© Дмитрий Зименкин, 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026

«Ложь войны. Исповедь военкора» Дмитрия Зименкина – это книга-приключение и отчасти книга-исповедь. Дмитрий пишет живо, без пафоса и самолюбования. Будто делится с дневником сокровенными мыслями. Большая часть его историй документальна и написана по результатам журналистских командировок. Часто это просто наблюдения, размышления, «заметки на полях». А иногда сны и фантасмагория, уход от реальности в художественные образы.

Зименкин-журналист скован цензурными цепями, но Зименкин-писатель скидывает цепи и начинает писать обо всём, что его тревожит. В том числе на «запретные» темы: о зэках, о вагнерах, о смерти. И о себе на войне: «…Мы все уже давно тут комбатанты. И нас убивают, хотя мы и воюем не снарядами, а словом и кадром…».

Дмитрий сам признает, что его военный дневник – как график кардиограммы, то вверх, то вниз. То он встречается с президентом России, то изучает обломки самолёта Пригожина, то едет на передовую с ахматовцами, а то вдруг вспоминает, как сам чуть не попал на службу в ФСБ. То к небу, то до земли. И если вы не боитесь прокатиться с Дмитрием на этих «русских горках», прочтите его Книгу. Она того стоит.

Григорий Кубатьян,

военкор «Комсомольской правды»

Президент ворвался в зал так же бодро, как и в первую нашу встречу, качнув попутным воздушным потоком кремлевские занавески. Только в этот раз в помещении, где сидели военкоры, царил полумрак. Освещение выключили, а дневной свет скупо пробивался через полуприкрытые окна. Да и зачем нам лампы и софиты? В этот раз мы сидим без телекамер и прямой трансляции на всю страну, так что обстановка может быть интимнее и неформальнее – глядишь, и разговор получится более откровенным и интересным.

Путин был необычайно весел, шутил пуще обычного, иногда в эмоциональном запале переваливался через стол и, нависая над нами, заразительно смеялся. Мы смеялись в ответ. Таким Верховного я еще никогда не видел.

В один из моментов приближения я вдруг заметил, что лицо Владимира Владимировича уж слишком молодо и худощаво. «Вот для чего нужен этот полумрак! – догадался я, – он скрадывает детали. – Прислушался: – Да и голос у него другой!» Толкаю в бок соседа, кажется военкора Руденко, шепчу:

– Парни, как-то не похож он на нашего президента.

– Точно… Двойник, что ли?.. Ага. Но и двойник-то совсем непохожий, – пошла молва вдоль ряда присутствующих.

– Так если это не Владимир Владимирович, зачем нас здесь собрали? – все громче и более неприкрыто зазвучал ропот, превращаясь в гомон.

И тут где-то из сумрака зала послышались тихие, но уверенные шаги, после чего над нашими ушами зашипели голоса:

– Вы в своем уме? Думайте, что вы говорите!.. Никаких сомнений в том, что это президент, нет и быть не должно. Продолжайте встречу. Работайте.

«В самом деле. Не нужно лезть не в свое дело», – подумал я. А насчет этой бытующей в некоторых кругах истории с двойником Путина… Президентские мероприятия я как журналист снимаю уже 14 лет. Имел возможность наблюдать главу государства воочию в разные периоды его жизни, в различных ситуациях и умею хорошо подмечать визуальные и вербальные детали объекта – это у меня как у несостоявшегося художника развито. Так вот, я осмелюсь уверенно заявить: у Владимира Владимировича Путина…

…Тут рядом со мной звонко заголосил будильник и оборвал встречу военкоров, смысл и развязка которой так и осталась для меня тайной. На часах смартфона было 8:30, а утренний свет сквозь полуприкрытое окно едва пробивался в номер луганского отеля. «Вот это турбулентность бытия, – в шутку подумал я, – ночью в Кремле, утром в гостинице Луганска, а вечером уже в глиняной землянке на передовой. Только если самолету турбулентность ничем не грозит, в моем случае она нередко несет смертельную опасность. Но, несмотря на этот несколько тревожный фактор, я переживаю самый интересный период всей моей жизни и вряд ли бы променял его на тихую и безопасную стабильность».

О подобных приключениях потом пишут книги, о таких днях в старости рассказывают внукам. Главное – умудриться дожить до этой старости, не увлечься интересностью рискованного бытия, не утонуть головой в войне и не сойти с ума. Поэтому, пока у меня нет внуков, а сам я нахожусь в здравом уме, все еще в твердой памяти и на свободе, на всякий пожарный случай, напишу хотя бы пару книжек. И если вы сейчас читаете эти строки, то я крайне удивлен. Был уверен, что издательство никогда не пропустит эту книгу в печать. Ну, что ж, значит мне все-таки безумно сопутствует фортуна!

Невезение следовало за крахом и неудачей подгоняло. В этот вечер ничего не клеилось и не спорилось, успех покинул нас, и этот факт стал очень беспокойным сигналом, ведь мы ехали в одно из самых опасных мест на планете – под Клещеевку, к самой передовой позиции на железной дороге, за которой только смерть. И были бы мы чуть суевернее, мы отменили бы эту съемку ко всем чертям и вернулись из Бахмутского района в Луганск. И эта глава носила бы уже другое название и живописала бы совсем об ином. Но…

Сначала лопнула канистра с бензином в салоне «буханки» 374-го батальона, и десятки километров пути мы вдыхали токсичные пары, впрочем, претерпевая дискомфорт вполне стоически, если не считать слегка деморализующей головной боли. Не понимаю, что в этом процессе находят для себя токсикоманы?

Но на этом наши злоключения только открывали свой счет.

Наш сопровождающий с позывным Арамис накануне съел что-то не то, и его всю дорогу мутило. Вонь от разлитого в машине бензина только подхлестывала его недуг, и мы дважды останавливались, чтобы «мушкетер» 374-го Отдельного стрелкового батальона сделал привал, полежал на свежем воздухе, перевел дух, чтобы мы снова смогли ринуться в погоню за подвесками королевы… ой, двинуться в путь за «подсъемами» Клещеевки и ее батальных пейзажей. Сударя мы не осуждали, он хороший парень, с кем не бывает, но из-за остановок наша группа потеряла некоторое время, и, когда нужно было сделать финальный рывок по опасной трассе, чтобы пробиться к ребятам на позициях, вражеские дроны вдруг вышли на охоту и, сомкнув свои ряды, хищно озираясь, стали барражировать в поисках новых жертв.

«Небо закрыто, парни. Небо закрыто! Не успели проскочить, придется подождать. Придется подождать», – проурчал голос наших разведчиков в рации Арамиса.

Ну, что ж, разворот, и мы устремляем нашу «буханку» в ближайшие зеленые заросли, только там мы можем укрыться от снующих над трассой беспилотников ВСУ. Так на целый час мы застреваем в Богом забытом селе Зайцево, в нескольких километрах от линии фронта. Севернее – Артемовск (Бахмут), западнее – Клещеевка, а в самом Зайцево – останки разорванной и обезглавленной (башня на обочине) вражеским снарядом самоходки «Нона».

Пока парковались, потерпели очередное фиаско. Арматурой, торчавшей из земли, пробит радиатор охлаждения, а значит, на такой машине мы далеко не уедем, она перегреется в считаные минуты и заглохнет. Еще парочку таких провалов по порядку, и можно собрать покерный «стрит» из неудач.

Устранить поломку вручную не удалось. Придется доставить машину ремонтникам. И, несмотря на то, что небо стало чистым от дронов и долгожданный «зеленый свет» нам был дан, мы не могли рисковать и поспешили обратно в тыловое расположение батальона. Ну, как поспешили, поплелись со скоростью черепахи, ведь из-за пробитого радиатора техника постоянно закипала и норовила встать отдохнуть. И, чтобы не допустить отказа движка, нужно было постоянно его охлаждать. Хорошо, что мы везли штурмовикам внушительный объем питьевой воды и баклажками была забита добрая часть машины. Половина запаса спасительной влаги для бойцов в итоге ушла на оживление нашей раненой «буханки». Ничего, вернемся, загрузим еще бутылей, без питья ребят не оставим. А пока не наступила ночь, нужно было добраться до безопасного ПВД. «Арамис» заливал воду в радиатор прямо во время движения, не выходя из салона. В уазике так можно – чудо, а не машина!

В тот день выезд к парням под Клещеевку так и не состоялся, и именно это спасло нам жизни. Просторный блиндаж, где нас с оператором планировали разместить на ночь, был уничтожен артиллерийским ударом врага. Те из бойцов, кто там находился, погибли или получили тяжелые ранения… Таким образом, цепь, казалось бы, неудач, постигших нас вечером, на самом деле была самым крупным счастливым случаем в наших с оператором судьбах. И кто бы знал, что именно недуг Арамиса, съевшего что-то не то, и усугубивший его самочувствие, и разлившийся по салону бензин позволят нам не погибнуть в ту октябрьскую ночь 2023 года! И смешно, и в то же время жутковато – какие вроде бы незначительные и неприглядные мелочи порой играют решающую роль в потоке истории. Но тогда мы, конечно, ничего не понимали, не предчувствовали и провели свою спокойную ночь жизни в уютном доме, радушно предоставленном нам комбатом Круглым. Да, командира батальона с позывным Аскольд уже и след простыл к тому времени, и в 374-м ОСБ заправлял наш товарищ Леха Круглый, в наш прошлый приезд занимавший должность комроты.

Круглого я узнал не с первого взгляда. Алексей теперь был и не круглым вовсе, а поджарым, стройным, атлетично сложенным командиром, да еще и гладко выбритым. И если второе – борьба с бородами, которые, хоть и не рубили по-петровски, но нещадно сбривали по требованию Минобороны – не было актом добровольным, то первое – инициатива сугубо личная. Круглый был разумным сторонником ЗОЖ, а, став комбатом, скинул десятки килограммов и своим подходом к здоровью подавал пример всем своим бойцам. Потому и пьянства в батальоне не было и быть не могло. У Круглого нрав крутой, с редкими «залетчиками» по синей волне разбор был скор и суров. Армия на войне – это не армия в тылу, тут не до нежностей и бардака. Совру, если скажу, что на войне солдаты не пьют. Еще как бывает. Люди такие люди… Но только очень многое зависит от командира. Каков рулевой, таков и порядок. У Круглого пить боялись. Да и слишком уважали командира, чтобы его подвести или попытаться обмануть. Алексей и впрямь пример настоящего офицера. А о том, что офицер – это не просто погоны и луженая глотка, я расскажу чуть позже. В общем, уважали Леху, потому и Батяней называли, хоть некоторые бойцы и сами ему в отцы годились.

Та ночь запомнилась тем, что было очень жарко от печки. Зря я вез свой спальник. А уже после полуночи вернулся с передовой и упал на соседнюю койку уставший ротный. Во сне он издавал звуки, похожие на те, что производит младенец. Вероятно, брутальный и авторитетный боец, утомленный многомесячным напряжением и суровостью условий войны, во сне вдруг увидел себя малышом, который то капризно хнычет, то радостно гулит и улыбается на руках у мамы.

Ранний подъем. Бросок на машине до окрестностей Клещеевки. Фары выключены, движение на ощупь. Остановка. Неуверенный шаг во тьму. Бойцы принимают у нас продукты и воду. Ничего не видно. Куда ушел Арамис? Дезориентация. Вот он зовет откуда-то из черноты лесной посадки. Но нас отделяет несколько метров и неглубокий овраг. Я зашел немного не туда. Мечусь: идти или не идти к «сопроводу» по прямой? А вдруг заминировано! У оврага натыкаюсь на подбитую машину. Сердце учащенно колотится в груди. Вдох. Выдох. Залпы артиллерии вдалеке. Если вдалеке, то не наша? Значит, работают по нам? Свист и потом грохот прилета далеко за нашими спинами. Значит пушки вражеские, но бьют по другим линиям. Мы на самой передовой, и сюда арта не стреляет, чтобы не задеть своих. Повезло. Или нет? Может, просто пока сюда не стреляет. И где там свои, где чужие? События и мысли соприкасаются, отскакивают друг от друга словно в бешеном калейдоскопе. Наконец, команда:

– РЕН ТВ, выдвигаемся!

Вот теперь все становится понятнее. Есть приказ, и надо всего лишь идти за сопровождающим, стараясь держать дистанцию в 3–4 метра. Что может быть проще и яснее.

Непроглядной тьмы тележурналист сторонится. Не из-за страха, а просто потому, что снимать на видеокамеру практически невозможно. Фонарик включать запрещено – он выдаст нас врагу, остается только работать в режиме «ночной съемки», в инфракрасном диапазоне. Но та, к сожалению, фиксирует только самые близкие объекты, не отражая остальной окружающей картины. Но выбирать не приходится, поэтому я, не сбавляя шаг, повернувшись к оператору Кириллу Пикторинскому, вполголоса, чтобы не услышал противник, говорю в камеру:

– Прорвались по темноте. Идем к нашим позициям. Над головой постоянно летают снаряды. Вот там уже и Клещеевка! Как говорят, родина украинского страха.

А сам думаю, ну, какого «украинского»?! И нам, русским журналистам, здесь страшно, и мордвину Малому, который ведет нас куда-то сквозь мрак. Все мы прекрасно отдаем себе отчет в том, что впереди сидят люди, желающие нас убить. И с каждым нашим шагом они становятся все ближе и ближе к нам. Страх – вещь такая, международная, всем нациям понятная одинаково. Но и специфику нашей телевизионной работы никто не отменял: немного идеологической пропаганды в военном репортаже не помешает, поэтому да:

«Клещеевка – родина украинского страха»!..

А еще русского, мордовского, татарского, кавказского… Но в тот момент я об этом умолчал.

А вообще ночная передовая завораживающе и пугающе красива, как космическое пространство, оно ведь тоже само по себе убийственно для человека. Прекрасное звездное небо Донбасса, по которому туда-сюда перелетают большие светящиеся точки, словно метеоры потока Персеиды. Только артиллерийские снаряды свистят и подвывают при этом. Что-то пыхает и бахает, сгорает после короткой вспышки в ночной синеве. А вот со звуком высыпающегося гигантского гороха раскрываются кассетные боеприпасы – только успевай вращать головой по сторонам и смотреть во все глаза. Адреналин добавляет яркости ощущениям, и я настолько предаюсь восторгу от происходящего, что совсем забываю бояться. Но из эйфории созерцания меня выводит голос Лехи Малого:

– Тихо! – шикнул сопровод.

И в возникшей паузе я отчетливо услышал жужжание приближающегося беспилотника.

– Птица! В зеленку! – скомандовал боец. И когда мы нырнули в кусты и замерли, он добавил: – Молись, чтобы была наша.

Лично мне было страшновато, но я пытался дышать тише, чтобы не мешать камере записывать звук. И я не знаю, молился ли кто-то из парней в тот момент, но украинский «коптер» и впрямь нас не заметил, благополучно пролетев мимо.

– Пох*ярили быстрее! – бросил нам опытный Малой, и мы побежали. Справа от нас синхронно подпрыгивала железнодорожная насыпь, та самая клещеевская «железка», которая отделяла нас от ВСУ. Все. Вот это значит и есть первая линия, самый край фронта.

– Туда вон не лезь, там растяжки у нас, – неожиданно раздался чей-то голос из темноты. Видимо, уже дошли до позиции наших бойцов.

За спиной шмелем зажужжал очередной дрон, и мы нырнули в одну из землянок, которые были вырыты прямо в валу железной дороги. Парни рады гостям и даже не сразу верят, что мы журналисты. РЕН ТВ, здесь, на самом краю, в этом Богом забытом аду?! Безумцы. Но зато к нам сразу проникаются уважением. Я раздаю бойцам «сникерсы» и сигареты.

– Подальше от входа уйдите, ребят, – советует нам полысевший и самый возрастной боец, командир стрелковой роты с позывным Перун. – «Баба-яга» прилетает, гранатки пытается в землянку забросить. Точнее мины «шестидесятые». Сначала психологически действует: висит, висит, на нервы давит, а потом обрабатывает.

Я озираюсь по сторонам. Землянка тесная и низкая, похожая на склеп с вырытыми углублениями влево и вправо. Здесь обычно спят 6 человек, но, когда начинаются обстрелы, может набиться целая дюжина. Меня угощают кружкой кофе «три в одном», сваренным тут же на газовой горелке. Это, конечно, и не кофе вовсе, и варить его не надо, лишь в горячей воде замешать, и крайний раз я пил такой в студенческие годы от безденежья, но в ту минуту этот напиток кажется мне самым вкусным на земле! Может на «передке» вкусовые рецепторы так обостряются?..

Замечаем старого друга Белаза, не виделись с ним с весенних боев 374-го батальона под Кременной. Здесь, в Клещеевке, пехотинец уже успел получить ранение, вылечиться и вернуться на фронт.

– Нас тогда срисовали квадрокоптеры, начали обстреливать из АГС, а потом фигачить «восьмидесятым» минометом. Прилетело… много тогда раненых было…

– Воюем отважно, пацаны молодцы, все выходят в атаку, – включается в разговор самый улыбчивый из бойцов с позывным Жузик. – Война – тяжелая штука. Ее надо понять.

– Успел понять за два месяца? – спрашиваю.

– Успел. Переосмыслить много успел. Жизнь ценить, семью. И вообще… мир над головой.

В этой маленькой глиняной пещере я поднимаю голову и тут же упираюсь взглядом в близко нависающий потолок. Он всего полметра толщиной. Говорят, если вдруг после прилета засыплет землянку и мы останемся в живых, то легко сможем выбраться. Жузик шутит, что, «когда живешь в такой кроличьей норе, главное поменьше жрать!». Но штурмовые войска тем и хороши, мол, что помогают сбросить вес лучше любых диет. И показывает фото первых недель службы, 20 килограммов тому назад. В телефоне юморного бойца бессчетное количество эксклюзивных материалов.

– Он у нас местный блогер-папарацци, хе-хе. Только нигде не публикуется, – улыбаются пацаны. – Даже во время штурмов ухитряется как-то снимать.

Жузик для нас, тележурналистов, такой же клад, каким в свое время был Кот в том же 374-м батальоне. Я скачиваю у него со смартфона все! Сумасшедшие бои штурмовиков на «железке», падающие в ближайшее озерцо мины, работу с гранатометом, обстрелы и бесчисленное количество приколов из фронтовой жизни. Я сразу дарю Жузику шеврон РЕН ТВ как нашему внештатному корреспонденту. Андрюха (да, Жузика зовут Андрей) радуется сувениру, как ребенок, и тут же вешает его на плечо. За что потом нас укорит один из редакторов эфира: «Эмблему телеканала у человека с автоматом в руках надо заблюрить (замазать покадрово), а то вдруг подумают, что это наш журналист с оружием!» Ну, подумают, ну, и что? Подадут жалобу в Европейский суд? Да, мол, ведь мы же не комбатанты… Нет, родные мои, мы все уже давно тут комбатанты. И нас убивают, хотя мы и воюем не снарядами, а словом и кадром, как предписано по конвенции. Нет уж. Не то время для глупостей выбрали. Мы еще какие комбатанты! Мы за свою страну воюем!

Минометный огонь курсирует вдоль железнодорожного полотна, по которому и проходит ЛБС[1]. В 40 метрах от «железки» первая позиция ВСУ, куда они «выкатываются», чтобы поддержать штурм или начать разминирование территории для вылазок своих ДРГ[2]. Если между нами не было бы этой грунтовой насыпи, мы могли бы встретиться с врагом глазами и даже различить эмоции друг друга. 40 метров – это расстояние броска гранаты. 40 метров – это всего несколько секунд бегом. Один рывок – и ты уже схватился с противником в рукопашную. Я уже не говорю о выстреле из АК–47. Одно мгновение, и вся твоя долгая сорокалетняя жизнь оборвалась. Какая-то 1 секунда против 1,26 миллиарда секунд прожитых. Но когда ты понимаешь, что жизнь должна длиться, как минимум вдвое дольше, то этот миллиард, эти четыре десятка лет, кажутся уже и не такими долгими. Когда ты понимаешь, что все может закончиться через секунду, то ты с сожалением вспомнишь те бесчисленные моменты своей истории, где ты целенаправленно убивал время. Минуты, часы, дни, недели и даже годы. Именно в эту секунду на передовой ты осознаешь ценность времени и жизни, своих поступков, совершенных или не сделанных. Секунда жизни, на самом деле это очень много. Она может изменить все.

Когда минометный дождь уходит в дальний от нас конец российских позиций, мы получаем несколько минут для съемки на улице. Уже рассвело, и я впервые смог изучить окрестности: местами выгоревшая от прилетов, частью выжженная солнцем трава, облысевшие кустарники, будто их побрил машинкой дотошный парикмахер. Так взрывной волной сбривает листву, не давая ей отрасти. Повсюду россыпь мусорных отходов, которые нет смысла маскировать, потому что враг и так видит, где ты сидишь. Он тебя слышит. Среди мусора очень много пластиковых бутылок с жидкостью цветом светлого кваса. То, что это не квас я позже понял из рассказа бойцов. Ведь когда ты держишь позицию на первой линии, чаще всего у тебя нет времени, чтобы вольготно сходить по нужде, и ты справляешь ее в бутылку при товарищах, выбрасывая затем из блиндажа на улицу. С большой нуждой сложнее. Там, где есть окопы, это делают в специально отведенном, как правило, отдаленном от блиндажей рукаве. Но здесь, у «железки», нет даже окопов. Есть место, куда можно рискнуть сходить: это проход в насыпи, арка, через которую когда-то проходила узкая дорога. Он частично завален железобетонными обломками моста, частично заминирован, чтобы враг не мог беспрепятственно просочиться, но это все же проход между двумя враждующими сторонами, он таит в себе опасность, и потому бойцы назвали его «очком дьявола». Вот туда можно сходить по большой нужде, но только в самый благоприятный момент дня или ночи, сходить быстро и в сопровождении другого бойца, который будет охранять тебя от нападения ВСУ. За несколько дней до нашего визита у «очка дьявола» пропал наш боец. Пошел один и не вернулся. Остался лишь его рюкзак у прохода. Попал в плен значит… Поэтому, находясь на самой первой линии, лучше поменьше есть и пить.

С Жузиком мы взбираемся на саму насыпь и присаживаемся в паре метров от полотна, дальше за рельсами уже территория врага, и мы не рискуем высовываться, хотя мне заглянуть, конечно, было любопытно. Но с величайшей долей вероятности последнее, что я мог бы увидеть в жизни, – это ствол установленного за насыпью пулемета ВСУ. Так что не рискуем, и без того волнительно.

– Вот сюда залезаем и палим по ним. Бывает, что перекатываемся за «железку», – комментирует боец.

– Ты так громко говоришь… – вполголоса я обращаюсь к Жузику. – Они нас слышат? Громко так…

– Ну, может быть, – не снижая уровень звука, отвечает наш «внештатный корреспондент» и, улыбаясь, добавляет в камеру. – Да и х*й с ними! Пусть слышат. И боятся. Мы злые и опасные!

Раздалась длинная очередь далеких хлопков, похожая на финальную часть городского салюта, когда все заряды вылетают плотным фонтаном.

– А это что сейчас работает? – спрашиваю Жузика.

– Это кассета, по нашим позициям. Как вы заметили… – и на полуслове штурмовика обрывает близкое и громкое «тррыдыдыщщщщ»!!! Резкий звук донесся с другой стороны насыпи, будто под нами. – Это АГС по нам отрабатывает.

Я вижу, как на той самой тропе, по которой мы шли сюда ночью, вздыбилась вереница из пяти или шести дымовых облачков.

– Может, спустимся? – встревожился я.

– Да! Лучше для безопасности спуститься, – Жузик говорил уже без улыбки и не так громко. Я понял, что ситуация уже нешуточная, и следующая очередь ВОГ[3] в любой момент может лечь уже на наши головы. На время укрываемся в землянке, а, когда обстрелы стихают, пытаемся быстро покинуть первую линию.

Жузик ведет нас по тропе вдоль железной дороги. То и дело на пути нам попадаются странные предметы, похожие на детали какой-то машины: небольшие металлические цилиндры размером с пол-ладони, с хвостами в виде ленточных петель.

– Осторожно – это «елочные игрушки»! – предостерегает нас боец. – Новое от «хохлов», точнее американцев. С виду безобидное, но это М–42 – самый страшный сейчас противопехотный суббоеприпас на фронте. Еще его «колокольчиком» называют. Они их с помощью кассетных снарядов разбрасывают по нашим позициям. Хуже «лепестков». Пацаны, когда еще не знали, подбирали их. Треть «колокольчиков» не срабатывала, потому дошло не сразу, что это ни фига не игрушка. Один паренек подобрал, принес в блиндаж, начал крутить ее на пальце: бах, и нет руки. Кто-то пинал – отрывало ступню. Калечат человека. В общем, внимательно, обходите стороной от греха подальше, мало ли…

«Игрушек» на земле было так много, что я ужаснулся. Ведь ночью я не смотрел под ноги. Да и смог бы я заметить «колокольчик» во мраке, если бы даже пытался разглядеть, куда ступаю? Тем более мы периодически бежали, прыгали в кусты, изучали небо… Какая-то «русская рулетка» получается – повезет, не повезет.

Несколько минут спустя мы обходим алебастровый карьер, в котором кверху брюхом плавает оглушенная снарядами ВСУ рыба. И в тот момент, когда я заболтался с Жузиком, который прикалывался на тему шапочек из фольги для зрителей РЕН ТВ, я едва не наступил на «колокольчик». Шел по курсу, не глядя под ноги, и уже заносил ногу, чтобы сделать очередной шаг, который пришелся бы аккурат на роковой боеприпас, как оператор Кирилл Пикторинский в последний момент оттолкнул меня в сторону от тропы.

– Дим!!

– Что?

– Ну, бл*! Под ноги внимательнее! Вон их сколько…

– …Кирь, ты меня спас, что ли, получается?..

Молчание. Через какое-то время спрашиваю напарника:

– А как ты умудряешься снимать все вокруг, еще и под ноги смотреть?

– Ха, жить просто очень хочу! – смеется Кирилл.

У оператора трехцветная борода, счастливая. В этом все дело! Или это про трехцветных кошек так говорят?.. Но с самого начала СВО в нашей работе на фронте нам очень часто сопутствовала удача. Вот и в этот раз повезло. Не только потому, что Пиктор отвел меня от американского осколочно-фугасного противопехотного суббоеприпаса, и я по-прежнему могу ходить на своих двоих, а вообще в этот день у противника будто бы случился выходной день. ВСУ вели не прицельный, а беспокоящий огонь. Не было той интенсивности обстрелов на этом участке фронта, что происходила в другие дни, а, забегая вперед, скажу, что уже на следующие сутки после нашего отъезда атаки возобновились с новой силой. Еще неделю спустя нашим пришлось отступить от «железки», а украинцы заселились в те же землянки, где мы с таким наслаждением пили кофе «три в одном». Сейчас же мы имели возможность пройтись днем по «дороге жизни», тропе, по которой доставляют боекомплект и продукты бойцам на ЛБС, остаться целыми и даже что-то активно поснимать на камеру. Ну, чем не счастливый случай!

Доходим до блиндажей второй линии, позиции «Пляж», которая скрыта в лесопосадке, и там уже можно чуть свободнее перемещаться по глубокому окопу. Правда, такому узкому, что если навстречу идет боец, а вы оба в бронежилетах, то разойтись почти невозможно, и нужно отступать или искать ближайший закуток в этой линии траншей.

На земле замечаю запас продуктов и воды для бойцов, который частично уничтожен прилетом. Вот неудача! Три солдата кладут в свои рюкзаки то, что уцелело и, перекрестившись, уходят к ЛБС. С Богом! А мы остаемся здесь в компании Арамиса, Жузика и Малого. Спрашиваю уроженца Мордовии:

– Малой, вот вы тут живете в этом аду… Угрозы повсюду, давление на человеческую психику беспрецедентное. Чем отвлечься-то тут можно в короткие минуты отдыха?

– Съешь шоколадку какую-нибудь, вот и радость.

– А книги какие-то может почитать удается?

– Хе-х, ага, – усмехается боец на треть беззубым ртом. – Сейчас пойдем в библиотеку, гы-гы. Да, не… Так, в окопчиках посидел, поспал, когда тихо, и вроде нормально.

Бах-бах! – зашумела наша артиллерия залпами. Так! Какое-то время противнику будет не до нас. Прощаемся с ребятами и идем с Арамисом к позиции, которая называется «Кремль». Слышу, как Жузик напевает под грохот канонады:

«Кремль» – командная позиция. Она чуть дальше от первой и второй линий, но совсем не безопаснее – от ЛБС чуть больше километра, и в отличие от самой крайней позиции в ж/д насыпи, сюда уже летят крупные артиллерийские снаряды. Боец Сова в костюме «горка», худой и с мешками под глазами от недосыпания, показывает нам те самые разбитые блиндажи, где мы должны были переночевать, если бы приехали вечером накануне.

– Они тут начали стрелять 155-миллиметровыми снарядами, 152-миллиметровыми кассетными сюда же. Главное… – Сова замолкает, прислушиваясь к небу. – Коптер приближается. Надо идти, а то сейчас кассетными опять начнут х*ячить.

Заскакиваем в посадку, а там обычные, ничем не примечательные блиндажи – какой же это Кремль? Но зато уютно, без пафоса и официоза. Мужчины сидят под рябиной, мирно обедают на свежем воздухе: картофельное пюре с копченостями, порошковое, которое развели кипятком, но ведь какое аппетитное! В миг заряжаемся от бойцов спокойствием и умиротворением. Доброволец с православным крестом на шее и позывным Попович читает вслух письма от российских детей.

– «Я знаю, как вам тяжело. Но мы должны их победить. Знаю, что у вас все получится. И я желаю вам здоровья и смелости». Можно вот так посидеть, почитать письма, и оно как-то на душе спокойно становится, – признается мне Попович. – У меня самого дочка 6 лет. Думаю, а, может, и моя скоро напишет…

Обязательно напишет. А лучше пусть обнимет отца, вернувшегося с победой домой. Но пока им приходится держать фронт, а нам возвращаться в тыл. С передовой выбираемся пешком и при свете дня это почти безумие, но мы решили, что уходящая в тыл малая группа из трех человек не вызовет большого интереса у противника, пожалеют снаряда на нас… Ну, так себе аргумент, соглашусь. До Зайцево где-то час ходьбы, 6 километров рискованного пути в броне и с вещами. Fpv-дроны принято называть «камикадзе», но на самом деле, смертники-камикадзе, готовые рисковать жизнью ради своей цели, сейчас это мы!

P. S. Пройдет время, и Жузик переведется в 85-ю бригаду, там получит ранение в голову, травму позвоночника и больше 9 месяцев пролежит в госпитале, а потом уже не в самом идеальном состоянии здоровья снова отправится воевать.

В одном из штурмов Клещеевки ранят Леху Малого. И хотя ранение будет средней тяжести, ему все-таки повезет. Потому что не все его товарищи вернутся оттуда живыми.

Через четыре недели после нашего октябрьского знакомства в землянке погибнет и Перун. Он будет строить блиндаж, его настигнет осколок 120-й мины и нанесет ранение, несовместимое с жизнью. Супруга сможет получить останки и похоронить мужа только в декабре. «Жизнерадостный, добрый, любящий, – напишет она мне в письме. – Мы всегда были вместе, куда он, туда и я: в магазин, в гараж, куда угодно. Мечтали в старости гулять по парку, держась за руки». Перун ушел в вечность, пополнив небесный воинский пантеон. Светлой памяти!

Позднее погибнет Серега Белаз после ракетного удара по пункту временной дислокации батальона.

374-я ОСБ примет участие во множестве штурмов. И однажды понесет большие потери на северском направлении. После этого батальонный медик с позывным Санта, который будет вытаскивать раненых, напишет такие строчки:

«Все почти полегли», – нет страшнее фразы для бойцов. «Все почти» – это множество людей, ставших самыми близкими в жизни: настоящие друзья, братья. Это равноценно той трагедии, когда разом погибает большинство членов семьи. Терять своих – вот что самое тяжелое для бойца на войне.

Судьба этих ребят сложилась вот так. Кого-то больше нет, а кто-то продолжает воевать. А что еще будет впереди, не известно никому, кроме Бога. Но уже точно эти люди, которых мы встретили под Клещеевкой в тот день, навсегда останутся в истории вот такими сильными, бесстрашными, неунывающими, мечтающими о мире, о возвращении домой, но годами продолжающими воевать за Победу до последней капли крови, но всегда живыми. Вот для этого мы дошли до самой клещеевской «железки», забравшись на линию боевого соприкосновения. И позже комбат Круглый признался мне, что пустил нас туда для того, чтобы поддержать ребят: ведь они неделями без связи, в этих землянках тесных, казалось бы, Богом забытые в этом гибельном краю. Им очень важно было увидеть вдруг этих двух запыленных журналистов из Москвы, узнать от гостей из далекого мира, что их, защитников Родины, там, на гражданке, не только не забывают, но и, наоборот, за них переживают всей страной, ежедневно штудируя телеграм-каналы: как там, пацаны под Клещеевкой, какие новости? Да и просто мы нужны были, как ниточка, связывающая бойцов с их семьями. Сколько жен и матерей вдруг увидели, что их родной, не выходивший на связь уже которую неделю, жив и здоров, сколько детей и внуков смогли сказать окружающим: «Вот, по телевизору моего папу, моего дедушку показывают, он настоящий супергерой!» Это ли не главное в нашей военкорской работе?..

Эта американская «противопехотка», на которую я едва не наступил, все не давала мне покоя. Не то чтобы навязчивой мыслью была, совсем нет, но иногда всплывала в памяти с одним и тем же вопросом: а что, если бы я тогда все-таки лишился ноги? Карьера пошла бы под откос, я не смог бы делать многие привычные физические вещи, мое тело, как принято говорить, стало бы моей тюрьмой до конца дней? Каково оно вообще?

Поднимаю правую ногу и через 30 секунд понимаю, что на одной-то даже стоять тяжеловато, не то что совершать какие-то действия. Ищу ближайший упор. Вот, стена. Но дальше нужно идти. А если вдруг под рукой нет костыля, но идти нужно? Ну-ка… Пробую. Хм… Это уже и не походка получается, а прыжки какие-то, далеко так не упрыгаешь. А по лестнице как подниматься? А женщине своей помочь или ребенку? Или это им придется тебе помогать. Не дай Бог! И что, полноценная жизнь на этом бы и закончилась? А зачем тогда жить? Лучше уж сразу, чтобы на месте миной прихлопнуло или, в крайнем случае, уже прикованным к больничной койке принять бы укол эвтаназии, да и заснуть навеки…

У луганского магазина я периодически вижу одного и того же парня. Уже который год он приходит туда в выходные, стоит, опираясь на костыль, и просит милостыню у прохожих. Вот такой образ и пугал меня, именно подобная картина унизительной участи попрошайки возникала в моей голове каждый раз, когда речь заходила об инвалидности. На подсознательном уровне. С самых ранних лет. Эта неправильная ассоциация с инвалидностью въелась в мой мозг с детства. Но реальность все-таки иная. Поэтому, когда я иду мимо того луганского парня, то отвожу от него взгляд. Не из брезгливости или жадности, нет. А потому что он уже давно профессиональный попрошайка (намеренно не называю его нищим, потому что не знаю его доходов, неизвестно, намного ли они уступают зарплатам обычных работяг). Намеренно ходит к магазину, не используя протез. Хотя все инвалиды в России такими конструкциями обеспечены. Да, протезы бывают разного качества и уровня, бывают дорогие, спортивные, но каждый российский инвалид может бесплатно получить стандартный протез, на котором можно научиться нормально ходить, без помощи костыля. Было бы желание. И если молодой человек без ноги, житель крупного города, не какой-то опустившийся маргинал, а приличный с виду гражданин, много лет ходит попрошайничать к магазину на костыле, значит он оставляет протез дома, намеренно его не надевает. И день ото дня, месяц за месяцем, год за годом выходит на пару часов в людное место и ловит ваш взгляд глазами, а, установив зрительный контакт, начинает жалобно просить деньги. Не от безысходности, а просто потому что сделал попрошайничество своей работой. Для него это даже не унижение. Обычные психологические приемы и лицемерие. Игра. Он даже голос специально изменяет. Однажды я заметил, что парень-попрошайка присел и стал собирать деньги из лежащей на асфальте шапки – нельзя ведь, чтобы в ней скапливалось слишком много денег, люди увидят, что там больше, чем у них в кошельке, давать перестанут. Собрал, встал, уперевшись костылем, но, когда начал засовывать деньги за пазуху, случайно выронил пару купюр на тротуар. И непроизвольно выругался на себя матом, да таким уверенным наглым тоном, что стал примерно понятен тип его характера. Подобрал деньги и снова завел свою жалобную песнь, медленным, потерянным голосом. Знаю, что профессионал, а все равно глаза отвожу и как-то неловко становится, что не подаю, екает внутри рефлекторно. Вот парадокс.

Несколько по-другому я смог взглянуть на проблему потери конечности, когда мы по работе заехали в столичный Центр инновационных технологий в ортопедии. Президент тогда встречался с бойцами СВО, пережившими тяжелые ранения и уже вернувшимися к жизни благодаря врачам и современному протезированию. Тогда я как-то успокоился, уверив себя, что жить на протезе можно вполне себе сносно, почти как раньше.

Боец сфотографировался с Владимиром Путиным, пожал ему руку и отходит в сторону. Спрашиваю его больше по-братски, чем как подобает участнику президентского пула в строгом костюме:

– Че, как оно?

– Волнительно! – отвечает парень с улыбкой, поблескивая испариной на лбу. – Даже больше мандража, чем там.

– Ага, есть такое, – соглашаюсь с ним, ведь недавно сам был на его месте. Тоже волновался на встрече с Путиным, потел, переживал сильнее, чем в любых самых опасных ситуациях на передовой. Это волнение другого характера. С Путиным оно сильнее, но приятнее и торжественнее, конечно. Хотя ВВ и умеет располагать к себе, убирать барьеры и дистанцию, но ответственность на таких встречах все равно очень довлеет над участниками.

Пока было время, успел пообщаться с фронтовиками насчет своего страха наступить на мину. Одного «полька»[4] настигла, другого ранило с дрона, третий потерял ногу после танковой атаки. Из восьми человек у семерых ампутация нижних конечностей. И будь я в другой ситуации, довоенной, я бы посчитал нетактичным задавать им прямые вопросы, старался бы избегать темы инвалидности, якобы не замечая его увечья. Но, зная отношение бойцов к своим ранениям, о том, как они сами, порой даже жестко, шутят на тему потери рук или ног, спрашивал смелее: как пережили, как не сломались в таких обстоятельствах, есть ли жизнь после ампутации? Смотрел на этих пацанов и убеждался: а они ведь не побежденные, они сильные, жизнью и даже счастьем наполненные! Кто-то работает на гражданке, другие продолжают служить. Один после ранения вообще стал кандидатом в сборную России по пауэр-лифтингу и ставит рекорды. Живут ребята! Еще и благодаря тому, что уровень медицинских технологий в России теперь позволяет восполнить функции рук и ног практически полностью. На спортивных протезах можно и марафоны бегать.

– Тоже когда-то думали, что лучше уж погибнуть, чем калекой существовать, – отвечали бойцы. – А теперь счастливы, что живы. Потому что жизнь только начинается, и в такие моменты приходит осознание, что в ней преград нет.

И их не сломить ни врагу, ни увечью, никому. Это глыбы! Хоть бы им всегда быть счастливыми!

Но жизнь, к сожалению, не цветная киноутопия, не все в ней так по-пионерски складно, звонко и без задоринки. Да и не услышишь ты на таких мероприятиях с Владимиром Путиным полную правду. Не оттого, что кремлевская цензура не позволит, нет там никакой цензуры, уж поверьте опыту. А просто сами люди не тяготеют изливать душу первому встречному корреспонденту, еще и на камеру, еще и на воодушевляющей для многих встрече. Ну, как в такой ситуации будут сетовать бойцы, если страна на них смотрит, как на героев. Не тот случай. А рассказать-то им есть о чем…

– Простите, вы не могли бы помочь? Мне насос нужен… – голос раздался откуда-то снизу, и фельдшер московской скорой помощи не сразу увидел, что к нему обращается мужчина на инвалидной коляске, в полевой военной форме и с медалями на груди.

– Денег нет, нечем помочь, – скороговоркой ответил медик и отвернулся в сторону Красной площади, где полным ходом шла подготовка к Параду 9 Мая.

– Вы не поняли, – продолжил командир разведки спецназа Рысь, лишившийся на СВО ноги. – Мне не надо денег. Я хотел попросить насос. Колеса у коляски сдулись, подкачать бы немного, а то, чувствую, не смогу доехать до площади.

Медик опешил, покраснел и, видимо, от стыда продолжал сидеть неподвижно. Хорошо, что водитель «кареты» не растерялся, вышел из салона и помог решить проблему защитника Отечества.

– Оно же как, – рассказывал мне Ангел, когда мы прогуливались с ним, снимая репортаж в расположении его батальона (да, человек без ноги, но на протезе, продолжал служить в зоне СВО, стараясь ничем не отставать от однополчан). – Можно подумать, что ветерану боевых действий, инвалиду с медалями всегда слава и поклон. По большей части, несомненно, да. Но люди разные бывают. А еще ведь многие привыкли, что повсюду обман, и реагируют соответствующе. Видят, мужик, далеко не старый, с множеством медалей на груди… Да, наверное, купил на барахолке и стал профессиональным попрошайкой. Как я тогда надел на праздник Победы форму, все свои награды, погулял по Луганску, устал, присел на лавочке – протез из-под штанины торчит. Идет пьяный прохожий и так издевательски бросает: «Да у тебя разве что за взятие Берлина наград нет!» – усмехнулся и дальше пошел. Ну, а что ты ему станешь объяснять? Что воюешь с 2014 года?.. Хотя ведь больно от такого отношения, нехорошо потом на душе, надолго запоминается… Ну, ничего. Добрых людей намного больше.

Разъезжая по фронтам в качестве военкора, я нередко встречаю бойцов, лишившихся руки или ноги. Они часто возвращаются к своим братьям по оружию, стараясь быть максимально полезными.

– Кто хочет делать, делает. Кто не хочет, ищет отмазки, – так комментирует свое возвращение в строй после ранения парень с позывным Драмина, боец штурмового отряда «Русь» южной группировки войск. Он из тех штурмовиков, кто освобождал Бахмут, затем выполнял задачи государственной важности в Мали, потом выбивал ВСУ из Часова Яра. В «Часике» же наступил на мину – оторвало голень. Госпиталь. Но у бойца еще не закончился полный цикл реабилитации, как он уже вернулся на фронт и в качестве инструктора обучает новобранцев. В свою семью вернулся, так он называет боевой коллектив «Руси». До войны Драмина занимался скачками и был успешным спортсменом-наездником. Значит, человек с характером и силой духа. Может, это и помогло ему преодолеть трудности?

А парень с позывным Каскад из 1-й ДРШБр «Волки» чем не пример! Боец без кисти руки. Главной его проблемой последних лет была не потеря конечности, а то, что его, рвущегося воевать за Родину, не брали в боевые подразделения. Мол, ну, куда ты, такой однорукий? Живи на гражданке и радуйся.

– СВО началась в феврале, а взяли меня только в июле! – словно сокрушаясь, что не успел повоевать первые полгода, вспоминает Каскад, широкоплечий, совсем молодой парень. – Меня сначала хотели посадить на КамАЗ водителем, а в процессе предложили поработать на «тяжелике», на тяжелом орудии. Я попробовал, стало очень круто получаться, и все, теперь постоянно работаю.

– А как так вышло с рукой-то? – спрашиваю добровольца, его рука без кисти скрыта под рукавом и упирается в карман военных брюк.

– В 2020 году на срочной службе я был мехводом[5] на РСЗО «Ураган». И на учениях «Кавказ–2020» меня затянуло под большой железный вентилятор. Оторвало кисть, разбросало ее по всему полигону. Я лишь услышал звук удара и только секунд через 15–20 почувствовал всю боль в полном объеме. А еще 8 часов пришлось добираться до больницы. Сначала на машине, потом на «вертушке», и все это время я был в сознании, все это время я кричал, как ненормальный.

– А почему я не вижу у тебя протеза?..

– Вообще у меня есть протезы, – отвечает Каскад. – Но дело в том, что, допустим, зарядки электронного протеза хватает всего на сутки-двое. А в окопах, где-то в подвалах бегать с протезом затруднительно. Я его быстро сломаю и мне не починят его по гарантии. Война – это ж не страховой случай. Да и не предназначен он для этого. Блин, но я полностью справляюсь и так. Я работал абсолютно на любом оружии, каком хотел. Ходил и в разведку, участвовал в разных группах. Парни меня всегда тянули за собой, и мне это нравилось. Никаких проблем никогда не было.

Молодец парень, думаю. А я иногда себя излишне жалею! Заболела поясница или колено, и все, сам начинаю ограничивать себя в физических упражнениях, отменяю тренировки, становлюсь менее активным. Но порой в действительности ограничений никаких не существует, я их сам себе придумал. И стыдно становится перед такими людьми, как, например, Денис Борисенко из луганского Свердловска. Он преодолел путь до Москвы в 1100 километров на велосипеде, не имея ноги! Я однажды проехал сотку км за день, от Москвы до Сергиева Посада, переночевал там в отеле еле живой и утром возвращался домой уже на электричке, а потом еще пару дней едва передвигался из-за болей в спине и коленях. А тут в 11 раз дальше и дольше, да еще и на протезе! Через ЛНР, Ростовскую, Воронежскую, Липецкую, Тульскую и Московскую области, сквозь ненастья, физическую боль и поломки, выбивающие из колеи. Был момент, когда он хотел махнуть рукой, да и бросить все… Но не бросил. В том числе благодаря помощи отзывчивых россиян, которых Денис встретил в пути, ну, и, естественно, стальному донбасскому характеру. Пришел к цели, сделал это.

– Русские не сдаются! – фраза, которой он заканчивал каждую серию своего видеоблога, стала девизом не только его веломарафона, но и жизненным кредо.

Денис Борисенко не был спортсменом, как Драмина. Он бывший шахтер, затем ополченец ЛНР, потерявший ногу на мине. Тяжело переживал увечье, наверное, мог и сломаться, но однажды в Луганске увидел у магазина того самого молодого парня без ноги, но с протянутой рукой. И решил, что никогда не пойдет побираться на паперть, поклялся себе, что его жизнь будет совершенно другой.

– Он часто у меня перед глазами… – вспоминает бывший ополченец Борисенко. – Как напоминание, что я не хочу быть таким. Жалеют слабых. Я не хочу, чтобы меня жалели. Поэтому живу так, чтобы мои друзья могли мною гордиться, а враги сто раз подумали, стоит ли иметь со мной дело. Потому что я всегда иду до конца.

Этому на личном примере он учит и своего сына Егора, юного кадета, с детства воспитывая парнишку в патриотическом ключе. Да и как можно не быть патриотом на Донбассе, где подвиги, испытания и настоящие герои – это не книжные истории, а осязаемая реальность. Когда это не портреты на стене или бронзовые памятники, а люди, которые живут рядом. Денис Борисенко теперь один из таких живых героев ЛНР. Он не только участвует в одиночных веломарафонах, но еще и освоил искусство фотографии, устроился в фонд, чтобы помогать ветеранам и людям, пострадавшим от войны. Помогать жить по-настоящему.

– Почему русские не сдаются? – спрашиваю Дениса.

– Потому что мы не вправе опустить то знамя, которое несли наши предки, проливая кровь за нашу землю. У нас нет права на эту ошибку. Потому русские и не сдаются.

У мужчин, ставших инвалидами в результате войны, конечно, разные судьбы. На одного такого Дениса, может быть, пятеро сломленных, спившихся или утонувших в своей боли. Но когда я вижу, что один без ноги преодолевает 1100 километров на велосипеде, другие продолжают службу в военкоматах или же своем подразделении, как командир с позывным Ангел, лишившийся ноги, но не перестающий излучать уверенность и оптимизм, заряжая окружающих, вот тогда я понимаю, что выбор у человека все-таки есть, кем ему быть по жизни. Да, будет адски сложно, но кто-то сдастся, а кто-то пойдет вперед.

– Я помню все до мелочей, – признался мне Ангел, когда наш разговор стал совсем доверительным. – С самого момента ранения, ведь я даже сознания не терял. Помню, как взорвалось и как я падал от того, что мне раздробило ногу. Видел, как разлетелись внутренности моего товарища и как какое-то время дергалась его голова. Как меня эвакуировали в шахту помню, где обкололи обезболом так, что чуть не случился передоз. Как потом попал в больницу и просил доктора сохранить колено, но наутро обнаружил, что ногу отрезали по самое бедро. Дословно помню, как просил медсестру сменить повязку, чувствуя запах своей гниющей раны. Я все это помню, это не забывается почему-то… Помню, как однажды открыл глаза, и первое, что увидел, это жену и сына. Я ведь до этого почему-то начал себя уверять, что после такого ранения моя семья может развалиться. И был так удивлен, что они остались со мной. Помню страх в глазах ребенка, когда он впервые увидел меня таким. Эту растерянность, жалость и что-то еще непонятное. Он привык, что отец всегда впереди, а тут я вдруг лежу такой беспомощный. Помню, как я все это прочел в его глазах. Он расплакался, обнял меня… Мне и сейчас это больно говорить…

Я не тороплю. В такие моменты мне самому становится неловко и стыдно, что я заставляю человека возвращаться в те трудные моменты и снова переживать эту боль. Но мне как журналисту или писателю важно понимать, как оно на самом деле, важно не остаться на том уровне восприятия проблемы, с которого я начал эту главу. Мне нельзя заблуждаться в таких вопросах и ретранслировать неправду на широкую аудиторию.

– Честно, первые полгода я жить не хотел, – продолжил командир. – За месяц до моего ранения у меня умер отец, а через два дня после ампутации еще и родной брат. Жена не сразу рассказала об этом, видела мое и без того подавленное психологическое состояние. Призналась только тогда, когда меня перевезли в Луганск. А спустя месяц умирает и мама… Это был полный моральный срыв. Как есть тебе говорю… Потом, когда я попробовал сделать свои первые 10 шагов на протезе, то почувствовал, что просто не способен управлять своим телом. Думал, просто лечь на асфальте и уснуть к чертовой матери, чтобы больше не проснуться… Но именно благодаря тому, что на меня смотрел сын, я и продолжал работать над собой, хотел показать ему, что я чего-то еще стою. Семья стала моей мотивацией. Родные поддержали, ну, как я могу их подвести! Не имею права быть хуже в глазах своей семьи, чем я был раньше. И не хочу, чтобы со мной обращались, как с инвалидом. Бывает, идешь по улице, а ходить долго до сих пор сложно, нога устает, протез спадает, можно в какой-то момент не устоять и упасть. Или, когда идешь, ты ведь не чувствуешь землю-то: споткнулся и распластался. А на тебя люди смотрят брезгливо, как на алкоголика: «Напился, как свинья!» Проклинаешь все на свете, мол, лучше бы тогда остался в тех окопах. Но опять вспоминаю семью и поднимаюсь. Доковыляешь так до укромного места, руки в штаны, протез поправишь и дальше двигаешься. Иногда и выть хочется от такой своей беспомощности. Но все равно борешься с собой, побеждаешь себя, доказываешь другим, работаешь и не даешь себе послаблений. И всем ребятам на войне говорю: «Если вам кажется, что у вас проблемы, то посмотрите на меня. Я на протезе, у меня в спине здоровенный осколок, и ничего, иду и делаю свою работу». Вообще, я не жалуюсь, Дим. Не из таких. Просто ты спросил, какова она жизнь после такого ранения, я ответил тебе откровенно.

– Да, не… Я… на самом деле я в оцепенении от всего этого… Не понимал раньше, насколько это чудовищно тяжело. Не знал, через что проходят люди в подобной ситуации…

– У каждого по-разному. Мне семья дает стимул для дальнейшей жизни. Надолго ли хватит моих сил и нервов, одному только Богу известно. Но духом падать не собираюсь. Война еще не закончилась. Я воюю уже 11 лет и хочу увидеть, чем это все закончится. И никогда в жизни руки вниз не опущу. Буду сражаться.

После этого разговора с Ангелом я иначе стал смотреть на проблему тяжелораненых фронтовиков. И если вижу настоящего ветерана, с медалями на груди и чувством собственного достоинства, но без ноги, в коляске, на костылях или на протезе, то понимаю, что уважать его можно не только за то, как он сражался на войне, но и за то, что даже после нее он продолжает бороться. Каждый день, годами, десятилетиями. И эта борьба человека с самим собой, невидимая для многих, может быть, в десятки раз тяжелее самого ожесточенного и страшного боя на передовой.

Касаюсь шасси самолета Пригожина рукой. Ладонью провожу по поверхности крыла бизнес-джета, потерпевшего крушение в Тверской области. Этим рейсом летела вся верхушка ЧВК «Вагнер» вместе с самим вагнеровцем Дмитрием Уткиным и бизнесменом Евгением Пригожиным, возглавившими военный мятеж в июне 2023 года, который другие называют «маршем справедливости».

То, что они действительно были на борту, утверждается официально. Хотя, как известно, ранее Пригожин и Уткин никогда не летали вместе по соображениям безопасности, ведь в случае аварии или авиакатастрофы, частная военная компания могла бы остаться сразу без обоих своих лидеров. Обшивка самолета с номером 02795 гладкая, не содержит следов от поражающих элементов, поэтому одну из бытующих конспирологических версий о сбитии пригожинского джета с помощью ракеты ПВО я сразу отметаю. Что же там произошло на самом деле, мы, наверняка, узнаем только годы спустя. Но взрыв точно был изнутри, в хвосте крылатой машины, это видно по ее фрагментам.

Говорят, самолет Евгения Пригожина падал 22 секунды… Я почему-то сразу представил, какой ужасающей вечностью они могли показаться пассажирам и экипажу. Целых 22 секунды в ожидании неминуемой гибели, абсолютного страха и беспомощности. Конечно, физической боли: ведь кто-то уже был ранен, кто-то горел, задыхался, и я не знаю, что вообще может происходить с теми, кто находится внутри сорвавшейся в штопор воздушной капсулы. Но все-таки нет. По всем физическим законам пассажиры и пилоты джета должны были потерять сознание во время резкой разгерметизации, а те, кто находился в хвосте салона, мгновенно погибли от взрыва. И потому эти 22 безумно долгие секунды кромешного ада оказались ими непознанными. Я утешил себя тем, что в тот момент люди просто ничего не успели почувствовать.

Место авиакатастрофы было оцеплено полицией в радиусе нескольких километров, а любые попытки проникнуть и зафиксировать улики на видео пресекались бдительными сотрудниками спецслужб. И поэтому мне очень сильно повезло увидеть фрагменты борта воочию, подробно изучить их и даже заснять. Так вышло, что я вовремя заметил, как к одному из отдаленных участков леса подогнали строительный самопогрузчик и рабочие чего-то ждут. Пообщался с прорабом, тот рассказал, что его попросили вывезти большие обломки самолета, которые упали в чащу леса и увязли в реке. Так, вступив в сговор с крановщиками, я и проник на точку. Но! Если меня спросят как человека, побывавшего на месте катастрофы, могу ли я подтвердить гибель руководства ЧВК «Вагнер», я отвечу: «Нет». Я отвечу, что вообще не видел тел и фрагментов останков. Хотя это и не означает, что в самолете никого из обозначенных лиц не было. Официальная экспертиза ДНК проведена, и в этом деле поставлена точка. Но неофициально мир продолжает гадать и строить свои версии. Зачем они сели в самолет вдвоем, если до этого летали только раздельно? Если взрыв был изнутри, то почему так беспечно отнеслись к проверке своего борта на безопасность? И это люди, у которых было множество недругов, особенно после военного мятежа или «марша справедливости», как его называют сами вагнеровцы. Кстати, бойцы бывшей частной военной компании, те, с которыми я имел возможность говорить, уверены, что Пригожин и Уткин таким образом инсценировали свою смерть, чтобы исчезнуть и, может быть, когда-нибудь в самый необходимый для страны момент снова вернуться. Но зачем для этого устраивать такую сложную с точки зрения конспирации авантюру? К тому же, погиб гражданский экипаж. Это трагедия… Легче было пропасть или «стать жертвой ракетной атаки» где-нибудь в Мали, меньше рисков и организаторских проблем. Нет. Я верю, что они все же погибли в самолете. Сели вместе и погибли. Вероятно, понимая, что никто из них уже хорошо не закончит после того, что они устроили 23–24 июня. Я скорее поверю в то, что они решились идти навстречу смерти, как самураи, нежели в то, что они живут на каком-то далеком острове, попивая виски и прячась от всех, возможно, до конца своей жизни. Нет. Не из того теста эти люди. Не смогли бы они себя переступить, особенно после всего того, что было в их ярких судьбах.

Когда на месте крушения борта 02795 провели все следственные действия, поле распахали бульдозерами. Конспирологи найдут в этом «аргументы» для подтверждения своих теорий, противник скажет, что власти зачистили все улики, а мне думается, что именно для того и собрали весь грунт с оставшимися мелкими фрагментами тел и самолета, чтобы не давать возможности для разного рода манипуляций «расследователей» и ненужного паломничества всяких некротуристов. Это в конце концов было бы не по-христиански.

На этом, пожалуй, и закрою тему. Пусть все, кто погиб в этой авиакатастрофе, покоятся с миром.

Когда «морковка» от гранатомета грохнулась в десятке метров от меня, я этого даже не заметил и беспечно продолжал смотреть в экран смартфона… С моей невнимательностью на войне надо срочно что-то делать! За один лишь неполный месяц, включая случай с незамеченной американской «противопехоткой» под моей ногой, это уже второй раз, когда я делаю опрометчивый поступок, чреватый смертельными последствиями. Это все равно что идти по канату над бездной, праздно болтать по телефону, от скуки поигрывая в «русскую рулетку», при этом чудом миновать гибели. Если так дело пойдет и дальше, я точно долго не протяну. Ну, а если все-таки выживу, то целым останусь едва ли. Что-то надо делать… Непременно надо… Но что? Хотя уже поздно! Делать что-то нужно было раньше. Через сколько там сработает эта упавшая рядом граната от РПГ–7? 5–6 секунд? Не так уж много времени. Это еще с тем условием, что я продолжаю не замечать ее, а пялюсь в телефон, пытаясь заснять где-то на горизонте разрыв после выстрела. В камеру и глаза светит солнце, я ослеплен и не вижу всей картины происходящего. А потому не сразу понимаю, отчего вдруг бойцы рухнули на землю и прячутся за укрытие. Эти парни – зэки, заключенные или, как их называют на войне, «кашники», «контингент» на контракте. Мало ли, испугались с непривычки. Но нет, в отличие от меня они-то как раз поступили максимально правильно и слаженно. А упавший рядом снаряд гранатомета так и не сработал, подарив мне продолжение жизни. Бог его знает, из-за чего, то ли боеприпас не взвелся, то ли порох отсырел, то ли Всевышний приберег меня для какой-то миссии в будущем, но мне снова несказанно повезло.

Ситуация, кстати, случилась на учебном полигоне, а не на фронте. Да, было бы обидно получить ранение в таком месте после нескольких лет безумных приключений на передовой и других опасных территориях.

По полигону бегают, «штурмуют позиции», «эвакуируют раненых», стреляют по целям из снайперских винтовок, РПГ и АГС сотни зэков. На этой фабрике по созданию бойцов за 3 месяца (в идеале, но на практике всегда меньше) из бывших «сидельцев» сделают подготовленных бойцов, отвечающих современным реалиям войны. Их обучают инструкторы с мировым опытом, воевавшие не только в отечественной «Группе Вагнера», но и в различных иностранных ЧВК. Но главное, что мы впервые снимаем парней из «Шторм Z», ведь на телевидении и в министерстве обороны РФ не слишком любят героизировать ребят со сложными судьбами и сроками за спиной. Хотя любому русскому с детства известно, что от тюрьмы и сумы зарекаться у нас не принято. Оступиться в жизни может каждый. И даже каждый безвинный не застрахован от попадания в тюрьму. Но, несмотря на непопулярность темы, ее намеренное замалчивание, редакция РЕН ТВ и «Известий» не побоялись ее поднять.

Лично я к людям из мест не столь отдаленных, отсидевшим по не позорным для мужчины статьям, относился всегда с пониманием, а в юности, признаюсь, еще и с долей уважения. Ну, и дурак же, скажете вы. Безусловно. Но на провинциальных улицах моей родной Старой Руссы тюремно-бандитская романтика, к сожалению, была всегда в почете у пацанов. А потому, напитавшись ложными ценностями, я и сериал «Зона» пересматривал трижды. И блатной шансон звучал из наших магнитол и магнитофонов чаще, чем эстрадная музыка. А песни «Бутырки» и Наговицына я знал наизусть. Мы разговаривали зоновскими жаргонизмами и старались жить хотя бы немного по их понятиям. Спортивные брюки с красной полосой, напоминающей милицейский лампас, не носили. И хотя яблоко из банана не лепили, но кто-нибудь по пьяни из нашей компании мог заругаться на невнимательную продавщицу из-за того, что та по ошибке вместо котлеты в тесте разогрела сосиску в тесте: «Ты, что дура? Я не буду это есть, сосиска на х** похожа!» Бред полный. Как и то, что воровать и совершать мелкие и не только преступления в нашей среде было частью повседневной жизни, а на оставшегося в стороне презренно косились, считая трусом.

