийся простачком. Но и сей святой отец отнюдь не хотел становиться «цыпленком жареным», и тогда… Показания расходятся: согласно одним, его предупредили, что в огонь его никто посылать не будет, потому что первым в него войдет Савонарола или его защитник, и, поскольку тот или другой сгорит, Божий суд явно укажет, таким образом, на виновного, тогда второму участнику в огонь идти не потребуется. Согласно другим показаниям, Рондинелли предложили окунуться в бочку с теплой водой (именно с теплой, чтобы, не дай Бог, не замерз бы да не простудился!), огонь бы его не взял, зато высушил бы, и все осталось бы тайной. Впрочем, оставался вариант, что простачку просто лгали, успокаивая его, и он погиб бы наравне с оппонентом. Разве народ бы не увидел, что один или пара монахов мокрые (поскольку рассматривался и вариант «двое надвое»: Савонарола против Пульи и Пешиа против Рондинелли, при этом гарантии давались обоим сторонникам Синьории и «озлобленных»). Херманн четко постулирует, что враги Савонаролы намеревались сжечь его, пусть даже ценой гибели второго противника. Отчасти так предполагал и Виллари, допуская, впрочем, и иные мотивы. Поистине дьявольский замысел. «План Б» предусматривал устроить во время испытаний заварушку и под шумок убить Савонаролу.

Монахи Сан-Марко в количестве трехсот человек в порыве то ли всеобщего энтузиазма, то ли истерического фанатизма подписались под документом, отосланным папе, что они все как один, а также многие миряне готовы пройти огненное испытание ради правоты своего наставника, если явятся столько же противников. Сам Савонарола печатно заявил, что готов войти в огонь, так как не сомневается, что выйдет из него невредимым, и ославил противников самоубийцами. 7 апреля все было готово.

К процедуре, должной состояться на площади Синьории, подготовились как к боевым действиям: в разных ее частях стояли вооруженные сторонники Савонаролы, толпа «гуляк», солдаты Синьории; улицы, кроме трех, были перекрыты. Начиная от Марцокко – знаменитого флорентийского льва[400] – шел длинный помост высотой 4 локтя из дров, глины и битого кирпича, на котором был подготовлен двойной костер, тянущийся по направлению к «тетто деи Пизани» (лоджии пизанцев, построенной пизанскими пленниками в 1364 году и снесенной в 1864-м). Две поленницы, в которых был оставлен узкий коридор для шествия испытуемых сквозь огонь (якобы на такой конструкции настоял сам Савонарола), были пропитаны смолой и просыпаны порохом – какое уж тут предварительное омовение в бочке с водой, кого бы оно спасло! Может, поэтому, когда в 4 часа утра монахи Сан-Марко явились на площадь торжественной процессией с факелами (фра Доменико шел с распятием, облачившись в багровую бархатную ризу, а фра Джироламо нес Святые Дары), их два оппонента затворились во дворце Синьории и, что называется, носа не показывали. Непонятно по каким причинам, но к действу так и не приступили. К фра Доменико придрались, что его облачение заколдовано Савонаролой, и потребовали сменить его. Монах переоделся в зеленую, с чужого плеча, рясу. Потом ему запретили брать с собой распятие, а когда Доменико взял вместо него Святые Дары, скандал возник еще пущий: его обвинили в том, что он богохульно хочет их сжечь. Пришлось выступить фра Джироламо и богословски доказывать, что сгорит только материя, в то время как духовной сущности Святых Даров не может быть причинено никакого вреда. А тем временем час тянулся за часом, пока не не начался недолгий, но сильный ливень, намочивший поленницы. Встал вопрос об их замене, но решен так и не был. Потом посчитали, что можно приступать, и вопросили Савонаролу, почему это он не идет в огонь, и это при том, что францисканец по-прежнем пребывал в Синьории! Разумеется, фра Джироламо отказался. Опять пошли затяжки, вечерело, голодный народ озлобился. «Плаксы» считали, что Савонарола должен хотя бы и один войти в огонь, коль скоро учение его истинно и Бог его поддерживает и хранит. «Гуляки» и «озлобленные» попытались завязать потасовку, но их злонамеренные действия были пресечены. В итоге противные стороны разошлись по своим монастырям, каждая объявила о своей моральной победе.

Но это был проигрыш Савонаролы: все происшедшее (а точнее – непроисшедшее!) оттолкнуло от него народ, серый и экзальтированный в массе своей. Он жаждал узреть чудо от своего пророка – и что же?.. Подстроенная врагами фра Джироламо «огненная ловушка» в итоге сработала прекрасно, хотя и не по прямому назначению. Если раньше от Савонаролы отвернулась интеллигенция (по причине его третирования философии, но главное, конечно, из чувства самосохранения; многоликий философ и по совместительству каноник Дуомо Фичино вообще называл Савонаролу антихристом, причем печатно), если его ненавидела аристократия и сторонники Медичи, если после папских бреве его невзлюбили купцы, ибо возникли препятствия к торговле шерстью и вином, то теперь и народ, для которого он реально столько сделал, от него отвернулся и предал его. До развязки оставалось совсем недалеко. Савонарола еще не знал, что в день «огненного испытания» умер король Франции Карл – единственный человек, который, возможно, мог реально помочь ему – если бы только захотел…

Вербное (Пальмовое) воскресенье осквернилось погромами и убийствами. Затворившийся в монастыре Савонарола вместе со своими единомышленниками 8–9 апреля подвергся форменной осаде сброда всех сословий при поддержке солдат Синьории. Однако и монахи, и сторонники Савонаролы из мирян были не безоружны, в их распоряжении находились холодное оружие, доспехи и луки, несколько ружей, две мортиры, бочонок пороху и запас свинцовых пуль. Другое дело, что реально готовых обороняться было весьма немного. Через потайной ход выпустили из монастыря пришедших на богослужение стариков, женщин и детей. Из мирян отличились Франческо Даванцати и Бальдо Ингирлами, взявшие на себя руководство обороной, из монахов – фра Бенедетто и фра Лука д'Андреа делла Роббиа. Савонарола и Доменико призывали братьев не сопротивляться и сложить оружие, но в эйфории боя их никто уже не слушал. Фра Джироламо хотел выйти и сдаться, но его не выпустили. В 5 часов вечера Синьория прислала находившимся в монастыре приказ сдаться, однако ему поверили не все, посчитав его уловкой врагов. Но многие послушались и бежали, хотя спасло это не всех: погиб видный государственный деятель и друг Савонаролы Франческо Валори, проводивший в жизнь реформаторские законы фра Джироламо в бытность свою главой правительства (гонфалоньером). Наконец, монастырские ворота были подожжены, озверевшие враги ворвались внутрь, круша, грабя и убивая. Немногочисленные монахи, однако, сумели организовать достойный отпор, и поле боя осталось за ними.

Фра Бенедетто вспоминал, рассказывая о действиях на одном из участков обороны: «Сыны пророческие, распевая пред Св. Дарами литанию, с минуты на минуту ожидали мученической смерти. И я, который был при этом ужасе, желал скорее умереть сам, чем допустить до этого пророка. Мы были вынуждены напасть на врагов, между тем как нас было всего несколько более двадцати человек, и огнем зажженных канделябров мы отвечали на их огонь. Лица врагов были обожжены, и мы так били их по головам, что некоторые из них пали на месте, другие были взяты в плен. И то было делом поистине божеским, а не человеческим, что такая горсточка людей успела прогнать целую толпу… Я вместе с некоторыми другими бросал черепицу с кровли так, что враги вынуждены были бежать; их орудие и щиты мы в ярости разбивали; камни летели, казалось, с неба; так мы удерживали наступление»[401].

Монах делла Робиа гнал врагов с мечом в руке, а некий немецкий семинарист Генрих отнял у нападавшего аркебузу и, используя церковную кафедру как прикрытие, посылал в нападавших пулю за пулей, с каждым выстрелом приговаривая «Спаси, Господи, люди твоя!» – из тропаря на Воздвижение Креста. При этом храм уже горел.

Новое постановление Синьории объявляло бунтовщиком всякого, кто не покинет монастырь в течение часа. Некоторые ушли, оставшиеся монахи подкрепились изюмом и из последних сил отбили очередное нападение. Синьория призвала Савонаролу, Доменико и их третьего активного собрата, духовидца и по совместительству казначея и секретаря Сильвестро Маруффи, сдаться под гарантии личной безопасности. Свое требование городские власти подкрепили расстановкой артиллерии. Савонарола еще мог бежать, но для каждой красивой легенды о предательстве и мученичестве нужен свой Иуда. Таковым стал монах Малатеста Сакраморо, еще недавно предлагавший сжечь себя за учителя. Его роль не совсем ясна, он якобы остановил фра Джироламо вопросом: «Разве не должен пастырь пожертвовать своей жизнью, дабы спасти овец своих?» Дав последние наставления, Савонарола вышел вместе с Доменико (Сильвестро где-то спрятался и сдался днем позже, узнав об аресте собратьев; по другой версии, его выдал Сакраморо). Дальнейшее описывается вполне в духе страстей Христовых: двух монахов били, вопрошая Савонаролу, не угадает ли он, кто ударил его, терзали, пинали, оплевывали, жгли факелами… Фра Бенедетто записал: «Было около 3000 человек этих каналий, которые, как агнца, уводили нашего пастыря, но не силой они достигли этого, а проигравши даже битву… Не знаю, существуют ли даже в аду крики, подобные тем, что слышались в эту ночь, когда уводили его пред лицо флорентийской Синьории, которой и передали его»[402]. Там монахов разделили, фра Джироламо, закованного и крепко связанного, заключили в башню Синьории, а ее борзописцы немедля стали составлять торжествующие реляции в Рим, Милан и за границу. Теперь все дело должен был увенчать процесс, ради проведения которого у Александра VI было испрошено дозволение пытать монахов, на что тот с понятной радостью согласился. Миланский посол привел в докладе своему государю следующие цифры о пострадавших при штурме Сан-Марко: 12 погибших и 25 раненых. Историческая наука считает их заниженными, Ченти пишет, что пострадавших было не менее сотни. Многие сторонники мятежного монаха были арестованы, включая оказавшегося тогда во Флоренции брата Савонаролы Альберто. Пострадали не только люди – был наказан и монастырский колокол «Плакса», призывавший своим набатом к сопротивлению: его подвергли бичеванию и ссылке. В «доказательство» лютости монахов Сан-Марко их оружие было положено на телегу и триумфально провезено по улицам Флоренции. Все с людоедским инстинктом предвкушали процесс над монахами, в исходе которого, при тогдашнем всеобщем умонастроении, не приходилось сомневаться…

Прежде чем излагать последние дни фра Джироламо, следует сделать небольшое предуведомление: источники для этого рассказа крайне ненадежны и противоречивы. Некоторые причастные к процессу люди, не стесняясь, заявляли (по свидетельству Нарди), что для блага государства в процессе Савонаролы «кое-что было выброшено и кое-что добавлено». Рукописный экземпляр допросов был позже сожжен, но те, кому посчастливилось с ним ознакомиться, делали выписки или запоминали, после чего делились информацией в своих письмах и мемуарах. Кроме того, существуют две редакции печатного издания процесса, разнящиеся один от другого. Первое издание утверждало, что процесс ведется по поручению святого Апостолического Престола, то есть с подачи папы; второе опустило упоминание об этом указании, возложив все позорные лавры судилища на блистательных членов флорентийской Синьории. Цель двоякая: либо восславить себя, показав независимость от Рима, либо, напротив, выгородить папу (к последней версии склоняется П. Виллари, полагая, что второе издание должно было заменить первое, подлежавшее изъятию). Кроме того, еще один важный момент: Савонароле зачитывали протокол процесса, и также неизвестно, подписал ли он именно то, что ему зачитывали. В общем, все это делает мало чести всем тем, кто шил это дело столь откровенно белыми нитками, и весьма осложняет работу исследователей. Теперь посмотрим, какая картина у нас вырисовывается.

Первым делом Синьория постановила: монахов папе не передавать и разобраться с ними самим. Ввиду остроты момента были избраны новые составы «Десяти» и «Восьми Балии», поскольку прежние были дружны Савонароле; чтобы создать видимость демократии, пока обоим составам разрешили заседать совместно до истечения полномочий предыдущего состава. Фактически эти органы были просто парализованы. 11 апреля была сформирована чрезвычайная комиссия из семнадцати человек для осуществления допросов и пыток.

Изданный печатно процесс позволяет привести полный состав этого беззаконного суда – возможно, этот список публикуется здесь впервые с 1498 года. В заголовке указано, что выбраны мужи из солидных и честных граждан и уполномочены Синьорией, после чего следовала назидательная фраза на латыни: «Sic transit gloria mundi» – «Так проходит слава мира». Далее – список. От гонфалоньеров (предводителей шестнадцати городских округов) – два человека: Карло ди Даниэло Каниджани и Джованни ди мессер Джаноццо Манетти. Из числа двенадцати «добрых людей» – два человека: Джованни ди Антонио Каначчи и Бальдассари ди Бернардо Брунетти. Из состава «Десяти свободы и мира» нового созыва – два человека: Пьеро ди Даниэло делли Альберти и Бенедетто ди Танаи ди Нерли. Из состава «Восьми» нового созыва: Доффо д'Аньоло Спини (лидер «гуляк»). Прочие – Томмазо ди Бернардо Антинори, Франческо ди Лука ди мессер Мазо делли Альбицци, Джулиано ди Джакобо Мадзинги, Пьеро ди Бертольдо Корсини, Браччо ди мессер Доменико Мартелли, Лоренцо ди Маттео Морелли, Антонио ди Джакопо ди Паньозо Ридольфи, Андреа ди Джованни Лариони и Альфонсо ди Филиппо Строцци. Обратим внимание: в списке 16 человек, один из судей, видя, как беззаконно ведется дело, заявил, что не желает «участвовать в человекоубийстве». Отмечено, что все перечисленные – флорентийские граждане, осуществляли допрос в присутствии мессера Симона Ручеллаи и мессера Томмазо Арнольди, флорентийских каноников, по приказу и поручению Его Святейшества папы. Из них Спини, Мадзинги, Альберти – лютые враги Савонаролы. Резонно предположить, что и бόльшая часть прочих тоже попала в список не просто так.

Первый допрос помечен 11 апреля. Стоит обратить внимание, что при нем присутствовали отмеченные выше каноники, «командированные папой», но в XV веке были совершенно не те скорости и средства сообщения, чтобы папа мог получить известие об аресте монахов и отправить разрешение всего за два дня, то есть очевиден один из примеров неумелой подтасовки фактов. Однако Флоренции настолько не терпелось покончить с Савонаролой, что допросы и пытки начались сразу после ареста. Обратим внимание, что пытки духовного лица начались явно до получения разрешения от папы, настолько Синьория была уверена в своей правоте и в поддержке Александра VI, в противном случае все члены судилища могли заработать отлучение за пытки клирика без санкции понтифика. Во дворце-замке Барджелло Савонаролу подняли на дыбу. Несмотря на то что Савонарола был довольно слаб физически, даже с нее он отстаивал правоту своего учения. Полученные от него собственноручные показания, требуемые по протоколу, сожгли «за неудобством». В общем, с первого раза уличить и обвинить монаха не получилось… и тогда местному юристу Чекконе приписывают по этому случаю слова о том, что, где нет вины, ее надо создать. Кроме того, дыбу и иные формы убеждения никто не отменял. Савонаролу пытали в течение месяца, причем, по одному из свидетельств, в один из дней его 14 раз подвешивали над горящими углями.

Почитателям монаха сложно признать, что он начал уступать боли. Но, скорее всего, так и было. А может, и не так… Автор не в силах показать, соответствовало ли то, что говорил фра Джироламо на допросах, тому, что записывали канцеляристы, равно как и то, зачитывали ли ему именно то, что он должен был удостоверить. А фантазировать нет права. По официальным бумагам, он отрекся от своего пророческого дара, хотя и ранее, как помнит читатель, на нем особо не настаивал, предпочитая, чтобы народ сам сделал такой вывод из его слов. Впрочем, раз от раза он менял свои показания по этому вопросу, то вновь принимая на себя пророческий дар, то отказываясь от него, то говоря, что Бог его у него теперь отнял. Но в том, что Церковь должна быть наказана и обновлена, он был упорен. При этом признал то, чего боялся папа: что он ратовал за Собор, который низложил бы папу и многих прелатов. Здесь – очередное противоречие. Если фра действительно отрекся от пророческого дара, как он мог отстаивать положения о наказании и очищении Церкви, если они явились плодом именно пророческих озарений? Возникает подозрение, что сведения об этом отречении не истинны. Более того, именно это «подводило» фра под казнь как лжепророка. Обратим также внимание, что ему не инкриминировали, например, кровопролитие в Сан-Марко, которого вполне хватило бы для хорошего обвинения, но вот для казни – вопрос. Нет, «били», что называется, наверняка. Обвинения в стремлении к папской тиаре или тирании Савонарола поначалу с негодованием отверг, но пытки заставили его признать абсурдное обвинение, и он показал, что, будучи обуян гордыней, всегда стремился стать римским папой (это, естественно, отрицает Ченти, но утверждает Херманн). Шли дни за днями, особого толка, несмотря на изощренное крючкотворство Чекконе, не выходило.

Папа был недоволен вялостью процесса, но Синьория в послании к нему была вынуждена расписаться в своем бессилии: «Мы имели дело с человеком, чрезвычайно выносливым физически и мудрым; укрепясь духом против мучений, он затемнял истину тысячью уловок и, кажется, решил, притворяясь святым, приобрести вечную славу у потомства, претерпеть темницу и смерть. Постоянные настойчивые допросы его, в течение многих дней и под пытками, дали лишь кое-какие результаты, но разоблачать их мы не желаем пока, в ожидании, что нам откроются наиболее сокровенные тайники души его»[403].

19 апреля Савонарола подписал следственное дело в присутствии восьми свидетелей (из них шестеро – его монахи из Сан-Марко). Правда это или предание – сказать сложно, но якобы на вопрос следователей, истинно ли то, что он подписал, фра ответил: «Что я писал – то истинно». Если даже это и легенда, не на пустом же месте она возникла, таким хотели видеть Савонаролу потомки…

Протоколы были немедленно опубликованы, потом, видимо практически сразу, изъяты и перепечатаны (мы об этом упоминали). Сразу же, в первой половине 20-х чисел апреля, был начат второй процесс (документы заверены Савонаролой 25 апреля без свидетелей), но его результаты настолько не удовлетворили Синьорию, что было спешно решено опираться на данные первого процесса. «Дело» было зачитано перед народом в зале Великого совета вопреки законам не в присутствии обвиняемого, да еще и не целиком, а в выдержках.

Савонарола получает передышку[404] и, заключенный в башню дворца Синьории (издевательски прозванной горожанами «Гостиничкой»), отдается созданию своих последних сочинений – наставления надсмотрщику к доброй жизни и двух толкований на псалмы, 50 и 30[405].

Выбор 50-го псалма («Помилуй меня, Боже») не случаен – это псалом покаяния, сочиненный царем Давидом и широко употребляемый в Церкви, в том числе в заупокойных богослужениях. Савонарола знал, что его ждет, и готовился к Великому переходу. Тем же настроением обусловлен выбор 30-го псалма – «На Тебя, Господи, уповаю», этим все сказано. Дописать свои размышления об этом псалме Савонароле было уже не суждено… Некто А. К. так зарифмовал фрагмент толкования 50-го псалма:

Полный перевод этих текстов осуществлен В. Гайдуком и занимает (с обширными примечаниями) 79 страниц современного печатного текста.

