Зеркало было большое. В человеческий рост. По узкой деревянной раме расплелись простые узоры из линий и листьев, вверху по центру помещалась крупная восьмиугольная звезда в кругу. И параллельно ей — снизу — звезда поменьше, но без круга.

Дуня напрасно искала в зеркале свое отражение. Внутри мутного стекла было сумрачно и плавали тени.

Дуня все вглядывалась в них, надеясь различить хоть что-то. Таящийся в глубине мрак притягивал ее как магнит. Там шевелилось неразличимое, огромное, опасное! И тоже пристально смотрело на неё!

Фигурка в сарафане и платке появилась в зеркале внезапно. Замерла, стоя спиной к Дуне и словно решаясь на что-то.

Дуня отчетливо почувствовала ее нерешительность и страх. И одновременно с этим — желание идти вперед.

Поколебавшись, фигурка двинулась по направлению к темноте.

И Дуня невольно вскрикнула, пытаясь ее удержать:

— Остановись! Не ходи туда! Не надо!

Фигурка замерла и медленно обернулась. И Дуня отшатнулась назад, увидев под туго повязанной косынкой свое родное лицо!

Зеркальная Дуня неожиданно подмигнула ей и попыталась улыбнуться. И в эту минуту что-то метнулось из темноты! Обвило за талию длинным щупом, утянуло за собой во мрак!

Лишь на миг тускло взблеснули зеленым четыре яркие точки глаз да проступили контуры огромного грузного тела, прижимающего к себе барахтающуюся женскую фигурку.

По граням вырезанной на раме звезды скользнули зеленые искры, стекло раздалось по сторонам, и Дуня, не задумываясь, шагнула в появившийся проход.

— Куда ты, хозяюшка⁈ — испуганно вскрикнул позади тоненький голосок.

Но когда Дуня обернулась, увидела лишь плотно обступившие ее темные стволы деревьев.

Зеркало исчезло. И ее комната тоже. Она стояла на тропе, по которой только что шла незнакомка из зеркала.

— Это сон. — пробормотала Дуня, озираясь. — Обычный кошмар. Мне все снится. Конечно, снится!

Она зажмурилась, посчитала до десяти и медленно открыла глаза.

Темные пятна следов на белом снегу никуда не исчезли. Наоборот — сделались еще четче. Еще реальнее.

Зато снег оказался вовсе не снегом, а плотной белесой паутиной.

Дуня присела, тронула пальцем мягкую мохнатящуюся массу.

Снежная плесень! — всплыло откуда-то воспоминание. Её насылает мизгирь…

Под плесенью острыми пиками пробивалась трава. И бледно светились крошечные шляпки гнилушек.

Воздух здесь был сырой и немного смолистый. Свежий. Весенний.

Где-то недалеко успокаивающе журчала вода.

Темнота постепенно растворялась в зыбком серебристом свете луны, позволяя рассмотреть и петляющую среди стволов тропу; и голые еще ветки заполонивших все вокруг деревьев; и бледные, склоненные колпачки первоцветов, куртинками проросшие сквозь плесень; и оранжевые огоньки совиных глаз. Сова сидела стожком, почти слившись со стволом и если бы не глаза, Дуня ее не заметила.

— Где я? — шепнула она сове. — Куда я попала?

— Ууу-хууу… ууу-хууу… — равнодушно прогукало в ответ, а потом сова бесшумно снялась с места и тенью понеслась вперед.

Дуня инстинктивно рванулась следом, не желая оставаться один на один с неизвестностью. И не заметила, как сошла с тропинки и углубилась в чащобу. Теперь лес внушал ей страх. Все в нем было слишком: слишком высокие деревья, слишком яркая луна, слишком громкие звуки.

Сову она давно потеряла. И сколько не прислушивалась — не могла различить ее глуховатого уханья. Его заглушали иные звуки — поскрипывания, вздохи, сопение, походящее на сдавленные смешки.

Из-за ствола выступила деревянная колода на перепончатых лапах. Ухмыльнулась треснувшей корой, сверкнув черными пеньками зубов. Попятившись, Дуня вскинула руку, собираясь оглушить фигуру закляткой, но ее обхватили чьи-то жесткие пальцы и ржавый голос просипел:

— Нельзя!

— Отпустите! Отпустите сейчас же! — Дуня дернулась, но руку сжало сильнее.

Колода сочувственно хрукнула, почесала бок выпростанной из наплывов коры лапищей.

— Отпущу. — согласился голос. — А ты обещай не чаровать.

— И не просите!

— Нельзя чаровать. Иначе не сможешь вернуться. Затеряется дорожка, не срастется стекло в зеркалах.

— Вы знаете про зеркала⁈

— Знаем, ведема. Обещай, что не станешь чаровать!

— Хорошо. Но если вы попробуете причинить мне вред — я отвечу тем же! Я…

— Не станем тебе ничего чинить. И знаем, что ответишь. Простым ведь сюда не попасть. — захват ослабел, и Дуня, наконец, смогла увидеть говорившую.

Позади стояла замотанная в длинную шаль крыса, совершенно седая и тощая.

— Молчи, веде́ма. — крыса предостерегающе подняла когтистый палец. — Дома говорить станем. Здеся нельзя.

Прежде чем постучать, Монах еще раз огляделся. Бабкин дом стоял особняком за рощей. Местечко было неприглядное и мрачное: чахлые доходяги-деревья, свинцовое небо, брюхом распластавшееся по земле, застывшая на морозе комьями грязь. Белые хлопья редких снежинок на ней только подчеркивали это впечатление и картины не украшали.

— Вот и добрый молодец подоспел! — неожиданно громко проскрипело из-за двери. — Впусти его, Куля.

В проеме возникла неряшливого вида старуха с сосновой шишкой вместо носа. Мазнув по гостю безразличным взглядом, кивнула ему и отвернулась.

— Доброго здравия, хозяюшка! — Монах шагнул через порог и на всякий случай отвесил шутливый поклон.

— И ты будь здрав, добрый молодец! — продребезжало из комнатушки. — Сюда проходи. Чего в сенях мерзнуть. Как к тебе обращаться?

— Все Монахом кличут. — в тон ей ответил Монах.

— А имя у тебя есть, Монашек?

— Зовите Монахом. Я привык.

— Наученный, значит, — бабка хмыкнула и прикрикнула на застывшую возле печи помощницу. — Накрывай на стол, Куля. Станем гостя угощать.

Потом хитро взглянула на Монаха и протянула вперед костистую длань:

— Меня бабкой Агапой зови. Будем знакомы, Монашек.

Монах с поклоном пожал бабкину руку, ощутив под пальцами грубоватую шершавость коры. Нос-сучок легонько ткнулся ему в затылок, и бабка протяжно вздохнула:

— Как вкусно пахнет от тебя! Так бы и съела!

— Да что там есть. Кости да жилы! — отшутился Монах, и бабка снова похмыкала, поправляя веселенькую косынку в мухоморах.

— А ты ничего. Нравишься мне. Люблю сообразительных молодцов.

Тырр-тарр, тырр-тарр, тыррр — прохромала к столу и поманила оттуда:

— Присядь-ка рядом, Монашек. Отдохни с дороги. Раздели со мной еду. Или сперва в баньку пойдешь? Смыть болотную грязь? Обдериха там молодая да злющая! Продерет до костей.

Монах усмехнулся. Предложение было заманчивым. Он любил баню. Обдериха, если с ней договориться по уму, вполне способна сделать массаж не хуже тайского.

Но сейчас ему было не до массажа.

— Ох, не соблазняйте! Я бы и рад попариться, да дела ждать не станут.

— О делах после. Садись под бочок. Станем кашей потчеваться.

Монах послушался, но прежде торжественно вручил бабке прихваченный из дома подарок — пачку крепчайшего зернового кофе, медную турку и несколько плиток темного шоколада.

— Вот спасибо! Порадовал старую. Люблю покофейничать вечерком! Потом, правда, бессонница мучит. Но не отказываться же из-за нее от такого малого удовольствия.

— Что нам в той жизни осталось! — лучезарно улыбнулся Монах и, наконец, позволил себе немного расслабиться. Раз бабка приняла дары — все обойдётся. Она не станет ему мешать и вредить.

Куля поставила на стол чугунок, поднесла тарелку с толстыми ломтями хлеба и несколько крошек незаметно бросила на пол. Откуда-то из угла к ним метнулась встрепанная курица, на ходу роняя перья.

— Кыш, голосистая! — шикнула на курицу бабка. — Не мельтеши перед гостем! Поди в клеть, пока на бульон не пустила!

— Да пусть поклюет. — заступился за птицу Монах. — Вон какая голодная.

— Жалостливый, значить? Может и ожениться на ней захочешь?

— Жалостливый. Но жениться не стану. Увольте.

— Ну, как знаешь. Мое дело предложить. Расколдовал бы девку поцелуем — и за свадебку!

— Нет. спасибо. Окольцевать себя не дам. — отшутился Монах.

Разговор получался немного странный, но Монаху это нравилось. Жизнь частенько подбрасывала ему сложные задания и такие вот невероятные встречи.

— Не зарекайся! — Агапа пододвинула ему доверху наполненную тарелку. — Ешь.

Потчевали Монаха томленной пшенкой. Кусочки поджаристого до коричневого цвета сала аппетитно проглядывали сквозь распаренную золотистую крупу.

— Ох, вкусно! — похвалил кашу Монах. — Крутая у вас помощница!

— Как сказать… — бабка задумчиво поглядывала на него, почесывая нос. — Хотя готовит правда хорошо. Но ей то и положено. Потому как печка.

— Печка? — Монах покосился на сверкающую свежей побелкой громаду.

— Печка. У меня там подсажен кое-кто в готовке разумеющий. Кулька так не может. Она больше во вредительстве преуспела.

— А-а-а… — Монах покивал, не уточняя подробности и, набравшись наглости, попросил добавки.

— Ешь на здоровьичко! — Агапа мигнула Куле, и та плюхнула на тарелку еще одну порцию пшенки.

Сама же к еде так и не притронулась. Видимо, ждала, когда насытятся бабка и ее гость.

Оторваться от каши было сложно. Монах ел, а Агапа что-то беззвучно шептала, делая длинными корявыми пальцами причудливые пассы.

Шрам неприятно закололо. Под волосами стянуло кожу.

Показалось, что кто-то копается у него в голове — сдавливает, перебирает, мнет.

— Хорошая на тебе защита. Знающий ставил. — похвалила Агапа со вздохом, и неприятное ощущение пропало.

— Знающая, — подтвердил Монах и на всякий случай добавил. — Но с вами не сравнится. Далеко ей до вас.

— Ох, и льстец! — закудахтала бабка довольно. — Подарочек небось она присоветовала захватить?

— Подарочек от нас двоих.

— Ну, ладно, принимается… — она прервалась и повернулась к Куле. — Прочь поди! Нам посекретничать надо. И внучку свою забери. Пусти пробежаться по снежку.

Ни сказав ни слова, Куля подхватила под мышку курицу и вышла. А бабка проковыляла к сундуку у стены и поволокла из него изукрашенную вязью символов шкатулку.

— Вот… — бахнула ее об стол и выдохнула. — То, что ты ищешь, находится внутри.

— Я могу посмотреть?

— Для того и достала. Открывай. Не бойся.

Монах приподнял крышку и увидел лежащие друг на друге зеркала.

Запретив себе преждевременно радоваться, аккуратно вынул первое, развернул стеклом вверх и разочарованно присвистнул — поверхность стекла полностью была затянута чем-то серым и пушистым.

— Плесень, — проскрипела Агапа. — На втором тоже самое.

— Как так вышло?

— Да уж вышло. Таких зеркал по миру три пары. Да ты, поди, знаешь?

— Слышал кое-что… — увильнул от ответа Монах и осторожно потер стекло.

— Изнутри плесень. С той стороны. — Агапа недовольно пожевала губами. — Все зеркала меж собой повязаны чарами. Если с одним что случится — отразится на остальных.

— И что случилось?

— Да так. Пожалела глупая дева одного дурачину. Он зеркало и треснул лбом.

— И что теперь?

— А ничего. Будет теперь расхлебывать. Если расхлебает.

— Загадками говорите, баба Агапа.

— А ты вроде мастер их разгадывать? — бабка усмехнулась и заправила редкую седую прядь под косынку. — Пошлю ка я тебя в Замошье. К этой самой Дуне. Там найдешь ответы. И решишь, что делать. Только знай — нельзя зеркала тащить в ваш мир. Повлечет это бедствия великие. Даже если Дуня сможет вернуть им прежний вид, даже если решит их тебе продать (а я сильно в том сомневаюсь) — подумай прежде. Поостерегись. С ними такого натворить можно — не расхлебаете после.

— И далеко отсюда это Замошье?

— Далече. Но я тебе хороший транспорт подберу. На бесе туда полетишь. Можно было б и на ухвате. Да ты тяжеловат для него. И веник твой вес не выдержит. А бес довезет! Кулька-а-а, — зычно рыкнула бабка и приказала в приотворившуюся дверь. — Сходи сейчас же до Домны, попроси на часок беса покрепче.

— Я бы предпочел своим ходом. — перспектива повторить известный полет кузнеца Вакулы Монаху не понравилась.

— Своим ходом будешь долго добираться. И не спорь!

Вопреки ожиданиям Монаха бес предстал перед ним в виде черного крепкого жеребца. Покосившись огненным глазом, в нетерпении переступил копытами и заржал, призывая трогаться.

— Верхом катался? — запоздало поинтересовалась бабка.

— Было дело. — Монах примерился и легко запрыгнул на лоснящуюся спину, прихватил покрепче нечёсаную гриву.

— Тогда вперед! — Агапа шлепнула жеребца по крупу, и он взлетел!

Из полета Монаху ничего особенного не запомнилось. Он старался не свалиться со спины лихо несущегося к цели жеребца и по сторонам не смотрел.

Уже у околицы, отпустив беса восвояси, отер снегом загоревшееся от ветра лицо и огляделся.

Дремлющая среди сугробов деревня выглядела уютно. Несмотря на день, было сумрачно и тихо. В окошках светились огоньки.

Народ все больше сидел по домам. Лишь в одном дворе что-то с жаром обсуждала забавная парочка — лысоватый мужик с обвислыми усами и яркая пышка в плотно обтягивающей телеса шубке. При появлении Монаха парочка смолкла и с подозрением уставилась на него.

— А ну, стой! — грубовато окликнула его пышка. — Ты к кому?

— Стою, — развел руками Монах. И действительно остановился. Не хотелось настраивать против себя местных. Пословица «Не плюй в колодец…» была проверена годами практики.

— Ты откуда взялся? — сдвинув густо подведенные брови продолжила допрос пышка.

— Прилетел.

— Прилетел?

— На чем прилетел? — мужик подошел к самому заборчику и сухо представился. — Я местный староста. Антон. А это супружница моя. Аглая.

— Положим не супружница еще. Просто Хозяйка здешних мест. — Аглая стрельнула глазами в Монаха и поправила уложенную вокруг головы пшеничного цвета косу. — Так на чем ты прилетел?

— На голубом вертолете, — пошутил Монах. И тоже назвался.