Однажды я познакомился с настоящим блатным уголовником, который чалился по тюрьмам и зонам больше десятка лет. Тогда, дважды не поступив в вуз по специальности «дизайн» на факультет архитектуры и строительства, я устроился грузчиком в старорусский продуктовый магазин, которым, как мне тогда казалось, владела семья, скажем так, связанная дружбой с бандитами. Там я два месяца загружал-разгружал «газельки» с товаром, надрывал поясницу мешками с сахаром и картошкой, разбивал об пол пласты замороженных окороков и путассу, подносил тяжелые коробки продавцам, словно снаряды артиллеристам. Иногда в подсобку заходил друг хозяйки, тот самый помотавшийся по лагерям и, с точки зрения моего юного возраста, уже стареющий Юра Клемеха. Как-то раз он зашел туда навеселе и, пользуясь своим привилегированным положением, освободил меня от работы, назначив в этот день своим собутыльником. Крепко выпили. И я узнал, что Юра сидел в одной «хате» с патриархом воровского мира Васей Бриллиантом, который в 1985 году скончался в зловещей соликамской тюрьме Пермского края. «Ничего себе», – впечатлялся я! Юра сидел с Бриллиантом, а я вот сижу с Юрой! И сижу, к моему счастью, на свободе. В тот период моей жизни это было сродни тому, что я выпивал бы с другом Папы Римского или соседом Пабло Эскобара, и этим фактом в своей биографии я еще долго козырял перед друзьями и знакомыми.

– Перед теми, кто прошел Соликамск, я куртку сниму, – с пиететом заявлял Клемеха.

Нигде так не ломали авторитетов, как в этой исправительной колонии. Ходят слухи, что в соликамском «Белом лебеде» лишились своей короны 130 «воров в законе». Их ломали.

Я сочувственно молчал и в знак осуждения «вертухаев», как в нашей среде принято было называть надзирателей, покачивал головой.

– Слышал песню «Лесоповала» «А белый лебедь на пруду качает павшую звезду»? – спросил у меня уважаемый среди блатных уркаган, чье лихое прошлое обманчиво маскировали интеллигентские очки.

– Конечно! – воскликнул я, как можно не знать!

– Так вот не про птицу и водоем она, – заговорщически прохрипел Юра. – А про тюрьму соликамскую и слетевшую с плеч воровскую звезду!

Потому Юра милиционеров презирал. И, нося фамилию Климентов, не терпел, когда его кто-то по неосторожности называл Климент. Климент звучало для сидельца немного оскорбительно. Знал бы он, что Климент – это еще и имя маршала Ворошилова, а тот тем еще страдальцем за свои понятия был и по революционной молодости от жандармов сильно натерпелся: аресты, ссылки, тюрьмы Луганска, Архангельской области, питерские «Кресты», Кольский полуостров, Пермский край, опять же. В тюрьме Климент Ворошилов шел по пути «отрицалова», то есть пренебрегал режимом администрации учреждения, качал систему, подстрекал осужденных на массовые голодовки, терял здоровье в карцерах. В общем, авторитет этого человека признавали, как ни странно, в разных, по сути, противоположных средах.

Оскорблялся и наш водитель магазина Вован Цветков, когда кокетливая продавщица Геля называла его Цветным.

– Не называй меня Цветной! Цветные – это менты! И фамилия моя не мусорская! – злился Вова.

Знали бы Владимир и Юрий, что я сам – сын мента. Хотя батя задержался в милиции ненадолго и был кинологом, а не опером, но факт есть факт.

Почему так мало говорят о заключенных на СВО? Не раз убеждался, что и в обществе, и в СМИ живет предубеждение о том, что воюющие экс-сидельцы – это какие-то отбросы, разбойники, которые вот-вот вернутся к гражданским свободам и натворят еще больше скверных дел. Судят по единичным негативным случаям, которые всплывают в инфополе. Но ведь другие не всплывают, потому что на хороших новостях агентства и каналы много не заработают. В итоге у публики складывается ошибочное мнение.

Я не носитель розовых очков, чтобы превозносить зэков. Я за объективность и против тупых стереотипов.

Да, знаю о случае в Лисичанске, когда в одном из добровольческих подразделений несколько блатных ребят, подписавших контракт ради амнистии, сбились в банду и по-тихому решили развести местных жителей на деньги и продукты, «поставили на счетчик» одинокую женщину. Но по-тихому не вышло. Об аферистах-вымогателях командиры узнали на следующий же день и криминальную тягу рецидивистов жестко прикрутили. Не буду рассказывать, как именно.

Или пишет мне как-то один отслуживший контракт «кашник», при этом зовет на подмогу свою жену и друга. Матерят, угрожают, все из-за поста в моем телеграм-канале: «Ты, мол, героя СВО оклеветал. На бабло попадешь или в тюрьму поедешь, где уж похлопочем о твоем будущем». Нет, чтобы как-то по-человечески начать разговор, задать вопрос без агрессии, получить ответ, да и прояснить ситуацию. Ведь вроде бы в тюремном обществе учат с людьми-то общаться. Или нет? Ну, ладно. Выяснилось, что это пишет тот самый пациент с фотографии, которую мне прислал фронтовой хирург Сергей Кучиц.

«Привезли без сознания раненого вэсэушника, вон, видишь, у него свастика во все плечо? – написал врач. – Подлатали. Еще бегать на протезах будет».

Лица на фото нет, имени и позывного в тексте тоже, личность абсолютно не раскрыта. Даже хирург, что его спасал, не знал, что этот парень наш, из заключенных. Свастика же на плече, ну, значит, нацик укропский! – логичный вывод.

«А свастика во все плечо, так это знак „отрицалова“, – возмутилась жена оскорбленного супруга в комментариях под моим постом, – лагерная наколка моего мужа!»

«Отрицалами» на тюремном сленге называют зэков, конфликтующих с администрацией колонии, отрицающих, не признающих официальную власть зоны. В то время, когда другие осужденные мужики работают, эти принципиально отказываются от любого тюремного труда, живут по воровским понятиям, соответственно, презирают «кума» – начальника зоны и считают, что сотрудничать с ним – это «западло», то есть стыдно, унизительно, ниже своего достоинства.

Я не знаю, как воевал это боец, как именно получил свое ранение, лишившись руки и ноги, и я, конечно, убрал этот пост, хотя там и не видно его лица. Но мне интересно одно: если человек так гордится этим блатным статусом, свастикой на плече и отстаивает свою уркаганскую честь, то как он может продолжать быть «отрицаловом», если подписал контракт с властью, с большим «кумом», как они говорят? Пошел на СВО выполнять работу по договору с администрацией в лице министерства обороны и людей в погонах? Почему на зоне и с обывателем он такой принципиальный, а за ее пределами перед «лампасниками» нет? А если нет, то и выступать за какие-то понятия с пеной у рта глупо и незрело. Ну, или просто фальшиво. А то нередко слова обо всей этой современной воровской романтике являются лишь ширмой для корыстных дел. Когда человеку становится очень нужно, он вдруг легко меняет понятия или трактует их так, как в тот момент удобно и выгодно. Бывает же такое?.. Интересно, что бы ответил на это Вася Бриллиант, посмотрев на нынешнюю ситуацию в блатном мире… А свастику все же, каким бы она там «символом» и знаком в лагерях ни была, бойцам, воюющим против нацизма на Донбассе, носить негоже. Это сугубо мое личное мнение. Я уж молчу об угрозах поставить меня на деньги или создать проблемы в тюрьме. Достойно ли это защитника Отечества? Каждому ли человеку участие в СВО дает индульгенцию на осмысленную агрессию и противозаконные действия? Есть люди, которых ни зона, ни война никогда не поменяют.

А есть те добровольцы из колоний, которые не кричат о своей блатной масти и даже за полгода до своего освобождения из казенного дома берут и подписывают контракт на самую страшную работу в мире: штурмовика, где вероятность выжить, мягко говоря, невысока. Отправляются туда, куда очень мало кто отважится пойти. Зачем, думается? Почему во время обучения такие зэки действуют куда мотивированнее и дисциплинированнее многих других с незапятнанной тюрьмой биографией?

– Ну, я не думал, что на что-то такое способен, – вразвалочку подходит к микрофону парень с позывным Сава и хмуро улыбается. – Значит, есть порох еще, хех! Прорвемся!

Целая очередь к нам встала передать приветы родным. Кто ж знает, сколько из этих ребят смогут вернуться домой живыми…

– Передаю привет близким, – говорит с виду еще более суровый мужчина. – Позывной мой – Дикий. Поди, меня все знают. Село Шаро-Горохон Забайкальского края. Ждите с победой!

– Позывной мой – Колючий, – взял слово боец с колючей многодневной щетиной. – Передаю привет матери и сыну. Ждите.

– Коллективчики уже сложились, духом настроены, – рассказывает, картавя, следующий парень с позывным Карел. – Готовы, готовы, в принципе, уже идти. Ждем команды уже!

– Да, ждем, когда уже пойдем защищать Родину, – подхватывает речь друга товарищ с внешностью мушкетера и позывным Костыль. – Для нашего будущего, для детей, для родителей, во имя истории нашей.

Многим из тех, кого я встретил на том полигоне, до «звонка» оставалось не так уж и долго. Или тем, с кем я встречал Новый год на позициях под Соледаром. Могли бы доотбыть и гулять вольно, воздухом свободы упиваться. Но нет. Значит, не только ради амнистии пришли на войну, не ради этого ставят жизнь на кон. Может быть, из любви к Родине, а кто-то, может, для того чтобы искупить грехи перед Богом. А чаще перед матерью.

– Хочу выразить слова благодарности своим родителям, – говорит боец группы «Шрама» спецназа «Ахмат» с позывным Душа, тоже бывший заключенный. Он говорит, немного стесняясь, представляя вместо объектива видеокамеры тех, к кому обращается сейчас с теплотой в голосе. А ведь еще минуту назад он с оружием в руках решительно охранял наши с оператором жизни, рискуя своей.

– Также я хочу извиниться, – продолжает Душа. – Если где-то был неправ, что-то сделал в своей жизни не так… Приношу искренние… искренние извинения своей семье, прошу прощения. Простите меня, пожалуйста, родители, мама и папа… Также хочу передать привет своей супруге Анжелике. Я тебя очень сильно люблю, у нас все с тобой получится.

Они хотят, чтобы все получилось… Любой человек может попасть в тюрьму. Любой, даже хороший человек. И если он не конченое животное, не профессиональный криминальный элемент, осознанно избравший воровской путь, то, выходя из тюрьмы на волю, он хочет, чтобы у него получилось: получилось избежать роковых ошибок и поменять свою жизнь к лучшему. СВО – как раз один из шансов все исправить. Конечно, для этого еще нужно выжить на войне. Но если получится это, то и все остальное уже будет по силам.

Мы встречаем одного из таких парней и в бригаде «Волки». Но прежде нам предстояло преодолеть опасный путь в Соледар сквозь пожарища уничтоженных врагом частных домов, поработать кромешной ночью с артиллеристами подразделения и запомнить навсегда «звук смерти», звук летящего fpv-дрона… летящего мимо, потому что его целью было что-то более крупное и важное. Расположившись в холодном подвале многоэтажного дома, где мыши бегают по головам, пока ты спишь, мы попали в одно помещение с молодым, но уже обильно полысевшим бойцом. Его позывной – Месси, и он на ноутбуке играет в стратегию. Говорит, выбрал себе такое второе имя в честь великого футболиста, потому что он и сам по себе такой же стратег. И так же хорошо видит поле, находя бреши и взламывая оборону противника, будучи оператором БПЛА. На зоне он отсидел немало. Но! Сумел ТАМ заочно окончить бакалавриат финансового университета!

– Во всех лагерях, где я был, – со смущенной улыбкой рассказывал мне Месси, – максимум три человека учились. Потому что это реально сложно. Но сложно не учиться само по себе, а именно потому что не дают учиться. Препоны постоянные. Ну, и соответственно, деньги на это.

Вот такие они разные, наши герои, с разными судьбами, объединенные теперь одной целью – добиться победы для своего Отечества. Правда, официальная история государства вряд ли оставит для них место в учебниках. Хотелось бы ошибиться, но «Проект К» наверняка останется в высоких летописях задвинутым на третий план, если вообще не обделенным вниманием, спрятанным за ширмой других воинских контингентов. Нередко бывает, что на плечах одних людей на пьедестал выезжают другие, с более политкорректной репутацией. Так всегда было. И награждают нередко тех, кто ближе к начальству, а не к передовой. Но настоящий подвиг зека это никогда не отменит. Потому что он был, есть и будет. И потому что хотя бы мы с вами о нем не забудем.

16 – проклятое число украинских террористов. Сегодняшний удар по рынку в Константиновке[6], где погибли мирные люди, уже грамотно разобран, и сомнений в том, что это была украинская ракета, вовсе не осталось. Да и узнаваемый почерк боевиков киевского режима только подкрепляет эту уверенность. Накануне я не сдержался и ответил одной российской журналистке из Новосибирска, активно симпатизирующей Украине, критикующей СВО и жалеющей пострадавших исключительно после российских ударов. Для объективности я спросил гражданку России, а знает ли она, сколько ее мирных соотечественников, взрослых и детей, разом убивает один украинский обстрел? Сам же и ответил: 16 человек. Весной прошлого года в центре Донецка вражеская «Точка У» уничтожила 16 жителей. Осенью 2022-го в том же Донецке был удар по остановке на улице Бакинских комиссаров и рынку «Сокол». И опять 16 погибших! 16 жертв после пуска ракеты ВСУ и сегодня… Поистине проклятое число проклятого режима.

Рубежное, рубежане! К сожалению, так случилось, что я никогда не видел ваш город мирным. Будь неладны эти войны, вне зависимости от их причин. Не видел полным счастья, уюта и стабильности. Как ты умиляешься звонким смехом малышей, не видел. Не знал растроганным первыми поцелуями влюбленных парочек майским вечером. Рубежное, к общему несчастью, я узнал тебя лишь таким, каким ты было запечатлено на кадрах моих репортажей. Война и сейчас еще не полностью ушла с твоих территорий, не выветрилась из душ и не рухнула камнем с сердец горожан. И сегодняшний день рождения тебе приходится отмечать с оглядкой на небеса, в ожидании нового внезапного обстрела. Рубежное, я желаю тебе и твоим горожанам, наконец, обрести покой, стать счастливыми, уверенными в завтрашнем дне, забыть о войне как о страшном сне. И жить. Я уверен, что это непременно случится. Пусть только случится это как можно скорее…

А в Луганске почему-то нет моды на собак. По крайней мере, такой, какая есть в Москве и Петербурге. Прожив в столицах почти 15 лет, я с уверенностью могу гарантировать, что, выйдя из дома на улицу, погуляв по центру города и вернувшись домой, я бы насчитал, как минимум, несколько собаководов с бойцовским псом, хаски, овчаркой на поводке или все чаще декоративной домашней породой маленьких существ, которых тоже называют собаками. Естественно, вечернее время увеличит число подсчета вдвое, ведь это пик для выгула четвероногих. В Луганске же за весь день я могу ни разу не повстречать собачника с питомцем. Множество стай диких псов, которые в геометрической прогрессии плодятся на теплотрассах, заброшках и не контролируются местными властями, не в счет. Речь про домашних животных.

Я знаю, что собаки у луганчан есть, что для их воспитания существуют и кинологические центры, один из которых возглавлял наш погибший друг Леший. Но нет засилья, нет широкой моды на домашних породистых псов и милых дрожащих собачат, напоминающих плюшевые игрушки. Я не наблюдаю на улицах повсеместных дефиле. Зато вижу здесь огромное количество людей с детьми. Гораздо больше, чем в других российских городах.

А что, если тут просто сильнее семейные ценности, и люди предпочитают рожать ребятишек, нежели заводить себе собак и кошек? Знаю молодых московских девчонок, которые не просто по приколу называют себя мамами своих собак, они так себя ощущают. Их любовь к питомцу фанатична и так тотальна, что порой походит на психическое отклонение. Ну, нельзя же посвящать себя животному так, как будто оно родное человеческое дитя. Ведь какую функцию в современном мире несет квартирная собака или кошка? Их держат не для охраны жилища или ловли мышей, как издревле было заведено у наших предков, а для умиления, любования и часто как лекарство от одиночества.

Не умаляю заслуг собак, верных друзей и членов семьи. Да и котов, Бог с ними… Хотя уважения к собакам почему-то все равно больше. Но даже в семье звери должны иметь свое определенное место. В конце концов, питомцы могут помочь в развитии ребенка, формировании его ответственности, дисциплины и способности любить и заботиться о ближнем, пусть и животном. Но заменять ребенка кошка или собачка не должна.

Идешь по осенней Москве – мужик везет коляску. Бросаешь взгляд, а там вместо малыша собачка. Это он ее так выгуливает, чтобы потом грязные лапы не мыть. В Луганске же домашним собакам в колясках чаще предпочитают детей. Даже несмотря на далеко не сладкую жизнь и бесконечные годы войны. Может быть, это и связано с тягой к жизни, с возможностью продолжить ее через ребенка, который увидит Донбасс без войны? Может быть, дети в ЛНР – это и есть воплощенная надежда на счастливый мир, на стабильное будущее? А может, просто суровый регион еще не столь поглощен модой и через пару лет его заполонят мальтипу и йорки, собачьи бутики и груминг-салоны, и он уже ничем не будет отличаться от других региональных центров России. А так хочется, чтобы Луганск устоял и все-таки остался городом здоровых детей и молодежи, а не наманикюренных собак и кошек на модных поводках.

Военный дневник – как график электрокардиограммы: его записи и настроения неровные, интервальные, с периодическими экстремумами. То вверх, то вниз, то к небу, то до земли, от жизни к смерти поочередно. В условиях, где мне приходится работать, по-другому, наверное, быть и не может. Хотя я всегда старался искать на войне свет и жизнь. И ведь находил же… Поэтому мой «Дневник Z», как мне кажется, стал книгой жизни. Может, несколько наивной и простой, не столь глубокой, но все же преимущественно светлой. Как я сам в первый год СВО.

А каким получится его продолжение, я теперь не знаю. Но есть ощущение, что он постепенно превращается в книгу мертвых. Уже в первых записях мы видим, что здесь больше описанных смертей, чем, пожалуй, в книге первой. И кажется, что гораздо меньше света. Дневник – это ведь действительно ЭКГ моего состояния, это зеркальное отражение моего сегодняшнего восприятия. Возможно, тьма все-таки понемногу проникает в меня, и я уже чуть менее оптимистично смотрю на окружающий мир. А вероятно, на это влияет и то, что я чаще стал терять друзей и знакомых, братьев по оружию. Оружию военкора, которым по-прежнему является слово, а в моем случае еще и кадр.

При входе в зал прощания Боря Максудов встречал всех с экрана кадрами своих репортажей. С одной стороны, привычно, с другой – не по себе, ведь знаешь, что это его последние кадры. На них он не только в бронежилете военкора, но чаще в рубашке, поло или пиджаке в условиях мирной жизни. Парадоксально, но человек, погибший на фронте, совсем не тяготел к «милитари-тематике». К сценам уничтожения противника, разрушениям домов и эффектной стрельбы он был равнодушен. Его тянуло не к смерти, а к жизни, не к пушкам, а к людям.

– Он не собирался воевать, – сказал о Боре его коллега, военкор ВГТРК Коля Долгачев, – не собирался делать военную журналистику делом своей жизни. Но так как тема войны стала главной для страны, то он хотел там быть, на острие информационной жизни, хотел все видеть.

– У нас уже погибали ребята в 2014 году, Корнелюк с Волошиным, – добавил журналист Александр Рогаткин. – И все это знали, но не переставали выезжать на линию фронта, выполнять задания. То, что он совершил, и то, что сейчас совершают наши ребята на передовой, – это гражданский подвиг.

Бориса Максудова убили в Запорожской области с помощью беспилотника. Украинский оператор БПЛА сбросил с дрона небольшой снаряд, когда группа журналистов уже возвращалась с позиций. Военкор получил множество осколочных ранений. За пять дней до смерти ему исполнилось 38 лет.

В павильоне на Шаболовке, перестроенном под ритуальный зал, собрались коллеги из конкурирующих редакций, извечные соперники. Но в годы СВО нам не до соревнований, мы все вместе делаем одно дело и переживаем трагедии коллег одинаково тяжело, как свои собственные. Так было в момент гибели оператора НТВ Валерия Кожина, ранения корреспондента Алексея Ивлиева, в результате которого он лишился руки. Или когда прощались на Троекуровском кладбище с военкором Первого канала Анной Прокофьевой. Я был там как представитель «Известий», как коллега, хотя сам не пересекался с Анной. Мы, военные журналисты, не все знакомы друг с другом лично. Иногда и заочно, так как в теме СВО теперь работает очень много корреспондентов. И когда случилась трагедия и я погрузился в историю ее жизни, то был просто изумлен.

Для Анны Прокофьевой слово «военкор» не совсем подходящее. Она была точно больше этого понятия. Военкорство стало лишь инструментом реализации ее призвания помогать. Журналистка покупала гуманитарку на свои деньги и отвозила ее на фронт в свободные от работы дни. Но ей хотелось быть полезной бойцам и по будням, оттого Прокофьева и пришла в редакцию Первого канала, попросившись в военные корреспонденты.

Перед гробом гендиректор «Первого» Константин Эрнст признался, что не пустить Аню работать военным журналистом было выше его сил. Хотя на тот момент уже действовало неофициальное правило отстранения девчонок-корреспондентов от передовой. На одной из пресс-конференций Владимир Путин так и сказал: «Я смотрю и иногда сердце сжимается. Особенно девушки, прямо на первой линии бегают. Надо бы руководству каналов основных сказать, чтобы женщин оттуда убирали. Страшно смотреть». Чем и обозначил новый рабочий тренд. И журналистки и впрямь продолжительное время на фронте не появлялись. Но мечта Анны Прокофьевой была сильнее даже запретов президента, она все равно долго добивалась своего. Редакция не отпускала ее, придумав формальную причину: «Нельзя, потому что ты не имеешь специальной подготовки». Аня взяла и окончила курсы военных корреспондентов, пришла к руководству снова и опять получила отказ. Тогда девушка поставила ультиматум: «Если не отпустите, подпишу контракт с Министерством обороны и уйду воевать оператором БПЛА, и все равно буду там». Эрнст решил, что лучше уж военкором, чем бойцом. Так хотя бы она будет реже находиться на передовой. Но совсем запретить не получилось.

И можно спорить насчет того, что у профессии военкора, как и у войны, должно быть неженское лицо. Да, за девчонок всегда больше переживаешь. И, конечно, президент оказался прав. Но сегодня я понял и другое… Девушка-военкор, да еще и такая, как Аня, яркая, хрупкая, но отважная, появляющаяся на позициях бойцов, разделяющая с ними опасности и тяготы фронтовой работы, – это куда более воодушевляющее явление, нежели военкор-мужчина. Это жизнеутверждающе. И для зрителей, и для самих бойцов. Какое большое значение имеет для них, если вместо двух крепких парней с микрофоном и камерой воины увидят гостью с прекрасной улыбкой, искренне и душой болеющую за них всех, забравшуюся в это пекло, несмотря на серьезнейший риск для жизни. Они же потом воюют вдохновеннее!

А когда зритель видит девчонку в шлеме и бронежилете на самой передовой, то это ведь скрашивает для многих обывателей восприятие тяжести войны. Смотрите, какая там!! Прямо на фронте, плечом к плечу с нашими мужиками-героями!!! И, значит, все будет хорошо… Да нет, не «будет», значит УЖЕ все хорошо! И дальше – только лучше. Надежду она вселяла, вот что. Надежду на жизнь! Ведь женщина – это и есть символ жизни. И сильнее всего он там, где постоянно бродит смерть.

РЕН ТВ хранил Бог на этой войне. С самого начала, с 2014 года. В то время, как военкоры других федеральных телеканалов гибли или получали серьезные ранения, наши ребята, и «рентэвэшники», и «пятерочники»[7], в целом «известевцы», оставались не только живыми, но и невредимыми. Удивительно, но будто рука самого Всевышнего отводила от нас осколки и пули. Хотя мы понимали, что на СВО при всей интенсивности боевых действий, масштабах фронта и количестве занятых в процессе съемочных групп это везение когда-нибудь закончится. И фортуна отвернулась от нас в июле 2023-го… А дальше, достигнув крайней точки и словно наверстывая упущенное, кровавый маятник полетел назад с таким ускорением, что в какой-то момент мы обогнали все остальные редакции в этом трагическом рейтинге. В фойе здания в Партийном переулке все чаще появлялись портреты с черной лентой в окружении красных гвоздик, а рабочие места ребят, навсегда закрепленные за ними, превращались в вечные мемориалы.

Первые ранения журналисты «Известий» получили в Запорожской области: корреспондент Роман Польшаков и оператор Дмитрий Шиков попали под обстрел кассетными снарядами. У Ромы четыре осколочных, одно навылет. У Димы поражение мягких тканей и небольшой перелом тазобедренных костей. Им повезло больше, чем военкору «РИА Новости» Ростиславу Журавлеву, который был в том же пуле журналистов, но его ранения оказались смертельными.

Это спровоцировало дискуссии в сети. Мол, военные не обеспечили безопасность для СМИ. Привезли толпу журналистов на артиллерийскую позицию, которая не меняла дислокацию долгое время. Мой коллега военкор Семен Еремин ответил на это исчерпывающе: «К Минобороны какие могут быть претензии? Это война. Мы военные журналисты. Это выбор каждого из нас – работать на передовой. Мы все осознаем риски. Мы ничем не лучше и не хуже солдат, которые держат рубежи. Не надо носиться с нами, как с сахарными. Мы в определенном смысле такие же солдаты, но со своим „оружием“. Я не осознаю себя как наблюдателя войны. Я также воюю. С пацанами, у которых в руках автоматы. И рискую я меньше их. Есть, конечно, своя специфика именно в этом конфликте. Тут журналисты для ВСУ – приоритетная цель. Но ранения и гибель военкоров – это часть реальности любой войны. Это норма. И мне не хотелось бы, чтобы кто-то пытался даже пикнуть о том, что сопровождающие нас группы офицеров департамента информации ответственны за такие случаи. Они наши коллеги, проводники. Мы уважаем и ценим их. Мы рискуем вместе с ними за общее дело».

Будет ранен в ДНР Денис Кулага, получит контузию и перестанет работать на войне и Александр Морозов. В самом Донецке будут ранены сразу три журналиста «Известий». На месте удара ВСУ по железнодорожной платформе, где будут работать мои коллеги, от высочайшей температуры оплавятся рельсы! Подождав, пока там соберутся пожарные и медики, журналисты и родные пострадавших, вэсэушные твари начнут обстреливать район кассетными снарядами. Тысячи металлических шариков прошьют пространство станции Мушкетово, впиваясь в стены домов и тела людей. Погибнут мирные и спасатель МЧС. Много раненых, среди которых и наши военкоры: Алексей Полторанин, Евгений Быковский и Александр Мартемьянов.

Насчет кассетных боеприпасов, о которых мы, упрекая киевский режим, так часто говорили в своих репортажах. По сути, и Россия, и Украина, и США, не подписывали конвенцию по использованию таких видов снарядов. Соответственно, для этих стран не существует запретов по применению кассетного оружия. Но в чем же преступление ВСУ в данном конкретном случае?

Сначала они ударили по составу с топливом. Во время войны этот объект можно расценить, как законную военную цель, и если он был поражен высокоточным снарядом, то претензий к противнику по части правил ведения войны быть не может. Но когда вторая атака осуществляется уже по собравшимся на месте, да еще и «кассетками», площадным, а не точным оружием, поражающим не пехоту противника, а мирное население, то это уже можно считать терроризмом по всем законам международного права.

Мы тогда приехали к раненым парням в госпиталь, и врачи позволили мне забежать в палату на несколько минут. Леха Полторанин лежал на койке, опутанный капельницами, закованный в гипсовые доспехи, и говорил тихо, боясь лишний раз вздохнуть, все-таки проникающее ранение брюшной полости и переломы.

– Подойти пожарным, которые тушили цистерны состава, было невозможно, очень высокая температура, – вспоминал военкор. – А потом снова прилет. Я лишь помню, что меня откинуло взрывной волной на землю. Как погиб боец МЧС, я не успел увидеть.

У Евгения Быковского врачи вынули осколок из области печени. Второй пробил грудь.

– Легкое пробито насквозь, навылет осколком, – поделился с нами Женя. – Вставили дренаж для откачки крови. Будем жить!

Осколочные ранения навылет получил и Александр Мартемьянов. Фрагмент снаряда пробил ему оба бедра. Через год с небольшим Саня погибнет под Донецком от снаряда, сброшенного подкравшейся украинской «Бабой Ягой». Его похоронят на одном кладбище с легендарными командирами эпохи донецкого ополчения Гиви и Моторолой.

Погибнет и Сема Еремин, что повергнет в шок всех. Мой рассудок отказывался верить этому страшному сообщению, потому что Семен был самым расчетливым, хладнокровным, одним из самых опытных и, что немаловажно в нашей профессии, очень фартовым военкором «Известий». В кадре его сюжетов постоянно что-то взрывалось: над ним, за спиной, поодаль, сбоку. Не каждому репортеру «повезет» поймать в кадр вражескую атаку и при этом выжить. А у Еремина таких эпизодов было множество. Словно он был живым героем фильма «Брюс Всемогущий», который специально подстраивал реальность для эффектности своих репортажей. Но это было не фантастическое кино, поэтому поражало и восхищало куда сильнее. В опасной ситуации многие вокруг бежали в панике, а он сохранял какое-то самурайское спокойствие и невозмутимо продолжал комментировать происходящее. Но Семен чувствовал баланс своей фортуны, и когда в течение одной командировки уровень журналистского везения достигал, как ему казалось, предела, он старался сбавить риск и уехать домой, на перезарядку. Но его последняя командировка сломала, казалось бы, действенную систему. Градус экстремальности был еще лишь в стадии восхождения, а максимальные лимиты виделись еще очень далекими. Но, к сожалению, удача военного корреспондента не подчинена формулам.

Сема Еремин был смертельно ранен в Запорожской области, ставшей злосчастной для российских военкоров. Снимал материал про беспилотники, уже возвращался с бойцами в тыл, и их атаковали украинские дроны. Семен всегда щепетильно относился к выбору съемочного оборудования и экипировки, наполнению медицинской аптечки, которую укомплектовывал сам, исходя из реалий современной войны, он знал все о безопасности и оказании первой помощи, он был готов ко всему. Но тот роковой маленький осколок прилетел в то самое небольшое открытое место под мышкой и пробил легкое.

В моем представлении Сема Еремин настолько ассоциировался с жизнью, что писать по нему некролог было крайне тяжело. Он мог весело зачитать рэп собственного сочинения и в то же время серьезно философски размышлять, умел дружить и обладал свойством успокоить окружающих в критический момент, даже воюющих бойцов. Сам не ныл и других заряжал на позитивное мышление. Наш военкор Валя Трушнин называл это «Семенотерапией». Так же спокойно и уверенно Еремин входил в освобожденные Авдеевку, Марьинку, на «Азовсталь». Таким он был в Сирии и во время войны за Карабах, таким был в Донбассе доэсвэошного периода. Его уважали и бойцы, и коллеги.

Кстати, сам Семен не называл себя военкором. Он говорил: «Я – специальный корреспондент», – считая, что должен хорошо уметь выполнять любую работу. Так что грани журналистского таланта Еремина были гораздо шире материалов из «горячих точек». И при всей своей крутости Сема был любящим отцом и мужем. На его предплечье красовалась татуировка в виде детского рисунка его старшей дочери, а младшая родилась всего за два месяца до его гибели.

Владимир Путин наградил Семена Еремина орденом Мужества посмертно. Нашего товарища похоронили на Троекуровском кладбище с воинскими почестями. А столичные власти и патриарх Кирилл решили, что имя военкора также будет увековечено в строящемся в Москве храме. На многоэтажке в Балашихе появился гигантский портрет Семена. Когда в детстве я видел подобные огромные мозаики на домах, изображения советских героев на плакатах, я всегда воспринимал этих людей безусловными легендами, небожителями, на них хотелось равняться. Признаюсь, никогда не думал, что когда-то сам буду жить во времени героев. Оно настало сейчас. И человек, который жил рядом, работал вместе с тобой, который иногда пил пиво и веселился с хулиганской искоркой в глазах, вдруг становится героем, монументальным символом подвига в веках. Вот так Сема Еремин в какой-то миг ушел в легенды и историю, но при этом остался живым в каждом из нас.

Погибнет и добрейшей души человек военкор Саша Федорчак, наш сменщик в ЛНР. За 40 километров от линии фронта погибнет. Смертельные дроны ВСУ научились покрывать и гораздо большие расстояния, так что безопасных мест в зоне СВО не осталось.

Саня был самым молодым репортером в наших военкорских рядах. Но опытным. В «Известия» он пришел с военного телеканала «Звезда». Работал у нас всего около года и все время рвался в самое пекло, чаще, чем это было необходимо в рамках наших обязанностей. Федорчак не считался со страхом и опасностью, но боялся не успеть. Он думал, что еще не снял свой самый лучший военный репортаж. Хотел он и скорого профессионального признания, как любой амбициозный человек. Я говорил ему на правах старшего товарища: «Саня, ты все успеешь, у тебя все это непременно будет, но сейчас, на войне, другое время, и нужно тщательнее взвешивать риски, не пренебрегать опасностью». Но Александр отдавал себе отчет в том, что он делает. И я уважал его за этот выбор.

Сам он крымчанин. И эта война, начавшаяся против его близких и родных в 2014 году, действительно стала его личной войной. Когда к нему обращались, закупал необходимое для бойцов, вкладывая вместе с отцом свои деньги. Было даже и такое, что он организовывал похороны павшим бойцам из Крыма. А когда погиб сам, в редакцию «Известий» поступили сотни писем с соболезнованиями от зрителей. Приходили сообщения от друзей, близких, коллег и солдат, которые знали Саню Федорчака лично. И это означает, что к 28 годам он все-таки многое успел сделать. Успел!

За три года спецоперации в «Известиях» был ранен или погиб чуть ли не каждый третий военкор. Всего в мире ежегодно погибают в среднем 100 репортеров, исполняющих свой профессиональный долг. Но за преступления против журналистов реальное наказание получает лишь каждый десятый преступник. А про войну тут и говорить не стоит… Согласно международному гуманитарному праву, корреспонденты, которые работают в зонах вооруженных конфликтов, должны пользоваться уважением и защитой всех воюющих сторон. Для этого и был учрежден международный день «прекращения безнаказанности за преступления против журналистов». И, несмотря на времена несправедливости и нарушения всех устоев, право должно быть обеспечено! Как сказал генсек ЮНЕСКО: «Угроза журналисту – это и угроза обществу в целом».

По сути, главная цель СВО, о которой не всегда принято прямо говорить, – это вопрос самого существования России. Военкоры защищают Родину словом, ведут бой с врагом на информационном поле, порой рискуя жизнью не только на передовой, но и в тылу. Им и их семьям враг угрожает уголовным преследованием и физической расправой. На это не принято жаловаться, потому что военкоры вне зависимости от пола люди мужественные и самоотверженные. И, несмотря ни на что, их задача – писать правду, не навредив при этом своей стране. Об этом говорил и президент Владимир Путин на встрече с нами. Правды враги боятся. Потому что правда в конечном счете и побеждает. В ней наша сила. А о своей личной безопасности нужно заботиться самим, не перекладывая ответственность на кого-то другого. Даже Фидель Кастро давал такой совет Владимиру Путину: «Охрана охраной, но думать всегда нужно своей головой».

Собираясь каждое лето вместе дружной компанией наших коллег и соратников, мы всегда желали друг другу встретиться через год тем же составом, целыми и невредимыми. Но вот прошло несколько лет, и все поняли, что войну просто так не обманешь, не бывает она без потерь. И пока мы здесь и поднимаем тост за наших павших друзей, там, на небесах парни сидят за своим общим столом: два Сани – добряк Федорчак и его брат-близнец по доброте Мартемьянов, Сема Еремин зачитывает бодрый РЭП на злобу дня. Сидят там и другие ушедшие от нас коллеги-военкоры. Веселье кипит, а стол такой длинный, что может вместить еще многих. Вон там еще много свободных стульев. Просто эти места не дождались тех, кто, получив ранения, прошел по грани между жизнью и смертью, но выжил. Таких у нас большинство, слава Богу… А стулья эти пусть все же остаются пустыми. Мы с парнями обязательно встретимся. Обязательно. Но не сейчас и не вскоре. Когда-нибудь. А пока я верю, что наш небесный полк помогает нам оттуда и хранит нас, где бы мы ни находились, в каких бы сложных ситуациях ни были.

Марита. Та, которая была моим ангелом-хранителем еще задолго до войны. Та, которая нашла меня на самом дне в 2016 году, когда я вечерами глушил водку, мешая ее со всякой дрянью, которой был полон непарадный Питер. Когда пьяный бродил ночами по подворотням в поисках приключений или катался на велосипеде, падая и разбивая ребра и лицо, а утром, бледный и опухший, с извечной утренней тошнотой, шел на работу, где у меня не было перспектив и откуда днем под разными предлогами я старался побыстрее сбежать домой, чтобы пораньше начать одурманивать свой мозг и отравлять организм черно-зеленым змием. Та, которая в ущерб себе билась с моими зависимостями и постепенно любовью и терпением помогла мне их искоренить, дала вырваться из болота мрака, в котором я почти утонул. Та, которая вдохновила меня перезапустить карьеру и взять другую высоту, но позволила осознать, что это еще далеко не предел, а только часть моего реализованного потенциала, и дальше все может быть лучше, если только не прекращать развиваться и работать над собой. О том тернистом пути провинциального парня в тележурналистике с ее подводными камнями, о борьбе с самим собой и значении настоящей любви написана отдельная книга. Но время той правды пока не пришло. Это так же, как и с войной. Можно написать множество книг во время ее хода, но, не считая дозволенных исключений, полной правды в них не будет по причине конфликта с уголовным законом и законом чести, ведь несвоевременная правда может навредить многим людям. Правда всегда ждет своего часа.

Дима: – Мариточка, посылаю тебе мой первый записанный рэп-трэк. Он называется «Правда». Там такие строчки:

Марита: – Правда… А она есть? Правда у каждого своя. А есть истина, есть очевидное. И все. Но бывает и очевидному не верят. И все же очевидное есть правда, все остальное условно. Я бы перефразировала Стивена Хоккинга, который говорил про знание: самый страшный враг правды – не ее отсутствие, а иллюзия ее наличия. Вот я из-за твоего произведения уже и философствовать начала.

Дима: – Все почти так. Враг самой правды – ее иллюзия, это верно. Но правда бывает неочевидной. А в некоторых случаях иллюзия правды нужна людям.

Марита: – Люди говорят неправду, когда от них хотят слышать то, что хотят. Ну, вот муж задержался с друзьями, а она почему-то против… И он врет… Она дура, ему не надо с ней жить. А он врет. И все. Я когда была маленькая, мне не запрещали брать конфеты до еды, все лежало открыто. Просто мне как-то объяснили, что сперва обед, а после ешь, но овощи полезнее… Я и сейчас сладкое меньше люблю, чем салат.

Дима: – Я почему-то тоже. Хотя меня этому никто и не учил… Вообще, согласен. Я тоже не люблю ложь, особенно в отношениях.

Марита: – Наверное, надо так строить отношения, чтобы врать и не надо было. А если разлюбил, то просто не жить с этим человеком.

Дима: – Ты ведь когда-то работала с людьми, которые покорно ожидали своей смерти в хосписе… Но разве в таких случаях не будет полезна иллюзия правды? Для поддержания их духа…

Марита: – Нет… И там тоже нужна была правда… Правда нужна всегда. Нельзя жить иллюзией.

«Не дожгли», «Гитлер был прав»… Вы в своем уме, люди?!! Что, черт побери, с вами не так???

Я читаю интернет-посты, комментарии в сети и прямо в бешенстве! А, главное, столько лайков поддержки подобному бреду, уму непостижимо. Политики и террористы, преследуя свои личные интересы, устроили кошмарный замес, который назвали палестино-израильским конфликтом, и теперь попутно уничтожают всех невинных людей: гибнут и палестинцы, и европейцы, и евреи. Кучка обезумевших от власти и вседозволенности, почувствовавших себя выше Бога, Аллаха, уничтожают женщин, детей, провоцируют в мире масштабную резню, которая уже началась на улицах городов не только Ближнего Востока. Поднимает голову антисемитизм. Группа кукловодов хитро дергает за ниточки, а масса обывателей, не имеющая отношения к большим делам больших циничных дядь, делает то, что делать не должна по определению и что сама никогда бы не стала делать в обычной жизни.

И вот, наблюдая поистине бесчеловечные бомбежки Газы израильскими властями, простые россияне, какая-то уже заметная их часть, вдруг начинает писать, что это «ВСЕ евреи такие. И Гитлер был прав, и не дожгли, не достреляли» (с). Женщин с грудными детьми, стариков не дожгли?!. Сходить бы им посмотреть архивные фото из немецких концлагерей! «Сжигатели» диванные. А главное, что из-за таких уродов, которые это пишут и говорят, нормальных русских начинают считать таковыми.

Да, может, это провокации и работа ЦИПСО. Но некоторые подпадают под их влияние. Не уподобляйтесь террористам и фашистам, с какой бы стороны они ни были и что бы ни делали: вырезали бы семьи в домах, насилуя женщин и увозя в плен, как дикари из ХАМАС[8], или бомбили больницы с сотнями детей, как ЦАХАЛ. Не играйте им на руку. Дружить нужно с людьми всех стран и национальностей. С добрыми людьми. Вопреки политической конъюнктуре. Ну, а плохие люди, не обессудьте…

Все вспоминают предсказания Владимира Жириновского и по поводу конфликта на Ближнем Востоке, который «на время затмит боевые действия на Украине», и по поводу самой Украины, ведь и тут все потихоньку сбывается: части территорий она уже лишилась, а несколько ее областей и впрямь вошли в состав России. Вольфович и тут был прав. Хотя не стоит создавать из него очередную «Вангу», как это любит делать народ после смерти деятеля. Наш политик не был ясновидящим. Он был человеком, а не пророком. Человеком с образованием, большим багажом знаний и аналитическим умом. Но человеком… Каким я его и увидел во время очной встречи.

2010 год. Мы, молодые новгородские журналисты, держали курс на Москву. Пункт назначения – гостиница «Aerostar», что, конечно, льстило выскочкам из провинции, ведь где еще должны жить восходящие звезды экрана, которые ехали пообщаться с «superstar» российской политики. Правда, провинциальные «селебрити» не доросли до полетов на бизнесджете и даже до поездки в купе поезда, как наши новгородские чиновники, отправившиеся в столицу параллельным, но комфортным курсом, а потому полтысячи километров до Белокаменной мы преодолели на «газели» без удобств. Всю дорогу газик по-стариковски ворчал скрипучим голосом и истязал своих пассажиров студеными сквозняками, отчего колели ноги. По пути мы остановились лишь раз, чтобы выпить чаю в придорожном кафе, во дворе которого в клетке, как зэк, живет бедный полуживой медведь, перекурить и вновь оседлать свой ворчливый микроавтобус.

В гостиницу мы прибыли в три часа утра. Закоченевшие от холода, с квадратными пятыми точками и под дружные вопли пустых желудков. В «Aerostar» нас не ждали, потому что новгородские чиновники, которые все еще ехали в своих теплых купе, забронировали наши номера на свои паспорта. И как эти люди еще управлялись с хозяйством целого региона? Удивительно…

Ресторан отеля закрыт, ночных магазинов рядом нет. Ждали делегацию до шести утра, и я попытался было обмануть голод рюмкой ликера «Бейлис», но желудок на «развод» не купился и с болью продолжал сам себя пережевывать. Чертов людоед! К барной стойке слетелись местные «ночные бабочки», устроив себе пикник после хлопотных операций по опылению клиентов. «Насекомые» питались фастфудом из «Макдоналдса». Хотя почему сразу насекомые? Обыкновенные девчонки, но с незавидным образом жизни. Участливо поинтересовались нашей проблемой и заботливо пытались накормить картошкой фри. От подношений мы, конечно, отказались, хотя поступок оценили. Проститутки оказались куда эмпатичнее ответственных за нас руководителей.

Поспав-таки четыре часа, мы отправились в Госдуму. И, пока наша властная делегация следила за развертыванием стендов для выставки товаров новгородского хозяйства, мы созвонились с помощником Жириновского и уже вскоре оказались в просторной приемной вождя. Вдоль стен – столы с диванами и стульями, фотографии Вольфовича, пожимающего руки известным политикам и шейхам, к дверям кабинета тянулся красный язык ковровой дорожки. В помещении бурно суетились одинаковые молодые люди, похожие на комсомольцев. Встречали гостей, заносили их в списки, одаривали атрибутикой и плакатами с автографами своего лидера, шуршали бумагами, но если и говорили, то вполголоса. Рабочий гул пчелиного улья.

– Владимир Вольфович скоро вас примет, – вежливо полушепотом отчитался молодой помощник Жириновского. – Какие вопросы вы будете ему задавать?

Я перечислил несколько стандартных, но ехали мы к лидеру ЛДПР за одним-единственным ответом:

– Нам еще нужно услышать какую-то его историю, связанную с Новым годом, – признался я. – Праздник же на носу. Любую. Рассказ о каком-то веселом праздновании в кругу близких. Что-то из его личной жизни…

– Нет, не пойдет. У политика такого масштаба, как Жириновский, нет личной жизни. Вопрос про Новый год задавать не надо… Все, ребят, пора! У вас на интервью есть ровно 15 минут.

Первые минуты присутствия в обитом деревом кабинете Жириновского были очень волнительными. Ведь, пока устанавливают камеру, нужно как-то наладить контакт с собеседником, а как наладить, если ты растерялся? С персоной такого уровня мне еще не доводилось общаться так близко. С другой стороны, это был человек, знакомый мне с детства, всю мою жизнь. Сколько раз батя, наблюдая за выступлениями или выходками политика по ТВ, одобрительно выкрикивал: «Молодец, Жирик!» А однажды, когда через Старую Руссу проезжал агитпоезд ЛДПР, отец даже успел вступить в партию, прям на перроне. Пришел домой, хвастался партийным билетом.

В этом волнительном тумане до начала интервью я перекинулся с ним какими-то фразами, которые моя память напрочь стерла. Единственное, что осталось, – понимание, что Вольфович остается все тем же, даже когда камера выключена. Разговаривал так, будто вел монолог со сцены, активно жестикулируя и стреляя резкими фразами, как из помпового ружья. И в этом всем он был естественен. «Неужели он живет в этом образе и уже не может из него выйти?» – промелькнула первая мысль и сразу последовала другая: «А с чего ты взял, что он намеренно создает какой-то образ, а не является таким без притворства?»

Таким он был до начала видеозаписи, во время ее и таковым же остался после интервью. Когда оператор сматывал оборудование, я уже порядком расслабился и осмелился сделать Жириновскому комплимент:

– Удивительно, как вы умеете располагать к себе народ. Даже детей. У меня племянник, Артем, тут как-то сказал мне: «Жириновский правильные вещи говорит…» Пацану 11 лет. Хотя его вроде никто и не учил этому…

– Вот! Слышали! – снова взорвался митингующий Вольфович, обращаясь, впрочем, не к публике, а к своему помощнику. – Ребенку 11 лет, как внукам моим! Все понимает! Так, подарки ему передайте. Давайте, быстрее несите!

Среди подарков – кепка и футболка с символикой ЛДПР, дезодорант «Жириновский», кассета с песнями в исполнении вождя ЛДПР.

Спикером Жириновский оказался не очень удобным. В том смысле, что мой список вопросов можно было даже не доставать. Начинаешь с любого, и того несет в одни известные ему дебри. Говорит красиво, апеллирует историческими фактами, цифрами, но так издалека, что к конкретно поставленному вопросу может вернуться только минут через десять. Это похоже на то, как таксист везет туриста до отеля, делая при этом самый большой крюк, петляя десятками лишних улочек. Такого собеседника необходимо направлять, умело возвращать в нужное русло, а в случае с Жириновским – уверенно перебивать. Я не решался его перебивать, тем более что смысла в этом не было, главный вопрос должен был прозвучать в конце, а отпущенное нам время уже истекало. В том монологе он снова упомянул о будущей войне на Украине, через которую на нас попытается воздействовать Запад. Впрочем, этот прогноз он давал публично и за много лет до нашей встречи. Но казалось это тогда таким нереальным и лично мне неинтересным, что я не обратил на эти слова внимания. Тогда я думал лишь об одной цели. И вот она, удобная пауза, в которую я успеваю заскочить со своим не политическим, но таким банальным вопросом:

– Владимир Вольфович, впереди праздник, волшебство… Какой Новый год был для вас самым счастливым, какая из новогодних ночей за последние годы вам особенно запомнилась?

Вольфович на мгновение замолчал, впервые не найдясь, что ответить с ходу. Задумался, перебирая в голове свои новогодние ночи, и поделился:

– Вот несколько лет назад было… 31 декабря, вечер, мы решили с товарищами прогуляться после работы. Вышли из Госдумы, идем, значит, гуляем. И тут видим – елка. А вокруг народ хоровод водит. И я не удержался, говорю: пойдем! И в этот хоровод встали, повеселились там.

Жириновский снова сделал паузу, после которой многие логично ожидали бы развития повествования. Но через несколько секунд я вдруг понял, что развития не будет, это и был конец истории… Я поблагодарил вождя ЛДПР за интервью, которое ожидаемо не уложилось в 15 минут, о чем нам уже долгое время сигнализировал помощник лидера партии, нервно постукивая пальцем по циферблату своих часов.

А я все не мог отделаться от мысли: хоровод вокруг елки и все. Как? Как это может быть самым счастливым Новым годом? Гуляли по улице, вдруг встали в хоровод. И что? Неужели это вообще могло стать событием для самого Жириновского? Для этой искрометной личности? Человека, который занимался мордобоем в Государственной Думе и в телеэфире плескал соком в лицо Немцову? Ну, хорошо. Жизнь таких людей, как правило, распланирована на несколько месяцев вперед. Буквально по часам… А тут вдруг незапланированная прогулка, не для политики, так сказать, порыв души, озорство, будто сбежал со школьных уроков, выбился из привычной программы. И в том людском хороводе, куда он встал без разрешения охраны, возможно, почувствовал себя на мгновение простым беззаботным человеком и, возможно, даже счастливым… Много ли порой для счастья надо? И неожиданно для себя я его почему-то пожалел, эту глыбу, этого мифического небожителя. У таких людей и впрямь нет личной жизни. Они – «звезды» политики, былинные персонажи, выдающиеся ископаемые своих исторических эпох. Столько лет они учат нас жить со своих трибун и экранов, а сами. А сами давно разучились жить, как простые люди.

А жил ли он как простой человек? У Жириновского, по его последующим интервью, друзей-то никогда и не было. Ни во дворе, ни в школе, ни в институте. Он ни с кем не сближался. И его особенно не принимали. Уже с малых лет интересы Володи разнились с интересами его сверстников. И с самого начала ему были чужды все общепринятые в детской, молодежной, а позже и взрослой среде развлечения, распространенные человеческие слабости. Хотя многого мы можем не знать. Но, видимо, счастье он находил все-таки в удовлетворении своих амбиций, добиваясь профессиональных высот. Или выгод. Еврейский сын. Прагматик и «белая ворона». Одиночка. На протяжении всей своей жизни. Это не политика сделала его таким. Таким он был до нее. И эта рассказанная история с елкой, этим хороводом, этой странной для него сиюминутной радости, радости непривычной и для него несвойственной. Потому она была такой блеклой и для обывателя обыденной. Ему просто нечего было вспомнить по теме поставленного вопроса. Вот и все. Жириновский привык быть счастливым в другом. И зря я его тогда пожалел…

– Ты из «Ахмата», что ль? – спросил попутчик водителя, на голове которого красовалась бейсболка «ахматовского» спецназа. Двое парней, одетых по гражданке (один в розовую футболку, другой в голубую), только что тормознули «Ниву» на трассе между Кременной и Рубежным и попросили шофера добросить их до города.

– Та нееее, – протянул пассажир. – Так, на рынке купил. Какой из меня «Ахмат». Я водитель, начальника вожу.

Крепкий мужичок за рулем и впрямь не походил на бойца-кадыровца. Простой такой безбородый дядька, русые волосы на лоб свисают до бровей, жилетка поверх легкого камуфляжного костюма, который обычно надевают на летнюю рыбалку.

– Тебе не западло носить их символику, а? – усмехнулся «розовый» незнакомец. Пахнув перегаром и кривя уголком рта, он обернулся на заднее сиденье, где полулежал его друг глубоко похмельного вида. – Видал, а?

– Не знаю… – мужичок смущенно пожал плечами. – А почему западло-то?..

– Во деревня! – заржал пассажир и, картинно приспустив большие солнечные очки, в которых он был похож на стрекозу, прямо уставился на шофера: – Ты че, они ж не воюют. Они «тик-токеры» все! Снимают постановочные видео, пока там другие кровь в кременских лесах льют…

– А кто воюет? – посмел задать вопрос мужик.

– Да я воюю! – подавшись вперед, выпалил попутчик. – Уже который месяц в этом проклятом заповеднике, по пояс в дерьме и кишках… Тебе, братулец, лучше и не знать, крепче спать будешь. Ты в армии-то служил?

– Не, у меня давление, мне нельзя, – парировал водитель, взглянув на зеркало бокового вида, в котором погорелые сосны убегали прочь.

– Вот потому мы и не можем победить. Одни «тик-токи» снимают, у других давление, у третьего жопа болит! А нам погибать, – солдатик в розовой футболке смачно плюнул в сторону открытого окна, но потоком ветра слюну сдуло обратно в салон, куда-то в сторону «голубого» товарища.

– Да, еп вашу… – подал голос болезный.

– Сидиии! – солдат грубо оборвал взметнувшееся было возмущение похмельного сослуживца и снова перевел внимание на шофера. – А что ты так косишься? Да, выпили в увольнении, и что? Заслужили. Я уже третий танк за месяц уничтожил. Я позиции врага в Кременной штурмую, сегодня жив – завтра меня нету. Так что не надо так смотреть…

– Да я ничего… – скромно оправдался мужичок. – Ребята рассказывали, как там жестко в лесах-то, понимаю…

– Понимает он, – буркнул воин.

– А ты где там? За ЛЭП позиции, слева, справа? – спросил солдата рулевой «Нивы». – Или, я слышал, к болотам ближе есть?

Попутчик нахмурился и, подумав несколько секунд, ответил:

– Да, мы… вообще везде там, – замялся служивый. – И у «лапки» стоим, и на болотах периодически. Куда пошлют, там и воюю.

Водитель припарковал «Ниву» у рубежанского блокпоста:

– Приехали… – бросил пассажирам шофер и, выйдя из машины, открыл дверь попутчику. – Слушай, наверное, ты прав… Че я буду баранку крутить, пока другие кровь проливают! Может, я к вам в отряд добровольцем и запишусь, ты в каком воюешь?

– В третьем спецвзводе, полк охраны! – высокомерно заявил пассажир. – На кой ты нам нужен такой, хе-х! Иди, давление лечи, боец!

– А-а… по-о-о-нял, третий охранный, – снова пропел простоватый с виду мужичок. – Так это же ты в самом начале леса у первого куста стоишь? Шлагбаум мне открываешь, когда я с ребятами на ЛБС еду?

Брутальный воин вздрогнул, округлив глаза, что стало заметным даже под солнечными очками, и его голова резко дернулась вниз от звонкого подзатыльника. Затем водитель прочно, словно в тисках, зажал шею попутчика в своей ладони и ласково добавил:

– Никогда не считай себя выше других и не ври о своих боевых подвигах, если их нет в помине. Это можно легко выяснить. Как и то, что «Ахмат» воюет!.. Парни, проверьте, граждан, – обратился мужчина в бейсболке к бойцам военной полиции. – Пьяные военнослужащие, без документов, раскрывают данные о своем подразделении и позициях первому встречному.

– Да, Шрам, приветствую! Сейчас проверим их, – ответили бойцы блокпоста, направляясь в сторону опешивших пассажиров.

Мужик в бейсболке и жилетке сел в машину и устремился в город. Это был тот самый Шрам, разведчик с опытом штурмовика, не раз раненый, но выходивший живым даже из самых безнадежных ситуаций войны, а ныне командир батальона спецназа «Ахмат», который с добровольцами со всех просторов матушки-России вывел это боевое формирование на совершенно новый уровень.

История с так называемым «Тик-током» на войне стала притчей во языцех, особенно в первый год СВО. Тогда на зрителя в интернете выливались сотни роликов от бойцов различных подразделений с постановочными боями, обильной стрельбой куда-то вдаль из всех видов стрелкового оружия и фальшивыми, преждевременно объявленными освобождениями поселков и городов. Многим хотелось быть героями, но не каждому удавалось это в реальности. В большинстве случаев к «Тик-току» прибегали от безделья и отсутствия настоящей боевой работы. Плюс мужики – это нередко большие дети, которые и в детстве любили поиграть в войнушку, а тут-то настоящее оружие, подходящие условия и поди докажи, что бой на видео – это постановка. И некоторые солдаты действительно этим грешили. Нередко молва винила в этом и чеченских бойцов. Кого-то мифология и жажда славы поглощала с головой, но все же процент фейковых роликов в масштабах множества подразделений, добровольческих формирований и армий был мизерный. Войны и подвига хватало на всех желающих. Если, конечно, желанием было воевать, а не изображать.

Промышляли ли «Тик-током» ради эффектности своих репортажей военкоры? Люди везде люди, в каком бы статусе или сфере они не работали. Это был моральный выбор каждого. Кто-то заключал сделки с совестью, кто-то этого максимально сторонился. Туман войны, конечно, густой, но и он порой рассеивается и вскрывает чьи-то неприглядные тайны. Военная журналистика не может быть на 100 % объективной, если автор занимает определенную сторону в конфликте. Это естественно для репортеров воюющей Родины. А значит там есть и приукрашивание, и сглаживание шероховатостей, и определенная доля мифологии, не зря ведь фронту военному помогает фронт информационный. Бывает, что пушка в репортаже стреляет на полигоне. Условия работы бывают разные, и хитрости телевидения тоже. Но кто-то в репортаже заявит, что он находится на самой передовой, где-то под Покровском, а кто-то не станет сочинять сенсаций и просто расскажет о сложной работе артиллеристов, не изображая мнимой опасности момента. Так что, повторюсь, у всех есть право выбирать. По мне так явные постановочные военные репортажи – следствие отсутствия таланта или непомерных амбиций влюбленного в себя автора. На войне ведь и без «Тик-тока» столько всего интересного, настоящего и впечатляющего, что заниматься «цирком с конями», да простят меня артисты цирка, не имеет никакого смысла. Война – это «эльдорадо» для документалиста. Пусть и порядком опутанное запретными лентами цензуры Минобороны.

Поэтому, когда мне предложили поработать с подразделением «Ахмата», я согласился с принципиальным условием: показывать только реальную боевую работу. И, к счастью, не обманулся в своих ожиданиях.

Мы прибыли в тыловую «располагу» группы Шрама спецназа «Ахмат» до того, как там появился сам командир. Нас встретили четверо парней и невоспитанный молодой пес Мишка, который в неудержимом игровом азарте так затерроризировал оператора Кирилла Пикторинского, что порвал ему куртку. Псу показалось это забавным, и он повторял свой игровой номер каждый раз, когда мы приезжали к Шраму. Кириллу это, конечно, не пришлось по душе. Ну, кому понравится роль жертвы, как сейчас модно говорить, харасмента, абьюза и сталкинга одновременно? Поэтому оператор перед любой поездкой в «Ахмат» и встречей с озорным Мишкой выражал крайнюю эмоциональную озабоченность. То ли в шутку, то ли всерьез, но равнодушным эта ситуация его никак не оставляла.

– Вы уж извините, он еще мелкий, глупый, – попросил прощения за четвероногого друга боец с позывным Коми, потерявший руку на фронте. Он перешел из штурмового отряда в разведку СПН «Ахмат» вместе со Шрамом. – Мы его отдадим к кинологам на обучение, будет самый дисциплинированный и послушный. Не он первый такой…

Интернета в домике нет. Бойцы включили старый и давно вымерший, как вид, DVD-плеер, фоном запустив диск с таким же канувшим в лету скетч-сериалом «Наша Раша». Когда-то юмор Галустяна и Светлакова мне заходил, в силу возраста и культурного развития, наверное. А тут смотрю и понимаю, что 80 % шуток – тупые, пошлые и низкосортные. Я взял в руки оставленную кем-то книгу «Великая Отечественная война. Боевое прошлое Кременщины». О! Вот это дело! Символично, что бойцы читают эту книгу именно здесь, воюя под Кременной. Открываю случайную страницу. Там про то, что ровно 81 год назад солдаты партизанского отряда «Грозный» – хм, пусть не «Ахмат», но созвучное чеченской столице – проводили боевые действия в Кременских лесах. В 1942 году они оттуда вышли и позже встретились с партизанами уже в лесах валуйских, это Белгородская область.