8 мая произведение на 50-й псалом было готово, вот фрагменты: «Несчастный я, покинутый всеми, оскорбивший небо и землю. Куда мне идти? К кому обратиться? Где найти избавление? Кто проявит милосердие ко мне? Не смею поднять глаз к небу, ибо против неба я тяжко согрешил. На земле не найти мне прибежища, ибо на земле я был предметом соблазна. Что делать мне? Впасть в отчаяние? Да не будет этого никогда. Бог милосерд, Спаситель мой милостив. Только Бог даст мне прибежище. Он не презрит творение Свое, не изгонит подобие Свое. В печали и скорби предстою пред лицем Твоим, Всемилостивый Боже…

“Бездна бездну призывает”. Бездна моей нищеты призывает бездну милосердия Твоего, бездна греха призывает бездну благодати Твоей. Но бездна милосердия больше бездны нищеты. Да наполнится бездна бездной, и наполнится бездна нищеты бездной милосердия Твоего. “Помилуй меня, Боже, по великой милости Твоей”…

Очисти мое сердце, ибо после того, как уничтожено будет всякое беззаконие и омыта всякая нечистота, стану я незапятнан, как чистая доска, на коей перст Божий сможет начертать закон любви, несовместимой со всяким грехом… Омой меня водою слез моих…

Я страшился людей больше, чем Тебя, ибо был слеп и любил слепоту, ибо не видел Тебя и не почитал Тебя. У меня было только лишь плотское зрение, а посему и видел я только людей, которые суть из плоти, и я трепетал перед ними… Ты сказал: “Придите ко Мне, все труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас”. Вот я прихожу к Тебе, обремененный грехами, день и ночь труждающийся в воздыханиях сердца моего. Утешь меня, Господи, – ведь Ты праведен в словах Твоих и одерживаешь победу, когда судят Тебя, потому что многие уже говорят: “Нет ему спасения в Боге”, “Бог оставил его”… Ты дашь мне внять еще раз тому, что услышал добрый разбойник: “Ныне же будешь со Мною в раю”…

Господи, не отвергни меня от лица Твоего, именно от меня, денно и нощно обливающегося слезами и молящегося перед лицом Твоим. Не прошу Тебя избавить меня от притеснения демона телесного, но молю Тебя – освободи душу мою от внутреннего могущества его. Не посрами же меня, Благой Иисусе, ибо на Тебя только уповаю и нет для меня спасения, как только в Тебе, Господи, ведь все прочие оставили меня, братья и дети мои отвернулись от меня, и утроба моя возненавидела меня. Кроме Тебя, у меня не осталось никого, кто бы помог мне. Так “не отвергни меня от лица Твоего и Духа Твоего Святого не отними от меня”…

Именно благодаря Твоему невыразимому благочестию дерзаю приблизиться к Тебе с верой и испросить радость спасения Твоего. И когда сын у отца попросит рыбы, разве тот подаст ему змею? Или когда попросит яйца, разве подаст ему скорпиона? Или “когда сын попросит у него хлеба, подаст ему камень?” Итак, если даже плотские отцы, будучи злы и грешны, умеют давать своим детям доставленные Тобою благие дары, то тем более Ты, Отче Небесный, добрый по сути своей, дашь Духа Святого просящим у Него. Вот сын Твой, возвратившись к Тебе из дальней страны, удрученный и раскаивающийся, просит дать ему рыбу веры Твоей. И в самом деле, как рыба прячется под водой, так и вера из числа таких вещей, которые незримы. И вот он просит дать ему веру истинную, чтобы возрадоваться в Спасителе. Неужели ты подашь ему змею? Разве подашь яд неверия, идущий от демона, ветхозаветного коварного змея? Прошу Тебя, Господи, подай мне яйцо надежды, ибо, как в нем зарождается цыпленок, так и в надежде Ты даешь мне возможность прозреть спасение Твое. Как в надежде возникает прозрение, так и в яйце зарождается жизнь. Прошу Тебя, подай мне это яйцо надежды, чтобы отныне душа моя была спасена в юдоли слез и возрадовалась в Спасителе. Ужели Ты подашь мне скорпиона отчаяния, чтобы и я, подобно скорпиону, хранящему яд в жале своем и ласкающему жалом себя самого, пребывал в грехе и был пособником удовольствий мира сего до конца дней моих? Кроме того, прошу, Господи, любви Христовой, которой Ты причащаешь нас, словно хлебом, дабы отныне мог я вкусить от спасения Твоего. Ужели подашь мне вместо хлеба камень, то есть черствое сердце? Конечно нет. Зачем же робеть мне, прося и вымаливая у Тебя, Господи, великие дары, коль скоро Ты сам ободряешь меня и призываешь проситься и стучаться настойчиво в дом Твой? О чем же более приятном Тебе и более животворном для меня могу я просить, как не о том, чтобы Ты возвратил мне радость спасения Твоего? <..>

Но насколько велика хрупкость моя, настолько “духом владычественным утверди меня”, дабы никаким искушением не был я отделен от Христа, никакой угрозой не был удален от Тебя, никаким мучением не был сломлен – ибо моей добродетели недостаточно, чтобы воевать и победить ветхозаветного змея… Не медли, Господи, ибо близок я к смерти… Избавь меня, Господи, как избавил Ты Ноя от вод потопа. Избавь меня, как избавил Лота от пожара Содомы. Избавь меня, как избавил Ты сынов Израилевых от бездны Чермного[407] моря. Избавь меня, как избавил Ты Иону от чрева рыбы. Избавь меня, как избавил Ты трех отроков от горящей печи. Избавь меня, как избавил Ты Петра от стихии морской. Избавь меня, как избавил Ты Павла от пучины волн[408]. Избавь меня, как избавил Ты бесчисленное множество грешников от объятий смерти и врат ада, “и язык мой восхвалит правду Твою”, то есть воспоет ее благодаря Твоей правде, какую испытаю я по благости Твоей…

Господи Боже, как сегодня мала Церковь! Весь мир на краю пропасти, ибо неверные гораздо многочисленнее, чем христиане. Но и среди христиан где те, которые, оставив земные имения, заняты размышлением о славе Господней? Немного таких найдешь Ты среди множества тех, чей конец – погибель, чей бог – чрево и чья слава – в сраме, ибо они мыслят о земном… Наполняется ад, день ото дня приходит в запустение Церковь…

Когда облагодетельствуешь по благоволению Твоему Сион, тогда благоугодны будут Тебе жертвы правды, ибо народ Твой начнет жить праведно, соблюдать заповеди Твои и творить справедливость. Тогда снизойдет на него благодать Твоя. Тогда благоугодны будут Тебе возношения и всессожжения, ибо священнослужители, оставив земные имения, получат расположение духа к более совершенной жизни, и на их головы снизойдет благовоние благословения Твоего. Тогда благоугодны будут Тебе возношения и всесожжения, творимые монахами, которые, презрев тело и оставив равнодушие, будут поглощены без остатка пламенем Божественной любви. Тогда епископы и проповедники возложат на алтарь Твой тельцов, ибо, совершенны во всех добродетелях и исполнены Духа Святого, не колеблясь отдадут жизнь за агнцев своих. И что иное алтарь Твой, как не крест Твой, милостивый Иисусе, на котором Ты был принесен в жертву? И что иное значит телец сластолюбивый, как не плоть нашу? И тогда возложат на алтарь Твой тельцов, когда они во имя Твое предадут тела свои кресту, то есть муке и смерти. Тогда Церковь вновь расцветет и расширит свои пределы. Тогда хвала Твоя разнесется до рубежей земли. Тогда радость и веселие наполнят землю. Тогда “восторжествуют святые во славе, возрадуются на ложах своих” и будут ждать нас “на земле живых”.

Молю тебя, Господи, ныне соверши во мне то, что должно исполниться: помилуй меня, Боже, по великой милости Твоей, да буду благоугоден тебе как жертвоприношение правды, как возношение святости, как всесожжение монашеской жизни, как жертва заклания на кресте Твоем, по достоинству которого да будет дано мне перейти из этой юдоли плача во славу, которую Ты приготовил любящим Тебя. Аминь»[409].

30-й псалом словно дает возможность Савонароле вновь обрести свой талант духовидца. Это – аллегория противостояния Скорби (или Печали) и Надежды. «Печаль меня осаждает: окружила меня огромным и могучим войском, взяла в плен мое сердце; голося и бряцая оружием, не снимает осады с меня ни днем, ни ночью. Мои друзья воюют в ее рядах и стали врагами мне. Все, что я вижу, и все, что я слышу, пребывает под знаменами печали. Память о друзьях огорчает меня. Память о детях (духовных. – Е. С.) расстраивает меня. Мысль о монастыре и келье моей причиняет мне боль, размышление об ученых занятиях моих вызывает у меня страдание, думы о грехах моих тяжко сокрушают меня. Как больному в лихорадке, которому все сладкое представляется горьким, так и мне – все представляется сплошной болью и печалью. Эта печаль тяжким грузом давит на сердце мое. Это яд аспидный, чума смертоносная, возроптавшая против Бога. Она беспрерывно богохульствует и подталкивает к отчаянию. Увы мне, несчастному! Кто освободит меня от святотатственных рук? Если все, что я вижу, и все, что я слышу, пребывает под знаменем этим и ведет войну против меня, кто будет мне покровитель? Кто придет мне на помощь? Куда мне идти? Как мне спастись? Однако мне хорошо известно, что делать. Обращусь я к силам невидимым и вместе с ними встану лицом к лицу с силами видимыми. Но кто же встанет во главе этого священного и грозного войска? Надежда, руководящая силой невидимой. Да, говорю я, надежда выступит против печали и одолеет ее…

Я могу быть постыжен во времени, но не в вечности… Смерть приближается и уже расставила свои сети повсюду. Не медли, Господи, ибо я уже получил предупреждение ее»[410].

Это толкование примечательно тем, что в нем в уста Скорби Савонарола вложил свой вопль богооставленности, показывающий нам не узколобого фанатика, которого не пробирает даже близкий страх казни, но реально мыслящего человека, не успокаиваемого теодицеей (богооправданием):

«(Скорбь) приблизилась и проговорила: “Где посулы надежды твоей? Где утешение? Где избавление? Помогли твои слезы? И молитвы твои – что принесли они тебе с неба? Ты вопил, но никто тебе не ответил. Ты рыдал, но кто проявил милосердие к тебе? Ты взывал к твоему Богу, но Он тебе не ответил. Ты просил и заклинал Его, но Он не дал тебе услышать ни голоса, ни звука. Ты призывал всех святых, но никто из них даже не взглянул на тебя. Вот и все, что дали тебе слова надежды. Ты трудился, но остался с пустыми руками. Ужели мнишь ты, будто Бог взирает на происходящее на земле? “Облака – завеса Его, так что Он не видит, а ходит только по небесному кругу”… Разве ты не понимаешь, что все это – человеческий вымысел? Ведь это ясно хотя бы потому, что если бы Бог на самом деле стал человеком и дал распять себя ради людей, то в таком случае столь великое милосердие не смогло бы отказать в утешении доведенному до предельного страдания человеку, слезно взывающему к Нему о помощи. Если говорят правду, будто по бесконечной доброте Своей сошел Он с небес на землю, чтобы претерпеть крестную смерть, то как Он может не сойти к несчастным людям сейчас же, дабы утешить их? Ведь на сей раз это, конечно же, было бы легче, чем тогда, да к тому же и благочестие могло бы побудить Его поспешить на помощь. Кстати, отчего это Ангелы и святые, раз уж они такие добрые, не спешат к тебе с утешениями? Ты только представь, сколь многие люди, будь у них такая возможность, бросились бы к тебе на помощь, поддержали бы тебя и словом, и делом и по мере сил своих дали бы утешение тебе! Сколь многие изъявили бы готовность избавить тебя от всяких притеснений. Почему же не сотворят этого для тебя блаженные небожители, которых почитают гораздо выше обычных людей? Поверь мне, всем управляет случай, не существует ничего иного, кроме того, что мы видим. И дух наш развеется как дым. Разве кто-нибудь возвратился из царства мертвых и рассказал нам о том, что принято именовать будущностью души после смерти? Все это – беспочвенные пересуды. Очнись же и обратись за помощью к людям, чтобы по выходе из тюрьмы ты смог жить без вечных страданий, на которые тебя обрекает обман твоей пресловутой надежды»[411].

Потом, конечно, появляется Надежда, говорящая, что Скорбь «болтала, как дурная девка», и преподает утешение – ожидаемое, пресное и потому не особо интересное. Вообще этот момент объединяет это произведение с «Утешением философией» Боэция, также написанным перед казнью. Там персонификация Философии, возникая перед страждущим узником, спокойно и разумно разбивает все его сентенции отчаяния. Есть и текстуальные параллели: например, у фра Джироламо: «Для Тебя, в вечности сущего, времена коротки, ибо вечность охватывает одновременно самое себя и опережает в бесконечности все времена». У Боэция: «Вечность есть совершенное обладание сразу всей полнотой бесконечной жизни»[412] (V, 6).

Но это только начало, следующая обличительная речь Скорби полна исторических примеров, затрагивает грех Адама, осуждение некрещеных младенцев и т. п., основная мысль – что у Бога правосудие превыше милосердия. Приведем только самый конец: «Из глаз твоих катятся слезы, сердце твое постоянно взывает о милосердии, а ты все еще не получил его. Многие молитвы любящих тебя не были услышаны. Отчего это? Разумеется, оттого, что ты входишь в число сосудов суда нелицеприятного. Твоя надежда заставила тебя трудиться впустую. Лучше последуй моему совету. Небо тебя отвергает, земля не принимает тебя. Кто в силах вынести столь великий срам? Не лучше ли тебе умереть, чем так жить? Выбери смерть, и если некому причинить смерть тебе, тогда убей себя сам»[413]. В третий раз Скорбь, явившись, обвинила Савонаролу в неблагодарности к Богу за все Его милости к нему. Это было бы весьма любопытное произведение, стоящее наравне с книгой Боэция, если бы фра было отпущено время дописать его…

А процесс шел своим чередом. Параллельно производились допросы Доменика, Сильвестра и иных, причастных к делу. Первый выказал полную крепость тела и духа, не отрекшись от учителя и не оговорив его. Показания его сохранились, что замечательно, в двух редакциях – подлинной и «приглаженной» Синьорией. Сильвестр, напротив, наговорил то, что от него ожидали или требовали, и еще сверх того, что его, впрочем, не спасло. Прочие согласованно показывали, что Савонарола невинен, но потом столь же согласованно изменили свое мнение, обвиняя наставника в том, что он совратил их с пути истинного. Такая перемена позиции неудивительна, если учесть свидетельство очевидца, Ландуччи, который записал, как 27 апреля с 10 часов утра до самого вечера из Барджелло доносились крики пытаемых. Их собратья из чувства самосохранения 21 апреля послали покаянное письмо папе, в котором писали о коварстве и лживости фра Джироламо. «Не только мы, но и люди более нас прозорливые были обмануты коварством фра Джироламо. Высота его учения, непорочность жизни, святость нравов, притворное благочестие, результаты, достигнутые им при искоренении в городе дурных обычаев, лихоимства и всякого рода пороков, масса событий, совершенно неожиданно подтверждавших его предсказания, были таковы, что, если бы сам он не отрекся, сказав, что слова его идут не от Бога, мы никак не могли бы не верить ему. Вера наша в него была так крепка, что мы все готовы были войти в огонь в подтверждение истинности его учения… Да удовольствуется Ваше Святейшество тем, что в Ваших руках будет главный виновник и причина всех заблуждений, фра Джироламо Савонарола. Пусть он понесет достойное наказание, если только можно подыскать таковое за столь великое преступление. Мы же, заблуждшиеся овечки, возвращаемся к нашему истинному пастырю»[414]. При этом «овечки» просили не только о снятии отлучения, но и о сохранении своей самостийности, чтобы папа не причислял их в Римо-Тосканскую конгрегацию, то есть фактически борясь за дело того, кого они столь рьяно теперь осуждали.

19 апреля были вынесены приговоры всем «мелким» участникам дела: кого приговорили к изгнанию, кого – к штрафу. Сложная переписка с папой увенчалась тем, что Александр, уверившись в твердом решении нового состава Синьории казнить трех монахов, перестал требовать их выдачи и 11 мая послал апостолических комиссаров – генерала ордена доминиканцев Джоакино Торриано (Турриано) и доктора прав Франческо Ромолино, викарного епископа Лериды – для новых допросов. Епископ Паганотти, доминиканец и друг Савонаролы, должен был по папскому велению расстричь фра Джироламо и передать его для казни светской власти. В том, что Савонароле не жить, все участники этого дьявольского процесса были убеждены заранее. В испанце Ромолино (Ремолинесе), своем соотечественнике, папа был уверен. Уже въезжая во Флоренцию, тот заявил: «Монах должен умереть, будь он даже вторым Иоанном Крестителем!» (заявление выглядело тем богохульнее и похабнее, что недалек был праздник этого святого, являвшегося покровителем Флоренции, даже чеканившей с его изображением свои золотые флорины). Позднее, отказывая фра Доменико в помиловании, испанец сказал: «Одним грязным монахом больше или меньше – какая, собственно, разница»[415]. Ему недурно заплатили за его работу: флорентийцы первым делом прислали ему девочку, также сохранился отчет о том, сколько серебра, преподнесенного ему в дар, он вывез из Флоренции, а позже папа сделает его кардиналом.

Торриано оказался в прескверном положении: он должен был фактически осудить членов своего ордена, но противиться воле папы не осмелился. Возможно, это была проверка его лояльности. Говорят (о Боже, опять это вечное «говорят»!), что после казни собрата генерал перестал смеяться… Зато известно точно, что генерала чуть не убили в Ферраре, когда он прибыл туда после процесса. Но, опять же, все это после… Обвинения, предъявленные Савонароле папскими посланцами, были сугубо «церковными»: непослушание, нарушение тайны исповеди, сопротивление воле папы, требование созыва Собора, отрицание пресуществления Святых Даров и даже утверждение, что папа не крещен и потому – не христианин. Последнее мнение вообще было широко распространено среди недоброжелателей папы-испанца: злые языки утверждали, что он происходит из семейства выкрестов-марранов (кардинал делла Ровере в ссоре открыто так и назвал тогда еще кардинала Родриго Борджиа), что, кстати, не исключено, и тайно исповедует веру предков, то есть иудаизм.

Ромолино знает свое дело. Комиссары прибыли 19 мая, начался третий процесс, судьями на котором от Флоренции выступили два гонфалоньера – Паоло Бенини и Бьяджо ди Джованни, от 12 «добрых мужей» – Джованни Каначчи, от «Десяти» – Пьеро делли Альберти, от «Восьми» – Франческо Пуччи. Фра Бенедетто, ученик Савонаролы, позже выписал из бумаг Чекконе: «Его раздевают. Выслушайте же меня. Господи, Ты меня уловил! Становится на колена. Каюсь, что я отрекся от Христа. Я сказал ложь. Господа флорентийцы, я отрицался от Него из боязни мучений. Будьте мне свидетелями. Если я должен страдать, то хочу страдать, по крайней мере, за правду. Все, что я говорил, я имел от Бога. Боже, Ты наказываешь меня за то, что я отрекся от Тебя[416]. Я заслуживаю этого. Я отрекся от Тебя, я отрекся от Тебя, я отрекся от Тебя[417], из боязни мук, из боязни мук. Коленопреклоненный, он показывает свою левую руку, почти разбитую. – Иисусе, помоги мне. На этот раз Ты уловил меня»[418].

Англичанин Милман приводит в своей работе о Савонароле фрагмент протокола его допроса Торриано и Ромолино из манускрипта библиотеки Мальябекки; характерно, что местами он совпадает со свидетельством фра Бенедетто. У Савонаролы выпытывают, с какими кардиналами он поддерживает связь, и задают прочие вопросы, обозначенные ранее; поскольку он перестает отвечать, Ромолино приказывает раздеть и бичевать его: «Он падает на колени и восклицает: “Боже, Ты поймал меня! Я признаю, что отрекся от Христа, что говорил ложь. Флорентийская Синьория, будь мне свидетельницей, что я отрекся от Него из страха пыток; если я должен пострадать, пусть я пострадаю за истину. Все, что я говорил, я получал от Бога. Боже, даруй мне покаяние за то, что я отрекся от Тебя из страха пыток”. Тем временем его раздели. Он упал на колени, показал свои искалеченные пыткой руки и продолжил таким образом: “О Боже, я трижды отрекся от Тебя из страха пытки”. Будучи подвешен, он сказал: “Иисусе, помоги мне, Ты поймал меня”. Когда его подвесили на веревке, они спросили его: “Почему ты так сказал?” – “Была на то веская причина. Не раздирайте так меня! Я скажу правду, истинно, истинно”. – “Почему ты сейчас отрекся [от показаний]?” – “Потому что я сумасшедший”. Будучи спущен, он сказал: “Когда я вижу орудия пыток, я теряю рассудок; когда я в камере в присутствии нескольких [ведущих себя] тихо человек, я говорю лучше”»[419] (подробные и большие выписки из протоколов допросов Савонаролы привел в своей капитальной работе Герберт Лукас; материал, несомненно, интереснейший и уникальный, но слишком большой для размещения здесь, поэтому мы помещаем сделанный нами перевод в приложение).

Здесь есть момент, который Савонарола, пожалуй, мог бы исспользовать себе во благо, как это позже блестяще сделает Кампанелла: объявив себя сумасшедшим, он не подлежал бы суду и казни, ведь в состоянии помешательства человек не может исповедаться и облегчить свою душу, таким образом, убивая его, Церковь отправила бы его душу прямиком в ад, что никак не входило в ее пастырские задачи. К сожалению, фра Джироламо не стал придерживаться этой линии (не догадался? И подсказать было некому).