— Монах? Хм-м-м. Это кличка такая?

— Ник. Кличка у собак.

— Ни-ик?

— Ага. Мне нравится.

— Так на чем ты прилетел, мужик? — заигрывания пышки не понравились Антону.

— Меня бес привез. Баба Агапа подогнала. — выдал правду Монах, решив проверить реакцию парочки.

— А… — понимающе кивнул мужик, ничуть не удивившись. — Бес значит. Ясно.

— Ты не ответил — к кому приехал, — напомнила Монаху Аглая.

— Мне нужна Дуня. Не подскажете — где ее дом?

— Зачем она тебе?

— Посвататься хочу, — обезоруживающе улыбнулся Монах. Ему начинал надоедать этот бессодержательный разговор. К тому же усилился мороз, и захотелось к теплу, погреться у печки.

— Посвататься? К Дуньке? — вытаращилась на него пышка.

— Ага. Так где она живет?

— Я провожу! — из проулочка вынырнул хлипкий дедок и заторопил. — Пошли, пошли, паря! Здеся рядом.

— А ты и рад выслужиться. Да, Фиодор?

— Чего ж не помочь хорошему человеку? — дедок махнул парочке рукой и припустил по вытоптанной среди сугробов тропе.

— Дуня у нас золотая! Моего Миньку с того свету вытащила! И Фимке помогла! И Ксанке! Панасовне спину вылечила. Аглайку в прежний вид возвернула. У Антохи икотку вывела. И главное бедствие наше деревенское, Кульку-ведьму, спровадила подальше от Замошья.

— К бабке Агапе под крыло. — кивнул в дедову спину Монах.

— Откуль знаешь?

— Я только от нее.

— От Агапы? Да ну? — дед приостановился и прихлопнул себя по коленям. — И как там Кулька? Обжилася?

— Наверное. Пашет как пчелка.

— А внучка? Виолка с ней?

— И Виолка с ней, — машинально подтвердил Монах, вспомнив несчастную заполошную курицу.

— Ну, добре. А вот и Дунина хата. — Фиодор ткнул пальцем вперёд. — Вишь, огонек светится. Значится дома все. Дуня-то уж пару дней как не показывалась. Отдыхает, думаю. И мы не тревожим. Не мешаем. Пускай.

Монах поблагодарил деда и не спеша направился к крылечку.

Тщательно вытер ноги о коврик. Постучал.

На стук никто не отозвался. Но дверь подалась, и, нацепив на лицо дежурную улыбку, он заглянул внутрь. Доски пола скрипнули протяжно. И где-то в доме вздохнули с шумом, завозились.

— Чего надоть? — из стылого сумрака вынырнул маленький, сплошь заросший шерстью дедок, размахивая зажатой в руке кочергой.

— Здорово, хозяин! — поприветствовал его Монах и попросил. — Ты орудие свое опусти. Я пришел с миром.

— Не хозяин он, не хозяин! — слетевший с печки меховой комок врезался Монаху в лоб и, зацепившись лапками за плечо, пожаловался со всхлипом. — Раньше только хрукты не было. А теперь и хозяюшки нету. Сиротинушки мы. Сиротинушкиии…

— Молчи! — из теней в углу материализовалась высокая фигура с копной вместо головы. При ближайшем рассмотрении копна оказалась растрепанным птичьим гнездом, а фигура — тёткой странноватого вида. В отличие от деда она вооружилась сковородой и угрожающе ею потрясала.

— Не выпускай его, Хавроний! — прикрикнул дедок кому-то позади Монаха.

— Мимо меня не пройдёть! — прогудел зычный басок. — Если что — я его на вилы!

— Да вы что, ребятишечки! Я мирный! — Монаху стало смешно. Он уже понял, что перед ним домо́вые духи и, хотя имел против них проверенное средство, решил, что не станет его применять. Ни к чему начинать знакомство с конфликта.

— Марыся придет и решит какой ты мирный! — сердито проворчал поигрывающий кочергой дедок.

— Сейчас и решим. — посреди комнатки возникла довольно крупная кошка. Постукивая копытцами, приблизилась к Монаху, уставилась на него золотистыми глазами, поинтересовалась устало. — Чего ты здесь забыл, мил человек?

— Дело у меня к хозяйке дома. — Монах обезоруживающе улыбнулся кошке. Та же скривила странную, смахивающую на козью, мордочку и вдруг всхлипнула.

— Нету… нету у нас хозяйки… осиротели-и-и…

— Осиротели-и-и, — с такой силой подхватили остальные, что у Монаха прострелил болью давно не напоминающий о себе шрам.

Не похоже было, что существа притворяются. Значит нужная ему девица действительно пропала? Неужели Агапа не знала об этом? Или все-таки — знала и специально отправила его сюда? Может, и про зеркала соврала? Может, и нет здесь нужных ему зеркал?

— Ему не хозяюшка нужна! Ему зеркала нужны! — коза оборвала причитания и с негодованием уставилась на Монаха. — Агапин засланец! Шиш тебе вместо зеркал!

— Зеркала? — заволновались остальные. — Те самые? Через них все пошло! Через них, треклятущих! Если б не они, хозяюшка была бы с нами!

— А ну, ша! — рявкнул Монах, поглаживая щёку. — Успокойтесь, ребятишечки. Объясните толком — что у вас произошло. Помогу — чем смогу. Без шуток.

— Сильно болит? — вдруг поинтересовалась коза, приглядываясь к шраму.

— Терпимо, — поморщился Монах. Он не любил распространяться об этом.

— От вурдалачьих зубов отметина?

Монах неопределенно кивнул. В подробности вдаваться не хотелось. Но то, что коза мгновенно и безошибочно определила причину появления шрама — впечатлило.

— Я мысли читаю, — буднично сообщила та. — Только вот хозяюшку не уберегла. Хозяюшка как силу обрела — так мысли сокровенные сами по себе ото всех скрылись. Сила заслон на них поставила. И на тебе похожий есть. Я только самую малость уловила…

— Как уберечь, если во сне ее притянуло? — взмахнул руками домовой.

— Твоя правда, Поликарпыч. Да и если б не во сне…

— Эх, хозяюшка… на кого ты нас оставила… — тётка с гнездом выронила на пол сковородку и принялась тереть глаза.

Дедок Поликарпыч подозрительно засопел, и мохнатка на плече Монаха протяжно всхлипнула. Чтобы предотвратить очередной поток слез и причитаний, Монах решил представиться.

— Монах, — первым он протянул руку дедку. Тот откашлялся и степенно отрекомендовался:

— А мы домовые здесь. Поликарпом Иванычем прозываемся.

— З-звездочка я… Из кикимор. — с запинкой прошелестела тётка, и Монах с почтительным поклоном сжал ее тонкую лапку.

— А я — мышуха! — пискнул в ухо Монаху плаксивый голосок. — Люблю себя, хозяюшку и хрукту!

— Марыськой зови. — взмекнула коза. — Состою при хозяюшке в должности секлетаря. Пока её нету — я здесь за главную.

— Хавроний! Хлевник. — от дверного косяка отлип подпирающий его плечом смахивающий на филина одноглазый чудик с петушиным гребнем на макушке и аккуратным пятачком вместо носа. — За телушкой приглядываю. И за куря́ми. Есть еще хлопотун и кулишонок. Но они предпочитают абы кому не показываться.

— Так что случилось с вашей хозяйкой? — Монах не обратил внимания на подколку Хаврония.

— Случилось… — коза было вдохнула поглубже, собираясь заголосить, но передумала и пустилась в объяснения. — Через зеркальце Филипихи все и произошло. И ведь я сама его в дом притащила! От Филипихи же! Она попросила зеркало передать. Она!

— И что за зеркало? Из парных? С девами-птицами на раме?

— Не. Другое. Филипиха его в лесу нашла давным-давненько. И что-то в нем показалося ей. Да такое страшенное, что Филипиха на всю жизнь заикой осталась.

— И зачем ты такое зеркало в дом принесла?

— Ну как зачем? — натурально удивилась Марыська. — Чтобы ни к кому из деревенских оно не попало. Хозяюшка-то наша из ведьм. Что ей от того зеркала… — она осеклась и горестно вздохнула. — Ошиблась я. Не думала, что так случится.

— Не отвлекайся, — Монах потянулся потрепать ее за холку, но коза отпрянула и фыркнула.

— Руки не промыл, а туда же. Лезеть!

— Да я только погладить!

Дома у Монаха остался любимый ворчливый кот Ерошка, и он успел по нему соскучиться.

— Погладить! Знаем мы вас! — возмущенно прогудел Поликарп Иваныч, и Монах примирительно поднял руки.

— Извиняйте. Не буду больше. Что же ваша хозяйка с зеркалом сделала?

— Ну что? Хозяюшка тогда еще во всю силу не вошла. Убрала это зеркало подальше. И оставила лежать. Я про него, если честно, даже запамятовала. И прозевала момент.

— Мы то зеркало возле хозяюшкиной кровати нашли. Утром. Лежало себе на полу. — выдохнула от печки Звездочка и яростно загремела чайником.

— А не могла ваша хозяйка просто собраться и уйти по делам? Помогать кому-то? Может, позвали её? Срочно понадобилась помощь? — предположил Монах.

— Не предупредив — не могла! — категорично заявили все хором. — Она не их таковских! Завсегда обо всем с нами совет держала!

— Мы ее по блюдачку искать пробовали. Колечко пустили. Но увидали только лес ненашенский. Древний. И тень страшенную. Паучью!

— По блюдечку? — оживился Монах. Его клиенты дорого бы заплатили за подобную диковинку.

— От первой хозяйки осталось. Вроде тиливизера.

— А можно глянуть?

— Еще чего! — насторожилась Марыська, и Монах не решился настаивать.

— Так. Про блюдечко потом. Хорошо. То есть, ничего хорошего, конечно. — поправился он, задумчиво поглаживая шрам. — И где это зеркало сейчас? Сами то вы в него смотрели?

— Побоялись, что затянеть. — коза заметно сникла, и остальные тоже застыдились, отводя глаза. — Неизвестно ведь — в каком месте окажемся. Что — ежели порознь? Или мимо хозяюшки пролетим? Не сможем ей помочь и сами сгинем.

— Я сразу как хозяюшка пропала — к Филипихе побежала. Ну, она и призналась, что зеркало то будто ворота в прошлое отворяет. Кому покажет оттуда что-то, а кого и заберет.

— Ваша Филипиха тоже ведьма?

— Какое тама! Обычная бабка. Про ворота ей вроде как Кулька рассказала. И зеркало наотрез отказалась забрать. Вот Филипиха его мне и всучила. Уж третий день кляну себя, что взяла!

— Ваша Дуня пропала три дня назад?

— Точно так! — прогудел Поликарп Иваныч, пощипывая бороду.

— И вы полагаете, что ее забрало зеркало? Интересно! Я должен на него взглянуть!

— Да пожалуйста. Смотри коли хочется. Но я тебя предупредила! — Марыська кивнула кикиморе, и та принесла из закутка завернутый в тряпку прямоугольник. Осторожно положила на стол и тщательно отерла лапы о фартук.

Монах нетерпеливо откинул тряпицу и едва сдержал разочарованный возглас.

Зеркало оказалось небольшим и очень старым. А еще — обычным.

Тусклая муть стекла. Простая деревянная рама со скромными линиями невыразительного узора и вырезанной вверху по центру восьмиконечной звездой, заключенной в круг.

Монах провел пальцем по ее граням, и под кожу пополз холодок. На ощупь звезда оказалась шероховатой и ледяной.

— Не может быть… — восторженно прошептал Монах. — Неужели? Это действительно… Действительно Алатырь⁈

— Алатырь. — проблеяла Марыська виновато. — Самый сильный обережный символ.

— И порог. Переход. Смычка между мирами. — кивнул Монах, продолжая разглядывать раму. — Звезду расположили не так, как принято. Заметила, да? Острые концы направлены строго вверх и вниз, а должны — по сторонам.

— Заметила. От того сразу ее и не признала! — с готовностью подхватила Марыська.

— А нам! Нам растолкуйте! — заволновались остальные.

— Это Алатырь наоборот. — Монах легонько постучал по звезде. — Вырезанный таким образом знак означает опасность для смотрящего. Испытание, которое предстоит пройти.

— Откуда тебе все известно?

— Много читаю. — уклончиво ответил Монах. — Общаюсь с умными людьми.

— Ну, ну. Заслонку на мысли тоже умные люди поставили?

— Тоже. Сам я в этом деле ничего не смыслю. А еще не пойму — как могло вашу Дуню в такое маленькое зеркало затянуть?

— Не знаем, не знаем. — завздыхали все. — Но она точно там. Марыське сон после приснился. И блюдачко показало!

— А зачем тебе сдалась наша хозяюшка? — подозрительно пискнула мышуха.

— Зеркала ее хотел посмотреть. Которые парные. С девами-птицами на рамках.

— На что они тебе?

— Купить хотел. Предложить вашей Дуне за них хорошую цену.

— Не продается такое. И раньше бы хозяюшка не продала. А теперь и подавно. Испортились зеркала. В бане теперь. За каменкой. Под надежной охраной.

— Значит, бабка Агапа не ошиблась. Она сказала, что если с одной парой что-то произойдет — на остальных двух отразится.

— Вторая пара у нее?

— У нее. Стекло мохом подернуто. Агапа поэтому меня сюда и направила. Так то я к ней пришёл.

— Думал, что она свою пару продаст? — усмехнулась коза. — Не на ту нарвался. Да и не продается такое. Опасная вещь.

— Я не для себя. Для знакомой.

— Той, что заслон поставила?

— Для нее. Агапа еще сказала, что все еще можно исправить. И сделать это должна ваша Дуня.

— Должна! Ничего хозяюшка никому не должна! А только помогала всем! Почти забесплатно! Всё для деревенских делала! Себя не щадила!

— Зачем же было так надрываться?

— А как иначе? Она ведь главная здесь. Хозяйка не только нам. Но и всему Замошью.

— Серьёзно? — удивился Монах. — А кто же тогда та, другая?

— Какая еще другая?

— Пышка. Невеста Антона, кажется? Забыл имя. Я их встретил по дороге сюда. И она отрекомендовалась Хозяйкой этого места.

— Аглайка? Ну, стервь! — возмутился домовой. И кикимора согласно закивала.

— Аглая ничего не может. Только строит из себя. И неблагодарная! Дуня в ней со всем вниманием отнеслась. Помогла. А она вот как!

Они загомонили, перебивая друг друга, и Монах снова поморщился из-за засаднившего шрама.

— Была бы здесь хозяюшка — помогла бы тебе. Мазь приготовила из болотной тины. Мы можем тоже попробовать…

— Не нужно. Я не хочу забывать. — отмел предложение козы Монах. — Что вы собираетесь делать с тем зеркалом?

— Через которое хозяюшку утянуло? Разбили бы треклятущее, да нельзя.

— Продайте мне.

— Ни за что! Его изолировать нужно. Чтобы никому не навредило!

— А если мы вызволим вашу хозяйку — тогда отдадите мне зеркало?

— Вызволим⁈ Хозяюшку вызволим! А ты сможешь? Или просто так — болтаешь?