Шрам приехал из леса очень поздно, чтобы уже очень рано снова туда вернуться, но уже захватив нас. Многие думают, что позывной комбата из-за лица со шрамом – последствий участия в штурме. На самом деле это его настоящая фамилия. Дмитрий Шрам, в прошлом успешный адвокат одной из российских столиц, человек особого склада ума, предприимчивости и мужества, что вкупе с его добровольческими и патриотическими мотивами в конечном итоге и привело его к должности командира. Это именно он впервые привел в СпН «Ахмат» артиллерию (пушки, минометы), развил сферу БПЛА и превратил свою группу в батальон, эффективное боевое подразделение, без которого решать задачи в кременских лесах стало трудно даже «союзным» соединениям министерства обороны.

Тьма кромешная, бездорожье жуткое. Мы едем со Шрамом по лесу с выключенными фарами, то и дело погружаясь в глубокие грязевые ямы или боком объезжая ухабы и вовсе бездонные.

– Не перевернемся так? – с беспокойством спрашиваю командира, который уверенно ведет уазик сквозь мрак и холод.

– Да ничего стра-а-ашного, – в привычной уже шутливой манере парирует Шрам. – Народу много – перевернем обратно.

А может, он и не шутит? Оператор включает режим инфракрасной съемки на камере, и я делюсь с будущими телезрителями своими переживаниями в тот момент:

– Легендарная машина УАЗ все-таки. Что «буханка», что «козлик», – повествую я, едва не ударяясь каской о крышу автомобиля. – Если бы не эта отечественная техника, мы бы по этой грязи добирались бы пешком часами.

– Это не уазик, это талантливый человек талантливый во всем, е-мое, – снова юморит Шрам и уже серьезнее добавляет: – В последнее время тут участились подрывы транспортных средств дронами-камикадзе. Сама «бетонка», дорога, просматривается их разведкой, противник работает в этом направлении.

Быстро прячем машину и спускаемся в первый блиндаж, прозванный «Берлогой». Здесь бы впору жить Мишке, псу то есть, но встретил нас заспанный котенок. Но ему можно спать и дальше, а вот все бойцы уже на ногах, разведка работает день и ночь. Снова на глаза попадается очередная книжка. На этот раз «Сын полка» Валентина Катаева.

Пушистого сына полка, которого мы разбудили, разведчики представили нам как Шахтера. Почему? Да потому что он вечно грязный. Вон, под лавкой у печки ползает, чумазый, как шахтер, вот и приклеилось прозвище. Чуть позже, попривыкнув к нам, ребята признались:

– Мы вас нечаянно обманули, но из вежливости. Не Шахтер он в общем-то… А зовем мы его… как бы цензурно выразиться… Во! Зашибись. Котенок Зашибись. Например, уходишь на задание, работаешь, потом возвращаешься назад и знаешь, что у тебя в блиндаже – Зашибись, мол, «все всегда хорошо». Ну, а так как кличка матерная, а вы спрашивали во время съемки на камеру, то мы немного сымпровизировали, придумав ему, как разведчику, красивую легенду.

В темноте под карканье воронья выдвинулись со Шрамом к минометчикам. Таким глубоким утром противник смотрит свои самые лучшие сновидения. Но так как их бессознательные грезы происходят не дома, а на нашей российской земле, то ребята из «Ахмата» считают за честь их сон потревожить.

Командир советует обходить лужи – в окрестностях часто работает вражеский дрон, минирующий территорию:

– «Баба-яга» летит по этой дороге на низкой высоте и не скидывает, а прям опускает в лужи самодельные снаряды. Иногда противотанковые «тээмки», иногда и «противопехотки». Аккуратнее, смотрите под ноги.

Бах. Яркое огненное пятно на мгновение осветило минометную позицию, и снаряд по точным координатам улетел получателям из ВСУ. Еще один залп, и быстро эвакуируемся, не дожидаясь ответки.

– Работаем часто, работаем очень быстро, – говорит минометчик с позывным Добрый, с которым я записываю интервью прямо на ходу. – Наводимся, поражаем живую цель и все, расходимся!

«Ахматовцы» показывают мне видеосъемку одной из разбитых артиллерией позиций. Истлевшие тела украинских солдат вперемешку с землей и деревьями. Наши аккуратно собирают останки и пакуют в черные пакеты – тела отвезут в морг к трупам трехсот других бойцов ВСУ и потом обменяют на наших погибших.

– А почему они сами их не забирают? – спрашиваю бойца с позывным Техник, он же Петрович. – Видно же, что до того, как наши пришли, тела там лежали долго, около недели, не меньше…

– Киевские власти не хотят платить компенсации семьям погибших, – отвечает Петрович, так похожий на актера Виктора Костецкого. – А так, нет тела, значит «без вести пропал», может, сбежал… За таких деньги не положены. Экономят. Да и официальные потери таким образом приуменьшают.

– Мы давали им и раньше шанс эвакуировать своих «двухсотых», – добавляет Шрам. – Даже объявили два дня джентльменского перемирия. Наблюдали за ними с «птицы»[9]. Так вот они пришли в точку, где лежали два погибших собрата и между ними бревно. Подошли, взяли бревно и ушли! И все эти два дня они потратили на укрепление позиции вместо того, чтобы вернуть тела товарищей семьям. Видимо, такой приказ.

При павших вэсэушниках нашли документы, записные книжки с составами подразделений, смартфоны с данными о расположении украинских позиций – все, что может пригодиться разведчикам группы Шрама.

На рассвете едем-трясемся на следующую задачу в «буханке», пережившей несколько атак дронов. Она, конечно, уцелела, но вся в дырках и пробоинах так, что свет лучиками пробивается внутрь салона. За рулем Петруха, он же Смаич, на плече шеврон с гербом СССР. Рассказывает, как дрон-камикадзе влетел прямо в лобовое стекло его боевой машины:

– Влетел, стекло потрескалось, а он не взорвался и отскочил. Повезло, что не сработал.

– А что ты в этот момент испытал? – задаю ему вопрос.

– Да, ничего в тот момент не осознаешь, – пожимает плечами Смаич. – Просто выполняешь задачу и все. Доехал, забрал раненого и отвез к медикам.

– Ну, а потом-то приходит осознание? – допытываюсь я. – Все-таки второй день рождения получается…

– Я второй год на войне, – смеется Петруха. – Тут этих «двух рождений» уже столько было!.. Вы только жене не говорите.

С нами в машине едет доброволец из Барнаула с позывным Малой. С виду совсем мальчишка, но, как оказалось, духа в нем столько, сколько не в каждом здоровяке найдется. В предыдущем отряде из чувства справедливости он не побоялся поставить на место огромного бородатого командира. Но об этом позже.

Малой – КМС по греко-римской борьбе в легком весе, сибиряк-работяга (с 16 лет зарабатывал на хлеб своим трудом, а в 20 уже владел маленьким автосервисом) всегда мечтал быть военным. Но из-за категории «В», ограниченной годности к службе, его не брали ни в армию, ни в абитуриенты Новосибирского военного института. И, когда началась специальная военная операция, он рвался на передовую с первых дней.

– Когда другие мобилизованные пацаны, а у меня среди них много друзей, сидят в сырых окопах, – объяснил мне свою мотивацию Малой. – Я же не могу в тепле сидеть, мороженое есть.

Но его по все той же причине не пустили и на фронт. Ведь по закону категория «В» имела право быть призванной лишь в случае военного времени, а СВО, как мы знаем, официально войной не считается. Впрочем, уже к концу 2022 года, когда стало понятно, что конфликт затянется, а личного состава для выполнения масштабных задач не хватает, добровольцам ограниченной категории дали послабления и разрешили-таки подписывать контракты. Паренек тут же уехал в Чечню, в Грозном заключил договор со спецназом «Ахмат» и через Гудермес уехал воевать в ЛНР. Но в первом же отряде у него случился конфликт с командиром.

Даже в семьях случаются ссоры и конфликты. Так и на войне, в большом мужском коллективе, который хоть и является боевым братством, но где долгое время люди находятся бок о бок друг с другом, еще и в не самых комфортных бытовых и психологических условиях, нет-нет, да и произойдет острая ситуация. Темпераменты-то разные. В том отряде, куда попал Малой, для воспитания ответственности брат за брата было заведено следующее правило: когда бойцу нездоровится, ему дают отлежаться пару-тройку дней. И если температура не зашкаливает и он в состоянии совершать какие-то действия, то освобожденный от боевой работы солдат должен поддерживать в блиндаже порядок. И всего-то. Помещение маленькое, убраться в нем не составляет никакого труда. И вот однажды боец с позывным Али, видимо, в честь великого боксера Кассиуса Клея, простудился и попросил у командира неофициальный больничный на несколько дней. Ему дали добро. Но прошли сутки, двое, трое, а возвращавшиеся с боевых задач обитатели блиндажа каждый раз обнаруживали свое расположение далеким от чистоты. Али считал ниже своего мужского достоинства брать на себя функции уборщика. Бойцы сделали ему внушение, объяснив, что на войне нет прислуги, а любая работа в сплоченном коллективе не считается постыдной. Без толку. Али доложил командиру о попытке навязать ему неуставные отношения, и тот, разъяренный, ворвался в блиндаж с криком:

– Кто здесь хочет моего брата нагнуть?

Командир был плечист, высок и бородат. И, конечно, производил угрожающее впечатление. Простые мужики оторопели, не решившись что-либо ответить.

– Ты, ты или ты?! – свирепый командир заглядывал в лицо каждому, а подчиненные молчали, потупив взор. – Кто?!.

– Ну, я, – раздался из-за спин бойцов чей-то голос, и перед командиром появился парнишка ростом, едва достающий ему до груди. – Я. И че?!

Теперь пришла очередь оторопеть уже бородатому здоровяку. Командир, взглянув на Малого сверху вниз и преодолев замешательство от неожиданной наглости этого с виду мальчишки, выпалил:

– Ты у меня теперь из нарядов не вылезешь! Будешь драить сортир каждый день, дерьмо убирать.

– Да легко! – не спасовал маленький сибиряк. – Мне за своими пацанами не западло прибраться будет. Не за вами же, пид*****.

На последних слогах грянул артиллерийский залп и скрыл от окружающих смысл финального слова, но командир услышал. Он вылупил глаза, со всей дури влупил кулаком в стену рядом с Малым, аж глина осыпалась, и выскочил из блиндажа. Все поняли, что бойцу теперь жизни не будет. Начало контракта, и такой неприятный старт! Но молва об этом парне разнеслась по разным отрядам, и Шрам, услышав эту историю, взял характерного бойца к себе в группу разведки, тем самым не дав конфликту развития. Все остались при своем.

– Твоя жена, наверное, за тобой, как за каменной стеной! – комплиментарно предположил я.

– Не, – парировал Малой смущенно. – Пока не встретил ту самую…

Ау, невесты! Где еще такого жениха сыщете?

– Так, парни, – переключил тему боец и начал нас инструктировать. – Сейчас главное – всегда слушать небо. Идете, прислушивайтесь. Мало ли, кто-то из нас не заметит приближение дрона… Хотя «камикадзе» и на земле теперь устраивают засады.

– Как это? – уточнил я, когда мы шли с ним по лесу.

– Ну, вот, он садится у дороги в траве, батарейку экономит и ждет. Бывали случаи, когда идешь, и он прям перед тобой в двух метрах взлетает.

В руках Малого подобие космического бластера. Это антидроновое ружье, и сейчас боец похож на охотника за привидениями из мультсериала моего детства. По задумке, эта пушка, если ее направить в сторону летящего вражеского беспилотника, должна блокировать связь оператора с дроном, глушить сигнал GPS и сажать потерявшуюся в пространстве «птицу» на землю.

Идем по лесу, и я силюсь детально разглядеть почву под моими ногами. Среди торфа, осыпавшейся хвои и веток могут быть опасные предметы. Самое страшное даже не минные поля, в которых разведка Шрама легко ориентируется, а вот эти снаряды-колокольчики, хаотично разбросанные по зоне боевых действий. Или вот, электронная головка от американской мины. Такие я набрал себе в коллекцию еще во время работы здесь с 374-м батальоном весной 2023 года.

– Это электронное устройство реагирует на проезжающий мимо транспорт, – рассказывает на камеру Техник. – И оно подключено к кумулятивному заряду. Когда большая металлическая штука, машина, допустим, подъезжает, боевая часть срабатывает.

Пять метров вправо – и новая находка. Кассетный снаряд, который должен был взорваться в воздухе, но не сработал, а разрушился уже при ударе о землю, обнажив свои внутренности: тысячи маленьких дротиков-иголочек, которые должны были осыпаться с неба дождем, покрыв значительную площадь. Коварная вещь, тут бойцу даже окоп не поможет.

Мы отлучаемся с оператором, чтобы снять изгиб полноводного Северского Донца. Этот берег под контролем российской армии. А за рекой – уже Белогоровка, в которой по-прежнему сидят ВСУ. В 2022 году мы проводили там журналистское расследование по поводу взорванной школы. Тела мирных людей до сих пор находятся под завалами, и разберут их только тогда, когда война уйдет с Донбасса.

Пока нас не было, дроноловы «Ахмата» добыли сразу два беспилотника.

– Две «птички», – показывает улов Петрович. – Тут, если походить по этой опушке, можно много найти. Какие-то сбиты, какие-то потеряли сигнал и упали в лес. Если не сработало взрывное устройство, нам повезло. Большинство БПЛА идут на запчасти, но некоторые находим или сажаем целенькими и, перепрошив, пускаем в работу. А там и дроны-камикадзе, и дорогущие «мавики» «интерпрайз» – «мерседесы» премиум-класса среди гражданских квадрокоптеров. Представьте только, КАКАЯ это экономия средств! Вон, смотри какой монстр!

«Техник», как иллюзионист из шляпы, извлекает из холщового рюкзака какое-то страшное нечто, похожее на огромного краба, только летающего, судя по винтам на его конечностях. Но тогда, скорее, уже похожего на птерозавра или диморфодона. Что-то среднее между этими разновидностями древней земной фауны.

– Это чудо, – восхищенно комментирует свою затрофеенную находку Петрович. – Орел какой-то! Еще и с «ночником». Это ж сколько денег?..

– Думаю, миллион семьсот, по последним ценам, – авторитетно оценивает Шрам, он фанатеет от этих боевых «птичек». Хотя недавно одна такая едва его не убила. Сбросом. Комбат обходил позиции, и его выследил разведчик ВСУ. Благодаря тому, что Дима в тот момент снимал на телефон побитый войной заповедник, я смог услышать, с каким звуком выпал с дрона боеприпас. Уу-уу-уу… Очень похожее на дрожащее звучание тарелки НЛО (нам ли, рен-тэвэшникам, не знать!). Во всяком случае так инопланетные корабли или оружие озвучивают в фильмах и играх. Упал под ноги, но не взорвался.

– Могли нанести поражение, командира выбить, – с ухмылкой вспоминает Шрам. – Но накольник неправильно был установлен и не сработал. Просто человеческий фактор.

– Это называется «счастливые случайности», хех! – добавил Техник.

Как много из таких случайностей складывается на войне. Иногда как представишь, сколько их было, так кругом голова идет. Столько раз тогда могло все оборваться, или в другой раз… Но тот счастливый случай, еще один, еще, почему-то дают тебе жить и дальше. Почему? Никто из бойцов не знает… А ведь бывает, что первый же штурм и сразу смерть.

– Дим, ты же штурмовиком был… – обращаюсь к Шраму. – Такая это специальность, конечно… мало живучая, что ли. Ну, то есть в основном долго-то бойцы в ней невредимыми не ходят. Самый высокий риск погибнуть. И вот каково с таким пониманием идти на штурм?

– Штурма… – обдумав вопрос, отвечает комбат. – Как их только теперь не называют: «в один конец», «мясные» штурмы, безвозвратные. Но, по большому счету, сколько раз я участвовал в штурмах, сколько раз я заводил людей, везде всегда одно и то же. Бойцы, которые со штурмовым опытом, которые до этого участвовали, половина из них, осознавая высочайший риск, стараются как бы соскочить. Нехотя, может быть, подсознательно, может, спланированно, но вновь прибывшим начинают навязывать идею, что «мы не вернемся», панику разводить. Иногда, когда командиром ставится задача, то здравомыслящему человеку, на первый взгляд, кажется, что она невыполнимая. Потому что потому. Много этих «потому что», идет поиск причин. У него сотня может быть отговорок. Он уже всем родным и близким рассказал, что его кидают на «мясной штурм». И самый главный момент во всем этом штурмовом мероприятии – это психологическая подготовка, то, как бойцы сами себя настраивают.

Запищал дрондетектор. Шрам взглянул на показатели – не критично, где-то что-то пролетает неподалеку, но не в нашем направлении – и продолжил:

– Я живу по такому принципу: если думаешь плохо, то оно и будет всегда плохо. Если живешь на позитиве, то, соответственно, и добрых людей будет встречаться гораздо больше по жизни. И добрых случаев случаться. И, грубо говоря, штурмовику ставят задачу: через 3–5 дней выдвинуться, вот точка и все, пошло-поехало. Там сотня человек сидит. Один жене позвонил, жена всю родню встревожила, друзей, там у них, соответственно, паника и сам боец уже пал духом. Еще только подготовка в самом начале, а у него уже панические настроения, которые передаются другим. Едва первого раненого увидел в бою, развернется и побежит, а значительная часть людей побежит за ним. В этом плане хорошо работа была организована у «вагнеров», назад там не бежали. Да, и в годы Великой Отечественной войны 227-й приказ Иосифа Виссарионовича тоже хорошо работал, как бы это прескверно не звучало. Но на самом деле паника – это самый большой враг.

В этот момент я вспомнил свою давнюю встречу с ветераном, с которой уж лет 15 как минуло. Это было в Великом Новгороде. Я записывал интервью известного на Новгородчине фронтовика и генерала Василия Филимоненко. После того как выключили камеру, тот достает из серванта фляжку с водкой и прикрывает плотнее дверь своей комнаты. Так, чтобы лишний раз внучку не волновать, которая за здоровье деда печется, возраст-то уже какой – 88 лет! Разливает по стопкам.

– Давайте, ребятки, за моих боевых товарищей… И тех, кто на войне был рядом, и тех, что на гражданке…

Мы пьем, не соприкасаясь стопками. Оператор Гриша Бойцов подмечает:

– Как «фронтовые» сто граммов… И из фляжки.

– Вообще в атаку всегда страшно было ходить, – Василий Александрович за кадром был куда откровеннее. – Примешь «стограмм» и идешь. А че делать… Не все со страхом своим справлялись. И водка тут не помогала. А страх на войне, тот, который разрушает бойца, – это опасная штука для всех остальных. Один побежит и за собой кого-то потянет. А гибнут в итоге те, кого дезертиры оставили на поле боя сражаться. Свои же товарищи гибнут. С этим тоже приходилось бороться.

Филимоненко делает паузу, как будто решаясь, говорить или нет. И продолжает рассказ:

– Однажды накануне утренней атаки в моем подразделении один человек завел нехороший разговор. О том, что силы противника превосходящие, нам он не по зубам, что идти в атаку бессмысленно и что все там и погибнем. И не успокаивался, несмотря на просьбы заткнуться. Бурчал себе вполголоса и подливал масла в огонь. А я смотрю, к нему уже несколько бойцов стали ближе, прислушиваются. Я подошёл к нему, крепко так саданул по роже, схватил за шиворот, да бросил на пол. Велел позвать «особиста». Был у нас там комиссар НКВД. Когда тот вошел, сказал ему, указав на труса: «Вот это предатель Родины! Забирайте его и поступайте с ним по всей строгости закона!» Сделал так, чтобы все мои бойцы, особенно те, кто прислушивался к смутьяну, видели это. А наутро мы пошли в атаку и задачу выполнили. И группа осталась цела… Я до сих пор не жалею, что так поступил. Было не просто принять такое решение. Но я командир, я должен был так сделать.

В нашем «либеральном» обществе периода постнулевых такое не принято было считать нормальным. В другой парадигме долго жили… Это как же, застрелить своего, даже если тот, как гнилостная бактерия, разлагает моральный дух бойцов перед ответственной и страшной атакой и, по сути, является угрозой для жизни всего подразделения?! А потому что поражение до боя – преступление. Во время боя – неминуемая смерть. Но умирать за Родину на войне нельзя. По философии генерала Панфилова, нужно делать так, чтобы умирал враг, а боец должен стоять не на смерть, а намертво. В этом есть разница. Уничтожить противника, чтобы живым вернуться к своим семьям.

Для кого-то эпизод той ночи с Филимоненко породит аналогию с деятельностью заградотрядов НКВД. «Либералы» фыркнут. Но читаем пункты параграфа № 4 «Инструкции для особых отделов НКВД Северо-Западного фронта по борьбе с дезертирами, трусами и паникерами»:

«Д) в особо исключительных случаях, когда обстановка требует принятия решительных мер для немедленного восстановления порядка на фронте, начальнику особого отдела представляется право расстрела дезертиров на месте. О каждом таком случае начальник особого отдела доносит в особый отдел армии и фронта;

Е) приводят в исполнение приговор военного трибунала на месте, а в необходимых случаях перед строем…»

Да, Василий Филимоненко не был «особистом». Он был командиром разведподразделения. А, значит, принять такое решение было не только тяжело морально, но и чревато серьезными последствиями – военным трибуналом и, возможно, расстрелом. Он знал, чем рисковал. Но вряд ли думал в тот момент о себе. И если рассуждать цинично, тот радикальный поступок имел куда больший эффект, чем если бы смутьяна просто арестовали и посадили под охрану до выяснения обстоятельств. Следствие же могло затянуться до полусуток, и сомнения бойцов, которые готовились к бою, могли бы только укорениться. Вряд ли у меня есть право, не имея за плечами боевого опыта, солдатского, командирского, рассуждать о правильности тех или иных поступков на фронте. Точно нет. Но знаю, что развитие ситуации, истории, судеб людей часто зависит от индивидуумов, нередко пассионариев и личной инициативы. Далеко не многие могут в критический момент взять на себя ответственность и поступить единственно верно. Принять тяжелое решение в одиночку – это, безусловно, достойно уважения. Это ведь в каком-то смысле тоже подвиг. Морального выбора.

Удивительные параллели судьбы: теперь я сам на войне, впереди идет командир Шрам, и он тоже, как Василий Филимоненко, возглавлял свою разведгруппу. И он тоже несет на себе огромное бремя ответственности. Это не офисным коллективом руководить. Тут ведь ошибки чаще непоправимые. Судьбами людей командиру приходится управлять.

– Я пришел на войну рядовым, без опыта, – делился со мной комбат спецназа «Ахмат». – Моя профессия совсем не коррелировала с военным делом. Да, стрелять я умел, но средне, на «троечку», скажем так. А из автомата вообще ни разу не стрелял. То есть я уже здесь учился разбирать, чистить, собирать. И у нас был старший офицер – командир разведки, «кадровик», который окончил высшее учебное заведение, служил в элитном подразделении, воевал в Сирии. Он на опыте был. При этом еще молодой пацан. Но разбирается в оружии, разбирается в броне, в тактике – во всем. Мы на него смотрели, как на Бога. Во всем нас учил. Но, как только мы попали в первую передрягу, все, человек просто растерялся. Я сейчас пуху не накидываю, но по факту говорю: в этой ситуации я взял командование на себя. Нужно было вывести группу, но не просто отступить, а вывести с боем. И мы отбились. Поубивали врага маленько, а группа вышла вся живая и здоровая, без «трехсотых». После чего в коллективе пошел раскол, и меня начали тянуть уже на старшину группы. А потом пошло-поехало.

По пути неожиданно натыкаемся на художественный объект. Четыре обгоревших и ржавых автомата Калашникова прибиты к дереву, да так, что образуют перекрестие. Словно перечеркивают сами себя. Такая фронтовая, но антивоенная инсталляция. Как говорили французы, «лядъе оз арм» – «прощай, оружие!». А, может, это просто интерпретация дорожного знака «остановка запрещена»? Но, как тут не остановиться журналисту, который и на войне предпочитает находить прекрасное. На всякий случай снимаю фото и видео как можно быстрее и отправляюсь вслед за Шрамом.

Но пока этого победного мая на горизонте не видно. Война затянулась, и такими темпами может продлиться долгие годы.

– Самый большой страх от самовнушения, что все будет очень плохо. Он происходит от сплетен, от этого прощания с родней, – продолжает развивать свою мысль комбат. – То есть подготовка себя к смерти. Поэтому я прекрасно разделяю ту идеологию советской армии июля 1942 года, когда паникеров расстреливали первыми. Потому что одна вшивая мразь заведется во взводе, в роте, в полку, батальоне, и этот стручок, он же, как назло, будет всегда жив, и он всегда будет разлагать дисциплину. А сколько из-за этой мрази поляжет людей! И никто ведь не подумает, что это из-за одного подлеца. Все будут ругать командование. А трус только подольет в эти горячие разговоры масла, мол, глупые командиры-мясники, а я герой. Так и продолжит разносить заразу, и ничего ты с этим не сделаешь.

Шрам на несколько секунд затих, но тишины в кременском лесу не бывает. Сплошные выходы-прилеты, так теперь звучит природный заповедник. После чего возобновил рассказ:

– И, как показала практика, успешны были те задачи, которые мы выполняли спонтанно. Когда на сбор было всего час-два, а возможности позвонить кому-то, отрефлексировать свое состояние не было. Многие скажут, что это неправильно и так нельзя, но я говорю, отталкиваясь лишь от своего опыта. У нас штурмы чаще проходили замечательно. Да, однажды у меня было тяжелое ранение. Я получил его, когда выполнял поставленную перед своей «пятеркой» задачу взятия опорного пункта. И выполнил ее. После чего ожидали дальнейших указаний о наших действиях. Но, к сожалению, у нашего тогдашнего комбрига были неверные разведданные. Мы довели до него реальную обстановку, она не благоволила успешному выполнению задачи. Но все равно получили приказ зайти дальше, посмотреть, еще раз разведать. Не очень умный приказ. И с тех самых пор я как командир сам боюсь отдать такой же. Потому что был в этой шкуре, выполнял эти приказы и не раз, и не два, и даже не десять. И вот тогда я получил ранение под Белогоровкой. Я прекрасно понимал, что расстояние до наших более пяти километров, и если меня потащат, а там у меловой горы местность открытая, то все станут для противника одной удобной целью. А я парень немаленький, тяжело было бы нести, и потребовалась бы человека четыре, то есть вся моя группа. Я прекрасно это осознавал и, уже будучи замкомандира штурмового отряда, расставил старших и стал эвакуироваться самостоятельно. Со мной на случай, если я потеряю сознание, выдвинулись два человека. Чтобы у противника не было шанса взять командира в плен. Но тащить я себя не дал, ребята шли с интервалом. Было очень тяжело двигаться, но люди, получившие ранения, не должны считать, что им обязаны, что за ними непременно придут и, рискуя собой, спасут. Они не понимают, что если «птичка» подранила одного, то она своего не упустит, она быстро вернется, чтобы убить тех, кто придет на помощь. Какая бы ни была хорошая группа, из-за одного раненого можно потерять всех. И, конечно, мы всегда вытаскиваем своих, всегда. Мы своих не бросаем. В этом приходится и мне иногда непосредственно участвовать. Вытаскиваем и днем, и ночью. Да, к сожалению, это приводит к ранениям еще нескольких бойцов. Но в тот момент, так как «трехсотым» был я сам, то принял такое решение: ползти, ковылять до позиций пять километров. И скажу, что человек, если он может двигаться, то чаще всего он дойдет. Ситуации, конечно, разные бывают. Безусловно, при очень тяжелых ранениях боец не может идти. Но он может ползти. В моей практике такие моменты были, что человек полз, полз 12 часов, потому что хотел жить. А если человек хочет жить, то он жить будет! Если не хочет, внушает себе страх, хоронит себя заранее, он не выживет. Там, где страх в душе, там нет разума. Страх должен быть в меру, тогда он подгоняет и направляет разум в нужном направлении.

Ты-дыщ-щ-щ-щ!.. В относительной безопасности неподалеку от нас с треском ложится мина, оглушая лес беспрерывным эхом. Шум тает постепенно и только через 15 секунд растворяется полностью. Слева от нас знаменитая кременская ЛЭП, вечная граница между двумя враждующими сторонами, за ней метров триста – и уже ВСУ. Мы шли по открытой дороге, между двумя полянами, а потому, ускорившись, сместились поскорее в чащу.

– В защиту командиров российской армии хочу сказать, – снова заговорил Шрам. – Они хорошо обучались, но война сейчас новая. Если так можно выразиться, молодежная. Прогрессивная. Знания должны быстро обновляться. Ну, вот как раньше учили: взяли высоту или опорник. Доложили сразу: все, мы забрали. Да как вы забрали! «Укропов» перебили только, а потом прилетели «эфпивишки», всех пацанов расх*рачили. Мышление уже давно должно быть другое. Необходим первоклассный РЭБ, и он должен работать. А люди должны откатываться после штурма высоты. Да, и не нужно туда заходить и всеми силами держать позицию, это неправильно. Потому что ты с автоматом против дронов. Хорошо днем, еще отбиться можно. Ну, а ночью «Баба-яга» прилетит, сбросит противотанковые мины и все, никого не осталось, конец. Война такая… Нужно в ведении боевых действий уметь быстро переобуваться. Все варианты БПЛА, самонаводящиеся ракеты – за этим реальное будущее и уже настоящее, это рычаг и ключ к победе. А главное – к сохранению личного состава. И все это нужно развивать.

Внезапно в рации Петровича послышались переговоры на незнакомом нам языке! Неужели на нашей волне пробилась речь иностранных наемников ВСУ? Прислушиваемся, в динамике шипит нечленораздельно:

– Абубарах… Ясэ… Ашсвысмасала. Таеввыст тевда…

И уже через двести метров сталкиваемся с незнакомцами лицом к лицу! Хотя их облик и скрыт под балаклавами.

– Джак шы ба, – говорят нам на камеру и далее что-то трудно запоминаемое. – Взявтыл азанызым. Схозныжым. Чагярдагаганызым.

– Это наши парни с Алтая, – уточняет с улыбкой Шрам, заметив наше замешательство.

– А что это значит на русском? – спрашиваю ребят.

– Я передал всем привет и сказал, что Победа будет за нами, – объяснил на ломаном русском языке алтайский доброволец спецназа «Ахмат».

Их языка нет в интернет-переводчиках, алтайскую речь невозможно расшифровать обывателю. Поэтому так они маскируют свои переговоры от врага. Оба – таежные охотники, теперь вот охотятся на дроны.

Все дальше отдаляемся от ЛБС, но, пройдя каких-то 300 метров в сторону своих позиций, слышим противное жужжание дрона. Мы попали в поле его зрения! Бежим со всех ног под защиту сосновых лап и молимся, чтобы беспилотник был без сброса. «Птица» висит над нами. Но не уходит и не атакует. Видимо, просто разведчик, но от этого спокойнее не становится. БПЛА передаст наши координаты артиллерии ВСУ, и эти съемки рискуют стать для нас последними. Если бы дрон не заметил нашу группу, то мы бы, укрывшись под этими укромными деревьями, не стали бы привлекать внимание врага, не пытались уничтожить беспилотник, просто подождали бы, пока он улетит. Но теперь выбора нет. Раздается стрельба из автоматов. Шрам вместе с подоспевшим невесть откуда бойцом с позывным Вагнер (он ветеран знаменитой частной военной компании) открыли огонь по цели. И через пару минут вражеский оператор беспилотника, не рискуя оборудованием, уводит дрон восвояси. А мы перемещаемся по известным только Шраму и его группе лесным тропам и заскакиваем в ближайший блиндаж, «блинчик» на солдатском сленге.

Внутренние стены убежища затянуты пленкой и увешаны колючими скелетами беспилотников-камикадзе. Идет спокойная работа наших дроноводов. Среди них высокий и очень молодой парень. Нам его представляют по позывному Питон. Интересуюсь у него как у представителя юного поколения: какое у молодежи сейчас отношение к СВО? С Питоном-то понятно, он здесь добровольно, а вот что думают его сверстники в своем большинстве? Молодость обычно не принимает войну взрослых и ее мотивов. Наверное, в этом возрасте это нормально и понятно. Так же понятно, как для зародившейся и растущей во всех направлениях жизни естественно отрицать смерть, по крайней мере, не думать о ней всерьез.

– Конечно, многие ровесники против, – отвечает Питон. – Никому не нравится война. Это, в первую очередь, очень неприятное место, здесь происходят плохие вещи для всех. Особенно это непривычно для тех, кто жил в хороших условиях, как я. У меня не было никаких проблем в жизни, я из благополучной и любящей семьи, все было прекрасно, как и у многих моих друзей. Да, некоторые очень негативно относятся к моему выбору пойти сюда. Но именно в моем окружении, как правило, понимают, зачем это все происходит. Идти не хотят, понятное дело, потому что ребята молодые. Ну, а есть те, кто идет целенаправленно, осознанно, и таких немало. И все-таки война на гражданке воспринимается совсем по-другому. Многие думают, что здесь просто какая-то мясорубка постоянно происходит. Но в первую очередь тут происходит жизнь. Совсем другая, но ЖИЗНЬ! Мы тут живем, у нас тут тоже есть какие-то свои приколы, свои фишки. Пока ты гражданский, война воспринимается на расстоянии как очень тяжелое испытание, такой сложный, опасный квест. Но лично я считаю, что если молодому человеку сюда и нужно приезжать, то необходимо понимать, зачем он едет и что здесь с ним может произойти все что угодно. Но, опять же, всегда надеяться на лучшее и знать, что ты делаешь великое дело, которое нужно не только тебе, но и твоим детям. Они ведь будут жить в этой стране после тебя.

Тут я вспоминаю, что в рюкзаке у оператора Кирилла есть детские письма от сочинских школьников! На днях нам передали их волонтеры: мол, будете на «передке», передайте бойцам. Хорошо, что я о них сейчас вспомнил! Раздаем конверты с листками, аккуратно выведенными на них строчками и рисунками. Не все в тылу понимают, НАСКОЛЬКО это важно для защитников Родины здесь. Мужики читают письма, и один из них, тот, что повзрослее всех, с позывным Рядовой не может сдержать чувств.

– «Спасибо вам за то, что сохраняете наш мир… – боец осекается, пытаясь овладеть дрожащим голосом, а в его глазах блестят слезы. – Пусть победа будет за вами… Спасибо…»

– Это всегда так трогательно звучит, – я сам чуть не прослезился, наблюдая эту картину в блиндаже.

– У меня у самого трое детей просто, – уточнил Рядовой. – Потому так реагирую…

Слезы бойца. От детского письма, написанного незнакомым ребенком. Нам сложно представить, что это может так тронуть брутального, повидавшего смерть и горе воина. Порой не гибель друзей даже, не собственное ранение или адское напряжение передовой, а именно простое письмо ребенка солдату возьмет, да и заставит плакать настоящего мужчину на войне.

Справа от Рядового сидит медик Дос, парень, который занимается благородным, но очень опасным делом эвакуации раненых с ЛБС. Не секрет, что на эвакогруппы вэсэушники охотятся с особым рвением. Боец достает из кармана картонную медаль, сделанную руками ребенка.

– Прислали с гуманитаркой, – с какой-то особой любовью смотрит на поделку Дос. – Вот видите, ношу с собой. Это самая дорогая для меня награда. Поедет со мной домой.

И мы тоже движемся в сторону дома. Ну, как дома, нашего второго дома, луганского. Последние годы мы живем в ЛНР чаще, чем в Москве. Проходим мимо обуглившихся стволов деревьев. Дима говорит, что враг уже не впервые пытается выжечь заповедник, бьет трассерами и устраивает пожар в той части, где закрепились наши войска. Прошлой ночью, например, огонь подошел к позициям союзников спецназа «Ахмат», и парням Шрама пришлось сбивать пламя с помощью подручных средств, окапывать территорию, делать заградительные полосы, чтобы огонь не пополз дальше.

Кременской заповедник называют проклятым. Из-за того, что там уже не первый год идет война. Из-за того, что он напичкан минами и неразорвавшимися снарядами, и потому, что там погибло и продолжает гибнуть большое количество людей с обеих сторон. А сам лес серьезно порублен осколками, местами напоминая безжизненную обескровленную долину с выжжеными стволами некогда пышных деревьев.

– Клочками сохранился, а ближе к переднему краю лес потерял свою красоту, – сокрушается Шрам, успевший полюбить этот лесной дом. – Но война закончится, и его восстановят. Будет радовать всех снова.

На самом деле Кременской лес – не злое место, а уникальное природное явление. ЛДНР, как известно, – это край степей, и этот редкий заповедник под Кременной – крупнейший природный лесной массив на всем Донбассе. Красивейший. Да, когда мы идем по нему, то всегда смотрим под ноги, чтобы не наступить на какую-нибудь опасную штуковину. Но стоит только оторвать взгляд от земли, оглядеться, как можно увидеть, как 250–300-летние дубы и разного возраста сосны соседствуют с березами, ольхой или ясенем. Тут полторы сотни видов реликтовых краснокнижных растений! Когда-то в лесу обитали 184 разновидности птиц и охраняемых законом млекопитающих. Серый журавль, орел-могильник, речная выдра и европейская норка. Бойцы говорят, что животных тут больше не встречают. А берега реки Северский Донец, где были построены базы отдыха, еще долго будут небезопасны из-за мин. Но ведь и после Великой Отечественной войны лес восстанавливали, и он снова оживал, а значит восстановят, оживят и в этот раз.

Знаете, почему мне нравится работать в этом лесу? Помимо хороших людей, которые нас здесь принимают… Из-за запаха. Сосновый аромат. Как на Новый год. Мы часто ставили дома именно пышную сосну, а не ель. Духа мандаринов только не хватает. Да, совсем здесь не праздничное настроение, конечно. Но Нового года хочется. Нового года без войны. Лучше года победного.

Вернулся из Кременских лесов и узнал, что меня… убили, а мой телеграм-канал разрывается от злорадных комментариев торжествующих бандеровцев. Даже видео и скриншоты моей гибели прикрепили с подписью: «На этом видео украинским дроном-камикадзе был атакован, предположительно, пропагандист „Известий“ Дмитро Зименкин. Судя по тому, что он со вчерашнего дня не появляется в сети, новость таки действительно хорошая!» Но даже при невнимательном рассмотрении атакованного человека сходства со мной я так и не обнаружил, разве что телосложение. Парень шел по дороге, кажется, в районе Клещеевки, и был без оружия. Что-то снимал в момент удара на свой телефон. Жаль его, кем бы он ни был… Но, судя по сотням комментариев глумления и безмерной радости врагов, им очень бы хотелось, чтобы это был все-таки я.

К счастью, мои родные даже не заметили эту атаку ботов, потому успокаивать их не пришлось. А вот редакция не на шутку переволновалась, ведь, будучи у Шрама в лесах, у нас действительно долгое время не было связи. Уведомив коллег, что с нами все в порядке, а эта информация – вброс, я решил убить украинскую «утку», и сделать это эффектно.

На заре моей новгородской карьеры я снял документально-игровой фильм «Новгород. Город Будущего», где был эпизод с появлением духа гробовщика Ефима на кладбище среди горящих крестов (кресты, конечно, я выпиливал из фанеры вместе с моей съемочной группой, и дело происходило не на кладбище, а где-то за городом на пустынном холме). Это была придуманная мной для интереса зрителей легенда. Там на месте старого кладбища власти должны были построить дорогу, люди противились, митинговали. И я ради прикола, сочинил и экранизировал эту байку, где инициаторам кощунственного строительства должен был отомстить воскрешенный дух местного кладбищенского работника. А образ мрачного гробовщика и весь его стиль я позаимствовал у моего любимого на тот момент персонажа шоу федерации рестлинга «The Undertaker», или Гробовщика. Оживший мертвец в черном плаще и угольного цвета широкополой шляпе красиво появлялся из клубов дыма под звон погребального колокола. Гремел гром, сверкали молнии, и он заявлял о своей мести, после чего «могильные» кресты вспыхивали рыжим пламенем.

Вырезал фрагмент фильма для телеграм-канала, а в финале добавил титр «Не дождетесь». Сам пост подписал так: «Воскрес. И теперь я иду за вами…» Разочаровал злопыхателей, потешил самолюбие. Но моя любимая Марита попросила удалить этот статус. Сказала, что не нужно таким образом дразнить противника, мол, психически больные люди мстительные, и они живут не только на той стороне, поэтому нужно быть разумнее и просто профессионально работать. В этом и будет лучший ответ врагу. Она, как всегда, оказалась права! А мне нужно и впрямь взрослеть в каких-то моментах. Пятый десяток уж на носу…

Что же такого запрещенного в шевронах бойцов СВО, что нам приходится их скрывать от взора обывателя и замазывать в эфире? Внимательный зритель заметил, как на ТВ стали выборочно ретушировать нашивки и патчи на солдатах. Просто поступили новые рекомендации Минобороны. Это не плохо, и не хорошо, но понимаю, зачем это сделано.

Я не сторонник того мнения, что боец в кадре должен быть гладко выбрит, одет по уставу и застегнут на верхнюю пуговицу кителя. На передовой такого почти не бывает, и мы показываем солдата таким, каким он там существует. И вообще считаю, что приукрашивать реальность ради красоты или спокойствия какого-то сидящего в столичном кабинете начальника не надо. Важно, чтобы бойцу было комфортно воевать в том, в чем он считает максимально подходящим в своей ситуации, важно, чтобы солдат эффективно выполнял свои задачи. Не это ли главное на СВО? А чистоплотность ценится вообще в любом мужском коллективе, не только в армии. Боец может быть и бородат, и длинноволос, и облачен в неуставную одежду и СИЗ, но если он опрятен и чист, исходя из существующих условий, то вопросов к защитнику Родины быть не может ни у кого. Тем более у бюрократа в погонах где-нибудь в далеком и безопасном тылу.

Но при этом должна быть и дисциплина. И если уж ты боец российской армии, а не ополченец ЛДНР, не сотрудник ЧВК, то вольности во внешнем виде не всегда уместны. Сейчас рынок наводнило огромное количество разнообразных шевронов и патчей. Красивых и классных, с тонким юмором. Но также полно и пошлых, матерных, откровенно безвкусных фронтовых украшений. Их даже можно заказать по своему предпочтению, изобразив, допустим, любое непотребство с какой угодно дурацкой надписью. А так как предел такта и вкусы у всех людей разные, то эта шевронная история, естественно, докатилась до вполне обоснованных ограничений.

Минобороны рекомендует, а, по сути, требует от тележурналистов федеральных СМИ мозаить некоторые неуставные шевроны. Точно те, где фигурируют черепа. Например, во время съемок одного из моих репортажей боец носил бейсболку с эмблемой американского героя комиксов Карателя, символ которого был изображен на фоне российского флага. С одной стороны, брутально, с другой, лепить Панишера на триколор, по-моему, не очень уважительно по отношению к государственному символу. А вот на плече другого воина с позывным Ашкиназе шеврон «Монахи-скитальцы», где вышит безликий зловещий монах, вполне со вкусом сделанный, и я бы точно его не блюрил. Но так как к каждому патчу комиссию по цензуре не приставишь, пришлось под общие рекомендации замазать и его как далекий от уставного стиля. После военного мятежа попали в неофициальный черный список и символы ЧВК «Вагнер». Подозреваю, что запрет на любые черепа в одежде бойцов берет исток именно из событий июня 2023 года.

Любопытно, конечно, было бы прочесть четкие критерии к «эфирным» и «неуставным» шевронам. Но знайте, если патч замазан, это не значит, что он экстремистский. Просто внешний вид российского воина в кадре должен быть безукоризненным. Ну, посмотрим, как будет развиваться эта военная цензура в СМИ. Во всяком случае мы уже просим бойцов отлепить черепа и матерные девизы на время съемки. Потом просто меньше мороки с блюром на монтаже репортажа.

Кстати, в свое время шеврон с легендарной цитатой летчика-героя из ЧВК «Вагнер» «Встречайте, суки, папу» на бронежилете моего товарища из Барс–12 с позывным Монах мы не мозаили. Тут, все-таки литературное слово используется. (Это я так себя оправдал.) А, может, редакторы просто не заметили, потому оно так и вышло в эфир. И теперь это уже маленькая, но история. Не выбелишь, не замажешь.

Какой ярчайший контраст передовой! Пока снаружи, на темной холодной улице идет обстрел и контрбатарейная борьба, внутри, в светлом и теплом укрытии, бойцы с любовью наряжают новогоднюю елку. Рыжий кот батальона имени Дмитрия Карбышева выловил всех мышей, а потому с безразличием взирает на праздничное меню: оливье, селедку, скрытую под шубой, мясные и сырные нарезки, и уж тем более он равнодушен к этим разноцветным кусочкам фруктов.

– Что смогли, то собрали помаленечку, – говорит Флинт, помешивая салат с крабовыми палочками. – Ну, а так чего: война, задания. Сейчас посидим тихонечко и опять на работу.

Маленькие радости жизни на фронте кратно чувствительнее аналогичных приятностей на гражданке. Просто потому что здесь каждое такое мгновение на счету, а значит, его и ценят больше. Кто знает, сколько еще таких Бог отмеряет. Вот и позывной Пересвет говорит мне, что, не надеясь на чудеса новогодней ночи, маму и супругу поздравил заранее. Связи в расположении нет, да и на войне как никак: сегодня жив, а завтра… Такие вот контрасты.

Медик Добрый на фоне всей этой ламповой околоволшебной атмосферы тоже создает контраст. Во-первых, вопреки своему позывному он производит впечатление человека совсем не доброго, больше напоминающего резкого ирландца: этакий суровый Конор Макгрегор, но только мрачный, как туча. Питерский Конор. Во-вторых, он единственный, кто никогда не улыбается и, вероятно, вообще скептически относится к всеобщей симуляции сеанса встречи с чудом. По его циничным репликам я делаю вывод, что он отрицает любое потустороннее и фантазийное.

– Самый вероятный исход всего того, в чем мы сейчас живем и участвуем, – это, к сожалению, тотальный апокалипсис. – Добрый говорит негромким голосом с четко поставленной дикцией. – И в таком случае конец своей жизни и мира я встретил бы сидящим на крыше высотки с сигарой и бокалом виски в руках, взирающим на то, как со стороны Финского залива поднимается ядерный гриб и гигантское цунами смывает все к х*рам.

Но Добрый мне нравится. Он не такой, как все, и при этом в нем есть яркая харизма и неординарное мышление. Идеальный персонаж для репортажа. Но боец неприступен, как должна была быть неприступна Петропавловская крепость, поэтому интервью он не дает.

– Поверьте, то, что я вам расскажу, в эфир никогда не пройдет, так зачем тратить время. Лучше поговорите с парнями, – питерский Макгрегор уклоняется от моих попыток уговорить его и блокирует любой аргумент. Кажется, что он говорит несколько нервно, напряженно, но это его обычная манера речи в любой ситуации. – Вспоминать о том, что только за последний месяц я несколько раз был в тех «буханках», которые сжигали дронами? В этом мало интересного. Рассказать о войне? Так в ней нет ничего новогоднего и хорошего.

Я впервые встречаю Новый год на фронте. Мы выбрались под Бахмут к нашему товарищу Сереге Ведуну и его инженерно-саперному батальону. Серега веселый, часто юморит и играет на варгане. А сами карбышевцы – это те, кто готовит пути, создает сооружения, занимается минированием и разминированием территорий. А еще их называют «тихими охотниками» по аналогии с грибниками. Они собрали обширную коллекцию редких трофейных находок. Ну, кто еще в здравом уме пойдет искать предметы на минном поле? Только саперы…

Заезжали мы к ним по сумеркам. Так больше шансов выжить, ведь преимущество по беспилотной авиации пока что на стороне противника. «Камикадзе» атакуют машины регулярно. Мы тоже едем в такой, как говорят парни, «затрехсоченной». Теперь эта «буханка» облачена в надежный доспех: внутри и снаружи покрыта толстыми резиновыми плитами, перед лобовым стеклом на некотором расстоянии от корпуса автомобиля приварена металлическая сетка. Она преградит путь дрону, если тот решит залететь спереди, и кумулятивная струя не достанет до водителя и его ближайшего пассажира. Выживают и побеждают совсем ведь не отчаянные герои, а трезво мыслящие и хорошо подготовленные бойцы.

До полуночи еще час с небольшим, на улице стихло, и мы отправляемся на небольшую прогулку в окрестности. Тьма – хоть глаз коли, непроглядная абсолютно. Такого эффекта в городе или гражданской деревне никогда не ощутишь. Сверху нависает одинокая луна, но от ее света проку нет и все вокруг – сплошная чернота, такая, словно ты или ослеп или закрыл глаза и не можешь их разлепить. Я рефлекторно пытаюсь широко распахнуть веки, понимаю, что глаза точно открыты, но окружающая картина продолжает оставаться темной, как смоль. Еще и дорога в этом частном секторе – ноги сломишь: то споткнешься, то в жижу шагнешь. Донбасский Новый год № 2024 бесснежный и сырой.

Откуда-то сбоку раздается возбужденная пьяная мужская речь. Ни он нас, ни мы его не видим. Человек во тьме настолько пьяный, что слова не разобрать, а потому мне становится страшно: вдруг пальнет, подумав, что мы ДРГ, просочившаяся через ЛБС в место базирования российских подразделений. Нет-нет, я не утверждаю, что это был пьяный военный из соседней бригады, ведь алкоголь в зоне боевых действий запрещен. И быть такой ситуации, наверное, в войсках не может. А то привлекут за дискредитацию. Как будто мало местных жителей тут… Но все равно беспокойно: людей без оружия тут редко встретишь. У гражданских-то и охотничьи ружья есть, померещится спьяну и лупанет в нас из двух стволов. Или, может, он на своем бухом языке спросил нас: «Стой, кто идет?», – а мы и не разобрали, движемся дальше. А он, бах, да и стрельнет… Поэтому мы максимально по-русски, даже по-мАсковски и очень радостно отвечаем на его нечленораздельную реплику:

«С Новым годом, братан! Счастья тебе и твоим близким!»

Вроде обошлось. Постепенно, я начинаю различать дорогу. Видимо, просыпаются какие-то атрофированные первобытные инстинкты – это очень кстати, потому что включать фонарик сейчас нельзя, нас тут же срисуют дроны ВСУ. Смотрю на небо, а оно звездами мерцает. Так вот откуда свет на дороге! Первобытные инстинкты тут ни при чем, просто облака ушли, открыли для нас небо… Хм, а значит открыли и нас для неба! Мы-то тоже теперь освещены.

– Серега, – обращаюсь я к идущему впереди командиру. – А небо такое открытое… Нет ли такого ощущения, что мы под ним стали очень беззащитными?

– Знаешь, – отвечает Ведун, не поворачиваясь, – на войне начинаешь любить так называемую плохую погоду: туман, дождь, снег, любые ярко выраженные осадки, облачность. А так да, реально ощущение, которое ты словил, такое, что мы в аквариуме, как рыбки. И нас могут, покормить… Чем-нибудь железным, например, хе-хе.

Хорошо, что мы уже подходим к расположению.

– Тем более, видишь, – продолжил Ведун, – у врага здесь все-таки преимущество в малой авиации. По крайней мере, по моему участку. Вражеские «птицы» летают над нами чаще, чем свои. И еще у них есть такая фишка, много раз было… Вот летит, сука, этот «хохлятский» дрон, и прямо на всех мигающих огоньках! Мы-то лампочки эти отключаем специально, чтобы не раскрывать себя. А этот летит в открытую, и, знаешь, это такой психологический момент, давящий, ну, типа мы вас, бл**ь, даже не боимся! Не стесняемся. Они вообще часто не отключают свет. Тем самым показывают еще, что у них много «птиц». И вот это если ты не умеешь в своем уме расшифровать, то это сильно давит. И когда в первый раз мы попали в такую в ситуацию, реально впечатляло, действительно страшно. Ты такой: как, почему их так много!? Причем это натовская школа так психологически воздействовать, не украинская. Хех! Кстати, был и смешной случай. У нас сапер однажды голыми руками дрон завалил! Было это дело так. Увидел боец, что дрон к нему подлетает. И у него машинально возник необычный план действий. Он делает вид, что подбирает с земли камень, и такой ррраз – махнул навстречу беспилотнику. А тот вдруг, оп, резко вильнул и в дерево врезался… М-да, сильно БПЛА войну поменяли…

– А когда в тылу бываешь, ты звездного неба тоже по привычке опасаешься? Бывает подобное?

– Не, там перестраиваешься быстро, – не задумываясь отвечает Ведун. – Тебе ум дан для того, чтобы им пользовался. Туда-обратно перестраивается. Это как навык. Ты же, когда боксируешь, ты такой, подвижный, пружинящий, всегда «на фоксе», а из ринга вышел, не ходишь же по улице в стойке? Нет, становишься другим, расслабленным. А те, кто, говорит, что быстро не перестраиваются, ну, они не хотят. Они живут этим: мол, я там… Но сами не хотят возвращаться. Это мое мнение. Я знаю много мужиков, которые на войне, как на войне. В жизни они, как в жизни. В храм пришли, они там молятся. То есть они всегда соответствуют ситуации. Надо понимать, что вот здесь мы вот в таком облике ходим, а там в ином.

– И то, когда говорят, что люди головой не возвращаются оттуда, с войны, – улавливаю мысль командира. – Это просто потому что они над собой работать не хотят?

– Ну да. Видишь, война слабого еще слабее делает, сильного сильнее. И, конечно, бывает, что человек ломается, ситуации-то различные случаются. На стресс по-разному люди реагируют. А есть ребята, которые столько повидали, что я в сравнении с ними в песочнице ковыряюсь. И ничего. А кому-то и моя жизнь кажется героической. Есть такие моменты, которые в сравнении только познаются. Но в целом я за то, чтобы мы в мирной жизни жили мирной жизнью. На войне воевали. Пришло время сеять, сеем, вовремя урожай убираем. И все.

И вот до Нового года десяток минут. Пора дарить подарки, ведь мы все-таки приехали в гости не с пустыми руками. Потому выполнять функции Деда Мороза приходится мне. Мандарины, шампанское… Если что, безалкогольное! В батальоне Карбышева строгий «сухой закон».

– О, икорочка, – солдат принимает дары с улыбкой.

– Санкционка подъехала, – шутит Ведун.

– Да, держи, «икру заморскую». Сигареты… Так, что еще… – я запускаю руку в мешок. – От РЕН ТВ книги. Игоря Прокопенко, Анны Чапман. Подписанные. И открытки от нее.

– Все женатые сразу расхватали! Ха-ха, – смеются бойцы.

Флинт держит фото рыжей красотки Чапман, на ней она в шикарном красном костюме.

– Смотри, – говорю ему, переворачивая открытку. – Тут помимо ее пожеланий тебе еще и отпечаток губ.

– Тааак. Где?! Женские губы на фронте слово запрещенное! – снова шутят мужики и хохочут.

Внимание: 23:59! Здесь нет телевизионного эфира и речей Президента, поэтому 2024-й год встречаем по часам. «Бом-бом» – мысленно звучат московские куранты… «Боммм». И вот они первые секунды нового года!

– С Новым годом. С новым счастьем!! Карбышев одобряет! – чокаемся металлическими кружками, в которых искрится детское шампанское.

Едва часы пробили полночь, как бить начинают и орудия. Идет жестокий обмен поздравлениями уже с нашими украинскими оппонентами. Рискуем высунуться на минуту из укрытия, чтобы понаблюдать за действом. Эх… Как говорится, у бойцов в новогоднюю ночь иные фейерверки. Наблюдаем, как летают артиллерийские снаряды, высыпаются трассеры, а вот захлопали рядом кассетные боеприпасы. Что-то светящееся летит в нашу сторону, словно «звезда смерти», и мы, выбирая жизнь, а не созерцание жуткой красоты, ныряем в укрытие. Это все-таки не файер-шоу, не праздничный салют, а война. Ее коварство смертельно.

Внутри успокаиваемся игрой Ведуна на варгане. Потом беседуем с Добрым, пока тот не ушел на боевую задачу. Ну, и хватит «бенгальских огней» и розовых фантазий, пора разбавить чудесный мираж суровой реальностью от Доброго. Он же не только медик, но и санитарный инструктор, обучает ребят тактико-медицинскому делу.

– У нас на первом этапе мобилизации творилась какая-то жопа. Что с подготовкой, что с обеспечением. Никто толком не готовил людей по медицине! – Добрый говорит об этом с некоторым возмущением, видно, что переживает за парней. – Хорошо, что есть инициативные командиры, которые адекватно подбирают себе бойцов под задачи. Соответственно, ребята достаточно мотивированные, готовы учиться. Но при этом квалифицированных медиков на фронте не хватает. Я начинал учиться в военно-медицинской академии в Питере, потом перешел в гражданский мед, увлекался тактической медициной и потому я здесь. Ну, а зачем моим коллегам по медицинскому бизнесу идти на войну, если они получают те же самые деньги, а то и больше, находясь на гражданке в спокойных условиях? Вот что он тут забыл?.. Сюда едут по разным причинам, кто-то по зову сердца, кто-то потому что… А я вот считаю, что это просто лучшая работа в мире. Другой мне не надо. Здесь я при деле и нужен. Были случаи, когда я пересекался с ребятами, а они такие: «О, здорово! Я тебя знаю. Ты меня вытаскивал там-то». Блин, а я тебя и не помню, братец. Просто столько лиц прошло, всех не запомнить. У меня задача очень простая, как угол дома. Мне нужно довести «трехсотого» до госпиталя живым и стабильным, чтобы передать его уже бригаде хирургов, реаниматологов. Обычная нормальная работа. И ошибиться нам – непозволительная роскошь. Не имеем просто на это права. На кону чья-то жизнь и чья-то смерть.

Добрый достал темную сигарету с белым фильтром из пачки с названием «Чапман» (и тут Чапман!), прикурил и глубоко затянулся дымом с вишневым вкусом. В этот момент я подумал: как хорошо, что я бросил курить 6 лет назад, и без войны ведь никотин людей губит. А боец задумчиво продолжил свой монолог:

– У нас вообще странная традиция. Нам пока морду не разобьют, мы не начинаем нормально воевать. А то случилось вдруг, так «ух, ни хрена себе, а мы воюем, что ли?». А вот да! Есть такие контрактники, которые приходят в подразделения из-за хороших минобороновских «подъемных», и у них в глазах только циферки, зарплаты и больше ничего. То есть они думают, что приехали сюда решать свои финансовые проблемы. Большая ошибка! Война – не то место, где нужно решать свои материальные трудности. Это работа. Тяжелая, сложная, местами опасная, но работа. А вообще любая война – это лакмусовая бумажка, она очень четко дает корреляцию между теми, кому важна страна, важны люди, живущие в ней, и теми, кому важны бабки и, собственно говоря, своя задница. Вон сколько их по заграницам посъ*бывало. Хорошо, у нас все-таки много неравнодушных людей. Я как такмед говорю: не было бы гуманитарщиков, было бы все намного тяжелее и сложнее. Ребята из Питера, Москвы, которые нам помогают, им огромная благодарность. Сколько они вложили сил, времени и денег в нас, это вообще хрен посчитаешь. При этом постоянно что-то надо, постоянно что-то запрашивается. Они что-то ищут, что-то присылают. При этом никто не просит ни фото, ни видеоотчетов.

Просто скажи, что получил, и все хорошо. Без тыла нет фронта, вот и все. Каждый, кто готов, вносит свою посильную лепту. Ну, а часть населения, она еще не одуплила, что война идет…

Общаясь, Добрый не сильно задействует мимику. Глаза смотрят ровно, изредка лишь мигая, брови и лоб неподвижны, двигается только рот. Иногда кривит уголком губ. Мне кажется, что если он когда-то и улыбается, то делает это именно одним краем губ.

– Я свое сугубо личное мнение высказываю, я не истина в последней инстанции, но на этой войне все не закончится. Украина – только начало. Дальше будет больше. Все эти влажные истории, которые рассказывают «военные эксперты» по поводу того, что Украина сейчас замерзнет, что ей не дадут денег, техники. Что им пиз*ец просто. Нет. Все им дадут. И технику, и деньги, и людей им дадут. Все для того, чтобы максимально долго поддерживать этот конфликт. Он выгоден. В первую очередь выгоден нашим заклятым друзьям. Другой положительный момент в этом всем есть: у нас появляются люди, которые имеют серьезный боевой опыт, начиная от обычного рядового состава, заканчивая командирами. Армия набирается опыта, пускай тяжело, с кровью, соплями, но набирается. А у нас, в принципе, вариантов нет. Нам только побеждать. Если мы эту войну про*бем, нам пиз*ец. Я вот не готов страну про*бать, если честно.

Ведун принял доклады разведки, нарезал задачу и через час одна из групп выдвинется к ЛБС на дистанционное минирование.

– Серега, а чего ты Ведун-то? – спрашиваю его.

– А я Сибирский ведун. Таким меня знают на гражданке. Ведун – это целитель.

– Ничего себе!

– Моя бабушка, Раиса Тимофеевна, собирала травы, помогала людям траволечением. Была очень набожной. Мама, как Союз рухнул, училась в тибетских школах. Ну, и в детстве я увлекся этими запредельными далями. Хотя последующая жизнь шла в совершенно материальном русле. Карьера, бизнес, дети. И только после 30 лет через болезни свои и своих близких я снова вернулся на Путь. Был уход мамы, череда других личных событий. Я учился, изучал различные традиции, раскрывал свои способности. В 34 года я начал принимать людей. Делал это в свободное от офисной работы время: вечерами и в выходные. Полностью я ушел в служение людям в 2016 году, выйдя из состава учредителей успешной и перспективной компании, которую мы с ребятами создали с нуля. Сейчас это вспоминаю и как будто все из другой жизни, словно не со мной. Да! Я же еще и в музыкальной группе играл, этническую музыку. Тоже уже пальцы забыли, как струны перебирать. Но тувинское горловое пение я тут все-таки практикую.