Под новыми пытками, охарактеризованными очевидцем как жесточайшие, Савонарола признает некоторые свои заблуждения и вины, дважды подписывает свои показания. И уже 22 мая выносится приговор. По лишению священного сана Савонарола и Сильвестро должны быть повешены, а тела их сожжены; Доменико, как не раскаявшийся и вину не признавший, приговаривался к сожжению заживо. 23 мая, в день казни, эмиссары письменно докладывали папе Александру: «Мы допросили трех монахов, одного за другим, и узнали, что все они впали в [такие] заблуждения, что более великих невозможно и представить. Прежде всего, брат Иероним признался, что уже 14 лет не совершал искреннего исповедания своих грехов и тем не менее продолжал служить мессу. Более того, он заявил, что принял меры к тому, чтобы фра Сильвестро и многие другие братья этого ордена выслушивали исповедь и затем сообщали ему то, что слышали, так что он впоследствии, публично с кафедры и в частных разговорах, яростно обличал грехи, ставшие ему таким образом известными. Все это он якобы узнавал через божественное откровение. Более того, он виновен в преступлениях столь тяжких, что нельзя сейчас это и обнародовать. Он признался, что являлся причиной соблазна бунта для горожан, недостатка провизии и, как следствие, смерти многих бедняков и бойни многих людей высшего ранга. Он также признался, что поносил таинства Церкви… Он также признался, что письмами и посланиями склонял многих христианских правителей к расколу с твоим Святейшеством. Более того, до такой бездны порочности дошел этот монах, или, скорее, нечестивое чудовище, что действовал [так], что вся его внешняя добродетель была лишь притворством и плащом для амбиций и его желаний достичь всемирной славы. Он имел обыкновение, повернувшись к распятию, говорить нашему Господу: “Если я лгу, Ты лжешь”. Одним словом, таково огромное количество его преступлений, что и рука дрожит их описать, и разум – думать о них… Что касается фра Доменико, то он имел дерзость говорить с кафедры, что скорее ангелы попадают с небес, нежели не сбудется что-то из того, что предсказал фра Иероним. И он часто обращался к Богу, выражая желание, что, если он лжет, пусть его повесят на виселице, а тело сожгут до пепла и предадут ветрам и волнам. Мы пропускаем заблуждения, в которые мог впасть этот монах, когда хотел войти в огонь, неся Тело Христово…»[420]

Во Флоренции того времени ряд видных горожан составлял так называемое черное братство (его членами не гнушались быть даже Лоренцо Великолепный и его сын, будущий папа Лев Х). Задачей его членов являлось утешение приговоренных к смерти и сопровождение их к месту казни, причем этот «скорбный путь» иногда превращался в длительную процессию, останавливавшуюся в нескольких разных местах, в первую очередь на месте совершения преступления, и осужденного пытали на каждой остановке. Черный брат мог провести с приговоренным всю ночь, утешая его и молясь – с ним и за него. Именно такой горожанин, Джакопо Никколини, пришел и к трем приговоренным монахам (характерно, что накануне на заседании городской «практики» другой Никколини, Аньелло, требовал, чтобы Савонароле сохранили жизнь, дабы он, пусть и в заключении, как теолог прославлял бы своими трудами Флоренцию, – но напрасно; возможно, эти люди – родственники). Джакопо Никколини[421] исходатайствовал, по просьбе Савонаролы, последнее свидание для троих приговоренных, причем нашему герою на нем удалось убедить Доменико принести покаяние, чтобы избавить себя от тягот мучительной казни и более легко перейти в мир иной[422]. Исповедавшись присланному бенедиктинцу и отказавшись от ужина, Савонарола провел ночь с черным братом. О чем они беседовали?.. Якобы Савонарола открыл ему, что Рим и Италию постигнут великие бедствия при папе Клименте. Когда германские ландскнехты в 1527 взяли, разграбили и опозорили Рим, а папа Климент VII трусливо отсиживался за стенами замка Святого Ангела, флорентийцы посчитали, что пророчество, данное Никколини, сбылось, так как о нем знали и уже ранее оно широко ходило по рукам. Очередное благочестивое предание гласит, что после этих разговоров Никколини, бывший недругом фра Джироламо (отчего же он тогда к нему пришел – позлорадствовать?), до конца дней оставался ярым его почитателем. Сам черный брат свидетельствовал, что потом Савонарола уснул, положив голову ему на колени, и во сне даже несколько раз засмеялся. Говорят, что когда дети во сне смеются, это их ангелы веселят. Очевидно, и фра Джироламо сподобился некоего небесного утешения, недоступного человеку с темной душой…

Последнее утро началось со службы в часовне Синьории, где приговоренные причастились, причем Савонарола причастил своих сотоварищей, приняв, таким образом, активное участие в богослужении (вновь напомним, что, будь он реально отлучен папой, ему бы этого сделать не позволили). Тем временем возводился эшафот. Существуют несколько копий картины, запечатлевшей в подробностях и это сооружение, и процедуру. Единственное, что противоречит истории, – очень небольшое количество народа. Либо художник поленился, либо толпа мешала бы запечатлеть подробности. Вдоль фасада Синьории от льва Марцокко тянулась своего рода трибуна, посередине ее стоял алтарь, по обеим сторонам которого восседали папские эмиссары, епископ Вазона – Бенедетто Паганотти, гонфалоньер юстиции, совет «Восьми». Перед трибуной был устроен деревянный помост, который затем под углом примерно 45 градусов сворачивал к «лоджии пизанцев» – в сторону гигантского костра, сложенного посреди площади. На его верх, к тройной виселице, вела лестница.

Первым делом осужденным предстояла процедура лишения священного сана (Савонарола точно был священником, фра Доменико, судя по его намерению войти в огонь 7 апреля со Святыми Дарами, – тоже, логично предположить, что и фра Сильвестро также носил священный сан, ибо принимал исповедь). Процедура сколь долгая и торжественная, столь и унизительная. Сохранилось ее описание по отношению к Джордано Бруно, который тоже был монахом-доминиканцем и священником: «Джордано Бруно привели к алтарю тащившие его под руки клирики. На нем были все облачения, которые он получал соответственно ступеням посвящения, начиная со стихаря послушника и кончая знаками отличия священника. Епископ, совершавший церемонию снятия сана, был в омофоре, белом облачении с кружевами, епитрахили красного цвета и священнической ризе. На голове у него была простая митра. В руках он держал епископский жезл. Приблизившись к алтарю, он сел на передвижную епископскую скамью лицом к светским судьям и народу. Джордано Бруно заставили взять в руки предметы церковной утвари, обычно употребляемые при богослужении, как если бы он готовился приступить к совершению священнодействия. Затем его заставили пасть перед епископом ниц. Епископ произнес установленную формулу: “Властью всемогущего Бога Отца и Сына и Святого Духа и властью нашего сана снимаем с тебя облачение священника, низлагаем, отлучаем, извергаем из всякого духовного сана, лишаем всех титулов”. Затем епископ надлежащим инструментом срезал кожу с большого и указательного пальцев обеих рук Джордано Бруно, якобы уничтожая следы миропомазания, совершенного при посвящении в сан. После этого он сорвал с осужденного облачения священника и, наконец, уничтожил следы тонзуры, произнося формулы, обязательные при обряде снятия сана».

По низвержении из сана бывшие клирики, отлученные от земной Церкви воинствующей, были переданы светской власти. Правда, старик-епископ впопыхах отлучил Савонаролу еще и от Церкви торжествующей. Наш герой указал ему на ошибку, и епископ исправил свое отлучение. Дадим справку: Церковь считает, что она состоит из Церкви воинствующей, то есть всех живущих сейчас в этом мире и подвизающихся в борьбе с диаволом, и Церкви торжествующей – ангелов, святых и всех прочих, кто успешно прошел земное поприще испытаний и искушений. Важный момент: Савонаролу исключили из состава Церкви воинствующей, но тем самым не закрыли ему путь в Царство Небесное. Так что не прав в своем утверждении известный историк инквизиции И. Р. Григулевич, когда пишет, не разобравшись в градациях отлучения: «Сожжение еретика совершалось гражданскими властями на основе церковного отлучения, с согласия, одобрения и по требованию церкви, которая до сих пор не сняла, не отменила ни одного отлучения из вынесенных трибуналами инквизиции, за исключением приговора Жанне д'Арк. Следовательно, если исходить из католического вероучения, души сотен тысяч жертв “священного” трибунала продолжают гореть в огне преисподней». Ниже еще придется развеять пару мифов, касающихся этого вопроса. Пока же Ромолино объявил, что папа, по великой своей милости, избавляет приговоренных от мук чистилища, «восстанавливая» их невиновность (несколько странный момент, главное, сразу после отлучения), и спросил, принимают ли они ее. Те согласились.

Далее свой приговор огласил совет «Восьми» – правда, в наличности было лишь семеро, так как Франческо Чини в знак протеста над творимым беззаконием не явился. Вот его текст («Книга решений [совета] Восьми Охраны и Суда» за май и август 1498 г., карточка 51):

«Смертный приговор трем монахам. Двадцать третий день месяца мая 1498 года. Присутствуют достопочтенные синьоры из Совета Восьми в требуемом количестве; все надлежащее соблюдено, голосование прошло в отсутствии их коллеги Франческо Чинию. Рассматривая полученные при допросах сведения и признания преступления, содеянного монахом Джироламо Савонаролой из Феррары, монахом Сильвестро из Флоренции и монахом Доменико из Пешии, все из ордена проповедников и из монастыря Св. Марка, и расследовав и постигнув гнуснейшую мерзость, явленную ими, принимая также во внимание, что каждый из них был лишен сана архиепископом при всем народе, а также в присутствии наипочтеннейшего генерала ордена св. Доминика и апостольского комиссионера, а также в присутствии наипочтеннейшего комиссионера, посланного святейшим отцом; учитывая также, что указанные монахи были переданы в руки светской власти указанным наипочтеннейшим комиссионером, силою его же власти, полученной посредством бреве от суверенного понтифика, публично огласили, для того чтобы все задачи правосудия были исполнены и указанные братья не вышли на свободу безнаказанными:

Джироламо Савонарола из Феррары,

Сильвестро из Флоренции,

Доменико из Пешии

приговорены каждый к публичному повешению и последующему сожжению на Площади Великолепной Синьории, так чтобы души их отделены были от тел. Должное исполнение приговора возлагается на капитана [этой] Площади.

Дано в Суде нашей Великолепной Синьории в присутствии следующих свидетелей: Франческо ди Бароне и Филиппо ди Доменико Морелли, граждан и нотариусов Флоренции.

Зарегистрировано Лукой по прозвищу Формика («Муравей». – Е. С.), клириком, сего 24 мая»[423].

Итак, осужденных сначала требовалось повесить, а затем тела их сжечь. Так поступали с раскаявшимися еретиками, вроде как оказывая милость. Но в данном случае было ли это так? Да, постановление такое было – раскаявшихся удушать. Но не вешать! Разницу сейчас мы объясним. Удушение производилось либо просто веревкой, либо особым инструментом – гарротой (петлей с палкой либо металлическим обручем с рычагом). А вот повешений было несколько типов. Исключаем казнь предателей, которых вешали за одну ногу вниз головой, – это не наш случай. Остаются два типа – «короткое» и «длинное». Во втором случае приговоренного с петлей на шее сталкивали с высоты и он, как правило, мгновенно умирал от перелома шеи. Когда вешали коротко, смерть могла не наступать довольно долго – пока еще задохнется! Потрясающий пример был в Англии, где по приговору суда повесили женщину. Когда она уже висела, адвокат добыл доказательство ее невиновности, представил его суду, и час спустя она была вынута из петли еще живая! Жила потом если и не счастливо, то долго, единственное, чем отделалась, – содранной кожей на шее. Также несчастный трехлетний маленький «воренок», сын Марины Мнишек и Лжедмитрия II, был повешен по указу Михаила Романова у Серпуховских ворот и умер лишь несколько часов спустя от холода, так как была зима. В общем, к чему мы это все ведем: что не милость была оказана нашим троим монахам, а скорее учинена над ними двойная казнь. Мы еще вернемся к этому моменту.

На картине видно, как осужденных ведут по помосту люди в черных рясах и остроконечных колпаках. Скорее всего, это черные братья, хотя могут быть и подручные палача. «Гуляк», якобы пробравшихся под помост и пытавшихся сквозь щели поранить ноги приговоренных холодным оружием, на картине не видно, однако известно, что «доброжелатели» утыкали помост иглами и гвоздями.

Наконец, осужденные достигли костра, поленья которого мальчишки поливали маслом – те самые, что еще недавно подвизались в «детской полиции» Савонаролы. Поколение постарше подсыпало порох. Хотели, чтобы наставник пуще горел…

Пару слов скажем и о сожжении. Теоретическая подоплека этого вида казни следующая. Во-первых, так исполнялось лицемерное пожелание Церкви казнить «без пролития крови», ибо, согласно ветхозаветному Писанию, кровь – душа человека. Во-вторых, излишнее мучение тела способствовало скорейшему очищению души. В-третьих, в Евангелии от Иоанна сказано: «Кто не пребудет во Мне, извергнется вон, как ветвь, и засохнет; а такие ветви собирают и бросают в огонь, и они сгорают» (Ин. 15:6) – прямое руководство к деятельности по искоренению еретиков. К сожалению, есть и заблуждения по этому поводу, например М. Плетнева в своей работе о средневековой Флоренции утверждает, что, поскольку для прохождения Страшного Суда нужно тело, то участь тех, кого сожгли и чей прах развеяли, незавидна, ибо они даже в чистилище попасть не смогут, чтобы отстрадать за свои грехи. Право, чтобы рассуждать на догматические вопросы, нужна все же хоть элементарная (а лучше все же основательная) богословская подготовка. Мало ли какими иными способами безвозвратно пропадают тела – при простом пожаре, хищники съели и т. п. Потом: какое чистилище после Страшного Суда? Там всё, финал. Чистилище возможно до него, но разве умершие отправляются туда во плоти? Так что теория М. Плетневой дополнительного наказания грешников путем сожжения их трупов противоречит всему богословию, она даже не вошла в суть богословского осмысления трупосожжения, а ведь еще Блаженный Августин не высказывался против кремации, вполне здраво рассудив, что не важно, из каких частей Бог будет восстанавливать наше тело в день воскресения, из костей или пепла («Земле не были преданы многие тела христиан, но из-за этого никто не отлучит их от неба и земли, которые наполняет своим присутствием Тот, Кто знает, откуда воскресить сотворенное Им»)[424].

Все приговоренные держались стойко и мужественно. Из толпы раздавались разные возгласы, как сочувствия, так и хулы, кто-то, словно при распятии Христа, воскликнул: «Пророк, самое время сотворить чудо!»… Хотя на картине повешенные облачены в белые балахоны, их казнили голыми – Савонарола просил оставить хотя бы набедренные повязки, но в этом им было отказано. Первым повесили Сильвестро, за ним – Доменико; Джироламо – последним, причем палач нарочно терзал его, за что потом даже получил выговор от Синьории. Закрепив повешенных на виселице цепями, палач возжег костер. Пламя охватило казнимых не сразу, ветер менял направление, но потом, когда огонь охватил тела, все увидели, как правая рука Савонаролы поднялась в благословляющем жесте. Для современников, а также для некоторых более поздних исследователей или почитателей в этом проявилось чудо Божие. Мы, со своей стороны, полагаем иначе: в это время фра Джироламо был еще жив (что тем более вероятно, коль скоро он был мал ростом и худощав) и благословил людей сознательно. Однако метко брошенный одним из «гуляк» камень заставил руку опуститься. Очевидец писал, что под градом камней от тел отлетали куски мяса, выпадали внутренности, с шипением лилась в огонь кровь. Земное существование фра Джироламо и его сотоварищей завершилось. Была среда, 23 мая 1498 года (час указать точно невозможно: по одним сведениям, 10 часов, по другим – между 13 и 15 часами).

Чтобы останки казненных не стали священными реликвиями, их бросили в реку Арно. Правда, некоторым экзальтированным женщинам удалось кое-чем завладеть (одна даже бахвалилась рукой Савонаролы). Своего рода флорентийским «сувениром» стали круглые коробочки с двойным дном: на верхнем было изображение Савонаролы, а под ним скрывалась частичка праха. Впрочем, зная людскую страсть к наживе и обману, не исключено, что были и поддельные «мощи».

После времени реакции «озлобленных» и «гуляк» наступило прозрение. Попытались вернуться к власти Медичи, но флорентийцам помог герцог Моро. Для укрепления власти гонфалоньера юстиции стали избирать не на два месяца, а пожизненно – мера, которую рекомендовал еще Савонарола. В огне войн и интервенций республика все чаще обращалась к пророчествам Савонаролы, видя их исполнение. Многие с уважением отзывались о замученном пророке[425], и не только флорентийцы, как Франческо Гвиччардини, но и уже упоминавшийся ранее французский политический деятель Филипп де Коммин. Приведем их свидетельства.

Первый так пишет о Савонароле и его характере (материал впервые издан во Флоренции в 1859 году):

«Так фра Джироламо Савонарола был позорно предан смерти; о его редкостных добродетелях нелишне будет рассказать здесь. Ибо ни в наше время, ни во времена наших отцов и дедов ни один церковник не был столь богато одарен добродетелями, на которого можно было бы сильнее положиться или который обладал бы большей степенью власти. Даже его противники считали его человеком обширных познаний в различных отраслях, особенно в философии; в ней он был настолько сведущ, что прилагал ее ко всем явлениям, привлекавшим его внимание, словно бы он сам являлся ее основателем. Особенно это касалось Св. Писания, и общее мнение заключалось в том, что в его (Писании. – Е. С.) познании не существовало никого ни в какие времена, кто был бы равен ему (Савонароле. – Е. С.). Он обладал глубоким суждением не только в литературе, но и в обычных жизненных делах; наиболее это очевидно проявлялось, по моему мнению, в сути его проповедей. В них он далеко превосходил всех своих современников; он произносил их с красноречием не принужденным или искусственным, но они были одновременно и просты и естественны. Доверие, которое он внушал, и авторитет, которым наслаждался, были поистине чудесны. Он проповедовал несколько последовательных лет во время Великого поста и в праздники в городе, изобилующем людьми острого и изощренного ума, и где прочих проповедников – даже и с высокой репутацией – никогда не выслушивали более двух-трех сезонов. Так велика была его известность в этом деле, что даже противники его соглашались с его почитателями и последователями.

Но вопрос в том, что о его частной жизни нет единства во мнениях; однако по этому поводу можно отметить, что если ему и можно предъявить какое обвинение, то это – высокомерие, проистекающее от гордости и амбиций. Ибо, кто бы ни составлял краткий анализ его жизни и поведения, не отметил бы ни малейшего следа алчности, потворства, запретных желаний или какой-либо слабости характера; напротив, [нашел бы] яснейшие доказательства самой высшей религиозной жизни, пребывания в милосердии, искренности в молитве и тщательном соблюдении не только обрядовых церемоний, но и духа божественного поклонения; и при допросах, которым он был подвергнут, его клеветники не смогли добыть ни малейшего повода для обвинения, как ни старались. Те исправления морали в городе, которые он ввел, были наиболее святыми и изумительными; и никогда ранее мораль и религия не пребывали в столь превосходящем [все прочее] положении, как при нем. После же его смерти они настолько были выполоты, что стало ясно: они не только были им установлены, но и держались благодаря его влиянию.

Таково было воздействие его всенародной проповеди, что многие стали членами его ордена; люди всех возрастов и рангов, юноши, принадлежавшие к первым семействам города, и уже преуспевшие в жизни, пользовавшиеся большим уважением, такие как Пандольфо Руччелаи, бывший одним из Десяти и посланником к Карлу VIII; Джорджо Антонио Веспуччи и синьор Малатеста, оба – каноники собора, люди ученые и серьезные; Пьетро Паоло да Урбино, врач большой известности и высокого характера; Дзаноби Аччаюоли, человек больших познаний в греческой и латинской литературе; и еще многие подобные люди, так что не было во всей Италии ни единого монастыря, что мог бы сравниться с его [обителью], в которой он руководил обучением юношества, и не только латыни, но и греческим, и еврейским языкам, так что [эти люди] впоследствии стали украшением религии. Его интересы не ограничивались предметами духовными, но распространялись на все, что могло служить благу государства и города»[426].

Коммин писал в своих мемуарах: «Я уже говорил в другом месте, в связи с событиями в Италии, что во Флоренции на протяжении 15 лет жил брат-проповедник, или якобинец, известный своей святой жизнью (с которым я виделся и беседовал в 1495 году), по имени брат Джироламо; он предсказал многое из того, что случилось в дальнейшем… и всегда заявлял в публичных проповедях, что наш король пересечет горы и что об этом, как и о других вещах, о которых он говорил, ему якобы было откровение от Бога; говорил он и то, что король избран Богом, чтобы реформировать церковь и покарать тиранов. Но из-за того, что брат Джироламо утверждал, будто имел обо всем этом откровение от Бога, многие были им недовольны, а папа и некоторые жители Флоренции его возненавидели. Однако он жил, как видно, прекраснейшей жизнью и произносил замечательные проповеди, обличая пороки и вернув многочисленных жителей города на путь добродетели.