— Не знаю. Но хочу попытаться.

— Ну, ежели вызволишь… тогда — забирай! — решительно кивнула коза. — Давай руку. Поликарпыч нас разъединит.

До дома, где обитала крыса, шли, не отвлекаясь на разговоры. Дуня раздумывала о случившемся, не забывая поглядывать по сторонам. Лес выглядел все более зловещим и чуждым. Деревья казались замершими в странных позах страшилами. Свисающие с веток лохмотья паутины походили на обрывки одежды, а тлеющие в растрескавшейся коре гнилушки напоминали глаза.

Наконец в низине появилась деревня. Несколько затерявшихся среди мха обветшалых домишек с поросшими лишайником крышами без труб и сплошь затянутыми белесым налетом стенами. В слепых окошках вместо стекла была вставлена мутная пленка.

Пятна снежной плесени расползлись и по земле, образуя кляксы-островки. Они стремились заполонить все вокруг, но место все еще сопротивлялось.

Крыса привела Дуню к самому дальнему дому, почти вплотную приткнувшемуся у кривобокой сосны. Единственному из всех с черным пеньком трубы, из которой валил дым.

Колода с размаху плюхнулась у стены и застыла неподвижным бревном. Крыса же толкнула хлипкую дверь и мотнула головой, приглашая Дуню внутрь.

Опасности Дуня не почувствовала и спокойно вошла.

Вопреки ожиданиям в небольшой комнатенке было сухо и чисто.

Одну стену полностью занимала почерневшая от копоти печь, напротив под узким окном приткнуто было подобие лежака с наброшенными пестрыми тряпками. Под ним темнел старой древесиной окованный железом сундук. Низенький грубо сколоченный стол стоял по центру. Возле него лепилась пара пеньков без коры, заменяющих стулья. На приступке у окошка помещалась плошка с густой желтоватой массой, внутри которой плавал зажжённый фитиль.

— Уж не взыщи, ведема. Чем богаты… — крыса подошла к печи, поворошила кочергой внутри топки, пожаловалась. — Продрогли косточки. Ночи еще холодные…

Дуня тоже подмерзла — байковая пижама, совсем недавно добытая с помощью чудо-метелочки, не предназначалась для прогулок промозглой весенней ночью.

— Сейчас взвару налью. Нутренности прогреть. — крыса сунулась в печной закут, загремела чем-то, заворчала. — Опять идолище мохнатое посудину попрятал! Кочерги захотел отхватить? А ну, вертай ковшики, щуро́к!

На лежанке завозились, из-за задернутой занавески один за другим выплыла пара деревянных ковшей с ручками в форме утиц и неторопливо спланировала на стол. За ними с неразборчивым бормотанием сверзился поросший сивыми космами старикашка. Его волочащаяся по полу борода вся состояла из мелких косичек с вплетенными разноцветными шнурочками.

— Ты мне загребкой не грози! Я сам могу ею огладить!.. Да… — щуро́к покосился на Дуню и конфузливо подшмыгнул носом. — Тоска меня снедаеть, матушка-ведема! Скоро как все сельцо наше плесенью-паутиной зарастууу…

— Радуйся, что до тебя мизгирь еще не добрался! — крыса прохромала к пеньку, уселась на него и, скинув лапти, начала разматывать онучи. — Давно так далеко не выбиралась. Ноги натрудила. А мазь из тины вся вышла… Чего стоишь, ведема? Вот стол, вот пень! — она похлопала по второму пеньку. — Сейчас и сбитень разольём.

— Да она никак немая, Липовна? И одежа бусурманская! И подержаться не за что! Хе-ха… — щуро́к сунулся к Дуне, приглядываясь, и ей немедленно захотелось щёлкнуть его по любопытному носу-картошке.

Старикашка понял ее настрой и быстро отпрыгнул, погрозив волосатым кулаком.

— Но-но! Не замай!

— Давно пора его проучить. Только чаровать тебе нельзя. — усмехнулась с сожалением крыса.

— Почему нельзя? — Дуня присела на жесткий пенек, обхватила себя руками — никак не могла согреться, и щурок по молчаливому сигналу крысы набросил ей на плечи скромный полосатый платок.

— Нельзя, — повторила Липовна-крыса. — Чтобы он не вычислил.

— Мизгирь. — это был не вопрос. Утверждение.

— Сметливая. — кивнула крыса. — Чаровство след оставляет. Мизгирь по нему тебя сразу найдет.

— Это мизгирь меня сюда притянул? Через зеркало, во сне…

— Не он. Праматерь. А что через сон — то понятно. Когда спишь — легче сделать переход.

— Праматерь… — Дуня подумала о своей зеркальной копии, которую утащило во мрак чудовище. — Праматерь⁇

— Считай, что прародительница твоя. После нее одни девочки у вас в роду нарождаться стали. Дар мизгирев, правда, не у всех проявился. Его ведь прежде почувствовать нужно, принять.

— Венец безбрачия тоже от него? — Дуня вспомнила, что говорила ей знахарка Любава еще совсем недавно, а будто бы в другой жизни.

— От него. И другое всякое…

— Какое — другое?

— Да много чего… — крыса помолчала, но Дуня не торопила, ждала. — Мертвенькие могли возвращаться, чтобы проведать. А кто-то, небось, и черного колдовства не чурался…

«Мертвым молоком кормила!» — всплыли в памяти слова еще одной ведовки. Дуня позабыла ее имя.И про порченную кровь тоже сказала она.

— Мизгирь с нужным и плохое передал. Одного без другого не бывает. Вроде метки на вашем роду выставил. От того женихи от вас и сбегали. А тебе бобылья долюшка выпала… Правильно, что тебя праматерь позвала!

— Стоп! — Дуня поднялась и прошлась по комнатушке, по новой оглядывая все предметы. — Меня перенесло в… в прошлое⁇

Крыса склонила голову, подтверждая ее догадку, а потом попеняла щурку́, что до сих пор не налил им взвару.

Старикан встрепенулся, потащил от печи чугунок почти одного с собой размера и ловко разлил по ковшикам горячий, густоватый напиток.

— Выпей, ведема. Прогрейся. Взвар получился крепкий, лечебный. На брусничном листе, на душице, на сушеных ягодах, — принялась перечислять крыса состав напитка. — В печи настоялся, с медом смешался…

Дуня обхватила ковшик руками, и приятное тепло согрело ладони. Ароматный парок пощекотал ноздри, приглашая отведать питье.

Решившись, Дуня сделала несколько глотков сладкого, с легкой горчинкой настоя. И рассеянно поблагодарила щурка́.

Вопросов в голове роилось множество, но почему-то она никак не могла сосредоточиться, чтобы их задать. Словно еще не до конца проснулась.

— Это у тебя отходная, — объяснила ее состояние крыса. — Такой переход легко никому не дается. А уж если против желания… — она махнула лапой. — Нишо, после взвару полегчает тебе. Просветлится в голове.

— А моя… праматерь? Она из этого мира?

— Из этого… — крыса помрачнела и отвела глаза.

— Я ее видела. В зеркале. Она шла по лесу. А потом ее схватило… схватил…

— Мизгирь. Она на поклон к нему пошла, умилостивить хотела. Думала, что послушает, перестанет гневаться. Все ж таки были у них общие дела.

— Общие дела? С колдуном?

— Да. Она ведь тоже не из простых. Ведема. Ты очень на нее похожа.

— Откуда вы все знаете? И про праматерь? И про то, что меня перенесло? Вы поджидали меня! В лесу! И сову подослали специально!

— Чтобы ты не заблукала и подослали. Место ведь незнакомое. Страшное. Как бжутка весть принесла, что случился переход — так сразу я в лес и подхватилась. Чтобы тебя, матушка, кто другой не увел!

— Не зовите меня матушкой!

— Само собой выходит. — вздохнул не сводящий с Дуни глаз щуро́к. — Уж больно вы с ней схожи! Только ты тоща да в смешной одежонке. Нарядить бы гостью в приличное, а, Липовна?

— Нарядим. Вещи то почитай все здесь остались. — голос крысы Липовны дрогнул. — Сейчас достану, и выберешь те, которые глянутся, Евдокия.

— Как вы узнали мое имя?

— Так матушку, хозяйку бывшую, так же звали. Потому и получилось тебя притянуть, что имена у вас одинаковые. И кровь одна.

— Зачем… притянуть? — прохрипела Дуня. Вспомнилось как бабка Агапа, да и Марыська говорили, что с прошлым играть нельзя. Что любое неосторожное, самое безобидное действие в прошлом способно поменять будущее. Говорили и то, что прошлое затягивает. И может больше не отпустить.

— Тебе нельзя чаровать у нас. Это запомни. Держись в стороне ото всего, выполни лишь то, зачем позвали. Тогда сможешь вернуться к себе.

— И что мне нужно выполнить?

— Ты должна излечить зеркала. Матушка, когда их делать помогала, сохранила два стекла. И спрятала их. Прозорливая она была. Вот запас и оставила. Как знала, что понадобятся.

— Зеркала с девами-птицами сделала моя пра… матерь? — Дуня никак не могла приладиться к этому слову.

— Задумал и раму для них вырезал сам. Мизгирь-колдун. Евдокия после зачуровала стекла. Вдохнула в зеркала жизнь. Сильная была ведема.

— Почему вы говорите о ней в прошедшем времени?

— Загубил нашу матушку злодей паучиный. Как дочку народила в прошлом кветене (апреле) — так сразу и извел. Ему не впервой. Столько до нее девиц умучил.

— А девочка? Что стало с ее дочкой⁇ — Дуня подскочила, готовая нестись и спасать ребенка.

— Куда наладилась? Забыла об чем говорено? — крыса мигнула, и щуро́к подкатился к двери, уселся у порога, чтобы помешать Дуне выбежать из дома.

— Девочку няньки-мамки тетешкают. А чуть подрастет — сам обучать станет. Силу ей передаст. Знаниями наделит. Так что ты даже не думай о ней! Забудь. Поняла?

— Поняла… — упавшим голосом ответила Дуня. — Но не совсем… Почему ваша Евдокия согласилась на эту связь? Она же знала, что колдун злодей? Знала, чем это грозит роду? Мизгирь ее приворожил?

— Добровольно к нему пошла. Деревню защитить хотела. Рассерчал мизгирь на хресьян за то, что с данью обманули.

— А хресьяне не виноватые! — щуро́к рубанул кулаком воздух. — Положенная колдуну девка сама от него сбегла́!

— Мизгирь над всеми здесь особняком. — принялась растолковывать Липовна. — Вся власть у него. И сила. Чтобы он деревни не разорял, чтобы земли под охраной держал, ему раз в году невесту отряжали. Таков был договор. Жребий девки тянули. Да… А последняя — возьми и сбеги! Как раз из нашей деревни была. Ух, он и загневался тогда! Ух и взлютовал! Собрался всех извести. Вот Евдокия и выменяла ихние жизни на свою. Пожалела.

— Но она же мне в зеркале показалась⁉

— Чаровство сработало. Чтобы ты зеркала выправила-излечила. Зеркала с девами-птицами особенные. Испортится одна пара — за ней следом и остальные. И если б только это. Так нет же! Через них, порченых, сможет мизгирь и до вашего мира добраться. Там себе станет выискивать новые жертвы. И по другим мирам пойдет кочевать да дань собирать.

— Третья пара зеркал у мизгиря?

— Так говорят. Но сама я…

— Погодите. Пожалуйста! — Дуня сжала голову руками, стараясь сосредоточиться. — Получается, что я должна поменять стекло в парных зеркалах. Тех, что остались дома. Верно?

— Верно говоришь, ведема.

— Стекла здесь хранятся?

— Зачем здесь? В сгинувшей деревне припрятаны.

— В сгинувшей деревне?

— Да. Не бойся, я знаю, где это.

— Хорошо. А в чьем доме — знаете? Где их там искать?

— Про это сказать не могу. — пожала плечами Липовна. — С этим тебе самой разбираться.

— Ладно. Хорошо. — Дуня запретила себе сердиться. Решила, что главное сейчас — добраться до деревни. А там она обшарит каждый дом если понадобится, но добудет нужные стекла.

— Проводите меня туда? Но сначала я бы хотела сходить… к Евдокии. Повидаться. Знаете, где она покоится?

— Чего это покоится? Матушка теперь в богинках. Как колдун извел — так сразу и обратилась. Иначе как бы мы прознали о тебе.

— В богинках? — растерялась Дуня. — Значит, она все же жива? И вас навещает?

— Какое там навещает. Она ж теперь богинка! — щуро́к возмущенно взглянул на Дуню. — Богинке в деревню нельзя. Потому она нам через бжутку передала, чтобы тебя в лесу перестряли.

— Я могу с ней увидеться? С Евдокией-богинкой?

— Нельзя вам встречаться! — замахала лапами Липовна, едва не уронив с плеч шаль. — Не может сойтись прошлое с будущим!

— Но…

— Оттого ведь матушка нас за тобой и послала! Помни о том! А в деревни сгинувшие сходим. И не в одну. У нас их здесь несколько. Из тех, что разорил мизгирь. Только знай — когда люди покидают место, там поселяется нежить. В одной, бают, упыри логово устроили. В другой — портун обжился. В третьей — ведема-росомаха.

— Я не боюсь… — Дуня осеклась, вспомнила, что ей нельзя применять здесь унаследованную от рода силу. — Но… вы же мне поможете? Могу я рассчитывать на вас?

— Чаровать не обучена, — Липовна вздохнула. — Я тебя с одной бабкой-зелейкой сведу. Из нашей деревни. Она матушке обязана. Авось поддержит и тебя.

— Так пойдемте сейчас! Я хочу поскорее со всем разобраться.

— Ночь еще не окончилась. Да и ты еды нашей не попробовала. На печи не поспала.

— Я не голодна. И спать долго не захочу…

— Не голодна, а поесть придется. Так надо! — проворчала Липовна, и ее интонации напомнили Дуне Звездочку.

Как там сейчас ее помощники? Поняли — что с ней случилось? Не подумали, что сбежала от них?

Только бы не стали искать! Не попытались отправиться следом! Не сгинули в том зеркале! Не пропали навсегда!..

Зеркало должно было остаться на кровати. Или — на полу?

Дуня напряглась, тщетно пытаясь вспомнить.

Почему она решила его достать? Почему зависла над ним, рассматривая свое отражение? Тогда оно еще было обычным. И показывало реальность, а не прошлое.

Потом… потом она заснула. И тогда, во сне, все и произошло.

— Мне бы весточку послать своим. Связаться с домом. — попросила Дуня Липовну. — Есть такая возможность? Там остались мои помощники. Они очень волнуются сейчас!

— Нельзя. — недовольно наморщила нос крыса. — Без чарования это сделать не получится. А с чарованием сразу выдашь себя.

— Но я хочу их успокоить. Хочу, чтобы они знали, что со мной все нормально!

— Они и узнают — когда ты вернешься. А пока нельзя.

Дуня собралась возразить, но снаружи зажужжало.

Щурок поспешил распахнуть дверь, и в дом ворвалась пчела размером с упитанного снегиря.