– А покажи!..

Ведун берет рацию, настраивает определенную волну, откашливается и воспроизводит словно нечеловеческий звук: гортанный бас, похожий на эхо и ветер в горах, постепенно переходящий в горловой свист: «Оо-оо-е-ее-оо-ооо-й-й…» Ну, точно шаман! Когда он прервал пение, отголоски его гипнотического соло какое-то время еще пульсировали в волнах радиоэфира. Надеюсь, этой ночью он изгнал всех злых духов ВСУ.

– Товарищи украинцы, – добавил Ведун. – Сдавайтесь. Переходите под правильные знамена. Хорош воевать со своими.

И ведь нежелающих воевать на украинской стороне хватает. Это уже не пропагандистский штамп, который мы зачастую используем в своих телевизионных репортажах. Нет. И тому подтверждение удивительная история от карбышевцев.

– У нас сапер пошел разминировать поле, которое когда-то «засеяли» минами наши оппоненты, – вспоминает Ведун. – Находит тээмку (противотанковую мину). Раз, а она не взведенная. Ну, думает: а, лошки, не взвели, прокололись. Следующую смотрит – и тоже невзведенная. Еще одну. Другую. Аналогично. Потом на какой-то мине обнаружил надпись: «Мы не хотим воевать».

– А-фи-геть!.. – не смог скрыть я своего удивления.

Я не поверил сначала. Но он фотки показал. Да и зачем бы ему врать, это не та ситуация… И он сказал, что все это поле, ВСЕ ПОЛЕ, было в невзведенных минах. Вот так вот. Люди мира хотят. Но не всем людям мира, то бишь власть имущим, он нужен. Увы.

Так сковало грудь, когда это прочел. А потом вдруг отлегло от сердца… Шрам жив, и это главное! Подорвался в кременском лесу на своем бигфуте-болотоходе. Бэтмобиль разнесло на куски, сам Бэтмен немного полетал над землей, получил несколько сквозных осколочных (к счастью, некритичных) и поломал ногу.

Спрашиваю его: какие прогнозы врачей, как долго теперь будешь восстанавливаться, в каком госпитале? Отвечает: «Да я отказался же от госпитализации, хирург подлатал, гипс поставил, сапог надел и все, уже на позициях». Бэтмен возвращается…

Впрочем, я почему-то совсем не удивлен. Это же Шрам! Бывал он в передрягах и посложнее. Но тем не менее, это ведь поступок! Поступок настоящего командира. Не может он даже по уважительной причине временно оставить ребят. Никаких отпусков себе не позволил за время войны. Сколько уже жизней спас благодаря этому своему чувству ответственности. Потому и нам, как съемочной группе «Известий», даже в этом проклятом донбасском лесу, на передовой, но всегда было спокойно и уверенно с ним.

Выздоравливай, командир! Нам еще на параде Победы вышагивать!

Я не служил в армии. И, честно признаться, никогда туда не стремился. Но вопреки логике поступил в военный институт. Не спрашивайте… Так было надо. В итоге я был отчислен оттуда с позором, а меня и еще нескольких моих «безнравственных» товарищей перед всем курсом отчитывал генерал-лейтенант Симухин. И этот человек стал военкором Зименкиным? М-да… Пора откровенно рассказать о том, каким человеком на самом деле был этот персонаж.

Я находился еще в призывном возрасте, когда мое личное дело неожиданно потерялось в военкомате. То ли отложили в дальний ящик, то ли завалилось за шкаф. И не уверен, что это было связано с той послеэфирной пьянкой в соседней редакции, куда на вечернюю программу пришел областной военком. Помню только, что рюмка за рюмкой, слово за слово, шутка за шуткой, а потом и всерьез, он взял, да и пообещал, что в армию меня не призовут. Мол, на журналистском поприще я должен принести больше пользы обществу и стране, чем в дежурствах по роте. И вроде как слово офицера дал, но точно не помню. Напились сильно, поэтому не исключаю, что военком вообще забыл о своем обещании. Я не бегал от армии ни до этой встречи, ни после, но так вышло, что за все годы моего призывного возраста на мой адрес регистрации в родной Старой Руссе не пришло ни одной повестки. Почему? Не интересовался. Меня это вполне устраивало.

На нежелание служить влияли два фактора. Первый: плохая репутация срочной службы в те годы. Рассказы об ужасах российской армии 90-х, депрессивные фильмы про дедовщину, сообщения о суицидах, побегах и комиссованных по инвалидности парней – все это внушало некий страх будущему военкору. Юному Зименкину не хотелось проходить через унижения, и уж тем более возвращаться со «срочки» калекой. Второй: неготовность тратить на армию два года жизни. Я считал, что мои амбиции простирались куда дальше диплома ПТУ и профессии столяра, на которую я без удовольствия учился. После школы Зименкин мечтал поступить в гражданский университет, переехать из маленькой Руссы в огромный, по моим тогдашним меркам, Великий Новгород и строить другую, более яркую жизнь. И он был уверен, что если пойдет служить, то за пару лет растеряет значительную часть школьных знаний, учебных навыков и уже никогда не сможет стать студентом, а значит иметь шанс на нормальное будущее.

В момент той пьянки с военкомом я не хотел в армию еще из-за работы на телевидении. Был я до того и сторожем, и котельщиком, и уборщиком, и грузчиком, и даже художником в старорусском кинотеатре. А тут у меня, наконец, появилась интересная профессия, в которой я стал едва-едва делать заметные успехи. Вряд ли, считал я тогда, найдется много адекватных людей, которые предпочтут прервать взлет карьеры в своем любимом деле из-за непривлекательной для себя армейской службы. В общем, в ход шли любые оправдания, лишь бы не служить. И я будто не обращал внимания на опыт многих выдающихся людей, которые и долг Родине отдали, пройдя через Вооруженные силы, и позже состоялись в своем деле! Но мои личные амбиции не допускали такой вариант. Срочная служба не котировалась мной ни в каком виде.

При этом к идее поступления в военное училище я относился совсем иначе. И даже дважды поступал. В военном вузе срок пребывания, безусловно, больше, чем на «срочке»: вместо тогдашних двух лет все пять, плюс еще несколько на обязательную контрактную службу. Но зато результат не идет ни в какое сравнение: вместо эфемерного статуса дембеля высшее образование, офицерское звание, гарантированное место работы и все шансы на строительство хорошей карьеры. Это уже другой коленкор, думал я, в этом пути куда больше целесообразности.

Об офицерской жизни я никогда не мечтал. Но после смерти отца маме как школьному учителю было трудно тянуть меня в одиночку, и она предложила мне поступить в военный вуз, уйти на полное государственное обеспечение. А так как четкого образа будущей профессии я тогда не имел (идея родителей сделать меня дизайнером и художником с треском провалилась), то легко на это согласился. Высшее военное образование? Почему бы нет. Главное, что образование высшее.

После 11-го класса мы с группой ребят из нашей школы поехали поступать в Ставропольское летное училище. Я был равнодушен к авиации, а о Ставрополе знал только то, что он страдал от нашествий саранчи. Но решил, что приключения там будут куда интереснее моей скучной жизни в Старой Руссе. Итак, мы отправились в путь, но просчитались. В ту горячую пору отпусков билеты в южном направлении нужно было брать заранее. Потому мы просидели на Казанском вокзале пару дней, где нас чуть не ограбили, и, опоздав ко дню регистрации в ставропольскую приемную комиссию, не солоно хлебавши вернулись домой.

Но через пару лет новая попытка поступления. Теперь уже в столичный пограничный институт ФСБ, с которым сотрудничала наша школа. И это была замечательная одиссея, пусть и с неоднозначным впечатлением от увиденного.

Если взять карандаш и лист бумаги, то негативная зарисовка моего лета 2004 года выглядела бы так: «Это абитуриент втихаря, чтобы не делиться с товарищами, уплетает пирожки в ночном туалете (таких пацанов мы называли „мышами“). Это по-черному бухающие офицеры на курсе молодого бойца под Ярославлем. Это сержанты, которые несколько раз за ночь поднимают „абитуру“ с кроватей, заставляя выгонять из класса призраков, которые там якобы включили свет и учатся. И хорошо бы, чтобы это было всего лишь злобной армейской забавой, этаким легким косплеем старых традиций дедовщины, а не следствием „белой горячки“ или наркотического прихода. Это, наконец, сопровождающий нас в полевой лагерь майор Захарченко, который, шатаясь, скажем так, „описывает“ дверь тамбура электрички, не стесняясь проходящих мимо пассажиров».

Все это, к слову, о чести офицера, о которой нам позже укоризненно вещали перед всем курсом в момент нашего «позорного» отчисления. Но все-таки офицерская честь, конечно, есть. И офицеры с честью тоже! Только в тыловом вузе такими, к сожалению, оказались не все. Но позитивных моментов в картине моего поступление в военный институт оказалось в итоге гораздо больше.

Долгий месяц «абитуры», этап новой, уже взрослой жизни. Когда ты впервые оторван от привычной домашней среды на такой продолжительный срок и помещен в абсолютно незнакомый мир как объект эксперимента под названием «естественный отбор».

Изнуряющая физподготовка, строевой шаг на раскаленном плацу, экзамены, небольшие конфликты с дагестанцами из-за маленького Дениса, охреневшие сержанты и железная дисциплина, дисциплина, дисциплина, которую вскоре так непреодолимо захотелось нарушать.

Уже на второй неделе я понял, что жизнь «под козырек» – это не совсем то, что я хотел от своей судьбы. Мне было смешно и стыдно наблюдать, как полковник в преклонных годах, увидев генерала, бежит к нему со всех ног, чтобы отчитаться, а скорее выказать почтение. Зачем бежать, если можно с уважением и достоинством подойти?! Это казалось мне унизительным… Да, существуют иерархия и порядок, но почему при этом нужно так лебезить перед старшим по званию, ущемляя свое мужское достоинство, безропотно выполнять даже самые глупые приказы? Когда я представил, что вот так всю жизнь придется пресмыкаться и мне, ходить по струнке, зависеть от самодурства старших чинов, я решил завалить экзамены в институт и вернуться домой. Но определяющую роль в этом решении сыграл еще один фактор, который я долгие годы скрывал и никому о нем не рассказывал. Вообще никому.

С детства, где-то с начальных классов, я страдал одним психологическим комплексом: не мог мочиться в присутствии кого-либо. Парурез. А в жизни парня это немалая проблема. Ведь часто пописать в одиночку бывает просто невозможно. Например, мужской туалет школы, где унитазы один к одному без ограждений и дверей. Подпирая стены, как дохлые атланты, стоят по периметру курящие старшеклассники. И я не мог заставить себя отлить, как бы ни был полон мой мочевой пузырь, как бы сильно мне не хотелось до этого. Я просто стоял и не мог выдавить из себя ни капли, а в голове зудела и пульсировала мысль, которая не давала расслабиться и все только усугубляла: «Ты не сможешь сделать это сейчас ни при каких условиях, даже если все они отвернутся». Я стеснялся отпрашиваться с уроков, поэтому упрямо терпел до конца дня, несмотря на распирающий и отдающий болью мочевой пузырь. Почему ни разу не возникло мысли сделать это на улице, где-то за сараями, ума не приложу.

Туалеты без дверей были и на всех дискотеках. А разве лучше для людей, страдающих парурезом, любой сегодняшний общественный сортир с неогражденными писсуарами? Или, когда ты, еще пацан, останавливаешься с друзьями, чтобы отлить за гаражами или у кустов, то все всегда стоят рядом. Вряд ли кто-то отделится и пойдет мочиться на десяток метров в сторону. Обязательно возникнут вопросы. Я не хотел раскрывать свой постыдный секрет даже лучшим друзьям, поэтому мне приходилось маскировать свой комплекс и выруливать из ситуаций по-своему. Хотя получалось далеко не всегда и чаще я тупо терпел.

И если в гражданской жизни гораздо больше возможностей найти способ уединения, то в условиях военного института, жизни в мужском коллективе, ты всегда находишься на виду, шансов побыть одному практически нет. Так моя маленькая проблема превратилась в мою большую беду. Яркий тому пример – команда «подъем», когда у нас есть лишь несколько минут, чтобы одеться, заправить койку и опорожнить мочевой пузырь. Пару сотен человек ломится в туалет, к трем унитазам стоят очереди. Каждый из абитуриентов должен быстро пописать, пока строй дышит ему в затылок. Понятно, что это не мой вариант. Дальше зарядка, затем кросс. С полной «мочевой выкладкой». Также на курсе молодого бойца практиковалось массовое орошение обрыва. Когда в момент пробежки сержант командует: «На месте стоять! На-ле-во! С горы – ссссать!» И сто писающих мальчиков с удовольствием заливают песчаный склон. Кроме одного меня и нескольких других стеснительных диссидентов.

Итак, первый экзамен при поступлении – английский язык. В школе по «инглишу» у меня всегда были пятерки. Поэтому я со знанием дела специально совершаю ошибки в 80 % ответов теста. Но вместо заветной «двойки» получаю «три». Fuck! Значит не так уж хорошо я знал английский!

Следующий экзамен по русскому языку я решил валить уже наверняка, без всякой процентной погрешности. Сочинение на свободную тему. Все заранее продумано: пишу текст в черновик, но в чистовик не переписываю, а по правилам экзаменационной комиссии это однозначный «неуд». Но черт меня дернул излить душу на этот черновой лист! Я размышлял над своими неудачами за последние три года, о своем настоящем положении и возможном будущем. Это была исповедь, в которой я разоткровенничался сам с собой. Написал о перепутье: одна дорога тернистая и упирается в солнечную поляну, но я не готов, разрывая плоть в клочья, идти так долго, чтобы когда-нибудь там через много лет получить вознаграждение. Другой путь с виду легок и интересен, но он ведет не туда, куда я хочу. Третье направление короткое – оно весело петляет, как серпантин, но неизвестно, что будет за следующем поворотом: подарок судьбы или ловушка. И все в таком духе… На форму сочинения немало повлияли философы Шопенгауэр, Сенека и Фейербах, которыми я в то время увлекался.

«Сдаем работы».

По команде преподавателя я запихнул черновик в папку, сверху поместил чистовик, на котором было аккуратно выведено лишь название «На перепутье», и преспокойно отдал бумаги экзаменатору. Вышел с чувством облегчения: скоро я отправлюсь домой. Но снова просчитался!

Вечером в самый разгар сампо (самоподготовки) меня снимают с турника и вызывают в штаб батальона. Я умылся в казарме, надел чистую футболку, черные брюки и темные, очень модные в Старой Руссе, остроносые туфли. Сержант Александр Гусев сопроводил меня до штаба, завел в кабинет с табличкой «Заместитель командира батальона полковник Щербина» и оставил наедине с замполитом. Щербина был внешне похож на актера Андрея Смолякова. Последовал диалог:

– Что с тобой происходит? Почему не дописал сочинение?

– Голова болела… – соврал я по-детски. – Да и не успел в общем-то…

– Давай сейчас отставим разговор про «болезнь головы» и будем говорить, как мужчина с мужчиной. Готов? – перешел в наступление проницательный полковник.

– Так точно… – ответил я, приняв открытый бой.

– Твое сочинение – одно из лучших за всю историю нашего института, – офицер сразу зашел с козырей, подыграв моему тщеславию. – Почему ты не стал переписывать его в чистовик?

– …я не хочу поступать, – произнес я с виноватой улыбкой.

– Почему? Должна же быть причина, – не унимался Щербина.

– Люблю свободу, а ее тут нет… – парировал я. – Не мое это.

– А что для тебя свобода? – уточнил собеседник.

– Ну, не знаю… – я искренне задумался. – Право выбирать, наверное. Ни от кого не зависеть. Делать то, что я считаю нужным.

– Хорошо. Если то, что ты имеешь в виду, это свобода, то с чего ты взял, что она есть на «гражданке»? – вопрошал офицер пограничной службы ФСБ.

– Там нет рамок, – посмотрел я на него смелее. – Здесь же постоянные лишения. И на долгие годы. А хочется пожить…

– А разве рамок и лишений нет в гражданской жизни? – и тут я не смог возразить. – Ты пишешь, что стоишь перед выбором. Так по какому пути ты хочешь пойти?

Замполит поднялся из кресла, сделал в раздумье несколько шагов и присел на краешек стола.

– По-простому и не туда? К чему ты хочешь прийти? Какова цель?

– Цель – быть свободным, – стоял я на своем. – А значит счастливым.

– Нет. Быть свободным – это не цель, а средство. И счастье… Именно в лишениях, в правильной честной жизни, в преодолении себя есть счастье. Ты упомянул в сочинении Артура Шопенгауэра. Разве не об этом его философия?

И тут Щербина был прав.

– Я вижу, что ты к стремишься к счастью. И самое великое счастье – служить своему Отечеству. В том, что ты станешь очень грамотным офицером ФСБ, я не сомневаюсь. Мыслишь правильно, не как большинство. – А потом офицер с улыбкой добавил: – И здесь, поверь, гораздо больше свободы, настоящей свободы, чем там, где ты ее хочешь найти.

– Возможно, – согласился я. – Знаю, что могу ошибаться… Но просто сейчас я считаю так, как думаю. Да и как узнать, где этот правильный выбор?

– Ты сам почувствуешь, – ответил полковник и снова сел за стол. Только в этот момент я разглядел, что перед ним лежал черновик моего сочинения. – Я даю тебе шанс. Сейчас мы оформляем твое сочинение как чистовик, и ты можешь дальше проходить все экзаменационные испытания. Но если завтра ты, все хорошенько обдумав, придешь ко мне и скажешь, что решил остановиться, я не буду тебя держать. Можешь сразу же отправляться домой.

Домой… Вроде бы к этому я и стремился. И теперь можно, не скрываясь, открыто и без вранья сделать выбор. Но этот превосходный психолог посеял во мне такое зерно сомнения, что я глубоко ушел в раздумья.

По пути к казармам сержант Гусев поинтересовался, зачем меня вызывали в штаб? Я вкратце передал ему содержание беседы, но неожиданно для себя признался ему и в другой, куда более насущной причине, о которой не сказал замполиту. И Александр Гусев тогда стал первым человеком, с которым я смог поделиться своей, как мне казалось, редкой психологической проблемой. И, о, чудо! Сержант оказался тем, кто и сам испытывал аналогичные трудности! Это было настолько неожиданно и здорово, что он мне тут же стал очень родным человеком. Оказывается, я не один такой на Земле!.. По словам сержанта, парурез был у него на гражданке. С ним он пришел служить в армию. Как и я, не мог помочиться в присутствии людей. Но, по словам Гусева, спустя несколько недель срочной службы многолетний психологический комплекс прошел сам собой. Как и не бывало.

– Если ты волнуешься только по этому поводу, то это фигня. – Саня Гусев по-отечески похлопал меня по плечу. – Этим страдает чуть ли не каждый десятый мужик на планете. Даже не парься. Поверь мне, это пройдет. И здесь очень быстро.

Именно его слова качнули маятник моих стремлений, качнули в обратную от дома сторону. Сомнения отпали, и я решил продолжить поступление. Вот так легко, в считаные минуты Саня Гусев подарил мне веру в себя.

Командирами наших абитуриентских взводов были сержанты, отслужившие срочную или службу по контракту. Был высокий с неизменной улыбочкой Диса-пэпэшник[10], мрачный и скалоподобный гэрэушник Андрей, Саня Морпех (он же боксер-легковес). Это была компания друзей, лидером которой и был наш взводный Александр Гусев. Он отслужил по контракту, имел за плечами опыт второй чеченской кампании. Симпатичный, уверенный в себе человек. И хоть с виду Гусев был не Геракл, его физическая сила была не в пример многим здоровякам.

Однажды прямо в коридоре Саня молниеносно завалил огромного кабана-сержанта. Поединок имел исключительно джентельменские мотивы: разрешить спор о том, чья борьба сильнее. Здоровенный сержант из соседнего взвода был борцом вольного стиля, а Гусев занимался джиу-джитсу (или, может, еще какими-то секретными армейскими техниками). Сержанты сцепились в коридоре. Не прошло и пяти секунд, как великан с грохотом рухнул на деревянный пол – Александр Гусев, явно уступающий оппоненту в комплекции, провел отличный бросок. Кабан, кряхтя и матерясь, с трудом встал, посмотрел на свои разбитые наручные часы, блякнул и под руки своих пристыженных подчиненных поковылял в казарму. А мы были безмерно горды своим сержантом. Мы победили!

Гусев заботился о нас. Первым из командиров достал во взвод футбольный мяч. Первым принес в казарму магнитофон. Он же организовывал для нашего подразделения внеочередную баню, ведь по распорядку банные процедуры полагались абитуриентам лишь раз в неделю, а ежедневно мы мылись в умывальниках. Живя на гражданке, я никогда бы не подумал, насколько эти мелочи могут делать жизнь счастливее. А еще Саня Гусев не терпел проявления «дедовщины» и общался с «зелеными» пацанами на равных. Рассказывал нам о семье, показывал фотографии жены и ребенка. И все это вкупе создавало в коллективе разных людей атмосферу взаимного доверия и братства.

В конце концов я и четыре моих земляка из Старой Руссы поступили. Но одно событие, которое случилось чуть раньше, перечеркнуло этот успех и направило мою жизнь по иному пути. Роковую роль в этом сыграл татарин Артур Гульманов (фамилия изменена).

Артур Гульманов, приехал в Москву из Казани и поступал вместе с нами. Веселый парень с хулиганским огоньком внутри. И наша старорусская компания быстро с ним сдружилась. В одну из рядовых пятниц долгой абитуриентской поры я с земляками решился на нарушение закона. Нам наскучило проводить уик-энды в полупустых казармах в то время, когда большинство ребят нашего и других взводов уходили в «увольнительные». То есть к ним приезжали родители, писали заявления командованию и под свою ответственность забирали отпрысков на выходные. У наших же мам средств на дорогу и проживание в столице не было. Поэтому и созрел хитроумный план: подделать родительские «заявы» и отправиться гулять по Москве.

Мы написали друг другу письма, якобы от родных, где просили отпустить нас на выходные по такому-то адресу (я предложил вписывать адреса с этикеток шоколадок и йогуртов, там всегда указаны данные офисов и производителей). Авантюра удалась.

Планировали погулять денек по столице, да и вернуться в расположение, как вдруг возникла идея пересечься с Артуром. К тому моменту он уже завалил экзамен по физкультуре и был отсеян. Но мы знали, что наш веселый приятель не уехал в Казань, а остался в Белокаменной, ведь его отец, то ли бизнесмен, то ли какой-то авторитет из казанских «братков», работал в Москве. Татарин с радостью согласился нас принять. И…

…И волна столичного блеска подхватила горстку провинциалов, чтобы увлечь в океан безумного кутежа. Нас возили по Москве на последней модели «Мерседеса» S-класса (за рулем сидел личный водитель Артура). Пили водку, объедались в ресторанах. Бильярд, потом сауна с дамами фривольного поведения. Бессонная ночь в люксе гостиницы отца татарина. Казанские пряники с пивом к рассвету. Завтрак, прогулка по району и бой бомжей за денежное вознаграждение от Гульманова. Вырваться из этого адского блуда нам удалось только днем воскресенья. И эта история, которая произошла будто бы не с нами, постепенно отдалялась, отходила на дальний план нашей памяти, как некий сон. В нашей жизни происходили куда более актуальные и важные события, мы не оглядывались назад и уже начали строить фундамент своего большого будущего.

После поступления прошло две недели. И вот мы уже в новенькой камуфляжной форме проходим «курс молодого бойца» в полевом учебном центре (ПУЦ) под Ярославлем. Днем жарища! Плавятся шоколадки, которые влюбленные пацаны шлют в конвертах с письмами курсанткам женского взвода. Ночью же в кранах уличных умывальников замерзает вода. Интенсивное обучение: тактика, теория, практика. А сержант Саня Морпех на утренних лекциях вдруг научился спать, как самурай. Т. к. весь командирский состав взводов сидел на первом ряду перед преподавателем, Морпех умудрялся засыпать, не закрывая глаз. «Так можно, – говорит. – Просто проваливаешься в какой-то туннель, а глаза открыты».

ПУЦ находился на месте бывшей военной части, там, где на холме высился крест. Ходила легенда, что это мемориал погибшей дочки комполка, которую в 90-х пьяные срочники зверски изнасиловали в лесу и убили. С тех пор по окрестностям лагеря и между казармами бродит призрак Белой Наташи. Рассказывали, как однажды из-за нее в ночном карауле сошел с ума солдат. Утром его нашли немого и полностью седого. Эти легенды вызывали улыбку, но только до той поры, пока я сам не убедился в присутствии чего-то потустороннего…

После отбоя я, все еще испытывая трудности паруреза, пошел в туалет, который располагался вдалеке от казарм, ближе к лесу. Закурил на ходу. Иду. Вдруг позади послышались приближающиеся шаги. Чуть повернув голову влево, боковым зрением различаю фигуру: мужскую, обнаженную по торсу. У меня не было сомнений, что это кто-то из наших офицеров, тоже пошел до сортира. И что за курение в неположенном месте мне влетит по первое число. Когда шаги и дыхание стали совсем близки, я развернулся на 180 градусов, чтобы начать извиняться… Но вокруг – ни души. Не знаю, что это было такое… Галлюцинации же просто так не случаются, да?.. Никакой тревоги в тот момент не испытывал, мыслей о Белой Наташе не допускал… Не настаиваю на том, что это был настоящий полтергейст, но объяснить себе ту ситуацию я до сих пор так и не смог.

Там же на КМБ я испытал настоящее счастье, когда на второй неделе понял, что мой психологический комплекс исчез. Я стоял и запросто мочился в огромном, как ангар, переполненном людьми курсантском туалете! Саня Гусев не обманул.

И вдруг меня срочно командируют обратно в Москву. Что произошло?! Почему меня одного? В дороге узнаю от сопровождающего, что причина кроется в моем письме старорусскому другу. В письме, в котором я в красках описал нюансы нашей счастливой службы во взводе Саши Гусева, а главное похвастался той московской самоволкой с татарином.

Начинаю вспоминать… То письмо я точно запечатал в конверт и попросил одного из знакомых абитуриентов отнести его в почтовый ящик. Тот отнес. Неужели перехватили, думал я? Вряд ли. Слишком грубо. Может, вскрыли уже перед отправкой? Отслеживали мои письма после того инцидента с сочинением? Это уже более вероятно. Был на контроле, потому и читали. Скорее всего. Но и я дурак! Надо было понимать, из какого учреждения и какие письма я пишу.

Перед допросом я выработал четкую легенду о нашем уикенде в столице. «Были с родителями, встречались с пацанами из своего взвода, гуляли по Белокаменной и культурно отдыхали перед очередной абитуриентской неделей. С Артуром встречались, но никаких „Мерседесов“ и пьянок не было. Сочинил, чтобы впечатлить друга». Версия с родителями, конечно, хромала. Проверить ее несложно. Но невинную самоволку, может, и простили бы на первый и последний раз, а вот такую адскую – уж точно нет.

Снова встреча с полковником Щербиной. Потом командиром курса полковником Кривко. Был еще усатый полковник Семенов. Но, к моему удивлению, допросы проходили вежливо. Никто не давил и не угрожал, просто приняли письменные объяснения, а Щербина еще и позволил мне выбрать из своей библиотеки книги по психологии, за которыми я и коротал время в пустых казармах. Через пару дней меня отправили обратно на ПУЦ.

Дальше на беседы вызывали уже всех моих друзей-земляков, которым я успел передать легенду нашей «увольнительной». Я не знаю точно, как разговаривали с ними, но по их поведению после возвращения у меня не было сомнений в том, что все прошло, как надо.

Ситуация вроде бы успокоилась, и наша старорусская компания снова в полном составе под Ярославлем. В один из дней я стою в дневном карауле, а весь полевой учебный центр стоит на ушах: идет подготовка к приезду «бати» – начальника института генерал-лейтенанта Симухина (за глаза прапорщика Симухина, по схожему расположению звезд на погонах). Меня эта суета не касается, стою себе спокойно на посту и встречу генерала с курсом пропускаю по уважительной причине. И вот час «икс». Ко мне подбегает будущий курсант Варламов, слегка бледный, и говорит, что на плац требуют абитуриента Зименкина.

– Я не могу, – отвечаю ему, – я же на посту!

– Иди, мне сказали тебя сменить, – упорствует Варламов. – Там построение.

Варлам заступает вместо меня, а я в беспокойстве бегу на плац. Там уже выстроились 400 человек, а перед этими рядами на всеобщем обозрении с поникшими головами стоят мои пацаны. Офицер приказывает мне пройти и встать к ним. Я присоединяюсь к землякам, и командир курса Кривко в присутствии генерала начинает обличительную речь про честь офицера, истинное предназначение военного и т. д. и т. п. Такая показательная порка: «Отчислить курсантов (таких-то) за нарушение дисциплины и всех моральных норм». Бла-бла-бла… Если бы мы жили в XIX веке, над нашими головами сломали бы шпаги!

Я ловлю взгляды однокурсников, стоящих напротив нас. Кто-то невербально выражает сочувствие, у кого-то в глазах тревога, кто-то с любопытством наблюдает за экзекуцией, но улыбаться не рискует. Взгляды девчонок из женского взвода полны недоумения: они не понимают, что же мы такого натворили, подробностей-то Кривко не озвучил. В воздухе висит тяжелая атмосфера, а мне весело на все это смотреть. Как никак, но минута славы!..

Но самым трудным испытанием для меня в тот день стала встреча с Саней Гусевым. Он подошел вечером, когда я все еще стоял в карауле, и сказал, что я поступил, как полный мудак, подставив многих людей. В том числе и его самого. И было неважно, что в письме я восхищался сержантом, но та драка в коридоре, внеочередная баня, магнитофон в казарме – все это не соответствовало уставной жизни института, все это была тайна нашего братства, которая не должна была выйти наружу.

Я попытался объясниться, но это не помогло. Гусев был прав, я подставил и его, и своих земляков. Пусть и по глупости, а не подлости. Но Саня Гусев повернулся спиной и зашагал прочь. Я стоял на посту и молча давился слезами.

И все-таки я был рад отчислению. Да, я поборол личную проблему, но искреннего желания стать военным у меня так и не появилось. Скорее, я отнесся к процессу поступления, как к интересному приключению. К счастью, не слишком огорчились и мои друзья. Все мы с радостью и шутками-прибаутками возвращались домой. И лишь один Макс попытался поступить в институт ФСБ на следующий год.

Какую бы мораль можно было извлечь из этой истории? Тяга к эпистолярному жанру спасла меня для журналистики? Ведь, не написав то злополучное письмо, я стал бы впоследствии офицером ФСБ. Или все-таки не стал бы по каким-то другим причинам… Ведь я пошел по пути, который сам не выбирал. Его определила за меня мама. И мое отчисление стало для нее позором. И то постыдное письмо другу, где я смаковал наш столичный блуд, зачитывали в кругу учителей моей школы, в педагогическом коллективе, в котором она работала. Потому пощечина от матери при встрече была полна горести, боли и досады. Но все же военная стезя – это был ее выбор, а не мой. Как и «художка» в старших классах, а за ней и неудачное поступление на факультет дизайна и архитектуры в Великом Новгороде. Я с детства любил рисовать, смотреть военные фильмы и играть в солдатиков. Но никогда не мечтал стать художником или офицером.

То же самое было со строительным факультетом НовГУ, на который я поступил после отчисления из военного института, но проучился всего полтора курса и бросил. Потому что гражданское строительство было также мне неинтересно. Мне вообще тогда было неинтересно учиться, и я не знал, кем хочу быть, не чувствовал себя своим на тех путях, по которым шел. А правильный вектор был обретен позже, когда никто меня к нему не подталкивал. Никто не давил. Просто однажды в жизни возникает такой момент, когда ты чувствуешь, что вот это мое, этим я и хочу по-настоящему заниматься. Не в мечтах когда-то, а здесь и сейчас. И в это мгновение важно не спасовать, а сделать выбор. И даже рискнуть. Возможно, многим. Но это будет твой выбор, ничей другой. И это будет действительно ТВОЯ судьба.

Боже, какой вздор все эти инфантильные голливудские фильмы про супергероев! Ну, вот он, только самый реальный, стоит передо мной: как положено, на лице маска цвета мха, скрывающая лицо, зеленые доспехи и шлем, от которых отскакивают пули и осколки, в руках длинная, словно меч, винтовка, а с плеч свисает, струясь на ветру, плащ, сшитый будто из покровов какого-то болотного зверя.

– Вот эта поверхность, типа бахромы, – показывает свою маскировочную накидку снайпер 2-го армейского корпуса с позывным Техник, – она на воздухе быстро охлаждается и сильно размывает фон, если другой снайпер смотрит на тебя в тепловизор.

– То есть почти плащ-невидимка? – удивляюсь я. Ну, ведь сказка, ставшая явью, не так ли?

– Ну, не совсем невидимка, тепло все равно будет где-то пробиваться, но эти плащи или костюмы Джили являются в принципе самой лучшей индивидуальной защитой для снайпера. А для винтовки и всего остального выставляются экраны. Можно сделать приманку: что-то нагреть, кинуть в сторону и, может быть, по ней выстрелит противник и сам себя выдаст. Здесь огромное пространство для воображения. Ты начинаешь творчески обдумывать свои задачи, чтобы понимать, как может действовать враг. Где он, что в этот момент видит, есть ли у него вообще тепловизор.

– Это похоже на дар телепатии, чтение мыслей, – добавляю аргумент в копилку сверхспособностей нашего супергероя.

– Да. И, исходя из этого, ты обманываешь оппонента и тебе проще двигаться самому, – говорит Техник.

У Техника проникновенный карий взор, острый, точный, гармонирующий с его образом, и, кажется, такой взгляд и должен быть у снайпера.

– Бывает, сталкиваемся с бойцами территориальной обороны ВСУ, у них зачастую почти вообще ничего нет. Могут быть даже винтовки «мосинки», которым уже больше ста лет. У наемников, понятное дело, снаряжение посерьезнее. Есть тепловизоры, и дроны тепловизионные, они могут работать ночью. Это надо все учитывать. То есть в одном месте может быть противник с «калашом», а в другой местности уже снаряженный американским карабином М16 А1, ходить в полном «обвесе», и он легко тебя заметит, – продолжает рассказ Техник.

– А что для тебя вообще снайпинг? Что в нем такого, что тебя привлекает?

– В первую очередь, это высокоточная стрельба, которая мне всегда нравилась. А, главное, я могу ликвидировать цели еще на подходе, до того, как они нанесли вред нашим парням.

Хорошие снайперы могут удержать целые штурмовые отряды. Подавить пулеметчиков, выключить наблюдательные пункты, нейтрализовать офицерский и сержантский состав. Мы можем работать и по машинам. Поэтому снайпер считается приоритетной целью на войне. Его никто не будет стоять и выцеливать, его просто забросают всем, что есть. Наведут артиллерию.

Все то время, пока Техник воюет на СВО, он готовится к встрече со своим самым сильным противником. Эта личная история, и она уходит корнями в старую дружбу двух товарищей из стрелкового клуба, двух превосходных стрелков, которых развела по разным сторонам война. Каждый раз, выходя на задание, снайпер не исключает, что однажды они увидят друг друга в прицелы.

– Когда-то мы с ним занимались в одном клубе, сейчас он инструктор в ВСУ.

– Знакомая для жителей Донбасса история… – покачиваю головой я.

– Когда началась СВО, – продолжил рассказ Техник. – Друг переметнулся, убежал. Но, по сути, он сам оттуда родом и был. Поэтому в общем-то неудивительно, что он такой выбор сделал. Хороший парень был. И, учитывая то, как он стреляет и чему может научить, да, это не слишком приятный противник.

– Слушай, прям, как в фильмах история… – задумчиво отметил я. – На твой выбор стать снайпером кино не повлияло случайно?

– Нет. Сейчас смотришь фильмы про снайперов, американские, и думаешь, блин, какая же там дурость, однако! Он же ничего там не делает: просто стреляет и попадает. Так не бывает. Или, когда показывают, что снайпер стреляет в голову. Нет. Если цель гарантированно должна быть поражена на большой дистанции, всегда стреляют в грудь. Есть отклонения на большой дистанции, можно не угадать ветер, ошибиться с поправкой, дождь идет, еще что-нибудь. Снайпер в большой степени математик. Должен просчитывать иногда даже вращение Земли. Поэтому стреляешь всегда в центр цели и попадаешь.

– То есть «хэдшоты» (поражение в голову) – это для компьютерных игр больше?

– Ну, «хэдшоты» тоже присутствуют, – признался снайпер. – Но дистанция для них, погодные условия должны быть идеальные. Например, если жара на улице и горизонт кипит, в прицел очень сложно что-то увидеть. Искажение очень сильное. Я не сомневаюсь, что есть снайперы, которые могут стрелять в голову на большой дистанции, но, сколько я себя знаю, свыше 300–500 метров все всегда стреляют в центр. И это как на охоте. Увидел цель, вот она вошла в лес и исчезла за пригорком. Засела там. Рано или поздно он все равно оттуда выйдет. Рано или поздно он подойдет к пулемету. Рано или поздно он захочет в туалет. И очень долго за этим наблюдаешь. Эта работа усидчивая. И фильмы про снайперов сейчас воспринимаются как детская сказка. Как-то слишком наивно, слишком пафосно.

Как же сейчас меркнут герои моего детства, теряют свой авторитет или вовсе разбиваются на мелкие осколки, когда ты сталкиваешься с реальностью, а главное, с людьми, которые способны на подвиги по-настоящему. И они их совершают с той же невозмутимостью, как те выдуманные кем-то киногерои, говоря: «Это всего лишь моя работа». Только в фильмах персонаж произносит слова пафосно. А теперь я знаю, как эта фраза может звучать непафосно, очень искренне и по-простому, знаю, чего она стоит. И в ней нет позерства.

Джон Рэмбо, Датч Шеффер, Люк Деверо, Скотт Маккой… Все они мыльные пузыри по сравнению с настоящими бойцами, закованными в доспехи современной войны, а то и действующими вовсе без них. Все кинобоги – не более чем лишь фейки и ложь. Хотя чего я требую от художественных голливудских картин… Эти Ван Даммы, Сталлоне, Шварценеггеры нас ведь тоже вдохновляли, нередко на хорошие и полезные поступки. Они были уместны для сказочного мира нашего детства, но нужны были еще и для того, чтобы многие потом во взрослой жизни стали героями реальными, необходимыми нам. Героями, которые тоже красиво уходят в закат, вот только финальные титры не идут следом. Но мы ждем этого финала, этого счастливого конца. Потому что истории с супергероями всегда заканчиваются их победой.

Может показаться, что я заметаю следы. Да, но лишь отчасти. Знаю-знаю, все, что попало в интернет, остается в нем навсегда. Но все-таки я иногда удаляю свои посты, опубликованные на эмоциях, в спешке, необдуманно. Редко, но бывает. Посты ошибочные (поспешил с выводами, не вникнув в суть), недостойные уровня военкора (когда на кураже и в несдержанном злорадстве опускаешься на уровень врага, тем самым поднимая его значимость, как в случае с моим видео про «Гробовщика» в ответ на сообщения укроканалов о моей гибели) или попросту вредные (когда узнаю, что от этого кто-то пострадал или пострадать может).

В данном случае речь о ребенке дошкольного возраста и моем шутливом буриме в стиле черного юмора, которое мы из хулиганских побуждений написали совместно с Ведуном из батальона Карбышева. Глупое стихотворение про «пьяных укропов», «коксе Зеле» и «потерянных конечностях врага на минном поле», из-за которого ребенок пяти лет рыдал. Так получилось, что его мама, подписанная на мой телеграм-канал, читала этот пост-шутку на диване, молча, но мальчик был рядом и, заглянув в ее телефон, прочел первое четверостишие (да, он умеет читать с 4 лет):

Мама закрыла телефон рукой, запретив читать дальше. Но «запретный плод сладок» и «почему нельзя читать то, что пишет дядя Дима?». Ребенок скрылся в детской комнате, взял свой смартфон, нашел мой канал (для этого поколения землян даже в таком малом возрасте несложное в общем-то действие) и прочел все это глупое буриме. В заглавии поста было еще короткое видео с нашими бойцами, обсуждающими карту минных полей. Он связал эти факторы воедино и решил, что это наши солдаты пьяные и жестокие. А он так не любит пьяных, что всегда просит переключить телеканал, если в кадре появляются водка или алкоголики (в семье никто не пьет, но однажды на улице он увидел отвратительного алкаша и был этим шокирован). Мальчик заплакал, достал все свои рисунки с российскими бойцами и некоторые из них порвал. Для него образ русского воина был светлым, достойным для подражания: «Русский солдат – сильный и добрый, он защитит…» А тут вдруг пьяные… ногу оторвало, почему-то всем смешно, какой-то Зеля под наркотой и Кличко лепят снеговика… Ну, не знает он, кто такой Зеля и кто такой «укроп», а на картинке еще и наши саперы. И объяснять уже поздно, ведь светлый образ рухнул… Понимаете?..

Здесь, на войне, мы начинаем проще относиться к смерти, тем более гибели врага. Черный юмор как способ с этой реальностью мириться. Жалеть врага не принято. Его смерть будто не тождественна смерти человека, к кончине противника редко относятся с привычным для христианина сочувствием. В этом случае он просто уничтоженная цель. Хотя я не сторонник полного расчеловечивания ВСУ, не люблю чернуху и смакование гибели уже поверженного врага. Но нет-нет, да и пошутишь на этот счет между собой, специфика на войне такая. При этом мы, военкоры, не должны распространять эту специфику на широкий круг общества, формировать приемлемое отношение к расчеловечиванию, пускай даже и заклятого в данный момент врага, боевика. Так можно скатиться даже к квазиканнибализму, примеры которого давно известны на Украине.

Да, современных детей уже невозможно оградить от информации о войне, но контролировать доступ к ней необходимо. Поэтому наше дело, взрослых людей, грамотно им объяснять ситуации, не травмируя психику, правильно воспитывать отношение к защите и защитникам Родины. Русский – а в это я закладываю не национальность, а дух, отношение и образ мышления – выше всего этого. Он сильный, он побеждает жестко, но всегда достойно, подавая пример чести. «Мы не они» может звучать шаблонно и пропагандистски, но это ориентир, к которому необходимо стремиться. И мы должны понимать, что наши дети на нас смотрят, слушают, читают и впитывают эти слова, как губки. Поэтому, сражаясь на поле боя за будущее, нельзя забывать, что дети и есть наше будущее, воспитание детей – это тоже сражение, и, возможно, куда более важное, чем фронтовое. От них зависит, что будет с Отечеством в дальнейшем. Это наша ответственность. И моя. В том числе в каждом посте телеграм-канала. И не надо думать, что мы пишем только для взрослых. Нужно писать так, чтобы читать могли все. Так честнее, так правильнее.

6 апреля 2022 года

Фатер: – У меня каждый день споры с близкими на тему, что я не должен идти добровольцем… Они правы и аргументы их сильны, но ZOV! Думаю, если бы отец был жив, он бы не отговаривал меня… А с мамой я даже не буду говорить, не пустит. Если и пойду, то втихую. Ты, главное, будь внимателен и не рискуй почем зря ради хорошего репортажа.

Я: – Спасибо, Сань. Я нормально, аккуратно. Если честно, я тоже за тебя переживать буду, если пойдешь, и всецело тебя понимаю… Но пока добровольцы без боевого опыта не требуются, насколько я знаю. Пусть воюют профи. А если уж что-то пойдет не так или все затянется, мы с тобой первые услышим о мобилизации.

Фатер: – Будем на связи. Пока остаюсь работать на заводе, чтобы у наших ВС было чем выискивать недругов. Если нет, тоже двинусь туда. Маякни, если что…

Я: – Конечно. Посмотрим, что будет с этой Донбасской битвой.

Фатер: – Я верю в наших парней. И думаю, что ВВП разрулит ситуацию, невзирая на внутренних предателей.

23 февраля 2023 года

Я: – С праздником, Сань! Тебя давно нет в сети. Ты ушел, что ли?..

5 июня 2024 года

Я: – Ты где там, как? Саня… Может, ты удалил профиль. Я очень на это надеюсь… Просто уже не первый год оффлайн…

28 апреля 2025 года

Я: – …

Внешне Фатер, он же Александр Новик, не походил на угрюмого героя фильма Тарковского «Сталкер». Скорее, на школьного «ботаника»: худощавое телосложение, светлые волосы через аккуратный пробор, голубые глаза за очками интеллигента – этакий паинька. Но это обманчивое впечатление. Фатер был ближе к типажу злодея Кевина из «Sin City»! Любитель холодного оружия и в недавнем прошлом ультраправый радикал. Я нашел его на форуме российских сталкеров в декабре 2008 года и попросил помочь в съемке репортажа о заброшенных сооружениях для петербургских «Вестей».

– Сань, а зачем тебе все это нужно? Ну, я про сталкинг, – спросил я Фатера. – Только не говори, что рискуешь из любви к эстетике индустриальных пейзажей и ради укрепления своей репутации на сайте «Урбантрип».

– Я фотографировать люблю… – сказал он с чересчур серьезным лицом, но через секунду прыснул от смеха.

– Ага. Пес Шарик из Простоквашино, бл*! – ответил я со смехом и тут же осекся, так как в прихожую зашла мама Фатера, сделала вид, что не услышала мат, с улыбкой поздоровалась, протянула Сане термос с чаем и вежливо удалилась.

Сегодня мы собирались посетить популярное место тусовок питерских экстремалов и страйкболистов: недостроенный завод ЛОМО–2. Сталкер готовился к походу словно какой-то Коммандос нашей полосы: куртка-бомбер, штаны карго, армейские ботинки, тактический рюкзак, фонарик, бинокль, травматический пистолет и записка с собственным именем, адресом, телефоном и группой крови. Последнее – на случай травм и ранений, а в самом худшем случае – информация в помощь тем, кто найдет его тело. «Сталкинг – это не игра в войнушку, заброшенные строения кровожадны, – накануне предупреждал меня Фатер. – И время от времени они питаются жизнями охочих до приключений авантюристов».

– Не, я серьезно? Зачем? – спросил я его, когда мы вплотную приблизились к ЛОМО–2.

– Риск… Это похоже на компьютерную игру, но только в реальности. Здесь есть skills, огромное количество уровней разной сложности и задач. Есть всего одна жизнь, но нет сохранений и бонусов в виде бесплатных капсул с дополнительной энергией. Вот видишь это место? – Фатер указал на темный коридор впереди. – Три недели назад в этом проходе на меня напала свора уличных псов. Голодных и злых на весь мир, а больше всего на людей, которые предали их и выбросили на улицу. Собаки рыскали здесь в поисках еды. Увидели меня и, почувствовав свое численное превосходство, с лаем бросились. Естественный отбор, чувак. И ничего мистического…

– Что было дальше, Сань?

– Я побежал. На ходу достал «травмат» и, не сбавляя скорости, стал отстреливаться через плечо. Даже не видел, куда стрелял, темно было… Палил в ту сторону, откуда доносились хриплые звуки, лай и клацанье когтей о бетон. Я попадал – слышал визг. Но они отстали только тогда, когда я выбежал из корпуса. Дальше они просто не пошли. Может быть, понимая, что если даже убьют свою жертву, то съесть ее не выйдет. Там территория людей, численный перевес не на стороне псов.

– Жесть… – только и отреагировал я в ответ.

На бетонном полу я заметил пустой кошелек и чей-то сгнивший паспорт. Ковырнул свалявшуюся книжку носком ботинка, Фатер перевел взгляд на документ:

– Уличные воры или грабители скинули… Здесь часто ошиваются маргиналы. Я же говорю – риск! А я, походу, адреналиновый наркоман… Собственной персоной.

– И, видимо, оптимист, – хмыкнул я. – Раз пытаешься изо дня в день проходить отнюдь не виртуальную игру с одной единственной жизнью.

– Ага… – Фатер перемахнул полуметровый пролет между двумя плитами, словно дразня оскалившуюся снизу пропасть, и продолжил как ни в чем не бывало: – Оптимист – это не тот, кто первый кричит «ура!», а тот, кто последний скажет: «Пи*дец!»

Мы молча двигались по третьему этажу ЛОМО–2. Внизу шла тактическая перестрелка двух страйкбольных групп и что-то постоянно взрывалось: война в мирном городе. Несмотря на происходящее, здесь никогда не бывает полиции. Люди могут ломать ноги, падать с высоты или просто забрасывать завод взрывпакетами, гости в погонах сюда не заходят, а владельцам объекта похоже наплевать, им лишь бы не тратиться на охрану. Поэтому здесь царит свой мир, действуют свои законы и кодексы, далекие от светских правил. А те, кто населяет такие анклавы, стараются не разглашать секретов объекта, не раскрывать тайны «зоны» или иной изолированной от внешнего мира территории.

Фатер сделал пару снимков и на миг застыл. Как будто что-то вспоминал.

– Сань, а что ты будешь делать, когда объекты закончатся?

– Найду другое дело по душе. Не знаю… – задумался сталкер на мгновение. – Может, оружием торговать буду. Легально, конечно! Луки, ножи собственного производства… А вообще, я понимаю, что сталкинг – это не навсегда. Появится семья, хорошая работа. Это сейчас у меня уйма свободного времени… Я раньше строил холодильные камеры, довольно прибыльное дело. Но из-за кризиса заказов почти нет, так как многие боятся вкладывать в расширение своего бизнеса и вообще открываться в такое нестабильное время. Поэтому сейчас я перебиваюсь администратором в одном клубе и иногда вожу экскурсии на заброшенные объекты за символическую плату. Ищу вторую работу, чтоб в бандиты не податься.

– Да, уж, – под моим ботинком глухо, как берцовая кость, хрустнул кусок шифера. – Я после последней «зряплаты» тоже о бандитизме задумался… Она хоть и подросла, но, сука, далеко не впечатляет.

– Ого. Неужто у журналистов бывают траблы с деньгами? Я думал, у вас там все ок.

– Все так думают. Почему-то. Но телик – это ж не Газпром! У нас нищих полно…

Оператор закончил съемку, и мы устремились к машине. На пути повстречалась влюбленная парочка неформалов, если точнее, субкультурных готов: черные кожаные пальто до пят, угольного цвета волосы, такого же оттенка губы и веки. Девушка массивнее своего парня. Такие асимметричные, но при этом очень похожие, они шли в обнимку в сторону ЛОМО–2 и бросили нам фразу, для телевизионщика удивительную по своей неоригинальности:

– А снимите нас!

«Это нужно быть совсем уж специфичных сексуальных предпочтений, чтобы захотеть „снять“ такую парочку», – в голове моментально сгенерировался почему-то такой грубоватый ответ. А вслух произнес:

– Нет, у нас уже кассета закончилась. Удачи!

– Жаль, мы бы вам адски эпично попозировали. «Для потомков», – хрипло сказала юная дама, обнажив частокол прокуренных зубов.

– Саня, а что, кстати, о семье думаешь? Потомстве там…

– Да не думаю об этом. Бабник я! Полигамен слишком. А вообще, конечно, я только «за» семью и потомство! Россия и так вымирает потихоньку. Но, как я люблю говорить, порядочные девушки сейчас тоже вымирающий вид… Так что можно считать, что я все еще в поиске.

Мы подошли к машине, я положил штатив от камеры в багажник и протянул Фатеру руку:

– Давай, Сань, счастливо! Спасибо тебе большое. Без тебя у нас ничего бы не получилось в этой теме.

– Это очень важно слышать для меня! Удачи. И будьте аккуратнее на второй точке: недостроенный роддом – не ЛОМО–2, там очень тяжелая атмосфера. Смотрите под ноги и избегайте темных проходов – это могут быть открытые шахты лифтов. Роддом унес уже не одну жизнь.

Фатер развернулся и пошел к тропинке, ведущей через пустырь, до его дома это кратчайший путь. Я знал, что после репортажа у сталкера возникнут проблемы. Появится куча завистников и злопыхателей, которые, прикрываясь уставом неписаного кодекса, обязательно предъявят ему: «Фатер рассказал внешнему миру о жизни „зоны“, спалил объект». Хотя, если уж отойти от этих подростковых игр, то для кого, черт побери, присутствие молодежи на ЛОМО–2 является большим секретом?!.

Фатер знал об этих последствиях для себя, мы это обсуждали. И все равно шел вперед, бравируя: «Драка – это всегда повод для радости».

Я был уверен, что он все-таки ушел на эту масштабную драку под названием СВО. Наверное, иначе и быть не могло. И, судя по тому, что он не появлялся в своих профилях столько времени, а других его следов в интернете я не нашел, мне пришлось смириться с тем, что его больше нет. Нельзя ведь столько лет не заходить в соцсети… Но 21 июля 2025 года Фатер неожиданно написал мне на почту: «Дим, я жив, был ранен, в ВК страницу восстановил, но не могу тебе написать. Александр Новик, Фатер».

Слава Богу!

– Ты в ростовском госпитале или где? – пишу ему. – Я все еще в ЛНР работаю. С перерывами.

– Я уже в Москве, – ответил Фатер.

– Серьезное ранение?..

– Да там множественные ранения были. И последнее уже тяжелое. Я в эвакуационной группе со штурмами работал.

– Эвакуационная группа? Уважуха, Сань! Немереный дух нужно иметь, чтоб эваком работать.

– Нормально… Я с 2023-го там. Она и физически-то работа тяжелая. Таскали раненых на носилках по 5–10 км. Помню, в свои первые двадцать дней на «передке» в этой роли вытянули с пацанами около 200 человек. В среднем по 10 человек в день получается… А так, в разных ипостасях попробовать себя пришлось. На ЛБС ты словно универсальный солдат. И в штурм ходишь, и в закреп, и где-то снова эваком, а где-то старшим группы. Зимой 2024 года, когда все остальные полевые медики были выбиты по ранению, я вообще остался один. Работал. Так и получил свою медаль «За храбрость».

– А как последнее ранение получил?

– Ой, это вообще… Короче, зашли мы на позиции, где должны были работать ночью. Я как старший группы всех своих по «блинчикам» (блиндажам) рассадил. И тут вылетает «вампир»! Ну, это «Баба-яга», только с электронным мотором. Скинул мне за спину кумулятив. В итоге осколок в пятке, два в голени, один в бедре, другой в ребре. Было бы больше дырок в теле, но два осколка принял на себя «варбелт», пояс защитный, я как раз его купил и первый раз надел, как видишь, не зря, хех! А еще один осколочек застрял в военном билете, в который были вложены свеженькие, только что полученные мной погоны ефрейтора!

– Их из кевлара, что ли, делают, ха-ха?

– Ну, слушай, исторически-то наши предки носили эполеты, которые могли защитить воина от удара сабли. Так что, считай, мои лычки эту функцию выполнили! Но на этом история не закончилась. Парни затащили меня в блиндаж, обмотали. Утром должна была быть эвакуация. Но шел штурм, и все эваки ждали большое количество новых «трехсотых». Поэтому я решил не напрягать их и эвакуироваться самостоятельно. Пройти нужно было километров 7–9.

– Ох! Ходил я на такие дистанции в бронике, каске, с вещами… И это даже физически здоровому человеку непросто, а уж раненому…

– Ну, что делать, жить захочешь, не так раскорячишься, гы-гы. В общем, пока я ковылял, меня из АГС обху*рили. И в мою коллекцию осколков в теле я получил еще один, маленький, аккуратненький, но такой опасный, что он едва меня не прикончил. Влетел между легким и диафрагмой, пройдя мимо почки. Хорошо, что кровью дырку залепило, и я смог дойти. В итоге добирался где-то 12 часов. Вышел, вывезли в госпиталь.

– Ох, неприятная, мягко говоря, штука эти все ранения. Тем более такие… Восстановления тебе максимального.

– Спасибо.

– Слушай, у меня же книга тут вышла в издательстве АСТ, про наши фронтовые приключения. Я тебе отошлю, как в Москве буду. А в продолжении обязательно про тебя напишу.

– А я тут сам начал заметки делать. Может мемуары когда-нибудь напишу. Смотри, это самое начало:

«Все было решено. Точка поставлена. Звонок от военкома вырвал меня из оцепенения. Мать притихла на первом этаже в кухне.

„Завтра на сборном пункте“, – буркнул военный комиссар.

Замешательство длилось недолго, и вскоре я закрутился волчком, пытаясь понять, что брать с собой, а что не стоит. Несмотря на то, что не домашний мальчик, и в походы ходил, и видео из серии „что брать с собой на войну“ пересмотрел десятки раз. В ту же самую минуту в гостиной и на кухне так же бестолково носилась мать, не зная, что ей собрать для меня.

Раз за разом, снова и снова перекладывая свой рюкзак, я осознал, что растерял все навыки, забыл, как правильно все укладывать. Эшелонирование, распределение веса и прочие науки… Я плюнул на это, утрамбовал содержимое вопреки всяким правилам и ушел пить коньяк в бар на окраине. Отмечать отъезд.

Я понимал, что иду туда, „где смерть и бремя“. Я понимал, что будет трудно, осознавал, что могу не вернуться, погибнуть. Или вернуться, но не целиком. Также я понимал, что если вернусь, то уже точно вернусь другим».

Нас меняет время и обстоятельства. Даже с 2008 года минула целая вечность. Мы наблюдаем изменения в себе, в близких и в мирной жизни. А тут война… Конечно, на ней мы меняемся быстрее. Иногда очень сильно. А иногда… Я не знаю, как изменился Фатер. Изменился ли вообще, вернулся ли другим. Но знаю точно, что у нас по-прежнему есть всего одна жизнь, нет сохранений и бонусов в виде бесплатных капсул с дополнительной энергией, и уже значительный уровень skills. Но главное, что мы все еще живы и до сих пор проходим эту долгую и рискованную игру.

«Варя, привет! Меня зовут Денис, мой позывной Лакоза. Мы с твоим папой вместе служили. И я сейчас хочу тебе рассказать, каким он был».

Невыносимо тяжелая для семьи и восьмилетней дочери фраза «папа был». Перед брутальным воином, который произносит эти слова с огромным трудом, нет девочки или супруги павшего товарища, а только экран смартфона, на который Лакоза и пишет видеообращение на передовой под звуки дождя:

«Я знаю, что ты его видела по-другому. Для тебя он был папой, который тебя любил, баловал, покупал всякие вкусняшки, игрушки, подарки, который жить без тебя не мог. А здесь мы его знали другим, воином и героем, я знал лично».

И дочка тоже не представляла свою жизнь без отца. К моменту этой записи Варе расскажут, что ее папа погиб на войне, но она все равно продолжит писать ему сообщения на телефон, делиться новостями, жаловаться на какие-то детские проблемы… «Ей так проще», – скажет мама ребенка и вдова бойца Ксения. Лакоза продолжал говорить, но теперь с еще большим трудом, периодически опуская лицо в баф, чтобы переждать эмоциональный вал и сдержать слезы, хотя дождь бы их непременно скрыл.

«Я знал его очень мало, но этого хватило, чтобы понять, что это за человек. Потому что человек, который способен отдать свою жизнь за другого, это человек с большой буквы. Я хочу, чтобы ты знала это, всегда помнила об этом и любила его».

Денис Тимофеев, батальонный медик эвакуационной группы 85-й бригады, не мог не обратиться к дочери погибшего контрактника из Приморского края с позывным Рус еще и потому, что и сам частично винил себя в этой трагедии…

Град маленьких гранат от АГС с треском обрушился рядом, но, к счастью, не задел четырех «ангелов», спасавших жизнь человека на передовой. Они лишь пригнулись, припав на колено, опустив на землю носилки с раненым бойцом, но уже через секунды, когда грохот стих, уверенный голос скомандовал им:

– Идем! Идем! Идем! Встали! Встали! Бегом! Две-три минуты у нас есть, бежим!

Это был голос Лакозы, лидера эвакогруппы, работавшей под Клещеевкой. Парни ускорились, перейдя на бег и пытаясь как можно скорее пронести «трехсотого» вдоль той самой железнодорожной насыпи, которая является разделительной полосой между воюющими сторонами и где мы еще недавно сравнительно спокойно ходили пешком. Неожиданно боец, державший носилки спереди, провалился в глубокую лужу почти по колено. Коротко выругался, ведь сейчас промедление на этой тропе смерти подобно. Выбрался кое-как и снова рывок вперед. Но подлая польская мина преградила им путь, громыхнув и рассыпавшись осколками в десяти метрах от бегущей группы. Бойцы со стонами и матом рухнули на землю.

– Кому куда прилетело? – снова раздался уверенный голос Лакозы.

– В бок… в шею…

– Лежи терпи! – скомандовал он первому раненому и бросился к тому, кто шел с носилками впереди. – Остальные встали и тащим!

Молодой боец лежал на спине, держась за шею, и хватал воздух ртом.

– Руку отпусти! – прокричал ему медик, посмотрел на рану и протянул ему бинт. – Х**ня там. Зажми, зажми. Ничего у тебя там нету.

Лакоза оттащил бойца под кусты, чтобы не стать легкой мишенью для противника, ведь ВСУ обязательно пришлет дрон добивать тех, кто не может идти. Эвакогруппа уже скрылась из виду, и медик остался наедине с боевым товарищем.

– Артерия не задета, все нормально, – пытался успокоить раненого солдата Денис Тимофеев и добавил в рацию: – Ветер, ко мне, быстро, у меня носильщик в шею ранен. Я за «аркой дракона» немного, в кустах.

«Трехсотый» не мог вымолвить ни слова, он побледнел, широкого раскрыв застывшие глаза и рот.