В том же 1498 году, когда почил король Карл, окончил жизнь и брат Джироламо, через четыре или пять дней[427]. Я объясню, зачем я это рассказываю. Он всегда публично проповедовал, что король вновь вернется в Италию, чтобы выполнить возложенную на него господом миссию – мечом реформировать церковь и изгнать тиранов из Италии, и что если он этого не сделает, то Господь жестоко его покарает. Все его первые и последние проповеди были отпечатаны и продаются. Эту угрозу королю, что Господь его жестоко покарает, если он не вернется, он не раз повторял в письмах королю незадолго до смерти того, а мне он говорил об этом лично, когда я беседовал с ним о том, что произойдет на нашем обратном пути из Италии: тогда он и сказал, что над королем свершится суд небесный, если он не исполнит того, что предначертал ему Господь, и не прекратит грабежей.

Незадолго до кончины короля среди флорентийцев вспыхнули раздоры. Одни продолжали с надеждой ждать прибытия нашего короля, уповая на обещания брата Джироламо, и несли большие расходы, впадая в великую нужду, чтобы вернуть Пизу и другие города, переданные в свое время королю, из которых венецианцы удерживали Пизу; другие же горожане хотели встать на сторону лиги, отложившись от короля, говоря, что ждать короля – безумие и глупость и что брат Джироламо всего лишь еретик и обманщик, которого нужно посадить в мешок и бросить в реку; однако он пользовался такой поддержкой в городе, что никто не осмелился бы это сделать.

Папа и герцог Миланский часто писали флорентийцам, настраивая их против упомянутого брата Джироламо, и убеждали их, что вернут им Пизу и другие города, если они откажутся от дружбы с королем, схватят брата Джироламо и покарают его. Однажды во Флоренции собралось заседание Синьории, на котором присутствовали некоторые из его врагов, а состав Синьории менялся каждые два месяца. И там оказался один кордельер, то ли приглашенный, то ли пришедший сам. Он вступил в спор с братом Джироламо, назвал его еретиком и сказал, что тот обманывает народ, говоря, что получает откровения от бога, и предъявил другие обвинения, а затем предложил ему в доказательство правоты испытание огнем; слова эти были сказаны в присутствии членов Синьории. Брат Джироламо не захотел подвергнуться испытанию огнем, но его товарищ предложил сделать это вместо него, и тогда с другой стороны выступил товарищ кордельера. Был назначен день, когда они должны были быть преданы огню, и они в этот день пришли оба в сопровождении своих собратьев-монахов; однако якобинец держал в руке Corpus Domini[428], а кордельеры и Синьория хотели, чтобы он шел без него, но тот отказался, и тогда все они вернулись в свои монастыри. Народ же, подстрекаемый врагами брата Джироламо и Синьорией, отправился к монастырю, схватил там его вместе с двумя другими и сначала подверг невероятно жестоким пыткам. Тогда же народом был убит главный человек в городе и друг брата Джироламо – Франческо Валори. Папа прислал комиссара с полномочиями устроить процесс, и в конце концов все трое были сожжены. Ему предъявили обвинение лишь в том, что он внес раздоры в город и что в пророчествах говорил то, что узнавал от своих друзей из Совета.

Я не хочу ни извинять, ни обвинять его и не знаю, совершили ли они зло или добро, осудив его на смерть, но знаю, что он говорил многие истинные вещи, о которых никто из жителей Флоренции не мог бы его уведомить. И что касается короля и тех бед, что он предсказал ему, то случилось то, что вы знаете: сначала умер единственный сын короля, а затем и он сам; я видел письмо, которое он написал королю»[429] (VIII, 26).

Литературно-богословское наследие Савонаролы в эпоху Реформации оказалось крайне востребованным: протестанты увидели в его сочинениях много того, что соответствовало их позиции (критика Рима и папы, внимание, которое фра Джироламо уделял силе оправдания верой), так что даже Лютер провозгласил его святым (и недаром статуя итальянского монаха украшает помпезный памятник Лютеру в Вормсе)[430]. Католики также нашли столь много ценного и полезного в его трудах для торжества католицизма над Реформацией, что папа Павел IV повелел снять запрет с его работ. Интересно, что и те и другие веками пишут тома, причисляя фра Джироламо именно к своему лагерю и критикуя тезисы противников[431]. Это говорит только об одном: из своего мрачного Средневековья, опаленного кострами инквизиции, Савонарола смотрел все-таки в будущее, иначе пылиться бы ему на складе истории, а не стать властителем дум грядущих поколений. О многовековой полемике, причислять ли фра Джироламо к лику святых, мы достаточно упомянули в предисловии, вряд ли она добавила бы истинности его учению или облегчила загробное существование. Ему-то ведь уже все равно… Пусть на месте его сожжения, к которому уже несколько веков люди несут цветы в день его мученичества, в начале ХХ века установлен памятный знак с надписью: «Здесь, где вместе со своими собратьями Фра Доменико Буонвичини и Фра Сильвестро Маруффи 23 Мая 1498 г. вследствие гнусного приговора был удавлен и сожжен Фра Иероним Савонарола, после четырех столетий поставлено это на память о нем»… Пусть в 1952 году в день казни монахов мэр Флоренции Джузеппе де ла Пира на публичной церемонии просил у Савонаролы прощения за несправедливый приговор… Это никогда не погасит костра на площади Синьории. По этому поводу есть замечательная китайская притча.

«Чжуан-цзы удил рыбу в реке Пушуй, а правитель Чу прислал к нему двух своих сановников с посланием, и в том послании говорилось: “Желаю возложить на вас бремя государственных дел”. Чжуан-цзы даже удочки из рук не выпустил и головы не повернул, а только сказал в ответ: “Я слыхал, что в Чу есть священная черепаха, которая умерла три тысячи лет тому назад. Правитель завернул ее в тонкий шелк, спрятал в ларец, а ларец тот поставил в своем храме предков. Что бы предпочла эта черепаха: быть мертвой, но чтобы поклонялись ее костям, или быть живой, даже если ей пришлось бы волочить свой хвост по грязи?” Оба сановника ответили: “Конечно, она предпочла бы быть живой, даже если ей пришлось бы волочить свой хвост по грязи”. “Уходите прочь! – воскликнул Чжуан-цзы. – Я тоже буду волочить хвост по грязи!”»[432]

Это же касается Максима Грека (1470–1556), наивного ученого, приехавшего в варварскую Московию исправлять богослужебные книги и на 31 год угодившего в монастырские подвалы, зато теперь почитаемого как святой. Читатель в недоумении спросит: зачем же автор после китайцев еще и Максима Грека в книгу о Савонароле включил? Не торопитесь, на все ответит эпилог.

Михаил Триволис, юный и образованный грек, всегда тянулся к знаниям, отчего после обучения на Корфу и попал в Италию, где в те времена подвизались многие из его соотечественников, самое старшее поколение которых перебралось туда еще из гибнущей Византии. Михаил не сидел на месте, собирая, подобно трудолюбивой пчеле, мед знаний в разных городах и у разных преподавателей. Об этом не принято писать, но, похоже, он был униатом, то есть греческого вероисповедания, признававшим примат папы, но сохранявшим православную обрядовость, тем более что начальное образование он получил на острове, управляемом в те времена венецианцами (там доныне православное богослужение проходит под звуки органа, что вообще-то представить сложно). И вот судьба на целых шесть лет привела его во Флоренцию, где он не только посещал знаменитую Платоновскую академию, но и услышал проповеди Савонаролы. Он слушал (его итальянский давно это позволял) фра Джироламо, много читал. Неизвестно, при каких обстоятельствах состоялось и их личное знакомство. Духовный переворот Михаила был настолько сильным, что после казни учителя он решил стать монахом-проповедником и в 1502 году принял постриг в монастыре Сан-Марко (что лишний раз доказывает, что Михаил, сохранивший при постриге свое мирское имя, исповедовал католицизм, пусть даже изначально в форме униатства)[433]. В архиве монастыря сохранилась соответствующая запись: «Брат Михаил, сын Эммануила из города Арта, каковым именем наречен был в миру, принял одеяние от досточтимого брата Маттео Марчи, июня 14 дня в первом часу ночи 1502 года от Рождества Христова». Два года спустя он по неведомым нам причинам (скорее всего, из-за засилия противников Савонаролы, рьяно боровшихся с его делом и памятью) покинул Флоренцию, а в 1505 году – вообще Италию и принял постриг с именем Максима в афонском Ватопедском монастыре (перейдя, таким образом, или же вернувшись в православие). В 1518 году он по просьбе русского великого князя Василия III был отправлен братией для исправления русских богослужебных книг, хотя русского языка еще не знал, переводил сначала с греческого на латинский, а уже с латыни дьяческая канцелярия перетолмачивала на русский. Дальнейшее известно: пылкий грек не удовольствовался правкой книг, но захотел исправить и неприглядные стороны русской церковной и правительственной жизни (показав себя истинным учеником фра Джироламо!), в результате чего ступил на многолетний путь мученичества. «И заключену ему быти в некоей келии молчятельне, и никакоже исходящу бытии весьма… И да не беседует ни с кем, ни с церковными, и простыми, ни монастыря того (Иосифо-Волоцкого. – Е. С.), ниже иного монастыря мнихи, но ниже писанием глаголати или учити кого, или какого мудрование имети, или к неким послати послание, или от неких примати, ниже собою, ниже инеми, ниже сообщатись и дружбу имети с кем, или ходатайство свойствено показати, но точию в молчании сидети и каятися о своем безумии и еретичестве. Юза ему соборная наложена есть, яко во отлучении и необщении быти ему свершене».

Влияние Савонаролы на творчество святого Максима изучается давно, и здесь мы лишь кратко отметим, что, согласно А. И. Иванову, обличительные речи Максима в его публицистических сочинениях, таких как «Слово отвещательное по исправлению книг церковных», «Поучение ко иноком о исправлении иноческого жития и кая есть сила великия схимы», «Слово пространнее излагающе с жалостию нестроения и безчиния царей и властей последняго жития» – весьма похожи на речи Савонаролы. Бичевание пороков духовенства, в том числе хладность к проповеди, Максим Грек передал сначала через перевод двух поучений святого Иоанна Златоуста о нерадивых священниках, а потом и в авторских работах: втором «Слове на Маомефа», слове о пожаре в Твери и других. Мотивы нестяжательста, общие с фра Джироламо, а также опыт Савонаролы по преобразованию монастырей видны у Грека в его «Повести страшной и достопаметной и о совершенном иноческом жительстве», «Послании о католических доминиканском и францисканском монашеских орденах», «Слове душеполезном зело внимающим ему. Беседует ум к души своей, в немже и на лихоимство», «Слове о покаянии, вельми душеполезном верою и любовию нелицемерною внимающим его и с разумом трезвенным прочитающим его», «Стязании о известном иноческом жительстве. Лица же стязующихся: Филоктимон да Актимон, сиречь любостяжательный да нестяжательный», «Послании утешительном к некоей княгине, скорбящей о смерти сына», «Послании неизвестной инокине» и других. Для обличения лихоимства и ростовщичества святой Максим переводит труды Иоанна Златоуста и Василия Великого, сам же создает «Слово о не изглаголаннем Божии промысле, благости же и человеколюбии, в том же и на лихоимствующих», «Слово душеполезно зело внимающим ему. Беседует ум к душе своей, в немже и на лихоимство», «Словеса, аки от лица Пречистыя Богородицы к лихоимцем и скверным, всякий злобы исполненным, а каноны всякими и различными песньми угождати чающим» и других. Внешнюю обрядовость «теплохладных» он обличил в «Сказании живущим во гресех неотступно, а каноны всякими и молитвами преподобных молящимся Богу во вся дни надеющимся спасение получити», «Словесах, аки от лица Пречистыя Богородицы и лихоимном и скверным, всякия злобы исполненным, а каноны всякими и различными песньми угождати чающим», «Поучении ко иноком о исправлении иноческого жития и кая есть сила великие схимы», «Послании к неким инокиням», «Слове о покаянии», «О внутреннем посте, еже не точию от брашен поститися, но и от всяких страстей душетлительных соблюдатися и отбегати» и иных работах. Обличению астрологии (читатель помнит, как ее третировал фра Джироламо) посвящены «Слово против тщащихся звездозрением предрицати о будущих и о самовластии человеком», послание дипломату и публицисту Федору Ивановичу Карпову, «Слово о том, яко Промыслом Божиим, а не звездами и колесом счастия вся человеческая устрояются», «Послание к некоему иноку, бывшему во игуменех, о немецкой прелести, глаголемой фортуне, и о колесе ее», «Послание к некоему князю, слово поучительно о прелести звездочетстей и утешительно живущим в скорбех», «Слово на Николая Немчина, прелестника и звездочета», «Сказания отчасти 3 песни Анны пророчицы» и т. д. При этом, критикуя астрологию, Грек пользуется плодами познаний, приобретенными в Платоновской академии, ссылаясь на Сократа, Платона и Аристотеля. В. Гайдук видит параллели предсмертных толкований Савонаролы на псалмы со «Сказанием, какая словеса рекл бы Петр, [егда] отвергся Христа и плакася горько», а также каноном Божественному и Поклоняемому Параклиту (Утешителю. Святому Духу), который святой Максим начертал углем в подвале Германовой башни Волоцкого монастыря.

Но самое сильное впечатление производит «Повесть страшна и достопаметна и о совершенном иноческом жительстве», в которой святой Максим оставил свое свидетельство о Савонароле, которым мы и завершаем нашу книгу:

«Теперь же услышьте другую подобную душеполезную повесть, достойную памяти и подражания, если действительно желаем благоугодить Господу своему.

В Италии есть город Флоренция, прекраснейший и лучший всех других находящихся там городов, которые я сам видел. В этом городе есть монастырь, который составляет родину так называемых по-латыни предикаторов, то есть проповедников слова Божия. Храм этой священной обители освящен в честь святого апостола и евангелиста Марка, которого живущие здесь монахи имеют своим попечителем и предстателем. В этом монастыре игуменом был некоторый священноинок, по имени Иероним, родом и учением латинянин, исполненный всякой премудрости и разума боговдохновенных писаний и внешнего образования, то есть философии, великий подвижник и обильно украшенный божественною ревностью. Этот обилующий разумом боговдохновенных писаний и еще более – божественною ревностью муж, узнав, что город Флоренция сильно подвержен двум богомерзким грехам, именно: мерзостному содомскому беззаконию и безбожному лихоимству с бесчеловечным взиманием непомерных процентов, разжегся божественною ревностью и предпринял добрый и богоугодный совет – посредством учительного слова из божественных писаний оказать городу помощь и окончательно истребить в нем эти нечестия. Приняв такое решение, он начал в церкви учить людей Божиих всякими премудрыми поучениями и разъяснением книг. В храме святого евангелиста Марка собиралось к нему часто множество слушателей из числа благородных и правдивых жителей этого города. Наконец весь город привязался к нему любовью и упрашивали его, чтобы он пришел и стал учить их слову Божию в самой соборной церкви. Ему понравилось их согласное приглашение и изволение и он с усердием предпринял этот подвиг по Богу, и каждое воскресение и в особенные праздники, а также каждый день Святой Четыредесятницы, приходя в соборный храм, куда собирался народ, предлагал им поучения, стоя на высоком приготовленном для сего месте два часа, а случалось, что и более двух часов продолжалось его поучение. И такое действие произвела его проповедь, что бόльшая часть города полюбила его твердое и спасительное учение, и каждый из них отставал от долговременного своего злого обычая и лукавства, и вместо всякого блуда, разврата и плотской нечистоты, делался последователем всякого целомудрия и чистоты, а вместо неправедного лихоимания и немилосердного требования непомерных процентов, люди вскоре сделались праведнейшими, милостивыми и человеколюбивыми, а некоторые из таковых соделались подражателями Закхея, старейшины мытарей, упоминаемого в Евангелии, и зло и неправедно собранные ими имения расточили добре, раздав оные руками учителя находящимся в нуждах. Но, дабы, говоря о всех вообще его исправлениях, не наскучить читателям этого описания, скажу кратко, что большая часть жителей того города переменилась и из последователей великой злобы соделались последователями всякой достохвальной добродетели.

Расскажу же любителям добродетели один похвальный поступок одной убогой женщины, из которого можно будет понять силу боговдохновенного учения мужа того. Сын одной убогой вдовицы нашел на улице валяющийся кошелек из камки, в котором оказалось 500 златниц. Он принес это своей матери; но она, увидев сие, не обрадовалась тому, что этою находкою она может избавиться от крайней своей нищеты, и не скрыла находки у себя, но тотчас отнесла ее к священному учителю города и сказала: “Вот, преподобный отец и учитель, этот кошелек нашел сын мой брошенным на улице, возьми его и, как знает твое преподобие, отыщи потерявшего и отдай ему его, чтобы человек тот не скорбел неутешно об этом”. Учитель, подивившись правдолюбивому нраву вдовицы и благословив ее, отпустил. И когда он после того говорил поучение в церкви, то, окончив поучение, возгласил: “Если кто потерял деньги, пусть станет посредине и скажет о количестве потерянного имущества и приметы кошелька и день, когда потерял оный, и возьмет свое”. Тогда предстал потерявший деньги и сказал учителю и день, и количество потерянного и приметы кошелька. “Вот тебе твое имение, о юноша, – сказал учитель, – а убогую эту вдову, как хочешь, утешь, ибо она избавила тебя от большой скорби, какую ты имел”. Тот, вынув с радостью сто златниц, дал ей. Насколько более заслуживает похвалы эта вдова против той, которая похваляется в Евангелии за две лепты, вверженные ею в дар Богу? Та явила свое боголюбивое настроение в принадлежавшем ей и в малом, а эта в чужом и значительном имуществе проявила свою правдивость и человеколюбие.

Мог бы я поведать вам и другие некоторые подобные достопамятные исправления богоугодного учения того мужа; но чтобы не наскучить вам продолжительностью этого писания, добровольно оставляю их и обращаюсь к концу пятилетнего учения его. Итак, половина жителей города получила чрез него превосходное и богоугодное исправление; другая же половина продолжала не только не слушаться его и сопротивляться его божественному учению, но и враждовали против него, досаждали ему, бесчестили и наветовали так, что намазывали человеческим калом перила, на которые он, обыкновенно, опирался руками, когда стоял и изливал народу струи учения. Он же, подражая кротости и долготерпению Спасителя ко всем, терпел все мужественно, сильно желая исправления многих. Почему он и самых находящихся на церковных властях, но живущих не по-апостольски и о пастве Спасителя Христа не пекущихся, как бы следовало, – и их он не похвалял, а небоязненно обличал их согрешения и часто говорил: “Если бы мы жили согласно с Евангелием Христа Спасителя, то всячески все неверующие народы обратились бы ко Господу, видя нашу равноангельную жизнь, и это много послужило бы нам во спасение и к наслаждению вечных благ. Теперь же, живя вопреки евангельским заповедям и ни себя не исправляя, ни других не заботясь руководить ко благочестию, – что другое услышим от праведного Судии, как только не это: Горе вам, книжницы и фарисее, лицемери, яко затворяете Царствие Небесное пред человеки: вы бо не входите, ни входящих оставляете внити” (Мф. 23:14. – Здесь и далее примечание переводчика. – Е. С.). Говоря это без стеснения и еще более жестокими словами осуждая самого пользующегося у них особым почитанием папу и находящихся при нем кардиналов и прочий их причт, он подал этим повод к большей к нему ненависти и вражде со стороны тех, которые с самого начала возненавидели его святое учение; они называли его еретиком и хульником и льстецом, как отверзшего уста свои против святейшего их папы и всей римской Церкви. Слух об этом достиг до Рима и сильно смутил папу и состоящий при нем клир, так что они послали ему соборное запрещение учить людей Божиих, поступив в данном случае подобно тем, которые в «Деяниях Святых Апостолов» говорят: но да не более прострется в людех, прещением да запретим има, ктому не глаголати о имени сем ни единому от человек (Деян. 4:17). Согласившись таким образом и сделав ему такое запрещение, они в соборном своем писании прибавили, что если он не перестанет, то будет ими проклят, как еретик. Он же не только не послушался такого беззаконного совета, но еще боле разжегся божественною ревностью и соборное их послание назвал неправедным и небогоугодным, как запрещающее ему учить в церкви верующих. Поэтому он еще более стал обличать их беззакония, ибо, как я не без основания догадываюсь, он решил про себя и умереть за благочестие и за славу Божию, если бы это потребовалось. Ибо в ком возгорится огонь ревности по Боге, того он заставляет презирать не только имения и приобретения, но и самую жизнь. Свидетельствует о сем Сам Господь, говоря: желанием возжелех cию пасху ясти с вами (Лк. 22:15), и это Он сказал потому, что желал, как человек, принять смерть во славу Бога Отца Своего, ради спасений людей. И сам теплейший рачитель и ревнитель Xристов, Павел, говорит: Желание имый разрешитися и со Христом быти; и опять: Мне бо еже жити Христос, и еже умрети, приобретение есть (Флп. 1:23–21). Когда же приверженцы папы не переставали грозить ему и всяким способом отвлекать его от проповеднической кафедры, а он с своей стороны продолжал не подчиняться им, не переставая обличать их неправды, то они решили умертвить его, что и исполнили следующим образом: избрав некоего генерала монашеского ордена, именем Иоакима, весьма преданного им, послали его, уполномочив властью папы, лишить его игуменства и, исследовав о нем, предать его смерти чрез сожжение, как непокорного и досадителя и клевещущего на апостольскую римскую Церковь. Этот Иоаким, прибыв во Флоренцию и показав высшему начальству города грамоты папы, представил Иеронима суду и подверг его мучительным пыткам. Когда тот дерзновенно отвечал на все лукавства неправедного того следователя, так что судия не мог признать его виновным, то предстали против преподобного того и неповинного учителя города их, ложные свидетели из числа беззаконников, не покорившихся его учению, высказывая против него тяжкие несправедливые обвинения. На основании этих обвинений неправедные те судьи осудили его и еще двух священных мужей, его соучастников, двоякою казнью: повесить на древе, а потом разжечь под ними огонь и сжечь их.