— Бжутка вернулася! Я тебе медка приготовил за работу! — щурок протопал к столу, сдернул полотенце с одинокой плошки. На донышке оставалось немного липкого и желтого, и крыса, увидев это, возмущенно встопорщила усики.

— Меда он приготовил! И где там мед? Опять в одно рыло все сожрал!

— Да вон он! Вон же! — принялся оправдываться щурок. — Бжутке того хватит!

Бжутка тем временем спикировала на стол и, грузно перевалившись через край плошки, влезла в мед, погрузив в него хоботок и мохнатые лапки.

Наблюдающей за ней Дуне послышалось урчание и даже почавкивание. Но разве может пчела издавать подобные звуки?

— Бжутка все может. Она ж не совсем пчела. Люб ей медок — вот и урчит. — Липовна покосилась на затянутое мутной пленкой оконце и хлопнула в ладоши. — Солнце восходит. А ты еще и не ложилась! Но перед тем на стол соберем, и поешь.

— Я не голодна… — Дуня поморщилась. Даже напоминание о еде было неприятным. Вряд ли она сможет проглотить хотя бы кусок.

Все мыслями сейчас были о Замошье. Дуня переживала, что не в состоянии послать помощникам даже коротенькую весточку о себе.

— Голодна или нет, а силы тебе понадобятся. Не жуй губы! Садись, говорю! Сейчас Паська подаст.

— А у самой лапы поотсыхали? — проворчал щуро́к и сердито брякнул дверцей духовки.

— Нынче твой черед на работу. Или память кто укоротил?

— Тьфу на тя! — принюхавшись, Паисий потащил из духовки приличных размеров чугун. И, водрузив на стол, метнулся обратно — за миской с чем-то непонятным. С гордостью плюхнул ее перед Дуней, сообщив, что это капустный взвар.

— Напиток из капусты? — удивилась Дуня.

— Не. Взвар и жидкий бывает, из травок там, из хрукты. И вот такой. Погуще́е. Овощной. Лучок с прошлого урожаю остался. Но еще хороший, забористый. Я его понарубил да потомил в жиру, а уж потом и капусты отжал от рассолу, и туда же. Водицы плеснул чуточек. Да тушил подольше. До самой распарочки тушил. А уж после медом подсластил.

Пахнуло кислятиной и ядреным луком, и Дуня быстро отодвинула неаппетитное на вид месиво подальше. Чтобы не обидеть угощавшего, отговорилась тем, что не ест капусты.

— Не ест! Капусты не ест⁇ — вытаращился на неё Паисий. — Репа без капусты пресной покажется, матушка.

— Репа?

— Репа! Почитай всю ночь в горшочке протомилась. Я с вечеру соломы в него положил, поверх нее кореньков набил — и в печку. Испробуй, матушка. Уважь. Репка мелкая да сладимая в меру. Потому к ей капуста самое оно! А хочешь — медом ее полей. И соли добавь. Вот! — Паисий положил перед Дуней грубо вырезанную из дерева ложку, следом подал деревянную же солонку, и кивнул на плошку с медом, в которой продолжала копошиться бжутка.

— Спасибо. Я лучше без меда.

Дуне неудобно было отказываться еще и от репы, и она заставила себя отколупнуть ложкой немного от мягкого коричневатого кругляша. На вкус репа действительно оказалась сладкой. По мнению Дуни даже слишком. Пришлось её слегка присолить.

Дуня отковыривала по кусочку и вяло пережевывала. Паисий наблюдал за ней с жалостью и ворчал:

— Ест как птенец. От того и худа. Ни матушкиной стати. Ни дородности.

— Мне бы кусочек масла. Или сметаны немножко, — попросила Дуня, с трудом сглотнув очередной кусочек.

— Нету, — виновато развел руками Паисий. — За ними к соседям надоть. В Пергу.

— Это деревня за болотом. Далековато отсюда. Если задержишься у нас — сходим и туда. — Липовна размяла две репки и щедро вывалила поверх капустно-луковое месиво. — Масло все больше матушка любила. Нам и без него вкусно.

— В другорядь репник тебе приготовлю. Слышь? — щуро́к решил впечатлить Дуню своими кулинарными способностями. — Посеку́репку меленько и в начинку пущу. А тесто…

— Репник! — фыркнула крыса в миску, разбрызгав по сторонам липкие кусочки взвара. — Мука еще раньше масла закончилась!

— И то верно! — Паисий расстроенно шмыгнул. — На мельницу тащиться придется…

— Не надо мне никакого репника! — испугалась Дуня. — Обойдусь!

— Репника, может, и не надо, а вот без хлеба тебе точно не обойтись. Особенно ежели маслица раздобудем, — Липовна перемигнулась с Паисием. — Ничего. Сгоняем и мельницу. Главное, чтобы водяной у мельника не гостил.

Дуня не стала уточнять про водяного. Ей хотелось поскорее посетить бабку-зелейку да отправиться на поиски стекла для зеркал.

Кое-как доковыряв репу, она поблагодарила щурка еще раз и выползла из-за стола.

— Полезай теперь на лежанку. — велела ей крыса, приставляя к печи скамеечку. — Там тепло. Чисто. Клопов у нас нету. Блох тоже повывели.

— Я не хочу спать. — воспротивилась Дуня, но Липовна была неумолима.

— Придётся! — загадочно сверкнула газами. — Чтобы место приняло и куда не надо не вытолкнуло! Еду нашу ты уже откушала. Теперь хоть на часок вздремни. А бжутка твой сон посторожит.

Как мышуха совсем недавно… — подумала Дуня о пушистой маленькой вредине, и сердце защемило от тоски. До чего же она соскучилась по своим! И по ворчливому домовому, и по деятельному Хавронию, по милой хлопотунье Звездочке и, конечно же, по незаменимой дорогой Марыське!

— Не печалься! — крыса похлопала Дуню по руке. — Найдем зеркала, и вернешься к своим. Только слушай меня. Не самовольничай.

— Чего это тебя? Нас слушай! Будто я что плохое присоветую! — возмутился возившийся у печки Паисий.

— Нас, — согласилась Липовна. — А теперь ложись. Вот так, на бочок. — она поправила на Дуне одеяло и покряхтывая слезла со скамейки. — Отдыхай, Евдокия. А бжутка тебе споет.

Возле уха негромко вхужнуло, Дуня почувствовала, как рядом плюхнулось тяжелое тельце. Бжутка завозилась, устраиваясь поудобнее и глуховато зарокотала.

— Гууу-ушшш — гууу-ушшш — гуууушшшш…

Звуки походили на умиротворяющий рокот морского прибоя. Дуне даже стало казаться, что она покачивается как на волнах. И незаметно для себя она задремала.

Пока Монах изучал зеркало, Дунины помощники пререкались и спорили.

Поликарп Иваныч бухтел недовольно, что Марыська посулила не свое этому. Звездочка поддерживала домового и упрекала козу в излишней самодеятельности. Даже Мышуха не осталась в стороне и высказала Марыське, что та слишком о себе возомнила.

Присутствие Монаха существ ничуть не смущало, а он воспринимал перебранку между ними как нечто забавное, вот только шрам снова задергало болью — то ли от гомона разошедшихся домовых, то ли от близости опасного артефакта.

Показалось, что отражение в зеркале немного тормозит, словно раздумывает — стоит ли повторять за ним каждый новый жест. Оно будто тоже изучало его, прикидывая для себя что-то.

— Увидимся вечером, — кивнул отражению Монах и, не дожидаясь ответной реакции, положил зеркало на стол стеклом книзу.

Проникнуть в прошлое он задумал нынешней ночью и теперь собирался как следует распланировать детали предстоящего вояжа и позаботиться о собственной безопасности. Обереги у него имелись. А вот плана пока еще не было. Монах предполагал, что, как и в случае с Дуней переход осуществится во сне. Если, конечно, зеркало пожелает его перенести.

Попытка могла не сработать — ведь в отличие от Дуни исправлять ему было нечего. Возможно, бабка Агапа могла бы ему помочь подсказкой, но она точно захочет забрать зеркало себе. А этого Монах допустить не мог.

Жаль, что с Мариной* теперь не посоветоваться. Отправляя его сюда, кудиани** сразу предупредила, что связь поддерживать не удастся из-за помех, заранее снабдив всем необходимым и попросив не заниматься самодеятельностью. Он пообещал, конечно. Но не отказывать же в помощи беднягам домовым.

Зеркала с девами-птицами понадобились Марине. По каким-то своим каналам она узнала, что пара имеется у бабки Агапы и поручила Монаху заполучить их любыми путями: предложить равноценный обмен или выкупить за любую цену. В лепешку расшибиться, но заполучить!

Марина же рассказала, как попасть в скрытые земли.

— Через болото, мой мальчик. Через болото. — она усмехнулась при виде его реакции. — Знаю, что ты не слишком любишь лес, но придется перетерпеть. Через болотные окна можно увидеть запредельный мир. Там стражем бабка Виринейка. К ней много любителей таскается с нашей стороны. Обменивают продукты и всякую хозяйственную мелочевку на что придётся. Любая вещица оттуда несет на себе магический след.

— Там нет еды? — удивился тогда Монах.

— Есть. Но, кажется не все. Не помню точно. Да это и не важно. Вообщем, с местными у Виринейки тоже бартер. Она им — полученные продукты, а ей за них что придется. Любое хламье, которое она сбывает сюда. Наши доморощенные искатели радуются даже булавке или пуговице от штанов. Да, да, не смейся…

— А профессионалов эта достопочтенная дама принимает? — пошутил тогда Монах, но Марина покачала головой, объяснив, что по-настоящему ценных и редких вещиц у Виринейки не бывает.

— Виринейка — неудачная копия местной ведьмы Агапы. Сидит на цепи, чтобы не убрела никуда. Агапа когда-то давно ее сляпала абы как, и поставила охранять вход в свой мир. Заплатишь ей серебром, и Виринейка тебя пропустит. На нее речи не трать — отдашь монету и к Агапе отправляйся. Вот там прояви все свое обаяние. Убеди ее, очаруй как умеешь, но зеркала мне добудь!

Марина говорила уверенно и спокойно, не сомневаясь в успехе задуманного предприятия. Монах тоже не сомневался, что все получится. Ему было любопытно взглянуть и на скрытые земли, и на Виринейку-клона, и на чудо-зеркала. К тому же он надеялся, что попутно сможет разжиться еще чем-нибудь интересным. И не ошибся же! Не подвела чуйка! Третье зеркало, пожалуй, будет поценнее первых двух. Грех было бы такое упустить.

Монах улыбнулся своим мыслям и услышал, наконец, сердитое бормотанье домового:

— Всё ж таки зря ты ему зеркало посулила! Ишь, лыбу как растянул. Не ндравится мне он. Подозрительный тип!

— Хватит нести околесину! — Марыська негодующе притопнула копытцем и уже спокойнее продолжила. — И посулила. Да. А как не посулить, если хозяюшку спасать надо? А он может спасти! Он сам вызвался!

— Откуда знаешь, что может?

— А то по нему не видать⁈ С упыриным шрамом — и живет! И ничего ему не делается! А без зеркала перепутанного нам же лучше будет. Просто выбросить его нельзя, подберет кто-то себе на заботу. А он мужик знающий. Разберется. Пристроит куда-нибудь.

— Нельзя Алатырь в ихний мир передавать! — Звездочка в волнении комкала фартук. — Оно там такого наворотит! Все вверх дном перевернет!

— Может, и наворотит. Только мне без разницы. Ради хозяюшки я на все согласная! Мне ведь тоже сон приснился. В ту ночь…

Коза умолкла, а потом выдала неожиданное:

— Я видала… видала, как хозяюшка в то зеркало вошла! Словно бы в дверь! Зеркало разом большое сделалось! В ее рост! И она туда шагнула! Я следом прыгнула. Но меня не пустило. Только и успела, что крикнуть. Позвать.

— А она? — в один голос выдохнули домовой с кикиморой.

— Обернулась! Услышала! Но вернуться не успела. — Марыська наморщила мордочку, и остальные сочувственно засопели.

— А дальше? А потом? — нетерпеливо пискнула мышуха.

— Потом еще кусочек показало. Снова зеркало проявилось, и в нем вот он, — Марыська мотнула головой в сторону Монаха. — На той же тропочке стоял, что и хозяюшка! Среди тех же деревьев!

— Сон-вещун! — присвистнул Поликарп Иваныч.

— Вещууун… — задумчиво протянула Звездочка.

— Вроде того. — подтвердила коза. — Потому на него и уповаю!

— Эй, а дальше то что? — заинтересовался Монах. — Куда я с той тропочки делся?

— Почем мне знать. — Марыська поддернула хвостом. — Это ты уже на месте разберешься. Куда идти и что делать.

— Почему сразу про сон не сказала⁈ — впечатлённая Звездочка продолжала терзать уголок фартука.

— Печалилась я. И теперь печалюсь, но меньше. Знаю, вернется хозяюшка. Вот прям уверенность такая появилась!

— Предчувствия и у меня имеется. — взлохматил бороду домовой. — Как подумаю о хозяюшке — внутри прямо теплеется, будто уголек горит. А это к добру.

— Про уголек ты вовремя вспомнил. — пробормотал Монах. — Давно пора здесь протопить. Мозги от холода инеем покрылись.

— И то правда! Сплоховал что-то! А вот сейчас… — Поликарп Иваныч метнулся к печи, принялся подкладывать в топку дрова. Звездочка проводила его задумчивым взглядом и вдруг подпрыгнула:

— Я тоже хороша! Про телушкино молоко позабыла! Хавроний давеча цельное ведерко принес. На творог половину пущу. И тесто на лепешки поставлю. Сами поедим, и ему достанется. — махнула лапой на копающегося в рюкзаке Монаха.

— От домашних лепешек не откажусь. А то все по ресторанам да кафешкам… — Монах вытащил на свет скомканную тряпку и аккуратно расправил ее на столе.

— Никак самобранка? — Марыська подлезла поближе, приглядываясь к жирным пятнам на потрепанной тканьке.

— Была когда-то, — усмехнулся Монах. — Почти вся протерлась в решето. Этот кусок только и работает. Зависает немного. Состояние сами видите какое. Поэтому разносолов не обещаю.

— А хрукту? — мышуха вцепилась в уголок тканьки, забормотала. — Хрукты хочу! Хрукта будет⁈

Все с интересом ждали, но самобранка безмолвствовала.

— Точнее, пожалуйста. Что из фруктов тебе хочется? — подсказал мышухе Монах. — До нее доходит как до жирафа.

— Сам… ты… жираф! — возмутился пронзительный женский голос, и на тканьке появилась смятая переспелая слива. Взвизгнув от восторга, мышуха вцепилась в нее зубами, и по сторонам брызнул сок.

— Умммм… фладкооо……

— Изголодалась по хрукте, сердешная, — умилился домовой и попросил немного смущенно. — А можно мне… тогось… рыбные кусочки в баночке.

— Конкретики давай! — голос презрительно фыркнул. — Я мысли читать не обучена!

— Рыбные кусочки… в баночке закупорены… — покраснел Поликарп Иваныч. — Довелось однажды попробовать.