– Ты в сознании, нет? Живой? Братан, ну, что ж ты одуплился-то, у тебя же ничего нету… Куда ранило, ты можешь сказать, нет?

«Грудь!» – ясная мысль вдруг пронзила сознание Лакозы.

– Проникающее в грудь, – проговорил он сам себе, словно записав диагноз в воображаемый медицинский протокол, и зажал маленькое отверстие от осколка в теле раненого. – Братан, терпи, у тебя правая сторона. Дыши, легче так, нет? Я тебе дырку зажал, а броник снять не могу.

Оправдывая свой позывной, очень быстро появился фронтовой медик Ветер.

– Он уже сознание потерял, но дышит, дышит нормально, без хрипов, – обратился Лакоза к напарнику. – Гриш, ведь даже не было этого свиста! Это «полька»[11] шестидесятая.

Наконец удалось стянуть с раненого бронежилет. Ветер молча осматривал ранение и параллельно готовил тампон с бинтом.

– Слышь, Гриш, – задумчиво проговорил товарищу Лакоза. – Я на его место хотел встать, Гриш, справа впереди нести носилки…

– Бог бережет, – коротко констатировал Ветер.

Снова взорвалась мина, но, к счастью, вдалеке.

– С-с-суки! – только и добавил Лакоза.

Бойца доставят в госпиталь, но, к сожалению, там он скончается.

Доброволец Рус искренне хотел быть военным. При этом он был уверен, что обязательно вернется домой. Ну, как парень с такой обворожительной улыбкой, которая внушала уверенность в близких даже в самые тяжелые времена, мог не вернуться. Война, конечно, войной, но вроде как именно с ним случиться такого же не могло?.. Так считали.

Мне пришлют фото дочери Руса, там, где она держит букет цветов на свое восьмилетие. Эти цветы от отца. Находясь на СВО, он прислал их курьером и успел поздравить дочку с днем рождения незадолго до своей гибели.

Лакоза понимал, что после смерти солдата остается не только светлая память о нем, но и боль, неизбывная боль родных, однополчан и друзей. А в его случае с Русом еще и комплекс вины. Мол, не хватило знаний, опыта, не сразу снял с «трехсотого» броник и слишком поздно диагностировал тяжелое ранение. С другой стороны, это ведь вообще не гарантировало того, что, идентифицировав рану сразу, он смог бы спасти бойца. Осколок в груди, легком, – это тот случай, когда полевой медик почти бессилен, здесь необходима помощь хирурга. Но Лакоза, он же Денис Тимофеев, мобилизованный из Самары, не стал утешать себя и оправдывать, а стремился обрести больше медицинских навыков и даже организовал на базе одной из донбасских клиник Центр подготовки и обучения бойцов эвакуационных групп, чтобы батальонные медики умели не только оказывать первую медицинскую помощь и доставлять раненых в госпиталь, но и обладать бóльшим спектром знаний, которые спасут жизни многих ребят.

К сожалению, на войне чаще просто нет времени нормально обучаться делу, оттачивать мастерство на полигонах по несколько месяцев, не вступая в бой. А добровольцами-то приходят обычные мужики из гражданской жизни. Значит, для таких экспресс-сроков обучение должно быть иным. Так начал считать Лакоза, для которого гибель Руса стала личной трагедией, переломным моментом, он хотел все исправить и не допустить подобного впредь…

Я попробую вернуться под Клещеевку, чтобы встретиться с Лакозой на передовой, снять о работе полевых медиков репортаж, но Денис ответит: «Дим, если что, к нам на позиции ехать вообще не надо. Наш батальон единственный, кто стоит по ту сторону ж/д на этом участке, и мы уже в полукольце. Там, где ты ходил, там уже прочно сидит противник. И, мало того, он потихоньку нас выдавливает из посадки за „железкой“. Поэтому не думай даже. По крайней мере, до тех пор, пока противника не отбросят обратно за полотно. Но это будет, наверное, нескоро. – И, как истинный ангел, продолжит спасать людей из разных подразделений, продираясь через посадки, иногда обессиленный от обезвоживания».

– Соседи! Дайте воды. Обезвоживание, – обратился медик к бойцу из соседнего 374-го батальона, который подал Денису бутылку с водой. – Я целый, нормально, просто переутомление. Там трехсотых вытаскивали, краем озера, после я уже уперся в бурелом, сюда вышел…

– Ты смотри, там заминировано, туда не лезь, – старый солдат с позывным Истра обвел пальцем пространство в аккурат за сидящим Лакозой.

– Ух, е!.. – только и промолвил Денис. – Я оттуда вышел!

И вот самарец, немного придя в себя, уже спускается в землянку, где стонет очередной раненый после обстрела боец.

– Не бросай меня тут, – жалобно тянет «трехсотый».

– Все, не ной, никто тебя не бросит. Тебя обезболивали? Сейчас тебя обезболим.

– Да, один раз в плечо… – с трудом ответил парень. – Язык… на зубах.

Наверху снова захлопали падающие украинские гранаты. Трых-тых-трых-тых-рр-хххх.

– Ничего страшного, – бросил Денис бойцу, осмотрев его рану.

– Умру я… – снова плаксиво застонал раненый.

– Лежи, заткнись. Все, молчи, не надо ничего говорить. Колю.

– Ааа… Ой, как больно!..

– Терпи, бл*…

– Лакоза, ну, как там, нашел кого-то? – пробурчало в рации.

– Да-да, я нашел тяжелого, с челюстью. Работаем, – ответил медик, не прекращая оказывать помощь.

– Не могууу, – снова подал голос «трехсотый».

– Лежи спокойно! – повысил голос Денис. – У тебя задача сейчас встать и выйти отсюда, е*ачьи уши! Ты меня понял? Если не сможешь, ты останешься здесь, мне пох*й.

Денис Тимофеев в жизни человек интеллигентнейший, тактичный и вежливый, вообще человеколюбивый. В светском общении мата не допускающий. Но, как мы знаем, фронт – это другая реальность. И ситуации передовой часто диктуют иной стиль общения. Переход на мат в этих случаях не слабость. Надо понимать зашкаливающий градус напряженности, полной осознанности, что ты лезешь в пекло. И полевой медик, боец эвакуационной группы, сталкивается с высочайшим риском гибели, как, пожалуй, никто другой. Выезжая за бойцом, он подрывается на минах, сгорает заживо, на него охотятся ВСУ, поджидая, когда он начнет оказывать раненому помощь. И когда он будет эвакуировать «трехсотого», его группу снова будут пытаться убить. Медик не может спрятаться в блиндаже, он не может часами отсиживаться в окопе или «зеленке», пока минует опасность, он вынужден идти на помощь в любой ситуации. Потому тех, кто работает в группах эвакуации, от медиков до водителей, считают людьми с особым крепким стержнем. Не каждый, далеко не каждый боец способен на такую работу. По признанию фронтовиков, многие боятся идти в эвакогруппы. Поэтому там просто нет слабых духом людей. И мат там как часть психологического воздействия, а не злоба или бескультурье. Чаще по отношению к раненому тон ласковый и заботливый, но иногда резкий и даже грубый, как в этот раз. Боец, раненый в челюсть, не на шутку испугался, и даже после доз «обезбола» продолжал капризничать. И только таким суровым стилем медик смог заставить пациента быстро выполнять его указания.

– Ооо… – стонет боец.

– Быстро встал, ноги не болят. Вылазь!

– Ааа… – мешкается «трехсотый» на выходе из землянки.

– У тебя ноги не болят, вылазий, бл*! Давайте, помогайте ему там, – кричит Лакоза боевым товарищам солдата.

Гремят залпы в воздухе, сотрясают землю взрывы прилетов. Гремит и трясется видавшая виды фронтовая скорая. Скачет по колдобинам разбитых дорог, как сани в оленьей упряжке. А внутри и впрямь Санта, только не Клаус, а медик Санта, санинструктор-волонтер.

– Терпи, мой хороший, давай! – подбадривает он раненого. – Давай вот этот бинт, вскрывай его.

И медик дает бинт «трехсотому», чтобы отвлечь его и не дать выйти из сознания. Опыта за три года войны набрался немереного, уже и сам полторы сотни специалистов для эвакуационных групп обучил, подготовил. Это притом, что медик-доброволец – известный питерский бизнесмен Олег Спириденок. А Санта он еще и потому, что с самого начала СВО возил на фронт нужные для бойцов подарки в виде гуманитарной помощи. Даже бронемобиль купил инкассаторский, чтобы безопасно эвакуировать раненых. Но сейчас он вывозит «трехсотого» в легендарной, малокомфортной и более уязвимой, но зато проверенной «буханке», прочь от ЛБС, из Клещеевки прямиком в Артемовск. Кочки, ухабы… Эвакуационную группу и раненого мотыляет и подбрасывает к потолку. Боец с перебитой осколком ногой воет от боли.

– Терпи, родной, – успокаивает его Санта. – Знаю, что больно… Терпи. Только так я тебя довезу. По-другому не смогу…

И он довезет, даже не сомневайтесь. Человек, между прочим, самого Алексея Николаевича Толстого с передовой вывозил! Жаль фото паспорта к книге не приложить, но уж поверьте на слово. Пациентом Санты был полный тезка русского писателя, сапер с позывным Граф, бывший зек с 21-летним стажем отсидки, ушедший на СВО добровольцем с мотивацией «если и погибнуть, то погибнуть Человеком». Толстой сам попросился в саперы, и минировал подходы в двухстах метрах от передовых позиций ВСУ. Достойных людей спасал Санта.

Машина несется, аж ветер в форточках свистит. По ней прицельно работает вражеский миномет. Корректируют огонь, как назло, хорошо. И вот «буханочка» уже практически покинула Клещеевку, но прилежный наводчик ВСУ посылает мину прямо в повозку Санты. В этот миг и он сам, и бойцы, понимают, что, скорее всего, все, это конец! Снаряд падает перед самой мордой машины, звонко бьется металлом об асфальт… и все присутствующие внутри в немом оцепенении смотрят, как мина просто откатывается на обочину дороги. Бог сохранил!

Санта и сам был дважды ранен. И всю эту опасную работу столько лет он делал, будучи гражданским волонтером, не на контракте! Не за деньги. Многочисленные спасенные и боевые командиры из благодарности и уважения к заслугам Олега трижды ходатайствовали о присвоении ему и госнаграды «За спасение погибавших» и ведомственной медали «За помощь в бою», которыми могут быть удостоены именно гражданские лица и гражданский персонал медицинской службы в ВС РФ. И все эти три раза инициатива фронтовиков была отклонена. В «ветеранке» (удостоверение «ветерана боевых действий») ему будет также отказано, несмотря на три года службы на передовой, ранения, ходатайства комбрига и самого командующего группировкой «Бахмут». Минобороны будет неприступно, как сирийская крепость Крак-де-Шевалье. Все из-за гражданского статуса. Армия не любит и не принимает все, что выходит за рамки установленных ею правил. «Все подвиги должны совершаться строго по уставу!»

– Мне не нужны деньги за мои ранения, – потом расскажет Санта, выбравшись в тыл. – Да и награду я хочу получить не ради бравады и льгот. Это важно для памяти будущих поколений. Всегда хотел быть достоин моего деда, участника Великой Отечественной войны, потому что считал его героем, с восхищением смотрел на его мундир в детстве. И я так же хочу, чтобы мои внуки гордились мной, хотели быть похожими на меня. Разве не так поколениям передается любовь к Родине и не так воспитывается патриотизм?

Позже Санта подпишет контракт и поступит на службу в добровольческий батальон, где будет нести службу в прифронтовом госпитале. А пока его «буханка» подъезжает к Бахмуту (Артемовску)…

В то же время в самом городе на глубине 72 метров, на знаменитом бывшем Артемовском заводе шампанских вин, а ныне в подземном госпитале, прозванном на военном сленге Рюмкой, хирург Сергей Кучиц резко требует:

– Все назад!! Вышли из операционной!

Ассистенты быстро уходят от стола, прячась за стену. Врач, облачившись в бронежилет, тактические очки и каску, остается один на один с пациентом и пытается щипцами вытащить из его щеки нечто похожее на самодельный боеприпас. Чуть ранее рентген не прояснил происхождение инородного тела, и бригада начала операцию, но как только на поверхности показался край металлического цилиндра с похожей на нажимной (накольный) капсюль-детонатор деталью, хирург выгнал всех из операционной, продолжая работать с одной мыслью: «С Божьей помощью не взорвется!»

Сергей Кучиц – тот самый человек, который из заместителей главы регионального правительства, плюнув на чиновничью карьеру, ушел добровольцем на фронт, понимая, что как врач принесет стране гораздо больше пользы. И вот он пытается достать то, что может взорваться в любой момент и прикончить и пациента, и его самого. К счастью, предмет оказывается аккумуляторной батарейкой от fpv-дрона, которая впилась в тело бойца после взрыва. Тревога ложная. Но это в этот раз. И нет полного спокойствия даже на недосягаемой для врага глубине. Врачи и там ставят свою жизнь на кон ради спасения другого. Но при этом не думают об этом. Самопожертвование, которое вшито в их профессию. Подвиг, не уступающий тем, что совершают солдаты на ЛБС.

А чего стоит только та редчайшая для военно-полевой хирургии операция, когда хирурги Николай Погосов и все тот же Сергей Кучиц извлекли осколок из полости РАБОТАЮЩЕГО сердца бойца, находясь при этом почти на самой передовой! Это настоящее искусство. И это в отсутствие сложной диагностической техники, без аппарата искусственного кровообращения. Врачи магнитом пытались достать фрагмент кассетного снаряда в живом пульсирующем сердце. Счет шел на минуты и даже секунды.

– В любой момент этот осколок мог сместиться, – объяснял мне уже потом Сергей Кучиц, – улететь с током крови, и пациент мог бы погибнуть от тромбоэмболии легочных артерий. Риск запредельный, и такого пациента нельзя транспортировать. Любая кочка – и боец умирает в машине, не доехав до госпиталя. Вот потому некоторые военные хирурги отваживаются сами выезжать к передовой. Только так можно спасти раненого в сердце.

Решения во время операции принимаются почти рефлекторно, на основе широкого опыта. К тому же врачи действуют так филигранно, что это просто завораживает. Их движения – это не просто отточенные действия. Нет, хирурги Погосов и Кучиц при этом подстраиваются под ритм бьющегося сердца! Сердце дирижирует их действиями. Шипцы, магнит и… вот он, осколок!

– Выскочил! Он на магните! – переговариваются между собой врачи, добившиеся сложнейшего результата. – Да, затягивай, Сережа!

Темный осколочек, всего каких-то 5 миллиметров. 5 миллиметров между жизнью и смертью. Благодаря этой экстренной операции у бойца теперь впереди долгая жизнь.

– Военно-полевая хирургия – это экстремальная хирургия, это хирургия отчаяния, – говорит мне Сергей Сергеевич. – Это то, что называют медицинским спецназом. Мы должны прилагать все мыслимые и немыслимые, иногда за гранью понимания усилия для спасения наших раненых пациентов.

Настоящий хирург не может быть равнодушен к пациенту. Я узнаю это от своей любимой Мариты, которая сама врач, и мы вместе пишем этот репортаж для телевидения.

– Оперируя, – говорит она. – Врач испытывает к человеку живые чувства, хоть этого и не показывает. Можно сказать, становится ангелом-хранителем воина, оберегая его жизнь все то время, когда боец находится на грани.

– То, чего не было у нас ни в Первую, ни во Вторую мировую войну, – добавляет Николай Погосов. – Сегодня мы можем очень тяжелых пациентов вывозить почти с самой передовой и уже на всех этапах эвакуации оказывать высококвалифицированную помощь.

Хирургия войны пишется кровью наших бойцов, и врачи также по-своему воюют за Родину. Парадокс, но с каждой войной совершенствуя медицинскую науку и спасая все больше и больше жизней.

А зачастую важнее не просто спасти жизнь бойца, а сделать это так, чтобы он смог жить полноценно и счастливо. Например, наш военный подорвался на мине и был крайне тяжело ранен. Оторвало стопу, а крупными осколками изрешетило его бедра, колени, повредило артерию. И в то мгновение судьба человека повисла на волоске. Нужно было «перейти Рубикон», но ценнее всего было то, КАК его перейти. Тут важно каждое движение.

Сначала сам раненый, находящийся в состоянии травматического шока, и его товарищи быстро и правильно накладывают турникет, останавливая кровопотерю, тем самым спасая бойцу жизнь, но пока не ее качество. А затем уже подоспевшие военные фельдшеры из эвакогруппы, оценив уровень ранения артерии, перенакладывают турникет на верхнюю треть голени, чем избегают для парня ампутацию ноги по колено. Всего лишь на другую треть и это меняет все! В итоге грамотные действия людей на «передке» позволят раненому уже через полгода бегать на протезе и даже играть в футбол!

– Бывают, конечно, и комичные случаи, – рассказывает Сергей Кучиц. – На днях к нам поступил пленный оппонент с осколочными ранениями мягких тканей конечностей. При рентгенографии органов грудной клетки у него в правом легком была обнаружена… швейная игла! Несчастный поведал врачам, что был насильно мобилизован и не хотел идти в бой, поэтому, по совету «опытных товарищей» пару недель назад засунул себе в грудь иголку, чтобы его комиссовали. Однако командование ВСУ слушать его не захотело и все равно отправило на штурм, где его, раненого, и подобрали наши ребята. И не важно, что он враг. Мы, военные медики, оказываем помощь всем нуждающимся. Это наше кредо, и это не обсуждается. Таков путь…

Причем у хороших военных хирургов и слово является лекарством. Боевое ранение бойца должно восприниматься врачом не просто как хирургическая, но и как психическая травма. И все это при взаимодействии с личностными характеристиками человека.

– В передовые медицинские группы пациенты часто поступают сразу с «передка» и редко задерживаются дольше нескольких часов, – объясняет Сергей Кучиц. – Но все же в работе с ранеными мы стараемся применять основные принципы ранней психокоррекции. Это и организация безопасного и элементарного комфорта для отдыха и гигиены раненых, и обезболивание, и само лечение, обеспечение едой и питьем, чистой одеждой, вниманием персонала. Все это позволяет значительно снизить влияние боевых стрессоров.

Если расшифровать на обывательский язык: общаться с больным в больнице нужно доброжелательно, не бояться обсуждать с ним его травму, при этом включать логичные аргументы и разъяснять сложные вещи простым языком. И все, в большинстве случаев это ведет к тому, что психическое равновесие пациентов восстанавливается.

– Мы не психологи, – оговаривается врач. – Но надеемся, что наша работа повысит эффективность дальнейшей медицинской и социально-психологической реабилитации участников боевых действий.

Ах, если бы вы знали, как непроста эта послевоенная реабилитация фронтовиков!.. Хотя ведь уже многие российские семьи с этим столкнулись… Об этом еще напишут книги, сделают множество исследований и вскоре, уверен, снимут хорошие драматические фильмы. Снимут, но не сегодня. После нашей победы. Поклон врачам, которые уже сейчас работают с нашими бойцами. И работают с умом и любовью. Потому что любить – это когда сердце за каждого из пациентов болит, а не просто «зашил и выписал»…

Боятся ли военные медики? Да. Что такое страх для них? Я прямо задал этот вопрос моему знакомому Сане Падре, тому самому батальонному медику, чью проблему я озвучил на встрече Владимиру Путину. На тот момент Падре, вытащивший с того света 70 человек и получивший четыре контузии, как и множество других бойцов его воинской части, не могли получить статус участника боевых действий. Президент, который, как я имел возможность наблюдать в разных ситуациях, вообще всегда очень близко к сердцу принимающий проблемы бойцов, тогда сразу признал несправедливость и в итоге исправил ситуацию не только для медика, но и для всех остальных его сослуживцев. Падре, кстати, за свои подвиги потом еще и орден Мужества получил. И было за что. Поэтому я и обратился с этим вопросом к нему как человеку опытному. В чем страх бойца эвакуационной группы?

– Это не боязнь погибнуть, – рассуждал Падре уставшим голосом, ведь шло наше наступление на Харьковскую область, и он почти не спал, слишком много раненых, поток «трехсотых» без перерыва, какой тут отдых. – Это боязнь погибнуть бездумно, без пользы, непонятно за что, непонятно как и непонятно по чьей ошибке. Ведь любая смерть – это чья-то ошибка. Когда идешь за раненым, ты понимаешь, что это, блин, мужик с большой буквы, и потому, какой бы страх ни был, ты уверен, что это тот человек, который достоин жить.

И ты идешь. Страшно, да, страшно. Ты пытаешься взвесить все риски. Где-то мина может быть, где-то дрон. Если там ночь, то это «Баба-яга». Вдруг летит к вам, чтобы что-то сбросить. Вдруг там снайпер где-то засел или еще что-то.

Страх – это неопределенность и нехватка информации, нехватка опыта, нехватка знаний. И чем больше человек со страхом сталкивается, тем больше он с ним борется. Страх не перебарывается, он всегда есть. Это боязнь, что безграмотный командир отправит ребят без разведки, без прикрытия. Страх – это боязнь что-то не сделать, не выполнить, не спасти, ну, или глупо помереть, просто встав и поймав случайный осколок, не предназначавшийся тебе. Попадает маленький какой-нибудь в брюшную аорту, когда человека уже практически никак не спасешь на поле боя, и все.

Братство боевое – тоже страх. Потому что когда с людьми из одной чашки пьешь, а потом ты видишь, как товарищ погибает у тебя на глазах, ты испытываешь шок от того, что случилось. Ты понимаешь, что это война, и понимаешь, что не одернул его, не прикрыл. Вот этот страх. Страх не спасти человека.

Для нас, медиков, самый большой страх – это так называемые говорящие трупы. Может, лучше это другими эпитетами описать, но не могу сейчас придумать. Извини… Уставший, не спал почти неделю. Это когда человек… Ну, ты к нему прибегаешь, либо тебе его приносят, и он с тобой говорит, приглашает на свою будущую свадьбу. А ты понимаешь, что это живой труп, что он уже «вытекший». И что бы ты ни делал, шанс, что он выживет, – 1 %. Но ты все равно это делаешь, с надеждой. Эта надежда где-то в глубине души у тебя есть. Понимаешь, бесишься, злишься и отправляешь человека в госпиталь. И думаешь, может, он выживет. Но в 99 % случаев это не так.

Когда сообщают «200», погиб, ты весь сникаешь. И эти случаи, как скелеты в шкафу, они остаются на всю жизнь. Это у меня срочник фельдшером на скорой помощи работал. Он тоже пережил это, он это понимает. И даже заходил ко мне несколько раз проговаривать вот эти моменты, чтобы как-то успокоиться.

Страх – это когда ты что-то не можешь сделать, вернуть. Вот сделать бы по-другому! Не по этой тропе людей отправить, а по другой.

Страх – это когда сапер прошел, но идет группа и подрывается на мине. А сапер думает: «Ну, как! Где я что пропустил?»

Страх, когда ты вытаскиваешь сапера, он подорвался, причем глупо, споткнувшись на ветках, не понимая, как это вообще произошло. Вот из-за такой ерундовой оплошности потерял ногу… Но лежит и говорит: «А как же ребята, как? У них же сейчас вот-вот наступление, а там еще мины…»

Страх – это когда ты едешь на эвакуацию на большой скорости и подрываешься на мине, хотя ты ее видишь за секунду до, замаскированную под какую-нибудь хрень.

Страх – это наши ошибки. Если ты, допустим, опытный, но что-то не до конца рассказал новичкам, что-то не показал, не проверил, не перепроверил. Это ответственность! Особенно когда ты командир отделения, командир взвода, ротный и чему-то не научил. И много еще «когда» и «что-то». Вот это страх.

Идешь туда, там боевое братство. Где-то ты подскажешь, где-то тебе подскажут. И ты возвращаешься после ранений на фронт, чтобы на твоих ошибках люди не потеряли жизнь, не потеряли смысл жить. И жили, наслаждались миром дольше. Какие бы сложные ситуации ни были, но ты возвращаешься, чтобы поддержать, подставить свое плечо. Потому что, как я говорил, если не мы, то кто?

И вот здесь у нас собираются люди с большой буквы. Какое бы у них прошлое ни было, они становятся здесь людьми, которые тебя не подведут, не бросят. И те, которые пришли после госпиталей, даже с небольшими ранениями, они знают, что это такое, знают, что такое бой. И когда там даже какой-то там редиска морковный «большезвездный» приезжает, важный, и узнает, что ты боевой, то к тебе немножко другое отношение.

Они понимают, что ты что-то знаешь, что-то умеешь. Ну, и где-то помогают даже. И все строится уже на людях. Все меняется, и меняется к лучшему.

К чему все это приведет, как оно все будет и когда, мы точно не знаем. А некоторые из нас уже и не узнают, разве что, наблюдая за этим с небес.

28 февраля погиб Лакоза, Денис Тимофеев, медик и настоящий герой. Был ранен тремя осколками в руку, но перебинтовал себя и пошел выводить других раненых на точку эвакуации. Вражеский снаряд прилетел в уже отъезжавшую машину, и Денис погиб, спасая жизни других.

Я открыл нашу с ним переписку: там много голосовых сообщений. Его голос, который всегда дарил тепло и обнадеживал, все еще звучит в голове. Бывает, что когда долго не слышишь человека, который никогда не был таким уж близким, то его голос начинает стираться из памяти. А тут даже спустя годы не забывается. И это стихотворение, которое он написал на фронте, теперь всегда звучит неповторимым голосом Лакозы:

– Отдать швартовы! – крикнул Рига, облаченный в камуфляжный костюм «мультикам», мой друг детства, которого я не видел много лет. – Полный вперед!

Ногой в тактическом ботинке «Vaneda» он оттолкнулся от бетонного выступа, и мы на плоту, роль которого играла массивная дверь, поплыли по болотной воде цвета хаки, которая заполняла все пространство подвального этажа недостроенного здания. Прям римские термы! На сухом бетонном выступе стояла Марита и красиво смеялась нам вслед. Еще бы, такая картина! Два великовозрастных ребенка отправились в нелепое плавание верхом на дверном полотне.

Наш «корабль» шел по воде все быстрее, все мощнее поднимая волны, но при этом относительно окружающего пространства почему-то оставался на месте. Это было похоже на беговую дорожку, где ты можешь изо всех сил бежать, но не при этом не сдвинуться с одной точки. Зеленая подвальная вода потоком выплескивалась из-под плота прямо на островок, где стояла счастливая и прекрасная Марита, начав стремительно топить сушу.

На улице послышались короткие автоматные очереди. Что за черт! Нужно скорее причаливать! Но наш плот вдруг начал отдаляться от берега, раскачиваясь пуще прежнего и еще больше усиливая волны. Внезапно раздался громкий, как жужжание гигантского роя пчел, звук, и через лестничные пролеты в помещение ворвалась стая дронов во главе с чудовищно большим гексакоптером. Они летели низко и стройно, ревя, как хищные птеродактили. В какой-то момент сила вихря их винтов пробудила в болоте заброшки настоящий шторм.

Марита стояла уже по пояс в этой темно-зеленой воде и грустно махала рукой мне вслед. Я попытался крикнуть ей, чтобы она уходила, пока не поздно, но из моего рта вырвалось беззвучное облако желтой пыли. В ту же секунду сотни маленьких тритонов, спасаясь от стихии, цеплялись за девичье платье и ползли по ней вверх, облепляя кожу, постепенно превращая любимую в черный кокон. Марита заплакала… Я попытался спрыгнуть с чертового дверного плота, но это оказалось невозможным: мои ноги были прикованы к полотну, как к сноуборду! Я начал трясти за плечо друга Ригу, чтобы тот встал и помог мне. Но товарищ пребывал в почти бессознательном состоянии, смотрел сквозь меня стеклянными глазами, а из его груди тонкой струйкой вытекала кровь. Сука, шрапнель от сброса БПЛА! Я попытался зажать его рану, как вдруг рой беспилотников синхронно рухнул в бурлящее подвальное болото и уже через две секунды все смолкло, а в римских термах недостроя воцарился штиль.

Я обернулся туда, где еще недавно стояла Марита, но увидел лишь мутную буро-зеленую гладь. Из моей груди запоздало вырвался панический крик, и подвальное эхо, отрикошетив от стены, сбило меня с ног. Я вывалился за борт и штопором пошел ко дну, задыхаясь от болотной воды, которая заливала мои легкие…

Кошмарный сон. Тревожный бред! Такие ночные видения иногда случаются после особенно напряженных дней. Но в этот раз все было так реалистично, что по пробуждении сердце едва не выпрыгивало из груди, стучало о костяную клетку, провоцируя кашель. Все смешалось, война, дворовое детство, Рига и недострой, дроны и тритоны… Марита!..

Тут же пишу ей сообщение, не надеясь на ответ в столь поздний час. Но через несколько секунд напротив ее имени загорается статус «онлайн» и еще через несколько в чат выпрыгивает облачко с текстом:

«Ты чего не спишь, Зимний?..»

Слава Богу. Все хорошо.

«Сон про тебя приснился».

«Потом расскажешь. Все, я сплююю…»

«Расскажу… Если, конечно, не забуду. Утром сны забываются обычно… Доброй ночи, родная…»

Под Северском ранен «кременской Рэмбо», наш Серега Кот. Это уже его восьмое ранение за годы войны, но самое тяжелое: потеря ноги. В общем, отвоевался боец.

Прошло больше двух лет с той нашей встречи в кременских лесах, с того наката, где украинские пули свистели над головой, ими срезало ветки, которые падали рядом, а Кот прикрывал нас из пулемета, на самом деле ИЗЛИШНЕ отчаянно: стоял в полный рост и поливал врага свинцом. Рэмбо из Кременной, блин! Мы тогда еще подумали, что такие отмороженные долго на войне не живут. И, к счастью, ошиблись. В общей сложности Серега воюет на самом острие фронтов уже четвертый год. И было интересно наблюдать эволюцию Кота.

Сначала Кот – это безбашенный Рэмбо, бросавшийся очертя голову на самые опасные задачи своего батальона, не знавший, что посадки на полях созданы для того, чтобы защищать урожай от ветра, а не для того, чтобы их штурмовать. Но вот прошел год, и я заметил, как Сергей стал ценить жизнь, не столько свою, сколько других. Став бойцом эвакуационной группы, спасал раненых на передовой. Выбрал одну из самых опасных и благородных специализаций на войне. Стал одним из достойнейших учеников санинструктора Санты. Олег сделал из просто отчаянного Кота отчаянно полезного спасателя наших бойцов!

Затем Серега выучился еще и на хорошего оператора БПЛА. Периодически высылал мне видео, где уничтожал опорники ВСУ или, как Гастелло, искусно таранил вражеские дроны. Его даже в Москву на ток-шоу федерального телеканала приглашали.

Вот так простой парень из ЛНР, который даже не служил в армии, стал героем СВО, стал тем, о котором снимают передачи и пишут в книгах.

После очередного ранения Кот израсходовал восемь своих кошачьих жизней из девяти! Уверен, оставшаяся будет долгой и, надеюсь, счастливой.

Если меня спросят, что самое страшное вы пережили за последний месяц командировки, я отвечу:

– Сразу две поездки. Первая – на чертовом колесе в Луганске, которое назвать колесом обозрения сложно, потому что в момент подъема на максимальную высоту ты забываешь об обозрении панорамы города, а молишься, как бы этот скрипящий и шатающийся механизм не рассыпался на части, делая свой виток. А во втором случае молиться (ну, это я образно, конечно) пришлось уже в Лисичанске во время поездки на машине с Маркелом, командиром реактивной артиллерии Южной группировки войск. Это были куда более острые ощущения, чем те, что я порой испытывал на «передке».

Маркел и внешне, и своим крутым нравом очень напомнил мне моего старорусского товарища Саню Фонфуря Васильева. Оба – хулиганы в прошлом, остепенившиеся в настоящем, но иногда выпускающие наружу энергию своей лихой удали.

«Нива» битком, колонки магнитолы вопят на полную мощность так, что больно ушам, а проносящийся за окнами пейзаж смазывается в нечто неоднородное и неконкретное, словно горизонт «заблюрили» на монтаже. Но ведь это не монтаж, а реальность! Да, реальность похожая на кошмар, но в котором нельзя проснуться. Более того, в нем можно сильно пострадать. И физически, и психически. Сколько там у Маркела на спидометре? Ничего не видно. 120–130 километров в час? А «Ниве» вообще так можно ехать?!

Я на заднем сиденье, вцепился в ручку и выдавливаю из себя улыбку. Расслабься, ты же русский, а значит должен любить быструю езду! К тому же это весело! Как на аттракционе. Впрочем, я ненавижу аттракционы и карусели, не доверяю им. Глупо убиться на «русских горках» или в какой-нибудь крутящейся на тросах «Ракете», той, что однажды таки сорвалась в петербургском парке развлечений. «Диво остров», «Седьмое небо», гуглите! Ради чего, спрашивается риск? Ну, хорошо, на СВО риск хотя бы оправдан, это другое. Да. Другое! Тут куда опаснее. Доверяю ли я Маркелу? Да, я его вообще первый раз вижу… Но заставляю себя поверить в то, что он прекрасный водитель, возможно, даже со спортивным гоночным прошлым. Просто потому что в этот момент больше ничего не остается, ведь ты заложник ситуации.

Никогда не отвечайте «да» молодому лихачу на его вопрос с хитрой ухмылкой «тебя побыстрее довезти?». И не садитесь в машину к осетину, который решил доставить вас по Транскавказской автомагистрали перед приближением сумерек! У меня сразу… вспышками… возникают флешбэки…

Бах… Владикавказ… Нам нужно добраться до Цхинвала (столица Южной Осетии)… Вжухх… Вечереет… И мы берем таксиста… Бух!.. На «Ниве»… Снова «НИВА»!.. И он охотно соглашается, но предупреждает нас, что ехать будем быстро: нужно успеть миновать Рокский перевал до темноты, потому что ездить по неосвещенному горному серпантину боятся даже отважные осетины. Почему «даже»? Ха-ха! Объясню, ЧТО такое привычная осетинская езда по Транскаму днем.

Представьте себе авторалли. Машины летят вперед, с заносом, не притормаживая, проходят повороты. Представили? Теперь усложним ситуацию. По раллийной трассе пустили встречное гоночное движение. Дальше больше: из-за скал не видно, кто и как вылетит на тебя при крутом повороте. И все это происходит в горах, на узкой виляющей дороге, жаждущей стряхнуть твою машину в бездну ущелья. Это похоже на чертову русскую рулетку. Точнее на безумную кавказскую игру со смертью! Когда мы ехали так впервые, я и оператор впивались руками в ручки дверей, подлокотники сидений, но при этом пытались беззаботно вести беседу, восхищаться красотой природы так, чтобы не выдать свой животный страх. Да, забыл сказать. Все южноосетинские автомобили наглухо тонированы. Отличительная черта закавказского тюнинга – черная тонировка лобового стекла. Поэтому нужно ли говорить, что это добавляет дополнительный процент к концентрации вашего страха во время такой езды? И еще. В машине осетина нельзя пристегиваться ремнями безопасности. Во-первых, на серпантине ремни не спасут. Во-вторых, и это самое главное, осетин обидится!

Маркел не осетин и не обидится. Но мы все равно без ремней безопасности, потому что никто в здравом уме не станет пристегиваться в машине, колесящей по фронтовой и прифронтовой зонам. Случись дрон или попадание мины, выскочить из машины не успеешь и сгоришь заживо.

Хотя этого Шумахера ни один fpv-дрон не догонит. А в лисичанском районе на дорогу, по которой мы двигались к артиллерийским позициям Маркела, вражеские «камикадзе» залетают так же резво и весело, как дети в школу. Охотятся на машины.

Итак, при такой бешеной скорости беспилотники нам не страшны. Теперь дело за малым – не разбиться… Фух, ты, Господи!!! Встречка! Хорошо разминулись!

В колонках то ли от страха, то ли от восторга надрывается Си Си Кетч: «Cause you are young»! Дыщ… «You will always be so strong»! Дыщ!.. Да, да… «Потому что ты молод и всегда будешь силен!» «Hold on (hold on)!» «Держись!» (Да держусь я, держусь!) «Ты прав и не прав, Ты герой, а на следующий день с тобой покончено. Так что держись за свои мечты!» «Ты герой и слишком крут, чтобы проиграть в этой игре».

Нечеловеческий, леденящий душу вопль прервал наш разговор с командиром-артиллеристом Южной группировки войск.

– Это че за чудовище там? – спросил я, с опаской поглядывая в лесную чащу. Вопль был похож то ли на металлический скрежет, то ли на звук советского дверного звонка, но при этом с нотами явно живого происхождения.

– Это нормальная вещь, – с невозмутимой улыбкой ответил командир. – Называется фазан.

Так впервые за два с лишним года СВО я услышал, как орет фазан. Так что, если охотник спросит вас, где сидит фазан, можно смело отвечать, что в посадках под Лисичанском близ Белогоровки. Хотя в Запорожье и на Херсонщине я видел их сотнями. Они, как обнаглевшие голуби, лениво шастают по небольшим дорогам. Бойцы говорят, что иногда охотятся на них: суп больно хорош. А мы с оператором так ни разу и не попробовали фазана, хотя мысль поймать его появилась еще в 2022-м. И однажды мы даже были близки к цели. В Херсонской области по предварительному сговору группой лиц (я, оператор Кирилл Пикторинский и водитель Саня Мандрыка) решили сбить эту птицу транспортным средством. Но, когда один такой фазан зазевался на дороге, и мы уже неслись на него, выцеливая жертву бампером, наш водитель Саня в последний момент свернул. И я вздохнул с облегчением. Все соучастники несостоявшегося преступления обоюдно поймали себя на мысли, что все-таки жалко губить животинку ради еды. Чай, не голодаем.

На позициях крутится дворняга Фасик, сокращенно ФАС, расшифровывается как фронтовая артиллерийская собака, друг подразделения.

– Он пришел к нам еще маленьким щенком, – рассказывает заряжающий с позывным Свердловск. – Уже около двух лет с нами. С нами воюет, с нами служит, с нами спит, ест. Все с нами. Ладим, как родные.

– К выстрелам-то как, привык? – спрашиваю, ведь собаки боятся громких звуков, собачий слух намного чувствительнее человеческого, а «Гиацинт» бьет так, что уши лучше закрывать.

– Уже привык, адаптировался, – уверяет канонир.

Ну, проверим! Выхожу на открытку, чтобы на фоне выстрела записать речь перед камерой, на всякий случай смотрю в небо и вздрагиваю. В небе парит летающий объект! С первого взгляда украинский дрон-разведчик «Валькирия», но при внимательном рассмотрении всего лишь живой орел, расправивший крылья. Работаем:

– Да, авиаразведка очень много изменила в этой войне, – записываю «стендап» на фронтальную камеру своего смартфона. – Если раньше, чтобы подавить вражескую батарею, которая невидима глазом артиллериста, нужно было 180 снарядов, то сейчас с помощью разведки с дрона требуется всего лишь 10.

Бахает пушка за моей спиной, и я вижу на экране своего телефона, что Фасик, как ошпаренный, стремительно покидает позицию и несется куда-то прочь, пока не исчезает из виду. М-да, не адаптировался значит.

Артиллеристы работают в сторону Белогоровки, той самой, которую на словах вроде как уже не раз освободили и эту «новость» широко разнесли по всему интернету. Ну, интернет-общественности только дай повод, они и Киев за три дня возьмут. В действительности это, конечно же, неправда. Бойцы знают, что поселок, который вынужденно пришлось оставить во время осеннего отступления-перегруппировки 2022 года, не могут забрать обратно уже очень долго. На тот момент в Белогоровке все еще крепко сидит враг, зарывшийся по норам, а главное, держит стратегическую высоту на Белой горе. Те ребята, а иных уж нет, кто безуспешно пытался штурмовать этот злосчастный поселок, теряя друзей и здоровье, никогда бы не заявили о том, что населенный пункт наш. Ни один настоящий командир в здравом уме не послал бы такой отчет в министерство обороны, зная реальную ситуацию «на земле». Уму непостижимо, чтобы кто-то и впрямь решился на то, чтобы осознанно ввести в заблуждение Генштаб, Верховного главнокомандующего и весь народ России. Уверен, что в нашей армии такого быть просто не может! Но если только представить в теории, гипотетически, что такое стало возможным, нетрудно предположить последствия таких освобождений «на бумаге» или «на экранах смартфонов». Попробуем смоделировать ситуацию.

Допустим, часть интернет-общественности получила реальную власть и командует каким-то значительным формированием армии. Информационная среда – как топка, в нее постоянно нужно подбрасывать угля, чтобы жарче горела. Чтобы народу не наскучило и он, грустный, не отвернул бы свой взор в другую сторону. Больше громких новостей – больше рейтингов и выгоды, больше славы, денег, карьерного роста. А хорошие новости с того же фронта, победные заголовки и посты людей радуют, они охотно делятся ими друг с другом, хвалят всех, кто к хорошим новостям причастен, иногда даже забывая о каких-то своих проблемах. Но нюанс в том, что новость, по статистике, живет один день. Громкая и крупная – подольше, но и ее срок недолог. Поэтому хороших победных новостей должно быть больше, они должны случаться чаще. Да, великолепная армия идет вперед и освобождает города и поселки с огромной скоростью, но даже этот темп порой не поспевает за течением информационного потока. Для интернет-общественности, привыкшей к ежедневным победам, триумфальные новости необходимы, как доза для зависимого. И вот тот самый сектор общественного инфополя, который условно рулит какой-то частью Вооруженных сил на определенном направлении фронта, в отсутствии больших успехов берет и придумывает громкую «победу». Чтобы и перед людьми новостью похвалиться, и перед другими более успешными коллегами не ударить в грязь лицом, глядишь, и шанс на повышение выпадет, удастся вознестись в своем деле к самым большим звездам. Тем, что на нашем небосводе сияют, не про погоны же речь…

Объявляют об «освобождении» Белогоровки раньше времени, и поди проверь, что это не откровенное вранье. Весь народ радуется, по всем сайтам и телеканалам новость ретранслируют. А уже к вечеру подписчики и зрители требуют подтверждения. Мол, раз освободили Белогоровку, где видеокадры из поселка? Ничего не остается завравшемуся сектору интернет-общественности, рулящему частью условной армии, посылать в поселок, занятый врагом, бойцов с флагом. Флаг солдатам нужно доставить, предварительно не погибнув, потом установить, заснять его водружение на телефон и камеру беспилотника, а дальше уже неважно… И неважно таким горе-рулевым, сколько попыток заноса флага окажутся неудачными, сколько отважных парней поляжет ради этой пиар-акции. Но ведь на этом все не заканчивается. Сектор инфополя снова всех обманул, но общественность требует новых побед. Что там за Белогоровкой идет дальше: Григоровка, Серебрянка? Вот их и нужно освободить в ближайшие пару недель. «Батальоны готовы, плацдарм же для наступления в освобожденной Белогоровке есть, вот и вперед! Время пошло».

И невдомек далекой интернет-общественности, что батальоны-то не совсем готовы. Пока пытались «установить» флаги в занятой противником Белогоровке, часть подразделения выбило. Но как объяснить потери из-за пиар-акции, чем обосновать прошение о дополнительных резервах для доукомплектации? Да никак. Так и пишут в своих постах-отчетах: «Потерь нет, численность прежняя, батальоны полностью укомплектованы». И пытаются потом бойцы выполнять задачу числом в 300 человек вместо положенных 500. Соответственно, снова несут потери.

А через две недели ведь новый отчет о выполненной задаче нужно писать для широкой общественности. Ну, написать снова вранье не проблема… Но как доказать? Снова, что ли, бойца-камикадзе с флагом на окраину занятого врагом села запустить, снять кадр с дрона-разведчика? Допустим. Тележурналистов пригласить в какое-то нейтральное место, привезти к ним людей в боевой форме с липовыми позывными, попросить их рассказать репортерам о том, как они ходили на штурм, как освобождали. В крайнем случае передать корреспондентам кадры из боевой работы, заверив, что это и есть сражение за данные населенные пункты. И неважно, что на самом деле это кадры с другого участка фронта, кто там их разберет: пушка и пушка стреляет, взрыв и взрыв в какой-то лесопосадке, уничтожение любого украинского танка или маленького «укрепа» ВСУ, какая разница, они все похожие… И военные корреспонденты не сразу «прочухают», и можно их вслепую использовать в своей игре. Подумаешь, репутацию себе подпортят, если правда наружу всплывет! Мало ли в интернетах и с «голубых» экранов врут и ошибаются… Главное, чтобы снова понеслась тотальная «перемога» и победобесие, не подкрепленные ничем в реальности. И Бог с ним, но ведь эта лавина лжи, набравшая ход, становится все больше и больше, погребая под собой многих ни в чем не повинных людей. Если уже три населенных пункта освобождены «на бумаге» или на экранах смартфона, то хочешь не хочешь, а освобождать их приходится, невзирая на объективные обстоятельства. Втихаря, пока общественность не видит, посылать и посылать на тупые «мясные» штурмы все новых и новых парней… Хорошо, когда эту часть интернет-общественности, условно рулящей какими-то войсками на определенном направлении фронта, возьмут с поличным во время внезапной проверки, да и вышвырнут с насиженного места подальше от руководства живыми людьми. С запретом занимать подобные посты, а еще лучше в тюрьму. На место горе-рулевых придут толковые, и успехи перестанут быть «бумажными», жизнь простого солдата снова приобретет важнейшее значение, и успехи на фронте не заставят себя долго ждать.

Вот такой вот гипотетический экскурс в условную проблему несуществующих освобождений. Все ситуации и персонажи выдуманы, описание процессов носит лишь предположительный, исключительно исследовательский характер во избежание воплощения этих размышлений в реальность.

А пока Белогоровка официально не освобождена, и мы работаем с артиллеристами, которые поддерживают штурмовиков, выбивающих оттуда ВСУ.

– Если честно, хочется как-то уже мира. Домой, да… – признается мне Свердловск. – Дети растут. А тем более у меня ребенок маленький. Я ведь пошел, когда он только родился. Уже два года ему. Я, получается, сына-то вижу тогда, когда только в отпуск попадаю. Давно я не был дома… С ноября месяца того года.

«Баххх!» – громыхнула гаубица, осыпав нас пылью и листьями. Листопад, а вроде весна…

– Нашему артиллерийскому снаряду все равно, какой ты национальности, роста, веса, кем ты был до войны, кем являешься на войне, какова твоя специальность, – рассуждает командир. – Наш артиллерийский снаряд поражает любого противника, где бы он ни находился: в бронемашине, в окопе или блиндаже. Наша самая основная задача, чтобы противник был уничтожен, вне зависимости, где он находится и насколько он хорош как специалист.

Уже давно замечаю немолодого подносчика снарядов, который не выглядит как военный специалист. Ну, образ у бойца такой, слишком добрый и домашний, что ли, совсем не милитаристский. На Леонида Якубовича похож, только круглее. Евсеич позывной.

– Пятьдесят девять с половиной лет, ага, – погладив седой ус, заявил воин. – Сам пришел, год назад. Ну, зачем там будут молодых дергать, им еще детей заводить. А я уже своих вырастил, давно дед. И уже ничего не боюсь.

– Но говорят, война – дело молодых, – в шутку возражаю ему. – Ну, правда, тяжелая работа-то.

– Не спорю, – вздыхает Евсеич. – Видите ли, я закончил наш местный институт, где была военная кафедра. И там я учился артиллерии три года. Потом военные сборы были: присвоили мне лейтенанта, потом старшего лейтенанта запаса. Но сюда я пошел рядовым, потому что вся эта учеба была 39 лет назад и мало что помнится. Но тем не менее все это время, все эти годы артиллерия будто тянула меня…

– Может, это и было призванием вашим, кто знает… – заметил я. – А кем вы всю жизнь проработали?

– Вообще я работал в шахте горным инженером, – улыбнулся артиллерист улыбкой Якубовича. – Тоже ведь вел взрывные работы, так что к этим взрывам я привычный абсолютно. Это все мое родное, с молодости еще. Вот поэтому я и здесь.

Боец хоть и не напоминал внешне стереотипного военного спеца, но создавал впечатление, что он точно на своем месте. Не знаю, был ли он счастлив в роли добровольца СВО, вполне возможно. По крайней мере, сейчас он походил на человека, любящего то, что он делает. Какой-то даже свет от него исходил, так воспринимался его образ.

– Евсеич, а какая радость у солдата?

– Радость?.. Радость, когда попал. Когда с домашними связался, – Евсеич снова улыбнулся в седые усы. – Когда есть возможность поговорить с внучкой – это суперрадость.

– А сколько ей лет?

– Внучке… – мужчина на пару мгновений задумался, включив мозговой калькулятор. – Восемь с половиной лет. Я ей отдал свои медали «За оборону Луганской Народной Республики». Говорю: «Расскажи ребятам». Она в московской школе учится. Даже принимала участие в школьном смотре 23 февраля, хе-хе. Второклашки, шагали там. Видео есть…

Когда видишь таких людей, излучающих любовь, и ведь не только по отношению к своим близким, а вообще к человеку как таковому (мотив «пошел на войну, чтобы молодым не пришлось» вызывает уважение), то хочется молиться, чтобы они не стали жертвами последствий освобождения поселков «на бумаге», ошибок глупцов или действий подлецов, чтобы вернулись домой к тем, кто их так ждет. Чтобы семейное счастье не было разбито вдребезги взмахом чьей-то нечистой руки. Совсем нельзя, чтобы такие люди уходили. Хотя бы для нужного баланса между добром и злом.

Мы списались в «телеге» в самый канун его отъезда в очередную командировку. Лавр был тем самым командиром «вагнеров», с которыми мы работали в Бахмуте в самый последний день перед официальным освобождением города.

– Привет, Лавр. Как дела? Дописываю книгу про СВО, где есть глава про вас. Потом закину черновик, глянь на наличие ошибок.

– Хай. Ок. Только я в командировку африканскую на 9 месяцев. Вернусь – выйду на связь, – ответил «музыкант».

– Ого.

– Ага.

– Ну, к тому моменту уже и сама книга выйдет, подарю.

– Можешь в ней мой позывной бахнуть. Я уже походу везде спалился.

Тогда личности действующих бойцов «Группы Вагнера» были под строгой секретностью. В своих репортажах мы не называли даже их позывных. Полное отсутствие соцсетей и фотографий в интернете, контактов с прессой вне согласованной работы. О деятельности того же Лавра не знали даже многие его друзья. Для всех он был геологом-строителем.

В тот ноябрьский вечер 2023 года он попросил по выходе «Dневника Z» отправить один экземпляр своей супруге.

И вот это время наступило. Буквально через неделю некоторая часть книг, наконец, прибудет ко мне в ЛНР из Москвы. Я нахожу переписку с бойцом, открываю чат и вижу, что его не было в сети с тех самых пор… С ноября 2023 года. Он не заходил в аккаунт шесть с половиной месяцев! Да, помню, что говорил про девять. Но не могу понять, у них там в Мали, что, совсем нет возможности выйти в интернет? Ну, конечно, есть. За столько-то времени. Внутри какой-то холод пробежал. Начинаю культивировать в себе плохие мысли, как это было в случае с Фатером. Неужели не вернулся… Что гадать? Пишу его супруге. Очень аккуратно… Ведь если его вдруг, то…

Некоторое время она тянет с ответом. Какие только мысли я не прогнал в тот момент… И одно-единственное желание, как молитва: пусть он будет жив!..

И вдруг ответ:

«Добрый вечер. С ним все хорошо, работает, скоро в отпуск. Книжка вышла?»

Наверное, на мгновение я испытал счастье. Хотя ведь виделись-то с человеком всего один раз… Позже Лавр создаст свое подразделение и вернется в Бахмут, который когда-то освобождал.

А мой одноклассник Антоха Корелин уже точно никогда не вернется с войны. Хотя он и имел обыкновение пропадать, но всегда возвращаться. Сначала исчез из нашей школы, но потом неожиданно всплыл в другой. Потом надолго угодил в тюрьму, но вернулся и из нее. И вот теперь его след простыл на Сумском направлении, в районе белгородской Поповки. На эту минуту достать его тело не представляется возможным, но в том, что Антон Дизель окончательно пропал из жизни, не осталось никаких сомнений…

Антоха Корелин был тем персонажем, рассказы которого для нашего детского осознания представлялись фантастическими. Но его парадокс в том и был, что среди множества школьных хвастунов-фантазеров истории Антона были реальными. Он просто жил так, как нам рассказывал.

В седьмом (!) классе его застукала учительница, когда он занимался «любовью» с известной на всю школу распутной ученицей старшего класса. Все мои сверстники на тот момент были обычными детьми, многие из которых девочек даже за талию не держали, если не считать танец «летка-енка» на уроках ритмики, а о процессе половой близости я тогда знал в лучшем случае из порнографических игральных карт, невесть откуда появившихся у друга со двора, в худшем – из пересказа одноклассника, который имел видеомагнитофон и в отсутствие родителей посмотрел украдкой спрятанную ими кассету с эротическим фильмом. А ведь Антоха Корелин был младше многих из нас, хотя и выглядел старше всех. У него даже голос был грубый в отличие от наших звонких детских.

Дизель был не только самым половозрелым, но и самым модным в школе. Был чуть ли не первым рэпером в нашей провинциальной Старой Руссе (в те годы так называли не исполнителей, а тех, кто слушал рэп-музыку). Носил широченные штаны, американскую куртку-жилет Indiana Hawks, за наличие которой, как ходили слухи, московские скинхеды могли то ли убить, то ли отрезать уши. Антоха этого не боялся: он открыто слушал «Onyx», «Public Enemy», знал пару движений из брейк-данса, и от него постоянно пахло куревом вперемешку с мятной жвачкой, которая, по его разумению, должна была скрывать запах сигарет, но, как назло, наоборот, его усиливала.

В восьмом классе Корелин попал в реанимацию, выхлебав залпом бутылку портвейна на спор. А уже через два дня сбежал из больницы в одних шлепанцах, оставив врачам лишь следы в глубоких сугробах за распахнутым окном.

Он доводил до бешенства нашу учительницу русского и литературы Галину Глебовну (впрочем, на мой детский взгляд, по делу: она была психически неуравновешенным педагогом, и ученики страдали от ее постоянных истерик), называя ее Хлебовной так, чтобы она краем уха это слышала. Или на переменах громко напевал песню «Let's All Chant»: «Your body, my body, Everybody move your body», которая в его исполнении звучала не иначе как: «Ебари, ебари. Ебари, ебари!»

А однажды Тоха не дал мне утонуть в темноводной старорусской Полисти. Я вообще из тех, кто никогда не испытывал восторга от купания в реке или озере. Даже летом заходить в прохладную воду мне не очень нравилось. «Баба сеяла горох и сказала громко… ох!» – таким образом я с детства заставлял себя окунуться в воду. Логично, что и плавать мне не особо нравилось, и плавать хорошо я и не стремился. То ли дело ванна или теплый бассейн. Но с наличием бесплатных бассейнов в Старой Руссе были проблемы. Поэтому я просто ходил купаться на речку только за компанию и заплывов на другой берег избегал.

Но в этот раз почему-то решился. Наверное, чтобы не ударить в грязь лицом перед одноклассниками. Возникла задача всем вместе переплыть Полисть, да не просто поперек, где ширина ее метров 70, а наискосок, от самого впадения реки Порусьи, где уже все 170 метров до пляжа. Признаться, что «зассать» тогда было страшнее риска утонуть, ну, и поплыли. И где-то на середине пути я начал понимать, что устаю. Представил, что подо мной еще черт знает сколько метров темной, неизвестно что скрывающей субстанции, и задышал, запаниковал, в общем, испугался, что не доплыву! Рядом параллельным ходом шел Корелин. Я говорю ему:

– Антох, че-то я… не доплыву, наверное… погоди…

Антоха заулыбался, но в его глазах легко читалась тревога.

– Ща, отдохну, дай руку… – сказал я ему и подплыл чуть ближе. Известно, что тонущий человек, вцепившись в другого, как за спасительную соломинку, скорее всего, потянет на дно и его. Дизель был обеспокоен этим, но тем не менее руку подал. Я недолго подержался за нее, придя в себя, а дальше решил плыть до ближайшего берега на спине с передышками. Достигнув цели, и отдохнув на песке, плыть обратно даже по короткой траектории не рискнул, в плавках пошел через городской мост за своей оставленной одеждой.

Спустя годы, уже окончив школу, я встретил Антоху у дискотеки «Россия», который в сильном подпитии пытался дойти до дома. В этот раз уже я протянул ему руку поддержки и пошел провожать. Дизель габаритный, удержать его было делом непростым, и мы периодически падали на землю. В одном из таких падений у него вывалился на асфальт… боевой пистолет. Я подобрал, понимая, что это совсем не игрушка, а оружие, как мне показалось, кустарного производства и протянул ему. Экс-одноклассник долго пытался подарить «ствол» мне, а потом забросил его куда-то в форточку своего дома и на следующий день долго не мог его найти. Такой вот был гангста-рэпер.

Антоха Корелин был юморным, харизматичным человеком. И при всей своей хулиганской природе порядочным и незлым. Просто ему было несколько тесно и скучно в рамках общепринятых социальных норм. Из озорства, а, может, еще по какой-то причине, которая крылась в нем и которая в итоге привела его к тюрьме. На зоне он быстро стал блатным.

Какое-то время мы с ним общались по телефону, несмотря на то что он сидел на строгом режиме и часто попадал в ШИЗО за нарушение дисциплины. Даже в колонии Антон хулиганил и противился общепризнанной системе. Я понимал, что по большей части он звонит мне из-за денег. Один разговор «о том, о сем и ни о чем», на второй он обязательно просил взаймы. Я давал, потому что тот возвращал в срок и стабильно. Не знаю, на что ему нужны были деньги. Мне почему-то думалось, что он играл на ставках в тотализаторе. Потом, когда возможности давать в долг у меня не стало, он снова исчез из моей жизни на долгие годы.

Последний раз я встретил его на питерском автовокзале в компании каких-то юных девушек и товарища. Ехали с ними в одной маршрутке в Великий Новгород, и мне было немного неловко за то, как Дизель вел себя и с девчонками, грубо ими помыкая, и в самом общественном транспорте, громко матерясь. Я говорю: «Антох, давай потише, людям же мешаем». А он, искренне удивившись, отвечал, мол, «ничего страшного, подумаешь, пассажиры, они же нам никто». Понятно, что, прожив столько лет за решеткой, в блатной среде, мировоззрение и привычки любого человека кардинально меняются. А как он со своим товарищем разговаривал на фене… О, это была песня! Хоть записывай и выпускай расширенное издание словаря жаргонизмов.

Нелегкая судьба была у Антона Корелина. Испорченная жизнь хорошего в общем-то человека. И на СВО он ушел, так и не найдя себя на свободе. Хотя пытался вроде и семью, и бизнес создавать, но темная сущность была в нем сильнее, и он снова пускался во все тяжкие.

Не знаю, каким его запомнили близкие и окружающие. У меня о нем только светлые и приятные воспоминания, несмотря ни на что. И как бы он ни прожил свою противоречивую жизнь, в истории Отечества он навсегда останется тем, кто погиб, отстаивая интересы страны, защищая жителей Белгородской области. Гранатометчиком с позывным Дизель, рядовым Корелиным Антоном Алексеевичем.

Это стало звонкой пощечиной для нас всех: вторжение ВСУ и почти беспрепятственный захват части территории Курской области с расстрелами мирных жителей. Некоторые виновные в этом уже понесли наказание, и уверен, что и всем остальным причастным придется дорого заплатить за эту трагедию.

Незадолго до того, как украинские каратели неожиданно вторглись на Курщину, я решил повесить свой бронежилет на гвоздь и сконцентрироваться на одном гражданском проекте, который, как я рассчитывал, смог бы стать не менее важным для страны, чем мои военкорские репортажи. Но тут вдруг прогремел Курск. Тяжелая и непонятная фронтовая ситуация. Туда уехала съемочная группа «Известий», но не смогла бы в одиночку справиться со всем объемом свалившейся на нее работы, потому я вызвался на помощь и попросил редакцию отправить меня следом.

Вторжение врага в Курскую область произошло 6 августа, а уже 7 числа на рассвете та самая первая группа «Известий» во главе с военкором Эмилем Тимашевым, которая всю ночь мчалась из Москвы, без заезда в сам Курск, сразу же заскочила в уже опустевшую и смертельно опасную Суджу, город в 8 километрах от границы с Украиной и уже бог весть в скольких от наступающего противника. Ребята поснимали там около часа и рванули в областной центр, чтобы успеть выдать материал на наши интернет-ресурсы и утренний эфир. Дерзкая и отважная вылазка Эмиля и его оператора Андрея Рачеева стала огромной журналистской удачей. Они были единственными корреспондентами, кто смог развеять слухи о полной оккупации Суджи, побывав в ней непосредственно.

Вечером того же дня повторить репортерский подвиг Тимашева попробовал знаменитый военкор ВГТРК Евгений Поддубный, но, не доехав до города совсем чуть-чуть, был атакован дроном ВСУ и получил ранение, после которого ему присвоят звание Героя России. Учитывая многолетние заслуги Евгения на информационно-фронтовом поприще и его крепкий статус военкора № 1, это будет вполне справедливо. Поддубный станет первым российским военным корреспондентом, удостоенным самой высокой государственной награды.