Таков был конец жития преподобных тех трех иноков и такое получили они воздаяние за подвиг о благочестии от недостойнейшего их папы Александра; ибо тогда был папою Александр, родом из Испании, который всякими неправдами и злобою превзошел всех законопреступников. Я же настолько отстою далеко от согласия с неправедными теми судьями, что с радостью причислил бы замученных ими страдальцев к древним защитникам благочестия, если бы они не были верою латиняне; ибо ту же горячую ревность, какую имели древние к славе Спасителя Христа и к спасению и исправлению верных, видел я и в тех преподобных иноках, – не от другого слышал, но сам видел их и часто бывал на их поучениях, причем я видел в них не только подобную древним ревность за благочестие, но и ту же премудрость, тот же разум и то же искусство в боговдохновенных и внешних писаниях, в особенности же отличался этим Иероним, который по два часа, а иногда и более, стоя на учительской кафедре, обильно изливал струи учения, – не из книги почерпая доказательства этих слов, но из сокровищницы своей великой памяти, в которой хранился всякий богомудрый разум святых писаний.

Пишу это не для того, чтобы показать, что латинская вера чиста, совершенна и во всем правильна, – да не будет во мне такого безумия! – но чтобы показать православным, что и неправильно мудрствующие латиняне имеют попечение и тщание о спасительных евангельских заповедях и ревность по вере во Христа Бога, хотя и не в совершенном разуме, как говорит божественный апостол Павел о непокорных иудеях: свидетельствую бо им, яко ревность Божию имут, но не по совершенному разуму (Рим. 10:2). Так и латиняне, хотя и во многом соблазнились и изобрели чуждые некоторые и странные учения, прельстившись присущею им большою ученостью в эллинских науках, но не окончательно отпали от веры, надежды и любви ко Христу Богу, и потому посвятившие себя из них монашеской жизни, прилежно устраивают свое пребывание по святым Его заповедям, так что их единомыслию, братолюбию, нестяжательности, безмолвию, беспопечительности (о житейском) и заботливости о спасении многих следует и нам подражать, чтобы не оказаться нам хуже их»[434].

1452, 21 сентября – в Ферраре, в семье Никколо и Лены Савонарола родился сын Джироламо.

1472 – неудачное сватовство к Лаодомии Строцци; пишет стихотворение-обличение «На погибель мира».

1475 – пишет стихотворение-обличение «На погибель Церкви».

1475, конец апреля – покидает родной дом и вступает в доминиканский монастырь в Болонье.

1476 – принял монашеский постриг.

1479 – возвращение в Феррару.

1482 – первое прибытие во Флоренцию, неудачный опыт проповеди флорентийцам.

1485–1486 – проповедует в Сан-Джиминьяно и вырабатывает свои знаменитые тезисы о скорой и неизбежной каре Церкви, ведущей к ее очищению.

1487–1489 – странствует с проповедями по городам севера Италии.

1490 – возвращение во Флоренцию;

1 августа – начало проповедей.

1491, июль – становится настоятелем монастыря Сан-Марко; начало монастырской реформы.

1492, 8 апреля – посещает умирающего Лоренцо Медичи Великолепного.

1493 – выделение Сан-Марко из Ломбардской конгрегации; предполагаемый конфликт с мадонной Бентивольо в Болонье в Великий пост.

1494, осень – французские войска входят во Флоренцию, которую Савонарола спасает от разграбления; свержение правления Медичи.

1494, ноябрь – декабрь – знаменитый цикл рождественских проповедей на Книгу пророка Аггея. Разработка и начало воплощения теократии во Флоренции.

1495, первая половина года – активно участвует в обустройстве институтов Флорентийской республики.

Июнь – новые встречи с французским королем, которого Савонарола отговаривает возвращаться через Флоренцию.

Июль – папа Александр VI Борджиа вызывает Савонаролу в Рим для объяснений, тот отвечает отказом.

15 августа – публикация «Краткого свода откровений».

Осень – обвинен папой в ереси и лжепророчестве; полемика с Римом.

1496, август – отказывается принять от папы кардинальский сан в обмен на молчание о пороках Церкви и папства.

Ноябрь – начинает новый, особенно острый цикл проповедей на Книгу пророка Иезекииля, провозглашая Римскую Церковь блудницей.

1497, февраль – первое «сожжение суеты» во Флоренции.

Май – июнь – отлучение Савонаролы, объявленное им недействительным.

Лето – осень – лишенный возможности проповедовать, пишет большое количество духовных посланий и малых трактатов, а также издает свое главное богословское сочинение – трактат «Триумф Креста».

1498, февраль – март – второе «сожжение суеты»; возобновляет проповеди, пишет трактаты «Об управлении Флоренцией».

19 марта – последняя проповедь.

Весна – последняя схватка с папой; Савонарола намерен созвать церковный Собор, целью которого станет низложение Александра VI и иных «недостойных прелатов». Его попытка связаться по этому поводу с императором Священной Римской империи и королями Англии, Франции, Испании и Венгрии терпит неудачу.

7 апреля – несостоявшееся «огненное испытание», приведшее 8–9 апреля к штурму монастыря Сан-Марко и аресту Савонаролы и его сподвижников.

9–25 апреля – первый и второй процессы, сопровождаемые пытками.

25 апреля – 19 мая – в заключении пишет толкования на 50-й (51-й) и 30-й (31-й) псалмы.

19–22 мая – третий процесс, который папские эмиссары епископ Ромолино и генерал ордена доминиканцев Торриано проводят с применением «жесточайших пыток».

23 мая – казнь Джироламо Савонаролы, Доменико да Пешиа и Сильвестро Маруффо через повешение и сожжение; прах мучеников брошен в реку Арно.

1558 – папа Павел IV в целях контрреформации реабилитирует учение Савонаролы и официально дозволяет публикацию его сочинений.

На русском языке

Августин Аврелий, Блаженный. Исповедь. М., 2056.

Агравал Б. Итали Ка Шахид (Махатма Савонарола) (на хинди). Дели, 1933.

Алигьери Д. Божественная комедия. М., 1992.

Антология средневековой мысли. Теология и философия европейского Средневековья: В 2 т. / Под ред. С. С. Неретиной). СПб., 2002.

Аристотель. Метафизика. М.; Л., 1934.

Арсеньев К. Памятник реформации в Вормсе // Лихачева Е. Европейские реформаторы Гус, Лютер, Цвингли, Кальвин. СПб., 1872.

Баткин Л. М. Итальянские гуманисты: Стиль жизни, стиль мышления. М., 1978.

Бейджент М., Ли Р. Цепные псы церкви. Инквизиция на службе Ватикана. М., 2006.

Беллончи М. Лукреция Борджиа. Эпоха и жизнь прекрасной обольстительницы. М., 2022.

Библия. М., 1992.

Богомолов А. С. Античная философия. М., 1985.

Боэций. «Утешение философией» и другие трактаты. М., 1990.

Брагина Л. М. Социально-этические взгляды итальянских гуманистов (вторая половина XV в.). М., 1983.

Бэкон Ф. Новый Органон. Опыты. СПб., 2021.

Вазари Д. Жизнеописания наиболее знаменитых живописцев, ваятелей и зодчих. Полное издание в одном томе. М., 2019.

Великие мысли, кратко реченные: Более 4000 изречений святых отцов и учителей Церкви. СПб., 2001.

Венедиктов А. И. Ренессанс в Римини. М., 1970.

Виллари П. Джироламо Савонарола и его время. М., 2002.

Ворожцов В. Неистовый флорентийский реформатор // Богомыслие. Одесса, 2017. № 20.

Ворожцов В. Memento mori. Мученическая кончина Савонаролы // Богомыслие. Одесса, 2017. № 20.

Гиббон Э. Закат и падение Римской империи: В 2 кн. СПб., 2020. Кн. 1.

Гоббс Т. Сочинения: В 2 т. М., 1991. Т. 2.

Гольбах П. Карманное богословие. М., 1961.

Григорий Богослов, святитель. Пять слов о Богословии. М., 2000.

Григулевич И. Р. Инквизиция. М., 1985.

Давыденков О., иерей. Догматическое богословие: Курс лекций: В 3 ч. М., 1997.

Егоров Г., иерей. Священное Писание Ветхого Завета. М., 2005. Ч. 1. Законоположительные и исторические книги.

Егоров Г., иерей. Священное Писание Ветхого Завета. М., 2005. Ч. 2. Учительные и пророческие книги.

Иванов А. И. Максим Грек и Савонарола // Богословские труды. 1974. Вып. 12.

Иоанн Дамаскин, св., преподобный. Точное изложение Православной веры. М., 2002.

Иоанн Дамаскин, св., преподобный. Три защитительных слова против отвергающих святые иконы // Полное собрание творений св. Иоанна Дамаскина. Т. 1; приложение к журналам «Церковный Вестник» и «Христианское Чтение». СПб., 1913.

Иоанн Дамаскин, св., преподобный. Три слова в защиту иконопочитания. СПб., 2008.

Иосиф Флавий. Иудейские древности. Иудейская война. Против Апиона. М., 2017.

История философии: В 3 т. / Под ред. Г. Ф. Александрова и др.). М., 1941. Т. 1. Философия античного и феодального общества.

История философии: В 3 т. / Под ред. Г. Ф. Александрова и др.). М., 1941. Т. 2. Философия XV–XVIII вв.

Итальянские гуманисты XV века о Церкви и религии. М., 1963.

Карпов С. П. История Трапезундской империи. СПб., 2017.

Карсавин Л. П. Очерки религиозной жизни в Италии XII–XIII веков. СПб., 1912.

Книга Правил святых апостол, святых Соборов Вселенских и поместных и святых отец. М., 2004.

Коммин Ф. де. Мемуары. М., 1986.

Крывелев И. А. Книга о Библии. М., 1959.

Кураев А., протодиакон. Византия против СССР. Война фантомных империй за церковь Украины. М., 2020.

Леонардо да Винчи. Сказки, легенды, притчи. Л., 1983.

Листри П. Ф. Рим и Ватикан, Венеция, Флоренция и Неаполь: Культура, искусство, история и кухня. Рим, 2006. (На русском языке.)

Лозинский С. Г. История папства. М., 1986.

Лосев А. Ф. Эстетика Возрождения. Исторический смысл эстетики Возрождения. М., 1998.

Лоцци Бонавентура М. А. Флоренция восстановленная. Рим. (Год не указан; на русском языке.)

Майорова Е. И. Вокруг трона Медичи. М., 2019.

Марк, игумен. Злые духи и их влияние на людей. М., 2000.

Мень А., протоиерей. Ветхозаветные пророки. Л., 1991.

Никифор (Бажанов), архимандрит. Библейская энциклопедия. Загорск, 1990.

Остроумов Г. Догматическое значение VII Вселенского Собора. Карлсруэ, 1884. (На русском языке.)

Парадисис А. Жизнь и деятельность Балтазара Коссы. Папа Иоанн XXIII. М., 1990.

Платон. Полное собрание сочинений. М., 2017.

Плетнева М. Обратная сторона средневековой Флоренции. М., 2021.

Плутарх. Избранные жизнеописания: В 2 т. М., 1987. Т. 1.

Полибий. Всеобщая история: В 2 т. М., 2020. Т. 1.

Родион, священник. Люди и демоны. Образы искушения современного человека падшими духами. СПб., 1993.

Савонарола Д. Об искусстве хорошо умирать // Богомыслие. Одесса, 2017. № 20.

Савонарола Д. Трактат об управлении Флоренцией // Средние века. 2002. Вып. 63.

Савонарола Д. Цикл проповедей на Книгу пророка Аггея. М., 2014.

Сорокин А., протоиерей. Ведение в Священное Писание Ветхого Завета. Киев, 2003.

Сочинения итальянских гуманистов эпохи Возрождения (XV век). М., 1985.

Сочинения преподобного Максима Грека в русском переводе: В 3 ч. Сергиев Посад, 1911. Ч. 3.

Старшов Е. В. Кампанелла. М., 2025.

Страбон. География. СПб.; М., 2022.

Творения иже во святых отца нашего Василия Великого, архиепископа Кесарии Каппадокийской. Ч. 1. М., 1891.

Творения святого отца нашего Иоанна Златоуста, архиепископа Константинопольского, в русском переводе. СПб.: Духовная академия, 1903. Т. 9. Кн. 2. Беседы на послание к Римлянам.

Успенский Л. А. Богословие иконы Православной Церкви. М.: Даръ, 2008.

Фома Аквинский, св. Учение о душе. СПб., 2018.

Филарет (Дроздов), митрополит. Записки, руководящие к основательному разумению Книги Бытия: В 3 ч. Репринт издания 1867 г.

Философский словарь / Под ред. И. Т. Фролова. М., 1981.

Фукс Э. История нравов. Смоленск, 2010.

Хартнелл Д. Голое Средневековье: Жизнь, смерть и искусство в Средние века. М., 2022.

Хергозерский А. Обозрение пророческих книг Ветхого Завета. М., 1998.

Херманн Х. Савонарола: Еретик из Сан-Марко. М., 1982.

Цветочки Франциска Ассизского. СПб., 2017.

Цицерон Марк Туллий. О природе богов. СПб., 2018.

Чанышев А. Н. Курс лекций по древней философии. М., 1981.

Ченти Т. С. Джироламо Савонарола, монах, который потряс Флоренцию. М., 1998.

Шеллер (Шеллер-Михайлов) А. К. Савонарола. Его жизнь и общественная деятельность. СПб., 1893.

Шеллер-Михайлов А. К. Царства двух монахов. СПб., 1905.

Шпренгер Я., Крамер Г. Молот ведьм. М., 2019.

Элиан Клавдий. Пестрые рассказы. М.; Л., 1963.

Кампанелле «посчастливилось» уцелеть, пройдя через нечеловеческие пытки и проведя примерно 35 лет в застенках. Вообще, в данной работе отсылки к творчеству Кампанеллы будут нередки, его весьма интересно сравнивать с Савонаролой, особенно в тех случаях, когда феррарский монах, живший веком с лишним ранее, в каких-то вопросах, например касательно астрологии, гилозоизма и т. п., оказывается прогрессивнее калабрийского мыслителя. (Здесь и далее примеч. автора.)

Или предреформатором, наряду с Уиклифом и Гусом. Послания казненного чеха Лютер сам переводил и издавал.

Это определение годится, например, фараону Эхнатону, Деметрию Элевсинскому, Моисею, Будде, Христу (который, однако, при всем том подчеркивал, что пришел не отменить Закон, но исполнить его…), Мухаммеду, Лютеру…

Плутарх, в частности, передает такой случай из древней истории про царя Антигона Одноглазого: «Гермодот в своих стихах назвал его сыном Солнца. Антигон сказал: “Неправда, и это отлично знаем я да тот раб, что выносит мой ночной горшок”» («Изречения царей и полководцев». 28.7 («Антигон»). – Перевод М. Ботвинника.

Русский перевод двух из них, ранних, – к отцу и к обоим родителям, существует (XIX век), однако мы решили перевести их заново, чтобы они не особенно выделялись своей архаичностью, поскольку слова и фразы вроде «любезный батюшка», «окошко» и т. п. могут умилить, но они совсем не в стиле самого Савонаролы. Есть перевод А. Шеллера-Михайлова – почти полный. Современный перевод некоторых писем Джироламо есть в работе Ченти, но они цитируются фрагментарно.

Противостояние гвельфов (сторонников римских пап) и гибеллинов (сторонников германских императоров) – многовековая и трагическая страница в истории Италии, одной из ее жертв стал Данте, сосланный в Равенну из Флоренции.

Ярость Никколо была столь велика, что он тут же издал закон, повелевавший предавать казни изменниц своим мужьям, причем без обжалования приговора.

Так в тексте – Lena. Э. Уоррен сообщает о двойном имени матери Савонаролы: Елена Анна.

То есть Матфея – в честь святого, в день памяти которого он родился. Тито Ченти указывает, что крещение было совершено 4 октября – в день памяти святого Франциска. Между датами рождения и крещения, 30 сентября, отмечается память святого Иеронима (по итальянски – Джеронимо, Джироламо). Так объясняется почти весь набор имен, которыми назвали нашего героя.

Перевод с английского наш.

Перевод с английского наш.

Здесь и далее: римская цифра обозначает книгу, арабские цифры соответственно – главу и параграф.

Подобная точка зрения является практически общепризнанной и непререкаемой, но «выслушаем и другую сторону», как говорили древние римляне; весьма интересно написала С. С. Неретина: «Если нечто подвергается кропотливому и тончайшему анализу в течение тысячелетий, как то было с мыслью Аристотеля, это означает, что задет какой-то весьма важный интеллектуальный нерв и возникает настоятельная необходимость разобраться в сути, чтобы или оспорить эту мысль, или в ней самой найти возможности для ее преображения».

Перевод С. Красильщикова.

Перевод А. Столярова.

Впрочем, это не мешало ему дружить с Пико делла Мирандола, учеником падуанских аверроистов Николетто Верниа и Элии дель Медиго.

Все это можно найти в трактате их теоретика Сигера Брабантского «О разумной душе».

Как он возмущался в своем сочинении «О единстве интеллекта, против аверроистов»: «И ясно, что Аверроэс искаженно передает положение Фемистия и Теофраста о действующем и возможностном интеллекте, поэтому мы заслуженно выше назвали его исказителем философии перипатетиков. Поэтому удивительно, каким образом некоторые видевшие только комментарий Аверроэса самонадеянно провозглашают: то, что говорит он сам, полагали все философы, греческие и арабские, кроме латинских. Достойно удивления и даже возмущения и то, что некто, объявляющий себя христианином, позволяет себе столь непочтительно говорить о христианской вере» (5, 117–118) – перевод К. Бандуровского и М. Гейде. Аргументацию Аквината в пользу бессмертия души мы приведем позже, при разборе трактата Савонаролы «Триумф Креста».

Перевод М. Якушиной.

Перевод В. Гайдука.

Перевод Д. Бережкова.

Перевод В. Гайдука.

Перевод Д. Бережкова.

Перевод Д. Бережкова.

Лаодамия не смогла перенести гибели своего мужа Протесилая под Троей и покончила с собой.

Перевод с английского наш.

Перевод с английского наш. Цитата приведена в работах У. Кларка, Э. Уоррен и Э. Адамс (у двоих последних более полно). Видимо, на ее основании любят утверждать, что Савонарола порвал с Платоном и чуть ли не отрекся от него. Однако все его писания свидетельствуют об обратном, влияние Велемудрого просматривается весьма явно, да и фра Джироламо порой на него ссылается.

Перевод Д. Бережкова.

Анонимный перевод А. К. с сайта доминиканцев https://dominicanes-ua.blogspot.com/2020/08/blog-post_21.html.

Однако следует указать, что это может быть фантазией Т. Ченти и У. Кларка. П. Виллари, в частности, указывает, что это самое слово «он не открыл даже наиболее близким своим друзьям», и ссылается на авторитетнейшие биографии пера фра Бенедетто, Пико и Бурламакки. С другой стороны, в 19-й проповеди на книгу пророка Аггея (конец 1494 года) Савонарола упоминает: «Мне было сказано: “Пойди из земли твоей, от родства твоего и из дома отца твоего” и оставь все. Так я пришел в морскую гавань, то есть в религию, когда мне было 23 года» (перевод В. Гайдука).