— Получай в баночке! — тканька взмахнула уголком, и на столе материализовалась чуть сплющенная банка консервов килька в томате.

— Могла бы и получше что-нибудь выдать. — Монах похлопал по самобранке ладонью и скомандовал. — Значит так: пять… нет, шесть порций борща, потом мясной поджарки с рисом, а на третье пирожки и компот.

Тканька задрожала, послышалось надсадное гудение, а следом раздраженное перханье, и на стол с грохотом обрушилось огромное блюдо с холодной посеревшей картошкой и наваленными на нее бледными, порядком пожившими котлетами.

— Бунт на корабле? — вкрадчиво осведомился Монах. — А ну убери это безобразие!

— Какой бунт? Какой корабль? Раньше надо было суетиться! В столовке только вчерашнее осталося. Потому как некокдикция уже! — отбрехалась неудалая самобранка и закашлялась.

— Слива маленькая была! — мышуха утерла мордочку уголком ткани. — Хочу еще! Мне одной мало!

— И баночка другая у рыбки… — конфузливо шепнул домовой. — У прежней красивый рисуночек был. А внутри — как сейчас помню — золотисто-коричневые, длинные долечки с копченым вкусом!

— Ничего не знаю. Ешьте что дают. Больше заказы не принимаются. Ваш лимит вышел. — скатерка демонстративно свернулась в трубочку и замолчала.

— Подвести меня решила? — Монах постучал по ней пальцем и покосился на печь. — Сжечь тебя, что ли? Что скажешь, Поликарп Иваныч? Пустим ее на растопку?

— Чегой-то сжечь? Чегой-то? — тканька шустро взлетела над столом, а когда приземлилась обратно, на ней выстроились в ряд тарелки с дымящимся борщом, кусочками мясной прожарки на рассыпчатом рисе, щербатое блюдо с пирожками и бледный компот в прозрачных стаканах.

— Налетайте! — Монах потер руки и потянул к себе тарелку.

— А хрукта… — завела было мышуха, и по скатерке тотчас же покатилось несколько ярких оранжевых мандаринов.

— Мои вкуснее получаются. У них тесто сдобне́й. Это и не подошло почти, вон какие плоские. — Звездочка отложила надкушенный пирожок и засуетилась. — Я ж лепешки вам обещала! Сейчас, сейчас. Не поленюсь! Приготовлю! А к ним подам травяной чай!

— Лепешки? — сдавленно охнула самобранка. — Домашние? Не общепит?

— Самые что ни на есть домашние! — уверил ее Поликарп Иваныч. — Звездочка знатная стряпуха!

— Я уж не помню вкуса домашних лепешек…

— А я спеку и попробуешь,

— Правда? — по тканьке пробежала волна. — А мой-то не станет возражать?

— Не станет — успокоил ее Монах. — Хотя ты лепешек не заслужила.

— Стара я! Зрение подводит. Да и силы нет по магазинам да ресторациям мотаться. Спасибо скажи за столовку!

Монах только рукой махнул и принялся за борщ, остальные, поколебавшись, тоже. Мышуха уплетала мандарины и морщилась, ей было кисло. Только Звездочка шуршала у печи — ставила тесто на лепешки.

За компотом вспоминали Дуню. Монах попросил составить ее портрет-описание, и домовой подозрительно поинтересовался — зачем?

— Чтобы я мог ее узнать. Может особые приметы вспомните? Было бы отлично.

— Увидишь самую красивую среди всех — не сумлевайся. Это наша хозяюшка!

— Точно! Не ошибешься! Наша Дуняша самая красивая. — с гордостью закивала Марыська.

— Супер примета! — восхитился Монах. — Но мне, как и самобранке, хотелось бы поконкретнее.

— Мы тебе сейчас все изобразим! — Марыська притопнула копытцем, и в воздухе зависла бледная колышущаяся тень. — Составим мысленную проекцию! Материализуем силой мысли.

— Ничего себе! — присвистнул Монах с уважением. — Какие слова! Какие формулировки!

— Из вашего мира. Бывала кое-где. Слыхала, — не стала вдаваться в подробности коза. — Ты на хозяюшку лучше смотри и запоминай. Она такая.

— Ничего не такая! — Поликарп Иваныч почесал бороду и вздохнул. — Дородности маловато! Хозяйка… она…

Призрачный образ дрогнул и начал меняться. Формы у фигуры сделались гораздо внушительнее. Лицо раздалось в ширину, щеки наплыли на глаза.

— Не то! Не то! — замахала лапами кикимора. — Хозяюшка… она нежная… милая… как… как облачко!

Вместо упитанной матроны в воздухе возникло переливающееся перламутром пушистое облако и было тотчас сметено презрительным фырканьем Марыськи.

— Хорош чушь городить! Сейчас я поточнее попробую. Первый раз смазано вышло.

Она сощурилась, уставившись в пространство — и перед Монахом снова вытянулась тонкая фигура в брюках и облегающей маечке. Пропавшая девица оказалась высокой и худощавой, без намека на формы. С правильными чертами лица и длинными волосами, заплетенными в косу. Монах отметил мягкую линию губ и красивые глаза, но в целом это был совсем не его типаж. Ему всегда нравились девушки с короткой стрижкой. Более яркие. Эффектные.

— Одежа не та! — Поликарп Иваныч мигнул, и на Дуне проявилась непонятная хламида, а на голове — платок.

— Шубейку ей нужно! — встряла с советом мышуха, и хламиду на фигуре сменил меховой тулупчик.

— Посмотрел? — мрачно осведомилась Марыська, недовольная равнодушной реакцией Монаха.

— Посмотрел.

— Запомнил хозяюшку?

— Вроде запомнил.

— Вот и хорошо! А теперь давай уже к делу. Когда ты собираешься за ней нырнуть?

— Хорошее определение. — усмехнулся Монах. — Сегодня ночью и попробую. Если зеркало позволит.

— Не промазать бы только, — Поликарп Иваныч переглянулся со Звездочкой. — Вдруг не туда шагнешь-попадешь?

— На этот счет не волнуйтесь. Прихвачу с собой пару вещичек вашей хозяйки. В качестве магнита.

— Умно́! — согласилась Марыська. — Что же тебе предложить…

— Может метелочка подойдет? — домовой осекся под ее сердитым взглядом.

— Испортилась метелочка. Как хозяюшку в прошлое затянуло, так и перестала работать.

— У вас есть особенная метелочка? — оживился Монах. — Покажете?

— Валяется где-то. — отмахнулась Марыська, правильно разгадав его интерес. — Обычная вытиралка для пыли. Ничего особенного.

— Как знаете. — легко согласился Монах. — Но без вещи не полезу.

— Тогда, может, дадим ему гребень? — Звездочка перестала вымешивать тесто и вытерла лапы о фартук. — У него с хозяюшкой должна быть связь. Я столько раз ее расчесывала.

— Ваша хозяйка балованная? Не может сама расчесаться? — неудачно пошутил Монах, чем вызвал новый поток негодования.

— Хозяюшка все может! Она стольких спасла! Наше Замошье из тьмы вытащила!

— А только хрукты до сих пор нету… — облизнувшись, мышуха покосилась на самобранку, но та даже не дрогнула.

— Какая хрукта зимой? Вот настанет весна, тогда…

— А если хозяюшка не вернется? Тогда и весне не быть! И хрукте!

— Вернется! Как — не вернется? Не говори так! — взволновались остальные, и Монах постучал по столу, призывая к тишине.

— Отставить упаднические настроения! Вашу Дуню мы вернем. Я же пообещал. И еще спляшем на ее свадьбе. — он подмигнул застывшей в изумлении кикиморе и попросил проникновенно. — Тащи сюда гребешок, Звездочка. А ты, Иваныч, собери мне угольков от очага. Может пригодятся.

Кикимора побрела выполнять поручение, а в дверь требовательно стукнули.

— Открывайте! Слышите? Чего заперлись?

— Аглайку нелегкая принесла! — раздраженно шепнула Марыська, а после пропела масляно. — Идууу, Аглая. Бегууу.

Аглая явилась без сопровождения. Порыскав по сторонам глазами, послала Монаху приторную улыбку и осведомилась о Дуне.

— Нету хозяюшки. По делам ушла. — Марыська поджала губы в ниточку.

— Значит, не сбрехала Пипа! Сбежала ваша Дунька! Я так и знала, что она здесь не задержится!

— Ничего не сбежала! — коза сердито полыхнула глазами на гостью. — Некогда нам. Говори — зачем пришла?

— За тем и пришла, чтобы убедиться. И сказать, что в Замошье теперь главная я! А Антоша мой зам. Все слышали?

— Глухотой не страдаем. — фыркнула Марыська. — А скажи-ка мне, главная, откуда Пипа прознала про Дуняшу?

— Бомка новость принес. Он по домам ночами шарит. Вот и подглядел как ее в зеркало утащило. Пускай там и остается. Верно, Монах? — Аглая игриво взмахнула ресницами.

Монах предпочел не заметить заигрываний и осведомился о том, кто такой бомка.

— Да шваленок один. Из ночных. Пугалка капризных детишек. Ничего интересного. Лучше скажи, как тебе у нас? Не планируешь задержаться? — она вдруг оказалась рядом, подхватила под руку, прижалась, задышала томно.

— У вас хорошо. Но я видал места и получше. — Монах аккуратно отодвинул от себя Аглаю. — Задержаться планирую. Хочу разрешить одно дельце.

— Это какое? — Аглая взглянула выразительно. — Помогу чем смогу.

— Не сомневаюсь. Но я справлюсь сам.

— Ясно тебе, прилипучая? — Марыська подтолкнула Аглая к двери. — Иди лучше за своим Антохой поухаживай. Пока икотка к нему не вернулась.

— С чего бы ей возвращаться? — всполошилась Аглая. — Вы знаете что-то? Признавайтесь!

— Шучу я! — Марыська поднапряглась и вытолкала Аглаю из дома. — Антохе передай наши соболезнования. Тесно, небось ему, под твоим каблуком…

Аглая заверещала в ответ недовольное, но дверь захлопнулась, отсекая все звуки.

— Назойливая особа. — Монах снова потер разболевшийся шрам.

— Пиявка болотная! — Поликарп Иваныч подал ему мешочек с угольками. — Столько хватит? Или еще добавить?

— Думаю, достаточно. — Монах упрятал мешочек в рюкзак. Подумав, убрал туда же и недовольно заворчавшую самобранку.

— А лепешку-то… лепешку! Обманулиии!

— Будет тебе лепешка. Захватим с собой. — успокоил раскудахтавшуюся скатерку и обратился к Марыське. — Как бы мне этого бомку повидать?

— Зачем тебе? — изумилась коза.

— С собой пригласить хочу. Слыхал я, что ночные духи способны свободно проникать в прошлое и так же легко возвращаться оттуда.

— А ведь верно! — Марыська притопнула копытцем. — Как же я сама не додумалась!

— Так испереживалась побольше нашего! — подольстился к ней домовой. — Какие тут думки!

— Так. Ребятишечки. Время не ждет. — Монах застегнул рюкзак и потянулся. — Станем звать бомку? Чем его можно приманить?

— Да он сам явится. Дюже любопытный.

— Может и объявится. А может и нет. Он любит дома с ребятишками.

— Пошлем за ним Хаврония! А лучше — кулишонка! — решила Марыська. — Маленькие нечистики меж собой лучше договорятся. Посулим бомке Звездочкину лепешку за содействие.

— И хрукту! Сливу посулим! — мечтательно прищурилась мышуха. — Такая вкусная была! Сладкая!

— Зовите своего кулишонка, — согласился Монах. — И другого, который в перьях. А то неудобно получается, мы с вами перекусили, а его голодным оставили. Его порция давно остыла.

— Я позову! — мышуха метнулась к дверям, а Звездочка перелила борщ из тарелки с плошку.

— Разогрею и подам. Тут и ему, и кулишку хватит. Поедят сначала. А после пойдут бомку искать.

Разбудили Дуню странные звуки. Дверь дрожала под порывами ветра, а за ней, с той стороны кто-то плакал жалобно и тонко, ни на минуту не умолкая.

Солнце уже успело взойти. В проникающем сквозь мутное оконце бледном свете комнатенка выглядела печально и неприглядно. И куда-то подевались хозяева: ни Липовны, ни Паисия, ни бжутки в доме не оказалось.

Дуня обошла комнатенку, поворошила скомканное одеяло на лежаке, позвала тихонечко:

— Липовна! Паисий!

Ответом ей был все тот же протяжный стон-плач, и натужное завывание ветра в трубе.

Дуня понимала, что ей нужно поостеречься, и все же осторожно приоткрыла дверь и выглянула.

Звуки исходили от старой сосны. Ветер безжалостно раскачивал ее и дерево пело под его порывами.

Колода лежала на прежнем месте под стеной, но выглядела иначе, чем ночью: древесину проточили жучки, остатки коры бугрились обгорелыми корками.

Деревня в отличие от колоды ничуть не изменилась. Сгорбившиеся под тяжестью мизгиревых чар домишки имели унылый и запущенный вид.

Куда же подевались Липовна и Паисий? Пошли к бабке зелейке? Но почему без нее?

Дуня снова прошлась по комнате. Заглянула под лежак, потянула к себе сундук, сдула с него скрученную в шарики мохнатую пыль, попробовала заглянуть внутрь, но крышка сидела крепко. Замков на сундуке не было. Скорее всего он был запечатан закляткой, и Дуня решила не портить чужое имущество.

Стоящий на печи чугунок заплела паутина. Под ней то-то слабо краснелось. Дуня попробовала сдуть паутину, но та не поддалась. Тогда она прихватила со стола деревянную ложку, поворошила липкие нити и увидела на дне чугунка кусочек тесьмы, наверченный на пучок седых, жестких как проволока волос.

Двумя пальцами Дуня вытащила находку и отнесла к столу, чтобы получше рассмотреть. А потом, вспомнив о чем-то, метнулась к лежаку и, откинув одеяло, зашарила по серой простыне. Она обнаружилась на полу — тонкая веточка с крылышком-листочком и заостренным на конце шершавым шариком. Слетела, когда Дуня первый раз перетряхивала постель.

Липа.

Липовна?

А там, на столе — щурок?

Сами не ведая того они тоже попали под колдовство мизгиря!

Их временем теперь была ночь. И с наступлением рассвета они превращались в вот это…

Неожиданное открытие опечалило Дуню.

Кто же сможет проводить ее в сгинувшие деревни?

Дуня собиралась отправиться туда с утра, как только проснется. Чтобы ни терять ни секунды драгоценного времени.

Возле уха слабо прожужжало. Крохотная пчела зависла у Дуни перед лицом.

— Бжутка⁈ — Дуня протянула к ней руку, но пчела проигнорировала этот жест и вылетела в приоткрытую дверь.

Дуня выскочила следом, но бжутка исчезла. Ветер утих. Умолкла и сосна, перестав оплакивать судьбу деревенских. Мох переливался под солнцем изумрудной зеленью, и где-то далеко в лесу пели птицы.