В то же время Эмиль Тимашев и в его лице «Известия», которым-таки удалось выполнить свой опасный журналистский долг, избежав гибели и ранений, скромно и без лишнего резонанса продолжат работу. Несмотря на неожиданный укол в бок от известного военного блогера-миллионника Юрия Подоляки, который более чем через сутки после той вылазки «известевцев» в Суджу напишет в своем телеграм-канале такие строчки: «Курский фронт: обстановка на утро 08.08.24. Она остается тяжелой. К утру ситуация с Суджей прояснилась. В ней полно солдат ВСУ. И здесь еще раз хочется обратить внимание наших телевизионщиков, что не надо пытаться людей обманывать и пытаться выдать репортаж „Известий“ за 6-е число, как будто он снят 7-го. Почему это так важно. Да, это обманывает москвичей и всю страну, но это к тому же не позволяет людям на месте правильно ориентироваться и принимать правильные решения, в т. ч. и решение об эвакуации. А потом из-за этого вранья ГИБНУТ ЛЮДИ. Вы об этом думаете, когда вот это делаете?»

Юрий, конечно, грубо и обидно для нас ошибся. Высоко взлетев в инфополе во время СВО и став в какой-то момент самым крупным обозревателем военных сводок, находясь вдали от фронта, мог не разглядеть работу «маленького военкора» непосредственно на месте событий, умудрившегося без сопровождения военных и властей проникнуть в Суджу утром 7 августа, незадолго до ее потери. Такие «вольности» журналистам курские чиновники впредь не позволят и станут пытаться тотально контролировать работу СМИ в регионе. Регионе, в который смог зайти враг, перешагивая через иллюзорные защитные укрепления, так и не ставшие реальными из-за воровства отдельных представителей местной власти. Это ли не предательство? В области, в приграничных поселках которой не было объявлено эвакуации населения даже тогда, когда о вторжении ВСУ знал уже весь мир. Бог им судья. Как и Юрию Подоляке, которому донесли неправдивую информацию (сам-то он постеснялся обратиться к нам за доказательствами), и он ретранслировал ее на всю Россию. А нам, «маленьким военкорам», без поддержки высоких властных кабинетов и генералов в погонах, без огромной аудитории в личных телеграм-каналах, рабочим лошадкам, большую часть времени тратящим на съемки репортажей, поездки на передовую, общение с бойцами на позициях, а не с «большезвездными» чинами в кабинетах и банях, просто нет возможности оправдаться перед исполинами медиапространства. Да и привыкли уже. Журналиста уже давно не пинает только ленивый, а практика судов за клевету между СМИ как-то не особо развита. Ну, оклеветали, оскорбили, в первый раз, что ли?.. Мы толстокожие, такая у нас профессия. Завтра уже все про это забудут. Хотя последнее слово всегда остается за обладателями широкой интернет-аудитории, за участниками определенной влиятельной телеграм-сетки, в которую никогда не пустят обычного военкора-трудягу, медиа карлика, но у которого духа, как у исполина.

И мало кто из обывателей знает, сколько усилий требовалось руководству МИЦ «Известий», чтобы отстоять честь своих сотрудников, работавших на войне. Не в инфополе, а там, где это гораздо важнее и где нет места публичной огласке. Какой только обидной клеветы тогда не обрушивалось на наших раненых репортеров Радиона Северьянова, Дмитрия Шикова, Романа Польшакова и других. Но правда, подкрепленная видеофактами и документально, а не голословными строчками обвинений в телеграм-постах или сплетнями в кулуарах ведомственных коридоров, в итоге торжествовала. Это называется «своих не бросаем».

Ну, да ладно, это просто наболевшее. А теперь к событиям первых дней вторжения в Курскую область, которым мы, военкоры, вместе с жителями стали прямыми свидетелями.

Сирены, сирены, постоянный вой тревожных сигналов, оповещения о ракетной опасности и грохот ПВО – саундтрек курской жизни августа 2024-го. Фельдшеры и водители скорой помощи в бронежилетах, подбираясь как можно ближе к Судже, вывозят раненых в Курск, а оттуда особо тяжелых пациентов врачи отправляют в Москву вертолетами МЧС. Те жители приграничья, кому посчастливилось сбежать от ВСУ, живут в спортзалах школ и стоят в очередях за гуманитаркой и вещами. Бежать-то приходилось налегке, в чем было, порой даже не захватив документы. Представить жизнь современного человека без паспорта, без вещей и кошелька в большом чужом городе страшно. Но людям помогают всем, чем только могут. В тот момент вся страна как одно целое. Сочувствующие предлагают эвакуированным семьям свои дома и квартиры, помогают с работой. И все равно неимоверно сложно это, добывать без денег самое необходимое, не имея своего угла, спать среди сотни других людей в одном большом помещении, нередко с маленькими детьми на руках. Но главное, что этим людям удалось выжить.

– Спасибо военным, низкий им поклон, что они вывели мирных, – поделилась жительница Суджи. – Полями шли, долго. Там на глазах моих родителей украинцы просто выкинули из машины двух человек, расстреляли их, сели в украденное авто и поехали. Там многие пытались вывезти бабушек и дедушек. Их просто расстреливали на ходу.

Первые ночи после вторжения работаем практически без сна, на него просто нет времени. Бурный поток событий и эфирных выпусков, на которые нужно готовить все новые и новые материалы, несется с утра и до позднего вечера, не оставляя места для полноценного отдыха. От стресса и недосыпания у меня с шокирующей интенсивностью выпадают волосы… Когда выходят последние вечерние новости РЕН ТВ в 23:00 и кажется, что вот теперь-то можно выдохнуть, расслабиться и поспать, в жилой сектор Курска падает украинская ракета, и мы снова надеваем бронежилеты и шлемы, седлаем свой «известевский» «Дастер» и галопом летим к центру происшествия.

Часть ракеты упала рядом с девятиэтажкой, разбросав остатки горящего топлива. Припаркованные машины вспыхнули и быстро выгорели дотла. Квартира на первом этаже, куда тоже попал воспламененный фрагмент, к счастью, горит не так стремительно, и у пожарных есть шанс ее спасти.

В темноте случайно натыкаемся на обломки той самой смертоносной ракеты. По внешним признакам это «Точка-У», одноступенчатая управляемая ракета СССР, которая осталась только на вооружении ВСУ. Включив фонарь накамерной подсветки и находясь в нескольких метрах, начинаем ее снимать. Меня хватает за руку боец МЧС и пытается оттащить в сторону. Отдергиваю локоть:

– Не надо так, братец! – говорю «спасателю». – Мы тоже делаем свою работу, вам не мешаем. Минуту поснимаем и уходим. Скажи по-людски, а не хватай…

Рабочий момент. И нас, и парней понять можно – все на нервах. Они нашли фрагмент ракеты, с ходу начали изучать, позабыв выставить ленточное ограждение. Потому мы и подошли к месту падения беспрепятственно. Быстро друг друга поняли и продолжили работать, дело-то у всех общее.

Людям очень повезло, что бойцы ПВО сбили ракету в воздухе и она не взорвалась на земле. Каковы бывают последствия боевого приземления «Точки-У», я видел в Кременной. Взрыв от такого оружия оставляет котлован глубиной несколько метров и разрушенные фасады всех окружающих домов. Стоит ли описывать, что в тот момент может произойти с телами живых людей. Сбитая «Точка-У» в Курске к жертвам не приводит. Есть 13 пострадавших, но в основном характер их травм нетяжелый.

Утром мы уже в Курчатове, где находится атомная электростанция – потенциальная цель ВСУ в их курской кампании. Но в реальности для захвата теми силами или уничтожения теми средствами, что у них есть, цель недосягаемая. Впрочем, и Киев это, конечно, понимает, но он хорошо умеет играть на информационном поле, а потому их пугающие заявления действуют на многих. В том числе курчатовских чиновников. В момент, когда мы у городской администрации открыто снимаем на камеру один из символов города – памятник Курчатову, местный представитель власти подходит к нам с вооруженными людьми и просит предъявить документы. Без вопросов предъявляем паспорта, удостоверения, плюс внешние репортерские атрибуты в виде камеры, микрофона и редакционной машины, но не можем развеять его сомнения в том, что мы не какие-нибудь шпионы. Ну, правда, что можно «вышпионить», снимая и фотографируя памятник выдающемуся физику в самом публичном месте? Это чиновник так и не смог объяснить, как в принципе и понять, что наша журналистская работа сейчас даже играет на руку их администрации. Ведь она заключается в том, чтобы показать, что в Курчатове все спокойно, враг далеко, ситуация под контролем, жизнь идет своим чередом, невзирая на слухи и ложь в интернете. А памятник Курчатову посреди оживленной и будничной площади – как одна из визитных карточек этого города.

– Зачем это. У нас все спокойно и без ваших съемок, – продолжал выражать свое неудовольствие нашим присутствием чиновник.

– У вас да. Но жители России это тоже должны знать… Ну, хорошо. Вы же как представитель руководства городской администрации можете рассказать нашим гражданам, что в городе все хорошо, меры безопасности приняты и так далее? – разжевываю ему очевидные вещи. – Власть должна сейчас успокаивать народ, вселять уверенность. Сейчас же вся страна волнуется за вас, кормится слухами из интернета о том, что Курчатов вот-вот захватят. Дайте короткий комментарий по ситуации.

Обеспокоенный чиновник не решился выступить на камеру, сказав, что, может быть, сделает это через несколько часов, и удалился в администрацию.

Через короткое время подъедут полицейские, задержат нас и больше часа будут проверять наши личности в отделении, а потом, извинившись, отпустят на свободу. Несколькими днями позже съемочная группа Эмиля Тимашева в одном из городов Курской области тоже столкнется с тем, что попадет в полицию, которую наведут на журналистов представители местной власти. И коллеги потеряют в этих «разбирательствах» уже около пяти часов, оставив зрителей федерального телеканала без актуальной информации в чрезвычайной для страны ситуации.

Работу курских чиновников со СМИ в те дни я оценил бы как крайне непрофессиональную, препятствующую нашей журналистской деятельности. Хуже взаимодействия с корреспондентами, особенно в условиях пришедшей в наш дом войны, я не видел больше нигде ни до, ни после. Чего стоил только их общий рабочий телеграм-чат для СМИ, где каждой журналистской группе необходимо было уведомлять присутствующих о том, в какой час, в каком конкретном месте или точке они будут работать. Дело даже не вопросе эксклюзивности репортажей, хотя на это любой корреспондент имеет полное право, а в том, что чат с полусотней участников, включенных туда администрацией Курска лишь по принципу наличия редакционного удостоверения, небезопасен для самих журналистов. Такое пространство, где многие не знают друг друга от слова совсем, не может являться надежным местом для обмена планами, маршрутами и рабочей информацией. Есть огромный риск утечки. Объявляя всем о своих планах поехать на эвакуацию жителей или какую-то другую насущную тему, съемочная группа рискует. Появись, не дай Бог, среди участников чата какой-то предатель, имеющий отношение к украинской стороне, враг будет заранее знать, в какой точке и в какой час соберется множество военкоров и просто журналистов. Это будет «жирная» для ВСУ цель с гарантией хороших денежных премий за уничтожение «российских пропагандистов». Особенно тех, кого так долго пытались, но не смогли убить с 2014 года. В конце концов, мы просто перестали писать в этот чат конкретику по своим планам и стали работать так, как всегда было, взяв на себя ответственность за свою же безопасность.

Добавит свою частичку негатива в складывающийся для меня образ курских управленцев и руководитель местного «Красного Креста», который в те дни на площадке иноагента, по сути, призовет россиян не смотреть федеральные СМИ:

«Если бы их никто не глядел, может быть, жили бы по-другому. Но получилось так, как получилось».

Действительно. Если бы все в России смотрели лишь иноагентов, то все было бы по-другому. Но как? Я, конечно, очень уважаю волонтерскую деятельность, но конкретно главе отделения «Красного Креста» не стоило бы бросаться столь некорректными заявлениями в такое сложное для страны время и хотя бы немного уважать труд коллег из федеральных СМИ. Понимаю, что от ряда программ российских телеканалов может и впрямь тошнить, но такого отношения точно не заслуживали те журналисты, которые с риском для жизни в дни вторжения ВСУ в Курскую область добывали информацию. Или продолжали освещать работу наших военных, находясь на других фронтах СВО. А иные уже не могли продолжать. Имена погибших военкоров федеральных СМИ известны многим: Семен Еремин («Известия», РЕН ТВ), Валерий Кожин (НТВ), Борис Максудов (Россия 24), Ростислав Журавлев (РИА «Новости») и многие другие.

Сквозь обезлюдевший Льгов едем в сторону Рыльска. Чтобы понять, какой дорогой безопаснее туда добраться, общаемся с бойцом на блокпосте. Останавливается гражданская легковушка и оттуда доносится голос:

– Мы вам яблок привезем, пацаны, еды закинем.

– Да не надо. Спасибо, – парирует боец.

– Завезем попозже, – настаивает голос из окошка авто и машина уезжает.

– И так постоянно, да? – спрашиваю служивого. – То, что население гостинцы вам привозит?

– Все время, – отвечает уставший солдат. – Но мы ведь не нуждаемся. Так, берем иногда, чтобы не обидеть.

В эти дни народ с армией сближается теснее.

По пути встречаем людей из Ивановского, села Рыльского района, находящегося в 20 километрах от врага. Семья эвакуируется в областной центр, правда, не в полном составе. Папа и сын – в Курск, мама остается дома из-за бабушки.

– У меня мама здесь пожилая, – говорит женщина. – Я ее здесь одну не оставлю.

– Ну, так может с мамой тогда? – недоумеваю.

– Она не поедет.

– Ну, как не поедет?

– Не поедет и все!

– Упрямые родители, как же я это понимаю! – отшучиваюсь я, но в то же время не понимаю абсолютно! Одно дело капризы пожилых в мирной ситуации, другое, когда на их дом надвигается жестокий враг, который уже расстрелял их земляков из Суджи и приграничных районов. Это же не шутки. Но если уж мама никого не слушает, если уж маме все равно, что дочь из-за нее остается в селе и их обеих могут убить снарядами украинской артиллерии или расстрелять из автомата, а у дочери вообще-то малолетний сын, то какие шансы у меня, чужого человека, переубедить этих женщин? Но тут не может быть «не хочу». Взять в охапку и в безопасное место! Отказываясь от эвакуации, люди осложняют работу и наших бойцов. ВСУ будет прикрываться такими оставшимися с бабушками женщинами, как «живым щитом»! А часть их как заложников или обменный фонд отправят на Украину.

Кстати, в Курской области введен режим ЧС. А по российским законам при таком режиме власти имеют право объявить принудительную эвакуацию населения. Не вводят почему-то. Пока уговаривают, предлагают. Ездят по домам, упрашивают… Конечно, оставить дом без присмотра тяжело и жалко, мародерам на разграбление отдавать не хочется. Но если не исключать худшего сценария, и враг прорвется в село, то дома все равно будут вскрыты и проверены. А если проверены, значит, все ценное они захватят с собой, а дом могут занять под расположение бойцов. Своим присутствием его и так не сохранить. Повезет, если хозяев не расстреляют.

– Ну, если тут будет уж сильно серьезно, то, конечно, вывезем, – добавляет муж.

Но правда в том, что обычно люди не успевают даже среагировать, когда этот «сильно серьезный» момент наступает. Когда противник неожиданно ночью или под утро войдет в село, бежать будет уже поздно.

Чем ближе к линии фронта, тем чаще встречаем оборонительные сооружения, противотанковые рвы, «ежи» и знаменитые «зубы дракона» – железобетонные пирамидальные конструкции метром высотой, которые эффективны против бронетехники. Защитные полосы с этими элементами использовались еще в Великую Отечественную войну, а во время СВО снова стали широко известны, но под названием «линия Вагнера». Эти фортификационные сооружения возводят прямо на глазах гражданские люди. Экскаваторщики, отважные мужики-добровольцы. Работают, несмотря на угрозу беспилотников.

– Я так и работаю с открытыми дверьми, чтобы, если услышать дрон, успеть выпрыгнуть, – рассказывает мне хриплый машинист Леха, броник поверх футболки, ноги в носках на педалях экскаватора. – А так живем, жизнь продолжается, что делать. Ну, а без спецоперации этой никак нельзя было. Все мы это понимаем.

Когда мы будем возвращаться домой вечером, то уже увидим нескончаемую линию оборонительных траншей. Они растянутся на многие-многие километры. И на душе как-то спокойнее станет. Но не из-за масштаба фортификаций. А из-за понимания, что с такими мужиками, как этот Леха, и с таким народом мы войну не проиграем.

Перед самим Рыльском дорога блокирована военными, и гражданский автотранспорт направляют в объезд. Все уже знают из-за чего, но в официальных сообщениях и федеральных новостях о таких вещах принято молчать. Разбита колонна ВС РФ: больше десятка армейских КамАЗов и «Уралов» один за другим подорваны, поражены шрапнелью и по большей части сожжены дотла.

В самом Рыльске тихо и на первый взгляд безлюдно, как в городе-призраке Сайлент-Хилл, только без мистического тумана и приятнее по своей архитектуре. Зеленый городок с малоэтажной застройкой, как в моей родной Старой Руссе: такие же спокойные уютные улочки. Тишину нарушает лишь глава района, громко разговаривая по не остывающему от звонков телефону: решает проблемы жителей. Приветствуем друг друга, но ему некогда дать даже короткий комментарий, все время висит на телефоне. Не отвлекаем его от работы и идем самостоятельно искать людей.

Я встаю на перекрестке, озираюсь вокруг и не вижу никого живого. Стучусь в окна домов, заглядываю в подъезды, пытаясь уловить хоть какие-то признаки жизнедеятельности, тщетно. Возникает ощущение, схожее с тем, которое я испытывал в Красном Лимане и Купянске во время нашего отступления осенью 2022 года. Город будто лишился всех своих жителей. А что, если глава района – это вообще единственный, кто тут остался? Этакий капитан корабля, сошедший с ума в одиночестве, после того как вся команда или погибла, или покинула судно, а он, несмотря на то что вокруг нет ни души, продолжает руководить, заботиться о воображаемых людях, представлять, что ему постоянно кто-то звонит с просьбами о помощи и он часами разговаривает по телефону, хотя на том конце трубки на самом деле никого нет… В психологических триллерах такое видел…

Но вот завыла сирена, и я, наконец, заметил человека, который, не обращая внимания на тревожные звуки, брел по той стороне дороги. Я окликнул его, но он не отреагировал. Может, мне уже самому мерещится? Спросил у оператора, снимает ли он его? Тот ответил утвердительно. Слава Богу, значит я в своем уме. И крикнул прохожему громче:

– Здравствуйте, а можно с вами пообщаться?

Он повернулся, недоверчиво уточнив:

– А зачем? Я ничего не делал…

Реакция понятна. Мы – два чужака на пустынной улице, двое странных мужчин в бронежилетах, вдруг начинающих преследовать пожилого беззащитного гражданина. Кто его знает, зачем?

– Мы журналисты с РЕН ТВ. Снимаем репортаж об эвакуации жителей, можно с вами пообщаться немного?

Владимир Иванович как раз шел в сторону пункта эвакуации. Едет в Москву к родным, с одним пакетом в руках, только российский паспорт в нагрудном кармане полосатого поло торчит. Говорит, устал от обстрелов.

– Сейчас опять начнут. Сегодня после 12 взрыв, а потом, как будто горохом рассыпали.

– Ааа… Кассеты, – с ходу понимаю я. – Тррррх, такое, да?

– Да, – ответил Владимир Иванович синхронно с вновь завывшей сиреной, которая так напугала дворнягу, что та стремглав бросилась наутек, едва не сбив нас с ног.

– А собаки-то как реагируют сразу! – воскликнул я.

– Конечно, – со знанием дела ответил пенсионер. – Я своего отвязал уже.

Добрались! Несколько автобусов уже стоят на изготовку. Работа главы рыльского района и впрямь хороша. Процесс организован так четко и понятно, что даже в такой пугающей ситуации, как война и наступление врага, в глазах людей нет страха, нет паники. Хотя мужья расстаются с женами, родители – с детьми. Говорят, кто-то же должен остаться в Рыльске на хозяйстве.

– Я еду к детям в Курск, – рассказывает женщина в темных очках и платье с надписью «I don't know how long we are choice we have», что в переводе означает «Я не знаю, как долго у нас будет выбор». – Они из Москвы сюда приехали, но в Рыльск их не пускают.

– Говорят, «если вы сами не приедете к нам», – добавляет седой и длинноволосый муж, посмеиваясь. – «Мы проберемся в Рыльск и вместе все помрем, блин».

– Поэтому я вот туда, а муж здесь, – говорит супруга. – Что делать. Тут курочки, кошечки, собачка у нас, не оставишь…

Другая женщина, приобняв дочь-подростка, плачет.

– Провожаем дочь, сами остаемся пока.

– Да, конечно, грустно, – говорит девушка. – Но я надеюсь, что родители скоро обязательно приедут.

Автобусы по мере наполнения уходят из Рыльска с интервалом в 15–20 минут. И таких точек эвакуации в городе несколько. Снова появился глава района Андрей Белоусов и, наконец, отложив свой телефон, контролирует процесс очно.

– В эти дни многие жители курского приграничья впервые узнали о войне не из книг и фильмов. И многие не были готовы к такой жестокости украинских боевиков.

– Это страшнее, чем когда я заболела онкологией, – плачет женщина в автобусе, одной рукой держа маленькую собачку, другой свою пожилую маму.

– Все нормально будет, – пытаюсь ее как-то успокоить, дотрагиваюсь до плеча, улыбаясь. – Чего вы плачете… Все живы, все рядом…

– Мы знаем, что победа будет за нашими ребятами! – говорит кто-то с задних рядов.

– Ох, хоть бы скорее война кончилась… – тихо вторит чей-то пожилой женский голос. В ту же секунду на колокольне начинают звонить колокола. Кое-кто из пассажиров крестится.

– Отец Ипполит, – говорит мне мужчина. – Наш святой Рыльский, сказал: «Будет больно, будет страшно…»

– Так, молчи, – шутливо толкает его в бок жена. – Враги узнают еще!

– Так вот, будет страшно, – продолжил мужчина. – Но Рыльску ничего не будет. Выстоим.

Следую туда, где только что били колокола. Это Успенский кафедральный собор Рыльска. Захожу внутрь – пустота. Впечатляющая объемная тишина, которая бывает только в безлюдных храмах.

– Есть кто-то? – пронеслось под сводами эхо моего голоса. – Кто-то здесь есть?..

Но на нас с оператором молча взирали лишь святые с икон. Спустя мгновение перед нами вдруг возникла женщина в черном.

– А не знаете, батюшка есть здесь?.. – спросил я ее.

– Здесь не батюшка, здесь матушка. Ксения, – представилась женщина, улыбнувшись и, поймав мой взгляд, блуждающий по образам, добавила:

– История каждого человека в этих иконах. Эти иконы – пожертвования рылян. И истории удивительны настолько, что вы скажете, да, я хочу знать об этом.

– Расскажите… Уже хочу.

– У нас здесь есть женщина, у нее муж алкоголик, а сын наркоман. Как обычно, передоз и сын погибает, – начинает рассказ матушка. – И она заказывает в память о сыне вот эту икону. И пишут ее дорого, на золоте, пишут в Москве. Когда икону присылают в Рыльск, батюшка вешает ее сюда и… золото просто все отстреливает.

– Ничего себе, – удивляюсь я, не зная, верить или не верить этому.

– Она как заплачет: «Негодяи московские, обманули бедную женщину… Столько заплатила, столько трудов». Говорит: снимайте сейчас же, пускай переделывают! И Москва отправляет эту икону на реставрацию в Челябинскую область. Там очень хорошая реставрационная мастерская. Мы почти все там реставрируем. Сделали и сказали, что это вот просто все теперь, камень!! Привозят, вешаем и вот она отстреливает еще больше! И батюшка запретил трогать эту икону впредь. Сказал: пусть она висит в таком виде, не нужно ни людей мучить, ни саму себя.

Я рассматриваю икону Преподобного Сергия Радонежского, она действительно вся облупленная, хотя совсем новая.

– И вот после этого снится ей сон, – продолжает матушка Ксения. – Что она на кладбище у сына рвет бурьян, а он еще больше и больше. И вот она поняла, что это связано с житием сына и той иконой, что все должно быть так и не иначе. С тех пор она ездит по монастырям и храмам, вымаливает сына.

– Я слышал, что вы с прихожанами бойцам помогаете… – перевожу тему на более материальные вещи.

– У нас в первые дни СВО батюшка благословил создать группу. Она называется «Надежный тыл», и практически все прихожане нашего собора там участвуют. Мы готовили, стирали, стройматериалы закупали и отправляли ребятам, которые на границе служили. Взяли шефство над солдатами, которые лежали у нас в больницах. А теперь, когда это все началось и внутри нашей Курской области, мы все при соборе организовали волонтерскую линию, работаем с оперштабом, с администрацией. Еще когда не было понятно, насколько близко враг, мы с первых дней организовали автобусы, чтобы те дежурили и людей утром вывозили. И тяжелобольных везли, и с собачками, и с кошками. А прошлая ночь особенно была тяжелой… Вот когда эту военную колонну у нас разбили в Октябрьском… На чьи плечи легло в первую очередь? На Рыльск, на район. И все, кто мог, быстро, оперативно отправляли раненых в больницу, транспортировали погибших. Это ж надо быстро ориентироваться… А так у нас каждое утро начинается с того, что надо помолиться за воинов, надо что-то сделать, чем-то помочь бойцам. Мы же покупали даже им генераторы, трансформаторы, потому что до вторжения считалось же, что Курская область не воюет, не участвует в боевых действиях, а значит и не нуждается армия в этих вещах дополнительных. Но мы видим, если у нас стоят парни, чего они должны мучиться? Без света, без воды. И вот мы покупали дружно. Это все люди давали деньги. Понимали, что, если есть у ребят электричество, значит будут работать рации, гаджеты, будет работать техника. Да и сам солдат будет накормленный, сухой, он сможет постираться, высохнуть и обсушиться, он не будет болеть. И это все прихожане делали. С молитвой, если были сложности, и все сразу получалось.

– Знаю, что священнослужители порой самыми последними уходят из городов, а то и остаются, – говорю и задаю ей традиционный человеческий вопрос: – Вот вам как женщинам не страшно оставаться?

– Ой, очень страшно, – отвечает матушка. – Конечно, страшно… Вот сегодня проснулись под залпы этих раскатов. Ну, как не страшно? Всем страшно. И нам. Я раньше очень так легкомысленно относилась, знаете… Ну, вот, как все девочки: «Ай-ай-ай, мне страшно, надо уехать». А после того как погиб сын, я поняла, что вот эти умершие, они настолько близко с нами. И эти живые, уже такие родные люди Рыльска, тут всегда рядом, и уже страх этот исчезает. И я думаю: куда я от них поеду? Тут могилки, тут все рядом. Пока мы имеем возможность и силы здесь оставаться. Это, знаете, как в дивизии: а кто, если не мы?..

Прощаемся с матушкой Ксенией и уходим со светом в душе. Приходит такое чувство, будто все плохое – это лишь временно. У нас принято считать, что ощущения бывают обманчивы. Нет, не обманчивы. Это люди делают неправильный вывод из своих ощущений, они их просто не понимают. Но, может быть, в этот раз я считал верно?.. Главное ведь, что многие люди спокойны, от них позитивом заряжаешься. Вот это мне очень нравится.

Вдруг гремит гром, и на Рыльск обрушивается сильнейший ливень. Наш водитель оставил машину чуть поодаль, и нам приходится бежать до нее под небесными струями воды. За минуту мы промокаем так, будто нырнули в Сейм, местную реку. Теперь ныряем в наш «Дастер» с бессменным водителем Лехой Надточеевым. Он известный меломан и, как всегда, включает на магнитоле что-то хорошее. То ли Doors, то ли Deep Purple, то ли Led Zeppelin… К моему стыду, я совсем не разбираюсь в хорошей музыке, но в то же время хорошая «лехина» музыка мне всегда нравится. Заглядываю в смартфон, чтобы написать любимой, но связи нет. С моих волос все еще капает вода на бронежилет, где прикреплено два патча – «MMV» и «Зимний». Ее инициалы и мое прозвище, типа позывного, который она ласково дала мне… и меня яркой вспышкой пронзает теплое воспоминание почти десятилетней давности…

– Марита, слышишь! – кричу я в трубку своего новенького на тот момент «HTC One». – Мы сидим под крылом боевого истребителя, в обнимку с бомбой, спасаемся от дождя, дождя в декабре! Питерская романтика, блин!

В то время моя морская жемчужина жила попеременно то в Италии, то в США, и наше общение основательно перекочевало в скайп. Тут важно было помнить при звонках о разнице часовых поясов. Если с Италией эта разница была незначительна – один или два часа, в зависимости от переходов на летнее и зимнее время, то с Америкой – все восемь! И тогда приходилось разговаривать и писать из моего российского вечера в ее американский день и чуть реже из моего дня в ее утро.

– Морская, слышишь?.. Тут на аэродроме, на учениях, связь ни к черту. Мы промокли до трусов, крыло не спасает. А вылеты перенесли еще на три часа!

– А говоришь, работа не очень. Это же, как сказать… – голос Мариты вне всяких сомнений действовал согревающе. – Замечательно, забавная работа. Вообще я бы тоже так хотела… Под истребителем!

– Приезжай, я тебя пристрою на работу. Представлялка в конце репортажа будет звучать так: «Марита Морская, Александр Лучкин, Михаил Юдин, „Вести Петербург“».

– Я согласна… Но там же надо еще чтоб Дмитрий был, Зимний Дима!

Все-таки удивительный у нее голос. Столько вариативности интонаций и ритмов. Чаще всего собеседник берет один тон и балансирует между двух-трех нот. А Марита – это что-то! Многоголосица, музыка моя любимая…

– Мариточка! Над нами сжалились начальники, заменили другой съемочной бригадой. Едем сушиться домой. Надеюсь, не заболеем… Блин. Это… Я тебе там фотку отправил, где в кадр попала бомба истребителя!.. Про нее никому не говори, бомбу запретили снимать крупно. Надеюсь, теперь не арестуют…

– Нет уж, Зимний. Все! Я уже везде отправила…

– М-да… Пойду собирать сухари и вещи. А то приедет черный воронок, а я не готов!

– Ты там в 1937-м, что ли? – пошутила она.

– Кстати, как приеду, надо чай с медом выпить…

– «Кстати». Вот, кстати, если мед развести в горячем чае, то получим канцерогены, – слово взяла доктор М. М. – Ведь если пчелки собрали мед в экологически загрязненных участках, то сам понимаешь!..

– Марита, ты шутишь? Я же вчера пил горячее молоко с медом. И позавчера!

– Ну, ужасно…

– Я теперь умру?

– Конечно. Лет через сто…

Наша мокрая бригада уже забралась в теплый редакционный «Логан» и отчалила в сторону города. На заднем сиденье оператор Саня Лучкин уже настрогал бутербродов и разлил коньяк по пластмассовым стаканчикам. Какой уж тут мед с чаем!

– Марита, вчера ночью я видел молнию, совсем близко, метров 300. Треск электрический слышал. И все вокруг вспыхнуло и побелело. Я даже отшатнулся от окна… А в Подмосковье, пишут, молния одного убила и троих ранила. Прикинь!

– Я же тебе рассказывала, что меня однажды ударила молния? Точнее, ударила она в дерево, а я рядом шла. И в мой зонт… Я, главное, шла-шла и бац! Открываю глаза: я сижу, зонт валяется, рука онемела. Смотрю вверх – листья черные сыплются… Я зонт закрыла и пошла, а рука весь день ничего не чувствовала…

– Ничего себе! Счастье, что мимо!

– Ходить теперь, когда гроза, боюсь по улице…

За окном громыхнул гром, и ливень еще сильнее ударил в лобовое стекло, делая попытки «дворников» смахнуть воду практически равными нулю.

– Интересно, Марита… Может, теперь в тебе суперсила какая-то есть? Не было каких-то потом проявлений? Может, лампочки загорались, когда ты их касалась?

– Ха-ха!.. Скорее, гасли!

Третья доза коньяка. Греет печка, греет алкоголь. Машина везет. И меня развозит.

– А вообще, Марита, не надо тебе в нашу профессию. Незамечательная она совсем…

– Но ты же работаешь на телеканале «Россия», интересного столько видишь… Вон, под истребителем сегодня. Завтра в Смольном…

– Ппффф… да на каком там телеканале!.. Региональный канал для бабушек? Или на федеральном ТВ, где нет места творчеству и своему «я»? Телевидение. Переводится как «видеть далеко»… Теле-еле-видение! Где год за годом я проживаю чужие события из чужой жизни. Где спишут, как только поймут, что ты потерял интерес и не хочешь держать планку, нужную формату их новостей? Да ну на фиг!

– Не думала, что так…

Четвертая рюмка коньяка… И меня понесло дальше.

– В России новостной журналист – профессия, которая уже давно потеряла авторитет… И деньги в ней очень средние. Многие почему-то думают, что тут хорошо платят. Да, порой не лучше, чем продавцу шавермы. Да и какая-то не очень мужская профессия… Может, в горячих точках если только!.. Марита, не поверишь, мне порой стыдно ходить с микрофоном по улицам! Правда! Будто попрошайка какой-то…

– Зимний… Просто в России такое отношение к журналистам. Ну, ведь не зря же… То ли от отсутствия должного образования, то ли от пофигизма, но иногда корреспонденты такие глупости с экрана говорят по федеральным каналам, что хочется позвонить на «Россию–1» и спросить: «Что ваши сотрудники несут в эфире»? Они вообще разбираются в том, о чем говорят? Науке, медицине? Или повторяют чепуху, которую им сказали какие-то непонятные эксперты? Этих экспертов откуда взяли? А горе-журналист беспечно повторяет на веру, хотя должен перепроверить информацию в нескольких источниках… Это я не про тебя сейчас!

– Ну, да, Морская, есть такой косяк… Мы знаем обо всем и ни о чем порой. Плюс спешка эта эфирная и… наверное, да, пофигизм иногда присутствует… Но редакторы же есть. Они проверяют.

– Не оправдывай корреспондентов. Но редакторы тоже хороши. Вот ты на своей стене «ВКонтакте» постишь новость: «Власти утвердили суточную норму хлеба на случай войны». И подписываешь: «Готовимся?» Зимний, ты опять читаешь сплетни… И, более того, ты же знаешь, что за распространение такой информации есть статья? Статья 207 УК: «Заведомо ложное сообщение о готовящихся взрыве, поджоге или иных действиях, создающих опасность гибели людей, либо наступления иных общественно опасных последствий. Наказывается штрафом в размере до двухсот тысяч рублей либо лишением свободы на срок до трех лет».

– Не, 200 тысяч у меня нет, сейчас удалю надпись «Готовимся?» под постом… да и ссылку вообще… Ну, просто все сайты так подхватили эту новость…

– «Просто». Дело в том, что во всех странах есть запас на случай ЧС. И он высчитывается из количества жителей. Цифру периодически меняют и корректируют. Количество жителей меняется. А журналисты, подхватившие это, – непрофессиональны.

– Согласен. Грешим «желтизной» и заголовками ради шума. А безграмотность… Ну, у нас берут в работу тех, кто может неплохо складывать слова, идти напролом и успевать к эфиру. А мозги… Вот, например, был случай. Приходит мой коллега в театр на генеральный прогон спектакля московского «Сатирикона», гастролирующего в Петербурге. У него интервью с Константином Райкиным. Райкиным, замечу! Он приветствует артиста и худрука столичного театра и задает вопрос, после которого все заканчивается, не успев начаться… Журналист говорит: «Скажите, Константин… не помню, как вас по отчеству…» Занавес, блин!..

– Он не знал, кто такой Аркадий Райкин?

– Думаю, он просто тупанул, – попробовал я встать на место своего коллеги. – И такое бывает, когда человека посылают делать материал в чуждой для него сфере, а он даже не готовится. Ну, непрофессионализм походу, да.

– Походу? Ха-ха! А что это за слово такое – «походу»?

– В смысле?

– Ну, ты сейчас сказал: «походу, да»! А чего это значит?

– Ну, типа… «видимо», «похоже, да»…

– Зимний, ну, что ты такой серьезный?! Я же шучу. Это же «Квартет И», не помнишь, что ли?..

– Эх, Марита… Вот ты, такая… живая и светлая девушка, естественная. А ты знаешь, как профессия журналиста личность меняет? В корне…

– Кортнев?

В машине играет песня «Несчастного случая» из фильма «Квартета И» «Если б не было тебя»:

Как удивительно переплетена наша жизнь: прошлое и будущее, места и судьбы. Мой учитель по изобразительному искусству из Старой Руссы Николай Михайлович Локотьков, когда в 1980-х годах писал ряд работ о войне, как казалось, работ о прошлом, не предполагал того, что на самом деле изображал будущее (теперь наше настоящее). Не предполагал он и что на его родную курскую землю в XXI веке зайдет ставший вдруг врагом сосед. Художник и подумать не мог, что во время того самого вторжения там будет работать военкором его ученик из 2000–2001 годов, которого в старорусской мастерской на Введенской стороне знали как Диму Зименкина. И я не предполагал в 2001-м, в этой самой черной жилетке расписывая полотна акварелью и гуашью, работая с пастелью, керамикой, батиком и карандашом, что через 20 лет надену уже камуфляжный бронежилет и фронтовую форму и встану в строй, как те солдаты на картине Николая Локотькова. Только встану не со штыком в руках, а с микрофоном, и буду писать уже картины войны, и совсем в другой технике: репортажным изобразительным языком. Буду стремиться попасть в поселок Коренево, где, оказывается, учился Николай Михайлович, да, так и не доеду из-за тяжелой обстановки. Как оно все связано, оказывается… Наши малые родины, времена и поколения. И то ли еще будет…

Мимо нас по трассе проносится микроавтобус с выбитыми стеклами. Недолго мешкая, мы разворачиваемся и пытаемся догнать его: с точки зрения журналистики, это верная тема, люди явно спаслись из-под обстрела, возможно, прорывались по территории, захваченной врагом, и им есть что рассказать о ситуации. «Басик» мчал прочь на всех своих лошадиных силах, но со спущенными колесами, поэтому мы быстро настигли нашу цель. Та остановилась на обочине и из салона микроавтобуса вдруг… вывалился взвод вооруженных бойцов в балаклавах. Несколько человек, припав на колено, заняли оборонительные позиции, посматривая по сторонам и в небо. Другая часть рассыпалась по полю, чтобы не создавать удобную для атаки противника толпу. Мы опешили, предчувствуя недоброе. Бойцы на нервах, а тут мы еще гонимся на своем коричневом «Дастере» с куполами РЭБа на крыше, с которыми гражданские не ездят. Но именно это, а еще то, что мы были в бронежилетах, сыграло нам на руку. Военные приняли нас за бойцов. Подошли и попросили домкрат. Я не стал косить под солдата и честно признался, что мы военкоры РЕН ТВ.

– Ясно, парни, – ответил командир. – Но только без интервью и снимать нас мы не дадим, без обид. Так что, поможете?

Командир на мгновение остановился в ожидании нашего решения.

– Конечно, поможем, о чем речь! – ответил я, а наш водитель уже достал домкрат из багажника. – А так, не для камеры, что стряслось-то?..

Боец поведал, что в 15 километрах от села Долгие Буды Беловского района Курской области их машина угодила под атаку дистанционного взрывного устройства. Оно было заложено у дороги и сработало рядом с передним колесом. Автобус частично поразило взрывной волной, были выбиты стекла, разорвана покрышка, но при этом ВУ не содержало поражающих элементов, что спасло жизни и здоровье бойцов. Командир предположил, что диверсия – дело рук «ждунов» или «спящих» ячеек. Тех, кто, проживая в Курской области и являясь агентами ВСУ, размещает у себя на домах ретрансляторы для украинских беспилотников или подкладывает подобные бомбы на дорогу, чтобы в нужный момент дистанционно их активировать. Кто его знает, сейчас все возможно…

Ребята, наконец, поставили запаску, вернули домкрат и поехали дальше, посоветовав нам сменить маршрут от греха подальше.

Но мы сменили лишь автомобиль. Свой легкий «Дастер» на бронированный «Лексус» донецких добровольцев и двинулись вперед к селу Песчаное, где, как стало известно, находились люди, нуждающиеся в помощи. За рулем Петр Пятибратов – бывший ополченец, бизнесмен, а ныне депутат ДНР, приехал с коллегой на помощь курянам.

На подъезде к селу мы нагнали старенький «жигуленок» с прицепом, навьюченным какими-то бочками, ванной и огромными тюками с вещами.

– О! Цыгане тут как тут! – хмыкнул оператор Кирилл Пикторинский. – «Работают», к гадалке не ходи!

– Ну, почему же сразу цыгане… – парировал я. – Может, люди тоже спасаются, перевозят свои вещи.

– Ну-ну, – засмеялся Пиктор. – Конечно, «свои»! И ничего, что у них эвакуация «своих вещей» идет в обратную от тыла сторону!

– Хм, и впрямь цыгане… – задумчиво проводил я взглядом водителя и пассажира, когда мы обгоняли «жигуленок».

Песчаное находилось в 20 км от границы с Украиной и всего в четырех от деревни Гирьи, где российские бойцы накануне провели ряд успешных засад по разгрому бронегрупп ВСУ. Черный дым за ближайшей лесопосадкой – как сигнал быть собраннее: чья там горит техника, неизвестно. Возникшие картины знакомой войны и адреналин начали свое действие, переключая системы нашего организма в режим боевой готовности: зрачки шире, концентрация и скорость реакции выше, страх перекрывается возбуждением и куражом, а частое сердцебиение вкупе с чуть повышенным артериальным давлением так снабжает наши мышцы кислородом, что мы готовы бежать, совершать рывки и сложные действия быстрее, выше и сильнее. В этот момент высокой опасности и риска мы представляем собой парадоксальную ситуацию: с одной стороны, становимся уязвимее для атаки врага, с другой, совершеннее с точки зрения своих физических возможностей, обретая временную суперсилу.

Вместе с коллегами и волонтерами у нас три машины в колонне, и это небезопасно. Но эвакуировать население приходится в любых условиях.

Двух пенсионеров, слегка напуганных тем, что их забирают какие-то неизвестные люди в бронежилетах и на внедорожниках, быстро успокаивают соседи:

– Свои, свои это, бабушка, русские военные. Никуда вас не денут, – ободряюще кричала на ухо глуховатой старушке сельчанка помоложе. – Везут в безопасное место.

– Пойдем, дедулечка, – вел под руку худого морщинистого мужчину в пиджаке и «спортивках» молодой волонтер с позывным Комсомолец, бережно усаживая его на пассажирское сиденье своей машины.

Характерный признак опустевших населенных пунктов – ошивающиеся там маргинальные личности. Они не эвакуируются вместе с населением, чем невольно вызывают сомнения в чистоте своих помыслов.

Встречаем на тропе, соединяющей пастбище с селом, мужичка в джинсах, олимпийке и бейсболке. С виду такой веселенький пьяница. Идет со стороны поля в сторону Песчаного. Тормозим машину, выходим к нему.

– Эвакуироваться думаете? – задаю ему вопрос.

– Нет, – уверенно мотает головой мужичок, похожий на постаревшего и побитого жизнью Электроника, точнее актера Юрия Торсуева.

– Почему?

– А на фига? Куда бежать? – смотрит на нас сельский Сыроежкин, заразительно посмеиваясь. – И откуда, и куда!

– Не боишься? – вступил в наш диалог Петр Пятибратов. – Могут ВСУ расстрелять.

– Не боюсь, – стоял на своем находчивый мужичок, обнажая свою беззубую, но при этом симпатичную улыбку.

– То есть вы готовы умереть, да? – не бросал попытки вразумить весельчака донецкий депутат.

– К-к-конечно! – игриво выделяя в слове букву «Ч», мужичок из Песчаного легко отбился от очередного аргумента Пятибратова. – Какая разница?

– Ну, может, зря-то не надо?..

– Да нет, все нормально. Я думаю, что успокоят их, надеюсь на это, – оптимистично резюмировал свою позицию курский Электроник.

– Ну, и хорошо, мы тоже надеемся… – только и ответил донецкий депутат, перестав осаждать неприступную крепость.

– Счастливо! – не дав собеседнику закончить фразу, сельчанин ту же поспешил свернуть разговор. Сыроежкин долго пытался сохранить хорошую мину уверенного в себе человека при плохой игре. Мне было заметно, что он нервничал, пытаясь прятаться за маской максимально расслабленного и позитивного мужика. Он явно не хотел, чтобы его сейчас эвакуировали. Мужичку нужно было поскорее от нас отделаться, и его внезапный жест прощания чуть не сломал выстроенную им линию. Электронику выждать бы несколько секунд, поймать паузу, чтобы плавно закончить разговор, но он дернулся и, сам это осознав, поспешил тут же сгладить шероховатость своим «непринужденным» балагурством.

– Счастливо… го пути и вам, – протянул он руку донецкому добровольцу, хрипло смеясь. – До-сви-дос!

– Спасибо, до свидания… – пожал его руку и я, решив напоследок уточнить: – А чем занимаешься вообще тут?..

Сыроежкин из Песчаного снова хитро заулыбался:

– Да чем, хе-хе… Отдыхаю!

– Понял-понял, – хитро в тон ответил я ему с улыбкой, мол, только слишком не хулигань тут.

В мыслях пронеслись слова из кинопесни Сыроежкина: «…А теперь гуляй по свету, Хочешь с песней, хочешь без. Позабыты хлопоты, остановлен бег, Вкалывают роботы, а не человек».

Едва праздный весельчак скрылся из виду, как строчки прозвучавшей в голове песни чуть не сыграли с нами злую шутку. Роботы и впрямь начали вкалывать! Дрондетектор заголосил о приближающемся беспилотнике.

– Пииип… Надо отсюда с**бывать! – пронесся клич по нашей группе, и я, успев записать видеокомментарий в самый пик напряженной ситуации, прыгнул в машину последним и с огромным трудом закрыл тяжеленную бронированную дверь. За окном неподалеку раздался хлопок.

– Сработал в стороне от эвакуации, кажется! – предположил Пятибратов. – Не долетел… Упал где-то, потеряв управление. Наверное, РЭБ на машине парней его погасил.

Нужно эвакуировать людей, пока дроны не вернулись. Мы быстро едем в конец улицы и встречаем двух мужичков. Один, самый высокий, в жиганской кепке и с сумкой радужных цветов в руках уже стоит у забора. Громко то ли разговаривает, то ли ревет:

– Ууууун-нну, даааа! Яяяааа, пьяница да, не спорю!.. – громко заявляет маргинал, блуждая по нам рассеянным взглядом. – Но я ррруссский!

Будто в подтверждение слов на его черной футболке во всю грудь красуется рисунок славянского свастичного символа: то ли оберег Одолень-трава, то ли Сварожич, окаймленный по периметру фразами «Слава роду!» и «Страха нет!» в руническом стиле.

– Аааа, мне надо… Ооооо! Вон слышь, бахает! Ээээ, меня должны отсюда увезти! – громко и не очень адекватно вещал маргинал, похожий на типичного гопника, только немного поехавшего крышей. Как же он похож на этого забавного горе-оппозиционера из Беларуси Тихановского!!

– А кто еще тут есть? – спрашиваю громогласного «славянина».

– А больше и нееет…

– А говорили, что остался еще какой-то дедушка… – озвучил я мысли вслух, не надеясь на разумный ответ от пьяницы с рассеянным взглядом.

– А вон там дальшееееээээ… – агрессивно гаркнул маргинал, при этом не испытывая агрессии, просто вот такая у него манера речи.

– Нет, нет. Это я, – тихо подал голос из-за спины «жигана» маленький, но не такой уж и старый мужчина в черной куртке из кожзама. – «Дедушка» – это про меня. Меня тут «дедом», «старым» все называют.

– Я Рыжий! – кричит гопник.

– Ну, чего, поедешь? – спрашиваю тихого сельчанина в куртке.

– Я поеээээдууэ! – хрипло отвечает пьяница-«славянин».

– Мне до Курска бы, – скромно заявляет мужичок.

– Мы сейчас через Долгие Буды только и потом сразу в Курск, – говорю «деду», но за него снова отвечает громогласный «жиган»:

– Мы согласныыэээ! – басит маргинал.

– Я на хозяйстве хотел остаться, скотина же пропадет, – спокойно поведал мне «дед» свою историю. – Но дети волнуются, сказали, давай уже в Курск, хватит. Собирались искать машину и за мной приезжать, но вот вы приехали… Спасибо.

Сажаем «деда», жигана-маргинала и еще несколько жителей в свободный микроавтобус наших коллег с «Первого канала» и направляемся в село Долгие Буды. Дорогу перекрывает нам стая гусей. Они истошно гогочут и медленно ходят по дороге между прудом и редкой лесопосадкой. Сначала это кажется забавным. Но это печальная ситуация, ведь гуси бесхозные, и кто знает, что с ними будет дальше.

В Долгих Будах мы слышим, как ревут голодные коровы, носятся растерянные поросята, ломая внутренние ограждения в огородах, а одинокие собаки явно не из озорства бегают за выпорхнувшими на улицу курицами. У людей не было возможности взять в автобус эвакуации своих домашних животных, не было даже шанса перевезти их в Курск. Доля этой скотинки – жить, пока их чем-то кормят оставшиеся в поселке соседи, и погибнуть, как только еда или сами соседи исчезнут. А это в нынешних условиях неминуемо.

– Главная проблема сейчас – это некормленый скот. Он погибнет от голода, – рассказывает председатель сельсовета Виталий Дуюнов, седовласый, небольшого росточка мужчина с чистыми светлыми глазами. – Ну ладно, там, накидали скотине корма на три-четыре дня, а дальше все, не знаем: вернутся люди или не вернутся? А если не будем кормить, скот, сами знаете, начинает бушевать.

Заметны искренние переживания председателя за свое село. Оттого и остался на месте, когда почти все его коллеги из Беловского района свои сельсоветы покинули и эвакуировались, за что осуждать чиновников нельзя, если только они не эвакуировались быстрее своего населения.

– Люди уехали, – продолжал Дуюнов. – Но готовы отдать скотину на мясо тем, кто сейчас в этом очень нуждается. Но этим же тоже должен кто-то заняться.

– Ну, да, может, какие-то фабрики по мясопереработке есть, со своими лабораториями, – предполагаю я, хотя в теме пищевой промышленности, конечно, полный профан. – Которые могли бы протестировать мясо животных, и тех же солдат или беженцев снабжать.

В сторонке под деревом прилегли два человека с ружьями. Я бы назвал их ополченцами на стародонбасский манер, но у них нет даже взвода. Территориальной обороной? Но эти мужики не охраняют военные, государственные объекты и никакими контрактами с Министерством обороны РФ не связаны. Скорее, дружинники, потому что в своем опустевшем селе стоят на страже общественного порядка. Но и дружинники-то с оговоркой, ведь те не могут носить при себе гладкоствольные ружья и карабины.

Два охотника на привале травят веселые байки и трапезничают копченым бобром. Я из вежливости угостился кусочком, но понял, что отвратительнее мяса я еще не пробовал. Лакомство, мягко говоря, с очень специфическими вкусом и запахом, на любителя. Стараясь выглядеть благодарным, я побыстрее проглотил бобрятину, но потом еще полдня ощущал в носу его едкий аромат.

– Наши ребята-энтузиасты бесплатно охраняют свое село, да и в окрестные села тоже заезжают, – уважительно кивает на дружинников глава Долгих Буд. – Милиции-то реагировать на все нарушения быстро и без войны сил не хватало, но мы как-то сообща справлялись. А тут, когда почти все покинули свои дома, вопрос безопасности встал очень остро, уследить сложно. Не приставишь же по участковому к каждой улице. Вчера, например, заезжали какие-то люди на «жигуленке» с прицепом, рыскали тут, нам удалось быстро их отвадить. Но мародеры тоже не дураки: посмотрят, что милиции и охраны нет, и начнут лазать по домам, амбарам… А вот мой МЧС едет!

Рыча, в село вторгается советский трехколесный «муравей» со сложенной стремянкой на борту. Верхом на синем мотороллере с грузовым кузовом крепкий мужик в синей же, но выцветшей почти до сиреневого цвета робе.

– Сережа!.. – кричит сквозь оглушающий рокот движка мототехники глава сельсовета.

– Нормально все, тихо! – так же громко отвечает погонщик «муравья», поднимая ладонь то ли в приветственном жесте, то ли останавливая последующую речь Дуюнова. – Что тебе надо еще?

– Ну, как хочешь, – глава Долгих Буд тоже отреагировал жестом, выставив руки вперед и пожимая плечами, мол, сдаюсь, сдаюсь, отстал.

– Я тебя не трогаю, ты не трожь меня! Я управиться приехал, – бодрой скороговоркой проворчал работяга, насупив брови и вперев цепкий взгляд в каждого из нас. Но тут же стало понятно, что это все в шутку: два друга не ссорятся, а наоборот очень рады увидеться и вот так эмоционально балагурят.

– Я еще буду тут оставаться, да. Все будет хорошо, – сменил ворчливый тон на более ласковый Сережа. – Не переживай, не-не-не. У Витьки управлюсь, скотину покормлю, у Лены управлюсь.

У мужчины брови, словно взмах орлиных крыльев, а между ними волевая глубокая складка в три сантиметра длиной. В юности я мечтал о такой. Все крутые парни с района Химмаш имели межбровную складку: Дима Бандюга, Валера Мел, Слава Памир. Многие киногерои от нашего Саши Белого до ихнего Шварценеггера. У Арнольда таких складок было сразу пять! Мне бы хоть одну, думал я, хмурясь перед зеркалом, но вместо четкой линии получался какой-то неровный бугорок. Поэтому одно время я сводил брови руками так, чтобы складка все-таки проявилась, удерживал и сидел так по несколько минут, мало ли, намнется да и останется.

– А почему… почему он говорит, что вы МЧС? – спрашиваю интересного гостя, хотя в гостях сейчас у него мы. – Вы помогаете, как это…

– Усем! – снова бодро и скоро ответил сельский «спасатель», показав рукой куда-то в сторону и вверх. – И свет, и деревья, все делаю.

– И фонари вешает всем, – добавляет Виталий Дуюнов.

– Надя сказала поклониться тебе в ноги, – обратился Сережа к главе сельсовета, тут же склонив голову. – Что людей помогаешь вывозить в Плохушкино. Я там был, управился. Я сегодня из Курска приехал.

– Сережа, езжай… – дает отмашку председатель.

– Все, все, поехал, – рапортовал Сережа, соскочив с сиденья своего мотороллера, и пару раз безуспешно дернул рукоятку ручного стартера. «Муравей» зарокотал только с третьей попытки, после чего сельский МЧС снова взобрался на свой капитанский мостик, взял в руки руль, обвел окружающих острым насупленным, рабочим таким взглядом и поспешил по делам, управляться то есть. Бог в помощь этим крутым мужчинам, которых мы встретили в Долгих Будах. И ведь для этой непозерской крутости им совсем необязательно носить брутальную межбровную складку.

Наш гражданский редакционный «Дастер» после тюнинга стал выглядеть полноценным военным автомобилем: БМК – боевой машиной корреспондентов или БМВ – боевой машиной военкоров, кому как нравится. Цвет песчано-коричневый, очень близкий к фронтовому хаки. Регистрационные номера на бойцовский манер заклеены красным скотчем, так, как мы делали на освобожденных территориях. Несмотря на то, что Курская земля испокон веков находится в составе России, риск нарваться на недоброжелателя и пособника ВСУ существует. На крыше военкормобиля аж три купола РЭБ. С одной стороны, это все смотрится очень солидно и внушительно, а главное, надежно, с другой, стопроцентной защиты от дронов эти три шашки радиоэлектронной борьбы не дают. На войне прогресс так скор, что, пока мы устанавливаем защиту, перекрывая почти все рабочие диапазоны, на которых летают «птицы» ВСУ, противник уже настраивает свои беспилотники на другие частоты, причем меняют они их автоматически прямо на подлете.

Вот и получается парадоксальная ситуация. Что лучше, хоть какая-то защита или полное отсутствие оной? Либо отход от милитаристского стиля и маскировка под неприметную гражданскую машину, которую украинский «камикадзе» в случае обнаружения близ передовой будет атаковать в самую последнюю очередь?

Мы все же выбрали первый вариант, едем с включенным РЭБом в сторону ЛБС и, видимо, не зря. На обочине выгоревшая до основания машина без какой-либо защиты, дрон врезался ей прямо в заднюю часть кузова, при этом изрешетив салон шрапнелью. Да, дороги на Курск снова, как и 80 лет назад, отпечатаны войной.

А едем мы в гости к легендарной интербригаде «Пятнашка», старейшему подразделению, созданному еще на заре ДНР, а ныне носящему название «Дикая Дивизия Донбасса». Они нас и сопровождают на позиции, указывая путь впереди идущей машиной. Но вот мы сворачиваем на пыльные дороги меж сельскохозяйственных полей, и после очередного поворота внедорожник «Пятнашки» пропадает в непроглядных серых клубах. Когда завеса пыли оседает, машины сопровождения уже след простыл. Дотянули до развилки, остановились. Раций нет, мобильной связи тоже, впереди поднимается дым – там где-то идет бой, а мы не знаем, в какую сторону нам ехать. Вернулись до ближайшей лесополосы, спрятали транспорт, а сами – в кукурузное поле. Вкуснотища! В голове звучит голос диктора из какой-нибудь детской просветительской передачи: «Остались без сопровождения и потерялись на передовой? Не езжайте на авось. Так вы можете попасть в лапы врага! Найдите на пройденном маршруте укромное место в „зеленке“, остановитесь и ждите – за вами о-бя-зззательно вернутся. Ждать можно долго. Но с голоду вы не умрете – вокруг много еды. Курская область богата полями сои, конопли и кукурузы. Ешьте кукурузу. И ждите!.. Ждитеее…»

После того как мы доели кукурузу, за нами, наконец, вернулись, и через 20 минут мы добрались до расположения интербригады. Но ребятам было не до гостей-журналистов. В округе раздавалась стрельба из автоматического оружия, и было непонятно, кто и по кому палит. Противник активизировался, в тот день пошел в накат на наши непозиции, еще не полностью подготовленные в плане связи, оттого обстановка и была несколько нервной. Но это рабочий момент. Главное, не лезть под горячую руку и не мешать бойцам заниматься своим делом.

– Балу, как принял? Вернись, – звучали переговоры по рации. – Пуштуну. Принял…

– Фронт не всегда стабилен, – успокаивает нас боец с позывным Казань. – Но враг так просто не пройдет. Придет время, и вы все увидите!

Чуть ранее вопрос о перспективах для ВСУ на Курщине я задал и самому Абхазу, Герою ДНР, командиру «Пятнашки».

– Перспективы ВСУ радужные, – как всегда уверенно и с юмором отвечал Ахра Авидзба, на лонгсливе которого красовался рисунок красной звезды с портретом Че Гевары. – Они стремятся к Бандере и лично сами пойдут к нему на доклад. Поэтому перспективы у них хорошие в этом, а мы им поможем.

– А как описать их тактику, изменилась ли она за время вторжения? – уточняю у Абхаза.

– Их тактика была «идти на расслабоне», они кучей пришли, и у них не было опытных войск. Поэтому они не пошли дальше. Они понимали, что дальше наша линия обороны. Ведь многие просто не объясняют нашим гражданам, что такое граница, а что такое линия обороны. Линия обороны никогда не строится на границе. На границе у нас всего лишь стоят столбики, полоса, которая тракторами делается для идентификации нарушений, но там нет обороны, иначе ее можно было бы легко обойти. Теперь мы должны со своей линии обороны сняться и начать тихо деоккупировать ситуацию, выдвигаться дальше. Это само собой разумеющиеся вещи, когда человек понимает, что такое страна и ее масштабы. Вся Россия вместе с нами. Тот объем гуманитарной помощи и добровольцы, которые сюда идут, без всего этого победить невозможно. А у нас это все есть!

Мы выходим на свежий воздух. Под прикрытием РЭБов бойцы интербригады оборудуют свой укрепрайон антеннами и передатчиками. Именно отсюда будут управлять армией дронов и действиями подразделений «Дикой Дивизии Донбасса». Но для лучшего сигнала нужна высота. Мы пытаемся ее найти, следуя по открытому полю, вариантов иных нет. Держим дистанцию, чтобы в случае удара у группы было больше шансов выжить, и надеемся на удачу. И вот место для антенны найдено. Кажется, что бои стихли: на полях деревенские утки умиротворенно щиплют травку. Но уже через пару минут понимаем, что нам действительно показалось. Где-то не так далеко падает мина: «Шшшшбуххх». Прилет.

Заскакиваем в домик, где нас встречают два молодых бойца, один из которых – двухметровый гигант с пышными кудрями. Красавец, ему бы с такими данными в баскетбол играть или на рекламных билбордах улыбкой светить, а его вот на войну занесло.

– Да вот, началась война, я и думаю, что делать? Нужно поехать воевать, – тихо с улыбкой рассказывает великан с позывным Сибирь. – Вот уже два с половиной года здесь. Раньше был пехотой, штурмовиком, медиком в штурмовой группе.

– Но как ты с таким ростом в штурмовиках-то? – удивляюсь я.

– Ну, если ты медик, то тебе нужно быть максимально большим, больше самих раненых, так проще тащить. А вот штурмовики, конечно, должны быть маленькими, сухенькими, но крепкими. Я, как видите, не вписываюсь в этот концепт. А сейчас занимаюсь fpv-дронами и попутно понемножку связью.

– Становишься универсальным солдатом? – шучу я, хотя много ли в этом шутки?