Перевод В. Гайдука.

Однако же сложно сказать, написано ли это произведение до или после монашеского пострига Савонаролы.

Пересказ этого же стихотворения от Ченти: «Он представил Церковь в виде вдовы в траурном одеянии и лишенной украшений. Юный поэт задает ей дерзкий вопрос: “Кто причинил ей горе?” Со вздохом она отвечает, что “в ее горе повинна Вавилония, надменная блудница”. Поэт уверен, что “обидчицу изгонят из храма”. Однако оскорбленная вдова советует ему воздержаться от слов по причине опасных обстоятельств: “Иди, путник, своей дорогой и не допытывайся напрасно о том, что касается меня, ибо не можешь дать мне никакого исцеления или доставить какую-нибудь пользу… Не хотела я, о странник, поведать тебе то, что касается меня, опасаясь, чтобы ты, предав это писанию, не навлек на себя ненависти”…» (перевод В. Гайдука с пометой: «Это стихотворение Савонаролы мы даем в переводе Максима Грека». Однако оригинальная канцона примерно в семь раз больше, так что о каком «переводе» можно говорить? Разве что закавыченных слов…

Перевод Д. Бережкова.

Но бывало всякое. Вот подлинные слова Савонаролы: «Мать плакала в течение нескольких лет. Я ее не утешал. Достаточно и того, что она поняла, как она была не права» (перевод Н. Савинкова и В. Чернышева). Но, наверное, истинный Савонарола все же не в этой, а в следующей цитате: «Если бы я тогда открыл все свои намерения матери, думаю, мое сердце разорвалось бы. Я отказался бы от своего намерения стать монахом» (перевод с английского наш, цитата приведена в работе Э. Адамс).

Пс. 142:8, синодальный перевод. В западной традиции номер этого псалма 143.

Мф. 11:28–29, синодальный перевод.

Перевод с английского наш.

Пс. 6:9–11, синодальный перевод.

Перевод с английского наш.

Анонимный перевод А. К. с сайта доминиканцев http://dominicanes-ua.blogspot.com/2020/08/blog-post_28.html. Впрочем, Виллари считает, что автор этого стихотворения Джироламо Бенивиени. Однако вот что Савонарола пишет незадолго до казни в толковании на 50-й псалом (практически тот же рецепт): «Ибо, собрав грехи в ступку сердца, разбив их пестом сокрушения, превратив в прах и омыв слезами, мы получим миро и жертвоприношение, к которому Ты более всего благоволишь и которого Ты никогда не презришь» (перевод В. Гайдука).

Вот пример от самого работника папской курии: «Что же можно сказать об отшельнике, который не так давно обитал неподалеку от нашего города. Немало постаравшись и снискав себе имя человека достойного, он построил в роще келью и украсил ее изображениями святых. Из этой кельи он выслушивал исповеди женщин через маленькое окошечко, над которым находилась хорошо скрытая опускная решетка. Если женщина казалась ему привлекательной и была одна (а это бывало очень часто, так как люди относились с полным доверием к его благочестию), он предлагал женщине просунуть через окошко голову и посмотреть на изображения святых. Как только женщина это делала, он опускал решетку и, поймав шею женщины как бы в петлю, выходил наружу и познавал свою пленницу. Однажды случилось, что в то время, когда какая-то женщина оказывала ему сопротивление, неожиданно пришла другая женщина и застала его врасплох. Перепуганный отшельник сразу же убежал» (Поджо Браччолини. «Против лицемеров», параграф 20) – перевод И. Перельмутера.

Перевод с английского наш. В своих духовных письмах Савонарола не раз, и притом весьма подробно, рассуждает об этих трех обетах. Читатель ознакомится с ними далее.

Намек на подобные действия есть в произведении итальянского гуманиста XV века Джан Джовиано Понтано «Харон»: «Они даже в святую кровь подмешивают яд» (перевод Ю. Копелевич).

Перевод К. Бандуровского и М. Гейде.

Перевод с английского наш.

Перевод А. Мурашова.

Перевод А. Сенкевича.

Анонимный перевод А. К. с сайта доминиканцев https://dominicanes-ua.blogspot.com/2020/09/blog-post_9.html. Перевод, впрочем, довольно вольный и сокращенный, вот буквальный: «I. Чистая душа, которая, уходя на небо, оставила святое тело свое на земле, чтобы заставить нас верить в загробную жизнь; теперь, завершив долгую борьбу, в которой ты никогда не теряла бодрости и ни на что не жаловалась, ты предстала пред небесным женихом, целомудренная сердцем и чистая умом, чтобы радоваться своей великой победе за пределами этой суровой, тяжелой и слепотствующей жизни, в вечной славе, там, где со Христом ты теперь безопасна. II. Святое тело твое показывает нам, как Господь прославил тебя там на небе, а твоя добродетель, которую мы видим между нами, о блаженная, является примером для этого миpa, исполненного зла, – небесным огнем для охладевшей к добру совести человека и утешением для униженных, о святое прибежище! Кто с молитвою святой склоняется пред тобою, Блаженная Дева, того оставляют тысячи тленных сует, ибо небо и мир, где ты рождена, видят, какое дерзновение имеешь ты у Христа. III. Со всех сторон, влекомые лишь славой имени твоего, стекаются разные народы, чтобы поклониться телу твоему: хотя оно и мертво, но кажется, будто оно живет, и дух твой как бы еще одушевляет его. Все это видят и потому все поклоняются ему и в удивлении чтут его. Какое грубое сердце не прольет слез умиления при виде святых дел твоих и смиренного лица твоего? И если для миpa тело твое является столь драгоценным сокровищем, которое можно сравнить с раем, то что было бы, если бы он видел красоту духа твоего, блаженная душа, никогда не сходившая с пути правды и всегда презиравшая все, к чему мир так сильно стремится» (перевод Д. Бережкова).

Иногда пишут, что 1490-го, не учитывая, что в Павии был другой календарь.

Савонарола цитирует и ссылается на известный новозаветный эпизод (см.: Мф. 13:54–58; Мк. 6:1–6; Лк. 4:16–30).

Перевод с английского наш.

Перевод В. Гайдука.

Явная отсылка к Блаженному Августину, написавшему в своей знаменитой исповеди: «Ты пронзил мое сердце стрелою любви Твоей». Так что именно таков истинный смысл опошленного символа – сердца, пронзенного стрелой.

Перевод В. Гайдука.

Анонимный перевод KIIIN.

Перевод М. Плетневой.

Трактат был написан по-гречески и адресован знаменитому византийскому философу и политику Георгию Трапезундскому.

Маттео Пальмиери в своей речи, обращенной к Синьории, так излагает генезис флорентийского гонфалоньерства: «Ваш древний народ, мирный и гражданственный (civile), всегда жаждавший жить хорошо и справедливо, стремясь к защите от таких несчастий, к своей выгоде постановил для поддержания справедливости, которая, можно сказать, во Флоренции была уже утеряна, назначить могущественного ее защитника, дать ему знамя с гербом народа, командование над тысячей вооруженных людей и назвать его славным именем гонфалоньера и защитника святой справедливости. Первое назначение этого магистрата я нахожу в 1289 г. после рождества Христова. Вначале он не заседал в Палаццо Публико вместе с членами Синьории, хотя по их требованию приводил в повиновение тех, кто попирал справедливость или препятствовал выполнению обязанностей и отправлению правосудия. Прошло лишь четыре года, и опыт показал, что власть и сила того, кому вручено это знамя, недостаточны против могущества многих, которые пытались на место права поставить собственную волю. Поэтому, чтобы увеличить могущество и наделить высшей властью того, кто должен защищать справедливость, постановили гонфалоньеру справедливости вместе с нашими членами Синьории в числе первых воздавать почести во дворце. И подобно тому, как этот народ предпочитал справедливость всему другому, так же гонфалоньер справедливости занимал место прежде любого другого гражданского магистрата; и не тысяча, как вначале, но четыре тысячи вооруженных людей были отданы в его распоряжение. Удивительно, в сколь короткое время после этого постановления справедливость была обретена, установлена и закреплена вашим городом с почетом и величайшей пользой, так что ваш народ, почти в полном единодушии готовый добровольно исполнить свой долг, казалось, даже и не имел необходимости в такой строгости и в столь суровом надзоре. Однако случилось так, что когда уже не было такой необходимости наблюдать за осуществлением справедливости в обществе, те, кто занимал должность гонфалоньера, из любви к своим согражданам порой чрезмерно потакали частным интересам. Чтобы воспрепятствовать этому, в 1306 г. был учрежден вами новый, третий ректор, называемый исполнитель справедливости, который должен быть иноземного происхождения. Его наделили значительной частью той власти, которой обладал гонфалоньер в отношении нарушителей справедливости. Гонфалоньер же оставался первым председателем и высшим распорядителем всего гражданского правления вместе с нашими членами Синьории. Находившиеся в его распоряжении четыре тысячи вооруженных людей были распределены по всему городу и переданы (шестнадцати цеховым. – Е. С.) гонфалоньерам компаний народа для оказания, в случае необходимости, помощи и поддержки вашим Правителям и должностным лицам против тех, кто не пожелает подчиниться справедливости» (перевод О. Кудрявцева).

Перевод И. Эльфонд.

Франческо Филельфо. «Флорентийские беседы об изгнании», книга 3 – «О бедности» (перевод Н. Федорова).

Перевод О. Кудрявцева.

Перевод В. Гайдука.

Перевод В. Гайдука.

О таких проповедниках писал Поджо Браччолини в «Застольном слове о жадности…»: «Однако мне кажется, что подобные ему проповедники, да и он (проповедник Бернардино. – Е. С.) сам (не в обиду им будет сказано), заблуждаются в одном, а именно: обсуждая различные вопросы, они соизмеряют свои слова не столько с нашей пользой, сколько со своим красноречием. Эти проповедники совершенно не пекутся об исцелении больных душ, которые, как они говорят, являются предметом их заботы, а стараются всячески подладиться к толпе и снискать ее одобрение. Предлагая какие-либо заранее продуманные темы, о которых они обычно повсюду распространяются, они иногда говорят о малопонятных для необразованной толпы вещах, которые чернь не постигает, а порой пересыпают свою речь выражениями, которые они позаимствовали у девиц и невежественного плебса, [народ], как ты можешь видеть, уходит от них еще глупее, чем был. Они так часто осуждают некоторые пороки, что кажется, будто обучают им. При этом они думают не столько о том, чтобы их слова принесли пользу, а чтобы их речь понравилась женщинам, от которых они желают получить дары и подношения. Поэтому мало кто становится лучше от их речей. Их слушатели многократно смеются над какой-нибудь глупостью и при этом хвалят того проповедника, которого они слышали. Если же ты их будешь спрашивать, о чем говорят эти проповедники и за что они их хвалят, то они затрудняются ответить и умолкают или отвечают, что не знают сами, почему» (перевод Г. Самсоновой).

Перевод Д. Бережкова.

Т. Ченти добавляет, что еще через некоторое время умирает его дядя Борсо. Мы нашли письмо Джироламо, написанное матери по поводу смерти ее брата Борсо. Однако оно датировано 1495 годом. Можно ли о десятилетии говорить «через некоторое время»?

Перевод В. Гайдука.

Здесь и далее Савонарола нередко говорит о своей родине, герцогстве Феррарском, как об отдельно взятой стране, и хотя это кажется неверным современным людям, т. к. он странствовал с проповедями внутри границ современной Италии, это была реалия его времени, когда единая Италия мыслилась лишь в умах отдельных патриотов или сверхамбициозных властителей, на деле же представляла собой пестрый конгломерат полусамостоятельных государств, зачастую враждебных друг другу.

Здесь и далее Савонарола цитирует и ссылается на известный новозаветный эпизод (см.: Мф. 13:54–58; Мк. 6:1–6; Лк. 4:16–30).

На самом деле 25 января следующего, 1491 года, так как в ломбардской Павии, откуда писал Савонарола, счет лет шел от Рождества (25 декабря), а в тосканской Флоренции – от Благовещения (25 марта).

Перевод с английского наш.

Ср.: «И вокруг престола двадцать четыре престола; а на престолах видел я сидевших двадцать четыре старца, которые облечены были в белые одежды и имели на головах своих золотые венцы… И один из старцев сказал мне…» (Апк. 4:4, 5:5).

Перевод Д. Бережкова.

Перевод В. Гайдука.

Анонимный перевод А. К. с сайта доминиканцев https://dominicanes-ua.blogspot.com/2020/09/blog-post_16.html.

Перевод Д. Бережкова.

Подобно десяти ветхозаветным заповедям.

Аллюзия к новозаветному посланию к Евреям: «Вот завет, который завещаю дому Израилеву после тех дней, говорит Господь: вложу законы Мои в мысли их, и напишу их на сердцах их; и буду их Богом, а они будут Моим народом» (Евр. 8:10).

2 Кор. 3:3, синодальный перевод.

Четверо главных (великих) учителей Церкви: святые Амвросий Медиоланский, Блаженный Августин Аврелий, Иероним Стридонский и папа Григорий Великий; из греко-восточных (великих) святых: три святителя (Василий Великий, Григорий Богослов и Иоанн Златоуст) и Афанасий Александрийский; из более поздних: Иоанн Дамаскин, Альберт Великий, Антоний Падуанский, Фома Аквинский и другие; на сегодняшний день признанных учителей Церкви насчитывается 36, из них четверо – женщины.

Термин из Апокалипсиса, весьма любимый Савонаролой и обозначающий тех, которые, как говорится, ни Богу свечка, ни черту кочерга. См. в Апокалипсисе: «И Ангелу Лаодикийской церкви напиши: так говорит Аминь, свидетель верный и истинный, начало создания Божия: знаю твои дела; ты ни холоден, ни горяч; о, если бы ты был холоден или горяч! Но, как ты тепл, а не горяч и не холоден, то извергну (слав. изблюю. – Е.С.) тебя из уст Моих» (Апк. 3:14–16).

Мф. 19:21, синодальный перевод.

Мф. 10:9–10, синодальный перевод. Цитата сокращена Савонаролой.

Святой IV века, ученик Антония Великого.

Пс. 38:2, синодальный перевод.

По нумерации второй, но первым идет указание для исполнителя, так что все верно.

Перевод с английского наш.

Савонарола порой именует собор храмом Святой Репараты, но это одно и то же, поскольку Дуомо был воздвигнут на месте старой чтимой базилики Святой Репараты, постепенно сносимой при строительстве; однако ее крипта уцелела и сохранилась до наших дней.

Симония – покупка и продажа церковных должностей. Название происходит от новозаветного персонажа, Симона Волхва, хотевшего за деньги приобрести у апостолов дар низвождения Святого Духа.

Аллюзия на значение слова «Флоренция» – «цветущая».

Иоахим Флорский, о влиянии которого на Савонаролу было сказано в первой главе.

Очередной мотив из Апокалипсиса (см., например, 3:5, 4:4, 6:1 и др.).

Перевод с латыни наш.

То есть против сочетания жестокости и милосердия.

То же самое: против их сочетания, хотя сам Савонарола пытался это сделать. Видимо, тут больше речь об этике.

«Вот меч Господень быстро и проворно [обращается] на землю» – несколько измененная цитата, приведенная ранее.

Перевод Д. Бережкова.

Перевод Д. Бережкова.

Перевод Д. Бережкова.

Перевод Д. Бережкова.

Позже, после изгнания Медичи из Флоренции в 1494 году, Савонарола скажет в проповеди: «Тиран есть имя человека дурной жизни, самого негодного из всех, узурпатора прав других, человека, который губит и свою душу, и душу народа» (перевод Д. Бережкова).

Перевод Д. Бережкова.

Анонимный перевод с сайта доминиканцев https://dominicanes-ua.blogspot.com/2020/09/blog-post_23.html.

Перевод Д. Бережкова.

Флп. 4:7, синодальный перевод.

К сожалению, русский вариант не может передать должной разницы двух слов, в английском тексте все предельно ясно: the peace of the world. Здесь и далее придется делать необходимые вставки.

1 Кор. 5:3, синодальный перевод.

Флорентийский иерарх, распространитель учения святого Фомы. П. Виллари указывает, что не было почти ни одного благотворительного учреждения во Флоренции, которого он не основал бы или не реорганизовал. Наиболее известно общество «добрых мужей святого Мартина». Виллари пишет: «Во времена Савонаролы многие помнили, как он ходил по улицам города и по деревням с осликом, навьюченным хлебом, одеждою и пр., помогая беднякам, пострадавшим от чумы или голода. Смерть его, последовавшая в 1459 году, была оплакана во Флоренции как общее несчастье».

Ин. 3:16, синодальный перевод.

Именно такая формулировка, а не «распят на кресте», призвана подчеркнуть, что Христос принял на себя еще и известное ветхозаветное проклятие: «Проклят пред Богом [всякий] повешенный [на дереве]» (Втор. 21:23).

Пс. 18:11, синодальный перевод.

Пс. 118:72, синодальный перевод.

Мф. 10:36, синодальный перевод.

Судя по изложению Савонаролы, это история иерихонского слепца Вартимея, изложенная в Мк. 10:46–52 (исцеление слепых нередки в Новом Завете, но происходят при разных обстоятельствах).

Мф. 19:30, синодальный перевод.

Библейские метафоры.

Иер. 17:15, синодальный перевод.

Мф. 3:9, синодальный перевод.

Перевод библейской цитаты в данном случае наш, так как нет твердой уверенности в ее точном соотнесении. Можно предполагать, что это – цитата из 18-го псалма: «От края небес исход его, и шествие его до края их, и ничто не укрыто от теплоты его» (Пс. 18:7).

Прит. 16:2, синодальный перевод.

Мф. 19:14, синодальный перевод.

Гал. 6:2, синодальный перевод. У Савонаролы немного длиннее, добавлено «поддерживая друг друга».

Пересказ знаменитой притчи из Лк. 6:42.

Возможно, парафраз Флп. 1:26: «Дабы похвала ваша во Христе Иисусе умножилась через меня, при моем вторичном к вам пришествии».

Перевод с английского наш.

Впрочем, Т. Ченти сомневается в достоверности изложенного ниже. Но за историчность этого эпизода выступает ряд исследователей, как старых (А. Шеллер-Михайлов), так и новых (А. Топорова).

Напомним, что их семь: гордыня, жадность, гнев, зависть, похоть, чревоугодие, уныние.

Перевод с английского наш.

Очевидна отсылка на слова псалма: «С преподобным преподобен будеши, и с мужем неповинным неповинен будеши, и со избранным избран будеши, и со строптивым развратишися» (Пс. 17:26–27). В данном случае церковнославянский текст ближе к словам Савонаролы, чем синодальный перевод.

В смысле, конечно, peace, а не world.

Перевод с английского наш.

Перевод А. Столярова.

Так полагает и Л. Брагин: «Лоренцо, если верить Полициано, отходил в мир иной со спокойствием, достоинством и даже тонким остроумием, приличествующими гуманисту, который в последние свои часы помнит о примере, поданном Сенекой, и заботится, чтобы жизненный обряд был доведен до конца и друзьям было о чем поведать в поминальных эпистолах. Нет оснований, не колеблясь, утверждать, что Полициано выдумал впечатляющие детали письма, стилизовав предсмертные реплики друга. Скорее Лоренцо стилизовал собственную смерть. Впрочем, разница не столь уж важна, как это может показаться. Важно то, что Лоренцо в письме Полициано умирает так, как должен был – с точки зрения их обоих – умирать гуманист. В любом случае это письмо – документальное свидетельство отношения гуманиста к смерти. Такими эти люди желали и умели себя видеть».

Впрочем, Виллари вообще подозревает, что Полициано вряд ли присутствовал при исповеди, так как при этом таинстве вроде бы всех попросили вон, а если и присутствовал, вряд ли стоял рядом, а издали мало что мог услышать. Что ж, логично. И еще один важный момент: в начале своего письма Полициано подробно описывает, как Лоренцо перед смертью причастился у некоего старого священника. Так нужен ли был Савонарола именно для этого таинства, в котором он якобы отказал умирающему?

Перевод В. Гайдука.

Перевод с английского наш.

Разумеется, Савонарола не призывает этим самым мирским грехам и заботам предаваться. Речь, несомненно, идет о решении реальных проблем земной брани в противоположность отвлеченному метафизическому мудрованию, от которого и болят головы его подопечных.

Есть в религии такое особое понятие. Оно не подразумевает, что есть молитвы глупые, но толкуется как молитва, не произносимая голосом, а читаемая в уме.

Притч. 9:9, синодальный перевод.

Употребляем здесь это слово с аллюзией на произведение Блаженного Августина «О граде Божием», где он в традициях Античности определяет «город» и «государство» одним латинским словом – civitas. В английском издании здесь стоит именно state – «государство».

Пс. 115:4, синодальный перевод. Эти слова употребляются на литургии перед причастием.