Оставаться здесь дальше не имело смысла. Дуня решила отыскать бабку зелейку и выспросить у нее дорогу до сгинувшей деревни. Но прежде чем сделать это, она снова вернулась в дом — сама не зная зачем спрятала в кармашек тесемку с волосами и липовый шарик. Заметив валявшуюся на полу скалку, подобрала ее и сразу почувствовала себя увереннее. Мысль о том, что ей нельзя применять для защиты силу — угнетала.

Вооружившись таким образом, Дуня отправилась обходить оставшиеся дома. Предусмотрительно постучала в первый из них, и лишь не получив ответа — заглянула. Никого. Пустота и разруха: перевернутая лавка у затянутого паутиной окна, темное пятно печи в углу, разметанная по полу подгнившая солома на полу, припорошенная пылью и трухой.

В следующем доме картина была почти такая же, с той лишь разницей, что пол был усеян черепками битой посуды, рваными тряпками, какими-то черными хлопьями. И все это было сплошь затянуто липкой сетью паутины. Дуня пригляделась и шагнула вперёд, стараясь ее не коснуться.

Показалось или… не показалось?

Кто-то — скорее всего бывшие хозяева — попытались сделать круг из пепла и золы. Он почти сохранился, лишь в одном месте его разъединяла смазанная кем-то полоса.

Люди пытались защититься. Найти убежище внутри круга.

Что же с ними стало? Возможно, они и сейчас здесь, в доме превращенные в кого-то. Дуне очень хотелось поискать их с помощью своих умений, но она удержалась. Не теперь. Возможно потом, после того, как найдутся стекла для зеркал…

Из двери в третий дом тянуло кислятиной. Запах шел от пристроенной в клети бочки. В осклизлых серых тряпках под шапкой пузырей Дуня с трудом распознала порубленную на куски заквашенную когда-то капусту.

Дуня остановилась в проеме, окинула взглядом пустую комнатушку. Вещей здесь тоже было по минимуму — пара крепких скамеек, грубо сколоченная кровать, печка. Все оставшееся место занимали травы: охапками были развешены под потолком, приткнуты по стенам, ссохшимися хрупкими вениками торчали из дырявых чугунков. На широких полках громоздились наполненные чем-то мешочки, туеса, глиняные крынки, стояли в ряд вырезанные из дерева фигурки птиц и зверей.

Оплывший свечной огарок одиноко желтел на приступке у окна. Спичек конечно же не было. Интересно, с помощью чего они здесь добывают огонь?

— Болезнь, кручину переношу на лучину… — едва слышно прошелестело со стороны кровати. — Боль и свербеж, прекратись, порча и зло, сократись…

Под собравшимся холмиком одеялом шевельнулось что-то, захрипело.

— Апраска! — позвал слабый старушечий голос. — Ну, где ты там… Подай пить…

— Апраски нет, — стараясь не создавать шума, Дуня прошла в комнату. — Никого нет…

— Кто… здесь?..

— Случайная путница.

— Случайного… не бывает… — прохрипел голос, и из-под одеяла выпросталась худая морщинистая рука, заскребла синими ногтями по ткани. — Дай… мне… попить… там… в ведре…

Возле печки стояла деревянная емкость, заполненная до половины водой. От нее попахивало тухлятиной, но все же подчерпнула немного ковшиком, поднесла его к кровати, попыталась вложить в холодные влажные пальцы, а когда не получилось — отвернула угол одеяла и чуть не вскрикнула при виде иссохшего старушечьего лица с ввалившимися глазами и сбившихся в колтун седых волос.

— Я вас поддержу, — Дуня осторожно приподняла старуху, стараясь не причинить ей боли и поднесла ковшик к растрескавшимся губам.

Та с жадностью начала пить. Захлебнулась. Закашлялась. Вода потекла по подбородку, залила заношенную, давно не стиранную рубаху.

— Не надо… было… тебе к нам… — поблагодарив Дуню слабым кивком, старуха откинулась на подушку. — Назад не оглядывайся… в прошлое не возвращайся…

— Мне пришлось. Я должна кое-что исправить!

— Исправить… — старуха кашлянула. — В печке… глянь… мне нужно…

— Что глянуть? — Дуня поставила ковшик на стол, приоткрыла холодную духовку. — Здесь чугунок. И больше ничего.

— Накапай… в воду… три капли… я выпью…

— Нечего капать. Он пустой.

Из чугунка шел резкий горьковатый запах, но чуткий Дунин нос не смог распознать, что за травы здесь когда-то заваривали.

— Рута… Три капли… выпью… — через силу выдохнула старуха, не открывая глаз. — Скорее…

— Может, выпьете еще воды? — Дуня подошла к лежаку, попыталась поправить одеяло. — Что у вас болит? Что беспокоит?

— Три капли… руты… До первого мороза собрана… в рассветный час…

Это было похоже на бред, но чутье не могло обмануть Дуню. Ей довелось прочитать о свойствах руты в записях бывшей хозяйки Замошья. Это ядовитое растение считалось неплохим оберегом, использовалось для отвода злых сил, помогало от сглаза и порчи. Ее использовали и как приворотное средство и как исцеление против несчастной любви. Зелейка неспроста просила добавить ее в воду — надеялась отправиться от чар мизгиря.

Дуня подняла голову, рассматривая пристроенные под потолком, иссохшие до хрупкости травяные пучки. Выделила букетики ромашки, зверобоя, полыни. Острыми колючками топорщился чертополох. За ними пристроились гроздья сморщенных корешков и какие-то веточки с засохшими неопределенного цвета ягодами. Руты среди них не было.

— Рута… там… — свесившаяся из-под одеяла рука показала под лежанку.

Дуня полезла посмотреть и обнаружила у стены корзину, плотно набитую холщевыми мешочками. Нежно и мягко запахло розой. Чем-то неуловимо сладковатым.

— Три капли… — голос старухи становился все тише. Дуня уже едва могла различить бессвязные слова шепотка. — Боль… свербеж… прекратись… зло… сократись…

Стоять вот так, разглядывая несчастную и вслушиваться в прерывистое дыхание и хрипы было невыносимо. Решение пришло само собой, и с души будто сняли тяжелый груз. Она попытается облегчить состояние старухи, приготовит для неё настойку из руты, используя по минимуму свои умения. А дальше будет действовать по обстоятельствам.

Подхватив корзину, Дуня потащила ее к столу. Следом водрузила чугунок, вытряхнув из него крошки и пыль. Прикинув мысленно возможную дозировку, бросила на дно щепоть измельченных стеблей и листьев руты и заозиралась в поисках чайника. Не обнаружив ничего похожего, черпнула из ведра ковшиком и залила траву холодной водой.

Дрова. Ей нужны дрова!

Под стеной соседнего дома она заметила полуразвалившуюся поленицу. Вспомнив о ней, Дуня метнулась туда, собрала сколько смогла унести, исцарапав и исколов ладони занозами.

В голове надрывалось отчаянно:

— Нельзя чаровать! Нельзя вмешиваться! Нельзя никому помогать! Ты не вернешься назад! Ты застрянешь здесь навсегда! О тебе узнает мизгирь!

— Не застряну — не узнает. Не застряну — не узнает… — шептала Дуня в ответ как мантру. Она не могла поступить иначе, не могла оставить старуху без помощи в этой забытой, покинутой всеми деревне.

Ей повезло, что дрова оказались сухими. Выдвинув заслонку, Дуня набила ими топку, только потом вспомнив, что сначала нужно было положить бумагу и щепу. В доме зелейки не оказалось ни того, ни другого. Не было здесь и спичек, но это не остановило Дуню — уставившись на дрова, она приказала им воспламениться и чуть подтолкнула их к этому с помощью силы.

Дрова занялись мгновенно.

Огонь заплясал внутри топки. Послышался веселый треск и бодрое гудение.

От печи потянуло теплом.

Дуня водрузила на нее чугунок, дождалась первых пузырьков на воде и принялась читать заговор.

— Не надо! Не делай этого! — снова попытался остановить ее голос разума, но Дуня предпочла его не услышать.

В голове ожидаемо всплыла подсказка о том, что настаивать руту следует в тепле в течение восьми часов. Таким временем Дуня не располагала. Пришлось читать еще один заговор — на ускорение процесса.

С каждым словом в груди нарастала тревога, сердце билось испуганной птичкой, тело сотрясал озноб. Когда было произнесено завершающее слово — на лицо опустилось что-то легкое и липкое. Дуня потерла кожу, пытаясь стереть неприятное ощущение, и на ладонях остался след от паутины — знак, что мизгирь ее почуял.

Ну, и ладно. Ну, и пусть. Она обязательно справится с этой проблемой. Позже. Потом.

Запретив себе думать о колдуне, Дуня переставила чугунок на край печи и поморщилась от резкого тяжелого духа. Сухая рута пахла гораздо приятнее, чем настой.

— Три капли… — одеяло шевельнулось. — В браженицу добавь… три капли…

— В браженицу? — переспросила Дуня, полагая что ослышалась.

— Под полом… в бочке… браженица…

Вход в подполье обнаружился за печкой. Дуня долго возилась, пытаясь сдвинуть вытесанный из дерева прямоугольник и, когда это наконец получилось, с опаской заглянула в черноту лаза. Пахнуло влажной землей и мышами. Когда глаза немного пообвыкли, Дуня смогла разглядеть короткую крутую лесенку и громоздящиеся у стены мешки да несколько бочек.

Браженица предположительно находилась в одной из них.

Что ж, придётся спуститься и набрать. Прихватив ковшик, Дуня сходила осторожно полезла вниз. Ступени скрипели и подрагивали. Хорошо, что здесь было неглубоко.

Неприятное липкое ощущение снова возникло на коже, и Дуня пощипала себя за щёки, чтобы его согнать.

Прочь! Прочь! Не смей меня касаться! Убирайся! Забудь обо мне!

Первые три бочки оказались пустыми и без дна. Последняя — с плотно подогнанным сверху деревянным кругом. На боках темнели влажные дорожки, внутри в мутно-коричневой жиже плавали ошметки травы. Браженица вполне оправдывала свое название и распространяла вокруг одуряющую вонь. Засомневавшись, что старуха сможет это проглотить, Дуня все же набрала немного в ковшик и поспешила вернуть круг на место.

Уже наверху, поболтав деревянной ложкой в чугунке, причерпнула настойки и осторожно, не торопясь сцедила в браженицу ровно три капли.

— Пить… — старуха выпростала из-под одеяла трясущиеся руки. — Пииить…

— Осторожнее. По глоточку, — Дуня придержала ковшик, пока старуха глотала взявшуюся пеной бурду.

— Благодарствую… — голос зелейки сделался громче и тверже. Покряхтывая, она уселась на лежаке и слабо улыбнулась Дуне. — Я думала, что Апрашка вернулась. А это ведема из дальних краев. Апрашка бы настойку не заговорила, и до браженицы ее лучше не допускать. Моя браженица особенная. На высевках настоенная, через овечью шерсть просеянная…

— Через овечью шерсть?

— На сито ее клала, а потом настой лила. С медом мешала. Терна добавляла. На проросшей пшенице бродить оставляла. С молоком смешивала — и в бочку. Почитай с самого хмурня выстаивается.

— Интересный рецепт, — Дуня невольно потерла нос.

Хмурень — это, кажется, сентябрь? А сейчас вроде апрель? Теперь понято, почему браженица такая вонючая.

— Воды мне только и подавала. Апрашка. Да огонь в печке поддерживала. А как ушла — печь и затухла. — зелейка принялась заплетать тонкие редкие волосы в косу. В движениях появилась уверенность и живость, кожа на щеках порозовела.

— Почему ее нельзя до браженицы допускать? — поинтересовалась Дуня, про себя удивляясь мгновенным переменам в состоянии старухи.

— Потому как бесовского роду. Напьется и пойдет чудова́ть. Эх, Апрашка, Апрашка! — запавшие глаза старухи затуманились. — Не вернулась ты ко мне. Забрал тебя лес.

— Давно она ушла?

— Давно. Я дни не считаю. А ночей не чувствую. Мизгиревы чары крепки. Всех в деревне изжил. Только я да Евдокиины служки осталися. Да только не свидится нам. Они к ночи оживают. А я днем скриплю. Но с каждым разом все хуже́е и хуже́е. Вот и услала Апрашку на мельницу. А дорога то через лес… — зелейка помолчала, восстанавливая дыхание и, вцепившись Дуне в руку, подтянула ее поближе, зашептала, косясь на дверь. — Мизгирь тебя узнал! Почуял! На мельницу тебе надо! У мельника схорониться!

— Знаю, что почуял, — Дуня осторожно высвободилась и потерла запястье. Хватка у старухи оказалась железная. — Я рада, что вам помогла настойка.

— До ночи продержусь, после ночи — не поднимусь. — усмехнулась зелейка. — Не бойся, с вечера новую настойку запарю, браженицу возле кровати поставлю. Справлюсь теперь сама. Это я без воды так ослабела. Подать-то некому было. Теперь получше, поскриплю ишшо.

— А Липовна и Паисий? Они к ночи ожить должны?

— Ночами хозяйствуют. Не помнят, что днем с ними было.

— Почему? Вы же помните!

— Я — иное дело. Умения помогают. Уж столько лет травками занимаюсь. Кое чему обучена.

— А противостоять мизгирю не смогли.

— Никто не сможет. Черное у него колдовство. Злые чары. Разят стрелами. Не убежать от него, ведемушка. Зря ты к нам пришла. Ох, зря…

— Мне нужно было. Я за стеклами пришла. Для парных зеркал. Разбила случайно. Ну и… — Дуня не стала упоминать о Миньке.

— А пришла как?

— Через другое зеркало.

— Притянуло, значит. — зелейка перекинула на спину косицу и тяжело поднялась. Жестом остановила Дуню. — Не нужно помогать. Я сама! А ты лучше на мельницу отправляйся. Туда мизгирь не сунется. Там тебя не достанет.

— На мельнице стекол нет. Липовна сказала, что они в одной из сгинувших деревень спрятаны. Не подскажете, как туда добраться?

— Пойдешь все-таки? Ну, дело твоё. Не пожалей после. — вздохнула старуха. — Провожатая из меня никудышняя. Дам я тебе в помощь жабцю.

Она порылась под одеялом и вытащила смятое полотенце. По краю красным вилась стертая вышивка из узоров и линий.

— Матушка моя еще вышивала, словами нити закрепляла. Тут обережные знаки Положи-ка сюда руку. — зелейка ткнула пальцем в один из повторяющихся узоров. — Позови её. Жабцю.

— Как позвать?

— Как умеешь.

Дуня послушалась, накрыла ладонью рисунок, но позвать жабцю не успела — едва только представила, что под рукой копошится маленький симпатичный лягушонок, как там и правда заворочалось влажное и прохладное. Жабця оказалась довольно крупноватой, с красными глазами и красными же, торчащими из глянцевой шкурки нитями вышивки. Сама шкурка была розоватой, в цвет начинающегося рассвета. Плюхнувшись с лежака на пол, жабця в перевалку зашлепала к двери, и там замерла неподвижно, ожидая, когда Дуня пойдет следом.

— Погоди, — зелейка показала на сундук. — Там подходящая одёжа. Достань. Примерь.