– Тут, скажем так, нет предела совершенству. В том же БПЛА большая часть умений – это даже не пилотирование, а фундаментальные навыки. То есть физика, даже школьного девятого класса, это базис. И мне приходилось снова читать, изучать заново, потому что в школе это я в основном прогуливал. А, оказывается, эти школьные знания тут можно применить на практике и выполнять реальные боевые задачи! Интересно, правда… Это постоянная гонка: вы что-то придумали, противник что-то придумал. Вы параллельно и постоянно совершенствуетесь.

Арсений Тарханов, он же Сибирь. На СВО добровольцем с марта 2022 года. Множество ранений. Он все это время, не вылезая с передовой, ходил по грани. Мы записываем с ним интервью в этом домике и не знаем, что уже на следующий день жилище будет раздавлено снарядным ударом ВСУ, а Сибирь и его расчет каким-то необъяснимым чувством смогут уловить надвигающуюся опасность и вовремя передислоцируются. Блестящий представитель нового российского поколения, ему бы быть основой будущего нашей страны. Но через несколько месяцев его все-таки найдет роковой осколок, и Сибирь погибнет в ноябре 2024 года.

В том же домике мы познакомимся и с улыбчивым Владимиром Наниевым, Че Геварой, командиром осетинского отряда «Сармат». С некоторых пор у меня особое отношение к осетинам, и мне очень захочется поработать с ними на СВО. Мы даже на словах договоримся, но судьба распорядится иначе, и с Че мы больше так и не увидимся. Вскоре он потеряет ногу после первого своего тяжелого ранения, а через год второе приведет к ампутации еще и кисти руки. Мы успеем с ним перекинуться лишь несколькими словами о его родине, Южной Осетии, где мне довелось побывать и снимать репортажи о людях, переживших ту самую войну 08.08.08. Войну, начавшуюся после вторжения грузинских войск. Многие из бойцов нынешнего отряда «Сармат» тогда были еще совсем детьми, но навсегда запомнили, как враг обстреливал их Цхинвал из артиллерии и танков, как солдаты Саакашвили не без участия иностранных наемников с Запада глумились и смеялись, убивая мирных граждан, родственников вот этих уже возмужавших осетинских парней. Война на Украине могла бы не стать их личной войной, они могли бы остаться в стороне, и никто бы их не осудил… Но подвиг русского солдата, который тогда, 16 лет назад, пришел к ним на помощь и спас жизни их и их близких, всю Южную Осетию, невозможно забыть, его нельзя не чтить. И вот поэтому они здесь, на СВО. Пришли уже на помощь нам, своему братскому народу. И мы тоже этого не забудем.

Салам, Цхинвал! Я никогда не писал тебе писем. Это первое. Но такое огромное… Не письмо, а бандероль. Если осилишь столько текста, то ты узнаешь о том, что было со мной после тебя. Да и многое из того, что ты не знал о моей жизни до нашего знакомства. Я скучаю очень. По тебе, по этим селам, по людям в них, по горам, по невероятной красоте Южной Осетии. Хочу вспомнить о наших встречах…

Многие вздрагивают, когда слышат слово «Цхинвал». Но это не осознанный испуг, это рефлекс, ассоциативный страх того, что когда-то произошло с тобой. Ассоциация: Цхинвал, Республика Южная Осетия = война. Но в России боятся не тебя, а за тебя. О тебе этот страх и эта боль, которую большинство россиян пережили на расстоянии, а кто-то и рядом с тобой, под низким небом и участливым взглядом Святого Георгия…

Знаешь, когда мне предложили поехать к тебе, я не раздумывал ни минуты. И теперь ни минуты об этом не жалею. Цхинвал, ведь это было так давно и недавно. 2012 год. Всего лишь четыре года после 08.08.08! После той войны, которая до сих пор не может выветриться из республики. Война все еще живет и на твоей территории в виде разрушенных снарядами домов, и в головах твоих сыновей и дочерей. И потому я ощущал легкий мандраж, пока ехал к тебе. Сначала на поезде, где я пил темный «Guinness», чтобы успокоиться и заснуть, а когда понял, что не помогло, то до утра читал об особенностях характера твоего местного населения («Кавказ же! – думал я, – не дай Бог, что-то не то сказать и смертельно кого-то обидеть»). Читал об истории всех военных конфликтов этого народа и осетинских обычаях, в которых нашел одну волшебную и безотказную фразу:

«Аз да уазаг», «Я твой гость»! Вроде бы достаточно ее только сказать, и по древнему осетинскому обычаю тебя встретят, накормят, напоят, уложат спать и, если нужно, защитят от врагов… Говорю же, как волшебное заклинание!!

Для нас, русских, вся Осетия пропитана трагичностью. Каждый самолет, прибывающий на осетинскую землю, приземляется исключительно в аэропорту Беслана. Беслан! К несчастью, это еще одно имя беды. Сентябрь 2004 года, захват заложников и теракт в местной школе. В той ужасной трагедии погибли 186 детей. Все они обитают сейчас в «Городе ангелов». Туда нас отвозит таксист-осетин, не взяв денег за дорогу. Просто чтобы поделиться неугасаемой народной болью… А там целое кладбище девочек и мальчиков… Сотни живых детских глаз смотрят на меня с гранитных памятников.

Цхинвал, извини за шапочное знакомство с твоим северным братом Владикавказом. В 2012 году мы просидели весь день в большой, красивой, но пустой гостинице «Планета Люкс», ожидая, пока на Транскавказской автомагистрали (Транскаме) не разберут снежный завал. Ночью сошла лавина, которая перерезала единственный путь в Южную Осетию. Расчищать снег и лед могут долго: день, два, а, может, и три. Говорят, если бы советские строители не стали бы экономить на проекте и построили Рокский перевал в другом месте Кавказского хребта, Транскам избежал бы многих лавиноопасных участков и был бы безопаснее.

Пока ждали, иногда спускались в ресторан «Кавказ». Тоже большой, красивый и пустой. Все вкусно и очень дешево. В меню разливное пиво с ценником в 20 рублей. Спрашиваю официантку:

– 20 рублей – это за сколько миллилитров пива?

– В смысле за сколько?.. – официантка недоуменно приподнимает брови к потолку. – За пол-литра.

– Всего 20 рублей за 0,5 л???

– Да… А где вы видели дороже?..

– Да, в любом российском кафе. Ровно в десять раз и дороже…

Наконец, мы смогли выехать к тебе на такси, Цхинвал. Транскавказская магистраль опасна круглый год даже не своей змеиной конфигурацией, а тем, что зимой и весной там с гор сходят лавины, а летом и осенью падают валуны и камни, превращаясь в ядра и иногда убивая ни в чем не повинных пассажиров такси. Но на самом деле кавказские горы, такие разные и впечатляющие, непохожие друг на друга и так тесно стоящие рядом, – это страшно красиво. С изумрудными лугами или густо заросшие пушистым лесом; брутальные серые, будто дремлющие каменные големы-гиганты или укутанные пышной снежной шубой; острые, пологие; изливающие потоки рек или приютившие на своем крутом склоне, казалось бы, недосягаемые для нас хижины. Кто живет в этих загадочных домиках? Наверняка прямые потомки аланов. Или даже скифов. Хотя об осетинских корнях до сих пор идут нескончаемые споры.

В 1942 году нацисты покорили Эльбрус – самую высокую точку Кавказа, 5642 метра. Это сделали бойцы первой горнострелковой дивизии вермахта «Эдельвейс». Ей командовал Хуберт Ланц, впоследствии «горный генерал». Еще до начала войны он и другие немецкие альпинисты вдоль и поперек облазили горы Кавказа и изучили все местные тропинки и перевалы. По официальной версии, оптимальный путь нацистов к республикам Закавказья лежал именно через Кавказский хребет и стратовулкан Эльбрус. Но зачем для этого нужно было покорять самую опасную вершину СССР, рисковать людьми, которые даже в мирное время массово погибают там от падений в трещины, из-за гипотермии или насмерть замерзают на седловинах? Затем, чтобы установить флаг и показать свое превосходство! Возможно. Но существует и другая версия, которую я прочел в газете «Республика».

Гитлеровские мистики из института Аненербе, а именно специалисты из отделения исследований оккультных наук, были уверены, что для победы в войне необходимо покорить Эльбрус и подойти к тебе, древний Цхинвал (название Цхинвала похоже на «синх уал» – «верхнее, высшее (арийское) поселение»). Они считали, что на вершине горы находятся те самые ворота в Вальгаллу, рай для доблестных воинов. Водрузив флаг, нацисты хотели вернуть к жизни души нордических героев, призвать их на свою сторону и стать непобедимыми. Ничего у них не вышло: в 1943 году уже русские альпинисты скинули с вершины вулкана стяг со свастикой и установили на его месте красный советский флаг, а немцы потерпели самое крупное поражение в своей истории. Но некоторые современные исследователи полагают, что Гитлер просто ошибся горой. Покорять нужно было не Эльбрус (он находится на границе республик Кабардино-Балкарии и Карачаево-Черкесии), а так называемый Малый Эльбрус – гору Бурсамдзели, ту, что располагается совсем рядом с тобой, Цхинвал («синх уал»). И еще ближе к тебе, в паре километров, есть село Тбет. А ведь немецкие оккультисты считали, что легендарная Шамбала, центр существования арийской расы, располагается в Тибете. В Тибет в 1938 году Гитлер послал научно-исследовательскую экспедицию Эрнеста Шефера, а как только она вернулась, фюрер немедля начал Вторую мировую войну. Возможно, нацисты ошиблись и тут? Всего в одной букве… Тбет и Малый Эльбрус были здесь! Но это оправдание в пользу бедных. Победить тот советский народ было невозможно, даже заручившись поддержкой потусторонних сил.

Однажды я побывал в этом осетинском Тбете. Весь день там бушевала жуткая метель, а я сидел в холле местного дома культуры и читал ту самую статью про намерения гитлеровских оккультистов на Кавказе. Изредка высовывал нос на улицу, дабы понять, что же все-таки в этом Тбете такого мистического, но ничего не смог увидеть из-за снежной пурги. Тбет скрывал себя, прятался за стихией, словно защищаясь от вторжения. Хотя ведь зря: я не хотел ему плохого.

Кстати, в 2009 году на вершине Бурсамдзели установили православный крест. Чтобы охранял тебя, Цхинвал, твой православный народ, всю Южную Осетию, назло врагам. И охраняет же! Хотя этот крест хотели установить годом раньше, в 2008-м. Но, пока собирались, пришел враг… А если бы успели? Как знать, может, и не было бы той войны. 08.08.08.

Но на твоей защите, Цхинвал, и всей республики теперь стоит не только божественное провидение. У вас есть главный защитник и на этой грешной земле – это Россия. Но ты сам все знаешь…

Мы пересекли некогда самый протяженный автомобильный туннель в СССР – Рокский. Четырехкилометровая нора, насквозь пронзающая Кавказский хребет. Местами он темный, влажный, истекающий грунтовой водой, пугающий. С 2012 по 2014 год я проезжал Рокский туннель 6 раз туда и обратно. И каждый раз я непременно представлял, как по чреву горы в сторону Цхинвала двигалась длинная колонна российских танков…

Мы легко миновали таможню, и вот она, Алания! Республика Южная Осетия, Хуссар Ирыстон. Первый шок от РЮО – культурный. Из-за надписей на заборах. Удивительно, но в них не слышно жалоб на власть, нет злости и оскорблений. Наоборот, «Единая Осетия – вместе с Россией и Путиным», «СПАСИБО, РОССИЯ». Нет мата. Есть, правда, такое: «Саакаш – сука!» (о тогдашнем президенте Грузии Михаиле Саакашвили). Но, во-первых, «сука» – это не матерное слово, а во-вторых, справедливо.

Историю противостояния грузин и осетин можно смело назвать многовековой. Историю сводных братьев, которые начинают драться, как только взрослые выходят из комнаты. Но, к сожалению, их междоусобные конфликты были не по-детски жестоки и кровопролитны. Грузия и Южная Осетия долгое время жили под большим крылом сначала Российской империи, а затем СССР. Но возьмем более близкий нам период истории.

В советское время осетинская территория была автономной областью в составе Грузинской ССР. Она утопала в цветущих садах, ее экономику питали мощные предприятия, а сам регион считался туристической Меккой. Южноосетинские турбазы и дома отдыха принимали бесконечные потоки гостей со всего Союза Советских… Но вот Союз состарился, его все настойчивее провожали на покой, а республики, в том числе и богатейшая Грузинская, учуяв свежий бриз свободы после прелого запаха родного, но уже столь надоевшего старика, захотели самостоятельности. Захотели суверенитета и в Цхинвале, своей независимой от Грузии республике. Но закавказские соседи были против.

За исключением последнего, абсолютно все ныне живущие в республике поколения южноосетин видели войну собственными глазами, росли с ней, считая непреложной данностью бытия. Кто-то из них мучился бессонницей в своей колыбели от звуков стрельбы национальной гвардии Грузии в 1991-м, а кто-то потерял брата или сестру в февральском холоде родильного дома после отключения электричества грузинскими властями. Они помнят минометный обстрел их школ в 2004 году: снаряды летели все с той же, соседской стороны. Последний кошмар случился в 2008-м, который даже назвали безжалостным геноцидом южноосетин со стороны проамериканских лидеров Тбилиси.

Ночью 8 августа грузинская артиллерия обстреляла спящий Цхинвал из «Градов», реактивных систем залпового огня, которые достались Грузии в наследство от почившего Советского Союза. После артподготовки начался штурм города. Силы сторон были неравны. Не встретив особого сопротивления, атакующие просто вели огонь по мирным жителям и их домам; с восторженными воплями, словно катаются на аттракционе, взорвали гражданский автомобиль, где находились женщины и дети. Закидывали гранатами подвалы, в которых прятались матери, прижимавшие к груди напуганных малышей. Один из захватчиков отрубил голову старику. Это, конечно, не было войной в ее истинном понимании, это являлось кровавой расправой, хладнокровным истреблением осетинского населения. Противник хотел испугать осетин раз и навсегда, чтобы больше даже не помышляли отстаивать свою независимость.

– В том, что по женщинам и детям будут стрелять, конечно, знали все, – рассказывал нашей съемочной группе Валерий Джиоев, участник боевых действий. – В Ередви тогда они взяли и похоронили заживо 12 молодых человек…

18 марта 1991 года. Трагедия у села Ередви. Грузинские бандиты (кто именно, неизвестно до сих пор, это дело так и не было раскрыто) остановили грузовик с мирным населением, выбрали из пассажиров 12 мужчин (женщин и детей отпустили) и начали издеваться. По словам очевидцев, молодых людей избивали, пытали электрическим током, ломали им кости, выкалывали глаза, кому-то отрывали руки и ноги. Затем истерзанных осетин бросили в овраг у карьера, облили бензином, подожгли и через некоторое время засыпали землей, еще живыми. Грунт над чудовищной братской могилой, рассказывали местные, шевелился еще несколько часов. Затем останки, по всей видимости, были перезахоронены, так как родственники не могли найти их до 1993 года.

– Их считали пропавшими без вести, – продолжил рассказ Валерий Джиоев. – А родственники погибших, когда приходили в село искать, спрашивали: «Где?..» Им отвечали: «В шахте работают». Так жестоко отвечали… В Ередви 75 % жителей были грузины.

Обиду южных осетин на грузин понять можно, но я не сторонник обвинять людей только по признаку их национальности. Жители Ередви молчали не потому, что не любили осетин, а потому что боялись головорезов, которые совершили ту жестокую расправу.

Валерий Джиоев, который рассказывает эту историю, наш водитель в Цхинвале. Но друзья называют его Картоф, а иногда даже так ласково – Картошка. Сначала я думал, что Картоф – это осетинское имя, и так и обращался к Валерию. Меня поправили те, кто знал его ближе: «Ты, что, так нельзя его называть, Картоф – это же только прозвище для друзей!» Валерий же тактично молчал. Но я гость, он мне это простил.

– На Зарской дороге 20 мая 1992 года беженцев, женщин, стариков и детей расстреляли в упор грузинские военные. Больше тридцати человек убили. Мальчик убегал, его догнали и в спину из автомата… – Джиоев повернул наш автомобиль в сторону района «Шанхай». Где-то в этом месте в августе 2008-го грузинский вояка, сидя на броне танка и ведя видеосъемку, весело комментировал уничтожение гражданской легковушки с мирными людьми. – Это звери, не люди.

От жителей Цхинвала я услышал множество историй о зверствах грузинских военных (речь именно о грузинских военных и боевиках, а не грузинах как нации в принципе!). Эти рассказы поистине страшны и так и просятся на писательское перо, рвутся кроваво-алыми мазками на полотно этой главы. Но я предам их забвению. И закончу на этом. Это все-таки не мои переживания, это их личное, грузино-осетинское.

8 августа 2008 года я встретил в Петербурге. В этот день вышел один из первых моих материалов на местных «Вестях». «Счастливые восьмерки» он назывался. Про влюбленную пару молодоженов, которые зарегистрировали свой брак в этот знаменательный с точки зрения нумерологии день – 08.08.08. Восьмерки в дате по некоему толкованию сулили супружеской чете долгую и счастливую жизнь. Для Цхинвала же эти 08.08.08 навеки стали скорбной датой. Счастливые для кого-то восьмерки сплелись в истории осетинского народа траурным венком.

В те дни я понял: у беды есть одно лишь полезное свойство – она действительно умеет объединять людей. И неважно, что эта беда не их собственная, и даже объективно чужая, физически и географически далекая, но все же такая по-человечески близкая. Граждане всех возрастов, национальностей, социальных групп несли на сборные пункты Петербурга теплые вещи, обувь, предметы гигиены. Немало было тех, кто волок на себе огромные тюки с одеждой и игрушками из разных уголков Ленинградской области. А в новгородский военкомат, слышал я, стягивались добровольцы. Чаще всего люди в возрасте, с боевым опытом, в их числе военные медики. Как это все знакомо, теперь во времена СВО, правда?..

Кавказские же врачи принимали от петербургских коллег гемоконтейнеры с плазмой. Тогда Питер отправил 17 таких контейнеров. Это гораздо больше, чем было необходимо раненым. Просто желающих сдать кровь для Цхинвала оказалось слишком много. Донорами стали полторы тысячи петербуржцев. А еще в те дни россияне собрали в виде пожертвований для Южной Осетии около миллиарда рублей. Да что там деньги и вещи! За мир в Южной Осетии российские военные заплатили высокой ценой. Сотни из них вернулись домой ранеными, несколько десятков – в цинковых гробах. Вот почему на въезде в республику в 2012 году мы видели эти надписи на стенах, неофициальные послания, созданные в порыве чувств: «Спасибо, Россия!»

Россия быстро навела порядок в Закавказье. Пехотой, десантом, артиллерией, танками, авиацией и флотом. После авиаударов по грузинским военным объектам, боевого патрулирования российских кораблей в территориальных водах Грузии, ввода наших войск в Гори у официального Тбилиси пропала всякая охота убивать мирное население Южной Осетии. Так Россия принудила к миру (международно-правовая формулировка) проамериканского президента Михаила Саакашвили.

У скорого поражения вооруженных сил Грузии была весомая причина: их армия, мягко говоря, не являлась выдающейся. Несмотря на реформу, тридцатикратное увеличение бюджета и поставку вооружения Соединенными Штатами Америки, странами ЕС, а также Украиной. И несмотря на совместные грузино-американские учения в июле 2008 года.

Боевые инструкторы из США обучали бойцов из солнечного Тбилиси двум основным вещам: собственно, схеме захвата закавказской республики и ведению антипартизанской войны. Второму аспекту грузины уделяли особое внимание, потому что знали – с помощью мощного современного вооружения они захватят Цхинвал, но сами осетины уйдут в горы и превратят жизнь захватчиков в настоящий ад. Врагу было давно известно, что горная подготовка у осетин в крови. Каждый алан – охотник, знающий все тропинки республики. А бойцы горного спецназа Южной Осетии – отменные альпинисты. Они бы устроили захватчикам праведный террор и не дали врагу спокойно топтать аланскую землю.

Когда наши бойцы вошли в Грузию и захватили авиабазу в городе Сенаки, они оставили на заборе знаменитую памятную надпись: «Товарищи грузины! Учитесь военному делу настоящим образом. Приедем – проверим. 71-й гвардейский мотострелковый полк».

Жители Цхинвала каждый раз смеются, вспоминая одну забавную историю, связанную с грузинской армией. Не ручаюсь за ее достоверность. Якобы осетины заметили грузинский танк, отставший от убегающей из Цхинвала колонны. Один из мужчин вскочил на броню и постучал в крышку люка со словами: «Вылезайте, иначе сожжем!» Экипаж послушно покинул боевую машину и ушел в сторону Грузии. Все тот же осетин сел в танк, доехал до дома и припарковал трофей в своем огороде… Спустя годы в Южной Осетии полно неучтенных трофейных джипов, рассекающих по внутренним дорогам республики. Был бы еще и танк, но его забрали российские военные.

Август 2008 года был для России противоречивым. С одной стороны, мы победили в этой пятидневной войне и остановили убийство населения братской закавказской республики (большая часть жителей – граждане РФ, ну, прямая ведь аналогия с Донбассом!). Но, с другой, РФ и РЮО потерпели поражение в не менее важной войне – информационной. Тогда американцы и грузины заставили мир думать по-своему. Многие иностранцы и сейчас считают, что в 2008 году Россия просто так, из своих имперских амбиций, напала на бедную Грузию. И им уже неважно, что там значится в докладах международной комиссии по расследованию обстоятельств войны.

Простой пример. Грузино-осетинский конфликт освещался журналистами американского телеканала CNN следующим образом: в репортажах показывали кадры дымящихся разрушенных зданий Цхинвала, а всему миру рассказывали, что это город Гори (Грузия) после российских авиаударов. Естественно, россияне никогда не бомбили мирный Гори. Я смотрю эти кадры CNN спустя столько лет и нецензурно возмущаюсь: ну, ведь это же те самые дома Цхинвала, мимо которых я ходил и ездил каждый день! Какой, к черту, Гори, какая Грузия?! Это очевидный подлог, легко доказуемая ложь. Но разве теперь это важно? Сюжет на авторитетном телеканале показан, общественное мнение сформировано. А если позже американцы и дали бы опровержение (нет, не дали), то оно уже мало чем повлияло бы на ситуацию. Главным останется первое яркое впечатление.

Кстати, резонный вопрос: откуда у CNN появились профессионально отснятые кадры разрушенного Цхинвала? Ведь американских съемочных групп не было в зоне боевых действий. Как выяснилось, CNN использовали исходное видео российского телеканала Russia Today. Как оно попало в руки американцев? По словам журналистов RT, которые и снимали эти кадры, картинка была украдена. Возможно, это произошло во время перегона материала по спутнику. Технически это реально. Третьим лицам достаточно знать частоту, на которой передаются данные, и настроить свои приемники. Частота известна не только сотрудникам, передающим видео с места событий, но и тем, кто его принимает. Теоретически участники перегона могли и слить американцам всю техническую информацию. Но гораздо проще украсть телевизионные кадры не во время перегона, а после. По сути, во многих телекомпаниях доступ к серверу с исходными материалами и отснятому видео при желании имел любой корреспондент, монтажер, сотрудник аппаратной, редактор – да проще перечислить, кто не имел. И если у «работника-крысы» есть флешка или доступ к интернету, то завладеть материалами и продать их не составляло труда. Так что вероятность утечки информации из самой редакции RT я бы не исключал. Мне неизвестно, проводило ли руководство телекомпании внутреннее расследование, но важно другое: RT в те дни не предъявило к CNN судебного иска о защите авторских прав! Руководство Russia Today заявило, что мнение их собственного журналиста о подлоге, озвученное в эфире, не является официальной позицией телеканала.

Южная Осетия добилась-таки свободы. Сейчас она – отдельное государство, пусть и признанное несколькими странами мира: Россией, Венесуэлой, Никарагуа, Науру и Сирией. По договору о союзничестве и интеграции Южная Осетия и РФ теперь имеют единое пространство обороны и безопасности. То есть случай любой внешней агрессии в сторону РЮО будет расценен как вооруженное нападение на Российскую Федерацию. Этот договор сроком на 25 лет вступил в силу в 2015 году и будет автоматически продлеваться каждые последующие четверть века, если ни одна из сторон не заявит о прекращении отношений. Это независимое, но все еще шаткое положение стоило осетинам почти двух десятков лет, трех войн, тысяч искалеченных и погибших соотечественников.

Цхинвал сегодня имеет два лица, два лика. Но это не двуличие. Сейчас вы поймете, о чем я. Новый и старый Цхинвал. Когда въезжаешь в город по Транскаму с севера (со стороны России), город улыбается ровными рядами аккуратных двухэтажных коттеджей с красными, голубыми, бордовыми и зелеными крышами. Словно дети-гиганты поиграли в конструктор LEGO да и бросили в тени горы, забыв прибрать за собой. Этот микрорайон Московский, построенный через год после войны 2008 года, как квартал для беженцев и переселенцев, подарок правительства Москвы. Там есть улица Владимира Путина, которая пересекает улицу Дмитрия Медведева и упирается в улицу Защитников Отечества. Это новое лицо Цхинвала. Или, скорее, его небольшой праздничный макияж, особенно заметный гостям города.

Но вот в самой столице югоосетинской республики все далеко не так оптимистично. И это несмотря на постоянную дотационную поддержку России. Финансовая помощь РФ Южной Осетии, например, в 2017 году составила 7,266 миллиарда рублей (почти 90 % всей доходной части бюджета РЮО). Конечно, не чета федеральной поддержке Чечне! Российский бюджет в том же году выделил ЧР больше 40 миллиардов рублей. Но, как известно, Чечня – это особый случай…

Разбитые дороги, ужасная грязь весной и пыль летом повсюду. Это старое лицо Цхинвала. Сгоревшие дома на центральной улице, многоэтажки, частично порушенные снарядами. Даже спустя четыре года после войны в Цхинвале были популярны такие объявления: «Продам двух с половиной комнатную квартиру…» Это значит, что в третьей комнате просто нет стены. Память о грузинской атаке из августа восьмого.

…Я иду по мрачной кишке коридора. Обглоданные стены прохода освещает полуслепая лампочка Ильича. У фанерных дверей, выбеленных дешевой половой краской, стоят тапочки и эмалированные ведра. За дверными полотнами слышны скрипучие взревы младенцев и прерывистые детские всхлипы. Мрачный туннель не бесконечен, я знаю, что в конце туннеля обязательно будет свет. И вот впереди уже виднеется яркая клякса окна. Царство Небесное?.. Я все ближе и ближе… Перед световым облаком – силуэт старика. Фигура едва покачивается. Апостол Петр? Нет. Гордый кавказский профиль, на голове старца меховая шапка, тело в фуфайке, под ногами ржавая электрическая плитка с раскаленной спиралью. За окном покачивается грязная цветастая простынь, часть стекла завешана тряпьем неопределенного оттенка. Старик говорит вслух, с акцентом, обращаясь к дальней стене. Кажется, он слепой.

– А бедным человекам никто не помогает, больным не помогают, – этот старик – осетинский беженец из Грузии. У таких, как он, нет документов для жизни в РЮО или России. А в Грузии для таких, как он, просто нет жизни. – Работать не можешь, а тебе же и кушать надо… И все надо…

Беженцы живут в аварийном здании бывшего общежития. По сути, заброшенном. Здесь нет ни воды, ни газа, ни тепла, а все канализационные стоки идут в подвал. Не живут, а пытаются выжить уже долгие годы. Таким окружающий мир видят растущие здесь дети. Но они лучше жизни и не видели в отличие от старших поколений, которые помнят республику другой.

– Почему вы живете здесь и как долго? – спрашиваю усатого мужчину лет пятидесяти пяти.

– Ну, 12 лет… Жил в Гори, в Грузии… Там, сами знаете, не очень-то обижали, но не очень-то и радовали. Пришлось уехать, живу здесь. Обещали комнату, но пока ничего нет. Работать не работаю – ноги не ходят, пенсии нет, ничего нет… соседи помогают, – мужчина кивает головой в сторону эмалированной кастрюльки с супом, что покоится на подоконнике, поближе к сквозняку.

– А на сколько в месяц можно прожить, – интересуюсь у него. – Денег сколько нужно?

– Я считал, ну, две тыщи нормально… Ну, да… нормально!

– Можно прожить на две тысячи рублей месяц? – удивляюсь.

– Чуть макароны купить… чуть хлеб…

Все обитатели этого «общежития» сидят в своих комнатах укутанные в пуховики и шарфы. Я стою в пальто и начинаю замерзать, пальцы коченеют в перчатках. Вдруг в комнату усатого беженца заглядывает из коридора маленькая детская мордашка. Малыш в красной куртке и шапочке. Двухлетний осетин стоит в мрачном туннеле заброшенного холодного здания в окружении прогорклых стен и смотрит на нашу съемочную группу, как на инопланетян. Словно опомнившись, переводит взгляд на свою руку, которую сжимает в кулачок. Осторожно, боясь выдохнуть, раскрывает ладонь. На крохотной ручке – частица сломанной сушки. Малыш осматривает ладонь, глядит на меня, потом делает шаг ближе и протягивает сушку. Что-то мычит, смущенно улыбаясь черными глазками. Это и есть лицо Цхинвала. Настоящее.

– Спасибо, друг… Аз да уазаг!..

Цхинвал, я жил в Шанхае. Шанхаем официально называется твой район на юго-западе. В моей Старой Руссе тоже есть Шанхай. И китайская стена есть в виде невообразимо длинной пятиэтажки. Почему Шанхай?.. Так в народе принято называть районы беспорядочной, аляпистой, уплотнительной, а иногда несанкционированной застройки. Часто Шанхаями называют перенаселенные кварталы. Цхинвальский Шанхай не такой. Двухэтажный квартал частных домов с огородами. Совсем не густонаселенный, с понятной планировкой улиц.

Южноосетинский Шанхай очень близок к Грузии. Когда я ложился спать, то затылком ощущал стальной холод тбилисских пушек. Игрался с этой мыслью, постепенно увязая в сонном тумане. Во сне я видел, как четыре года назад на этом самом месте стоял другой дом и в нем спали другие люди. Но снаряд, пробив крышу и чердак, разметал останки здания и его жильцов в радиусе сотни метров. Пожилые мужчина и женщина были родителями Дзеры, которая выжила, потому что уехала во Владикавказ… Власти построили новый двухэтажный дом, который мы благополучно у Дзеры и арендовали.

Цхинвал! А правда, что в подвале каждого твоего дома всегда есть оружие? Может быть, даже гранатомет, но, как правило, автомат Калашникова? Так говорят… Я спускался в подвал дома Дзеры, но ничего, кроме сосудов с вином, не нашел. Хотя особенно и не искал. Так, пошарил глазами. Кстати, вход в подвал вскоре закрыли на замок. По той, как мне видится, причине, что винные запасы уменьшались с неприличной даже для кавказского гостеприимства скоростью.

Южноосетинское гостеприимство такое, что даже мой оператор-пацифист Гриша Бойцов сказал: «Осетины – это такие люди!.. Хочется взять автомат и идти за них воевать!..» Душевные люди. На несвойственную Грише реплику повлияло не только радушие семьи Цховребовых, но и домашняя настойка Лиры Филипповны. Настойку на травах и корешках изумрудного цвета подливала в наши рюмки известная в Южной Осетии защитница прав женщин. После первой стопки сразу стало очень хорошо. После второй заплетался язык. После третьей мы поняли, что работать уже не сможем и стали отказываться от четвертой… После четвертой стопки Гриша признался в любви к осетинам, выразил желание защищать их с оружием в руках, а потом мы в каком-то сладком блаженном тумане покинули щедрый и душевный дом. Крепость фирменной настойки Лиры Филипповны Цховребовой около 60°.

Итак, что же такое знаменитое кавказское гостеприимство? Традиционное? Прервитесь на несколько секунд и представьте себе, выньте из памяти образ человека, который вам всегда был неприятен, которого вы до сих пор терпеть не можете. Ненавистный вам человек! Тот, кого смело можно было бы назвать своим врагом. Плюс ко всему представьте, что он продолжает угрожать вам и вашей семье. И, скорее всего, его сын убил вашего сына, а ваш брат застрелил убийцу в ответ. Такая круговая ненависть. И этот враг приходит к вашему дому и говорит: «Я вынужден мстить твоему роду, моя семья продолжит вырезать твою семью, но сейчас я хочу поговорить с тобой и быть гостем в твоем доме». И вот тут наступала очередь железных осетинских традиций. Отказать нельзя, иначе покроешь позором себя, всех родственников и даже своих однофамильцев. Поэтому заклятый враг входил к хозяину-осетину в дом и с этого момента ему почти ни в чем не могли отказать. Хозяин обязан был охранять своего гостя (врага) и даже умереть, защищая его. Если у хозяина-осетина нет еды или того, что попросил бы гость, он обязан пойти к соседям, близким и одолжить это. А гость-осетин (враг) должен был мало кушать, умеренно пить и вести себя уважительно. Невообразимо, каким тяжелым и наэлектризованным становится воздух в тот момент, как внутренне искрит от напряжения!

В Южной Осетии считается, что гость приносит с собой счастье и благополучие. Поэтому в глухих селах мальчишки из разных семей дерутся за то, чтобы привести в дом случайного путника. Гость – это святое для осетина, даже если гость – это враг. И как только враг покинет дом, хозяин может догнать его и пристрелить. Сейчас, конечно, традиции гостеприимства претерпели послабление, но остаются по-прежнему крепкими.

Цхинвал, а твои дети – страстные люди. Каков темперамент!

Я зашел на почту, чтобы купить сим-карту. В зале две пиявки очередей присосались к стойке касс. За стеклянной витриной две медленные продавщицы. (Прости, Цхинвал, но у тебя вообще так все небыстро!..) Скуку развеял мужчина: он буркнул что-то недовольное кассирше, женщина (кударка!) молчать не стала и ответила. Осетин вспыхнул, получив замечание из параллельной людской колонны. Обмен резкостями, и вот пиявки очередей уже превратились в двух опасных шипящих змей. Очень громкие крики, кавказские стенания, казалось, дело неумолимо шло к смертоубийству. Мне уже почудился звон извлекаемых из ножен сабель. Стало страшновато… Но вот мгновение, и все вдруг стихло. И кассирша-кударка, вздыхая и качая головой, медленно, но заботливо приклеивает к конверту марку. Мужчина спокойно беседует с соседкой из параллельной очереди. Тишина и покой. И все, как ни в чем не бывало! Это равноценно тому, что с пятого этажа на тротуар падает человек, встает, отряхивается и, посвистывая, уходит. И никто на это не обращает особого внимания. Почему? Потому что в тех местах это просто нормальная ситуация. Так и на Кавказе!

Не очень убедительный пример особенного осетинского темперамента? Ладно! Есть поинтереснее.

Случай на границе. Едем из Южной Осетии в Северную и очень опаздываем в аэропорт. Снова безумное осетинское ралли по горному серпантину. Усилиями нашего водителя (не помню имени, назовем его Нугзаром) оставляем полпути позади, и вот мы уже на южноосетинской границе с Россией. Пограничник направляет нашу машину на таможенный рентген (ну, или как это правильно называется), а там стоит очередь из двух длинных фур. Нугзар объясняет служивому, что везет нас, русских журналистов, в Беслан, что мы опаздываем на самолет и надо бы пропустить без рентгена. Осетинский погранец понимающе кивает и уверяет, что очередь «рассосется» в течение 10 минут, глазом моргнуть не успеем… В итоге фуры просвечивают лучами около получаса, и только после этого изучают уже наше авто.

Наконец, дан «зеленый свет», мы досадуем, что «теперь точно опоздаем», но еще есть призрачный шанс нагнать отставание, поэтому готовы ринуться в путь… И что же делает наш друг Нугзар! Он разворачивает машину и едет по таможенной зоне обратно в сторону осетинского пограничника! При этом материт его последними словами, не забывая упомянуть маму и папу. Несмотря на наши коллективные просьбы двигаться в аэропорт, Нугзар, как одержимый, воспылав яростью, движется к пограничнику. И только после того, как в грубых выражениях он поясняет парню в фуражке о его умственных способностях и даже сексуальной ориентации, мы отправляемся в путь… Эх, осетины!.. «Ну, а как же иначе! – восклицает Нугзар. – Он же слово дал, что очередь рассосется за 10 минут!» А на самолет мы все-таки успели.

Осетинские водители за рулем, Цхинвал, это что-то! Вполне себе обычно, когда друзья-осетины встречаются на узкой дороге. Обе машины во встречном направлении тормозят каждая в своем ряду. Осетины опускают боковые тонированные стекла и начинают общаться. За ними стоят два потока других автомобилистов, сигналят и ругаются, но это мало влияет на темп беседы. Только когда мужчины закончат разговор, тогда все поедут. В этой связи южноосетинские гаишники – самая удивительная в мире профессия. Они никого не штрафуют и останавливают машины исключительно для того, чтобы поздороваться и передать кому-то почтенный привет. В Цхинвале все друг друга знают. Но однажды осетинский гаишник тормознул нашего московского коллегу Мишу Скубановича! Тот жил и ездил по городу в энергичном темпе столичного жителя, а в Цхинвале к такому не привыкли.

– Ну, зачэм ты это дзэлаешь? – по-братски укорял Мишу «гаец».

– Что делаю? – не понимал москвич.

– Пыл.

– …не понимаю… – Михаил пожал плечами.

– Ну, пыл! Пыл. Вот эти всэ двыжьжжженыя! – сотрудник поднял руки вверх и топнул ногой по грунтовой дороге, что спровоцировало небольшой пыльный гриб.

– Ах, пыыыль!.. – дошло, наконец, до столичного гостя. Хотя передвигался он, не нарушая закон, гаишники настоятельно попросили Мишу впредь ездить так медленно, чтобы дорожную пыль больше не тревожить.

И вообще, брат Цхинвал, зачем тебе милиция??? В тот год, что я у тебя был, в Южной Осетии набрался десяток случаев хулиганства, еще меньше семейно-соседских ссор. Если раз в три года случалось убийство на почве пьяной бытовой ссоры, то это было ЧП для республики! Иногда милиционеры могут найти в каком-нибудь дворе несколько кустов конопли. Все! Цхинвал, сегодня ты – один из самых безопасных городов на планете! Мне было дико непривычно видеть то, как после девяти вечера по улицам города то тут, то там гуляют одинокие компании пятилетних малышей. Кто втроем, кто вдвоем. Гуляют себе, взявшись за ручки!

Кстати, насчет конопли. Мой оператор Гриша Бойцов – любитель настоящего табака. Он не курит сигареты, а предпочитает крутить папиросы самостоятельно. Для этого у него всегда есть в сумке пара пачек ароматного табака, папиросная бумага, белоснежные фильтры и машинка для кручения этих сигарок. Да, нужно заметить, что выглядит такая самокрутка соответствующе! Визуально мало чем отличается от косяка с марихуаной. Видели бы вы глаза осетинов, наблюдающих за тем, как Гриша, выйдя на крыльцо предвыборного штаба, забивает папироску и задумчиво ее раскуривает! Главное, смотрят, но ничего не говорят. Потом посылают человека на разведку, сигарету, мол, стрельнуть. Гриша добродушно отвечает, что сигаретки нет, но предлагает свернуть для осетина еще одну папироску. Осетин-агент, немного подумав, отвечает: «Не, не надо (ведь это получалось бы, будто он соучастник изготовления)», – и возвращается к своим, рассказывает что-то шепотом. Ну, как дети малые, право слово!

Мирная жизнь в Цхинвале настолько спокойна, что «рэзкие двыжьженыя» раздражают не только местных гаишников, но и осетинских собак. В РЮО я привез с собой привычку бегать по утрам. Легкий кросс для тонуса. Я бежал с плеером в ушах и замечал, как на меня со своих лавочек удивленно косятся древние старушки. Затем одна маленькая собачка, прогуливаясь с хозяйкой, прыгнула на меня с лаем. А еще через триста метров другая домашняя шавка попыталась меня укусить. Пришлось выключить музыку и держать ухо востро, быть в перманентном ожидании возможной угрозы. Это было неприятно, но все-таки терпимо. А вот то, что произошло дальше, навсегда отбило у меня желание бегать по Цхинвалу.

Пробегая мимо огороженной забором стройки, я увидел открытые ворота площадки, но не стал обращать внимания на внутреннюю территорию. Ну, что там могло быть интересного?.. А зря! Когда я услышал за своей спиной звериные хрипы и топот лап, было уже поздно. За мной с воплями неслась стая бездомных собак. Три-четыре серых, черных, пыльных пса. У меня не было травматического оружия, чтобы отстреливаться, как в истории сталкера Фатера. И я понял, что остановить собак не смогу. У них 12 или 16 лап, у меня всего две ноги. Внутри все сжалось. Я понял, что не убегу и просто встал. Собаки тоже остановились, но продолжали лаять. Я медленно пошел от них, не обращая внимания, и они пошли следом. Но, проводив меня чуть дальше строительного забора, вернулись обратно. Я еще немного пробежался по заросшему деревьями, как недельной щетиной подбородок, холму и обратно двигался уже исключительно пешком. Осетинские собаки все-таки адекватны, просто не любят «рэзкые двыжьженыя».

Мужчины и женщины Южной Осетии. Осетина с детства воспитывают быть настоящим мужчиной, и он должен уметь все: драться, бороться, воевать, охотиться, покорять горные хребты и бурные реки. Танцевать, наконец! Как гласит осетинский кодекс чести, не считай себя осетином, пока не усвоишь языка, обычаев и национального танцевального искусства. Осетинка, или точнее кударка (южная осетинка), – это грация и сильный характер. Кударки способны свернуть горы. Это целомудрие и честь. К взаимоотношениям полов здесь относятся с непривычной для современных россиян серьезностью.

В Южной Осетии даже начало честных отношений двух молодых людей превращается в шпионскую игру с языком тайных знаков и жестов. Если оставить платочек на столе, поправить пуговку так, чтобы видел парень, это может означать, что девушка согласна сходить на свидание, и дальше они выстраивают план встречи. И, не дай Бог, человеку, незнакомому с южноосетинскими традициями, подмигнуть или слишком навязчиво поулыбаться незнакомке в кафе. Сразу же приедут ее братья и устроят несмышленому «улыбаке» допрос с пристрастием, потому что для осетинки такое легкомысленное поведение со стороны чужого мужчины оскорбительно. И да, холостяки Цхинвала ездят за ничем не обязывающими отношениями в российский и куда более светский Владикавказ.

Цхинвал даже те первые несколько дней, что я провел в Южной Осетии, поправил мое мироощущение так, что захотелось там пожить. Столько чистоты, неподдельных эмоций и патриотизма, столько настоящей любви к своей земле, своим близким, этого завидного следования традициям, мудрости, которая веками ковалась опытным путем. Я вдруг расхотел возвращаться в наши российские реалии 2012 года, снова жить в мире искусственных ценностей, пустых и фальшивых… Хотя мою эйфорию отчасти питало это потрясающее осетинское гостеприимство. Неизвестно, какое сложилось бы впечатление о тебе, Цхинвал, если бы я приехал не в гости, а на постоянное место жительства. Как знать…

На столе маринады, хлеб, колбаса. В центре экспозиции полуторалитровая бутылка мутной цхинвальской араки, традиционного напитка Южной Осетии крепостью 25 градусов. Я в России и рассказываю эти истории о восхитительных осетинах своему другу Сане Гребенюку и его супруге Ане. Саня и Аня не верят.

– Димон, извини, но я не верю, чтобы кавказцы были такими добрыми. Еще и к русским.

– Ну, не знаю, Сань, я же не выдумываю… Такие они…

– Те, кто к нам приезжает жить… Ты же знаешь, я не националист. Но ведь не зря же существует такое негативное мнение?

– Ну, не все же…

А может ли быть такое, что Кавказ (исключая его радикальные ваххабитские течения), как и глухая русская глубинка, учат любви – к людям, природе, Родине, к традициям, а современная глобальная цивилизация, точнее ее падение, развращает? Словно вирус, размножаясь в чистом здоровом организме, забирает в ряды Иванов и Мансуров, не помнящих родства? Капитализм, господство материальных благ над духовными, индустрия соблазнов и вытекающего из нее яда, который отравляет душу. Кто-то этому подвержен больше, кто-то в меньшей степени.

А Южная Осетия – это все еще заповедный край. Во всяком случае так мне это виделось в 2012 году. Спасибо за знакомство, Цхинвал! Оставайся собой и продолжай беречь традиции.

Жаль, что в российских войсках, точнее, в их некоторой части, существует запрет на показ в телевизионных репортажах лиц бойцов даже тогда, когда ребята сами не против открыто выступить. Прижилась такая мода – прятать лики воинов. Это не прописано в уставе вооруженных сил, нет никакого общего для всех группировок приказа Генерального штаба скрывать солдата под маской, есть лишь личные соображения отдельных командиров, предпочтения, которые в целом не являются системой для армии России, но имеют вполне широкое распространение. Я против этого флёра инкогнито в том случае, если он не имеет для военного никакой целесообразности. Объясню почему.

Я согласен, что цензура необходима во время войны. Нельзя, например, раскрывать военные тайны, места дислокации подразделений, их пути передвижения, боевые планы и нельзя дискредитировать образ защитника Отечества. Не должен знать враг и о количестве наших погибших и раненых. Не всё, что происходит на передовой, стоит озвучивать своему населению. Ведь в таких делах истина – это лекарство. Оно способно помочь в дозированном и локальном применениях, но может навредить общему состоянию организма в случае перебора. Лекарством, как и правдой, легко отравиться. Но так часто люди, считая, что им нужна истина, на самом деле к ней попросту не готовы, они не умеют ей распорядиться с пользой для себя и других. А иногда, не имея опыта и знаний о предмете, обладатели свалившейся на них информации включают эмоции и могут на корню загубить всё дело. И так, цензура нужна. Но! Цензура должна быть умной и гибкой. Кто-то из командиров считает, что рассказать в репортаже о погибших фронтовых братьях, совершивших последний подвиг ради Родины, это достойно, это насущно! И я их поддержу. О своих героях должен знать народ. Не о численных показателях потерь воюющей армии, а о конкретном факте персонального подвига. Война – это постоянное сражение со смертью, а павшие в той битве – люди достойные вечной памяти.

Но где-то из какого-то одного небольшого ведомственного кабинета от журналиста потребуют:

«Не говорим о погибшем бойце!».

И это не система, не правило, а лишь частный случай, некий человеческий фактор. Когда конкретный бюрократ без какого-либо приказа сверху, но из страха перед начальством «абы чего не вышло», решает обложить журналиста запретами. Был в моей практике один «трудный» пресс-офицер, который выдавал такие перлы, что хоть стой, хоть падай.

«Нет. У нас никто в армии не погибает!».

Странно. Президент встречается с семьями погибших бойцов, не скрывает своих чувств, когда говорит о парнях, ушедших в вечность, а кто-то решает вычеркнуть славного воина из короткого репортажа…

«Кровь на голове раненого солдата замазать. Или вообще не показывать его!».

– Так он герой, выживший после подрыва машины, это его первые кадры после оказания медиком помощи!

«Замазать! А в этом кадре боец пусть не стонет, не надо показывать стонущего солдата!».

– Но он же ранен. И на этом видео его с передовой под обстрелом выносит товарищ, на своем плече. Конечно, тому больно… Но это же пример братства и самоотверженности русских воинов.

«Мне не нравится. А почему вот этот штурмовик одет не по форме, как охламон, что за неуставные штаны, не показывать его! И вообще, наша армия самая высокотехнологичная и мы против, чтобы вы показывали эту дырявую машину бойцов».

– Это их лично купленная для своего подразделения машина. Она пострадала после встречи с вражеским беспилотником. Смотри, во время дождя у неё даже крыша протекает. Но военные ничего, совсем не жалуются и даже шутят, несмотря на все невзгоды. Это же восхищение у людей вызывает, гордость за таких русских богатырей, которых ничем не сломить!

«Наша армия должна выглядеть не так».

– Так дайте бойцам бронемобили и достаточное количество «уставных штанов», а то одежда быстро ветшает после нескольких боевых задач. Я-то только за! И тогда у нас в репортажном кадре будет красивая реальность, а не реально красиво завуалированная истина.

«А вот тут в вашем видео на фронтовых дорогах много подбитых машин. Не показывать!»

– Хорошо. Предлагаю делать репортажи с передовой в розовых тонах. Вместо взорванных автомобилей на бахмутской трассе рисовать сиреневых единорогов, а каждому бойцу вместо потертого автомата Калашникова вкладывать в руку ванильное мороженное. Вот это будет идеальная картинка? Война в стиле фэнтези, где всё нереально сказочно, и никто не умирает!

К счастью, за 4 с лишним года СВО тот пресс-офицер был лишь исключением из общего ряда своих коллег. Работой с журналистами он не горел, о чём признавался в кулуарах. Не понимал он сути военкорской профессии и просто отбывал номер на должности, чтобы после истечения срока вернуться обратно на привычное тёплое местечко вглубь России и спокойно заниматься своей чиновничьей карьерой. Хорошо, что все остальные его предшественники и сменщики с журналистами работали по совести и, так сказать, во имя успеха общего дела. То были ребята идейные, радеющие своей службой на СВО, с такими в огонь и воду не страшно.

Вот и указание прятать лица бойцов – оно такое же локальное, субъективное. В одном подразделении или группировке, например, не только лица, но и имена парней не скрывают. Все, кто хочет, представляются не позывными, а именем и фамилией. В другом месте личность бойца в кадре сотрут вместе с его желанием выступить открыто. Мотив руководителя: скрыть портрет солдата, чтобы враги не вычислили его по интернету и не воздействовали на него или его родственников. Спасибо за заботу, но мужчина сам должен решать: прятаться ему от противника или идти с открытым забралом. Да, есть понятные исключения – разведчики, спецназ, редкие специалисты, военные инженеры, за которыми идёт реальная охота ВСУ. Таких людей действительно нужно секретить. Тут запрет на публичность не вызывает вопросов. (Впрочем, украинские террористы и диверсанты, чтобы провести операцию по устранению человека в тылу ориентируются точно не на телевизионный репортаж военкора). Но простой боец, будь он пехотинец, артиллерист, да кто угодно из миллиона российских солдат, должен решать сам: открывать ему лицо или нет. Это его жизнь, это он жертвует ею во имя страны. Это он должен иметь право выбора: остаться ему в памяти предков на этих репортажных кадрах или быть инкогнито.

Если только представить сколько людей, ненавистных врагу, опасных для противника, из года в год, изо дня в день, выступают с открытыми лицами (в их числе множество знаменитых командиров, бойцов, да тех же военкоров, находящихся в персональных списках врагов киевского режима), то начинаешь понимать, что проблема сокрытия личности ради безопасности не стоит так остро, как ее кто-то намеренно подает населению. Иначе уже давно все эти публичные персоны были бы ликвидированы украинскими спецслужбами. К тому же, каждая операция по устранению, это не «покурить сходить», это сложнейшая цепочка организационных действий и масса задействованных ресурсов. Никто не будет тратить время, деньги и силы на диверсию против Сани-штурмовика из Рязани или Мовсара, наводчика «Гиацинта» из Грозного, при всём к ним уважении. Да, можно вспомнить убийства командиров Моторолы, Гиви, Мозгового или военблогера и бывшего ополченца Владлена Татарского, или журналистки Дарьи Дугиной. Но только инфантильная публика поверит в то, что их смогли убрать враги только благодаря тому, что их личность засветили в телевизионном репортаже… А в случае с теми легендарными командирами, это еще большой вопрос – чьих рук дело была их ликвидация.

А вы не задумывались, почему вэсэушники не прячут лица под масками? Интересно, они такие дураки, что не боятся диверсий, не страшатся нашего воздействия на их родственников? Или попросту никакого воздействия не происходит, потому что проблема надумана и у воюющих сторон есть много других нерешенных и более насущных дел в вопросе уничтожения друг друга в этой войне?

Знаю множество донбасских ребят, у которых в Киеве остались родные, и только поэтому они скрывают свою личность на съемках: чтобы не навредить своим близким там. На Украине с родными противника церемониться не станут. Но если ситуация иная и сам воин хочет быть не обезличенным «юнитом» в балаклаве, а живым человеков со своим лицом, если в интервью или репортаже он не совершает ничего постыдного или криминального, ничего порочащего армию, то его волю нельзя не исполнить. Тут напрашивается дурацкая аналогия с последней волей умирающего. Но ведь, если откинуть все лицемерные и ханжеские позы, то в этом есть суровая правда. Да, солдаты гибнут на войне и порой на своем первом же боевом задании. А потому этот единственный репортаж, в котором они выступят с неприкрытым лицом, становится их ценнейшим посланием для потомков. Иначе кто на наших детей потом будет с кадров хроники и фронтовых портретов взирать? Безымянные и безликие солдаты?

– Вот парень, штурмовик Еж, уходит сегодня ночью на свою первую боевую задачу. Его нужно обязательно снять, – сказал замполит отряда «Русь» с позывным Вестгар, когда буквально за руку привел нас в расположение.

– А почему обязательно? – не сразу понял я.

– Потому что другого раза может и не быть… – тихо, чтобы не услышал боец, объяснил Вестгар. – Каждый выход штурмовика на БЗ – это настолько опасное мероприятие, что никто не скажет заранее, что боец обязательно вернется. Это может стать вообще последним заданием в его жизни… Вот почему…

Познакомились с Ежом, поговорили, попросили для съемок достать оружие, подготовить к выходу. А так как репортеров он не ждал и в домике было жарко, боец накинул куртку для приличия и так в домашних шортах и чистил автомат. Потом пришлось уже на монтаже прятать в кадре его ноги, так как, с точки зрения той же военной цензуры, он выглядел не по уставу. Но это жизнь, настоящая, без прикрас. Но армия есть армия.

– Почему я здесь? Ну, на руке пять неодинаковых пальцев, и также люди все разные, – философски заметил Еж. – Я нашел свой путь, стою за свою Родину, за Россию. Мне не прикольно, что сейчас идет геноцид русского народа, по языковому принципу гасят людей. Я никого не осуждаю за то, что кто-то выбрал иную дорогу. Просто я здесь в гармонии с собой, потому что пришел по зову своего сердца.

Еж – идейный доброволец, тот, для кого контракт СВО не был лишь способом заработать деньги. Он и сварщиком на гражданке хорошо зарабатывал. И несмотря на то что в отряде «Русь», его новом отряде, он уходил на свой первый штурм, воевать Еж начал давно, еще когда за это не платили. На Донбассе еще в 2014 году 20-летним юношей он сражался за Краматорск (ДНР). Спустя годы, уже во время СВО, он бился за Часов Яр… Но не успел дожить до момента полного освобождения города. Этот парень погиб в первом же боевом задании. Так оно, к сожалению, бывает. И наш фронтовой репортаж стал единственным и последним в жизни Ежа. Благодаря этому доброволец навсегда останется в истории своего Отечества. Героем с открытым лицом.

Жадность – причина роста луганской инфляции. Спустя пару месяцев нашего отсутствия в ЛНР я заметил, как цены на продукты в Луганске выросли почти в два раза. Хлеб с 23 до 40 руб., иные товары дороже, чем в соседней, в часе езды, Ростовской области, аж в 2 раза, счет в луганском кафе выше в полтора, аренда нежилых площадей в центре скакнула на 250 %! Ежемесячная цена аренды пяти квадратных метров для мастера из сферы услуг с 4000 рублей дотянулась сразу до 11 000. Услуги мелких ремесленников подорожали соответственно. Аналогично зал для бокса, где бесплатно занимались луганские дети, стал кратно дороже – 75 тысяч рублей за аренду в месяц. В итоге занятия переехали на окраину в коммерческий фитнес-центр, и материальное бремя тренировок отпрысков легло на плечи и без того небогатых родителей.

Аренда жилья: трешка в центре с тремя кроватями, ушатанной сантехникой и мухами на подоконнике предлагается по скидке за 120 тысяч в месяц. Сутки – 7000 рублей. А наглость арендодателя, конечно, не отчисляющего налоги в бюджет РФ, растет, невзирая на ветшающее со временем жилье. Ветшающее, потому что вкладывать в ремонт квартиры он не хочет ни копейки, выжать максимум денег из ситуации – вот цель. Медные трубы – непростое испытание, особенно для людей алчных и не умеющих обращаться с финансами.

Зарплаты солдат-контрактников, конечно, для барыг цель лакомая, тут трудно удержаться, чтобы не обобрать. Раньше обдирали обеспеченных шахтеров, теперь вот защитников их земли. Хотя у барыг нет понятия своей земли. В парадигме, где нет ничего дороже материальной выгоды, Родина легко продается.

Луганчан простых жалко. У них-то зарплаты сейчас мизерные… А цены в магазинах выше, чем в российской столице… Алло, Москва, как слышно? Пора бы остановить уже этот беспредел в признанной своим субъектом территории!

Там «шеф» готовит лазанью и курицу в фирменном маринаде, прямо в землянке на передовой. И попробуй отказаться. Повар отряда «Контора» с позывным Ник только на первый взгляд кажется безобидным и даже несколько манерным человеком, будто по случайности оказавшимся в грубом бойцовском коллективе. Уже при втором рассмотрении ты понимаешь, что этого парня лучше не злить, он вцепится, как бойцовский пес, и не отпустит. С такой же бульдожьей ревностью Ник наблюдал за тем, чтобы мы съели и попробовали все, что он приготовил, с маниакальной внимательностью следил, не моргая, как кобра, готовая броситься на жертву. В тот момент я надеялся, что кормит он нас не на убой. Утонченный дебошир. Я увидел, как не рискует с ним спорить в деле общепита даже командир. К счастью, готовит Ник превосходно. По гражданской жизни он модный chef из московского ресторана, а ныне боец группировки «Запад» с двухлетним стажем.

Там, в жарком, как сирийский зной, гостеприимном домике пресс-офицеров группировки «Запад», в жилище военкоров, военкоров по всем формальным и практическим признакам (они действительно военные корреспонденты с оружием, при погонах и не вылезают с передовой, снимая репортажи о работе бойцов куда чаще, чем мы, «военкоры» гражданские), интеллектуально-творческая атмосфера. У моей импровизированной койки, собранной из стеллажа, листа фанеры и спальника вместо матраса – полка с книгами. Взгляд падает на одну из них. Беру. Это сборник стихотворений современного поэта-фронтовика Сергея Лобанова.

Там, за тонкой перегородкой располаги, на кухне идет разговор Ильдара, Лината и Лени Пророка. Говорят они про столетнюю войну, английскую аристократию и союз племен франков, перемежая фразы уместным для той обстановки солдатским матерком. Заслушаться можно!

Там со звуком гигантского жука с мотором над нами пролетала украинская «Баба-яга». Агродрон носит с собой противотанковые мины, каждая из которых сложит наш домик в одно мгновенье. Мимо пролетала, к счастью для нас. Ужужжала куда-то. И я понадеялся, что в ту ночь первой убьют ее, а не она.

Там, в лесах Харьковской области, залежи серебристого снега, а ночью морозное небо усыпано мерцающими бриллиантами звезд. Поднимешь голову – и смотришь сквозь макушки высоченных деревьев, завороженный. Звезд бессчетное количество, такое, что светло в лесу. Сгрести бы руками и подарить любимой всю эту россыпь. Но можно лишь сфотографировать, хотя объектив камеры никогда не почувствует так, как человек.

Долго на улице находиться сложно, мороз до минус 27 градусов, который быстро превратит землянку, где мы ночуем, в смертельную криокамеру. Нужно успевать подкидывать дрова в печку: можно ставить будильник на каждые 2–3 часа, а можно полагаться на то, что забирающий землянку в свою власть холод сам тебя разбудит. Рано утром можно будет умыться нормально, а не влажными салфетками. К этому времени как раз растает лед в пятилитровой баклажке.

А потом придется трястись в кузове «Урала». Главное, прилечь поудобнее и прислониться бронежилетом к какой-то точке опоры, можно даже к твердой, ведь броня будет надежно гасить каждый удар на ухабах этой «дороги жизни». Но при этом ты не будешь испытывать защищенности, потому что, выехав на этот путь, ты сразу попадаешь в зону движущихся мишеней и сам становишься одной из них. Тут ночная охота друг на друга идет. А там уже как в рулетке: повезет, не повезет, проскочишь – хорошо. И пока так едешь, думаешь о смыслах этой самой жизни, всматриваясь в даль ночную, не дай Бог, «камикадзе» увяжется. Если значение дрон-детектора покажет 15–16, придется прыгать за борт, утяжеленным своим бронежилетом, да на мерзлую почву – это больно, это чревато травмами. Не хочется. Есть лишь желание поскорее добраться до безопасного участка, а лучше жаркого, как сирийский зной домика военкоров.

Но вот какая-то зараза в небе летит и мигает! Неужели нас заметил враг??? Начинаешь нащупывать в темноте новую опору, теперь уже для быстрого скачка к краю борта, а там останется перевалиться через него да удачно сгруппироваться, чтобы не поломаться сильно… Эх, неохота прыгать!.. Но рядом опытный Пророк с видом знатока успокаивает:

– Нет, это не «камик», это пульсар. Я в детстве астрономией увлекался, знаю.

«Ну, и хорошо», – думаю.