Перевод библейской цитаты в данном случае наш, так как ее соответствия мы найти, к сожалению, не смогли.

Перевод с английского наш.

В диалоге отсылка к Деян. 3:1–6.

Перевод Д. Бережкова.

Перевод Д. Бережкова.

Перевод Ю. Малинина.

Перевод Ю. Малинина.

Средневековый историк Гвиччардини приписывает флорентийцу Бернардо дель Неро следующие слова: «Я думаю, что вы очень обязаны этому монаху за то, что, утишив мятеж в самом его начале, он предотвратил те бедствия, какими сопровождаются обыкновенно подобные моменты; образовавшееся в то время правление, я в том нисколько не сомневаюсь, принесло бы с собой такие междоусобицы, что революция самая жестокая и самая беспощадная вспыхнула бы тогда непременно» (перевод Д. Бережкова).

Перевод Ю. Малинина.

Его сопровождал кардинал Джулиано делла Ровере, будущий воинственный папа Юлий II, в своей борьбе против папы Александра не побрезговавший привести в Италию иноземцев. Ровере полагал, что, если бы не подкуп Борджиа кардиналов конклава, папой стал бы он. Насколько это справедливо – вопрос, но факт в том, что, видя неминуемую победу Борджиа, кардинал Джулиано также отдал за него свой голос. Как свидетельствовал феррарский посол, «поняв, что он (делла Ровере. – Е. С.) не может ни выиграть, ни свести счеты, он поспешно и с большой охотой присоединился к враждебной партии». Ему хорошо тогда за это заплатили землями и должностями.

Перевод Ю. Малинина.

Парафраз из 2-го послания св. апостола Петра, звучащий в синодальном переводе следующим образом: «Посему, братия, более и более старайтесь делать твердым ваше звание и избрание; так поступая, никогда не преткнетесь» (2 Петр. 1:10).

Мф. 21:9, синодальный перевод.

Иез. 17:15–16, синодальный перевод. Текст, цитируемый Савонаролой, отличается тем, что пропущены слова «говорит Господь Бог», а конец фразы переводится как «взыщу это с главы его».

Перевод с английского наш.

Лк. 21:33, синодальный перевод.

Перевод с английского наш.

Перевод Д. Бережкова.

Перевод Д. Бережкова.

Требуя их запрещения как возможных средств уничтожить республику, Савонарола был не то что суров, а просто кровожаден: «Когда члены Синьории захотят созвать Парламент и сойдут для этого на площадку пред Палаццо, уже тем самым пусть они перестают считаться членами Синьории, и можно изрубить их на куски без всякого греха» (перевод Д. Бережкова).

Впрочем, не исключено, что таков был именно возрожденческий взгляд. Как отмечал в своей речи перед правительством Флоренции Джанноццо Манетти: «Древние мудрецы, как сообщают, предполагали, а верховный князь философов Аристотель доказал, что существуют три законных типа государственного устройства, которыми управляется род человеческий: первым и наиболее достойным из них является монархия, вторым – правление лучших людей, третьим – демократия. Он говорил также, что монарху надлежит прежде всего и больше всего заботиться о пользе тех, кем он управляет, что в противном случае его не следует именовать монархом, но можно и должно называть тираном. Лучшими людьми являются те, кто за добродетель и природный ум, а также за приобретенные знания по достоинству облечены в государстве правительственной властью и магистратурами» (перевод О. Кудрявцева).

Перевод У. Рахновской.

Перевод У. Рахновской.

«И в жестокости он их превосходит, потому что не воюют животные друг с другом так жестоко, особенно те, что принадлежат к одному виду, в отличие от людей, которые даже изобретают различные орудия с тем, чтобы поражать друг друга, и разные способы пытать и убивать друг друга» (перевод У. Рахновской).

Перевод У. Рахновской.

Перевод А. Гутермана.

Перевод У. Рахновской.

«Ибо, если единство и мир народа – цель правления, то гораздо лучше эти единство и мир сохраняются одним, а не многими, и лучше несколькими, чем множеством; потому что, когда люди в сообществе должны обращать внимание на одного и его слушаться, они не рассеиваются на части, но все объединяются в любви к нему и в страхе перед ним. Но когда таких много, то один обращает внимание на одного, другой – на другого, одному нравится один, а другому – другой, и народ не в такой степени един, как при царствовании одного; и тем менее он един, чем больше тех, кто правит. Так как единая сила более сильна, чем рассеянная, поэтому огонь сильнее, когда его части объединены и связаны вместе, чем когда они рассеянны и разрозненны» (перевод У.Рахновской). Та же мысль прослеживается в трактате «Триумф Креста».

Перевод У. Рахновской.

Перевод У. Рахновской.

Перевод У. Рахновской.

То же.

Перевод У. Рахновской.

Перевод А. Топоровой.

Не считая, разумеется, более поздних частей, таких как Маккавейские книги, Премудрость сына Сирахова, поздние пророки, дополнения к более древним книгам (например, Тритоисайя, возможно, так называемый Апокалипсис Даниила) и книги явно эллинистические, но приписанные древним авторам (книга Иова, приписываемые царю Соломону Экклезиаст, Книга Премудрости и др.).

Перевод А. Топоровой.

Перевод Я. Израэльсона.

Перевод Д. Бережкова.

Парафраз 1-го Послания к коринфянам: «Если же кто почитает неприличным для своей девицы то, чтобы она, будучи в зрелом возрасте, оставалась так, тот пусть делает как хочет: не согрешит; пусть таковые выходят замуж. Но кто непоколебимо тверд в сердце своем и, не будучи стесняем нуждою, но будучи властен в своей воле, решился в сердце своем соблюдать свою деву, тот хорошо поступает. Посему выдающий замуж свою девицу поступает хорошо; а не выдающий поступает лучше» (1 Кор. 7:36–38).

Звучит несколько странно, однако это устоявшаяся богословская терминология.

Известный ветхозаветный сюжет из 2-й Книги Маккавейской.

Перевод с английского наш.

1 Тим. 5:8, синодальный перевод.

Перевод с английского наш.

Перевод Д. Бережкова.

Перевод Д. Бережкова.

Не совсем ясно, что имеется в виду; одни толкователи полагают, что это – доля от жертвоприношений, другие – что потомство.

Перевод А. Топоровой.

Перевод А. Топоровой.

Перевод А. Топоровой.

«Морганте» – поэма флорентийца Луиджи Пульчи (1432–1484) о рыцаре Орландо и его оруженосце великане Морганте.

Перевод А. Топоровой.

Перевод А. Топоровой.

Перевод А. Топоровой.

Перевод А. Топоровой.

Перевод С. Апта.

Перевод С. Апта.

Перевод С. Апта.

Перевод С. Апта.

Перевод С. Апта.

В этом же ключе рассуждал старший современник Савонаролы, гуманист Лоренцо Валла: «Я не могу не сказать того, что я думаю. Древние богословы представляются мне некими пчелами, летающими даже над самыми дальними лугами, с удивительным искусством собирающими сладчайший мед и воск; новые же подобны муравьям, хватающим исподтишка где-то поблизости зернышко, чтобы спрятать в своих тайниках. Что касается меня, то я не только бы предпочел быть пчелою, а не муравьем, но и хотел бы простым воином служить под началом пчелиного царя, вместо того чтобы повелевать полчищами муравьев» (перевод Н. Федорова).

Перевод А. Топоровой.

Перевод А. Топоровой.

Перевод А. Топоровой.

Перевод А. Топоровой.

Перевод А. Топоровой.

Перевод с английского наш.

Перевод А. Егунова.

Перевод А. Топоровой.

Там сказано: «С великой скорбью осведомились мы, что в некоторых частях Германии, особенно в областях Майнца, Кёльна, Трира, Зальцбурга и Бремена, весьма многие особы как мужского, так и женского пола, не заботясь о собственном спасении, отвернулись от католической веры, имеют греховные половые связи с демонами, принимающими облик мужчин или женщин, и своими колдовскими действиями, песнями, заклинаниями и другими внушающими ужас и отвращение волшебными средствами наводят порчу, губят рождаемое женщинами, приплод животных, плоды земли, виноградники и плодовые сады, а также мужчин, домашних и других животных, виноградные лозы, фруктовые деревья, луга, посевы и урожаи: они мучат мужчин, женщин и внутренними болезнями препятствуют мужчинам оплодотворять, а женщинам рожать, даже отнимают у мужчин силу исполнять супружеские обязанности и мешают в исполнении брачного долга женщинам».

Перевод А. Топоровой.

Перевод А. Топоровой.

Перевод А. Топоровой.

Перевод А. Топоровой.

Перевод А. Топоровой.

Перевод А. Топоровой.

Перевод О. Кудрявцева.

Перевод А. Топоровой.

Перевод А. Топоровой.

Перевод А. Топоровой.

Перевод А. Топоровой.

Перевод А. Топоровой.

Перевод А. Топоровой.

Перевод А. Топоровой.

Перевод А. Топоровой.

Перевод А. Топоровой.

Перевод А. Топоровой.

Перевод А. Топоровой.

Интересно, что подобную аргументацию, только по отношении к философии, приводит и недавно почивший друг Савонаролы Пико делла Мирандола в послании к Эрмолао Барбаро: «Много есть вещей, которых великолепие, если к нему что-нибудь прибавить, ты погубишь, а не подчеркнешь, ибо столь они по своей природе совершенно устроены, что изменить устроение они могут только к худшему. Мраморное здание не допускает окраски: оштукатурить его – значит лишить всякого вида и красоты. Не иначе и мудрость, и то, с чем имеют дело философы: благодаря отделке оно не становится яснее, но меркнет. Чего же еще? Разве не ясно всякому, что прекрасные черты делаются от белил безобразны? И вообще, какие бы прикрасы ты ни употребил, они скрывают то, что ими прикрашено, а то, что привносят с собой, они выставляют напоказ. Поэтому, если то, что было сначала, лучше привходящего, то каково бы ни было это последнее, оно приносит ущерб, а не прибыль. По этой причине философия являет себя обнаженной и со всех сторон доступной взору; она стремится быть вся – перед глазами, вся – доступна обсуждению, ибо понимает, что она привлекательна вся и со всех сторон. Насколько ее прикроешь, настолько же скроешь ее красоту, умалишь ее славу; она хочет быть чистой и избежать смешения; что-либо к ней примешивая, ты ее портишь, извращаешь, делаешь не тем, что она есть. Она пребывает в своей точечности, недробимой и неделимой» (перевод Ю. Шичалина).

Перевод А. Топоровой.

Перевод А. Топоровой.

Перевод А. Топоровой.

Это его знаменитое: «Quid ergo Athenis et Hierosolymis? Quid academiae et Ecclesiae?» – «Что общего у Афин и Иерусалима? У академии и Церкви?»

Перевод Г. Стратановского.

Перевод Д. Бережкова.

Перевод А. Топоровой.

Перевод А. Топоровой.

Перевод с английского наш.

Перевод с английского наш.

Перевод А. Топоровой.

Перевод А. Топоровой.

Перевод А. Топоровой.

Перевод А. Топоровой.

Перевод А. Топоровой.

Перевод А. Топоровой.

Перевод А. Топоровой.

Перевод Д. Бережкова.

В частности, Паоло Соменци, посол Моро во Флоренции, доносил Лодовико о своей подрывной деятельности: «Монах упорствует в своем наивреднейшем настроении и образе действий. Поэтому я кое-что делаю, чтобы поссорить его с этим народом» (27 января); «Дело против монаха идет теперь хорошо, и я надеюсь, что оно будет приведено к желаемому результату» (8 февраля); «Можно думать, что флорентийцы кончат тем, что подерутся между собой; но если это случится, думаю, что верх одержит партия монаха, ибо на стороне его до двух третей всего народа» (18 марта). – Перевод Д. Бережкова.

Перевод с английского наш.

Перевод с английского наш.

Малоупотребительное ныне, но библейское выражение.

Некто Лука Ландуччи записал в своем дневнике: «24 мая 1495 г. хотели убить Джироламо монаха, на улице Кокомеро, после того, как он кончил проповедь» (перевод Д. Бережкова).

Перевод с английского наш.

Вот оно, требование чуда в подтверждение своей правоты и невиновности! Оно еще сыграет свою роковую роль в судьбе Савонаролы. Еще весной 1496 года проповедник из храма Санто-Спирито августинец фра Леонардо вызывал Савонаролу на испытание огнем. Современник Джуньи писал в своем письме: «Извещаю тебя, что проповедник церкви Св. Духа сказал вчера утром, будто мы были введены в заблуждение монахом Савонаролою; и что если этот вызовется пробыть в огне 20 минут, то он пробудет там полчаса. И еще сказал всем присутствовавшим, чтобы они молились и просили Бога: если правда то, что говорит Савонарола, то пусть Господь пошлет на него чуму, чтобы он помер» (перевод Д. Бережкова).

Перевод Д. Бережкова.

Перевод Д. Бережкова.

Перевод Д. Бережкова.

Перевод Д. Бережкова.

Перевод Н. Савинкова, В. Чернышева.

Перевод Н. Савинкова, В. Чернышева.

Перевод Д. Бережкова.

Перевод Д. Бережкова.

Перевод Д. Бережкова.

П. Виллари пишет, что это могло произойти с подачи одного ученого доминиканского епископа, которому папа дал на экспертизу сочинения Савонаролы и который сказал: «Святейший Отец, этот монах говорит только одно мудрое и честное. Он восстает против симонии и развращенности клира, которые и в самом деле очень велики, он с уважением относится к догматам и к авторитету церкви. Поэтому я постарался бы скорее подружиться с ним, предложив ему, если бы это было необходимо, даже кардинальское достоинство» (перевод Д. Бережкова).

Перевод Д. Бережкова. По странному совпадению кардинальская шляпа тоже красная и символизирует готовность мученически пролить свою кровь за Христа и Церковь.

В 16-й проповеди на книгу пророка Аггея Савонарола еще добавляет: «У кого надеты очки гордыни, тот видит все в свете своей гордыни. Он хоть и видит истину, но отвергает и искажает ее под видом доброго дела, он не желает познать ее… Если же стекло чистое и прозрачное, то ты увидишь вещи такого цвета, как они есть» (перевод А. Топоровой).

Интересно провести параллель с буддистской притчей, ведь «память смертная» – достояние далеко не одной христианской культуры: «Однажды Яма, властитель Ада, спросил человека, попавшего к нему, о злых делах, совершенных тем при жизни, и о том, не встречал ли он на своем жизненном пути трех небесных посланцев. Человек ответил: “Нет, мой господин, никогда мне не доводилось встречать никого в этом роде”. Яма спросил, не встречал ли он старика, согбенного годами и ходившего, опираясь на палку. Человек ответил: “Да, мой Господин, я часто встречал таких людей”. Тогда Яма сказал ему: “Ты теперь подвергаешься этому наказанию потому, что не признал в том старике небесного посланца, посланного предупредить тебя, что ты должен быстро исправить пути свои пред собою, пока ты тоже не состаришься”. Яма спросил его снова, не видел ли он когда бедного, больного человека, оставленного друзьями. Человек ответил: “Да, мой Господин, я видел много подобных людей”. Тогда Яма сказал ему: “Ты попал в это место, потому что не признал в этих больных людях посланцев с небес, посланных предупредить тебя о твоих собственных [грядущих] болезнях”. Тогда Яма спросил его еще раз, видел ли он когда-нибудь мертвого. Человек ответил: “Да, мой Господин, много раз я присутствовал при [чужой смерти]”. Яма сказал ему: “Ты ввержен сюда как раз потому, что не признал в этих людях небесных посланцев, посланных предупредить тебя. Если бы ты узнал этих посланцев и внял их предупреждениям, ты изменил бы свою жизнь и не попал в это место страданий”» (перевод с английского наш).

Перевод архимандрита Амвросия (Погодина).

Ис. 40:28–30, синодальный перевод с измененной под текст Савонаролы пунктуацией (первая фраза – риторический вопрос, начало которого у Савонаролы опущено: «Разве ты не слышал, что вечный Господь Бог, сотворивший концы земли, не утомляется и не изнемогает?»).

Ис. 40:29, синодальный перевод.

Ис. 40:30, синодальный перевод.

Ис. 40:30, синодальный перевод.

Ис. 40:31, синодальный перевод.

Ис. 40:31, синодальный перевод.

Ис. 40:31, синодальный перевод.

Перечисляются некоторые из девяти чинов ангельских, обычно представляемых в следующей иерархии: 1-я степень (высшая) – серафимы, херувимы, престолы; 2-я степень – господства, силы, власти; 3-я степень – начала, архангелы и ангелы.

Покаянный 50-й псалом.

Перевод с английского наш.

Перевод В. Гайдука.

Перевод Д. Бережкова.

Как шутил один представитель папской курии: «Бог не хочет смерти грешника, пусть живет и платит. По крайней мере, так думаем мы, в Болонье» (перевод с английского наш). Служитель папской курии Поджо Браччолини (старший современник Савонаролы), которого мы уже упоминали, писал в своем «Застольном споре о жадности»: «(Священникам) это зло давно уже присуще и привычно. Мне кажется, что такая зараза начала распространяться среди них уже с возникновением нашей религии. Иуда первым из учеников продал за деньги Спасителя, и от него непрестанно до наших дней распространялась на других всепоглощающая страсть к золоту. Она до такой степени укоренилась в священниках, что трудно найти кого-либо из них, не испытывающего этой страсти… Правильно назвал церковь “жадным Вавилоном” Франческо Петрарка… Мне более всего кажется странным, что люди, ни в чем не испытывающие недостатка (ибо они воины на жалованье Христа), живущие в вечном изобилии и по воле судьбы имеющие все блага, всегда охвачены жаждой золота, как Тантал в царстве мертвых, и чем больше они получают, тем больше овладевает ими эта страсть» (перевод Г. Самсоновой).

Все отмечают, что Савонарола не был антисемитом, что в те времена действительно было редкостью. У евреев одалживали деньги, у них лечились, но при их этом ненавидели. Но вот, однако, мы нашли место, подтверждающее, что и фра Джироламо не был чужд всеобщего заблуждения.

Перевод Д. Бережкова.

Перевод Д. Бережкова.

Перевод Д. Бережкова.

Перевод А. Габричевского.

Савонарола проповедовал там в апреле 1496 года, где его слушал Фичино.

Перевод А. Габричевского.

Перевод А. Габричевского.

Перевод наш, так как мы не смогли найти точного аналога в Писании; можно предположить, что фраза из Иезекииля, на книгу которого тогда проповедовал Савонарола (в Рождественский пост 1496-го и в Великий пост 1497 года).

Почти дословная цитата Пс. 68:10.

Перевод с английского наш, послание приведено в работе Дж. Проктера.

Перевод с английского наш.

Американский католик О'Нил даже посвятил этому вопросу книгу «Был ли Савонарола действительно отлучен?» и разрешает его в том ключе, что не только монах и народ не признали его отлучения, но даже папа Александр не рассматривал его как отлученного – ведь перед казнью ему было позволено отслужить мессу!

Это был герцог Гандии Джованни (Хуан), убитый и сброшенный в Тибр собственным братом Чезаре, герцогом валансским. Братья якобы не поделили сестру, знаменитую Лукрецию, которую обхаживал и их общий родитель (вроде как «римский инфант» Джованни Борджиа и был плодом этой связи дочери с отцом). Правда это или вымысел – кто знает? Но уже одно то, что такая сплетня могла родиться, свидетельствует о многом. Воспроизводя ее, Шеллер-Михайлов ошибочно меняет братьев местами. Некоторые авторы (П. Виллари, М. Беллончи) называют убийцу кардиналом Валанса, приписав Чезаре духовный сан, – это не ошибка, он был титулярным кардиналом-диаконом (до 1498 года), но говорить об этой должности для Чезаре как о настоящем духовном сане все же не стоит, так как существует мнение, что он не был посвящен не то что в прелаты, но даже и в священники, и впоследствии, по снятии номинального сана, имел законную жену и дочь. Его могли спутать с младшим братом Джофре, в 11 лет получившим должности каноника и архидиакона Валанса (с его женой Санчей жили его старшие братья, и одна из версий, что они не поделили ее, а не свою сестру). Воссев на престоле св. Петра, папа передал Чезаре архиепископство Валанса, и позже этот папский сын был известен как «герцог Валентино», получив от французского короля город Валанс (отсюда постоянная путаница с испанской Валенсией). Считается общепринятым, что Джованни был старшим из остававшихся в живых сыновей папы, однако М. Беллончи аргументированно доказывает, что Чезаре был старше Джованни.

Утверждают, что потом папа называл эти соболезнования издевательством. Однако во время своей письменной войны с Александром VI Савонарола не сдержался и довольно нетактично напомнил ему, что «кое-кого уже убили в Риме». Может, папа ярился именно из-за этих слов, и тогда его гнев в принципе вполне оправдан.