— Не нужно. Обойдусь. — Дуне не хотелось рыться в чужом тряпье.

— Хоть душегрею возьми. Не лето ведь ишшо.

Старуха была права. И Дуня со вздохом повиновалась.

Крышка сундука поддалась легко, внутри стопками лежали вещи — простые, некрашеного холста платья-рубахи, пара сарафанов, украшенных аккуратно исполненной вышивкой, несколько платков, и поверх этого — что-то вроде короткой распашонки со складками, отделанной по краям рукавов и по вороту узкой золотистой тесьмой.

— Чего смотришь? Примерь!

— Я лучше так… — снова завела Дуня, и старуха сердито цыкнула.

— У нас девки в штанах не шастают! Там снизу понева лежит. На штаны наденешь, а поверх душегрею набросишь. Срамоту басурманскую прикрыть.

Дуня осторожно поворошила бельё. Панева обнаружилась на самом дне сундука и оказалась широкой одноцветной юбкой, собранной из трех полотнищ. На ощупь материал напоминал шерсть.

— Я в ней как баба на чайнике буду!

— А ты и есть баба. Чай не мужик. — усмехнулась зелейка. — Давай подмогну.

Она несколько раз обернула вокруг Дуни полотнище, посетовав на ее худобу, и подвязала узким крепким шнуром.

— Гашник крепко держать будет, не потеряешь. Коротка тебе немного, но уж как есть. Теперь прими душегрею. — старуха подала Дуне топорщащуюся складками распашонку. — Волосы под плат уберем. Неча ими трясти.

— Не надо!

— Молчи! У нас девы непокрытыми не ходят.

— Неудобно. Непривычно. — пожаловалась Дуня, покрутившись вокруг и чувствуя себя пугалом. Хоть сейчас на огород — отгонять ворон и галок.

— Приноровишься. Не княжна. — старуха оглядела Дуню и кивнула. — Теперь иди. И запомни: чары от мизгиря не помогут. Тебе другая защита нужна. Мельница.

— И что я там стану делать? Зерно в муку перемалывать? — невесело пошутила Дуня.

— Работа завсегда найдется.

— Может и так. Моя работа дома осталась. Как только найду стекла — сразу вернусь.

— Не зарекайся, дева. — во взгляде зелейки промелькнула жалость. — Раз такая упрямая — ищи. А я подсказку дам. Сама-то не знаю, не пробовала, не успела — мизгирь быстро деревню чарами накрыл. А матушка моя сказывала, что от него укрыться можно под паутиной. Если выткать из неё полотно и им обернуться, то он не найдет, упустит след.

— Я не умею ткать. Да и паутина порвется… Пойду. Спасибо вам за все, — Дуня поклонилась старухе.

— Тебе спасибо. — та тоже склонила голову. — Удачи, ведемушка. Как в сгинувшую деревню придешь, не спеши в дома соваться. Осмотрись, поостерегись. Там всякое водится. И дорогу назад запоминай. Жабця как приведет к месту — обратно на полотенчике место свое займет. С тобой не останется.

К переходу в прошлое Монах подготовился как мог: первым делом осторожно вытащил из рюкзака сладко похрапывающую мышуху, стиснувшую в лапке мандариновую кожуру.

— С тобой собралась за компанию, переживательная наша, — вздохнул Поликарп Иваныч. — Скучает по хозяюшке!

— Мы все по ней скучаем! — Марыська сердито зыркнула на домового. — Сказано же, что нельзя нам в прошлое! Мало ли куда занесет!

— Так гребень хозяюшкин выведет к нужному месту!

— Его, может, и выведет. А нас закрутит-завертит-да выбросит неизвестно где! Как потом вертаться? Я за вас ответственная! Пока хозяюшка в отлучке.

— Марыся права, — Монах повертел в руках любимый складной нож и засунул его в задний карман джинсов. Следом за ним достал расшитый заговоренной нитью опоясок, на котором настояла Марина. В критической ситуации опоясок должен был взять на себя функцию защитного круга. Но Монах очень надеялся, что до этого все же не дойдет.

Марыська с интересом потыкалась рыльцем в узоры вышивки — пыталась разгадать скрытый в них смысл.

— Хевсурская вышивка, — Монах провел пальцем по аккуратно выполненным лучам выпуклого креста. — Этот крест означает баланс и защиту. Глаз с точкой зрачком оберегает от зла. Солярный круг несет в себе силу солнца и жизни.

— Хевсурская-я-я… — с уважением протянула коза. — И что, хорошо защищает?

— Не знаю. Я привык рассчитывать на свои силы. А это так, для спокойствия. — Монах скинул куртку и стал прилаживать опоясок поверх футболки.

— Рановато ты начал… — Поликарп Иваныч заинтересованно следил за его манипуляциями.

— В самый раз, Иваныч. Потом некогда будет с ним возиться. Да и в кармане лишнего таскать не хочется.

— В кармане… А как же твой мешок?

— Рюкзак у вас оставлю. Не ложиться же с ним в обнимку.

— А еду в чем понесешь? — всполошилась Звездочка. — Я лепешек тебе в дорогу собрала!

— Не соблазняй, — улыбнулся ей Монах. — Как-нибудь обойдусь самобранкой.

За окном быстро темнело. По стеклу колко стучали льдинки зарядившего дождя.

— Погода с ума свихнулась! — недовольно прогудел появившийся из сеней Хавроний. — Виданное ли это дело, чтобы в мороз дожди поливали!

Он долго и обстоятельно отряхивался и жаловался на ломотье в костях.

Потом спросил про кулишка с бомкой.

— Нету их. Я уже и волноваться начала. — Звездочка поворошила кочергой в топке и подбросила еще полешек. — Не сманил ли кулиша этот прохвост?

— Чтобы кулишонок добровольно ушел от твоих лепешек⁈ Не верю! — Поликарп Иваныч умильно сощурился на кикимору. — Может по второму кругу отужинаем, а, кума?

— Лопнешь ведь, старый! — польщённая Звездочка сунула ему пышный зарумянившийся кругляш и позвала Хаврония к столу. — Поешь, кум. Тебе лепешечки оставили. И мелкашам на зубок.

Мелкаши, словно почувствовав это, явились сразу вслед за хлевником.

Красный колпачок кулишонка покрыла корочка льда, слипшаяся серая шерстка худющего невзрачного бомки походила сейчас на ежиные иголки. Он робко переступал копытцами и подрагивал хвостом, отчего привязанный к нему колокольчик печально позвякивал.

— Чего стоите как неродные? — всплеснула лапами Звездочка. — Берите по лепешке и полезайте на печку греться. А я еще чайку заварю.

Дважды просить не пришлось. Похватав лепешки, существа запрыгнули на лежанку. Поликарп Иваныч сунулся за ними — завел басом какую-то байку под довольное чириканье мелкашей.

— Хорошо у вас! — Монах ничуть не лукавил.

— Хорошо то хорошо, да без хозяюшки не то, — вздохнула Марыська и призналась. — Все ж таки неспокойно мне за твой переход. Что, если промажешь? Не туда попадешь?

— Так вы же мне гребень обещали.

— Дадим. А все-равно неспокойно.

— Обещаю выйти на нужной станции. Бомка проследит. — пошутил Монах.

— За ним самим пригляд нужон! Как бы не убежал! Взял бы ты пару лепешечек, а? И сам съешь в дороге, и его угостишь. — Звездочка кивнула на пристроенный на столе сверток.

— Уговорила! — Монах расстегнул молнию на куртке и запихнул сверток внутрь. — Ну что, ребятишечки, пожалуй, начнем? Где мне расположиться?

— А где удобней — там и ложись. — свесился с печки домовой. — Хошь — сюда полезай. Хошь — в закутке располагайся, на хозяюшкиной кровати.

— Зачем на кровати? — вскинулась Марыська. — Звездочка ему на полу постелет. Где-то на чердаке старый матрас остался…

— Его давно мыши прогрызли, — проинформировал от стола Хавроний и шумно подул на блюдечко с чаем.

— Не надо ничего стелить. Я не панирую ложиться. Сяду на пол и обопрусь о кровать. — Монах вытер лоб рукавом. — Жарко у вас, ребятишечки…

— В одеже-то? Жарко, конечно, — Поликарп Иваныч спрыгнул с печки, волоча за собой под пронзительное треньканье колокольчика упирающегося бомку.

Мелкаш обсох, распушился и походил на круглый шарик одуванчика с копытцами и торчащими как у зайца ушами.

— А уши откуда? — удивился Монах. — Вроде не было ушей?

— От лепешек выросли, — фыркнул домовой. — Мелкаш мелкашом, а трескать горазд!

Бомка заверещал негодующе, и получил в лоб кусочком мандариновой кожуры.

— Весь сон согнал, колокольчатый! — пожаловалась мышуха и принялась тереть кулачками глаза.

— Успеешь еще выспаться. Мы Монаха в дорогу провожаем. — Поликарп Иваныч как следует встряхнул бесенка. — Да успокойся ужо. Ничего тебе не сделается. Сопроводишь человека по важному делу и вернешься.

Заячьи вопросительно развернулись к Монаху, колокольчик звякнул в последний раз и, наконец, затих.

— Потусим в прошлом и вернемся, — Монах поманил бомку поближе и похлопал себя по карману. — Спорим на монетку, что ты здесь не уместишься?

Оглянувшись на кулишонка, бомка кувыркнулся через голову да исчез под довольное кряканье домового.

И почти сразу в кармане у Монаха прозвучало знакомое треньканье.

— Ну, удивил! Монетка твоя! — Монах быстро продернул молнию и подмигнул сцепившему в волнении лапы кулишонку. — За бомчонка не переживай. Верну в целости и сохранности. Да еще с прибытком. Купите себе на ярмарке леденцов.

— На ярманке? Леденцов? — выдохнула восхищенно мышуха и закружила под потолком. — Я тоже хочу на ярманку! И леденцов хочу! И хрукты!

В кармане взволнованно завозились, и Монах легонечко по нему прищелкнул.

— Сначала дела, ребятушки. Развлекаться будем потом.

— Хоть бы все сложилось удачно! — Звездочка подала ему Дунин гребешок, а Поликарп Иваныч мешочек с горячими еще угольками. Гребешок Монах воткнул сзади в волосы, а мешочек зажал в руке и отвесил всем шуточный поклон.

— Не поминайте лихом, ребятушки!

— Рушничком дорожка! — кикимора промокнула глаза платочком и зажмурилась.

— Не раскисай! — поддернула хвостом Марыська и процокала за Монахом в закуток. Подождав, когда он усядется поудобнее, приткнулась ему под бок и крикнула кикиморе, чтобы принесла зеркало.

— Э, нет, — разгадал ее маневр Монах. — Не примазывайся! С собой тебя не возьму. Они ж без тебя пропадут! Захиреют! И за Аглаей присмотреть нужно, пока ваша Дуня не вернулась.

Про Аглаю он ввернул удачно — Марыська негодующе взмекнула и притопнула копытцем.

— Верно говоришь! Пока хозяюшка в отлучке, я за Замошье ответственная! Только ты обещай, — голос козы дрогнул, и она зашептала. — Обещай, что найдешь ее и вернешь!

— Не сомневайся! Сделаю все, что в моих силах!

Застывшая молчаливой тенью Звездочка подала ему зеркало, кивнула молча и вместе с Марыськой ушла в комнату, задернув занавеску. Разволновавшаяся коза тут же принялась отчитывать кулишонка за крошки, а когда тот схватился за веник, закричали уже все разом, чтобы не смел заметать дорогу!

Монах усмехнулся и потер засаднившую щеку.

— Ну что же, Дуня, встречай гостей! — он поднял зеркало и поморщился при виде своего небритого, осунувшегося лица и покрасневшего шрама.

Спать не хотелось совершенно.

Руки слегка подрагивали, и Монах немедленно разозлился на себя.

Что за детский сад? Ведет себя, как нежная ромашка, а не бывалый мужик.

Ему приходилось попадать в передряги гораздо похуже и пострашнее.

И все же волнение не отступало.

Прошлое — это вам не скрытые земли. Отсюда легко можно попасть домой.

А вот прошлое может преподнести подлянку…

— Монашек, — в зеркале появилась бабка Агапа, погрозила ему пальцем. — Провести меня хотел? Умыкнуть Алатырь? Думал — не почую? Не прознаю про него?

— Вот же ведьма! — невольно вырвалось у Монаха, и бабка захихикала.

— Ведьма, ведьма, Монашек! Чего вылупился? Закрывай глазки — расскажу сказку!

Монах не успел и моргнуть, как она завела низким монотонным голосом:

— Покатаюся на косточках, поваляюся на хрящиках, Мишкиного мяса поевши…

Гребень задрожал и медленно пополз по волосам, грубые зубцы больно продрали кожу. Монах хотел вытащить его и понял, что не может пошевелиться, а в ушах все громче звучал зловещий напев.

Бабкино лицо в зеркале постепенно смазалось, стекло разошлось по сторонам словно занавес и на Монаха повеяло смолистым сосновым духом, влажным мхом, едва уловимой нежной сладостью.

Он не успел понять, как все произошло. Секунду назад еще сидел, привалившись спиной к Дуниной кровати, и вот уже стоит на тропинке посреди ночного леса, а вокруг порхают крошечные зеленые огоньки.

Из-за стволов наползал туман.

Ш-шыыы-ыыы… Ш-шыыы-ыыы, Ш-шыыы… — терся о шершавые стволы.

Огоньки потерялись в непроницаемой мути, за ними пропали звуки и запахи! Туман окружил Монаха плотной белесой стеной, и тогда он рванул за шнурок, выхватил мешочка несколько теплых угольков и швырнул их вперед.

— Пшууу-ууу… — место, куда попали угольки взялось трещиной. — Пшуууу…

Монах увидел в прорехе стену деревянного сруба и часть покатой, лохматящейся соломой крыши, и не думая, рванулся к ним.

В спину наддало, и Монаха выплюнуло в небольшой палисадник прямо к низкому широкому крыльцу.

За срубом в отдалении выстроились дома деревеньки.

Лениво взбрехивали собаки, гомонили куры, доносилось раскатистое коровье мычание.

— Однако… — поскреб в затылке Монах и, нащупав гребень, выдрал его из волос. — Ну, где тут твоя хозяйка, дружище? Проводи меня к ней.

Гребень в руке даже не дрогнул, проигнорировав просьбу.

И Монаху стало не по себе.

Неужели он просчитался и попал не туда? Или вредная бабка специально забросила его в это место?

В кармане тревожно заворошилось. Монах похлопал по нему, успокаивая бомку.

Первой мыслью было вытащить мелкаша и попросить перенести их обратно в Замошье. Второй — осмотреться и порасспрашивать местных. Может кто-то видел девушку похожую на Дуню? Или слышал о ее появлении.

Взгляд Монаха снова обратился на сруб — бревна были крепкие, ладно подогнанные друг к другу. Кое-где между ними зеленел мох, торчало перекрученное волокно. Пара узких высоких окошек затягивал непонятный мутный материал. С покатой крыши свешивалась солома. На коньке восседал деревянный ворон размером с некрупного пса.

Интересно, дома ли хозяева?