На войне есть красота, как бы дико это ни звучало. Во вкраплениях, редких штрихах, но есть, и видится она яснее обычного, пожалуй, именно по причине контраста, на фоне плохого и безобразного. Такого зимнего леса, таких блистающих звезд, как мне показалось в ту ночь на Харьковском направлении, в мирной жизни я, наверное, лет 10 не видел. Банально, потому что и в лес-то я из города не выбирался целую вечность, не до того было в этой мелкой суете сует. А звезды… Ну, как их разглядишь в городской засветке? К тому же в мегаполисе часто ли мы вообще в небо смотрим? Разве что для понимания, брать ли с собой зонт. А так все чаще перед собой да под ноги. Узко.

Любимая, например, иначе мир видит, шире и объемнее. Однажды заметила в небе редчайшее явление. Когда расступились облака, то в той облачной бреши сквозь легкую дымку проступили, как пятна на бумаге, два солнца, два рыжих близнеца. Сначала одно высоко на северо-западе, где его физически и быть не могло, а потом второе, уже настоящее. Оба одинаково ярких. Это было отражение солнца в облаке.

«Ну, почему в тот момент этого никто не увидел? – восклицала Марита, делясь со мной свидетельством этого природного чуда. – Прохожие шли, не отрывая взгляд, с корнем вросший под ноги, и ничего не замечали».

Я бы, наверное, тоже не заметил, а любимая видит такое сразу, и мне часто открывает глаза на то, что так удивительно, необычно, но на самом деле лежит на поверхности. Так и живу в мире настоящего и важного, но плутаю все в каком-то придуманном и вредном, в том, что не истинно и совсем мне не нужно. А она… Она и есть настоящее.

Те, кто был на войне, научились смотреть в небеса во избежание угрозы. Хочется верить, что, когда воздушные опасности будут устранены и наступит мир, мы не разучимся смотреть не только в небо, но и вокруг нас, в души друг друга, чтобы не пропустить красивое, светлое в нашей жизни. В жизни, свет в которой все чаще замещается блеском монет и лучами власти и славы, софитов искусственного происхождения, порой далекого от морали. Этим соблазнам трудно противостоять человеку, зачастую почти невозможно. Оттого и происходят войны.

Может быть, наивно, утопично полагать так, но я все еще верю, что красота может спасти мир. Та красота, которую и имел в виду Достоевский в знаменитой фразе своего романа, духовная, внутренняя. Только она и дает не скатиться в тотальное безобразие и уродство мира.

Да-да, так и было. Эту историю я вывез из военкорского домика группировки «Запад». Очень удивил случай, рассказанный сегодня фронтовиками.

Итак, 2024 год. Север освобожденных территорий Донбасса. Не секрет, что наши воины в прифронтовых поселках и городах временно располагаются в частных гражданских домах. Происходит это довольно цивилизованным способом. Дома выбираются исключительно оставленные или брошенные. В первом случае солдаты живут по договоренности с хозяевами, которые уехали от войны в «большую Россию» или другие города Донбасса, где побезопаснее. Периодически навещают бойцов, даже делятся гостиницами. Парни, в свою очередь, бережно относятся к временному жилью, следят за ним и не дают шанса мародерам в отсутствие хозяев. И есть часть домов, брошенных теми, кто уехал на Украину: вэсэушники, силовики или просто граждане. В любом случае на такие дома военным указывает администрация поселка или города и тоже позволяет временно заселиться.

Так вот, в 2024 году в один такой дом-располагу постучал хозяин. Вернулся из Львова. Бойцы собрали вещи и тут же переехали. Возможна ли подобная ситуация с украинскими солдатами? В Суджу из Москвы возвращается житель с местной пропиской и просит удалиться вэсэушников, они беспрекословно выходят с вещами. Невозможна. Русского просто обнулят на пороге. Но наши бойцы в том случае действовали строго по закону РФ. Вернулся хозяин, он против присутствия посторонних в его доме – солдаты уходят. И неважно, откуда он, неважно, справедливо ли это в контексте войны. Просто так правильно, по закону, и все. Так и должен поступать сильный русский человек с чувством собственного достоинства.

– «Баба-яга»! – пылко и безальтернативно обозначил свой самый сильный страх на передовой боец ДРО «Тигр» с позывным Протас. – Я прямо встал в ступор! Я, когда услышал ее в первый раз, оцепенел. Это как с медведем в лесу встречаешься, голова соображает, а ноги не идут.

Протас – мужчина с седой «эспаньолкой», в очках черной оправы, слегка шепелявит. Смени камуфляж на костюм, а бейсболку «5.11» на шляпу, ну, вылитый профессор или советский инженер НИИ.

– Вот пацаны потом помогли мне, столкнули с места, дали момент очухаться, и уже после этого я начал нормально двигаться. Самый первый и страшный момент, который я запомнил на войне, – «Баба-яга». Это страшно, собака…

– У тебя вообще сама специализация такая, где страха не избежать, – добавил я. – Да и уцелеть сложно.

– Самая непродолжительная специализация, наверное, – соглашается штурмовик, делая долгую паузу перед тем, как закончить мысль. – Но пока я здесь.

У штурмовиков отряда «Тигр», бывшей ЧВК «Редут», под навесом на улице небольшой спортзал. Оттуда доносится лязг железных блинов и звук ударов по боксерскому мешку. Яростно, словно это не мешок, а смертельный враг, по нему жестоко молотит кулаками короткостриженый рыжеватый парень. Взрывная работа боксера обычно длится недолго, а этот все не успокаивается, бьет и бьет, не снижая темп. У бойца точно перед глазами не мешок, а какой-то ненавистный ему образ.

– Все-все, убьешь, убьешь его, – подхожу я к бойцу аккуратно, чтобы не угодить под его горячую руку. Боец улыбается, и я замечаю, что у него почти нет одышки. Невероятно. – Как зовут тебя?

– Гриша, позывной Барс.

– Гриш, а ты тренировался раньше, занимался чем-то? – уточняю у солдата.

– Да, занимался вольной борьбой, – отвечает.

– Вольной борьбой? – смеюсь я, потому что сам занимался и знаю, что борцы так бить не умеют. – А что ж так молотишь, как заправский боксер?

– Вот так… Жизнь научила, – отвечает, пожимая плечами, Барс. И, несмотря на улыбку, я вижу в его взгляде печальный след, такой всегда есть у людей, прошедших через боль и испытания, преодолевших несладкий путь. Протас такой же. Человека с трагедией в глазах всегда подсознательно уважаешь больше, чем того, у кого взгляд пустой или слишком уж праздный.

– А вообще насколько физическая форма для штурмовика-то важна? – задаю вопрос Грише.

– Она везде важна, – не задумываясь, отвечает спортсмен-штурмовик. – В штурме у тебя должна быть сила, сила убивает страх. И когда ты идешь туда, главное – не запаниковать.

– Ну, сила духа должна быть, наверное? – уточняю у него.

– Должна быть, – говорит Барс. – Хотя духовитых пацанов мало вообще… Но какой бы ты ни был, ты все равно пойдешь туда. Ты должен выполнить приказ. Я уже здесь 5 месяцев, и каждый день его выполняю. И у меня все хорошо.

– Люди приходят, не по разу уже приходят, – добавляет Протас. – Я знаю пацанов, которые в штурмовиках с 2016 года находятся. Прямо вот здесь они, с нами воюют.

– Как вообще можно выживать-то столько лет? – Мне трудно поверить в такую долгую продолжительность жизни штурмовика.

– Самое главное, надо быстро двигаться, никогда не застопориваться, – говорит опытный боец. – Надо, чтобы идеальный слух был, понимание, откуда выход идет. И вот если у тебя быстрые ноги, хороший слух, я думаю, жить можно долго. У некоторых проблема из-за того, что ноги слабые, они бегать не умеют. Ноги – это наша жизнь. Чем быстрее ты передвигаешься, тем тяжелее в тебя попасть. И быть выносливым обязательно.

– А вообще, когда «мавик», «птица» летит, «камикадзе», страх всегда есть, – признается рыжий Барс. – Ты же понимаешь, что можешь сейчас погибнуть. Вот на днях у меня было… Я иду, и по тропе ударил миномет, меня накрыло землей. Забегаю в блиндаж с пацанами, смотрю на потолок и думаю, что если сейчас сюда прилетит, то от нас здесь ничего не останется. Я своей группе говорю: «Команда отходить назад». И мы только выбегаем, через три секунды, бам! Туда мина прилетает! Ну, чудом спаслись, может шепнули мне свыше…

– Сколько же этого чуда должно быть в запасе, чтобы на «передке» целым остаться?.. – подумал я, тут же озвучив свою мысль.

– Знания и осторожность нужны! – берет слово седобородый штурмовик. – Враг раскидывает «подарки», замаскированные мины то есть. У нас, кто первый раз заходит на позиции, еще не понимает и не осознает. Мы им объясняем. Взрывное устройство может быть в носке, в салфетке, бывает скидывают просто черный мусорный пакет. Но у всех этих вещей есть стяжка пластмассовая. По ней, например, можно определить. «Подарки» с деньгами бывают… А так ходить только по земле и ничего не брать, если сам туда не положил. Не пинать, не задевать, особенно на передовых позициях. Это самые опасные места, где «подарки» часто скидывают, вещи, которые могут выглядеть странно. Мы расстреливаем их либо взрываем.

– Ты сказал «подарки» с деньгами? Это как?

– Бумажник сбрасывают, прямо с деньгами, нашими советскими рублями, – оговаривается Протас, но я его не поправляю, человек-то советский. Я и сам до семи лет советским был. – 2000 рублей! На жадность человеческую воздействуют. И на глупости людские. Был же случай, кнопка висит на дереве, в лесу. Ну зачем на нее нажимать? Как раз она рассчитана на того, кто нажмет. И вот нажал пацан один, нашелся такой…

– Протас, а почему ты второй контракт решил заключить? Ты мог бы дальше гулять, жить вольно. Скажи честно.

Хотя честно ли просить о честном ответе, когда ты тычешь в человека камерой и микрофоном? Зависит от истинного мотива человека, конечно. И штурмовик-доброволец позволил себе довольно честный ответ:

– Я не буду говорить за долг, – сказал боец после короткого раздумья. – Просто я считаю, что нашел свое. Могу только вот так сказать, коротко и ясно: нашел свое.

Отобрали у нашего Ленина украинский «трезубец». В аккурат после моего поста о табличке, которая еще со времен Украины много лет висела на памятнике Ленину в центре Луганска. «Памятник В. I. Ленiну. Охороняеться державою (охраняется государством). Пошкодження (повреждение) караеться законом». И вот теперь ее демонтировали. Но по мне, так это был экспонат времени, яркий пример украинской неустойчивости и переменчивости. И в контексте охрана киевской властью бронзового монумента Ильича смотрелась довольно иронично.

Заметил я эту табличку случайно. Хотя памятник стоит в самом центре города, напротив Народного совета у главной луганской площади. Четвертый год здесь живу, и только сегодня заметил. И, признаться, не сразу поверил глазам. «Вилки» тут валили, закрашивали все жовто-блакитное еще с 2014 года. А это, может быть, как раз показательно оставили? Ну, чтобы помнили, как еще недавно на тогдашней Украине памятник Ильичу охранялся, незадолго до того, как перековались политический курс, идеи, а главное, ценности, заложенные поколениями. Это в нынешних реалиях фраза «Украина охраняет ленинские мемориалы» звучит абсурдно. Но ведь так было, и было буквально вчера.

А абсурдно на самом деле то, что киевский режим вообще занимается сносом памятников Ленину. Ильич ведь является отцом-создателем Украины как таковой. Это он подарил им земли и те территории российского государства, за которые сейчас нам приходится воевать. Тот же Донбасс вождь Октябрьской революции втискивал в Украину, не спрашивая мнения миллионов людей, проживающих на этих территориях. А жить они хотели с Россией – общеизвестный подтвержденный факт. Не только Донбасс хотел, но и Одесса, Кривой Рог, вся Новороссия. Поэтому исторический конфликт украинских националистов и людей юго-востока был неизбежен: он был тогда, сто лет назад, некоторое время дремал, но снова обострился, вылившись в гражданскую войну уже в 2014-м.

Ленин был великим человеком, выдающимся историческим деятелем, заложил основы советского государства и прекрасно ориентировался во многих аспектах жизни, политики, экономики и культуры. Он был гением. Но и гении ошибаются. Его решение с искусственным созданием Украины в том виде, в котором мы ее знаем, – это однозначно было грубой ошибкой.

Но мы не сносим памятников Владимиру Ленину на Донбассе, и даже долгое время сохраняем некоторые таблички с трезубами, артефакты ныне враждебного нам государства-режима. Потому что это история. Какой бы она ни была, она остается нашей историей, и другой у нас нет. И мы ее не стираем, не заменяем, не переписываем, мы ее признаем как часть себя. Но можем пытаться исправить день сегодняшний.

– Ты попадаешь в другое измерение и живешь уже по-новому. В «компании» (ЧВК «Вагнер») у нас даже было такое понятие – «прошла перезагрузка». Уже по-другому как-то все становится.

Сапер отряда «Русь» Бормотун, рассказывая это, стоит передо мной весь в черном: от ботинок до бронежилета, и только камуфляжная панама выбивается из его однотонного образа. Такие армейские панамы носят военные разных стран, бойцы, как правило, выполняющие задачи в жарких странах. Донбасс, ЛНР, конечно, тоже регион не северный (30-градусная жара для лета является нормой), но все же панамы солдаты носят здесь не так часто, обычно бейсболки. По упоминанию «компании» и этому головному убору становится понятно, что человек, по всей видимости, повоевал на Ближнем Востоке и, возможно, в Африке. Воин опытный. Это видно еще и по его манере одеваться. Он носит одежду не просто не по уставу, у него бронежилет и каска и вовсе вражеской армии. Он забрал их еще в 2022 году у боевика полка «Азов»[12]. Просто трофейная одежда для Бормотуна оказалась более удобной. У бойца изрядно поседевшая под цвет его серых глаз клиновидная борода. У Бормотуна не лучшая дикция. И когда он говорит, я замечаю, что у него отсутствует часть передних зубов.

– То есть это когда ты побывал между адом и этим светом? – уточняю я. – Вспомни какую-то историю в эту тему.

– Мы ехали устанавливать «Горыныча»[13], – продолжил боец. – Это советский УР–77, но только переносной, разборный, и весит 1200 килограммов. Естественно, нас там много, 18 человек было. Едем на уазике, и вдруг колесо пробило. Мы разгрузили часть боекомплекта и тут в поле прилетает мина! Но она не взрывается. Мы начинаем разбегаться… А там еще были люди, которые в первый раз со мной поехали на «передок», они, конечно, в шоке, не сразу поняли, куда бежать, чуть замешкались. И тут прилетает вторая мина. И, прикинь, она тоже не разрывается!! Дальше мы все вместе уже побежали по дороге, и тогда прилетает третья, и, естественно, уже взрывается, только ошметки земли нас догнали. И вот эти два снаряда, которые прилетели, легли рядом – бульк в землю, один, два, но не взорвались, это очень редко бывает, конечно. Ну, один не срабатывает, нормально. Но чтобы два, вот так подряд… Пережив такое, это и можно назвать попасть в другое измерение. Тебе будто операционную систему, как на компьютере сменили, перезагрузили, сделали апгрейд. И пошел новый этап.

– А в такой ситуации ты о чем вообще думаешь? – пытаюсь понять ощущения человека, прошедшего через незримую грань между жизнью и смертью, но оставшегося в живых. – Когда пересекал этот «Рубикон».

– Да, ничего. Просто работаешь, смеешься и бежишь, мол, «не попал, не попал», – Бормотун смеется и артистично кривляется. – Типа того. Адреналин работает, там не задумываешься о глобальном.

– А если не в моменте? То судьба, фатализм, Бог – такие материи какое место имеют в жизни бойца на передовой?

– В принципе неверующих людей в окопах нет. Все верят во что-нибудь, в кого-нибудь, – сапер озвучивает известный всем постулат, но тут же добавляет нетривиальную мысль: – Тем более с нами ж не один Бог. У нас Иисус, Будда, Аллах. Мы тут все вместе. Чем больше, тем лучше, хех! Был еще один случай. Шел как-то человечек у нас и нес с собой 60 килограммов пластида. Ему под ноги прилетела «полька», маленькая минка такая. Его отбросило, он встал, отряхнулся… И у него даже в штанах не было дырок от осколков. Встал, забрал свою взрывчатку и пошел дальше. Это ему очень сильно повезло. Ну, и ты начинаешь верить, что все-таки кто-то тебя там, наверху, охраняет. Может, пацаны, которые ушли. Не знаю… Есть такое понимание, что они все равно с нами.

Мы идем искать француза-добровольца. Это у врагов они наемники, а у нас иностранные добровольцы, да. Идем искать вместе с военкором «Комсомолки» Григорием Кубатьяном, личностью незаурядной. Один из лучших фильмов в истории кино «Форест Гамп» мог бы иметь другое название и повествовать об удивительной жизни Гриши. Только Форест был в кино героем с невысоким интеллектом и вообще персонажем выдуманным, а Кубатьян человек всесторонне развитый и такой реальный, что я сейчас могу протянуть руку, дотронуться до его плеча и убедиться, что он настоящий.

Григорий Кубатьян – знаменитый путешественник, который автостопом объехал все континенты, включая Антарктиду, забирался на высоту 5 тысяч метров, ходил на атомном ледоколе, жил в шаолиньском монастыре, снимался в Болливуде, а однажды был арестован и даже брошен за решетку американскими военными за то, что пытался протестовать против войны в Ираке. По таким же мотивам – закончить многолетнюю войну, но уже в Донбассе – Кубатьян, внук бойца медицинской службы, спасавшего раненых на фронтах Великой Отечественной войны, и потомок героя, служившего на ракетных катерах, ушел на СВО добровольцем. Там был ранен. Но вернулся на войну уже в качестве журналиста и писателя.

– Гриш, – делюсь с военкором, пока мы идем по поселку, где базируется штурмовой отряд «Русь». – Я тут недавно общался с людьми на гражданке, с «киношниками». Ну, там, знаешь, они сериалы снимают всякие малобюджетные, про любовь в основном… Так вот, узнав, что я на СВО работаю журналистом, пытались мне доказать, что люди на войне, познав убийство другого человека, легко смогут убить вновь, уже не на передовой. А мотивация возвращаться на войну идет якобы от того, что они, попробовав чужую кровь, в переносном смысле, конечно, стали другими. Жажда крови их зовет обратно. Ну, и деньги, конечно. Третьего не дано. И тщетно было рассказывать о других мотивах, боевом братстве и благостях, открывающихся в людях там… Выслушали вежливо, молча, да и, думаю, остались при своем. Ты вот почему вернулся сюда?

– Потому что ты чувствуешь, что здесь остались близкие тебе люди, – спокойно отвечает Кубатьян. – Нельзя бросать своих. Это вот то, что все чувствуют. Здесь люди очень сильно сближаются. И вы, по сути, родные по крови, которую вместе пролили на эту землю. И это очень важно.

Слева от нас с треском заискрилась сварка. Механик с позывным Борман переделывает «Ниву» под пикап. Это тот самый случай, когда «крышу сносит» исключительно для пользы дела. Боец ее срезал, трансформировав машину в кабриолет, ведь так во время езды удобнее контролировать угрозы с неба. Задние сиденья уже выбросил, таким образом, у пятиместного авто появился открытый кузов, и приваривает кресло, чтобы стрелок, пока обстановка спокойная, мог сидеть и отдыхать. К тому же остается место для транспортировки раненого.

Работа слесарей-механиков отряда «Русь» сродни действиям портных или хирургов: они тоже кроят, отрезают и сшивают. Адаптируют гражданскую технику под боевые задачи штурмовика. И по той груде металла, которая покоится у гаража этого фронтового сервиса, становится понятно, сколько подобных механическо-пластических операций опытный Борман уже провел.

Смуглый француз с угольно-черной бородой дожидался нас на лавочке одного из домов.

– Бонжур! – протягиваю ему руку, представляясь. – Дима.

– Бонжур. Винсент. Коман талле ву? – отвечает боец взаимностью, но дальше, чем «привет» и «до свидания», я по-французски не бум-бум. Нам нужен переводчик, и на эту роль нам сразу предлагают напарника-иностранца – штурмовика с позывным Линза.

Штурмовик Винсент без всякой российской пропаганды и сарказма действительно доброволец, а не наемник. Пришел на СВО по идейным соображениям. И это смелый поступок. Только представьте, его родная страна состоит в НАТО, а он едет воевать за враждебное альянсу государство, по сути, против армии своего правительства. Слишком уж высока цена поступка, чтобы его можно было оправдать какими-то зарплатами Министерства обороны РФ. Тут совсем не деньги стоят во главе угла. Просто француз яро симпатизирует России. В частности, за то, что та отстаивает традиционные семейные ценности. Сам Винс вместе с супругой воспитывает дочь в правильном, с его точки зрения, ключе, а навязчивая политика ЕС с их чудовищным насаждением ЛГБТ[14] этому очень мешает.

– Моему ребенку нет и семи лет, а власти Франции уже интересуются, нет ли у нее желания сменить свой пол! – возмущается боец, рассказывая нам с Григорием свою правду. – Францию наводнили необразованные, не желающие вливаться в наше европейское общество мигранты, плюющие на закон, а это угроза для экономики, безопасности, образования и морали.

Доброволец уверяет, что после того как поможет добыть победу в СВО, он обязательно перевезет свою семью в Россию.

– Владимир Путин сказал, – объясняет свой мотив француз на английском, а его напарник Линза переводит мне на русский, – что, «если есть добровольцы, которые разделяют взгляды России и хотят помочь людям на Донбассе, то им нужно пойти навстречу». И вот я здесь со своими братьями.

К тому же у Винсента давние счеты с фашистской идеологией, уходящие корнями еще в историю его предков.

– Мой дед воевал во Второй мировой войне за свободу Франции в Движении сопротивления, la Résistance. Был ранен. И сейчас я воюю, как и дедушка. Да, за Россию, но против все того же врага, и тоже, как он, получил в борьбе ранение.

Французу приходится скрывать свое имя и лицо. Ему еще возвращаться домой, а там, если все вскроется, Винсу светит тюрьма за наемничество. И таких ведь отчаянных иностранных добровольцев в наших боевых рядах множество. В той же «Руси» и итальянец, и молдаване, и белорусы. А сколько в других российских подразделениях было тех же колумбийцев, африканцев, сирийцев, северокорейцев, индийцев, сербов и даже американцев! И после этого кто-то может заявить, что против нас воюет весь мир? Нет. Большая часть мира именно с нами. Так что миру – мир! На наших условиях.

Позывной Линза. Балаклава и тактические очки с панамой скрывают его настоящую личность. Я вижу лишь неприкрытые часть лба, скулы и нос: на его лице есть татуировки, как у сальвадорских гангстеров группировки «Мара Сальватруча». По ним, а также проглядывающим из-под приспущенной маски рыжим усам, в штурмовике отряда «Русь» часть богемной публики обязательно узнает известного деятеля андеграунд-искусства, живущего в Петербурге. Уже на крыльце домика, где Линза живет со своими однополчанами, в глаза бросается картина в стиле стрит-арта: уазик «буханка» с литерой Z на борту, часть разрушенной кирпичной стены и скелеты деревьев истерзанной взрывами лесопосадки, а внутри жилища – белой краской на черном фоне изображен автомат Калашникова – все это символы СВО.

– Образы войны, а ведь реально так и есть… – вырвалось у меня вслух. – Эти лысые деревья, порубленные осколками, прям точно же!.. А есть еще какие-то ассоциации? – спрашиваю штурмовика, который даже на боевую задачу ходит с фотоаппаратом и экшн-камерой.

– Для меня самый сильный образ войны сейчас – это пакет… Черный пакет, – отвечает Линза, которому нередко приходится вытаскивать с передовой тела своих товарищей. Их останки обычно и помещают в черный герметичный пакет.

Трупы бойцов, разрушенный мир с его некогда людными улицами и домами, оживленными дорогами и мостами, жуткие и завораживающие туманные пейзажи войны под Часовым Яром, эпизоды зачистки северного квартала и прямой боевой контакт с противником. Даже в этих пугающих картинах Линза видит основу для художественных высказываний. По своему пути он чем-то близок к советским кукрыниксам в период Великой Отечественной войны. Тоже, как и знаменитые художники, ушел на самую передовую и даже еще дальше – в штурмовики. Тоже пошел туда за материалом для своего творчества, ведь автору, желающему говорить о войне, невозможно сделать это, не побывав в пекле. И Линза тоже, как и кукрыниксы, поднимает дух солдат своими работами. Но в этих людях, конечно, много разного. И масштабы аудитории, и уровень художественного мастерства, и дистанция отношений с высшей властью, и подача своего творчества, конечно, абсолютно иная. Не плакатами и карикатурами, а хулиганским стрит-артом и эпатажными акциями. А еще в работах Линзы, Виктора Забуги, куда меньше сатиры, чем у советских художников. Да и массовый ценитель его вряд ли поймет.

Виктор Забуга. Лауреат премии «Топ–50. Самые знаменитые люди Петербурга» 2022 года и первый в списке лауреатов от искусства (там он указан как художник и татуировщик, но его творческие проявления куда шире). Парень из башкирской деревни под Нефтекамском переехал в Северную столицу, 6 лет прожил в Европе (Париже, Амстердаме, Берлине), стал известным персонажем в арт-культуре за счет своих ярких перформансов, провокаций, необычной живописи.

В Часовом Яре, приметив в отвоеванном квартале закопченную от взрыва стену, Линза за минуту создал философскую картину, лишь подрисовав к черным пятнам спичку. Фронтовой арт посреди разрушенного войной города как напоминание о том, что конфликты всегда вспыхивают с чьей-то подачи. «Майдан 2013. Печеньки госдепа. Срежиссированные беспорядки. Донбасс 2014. Гражданская война. И вытекающие из всего этого СВО 2022, множество жертв и, по сути, мировой конфликт с участием многих стран». Масштабный пожар начинается с маленькой спички. Чем не пацифистское заявление от того, кто добровольно пошел на фронт закончить затянувшуюся на десятилетие войну? Все знают распиаренного на весь мир художника-антимилитариста Бэнкси, который поддержал киевский режим. Линза не сравнится с ним по популярности, но в своем творчестве и позиции Виктор хотя бы честен, ведь за этот мир он не столько рисует, сколько воюет и неделями живет в часов-ярских развалинах под носом врага.

– Приходилось под обстрелами перевязывать и эвакуировать товарищей, – рассказывает штурмовик. – Вытаскивать под разрывами «кассет». Нас буквально закапывали в подвале ударами fpv-дронов.

Он повидал полмира, прошел через переосмысление жизни и теперь хочет создать самое правдивое полотно в своей карьере.

– Ну, я, наверное, свою страну больше любить стал, – признается Линза. – Был период, когда хотел эмигрировать, но в процессе понял, что нет, останусь в России. Удобно мыслить на своем языке, говорить на родном, жить среди своих.

А с нынешней богемой, которую он тоже считал «своими», у Забуги теперь разные пути.

– Многие художники в России достаточно либерального настроя, – делится Виктор. – Я не замечаю в них патриотизма. Может быть, это и стало одной из причин, поводов отправиться сюда. Кому-то проще на диване сидеть и в «Телеграме» писать гневные посты, а мы вот здесь…

На него ополчилась знаменитая «светская львица» и журналист Ксения Собчак. Из благих феминистических соображений, наверное: защитить честь женщины перед ужасным мужланом из провинции, якобы сбежавшим от законного возмездия на СВО. Доказательств преступления Забуги не существует, только лишь слова девушки, которая называет себя «жертвой насилия», а Ксения Анатольевна вторит ей на миллионную аудиторию. И я недоумеваю: ну, как можно без суда, следствия, доказательств и даже без заявления (!) «потерпевшей» в полицию открыто называть человека преступником? Разве за это не наказывают по статье «за клевету»? Хотя Собчак в России позволено чуть больше, чем многим другим. Но не в этом дело. А в том, что вопросы возникают к той, которая эту травлю Забуги инициировала. Та самая, назвавшаяся жертвой, – фигурантка громкого дела о кощунственной БДСМ-фотосессии на Большеохтинском кладбище в Петербурге. Вместе с «творческой» компанией она устроила голую вакханалию среди могил реальных людей, позировала на крестах, посмела назвать это «религиозным актом». Понятное дело, публика такой «перформанс» не оценила. Как, впрочем, и судьи. На момент встречи с Линзой на фронте девушка уже почти год сидела под домашним арестом, а потом была арестована и посажена в СИЗО за «надругательство над телами умерших и местами их захоронения». Есть ли в таком случае у человека честь, которую так отстаивает крупный инфлюенсер? При этом, конечно, оговорюсь, за любым преступлением, неважно, против кого оно было совершено – в отношении морального или аморального гражданина, святого или мерзавца, – должно следовать неминуемое наказание. Я свечку не держал и готов верить лишь фактам и доказательствам. А в данном случае факт в том, что та, кто в преступлении обвиняет, сама сидит за решеткой, порицаемая не только законом и судом, но обществом, а тот, кого обвиняла она, сначала поехал к нашим бойцам как волонтер, а потом решил стать штурмовиком и сейчас воюет за свою страну.

Художника Виктора Забугу я не знал лично и ничего не могу сказать о нем как о личности гражданского периода. Но штурмовик с позывным Линза для меня однозначно герой. Я общался, я успел отсмотреть многие часы видео с его экшн-камеры, с которой он работал на передовой. Там он предстает в разных фронтовых ситуациях, запечатленных беспристрастным объективом, и его поступки на войне вызывают искреннее восхищение. А мне, поверьте, за эти годы СВО есть с кем и с чем сравнить. Даже гордость берет за русского человека. Смотришь, переживаешь вместе с ним и думаешь: вот на таких мужиках и держится Россия-то в самые сложные для нее моменты.

Это настолько мило, что вызывает улыбку. Стоит такая маленькая, хрупкая, обвешанная камуфляжной броней, в каске и балаклаве, лишь глаза виднеются, как у ниндзя, вот только ресницы накрашенные. Ну, что за воин, ей Богу! А она сапер-инженер. При всем своем не внушающем угрозы образе способна и защитить, обезвредив мины-ловушки на пути бойцов своего подразделения, и сократить поголовье вражеского войска с помощью тех же взрывоопасных хитростей и саперного мастерства. То есть и уничтожить десяток другой солдат противника, и спасти столько же жизней родных однополчан.

Впереди бурелом, заросший травой. Кто его знает, что он в себе таит.

– Я бы туда не пошел… Но, если пройти вперед нужно и вариантов других нет, что делать? – спрашиваю девушку-бойца с позывным Алекс из штурмового отряда «Русь».

– Ставим МОН–50[15], – отвечает сапер. – Она с поражающими элементами, подсекает траву, как бы скашивает, и у нас есть проход в 20–25 метров. А вот растяжка… Видите?

– Нет, не вижу… В упор. Да где же она? – силюсь увидеть эту тонкую нить.

– Вот… – показывает она щупом длинный, почти невидимый волосок, который лишь при определенном ракурсе выдают блики на солнце. – Растяжка есть внизу, и боец, который всегда смотрит под ноги, чаще всего ее заметит. Все его внимание вниз, он перешагнет ловушку, но угодит в другую. Ведь если сапер опытный, то помимо нижней растяжки он установит и верхнюю, на уровне головы. Бах и все!

Гранаты Алекс почти в полтора раза мощнее стандартных. Еще она делает фугасы для вооружения дронов: берет обрез обычной пластиковой трубки и пластид, дальше скотч, хвостовик из 3D-принтера и вуаля.

– Когда лепишь пластид, детство вспоминается? – задаю вопрос Алекс, когда та разминает гуттаперчевую массу в руках.

– Пластилин? Да, я лепила в детстве и очень любила! – оживляется боец. – Из пластилина, глины, да!

Алекс – переводчик-полиглот. Да еще и с юридическим образованием. Никто и подумать не мог, что она вдруг станет в буквальном смысле слова «взрывоопасной женщиной», бойцом на войне, защитником Отечества. А, оказывается, у нее была давняя мечта.

– У меня дедушка воевал, – признается доброволец, немного смущаясь. – Он Герой СССР. Я была маленькая и всегда хотела стать военной, восхищаясь примером своего деда. И я очень стараюсь и буду стараться для наших ребят! Я и другую жизнь себе уже не представляю, нашла себя здесь, и это мое.

На хрупких плечах таких женщин на фронте держится многое. Заходим в домик медсестры с позывным Анапа. Это она одной из первых встречает бойцов с передовой.

– Возвращаются с головными болями, с шумом в ушах, истощенные, обезвоженные, – говорит женщина с уставшими, но полными тепла глазами. – Поговорить с ними надо, чаю заварить. 70 % нашей работы в этом и состоит. Потому что они ведь приходят с какими-то переживаниями, проблемами, приходят замкнутыми после боевых задач. Чай, кофе и покормить. Мы же им как мамки, сестры.

Наблюдаю, как Анапа перевязывает бойца: тот суровый, лицо в шрамах. А все балагурит да гримасничает, как ребенок.

– Рука будет жить, сестра? – жалобно стонет воин и тут же смеется.

– Конечно, будет, куда ж ты денешься!

Бойцы порой как дети, говорит медсестра. А у нее самой пятеро, уже почти все взрослые. Так что материнский опыт предостаточный.

– Заходят бойцы к нам в дом, – вспоминает Анапа. – Здесь уютно, приятно. Приготовлю, чем-то домашним ребят накормлю. Они же приезжают все маленькие, ну, 2006 года, 2004 года рождения. Они еще дети, по большому счету. Ровесники моих сыновей. Ну, и стараешься им хоть какую-то частичку дома дать. Где-то поругаешь, где-то пожуришь, где-то похвалишь. Уколами пугаем, клизмами.

У медсестры футболка с забавным принтом: нарисованные медики со шприцами, стетоскопами наперевес и надпись на английском «well fixed patient doesn't need anesthesia», то есть «хорошо зафиксированный пациент не нуждается в анестезии». Ну, а как тут без юмора!

– Можно сказать, что ты тут счастлива? – спрашиваю ее.

– Да! Я вижу, что в моей помощи нуждаются. Вижу, что помогаю ребятам. Да, я здесь счастлива.

За одним таким прекрасным мгновением сотня тяжелых и страшных. Такова уж фронтовая доля женщин. Особенно поначалу: первые раненые, первые операции, когда без слез не работали. Когда все пропускали через себя, не имея возможности защитить психику. Это бронежилет может от осколков и пули уберечь, а на сердце и душу СИЗ еще не придумали. Но брали себя в руки и спасали жизни ребят.

– Вот у нас был случай, – делится со мной медик Марго из бригады «Волки». – Привезли парня с посеченными ногами, он не мог ходить. А второй раненый пришел к нам пешком, заходит, а у него руки нет, оторвало. И он еще умудрялся шутить при этом… Тот с посеченными ногами как-то приуныл, спрашивал все: «Доктор, когда это все закончится, когда я вылечусь, когда это все пройдет?» Я ему: «До свадьбы заживет». А этот, без руки, смотрит на себя и говорит мне, улыбаясь: «А у меня до свадьбы отрастет?» Пацаны, они молодцы, они держатся, они стараются. Они морально очень сильные духом.

На стене медсанчасти висит полотнище с изображением Иисуса Христа.

– Без Бога здесь никак, – говорит Марго. – Очень часто приходится надеяться на Бога. А так, конечно, здесь сложно, тяжело. Особенно когда идет наступление, штурмы, бесконечное количество раненых привозят. Но тогда начинаешь работать и уже не думаешь про усталость. Шьешь, латаешь, перевязываешь. Делаешь и делаешь свое дело.

– А о чем мечтаешь на войне? Вот прям первое желание.

– Я бы с удовольствием сутки поспала. Но нет такой возможности, – скромно улыбается Марго. – Просто поспать было бы самое то…

Есть ли женщинам место на СВО? Да. Есть ли им место на ЛБС, на передовой? На мой взгляд, нет! Как бы порой самим девушкам этого не хотелось из самых искренних и благородных побуждений. Таково мое мнение и тех бойцов, с кем я на этот счет общался. В шутку, конечно, каждый второй ответил: «Девушек? Еще как надо! Только красивых и незамужних!». А всерьез: «Ни в коем случае». Одно дело медики на ПВД[16], как Анапа, спасающие наших ребят. Или инженеры-саперы, как Алекс, которые занимаются изготовлением и испытанием снарядов, придумывают минные ловушки, но сами не лезут на «передок». Или женщины-волонтеры, которые собирают гуманитарную помощь по всей России, везут ее на фронт, пренебрегая часто карьерой и личной жизнью, да еще и постоянно выслушивают сотни негативных отзывов о якобы корыстных мотивах своих миссий. У нас же как: война – это еще и прибежище разного рода мразей и шарлатанов, единственной целью которых является не защита Родины, а ее обворовывание. Мало ли таких срочно-сборщиков, вдруг превратившихся из бедолаг в мультимиллионеров во время СВО? Хватает. Крадет на денежных сборах какая-то часть волонтеров, а страдает репутация всех остальных. Одно дело, такие женщины-специалисты, другое – девушки-штурмовики. Знаю, есть и такие. Но зачем…

Женщины на СВО нужны и важны, но только не под пулями, не в составе штурмовых или эвакуационных групп. Хрупкая девушка редко способна вытащить на себе раненого мужика с линии боевого соприкосновения. Она не сможет сдвинуть ствол дерева, преградившего выход из горящего блиндажа. Хотя исключения бывают всегда, но мы говорим об общей тенденции. Вражеский оператор БПЛА, определяя цель для удара, среди пехоты выберет наиболее интересную. Например, если боец выделяется благодаря своей экипировке, противник может заподозрить в нем специалиста, непростого солдата. Тем более если разведчик с воздуха заметит среди потенциальных целей женщину, а он обязательно ее заметит, то сбросит боеприпас именно по ней. И не из-за своего звериного озорства (хотя гуманности от врага ждать не приходится), а просто потому, что раненой женщине обязательно бросятся на помощь мужики, не рассчитывая, что она сможет эвакуироваться сама. Да и как тут останешься в стороне, когда дама в беде! И тогда можно кучно ударить из всех орудий и добить всех остальных.

– Девушки не должны умирать на войне, – сказал мне командир Дима Шрам. – Они должны ждать своих бойцов дома, любить их, рожать и растить детей, всячески поддерживать своих любимых и родных, придавать им сил.

Действительно. Ведь в этом наша сила. Женщина – мать! Женщина – наша подруга, сестра или любимая. За многими успешными мужчинами чаще всего стоят умные и верные женщины. Даже в тылу у них нелегкая миссия: забирать на себя часть тяжкого бремени у своих воюющих мужчин.

Женщины во все времена помогали русской армии добиваться победы. Их поддержка всегда считалась одной из опор нашего воинства. И, как знать, возможно, Россия потому и великая, что у нее всегда были и есть такие великие женщины.

– Ты уволен! Пиши заявление по собственному, хотя после такого тебя вряд ли примут на работу в мало-мальски приличную редакцию…

В глазах начальника промелькнули две эмоции. Сначала презрение – эмоция подсознания, поверхностная, вспыхивающая в первые секунды ярким шипящим пламенем, как сера на спичке, неумолимо перетекающая в эмоцию сознания – ровное горение, испепеляющее и мучительно долгое, каким бывают только сожаление и разочарование. Хотелось рыдать от несправедливости: ну, как же так, ведь еще три-четыре года назад в нас, военкоров, верили, за нас переживали, чествовали на самых высоких уровнях, нас почти боготворили. Мою руку в кулуарах жал Федор Бондарчук, выражая восхищение, а Валерий Сюткин спел мне несколько песен, глядя в глаза. Мы могли часами общаться с президентом своей страны… А теперь ушли на четвертый план. Все утомило: и сама война, которая больше не вызывает тех эмоций и сопереживания у людей, что в 2022-м, и наши репортажи, прилизанные сначала офицерами минобороны, а потом и редакторами. Приелись все эти сюжеты, в которых из года в год повторяется одно и то же, вот только снимаются они все с большей опасностью для жизни. Обыденным и привычным для всех стал смертельный риск военкоров во время съемок этих никому не нужных и бесконечно похожих друг на друга «новостей». Теперь это просто буднично унылая, а значит обесцененная работа. Как обесценены долгой войной ранения и гибель солдат, военкоров, гражданских людей. Это перестало удивлять, пугать или трогать зрителя, он устал, он видел по телевизору и в соцсетях о войне все, что можно и нельзя. Он мог от первого лица наблюдать ужасную схватку штурмовиков на ножах, жестокую драку насмерть двух думающих одинаково, говорящих на одном языке, выросших на одних и тех же книгах, фильмах и музыке парней, отличающихся в тот момент лишь цветом повязок на форме. Смертельная «зарница»… Через объектив экшн-камеры бойца зритель был практически участником всех самых ожесточенных штурмов городов и поселков, самых выдающихся и удивительных операций СВО. Благодаря камере наших дронов и вражеским интернет-каналам зритель множество раз пересекал ЛБС и видел смерть во всех ее ужасных проявлениях, видел, как воюет враг, и знает, что он о нас думает. С помощью этих маленьких камер, телеграм-сообществ и репостов военблогеров зритель видел героизм, трусость, предательство и самопожертвование. Он видел юмор и страх, видел последние секунды сотен чужих жизней. Да! Зритель сам десятки раз умирал и рождался, чтобы снова прожить какую-то фронтовую ситуацию, но лучше новую, чтобы не наскучило.

Ну, чем искушенного человека может удивить и развлечь гражданский военкор, периодически бывающий на позициях? Он уже не сможет снять эффектнее, показать эксклюзивнее, чем все то, что уже было и еще будет об этой войне. Военный репортер, если он, конечно, одарен, способен лишь рассказать историю со всем драматизмом повествования, создать живую картину реальности или нужное государству пропагандистское полотно. Но истории имеют свойство надоедать, а уж пропаганда и тем паче все чаще вызывает рвотные позывы и раздражение. А если отбросить всю эту медийную возню и борьбу за интерес зрителя, то понятно, что от войны устал и народ. Не только от репортажей и уровня их интересности. От бесконечных взрывов и атак, от смертей устал, от похорон с российскими триколорами на могилах. Не может человек долго жить в войне… Ему нужны мир, безопасность, радость и счастье. От страданий, повсеместного милитаризма, конфликтов на земле и борьбы идеологий окружающих он раздраженно отмахнется, устранится, если это только возможно. И стоит ли винить обывателя в том, что он больше не хочет жить боевыми действиями, не имеет желания тратить часть зарплаты и пенсии на гуманитарную помощь в условиях растущей инфляции, а уж тем более ежедневно смотреть репортажи военкоров?

«Все в прошлом, Дмитрий. Смирись. Ты знал, что все проходит или меняет форму. Просто делай работу, исходя из новых реалий, и не жди былых оваций. Тебя списали не потому, что ты стал хуже, просто время изменилось», – по свойственной эгоисту дурацкой привычке оправдывал я себя, не сразу осознавая, что стою перед начальником, качаясь, и не могу вымолвить ни слова просто потому, что не шевелится язык, ведь я пьян в стельку!

Я завалил уже не одно задание редакции из-за своего почти беспросветного запоя, своих ментальных проблем, усугубленных алкоголем и препаратами. Вот из-за этого меня увольняют, а не потому, что изменилось время… Я оправдывал себя посттравматическим синдромом, тяжестью пережитого на войне, неоцененностью, а еще бессмысленностью иной работы, кроме фронтовой. В неудачах винил всех, кроме себя, а потому деградировал и в конце концов просто сломался. Не пережил взлета и постепенного падения в исходную точку. Но дело в том, что в исходную точку никогда нельзя вернуться, как нельзя вернуться в уже несуществующее прошлое. Это уже другая точка, и нужно уметь перестроиться и жить настоящим, тем, которое тебе дано. Из настоящего всегда можно сделать довольно интересное будущее, но… Начальник предупреждал: с войны вернуться трудно, она затягивает, как болото, и те, кто погрузился в нее глубоко и надолго, часто потом не могут работать в гражданской жизни, как раньше. Я не верил. Я думал это точно будет не со мной. Доказывал, что по-прежнему остаюсь лучшей своей версией, разносторонним и развивающимся специалистом. Но в какой-то момент даже не заметил, что начинаю врать самому себе, прятать опасения подальше от своего разума, утрамбовывать неприятные мысли поглубже.

«Я не деградирую, – убеждал я себя. – Я смогу вернуться и бросить пить в любой момент. Я все тот же, обо мне еще заговорят». Но меня затянуло, и я сломался… Было так горько и стыдно перед шефом, что не оправдал, не послушал, что подвел, разочаровал… Перед тем как он развернулся и ушел прочь, он сказал:

– Вероятно, тебя лишат госнаграды. Таков регламент… Мне жаль, Димонстер… Но это конец.

В глазах потемнело, а в голову отдалось сильнейшей болью, словно в черепную коробку залили свинец, и он пульсировал с силой разрывающихся глубинных бомб. Я зажмурился, почувствовав, как сухой язык прилип к небу, а к горлу подкатила тошнота. Все, что я сейчас слышал, – это эхом доносившиеся обрывки фраз телеэфира: «…уволен с должности командира…», «рассматривается вопрос о пересмотре и лишении его государственных наград…», «…по регламенту расследования уголовных дел военной прокуратурой…», «…это конец карьеры и крушение мифа о герое СВО…».

…Я разлепил глаза, с трудом оторвал голову от подушки и увидел, как передо мной пляшут два полупрозрачных телевизора, пытающихся соединиться воедино. Они распространяли по комнате голос безликого корреспондента, вещающего в этой дурацкой, в одинаковой для всех репортеров федеральных телеканалов манере. Текст зачитывался будто отдельно от происходящего на экране, в автоматическом режиме, со стандартными нотками и клишированными для корров фонетическими приемами так, словно автор сюжета в момент записи думал не о сюжете, а о том, что нужно не забыть купить рыбные стейки и кунжутный соус для сегодняшнего ужина.

«…Таким образом, командир подразделения добровольческого отряда с позывным Харон пытался обмануть не только подписчиков своего канала, но и руководство армейского корпуса. Попытка получить звание Героя России для авантюриста едва не оказалась успешной. Исходные файлы видеодоказательств своих липовых „подвигов“, сгенерированных с помощью искусственного интеллекта, изъяты следствием и могут стать уликами в уголовном деле о мошенничестве. В частности, фейковая прямая трансляция с поражением дронами сразу четырех танков „Абрамс“ в течение 30 секунд, нашумевшее видео якобы объективного контроля, где Харон с одной лишь саперной лопаткой в руках в одиночку расправляется с половиной взвода боевиков „Кракена“[17], и серия роликов о дерзкой операции его отряда, проникнувшего в оккупированный ВСУ Славянск по дну реки Казенный Торец на нескольких батискафах. При этом командир умудрился собрать с граждан два миллиона донатов на водолазную экипировку и вооружение для своих несуществующих подводных диверсий».

Острый ужас, как стальной шампур, резко пронзил мое нутро. Неужели мое увольнение за пьянку было не кошмаром, а явью?! Ведь я нахожусь в состоянии сильнейшего похмелья… Не может быть, ведь я не пил больше 10 лет! Смахнув с лица липкий пот, начал судорожно вспоминать… Что со мной произошло, почему я вдруг напился?.. И, судя по самочувствию, опухшему щетинистому лицу и бардаку в комнате, не «вдруг». Я пил точно не один день… Или ночь… За окном темно. Сейчас ночь или раннее утро? Совсем ничего не понимаю… Что делать?.. Так, где телефон… Ага, несколько пропущенных звонков и 6 уведомлений, но вроде все не так критично. Редакторы итоговой программы просят репортаж на воскресенье. Отлично, значит я все-таки не уволен. По крайней мере, пока, ведь воскресенье наступит… хм, согласно календарю… завтра! И значит у меня в запасе еще целый… сколько-сколько??. Ох, е!! На часах уже 19:50! Темень за окном не утренняя, а вечерняя. Ок. Тогда надо очень торопиться, но все шансы успеть снять сюжет, написать и до завтра отправить в редакцию есть.

Я достаю редакционный хэнд-пад, усовершенствованный джойстик, похожий на тот, что продавался в старой версии приставки «PlayStation 6». Переключаю вечерний выпуск новостей Рен ТВ, на полуслове оборвав в который раз помолодевшую ведущую Ксению Седунову, и настраиваюсь на прямую трансляцию с камеры моего репортажного дрона. Беспилотник стоит на балконе в постоянной готовности к мгновенному взлету, за что спасибо оператору Кириллу Пикторинскому, который со свойственной ему щепетильностью обслуживает технику. Его некогда трехцветная «борода на удачу» за годы СВО полностью поседела, и теперь мы все реже ездим на фронт испытывать прочность ее фортуны. Но иногда приходится в отличие от более богатых телекомпаний типа ВГТРК и Russia Tomorrow, которые смогли сократить смертность военкоров до нуля за счет дорогостоящих роботокомплексов, внедренных на всех направлениях фронта от Львовского и Варшавского, до Вильнюс-Рижского и даже в союзной группировке войск Балтийского флота ВС РФ и ВМФ США у северо-восточных берегов Германии. Их дистанционная репортерская система снимает репортажи на ЛБС практически в режиме онлайн, конечно, не забывая при этом скрывать от врага окружающий позиции ландшафт, меняя его с помощью все тех же нейросетей. Применение ИИ в этом смысле не нарушает законов РФ и правил журналистской этики. Классные получаются спецрепортажи и документалки, ничего не скажешь. Благо, объем госфинансирования позволяет. Но говорят, что и МИЦ «Известия» вскоре обзаведется подобным комплексом, и хорошо бы, чтоб на нашем с Кирей направлении.

А пока мы вынуждены по старинке мотаться на «передок» через подземные туннели, молясь, чтобы нас не засекли сейсмодроны. Уже были случаи, когда барражирующие в небе еэсовские беспилотники реагировали даже на вибрацию воздушных подушек «буханок», летящих по укромным коридорам. Дроны засекали объект и пикировали вниз, пробивая слои грунта и бетона. Что уж говорить о уязвимости шумной тяжелой техники, которая все еще передвигается за счет резиновых рельсов и платформ на мягких валах. Наш ВПК по-прежнему реагирует на современные реалии войны с некоторым опозданием. Но мы, русские, хотя и долго запрягаем, но зато потом быстро едем, а точнее летим. Будут и для танков, и для артиллерии воздушные подушки. А пока спасибо волонтерам за возможность обезопасить гремящие, как ведро с болтами, но такие родные и незаменимые на войне уазики.

Итак, времени для выездных съемок нет, поэтому летим! Сделаем все в экспресс-формате, а заодно, например, не погибнем. Мне кажется, далеко не самый плохой бонус для этого вечера субботы. Впрочем, похмельная голова так раскалывается, что хочется уже самому удавиться. Какого черта я забухал спустя 10 лет?.. Сажусь перед огромным экраном и давлю на стики хэнд-пада: ну, не подведи, родимый! Дрон взвизгнул скоростными моторчиками и выпорхнул с балкона на темную улицу. Слава Богу, его камера и программное обеспечение способны не только вести съемку и обрабатывать видео во мраке, но и превращать его в довольно сносную контрастно-светлую картинку, будто все действие происходит в белые ночи. Ах, Питер… Как давно я там не был. С тех самых пор, как город стал прифронтовым, и теперь туда можно въехать лишь по прописке. Ну, ничего, главное, чтобы нашу Северную столицу продолжал хранить купол во избежание повторного ракетного удара со стороны Финляндии, ну, теперь уже бывшей Финляндии…

Под Черновцами с лету беру интервью у одного из рембатовцев. Тот жалуется на капризы искусственного интеллекта БПЛА.

– Начинают специально отклоняться от цели и мазать, если их слишком долго эксплуатируют, – делится боец с позывным Винт. – Вредные стали. Того и гляди профсоюз создадут… Не дай Бог, конечно.

– Сплюнь… – говорю бойцу, а сам думаю: «Как же все-таки неестественно брать интервью дроном. Человек живой стоит, а перед ним жужжащая машинка с выдвинутой пушкой-микрофоном и голос, как в трубке телефона. Нет зрительного контакта, обмена энергией, да и доверия нет. Беседа в неравных условиях: боец тут, в сырости и под угрозой смерти, а военкор там, в тепле и безопасности. Хотя бы вон, как у коллег было бы». Замечаю через объектив камеры силуэт военкора ВГТРК Сладкова. Точнее, его онлайн-голограммы. Хорошее техническое решение. Дядя Саша в очках виртуальной реальности дома, а его полетный дрон перемещается по фронту и переносит его голограмму на место. Тот может совершать прямые включения, общаться с бойцами глаза в глаза, вот это уровень!.. Ходят слухи даже, что Александр Валерич оцифровал свой мозг и, по сути, может уже вообще не работать. Его виртуальная копия все сделает за него. Мэтр хоть и заслужил отдых, но, думаю, если это правда, то быстро заскучает. Настоящий репортер – это диагноз, не усидит он долго без дела.

– Кирь, – кричу напарнику и морщусь от боли, словно мой мозг зажали в тисках. – Смени меня, пожалуйста, я уже пару часов лечу, мутит… Там до тернопольских позиций осталось чуть больше сотки километров. Только лети по «выделенке» аккуратнее, сегодня че-то активный БПЛА-движняк в сторону Львова идет: меня уже пару раз бортанули Линатовские «птички». Тоже, видать, работать летят! Ну, стопудово штурм сегодня заснимем! Линат просто так столько дронов на съемку не посылает. Ты, кстати, знаешь, что он из пресс-службы группировки «Запад» ушел? Сейчас на кремлевский военный пул работает, считай, глазами Верховного Главнокомандующего по всему фронту… Блин, ну, его «птицы» быстрее нашей в полтора раза. Какая тут может быть справедливая конкуренция!..

Я вышел подышать воздухом на балкон. Соленый черноморский бриз действовал на похмелье куда лучше огуречного рассола. Целебное дыхание моря. Как же замечательно, что мы передислоцировались из Луганска в Одессу. Там, в Луганде, правда, уже метро строят по всей республике. ЛНР уже не та, что раньше. Но все равно, в освобожденной Одессе как-то поуютнее и повеселее. Поначалу, правда, напрягала близость расположения одного из подразделений «Повстанческого украинского корпуса» (да-да, себя они привыкли сокращенно называть чуть иначе ПКУ, а «ПУК» – это уже российская фронтовая беззлобная подколка), все-таки бывшие вэсэушники как никак, хоть и идейно переметнувшиеся. Но потом как-то пообщались с ними, вроде обычные мужики, без всякой бандеровщины в головах. Да и за пару лет одесситы показали себя в боях надежными воинами. Дезертиров, кстати, почти нет в их рядах, что примечательно. Ну, по сути, с них-то и начался переворот в ВСУ. Сторчавшегося Зеленского летом куда-то спрятали британцы (может убили, концов уже не найти), а избранный на выборах президент Залужный, экс-главком ВСУ, на удивление, не смог удержать порядок в армии. В Одессе – мятеж, в области – бардак и хаос, как результат – отсюда очень быстро фронт посыпался до самого Херсона. Там же повстанцы и соединились с нашими, легко сломив пошатнувшуюся оборону растерянных украинцев в когда-то оставленном нами городе. А так бы столько людей пришлось положить в боях за эти территории.

Теперь в полосе боевых действий (термин ЛБС давно потерял актуальность, нет линии, а есть полоса или пояс, ПБД, шириной в сотню километров) все реже можно встретить людей. Артиллеристов и танкистов заменили роботизированные системы боя и доставки машин на позиции, БПЛАшники сидят по комфортным квартирам, управляя «птицами» из любого уголка зоны СВО. Вовсе потеряли актуальность и исчезли профессии снайпера, полевого разведчика, да и саперы отныне работают дистанционно, как и дроноводы. Незаменимой остается лишь специальность штурмовиков. Они, как и многие десятки лет назад, в буквальном смысле отмеряют победы Отечества своими шагами. Но самый большой контингент живой силы на передовой – это, конечно, ремонтники и инженерные войска. Всю эту беспилотную и бездушную ватагу роботов должен же кто-то обслуживать. Сами себя содержать железки пока не научились.

– Дим… У нас, кажется, п**дец!.. – донесся мрачный голос Пикторинского.

– Че такое? – я метнулся в комнату, обнаружив, что на экране трансляции тьма и больше ничего.

– Походу, сбили… сигнала нет! – сокрушался Кирилл. – Я только и успел пару кадров штурма снять…

– Е-пана… Почему так не везет… – внутри меня словно все оборвалось. – Минус пять часов, минус один репортерский дрон, один синхрон ремонтника и пара кадров боя… Из этого итоговый сюжет не соберешь.

– Ну, погоди, давай сейчас второй коптер достанем, долетим, снимем?

– Всю ночь лететь, что ли, будешь?.. – вздохнул я, потеряв всякую надежду. – Да и не успею в таком случае уже написать и смонтировать сюжет… Все-таки сон-то про увольнение вещим был…

Я вернулся на балкон. Взгляд упал на сосуд с одесской вишневой наливкой. А что теперь остается… Пишу в редакцию итоговой программы Петра Марченко сообщение:

«Тань, передай Пете, что у нас полный провал по сюжету. За неделю я ничего не снял, а сейчас на подлете и наш дрон укокошили. Так что в этот раз без меня».

Через 20 секунд приходит ответ: «В этот раз??? Ты уже третью неделю не можешь сделать материалы. Прости, вынуждена доложить наверх».

Закрываю мессенджер, отключаю звук телефона, беру огромную бутыль сладкой наливки и шестью глотками яростно добиваю свою последнюю надежду на нормальное будущее. Осознанно отказываюсь от него, опуская руки вместе с опустевшим сосудом. Знаю, что дальше будет только мрак и стремительное падение на дно. Плевать. Единственное, что сейчас по-настоящему отвратительно и ужасно – это то, что я предал Мариту. Любимая, которая с таким трудом вытягивала меня из трясины алкогольной зависимости, никогда не простит мне того, что я так легко сломался, сдался, «запятисотился».

Алкоголь уже растекся по венам и в голове приятно зашумело. Словно сосновый лес. Кажется, даже хвоей повеяло. Где-то в шуме природы послышалась далеко плывущая моторная лодка. Сначала еле заметно, а потом все сильнее и сильнее… Ближе и еще ближе. Теперь уже не так приятно. Звук превратился в сиплый хрипящий рык. Что это?! Подняв голову, различил в темно-синем квадрате оконного проема черную точку, которая молниеносно превратилась в пятно. Видимо, с такой же синхронностью в этот момент расширились и мои зрачки от внезапного страха. Мозг в долю секунды послал организму сигнал опасности, но тело уже не успевало среагировать и последнее, что я увидел перед собой, – это влетевший в тусклый свет лампочки балкона дрон-камикадзе с желто-синей изолентой на раме. Это конец!..

…Меня так резко подбросило вверх, что я со всей силы треснулся о потолок. Хорошо, что на мне бронешлем, иначе бы шишки не миновать. Сон как рукой сняло. Я сижу на заднем сиденье «Патриота», рядом бессменный оператор Кирилл Пикторинский, на переднем пассажирском – неунывающий командир Шрам, а за рулем – сосредоточенный Петрович, и мы по кочкам несемся в глубь темного, пахнущего Новым годом, хвойного Кременского леса к нашим позициям. Никаких подземных туннелей и сейсмодронов еще не создано, репортерских роботокомплексов не придумано, а на календаре 2026 год. Я, к счастью, трезв и по-прежнему давно и легко живу без алкоголя, вокруг меня верные друзья и мы не зря продолжаем есть свой фронтовой хлеб. А главное, моя страна не погрязла в бесконечной войне, растянувшейся на десятилетие, на тысячи километров европейской территории, и не потеряла многие миллионы своих сыновей.

«…пшшш… пшшш… – зашипело в радейке командира. – …Берлога Шраму… Берлога Шраму».

– Шрам на приеме, – ответил Дима в рацию.

«пшшш… Командир… шшш… Братва!..»

– Берлога, что случилось? – Шрам насторожился, вмиг став серьезным.

«…Шрам… пшшш… только что было обращение Путина… „Укропы“ будут выводить войска… шшшшпп… Вынуждены капитулировать… Президент… шшш… объявил трехдневную готовность к прекращению огня…»

– Гони Петр-р-рович! – вновь забалагурил Шрам. – А то у нас еще не все снаряды расстреляны!.. Да шучу я! Давай на Берлогу, рано еще расслабляться.

Я ущипнул себя – мало ли, снова что-то снится. Но под толстым слоем противоосколочного костюма я, конечно, ничего бы и не почувствовал. Не сразу поверишь в такое. Хотя на наваждение вроде не похоже. И машину на ухабах валтузит натурально, и лица товарищей живее некуда, да и слезы счастья на моих щеках настоящие. Неужели Победа?! Неужели это все? Действительно мир! Да. Это конец! Или…

Линия боевого соприкосновения.

Диверсионно-разведывательных групп.

Выстрел осколочный гранатометный.

Бесшумная польская мина.

Механиком-водителем.

Территория ДНР, подконтрольная Украине.

Пятый канал, входящий в тот же холдинг МИЦ «Известия», что и РЕН.

Палестинское религиозно-политическое движение. Организация признана террористической в США, Израиле и ряде других стран.

Беспилотника.

Президентский полк.

LMP–2017, польский 60-мм легкий пехотный миномет, его мины за счет своей конструкции не издают характерного звука на подлете

Запрещен и признан террористическим в РФ.

Установка для дистанционного разминирования.

Экстремистское движение.

Противопехотную осколочную мину направленного поражения.

Пункт временной дислокации.

Отдельное разведывательно-диверсионное подразделение ГУ разведки МО Украины.