Или борьба. Перевод библейской цитаты в данном случае наш, так как нет твердой уверенности в ее точном соотнесении. Эта мысль видна в 7-й главе Книги Иова, в 6-й главе Послания к эфесянам и др.

Упоминается с прекрасной характеристикой в Деян. 6:5. Разделяемое Савонаролой мнение о том, что он стал главой секты николаитов, упоминаемой уже Иоанном Богословом в Апокалипсисе (см.: Апок. 2:6–15), довольно распространено, но спорно.

Кантикл – употребляемая при богослужении песнь наподобие псалма, составленная из библейских стихов (например, Магнификат, Бенедиктус и др.). Впрочем, все может быть намного проще, и Савонарола имел в виду название ветхозаветной книги, из которой взята цитата, – «Песнь песней» («Canticum Canticorum Salomonis»), что вообще-то для него не очень типично. Опять же употребление термина «кантиклы» может быть ошибкой со стороны английского переводчика.

Песнь песней. 3:4, синодальный перевод.

Иак. 5:16, синодальный перевод; у Савонаролы (или его английского переводчика) вместо «исцелиться» – «спастись».

Перевод с английского наш.

Лк. 10:35, синодальный перевод.

Перевод библейской цитаты в данном случае наш, так как нет твердой уверенности в ее точном соотнесении. Возможно, это «и удержит меня десница Твоя» (Пс. 138:10).

1 Кор. 3:18, синодальный перевод.

Согласно папскому бреве об отлучении и сам Савонарола был подвергнут этому запрету.

Пс. 50:18–19.

Перевод библейской цитаты в данном случае наш, так как нет твердой уверенности в ее точном соотнесении. Возможно, это парафраз Втор. 11:7: «Ибо глаза ваши видели все великие дела Господа, которые Он сделал».

Перевод с английского наш.

Перевод с английского наш.

Так Джироламо Савонарола называл своего брата Марко Аврелио, которого постриг 23 февраля 1496 года в монастыре Св. Марка. Умер в монастыре Сан-Романо в Лукке и, как сказано в некрологе, был человеком добрым и смиренным, следуя святости своего брата.

Перевод с английского наш.

Пс. 117:6, синодальный перевод; у Савонаролы: «Бог – мой Спаситель»; похожее место см.: Пс. 55:12.

Возможно, цитата из Книги Иова: «Кто восставал против Него и оставался в покое?» (Иов. 9:4)

Перевод с английского наш.

Было бы более естественно заменить на «Пьетро Паоло», однако и такая форма иногда встречается.

Перевод с английского наш. В публикации ошибочно проставлен год – 1479-й, но тогда ни Савонаролы не было во Флоренции, ни чумы. Считаем это ошибкой наборщика.

Перевод с английского наш.

Перевод с английского наш.

Здесь следует напомнить, что душа мыслилась древними богословами довольно сложносоставной, особенно если ее не отождествлять с духом (вопрос о двух– или трехсоставности человека так и не был решен; одна группа богословов считала, что человек состоит из двух частей – тела и духа, равнозначного душе, другая полагала, что из трех, где душа являлась своеобразной связкой между телом и духом). Иоанн Дамаскин (ок. 675 – ок. 753), главный богословский авторитет-систематизатор как для Востока, так и для Запада, полагал, что душа разделяется на две «стороны» – разумную и неразумную, а вторая, в свою очередь, подразделяется еще на две – подвластную разумной и неподвластную. Неподвластная – это животная, жизненная сила, от которой зависят размножение, образование тела, его рост и питание; она управляется не разумом, но природой. Вторая часть неразумной души, повинующейся разуму, – гнев и похоть. Далее речь идет о разных силах души и т. п. Фома Аквинский, размышляя о том, являются ли в человеке растительная, чувственная и разумная душа одной субстанцией или нет (он приводит мнение Платона, допускавшего в человеке существование нескольких разных душ), приходит к положительному ответу, указывая в качестве подтверждения, «что когда действие одной способности усиливается, то действие другой сдерживается и, наоборот, происходит перетекание [силы] от одной способности в другую, чего не было бы, если бы все способности не коренились бы в одной сущности души» («Дискуссионный вопрос о душе», перевод К. Бандуровского, М. Гейде). Если иметь в виду все это, фраза Савонаролы о понимании души через действия человека перестает быть абстрактной или даже малопонятной.

Перевод с английского наш.

Перевод С. Блажеевского.

Перевод с английского наш.

Перевод с английского наш.

Перевод А. Кубицкого.

Историк философии А. Н. Чанышев так пишет об этом аспекте аристотелева бога: «Будучи формой, перводвигателем и целью, бог начисто лишен материи. Поскольку материя вносит начала возможности, потенциальности, то нематериальный бог – чистая действительность и осуществленность, высшая реальность… Бог неизменен».

Перевод с английского наш.

Перевод А. Бронзова. Отсылки к Дамаскину впоследствии будут неоднократны, но читателя это не должно озадачивать. Этот греко-сирийский отец жил и творил еще в эпоху неразделенной Церкви, поэтому впоследствии оставался равным авторитетом для православных и католиков. Более того, его богословская система (фактически первая из реально законченных) стала основой и образцом для систем Фомы Аквинского, Петра Ломбардского и других. Кампанелла, сочиняя в 1618 году в тюрьме послание к русскому царю Михаилу Романову и его епископам, опирался в том числе и на творения Дамаскина, близкие обеим ветвям христианства.

То есть избранные проповеди-«слова». Сказанное о Дамаскине в предыдущем комментарии относится и к Григорию.

Обратным явлением были довольно многочисленные ереси антропоморфитов (впервые возникли в Сирии и Египте в IV веке), полагавших, что раз Бог, согласно Книге Бытия, создал человека по Своему образу и подобию, то и Создатель должен походить на Свое творение. Византия осудила их, и в синодике в Неделю Торжества Православия сказано: «Глаголющим Бог не быти Дух, но плоть – анафема». В более позднее время эту ересь разделяли альбигойцы, а еще позже – русские раскольники, что засвидетельствовал в петровское время св. Димитрий Ростовский, писавший, что те говорили, «якобы Бог человекообразен, имый главу, и очи, и устне» (см. «Догматическое богословие» иерея Олега Давыденкова).

Перевод с английского наш.

Перевод Д. Бережкова.

Перевод с английского наш.

Вспомним, что Сигер Брабантский как раз и указывал, что душа человеческая, форма, гибнет вместе с телом-материей, и Бог, хотя и именуется всемогущим, не в силах дать бессмертие или нетленность объекту телесному и смертному.

Перевод К. Бандуровского, М. Гейде.

Ин. 4:24, синодальный перевод.

Перевод с английского наш.

Перевод с английского наш.

Перевод с английского наш.

Перевод с английского наш.

Перевод с английского наш.

См.: https://dominicanes-ua.blogspot.com/2020/08/blog-post_14.html.

Перевод А. Топоровой.

Перевод А. Топоровой.

См.: «Метафизика». Кн. 1, гл. 1.

Перевод с английского наш.

Перевод с английского наш.

Перевод с английского наш.

Не совсем ясно, какое именно произведение Аристотеля имеет в виду Савонарола (и Аристотеля ли, памятуя о многочисленных средневековых псевдоаристотелевых апокрифах западного и восточного происхождения). Из подлинных произведений, известных ныне, это может быть либо трактат «О Небе», либо трактат «О мире», то есть космосе. Более старый перевод дает то же название с важным уточнением, что Аристотель говорит это в начале книги.

Перевод с английского наш.

В следующей главе Савонарола уточняет, что никакие ветхозаветные жертвы и подвиги праведности не могли преодолеть силы первородного греха; уплатить Богу своеобразный долг искупления за все человечество могло только существо совершенно безгрешное, то есть в итоге Сам же Бог, что и произошло при распятии Иисуса Христа – Бога, соединившегося с человеком. Этот взгляд называется «юридическая теория искупления», свойственен он по-преимуществу Западной Церкви и наиболее разработан знаменитым схоластом Ансельмом Кентерберийским; его также придерживался Фома Аквинский. Впоследствии этот взгляд не был чужд Лютеру и Кальвину, а также отечественному столпу богословия в лице митрополита Макария (Булгакова).

После времен Савонаролы это, к примеру, утверждали философ и богослов Франческо Пуччи, обезглавленный по приговору инквизиции, и великий страдалец Томмазо Кампанелла.

Перевод с английского наш.

Перевод с английского наш.

Перевод В. Четыркина.

Перевод А. Бронзова.

Перевод А. Бронзова.

Это для русского читателя вернее было бы передать словом «алтарь» – как вся отгороженная иконостасом восточная часть храма, в которой духовенством совершается большинство обрядов литургии, но у католиков практики иконостаса нет, и далее в тексте упоминается altar, который было бы более правильно перевести как «престол», исходя из слов Савонаролы о принесении жертв на нем (а не в нем), но не будем подстраивать православную терминологию под католическое сочинение, достаточно данного пояснения, что пара из английского текста «святилище – алтарь» соответствует нашей паре «алтарь – престол».

Церковь воинствующая – ее представители, ныне живущие; Церковь торжествующая – все святые и прежде почившие христиане, удостоенные рая.

Святые Августин Блаженный, Иероним Стридонский, Григорий Двоеслов, Фома Аквинский и другие.

Расположены в католических храмах, указывая места, которые архиерей помазал миром или святой водой при освящении.

Перевод с английского наш.

О них писал Платон в трактате «О Государстве».

Перевод с английского наш.

Перевод Г. Шевкиной.

Перевод М. Раскиной.

Перевод А. Егунова.

И не только в этом произведении. К примеру, в «Морали» Савонарола пишет: «Наша свобода не может быть фатально управляема посторонней силой, будут ли то звезды, или страсти, или даже сам Бог» (перевод Д. Бережкова).

Перевод с английского наш.

Перевод с английского наш.

Перевод А. Бронзова.

Перевод с английского наш.

Пересказ этих аргументов Кампанеллы, с которыми он выступает против утверждения Блаженного Августина, «дающего отвод» астрологии как дьявольщины, приведен в работе Жана Делюмо.

Перевод с английского наш.

Перевод с английского наш.

В Средние века, естественно, не были еще открыты планеты Уран, Нептун и Плутон, зато к ним приравнивались Солнце и Луна, двигавшиеся вместе с прочими вокруг неподвижной Земли.

Интересна сходная мысль Кампанеллы о реформе календаря, высказанная им в написанном в начале XVII века в застенке трактате «Об Испанской монархии»: «[Следует,] чтобы духовенство и подобные им [люди], искусные в делах церковных, озаботились регулированием месяцев года и дней недели, наименовав месяцы именами двенадцати Апостолов, а 7 дней недели – названиями семи [церковных] Таинств» (перевод с английского наш).

Перевод М. Лозинского.

Перевод Д. Бережкова.

Перевод В. Фриче.

Перевод В. Фриче.

Перевод с английского наш.

Перевод с английского наш.

Перевод с английского наш, в данном случае выполнен с более старого перевода, так как в копии более нового отсутствует страница.

Перевод Д. Бережкова.

Перевод Д. Бережкова.

Перевод с английского наш.

Но и тут не все безгрешно. Л. Н. Толстой писал, комментируя соответствующее место в «Деяниях апостолов»: «С того часа, как первые члены соборов сказали: “Изволися нам и святому духу”, то есть признали рассуждения собравшихся людей важнее и святее разума и совести человека, с того часа началась та ложь, которая погубила миллионы человеческих существ и продолжает до сей поры свое ужасное дело».

Перевод Д. Бережкова.

Перевод Д. Бережкова.

Перевод Д. Бережкова.

Перевод Д. Бережкова.

Перевод В. Гайдука.

Перевод Д. Бережкова.

Перевод В. Гайдука.

Перевод В. Гайдука.

Ченти совершенно ошибочно считает его монахом Сан-Марко, вызвавшимся заменить Доменико.

Сейчас в музее Барджелло находится Марцокко работы Донателло, заменен у Синьории копией. Но это не тот лев, что стоял при Савонароле, лев Донателло «переехал» к зданию Синьории только в 1812 году. Знаменит же он был тем, что флорентийцы заставляли побежденных и плененных врагов целовать его в зад. Один из древних Марцокко, стоявший на Старом мосту, был унесен наводнением 1333 года.

Перевод Д. Бережкова.

Перевод Д. Бережкова.

Перевод Д. Бережкова.

Но не покой – противники постоянно наведываются к нему с угрозами и обысками, один из которых был особенно омерзителен: какой-то монах донес, что Савонарола – гермафродит, и Синьория со всей серьезностью и ответственностью проверила эту информацию, оказавшуюся, разумеется, ложной.

В западной традиции исчисления – 51 и 31.

Анонимный перевод А. К. с сайта доминиканцев https://dominicanes-ua.blogspot.com/2020/09/blog-post_30.html.

Исправлено нами вместо «Черного», поскольку потопление фараонова войска произошло явно не между Крымом и Синопом: Чермное по церковнославянски и есть Красное.

Интересно примечание монсеньора Ферретти: «Существенно, что все эти обращения суть почти буквальное воспроизведение разрешительной молитвы, с каковой Церковь обращается к умирающим, заботясь о душе их. Сия молитва, звучащая в устах Савонаролы, заключенного в темницу накануне мученической казни и вверяющего свою душу Господу, свидетельствует о необычайном благочестии».

Перевод В. Гайдука.

Перевод В. Гайдука.

Перевод В. Гайдука.

Перевод В. Уколовой, М. Цейтлина.

Перевод В. Гайдука.

Перевод Д. Бережкова.

Есть противоположная версия, с трудом вяжущаяся с образом жестокого испанца: он как раз хотел помиловать Доменико, но ему поставили на вид, что в лице этого апостола Савонаролы уцелеет и его учение, и тогда кардинал и изрек эту фразу.

Судя по всему, фра имеет в виду свое отречение от Божьего – пророческого – дара.

Характерно, что Савонарола повторил это трижды: осознанно или нет, он тем самым напоминает себе и судьям о троекратном отречении апостола Петра.

Перевод Д. Бережкова.

Перевод с английского наш.

Перевод с английского наш, документ приведен в работе Лукаса.

А ему в историографии не очень повезло. Виллари отнес его к ордену бичующихся братьев-тамплиеров (напомним, что с истинными тамплиерами расправились еще на заре XIV века), Ченти именует его отцом – но если бы тот носил священнический сан, он сам мог бы исповедать Савонаролу, а не бенедиктинец.

Это более логичная версия; согласно другой, Доменико сам требовал, чтобы его сожгли живьем, дабы еще лютее пострадать за Христа.

Перевод с английского наш.

Также африканский раннехристианский апологет Минуций писал: «Думаешь ли ты, что исчезает и для Бога что-нибудь, как скоро скрывается от слабых очей наших? Всякое тело, обращается ли оно в пыль или влагу, в пепел или пар, исчезает для нас, но Бог сохраняет его элементы. Мы вовсе не боимся, как вы думаете, какого-либо вреда от сожигания покойников, но держимся древнего и лучшего обыкновения зарывать умерших в землю».

В книге У. Олифанта приведены стихи современника из собрания Национальной библиотеки Флоренции: «Милосердие иссякло, / Божьей любви больше нет. / Все – теплохладные, / Без живой веры… / Увы! Святой мертв! / Увы, Господи, увы! / Ты забрал нашего пророка, / Взял его к себе» (перевод с английского наш).

Перевод с английского наш.

Небольшая неточность: через полтора месяца.

Тело Христово.

Перевод Ю. Малинина.

К. Арсеньев в 1872 году дает следующий интересный комментарий к этому изображению: «Из четырех предшественников реформации, окружающих Лютера (это Петр Вальденский, Уиклиф, Гус и наш герой. – Е. С.), Савонарола по времени к нему всего ближе, но по внутренней связи, может быть, – всего дальше. Савонарола принадлежит к числу тех реформаторов, которые действовали от времени до времени в недрах самой католической церкви; он имеет много общего с Бернардом Клервосским, с д'Алльи или Жерсоном. Если на долю последних выпали только почести и похвалы, на долю Савонаролы – костер, предназначенный для еретиков, то это объясняется беспощадною строгостью его нападений на испорченность духовенства, представителем которого был тогда такой папа, как Александр VI. Савонарола не восставал ни против организации церкви, ни против догматов ее и обрядов; он хотел только водворить в ней чистоту нравов, окончательно утраченную в XV веке. Он достоин, тем не менее, занять место в ряду людей, проложивших путь для реформации. Его проповедь против папы была одушевлена теми же чувствами, как и проповедь Лютера против папства. Савонарола представлен говорящим к народу; его рука поднята скорее для угрозы, чем для благословения. Он смотрит на мир не со спокойствием Виклефа, не с любовью Гуса, а с холодностью аскета, презирающего все земное. Его доминиканская одежда напоминает нам, что в нем проявлялись еще некоторые из самых мрачных сторон средневекового католицизма».

Образец такого неистовства – полемическая работа католика, главы английских доминиканцев Проктера против англиканина Фаррара, в которой преподобного отца просто трясет от одной мысли, что его оппонент смешал имя «святого от святого Отца», ревностного католика из католиков, преданного престолу св. Петра так, что остается только желать, чтобы и все прочие католики были так ему преданны, с именами Гуса, Меланхтона, Кальвина и Лютера (характерно, что в своем праведном гневе автор как-то забывает, что из перечисленных Гус вообще-то был католическим священником). «Правоверный католицизм» фра Джироламо отстаивают Виллари, Ченти, О'Нил, Руар Декарт… Всех не перечислишь.

Перевод В. Малявина.

Иногда встречается утверждение, что фра Джироламо сам постриг Грека, но это неверно.

Цит по: Сочинения преподобного Максима Грека в русском переводе: В 3 ч. Сергиев Посад, 1911. Ч. 3. С. 127–133.

Перевод с английского наш.

Любимое Савонаролой выражение из Апокалипсиса (3:15–16).

Книга пророка Иеремии (48:10), синодальный перевод.

Это несколько туманное место становится более ясным, если обратиться к трактату Савонаролы «Триумф Креста», где он подробно останавливается на вопросе этого самого благого итога, или конца: «(Человеку) необходимо усердно стремиться открыть, каков тот последний конец, который уготовало ему Божественное Провидение, какими средствами он должен достичь его, так чтобы он приспособил свой образ жизни сообразно намерениям Бога. Философы стремились постичь, каков Конец Человека. С течением времени, когда их изыскания стали более основательными и более приблизились к истине, они пришли к заключению, что конец человеческий есть исполнение Божественных вещей. Ибо лишь одно это есть надлежащее дело для человеческой души, и ни к чему иному она не стремится, как к этому самому концу, желанному для нее, соединяющего человека с Богом… К нему Провидение и влечет всех людей посредством моральных добродетелей, влияя на них, но при этом сохраняя свободу их воли. Таким образом, ясно, что они, соработая с Провидением и используя пригодные средства, достигнут желанного конца» (кн. 1, гл. 12; перевод с английского наш). Но в следующей главе Савонарола подробно рассуждает, что этого благого итога – постижения и исполнения Божия замысла, обретения блаженства и т. п. – очень редко кто может достичь при жизни, поэтому он и даруется людям лишь по смерти, ибо совершенное счастье, достигнутое на земле, все равно немыслимо сохранить из-за наличия зла, могущего напасть со всех сторон, примером чего является троянский царь Приам. Другая причина – невозможность сохранения спокойствия сердца. Имеющий знание стремится познать еще больше, но эта цель недостижима, а смерть приближается, и даже философ не может изгнать этот страх из своей души, и его беспокоит, в блаженстве или несчастьях он закончит жизнь (там же, гл. 13).

Гал. 2:19–20, синодальный перевод.

Гал. 6:14, синодальный перевод.

1 Тим. 1:15, синодальный перевод.

Савонарола имеет в виду три обета, принимаемые уходящими от мира: нестяжательства (бедности), целомудрия и послушания.

Мф. 10:34–36, синодальный перевод.

Пс. 44:11–12, синодальный перевод.

Гал. 5:17, синодальный перевод.

1 Цар. 15:22, синодальный перевод.

Флп. 2:8, синодальный перевод.

Флп. 2:7, синодальный перевод.

Мк. 10:45, синодальный перевод.

Лк. 14:11, синодальный перевод.

Мф. 18:3, синодальный перевод.

Иак. 1:26, синодальный перевод.

Прит. 10:19, синодальный перевод.

Плач Иер. 3:27–28, синодальный перевод.

С египетскими отцами.

Знаменитый ученик Иоанна Златоуста.

Перевод с английского наш по изданию: Lucas H. Fra Girolamo Savonarola. London; St. Louis, 1899.

Издатель Лукас отмечает, что диалог шел от третьих лиц, но он для лучшего восприятия заменил их на первые; мы не стали это исправлять, не имея под рукой итальянского оригинала.