Монах поднялся на крылечко и только собрался постучать, как сзади прозвучало приветственное:

— Здрав будь, мил человек.

— И тебе не хворать, отец! — Монах улыбнулся щуплому, боевитого вида дедку с дрыном в руках. — Ты орудие свое убери. Я человек мирный.

— Ты, гляжу, не из наших мест. Уж больно одежа чудная. — дедок улыбку не вернул и настороженно поинтересовался. — Надолго к нам?

— А как получится… — неопределенно пожал плечами Монах. — Странник я. Как дорога позовет — так и дальше отправлюсь.

Ответ, похоже, удовлетворил дедка. Опершись на дрын, он еще раз внимательно оглядел Монаха и кивнул:

— Странник, значит. Ну, добре. Пришлю к тебе Агашку. Она как раз с пирогами управилась. А сметанку сам возьмешь у Артамонихи. — дед выжидающе примолк.

— У Артамонихи, — повторил Монах. — А дорого она берет за сметанку?

— Обижаешь! Как подаренье тебе поднесет, да еще и поклонится, поблагодарит, что к ней зашел!

— Заинтриговал, отец. — усмехнулся Монах. — И как Артамониху найти?

— Да что там искать! Увидишь на коньке дома сову — там Артамониха и обжилась. В Перге больше ни у кого такой нету. У Артамонихи в палисаде еще и чучелко торчит. Мимо не пройдешь.

Ага! Сельцо называется Перга — отметил про себя Монах.

Неплохое начало. Он непременно сходит к Артамонихе. Сметана — отличный повод завести разговор.

Монах кивнул и, прежде чем поинтересоваться у дедка — не появлялась ли в Перге незнакомая девушка, решил представиться:

— Рад знакомству, отец. Я — Монах.

— Монааах? — дед озадаченно поскреб в жидковатой бороде и продолжил раздумчиво:

— Всякое повидать довелось: и ведем, что звезды на Святки с небес таскали да в бочках замачивали, и водяного на мельничном колесе. Видал и как бесы колдуну репу наплевали; как упырь у Артамонихи мужика погрыз… Русалки-то у нас почитай каждую Троицу по дворам проказят. Выманивают на игрища молодцов… Всяко видал, да. Но чтобы в ведьмаки из монахов подались — такого не припомню!

И пока Монах переваривал эту информацию, назвался в ответ:

— Панкратий Власович я. Будем знакомы. Ты уж, батюшка-ведьмак, не сумлевайся — дом этот справный. Прежний колдун легко отошел, мы крышу не тронули. Заселяйся и живи. А я сейчас… Велю Агашке пирогов тебе принесть… И попить чего…

Он попятился из калитки и, закинув дрын на плечо, резво потрусил по направлению к домам.

Ведьмак, значит. Вот ведь влип.

Монаху стало смешно и досадно.

Они, пожалуй, еще и с просьбами к нему пойдут.

Информация про упыря ему очень не понравилась.

Слишком ярки были в памяти воспоминания о давней встрече с подобной тварью.

Шрам немедленно отозвался на них болью, и Монах привычно провел пальцами по оставленной упырем отметине. Поглаживая её, подтолкнул дверь и вошел в выстуженный дом.

Печь давно не топили. Застоявшийся воздух отдавал затхлостью и пылью. Видимо прежний хозяин упокоился уже давненько, а желающих занять его дом не нашлось.

Бомка снова тревожно ворохнулся в кармане, но Монах не спешил его выпускать. Решил для начала осмотреться.

Задержавшись в тесных сенях, вытащил приготовленную Звездочкой лепешку и, разломив пополам, положил прямо на пол. Потом отвесил поклон пустоте и попросил разрешения войти.

В ответ — тишина. Никто не вынырнул из угла, не притронулся к угощению.

Скорее всего домовые духи покинули обезлюдивший дом или их сманил к себе кто-то из предприимчивых деревенских.

Оставив лепешку на месте, Монах медленно продвинулся дальше.

В довольно большой комнате было полутемно несмотря на ясный солнечный день. Свет через узенькие окошки проникал плохо. От печи тянуло холодом и тоской. Выстроившиеся на шестке чугунки заплело рыхлой паутиной. В дальнем углу высился холмик из высохших трав. Вязаночки были разодраны, дорожка из травяного крошева протянулась куда-то за печь. Монах осторожно заглянул в задернутый тканькой закуток и увидел приотворенный лаз в подпол. Спускаться вниз он не стал, наоборот — подогнал крышку обратно, еще и потоптался на ней для надежности. За этим занятием его и застала сунувшаяся в избу Агашка — загорелая крепкая деваха в длинном, обтягивающем крупные формы сарафане и отделанной оторочкой рубахе. Голова ее была непокрыта. Перекинутая на пышную грудь пушистая коса перехвачена внизу алой лентой.

Девица, значит. Монах читал где-то, что раньше на Руси девочки и девушки платков не носили, чтобы ангел указывал на них женихам. Но доподлинно, конечно, не знал — правда это или вымысел.

Стрельнув в Монаха глазами, девица зарделась и выставила перед собой корзинку, с наброшенным поверх полотенчиком.

— Вот вам! Пироги! С губницей. И черемухой от прошлого сбора…

— Спасибо, Агаша! — Монах вложил в улыбку все свое обаяние. Но когда шагнул к девице, та выронила корзинку, с ужасом уставившись на его шрам.

— Не бойся. Я тебя не обижу… — Монах собирался спросить у нее про Дуню, но Агашка проворно метнулась в сени и выкатилась из избы.

— Да что ж ты такая пугливая… — Монах не стал преследовать беглянку. Переставил корзинку на угол заваленного хламом стола и аккуратно приподнял полотенчико. Внутри стоял туесок да лежала пара круглых, чуть подгорелых пирогов. От одного попахивало грибами и луком. От второго — чем-то неопределенно-медовым, сладковатым. Монах осторожно разломил его пополам и увидел внутри густую темно-фиолетовую начинку. Пробовать не стал, расстегнул молнию на кармане и велел бомке вылезать.

Дважды повторять не пришлось — мелкаш выпрыгнул на свободу колокольчиком и, приняв прежний вид, схватился за пирог. Урча и чавкая, он моментально прогрыз в нем длинную полосу и блаженно зажмурился.

— Вкусно? — Монах понюхал вывалившиеся на стол кусочки месива из грибов и лука.

Мелкаш энергично кивнул в ответ, и снова занялся пирогом.

— Я, пожалуй, тоже перекушу, — Монаха пироги не соблазнили. Он вытащил сверточек со Звездочкиными лепешками и с удовольствие принялся за них.

В туеске под крышкой оказался незнакомый напиток. Когда Монах заглянул под крышку — внутри приятно зашипело, аромат легкой кислинки пощекотал нос. Заинтригованный, Монах глотнул, почувствовав на языке сладость и странный деревянный привкус.

— Березовица удалась, — знакомый голос заперхал позади.

— Горазд ты подкрадываться, Панкратий Власович! — от неожиданности Монах едва не выронил туесок и запоздало поблагодарил за угощение.

— На здоровьичко… — покивал дедок. Зыркнув на уплетающего пироги бомку, принялся расхваливать березовицу. — Березовицу еще мой прадед ставил. От него и бочка осталась. Крепкая. Дубовая. Главное в этом деле — дать соку выстояться как следует, хорошень перебродить в тепле. Бочка для того самое лучшее место.

— Вкусная штука, — похвалил Монах напиток. — И градус в ней чувствуется.

— Без градусу будет невесело, — усмехнулся Панкратий Власович и вдруг позвал Монаха на сход.

— Народ с тобой, батюшка, познакомиться хочет. Чтобы все как положено — дары приподнесть, договор заключить, печатью закрепить.

Такого поворота Монах не ожидал. Сделав еще один глоток, отер губы рукавом и напустил на себя задумчивый вид.

— Не решил я еще, отец, оставаться у вас или дальше податься.

— Зачем дальше? — натурально перепугался дедок. — У нас сельцо небогатое, но справное. Бабы все на подбор! Справные да гладкие. В готовке разумеют. Голодать не дадим!

— Не сомневаюсь, — усмехнулся Монах, вспомнив Агашку. — Только я привык сам по себе оставаться. Мой дом — дорога, отец.

— Останься, батюшка! — заблажил дедок и рухнул Монаху в ноги. — Деревне нашей защита нужна! Как прежний колдун преставился — совсем разошелся мизгирь треклятый! Что ни ночь — то упыри осаждают! А защитный круг все слабее! Скоро совсем сотрется и тогда…

Истово тараща глаза, он неожиданно сильно бахнулся лбом об пол, разметав пыль и труху. В редкой бороденке запутались соломинки и паутина, между бровями вздулся синий бугорок шишки.

— Вставай, Панкрат Власович! — Монах попытался понять дедка, но тот упирался и тряс головой.

— Ладно! Приду на ваш сход. — сдался Монах. — На какое время назначено?

— Дак сейчас и пойдем, батюшка. — лицо дедка посветлело от облегчения. — Все ужо собрались и ожидают. Меня за тобой отрядили.

Жабця уводила Дуню все глубже в лес.

Розовая шкурка мелькала ярким пятном среди мхов и густо торчащих из земли молодых побегов папоротника. Путающаяся в неудобной паневе, Дуня поотстала: плотная душегрея давила на плечи, голове под платком было жарко. В который уже раз она восхитилась выносливостью местных женщин, вынужденных постоянно таскать на себе все это «великолепие». А ведь им приходилось в этом еще и работать! Заниматься хозяйством и детьми!

Перед тем, как отправиться в сгинувшую деревню, Дуня провела ритуал сокрытия, хотя и не слишком надеялась, что тот сможет спрятать ее от мизгиря. Зеркала у нее не было, поэтому пришлось очертить круг на земле первым попавшимся под ноги сучком. Встав в центре неровной окружности, Дуня сомкнула ладони перед грудью и долго шептала:

— Я в домике, в домике, в домике…

Слова служили здесь всего лишь дополнением — гораздо важнее было четко представить, как вокруг тела воздвигается непроницаемая стена, укрывающая ее словно броня и отсекающая все посторонние взгляды.

У нее все получилось. И теперь, оказавшись посреди леса, Дуня могла хотя бы не беспокоиться от том, что привлечет к себе внимание его потусторонних обитателей.

Одуревшие от весны, группами шатались здесь проснувшиеся растрепанные дивули — нечистые духи из подземных пещер. Еще не вполне пришедшие в себя после долгой спячки, оглашали лес веселыми криками и воем, шутливо задирали друг дружку, чесали о стволы новые проклюнувшиеся рожки.

Неприятный лохматый старик замер на длинной птичьей лапе посреди круглого пятачка поляны. Поводя по сторонам вытянутым заостренным носом, с жадностью нюхал воздух, и Дуня на всякий случай обошла его по дуге.

Немного дальше внушительного вида змея свернулась в кольцо на широком пне. На хвосте у нее торчало что-то похожее на деревянную прищепку, единственный глаз на плоской голове был прикрыт. У подножия пенька суетились уродливые морщинистые карлицы, обмотанные листьями — лесавки. Вцепившись когтями в розовую гладкую плоть дождевого червя, пытались вытащить его из-под корней.

По небу с пронзительной стрекотней металась стайка смахивающих на стрекоз существ, за которыми, подгребая воздух словно воду, целеустремленно направлялось что-то длинное, несуразное, тонкое с распяленной в хищном оскале пастью.

— Кррр-чшшиии… кррр-чшшиии… — проскрипело у Дуни над головой.

Косматое нечто немногим побольше дятла пристроилось на ветке, играя с отошедшей от ствола корой. Звук растекался по лесу и возвращался, усиленный эхом:

— КРРР — ЧШШИИИ… КРРР — ЧШШИИИ…

Никто из этих существ не заинтересовался жабцей-проводницей, и она завернула в низко нависший над землей тоннель из переплетенных веток орешника.

Дуне пришлось пробираться по нему ползком, на платок насыпалась желтоватая пыльца с сережек. От нее немедленно потянуло чихнуть и запершило в горле.

Лес за тоннелем стал еще гуще и сумрачней. Солнечные лучи почти не проникали сквозь кроны. Под ногами шуршал прошлогодний опад из листьев и рыжих сосновых иголок. Растрепанными пучками прорастали стрелы молодой травы.

Кое-как отряхнувшись и затянув потуже узел на платке, Дуня двинулась по узкой извилистой тропе за бодро трусившим впереди розовым комком. Вокруг было пустынно и тихо, поэтому прозвучавший позади голос заставил ее подпрыгнуть.

— Дуня… — шепнуло с мнимой нежностью. — Евдокия… Я тебя нашел… Иди ко мне…

Споткнувшись о торчавший из мха длинный сук, Дуня остановилась и быстро прощупала защитные стены непрогляда. Все было на месте. Она не нашла ни единой прорехи, ни даже крошечной дыры. Но колдун все же смог ее увидеть.

— Дуня… Дуняша… Я жду тебя… — голос льнул к телу, пробирался под волосы, нежно нашептывал на ушко. — Дуня… Дуняша… Евдокияяя… Иди же… Я жду…

Ноги задрожали, готовые немедленно устремиться навстречу зову, и Дуне пришлось уцепиться за ствол ближайшей сосны как за якорь.

— Не дождешься! Ни за что!

Зажмурившись, она обратилась мыслями к своему истинному имени:

— Я Вейя, Вейя, Вейя… Вей… Ве… й…

Дуня вдруг с ужасом осознала, что мысли рассеиваются, увлекая за собой и буквы. Она запуталась в них, забыла имя, которое только что вспоминала!

— Дуня… — насмешливо прошептал голос. — Дуняша…

Соберись! Соберись же! — Дуня вонзила ногти в ладонь, изо всех сил пытаясь отстраниться от навязчивого голоса.

А тот и не думал умолкать, продолжая шептать ее имя:

— Дуня… Евдокия… Иди же… я жду…

Какая-то сила попыталась оторвать Дуню от дерева, потянула в сторону голоса.

Оказавшись на тропинке, Дуня рванулась было прочь и едва не налетела на растянутую жуткой декорацией между стволами паутину.

Высотой в два ее роста и примерно такой же ширины, паутина занимала все свободное пространство. В застывших на перекрученных нитях клейких каплях переливался свет. Закрученный спиралями узор сходился в середине в нацеленное на Дуню желтое око!

Дуне показалось сначала, что это и есть мизгирь. Однако внутреннее чутье подсказало, что это не так. Скорее всего через око колдун только следит за ней. Если бы он находился рядом — не стал ждать и давно бы напал.

Дуня осторожно огляделась, но ничего подозрительного не заметила. Не увидела и жабцю-проводницу. Дуня понадеялась, что ее притянуло обратно в деревню, вернув на расшитое узорами полотенце.

Ничего — успокоила себя Дуня. Доберусь до сгинувшей деревни и без жабци. Вот сейчас обойду паутину и…

Воздух всколыхнулся, с тяжелым стуком стволы деревьев плотно примкнули друг к другу, образовав по обеим сторонам тропинки непроходимый забор. Впереди висела паутина. Свободным оставался лишь путь назад. Мизгирь не оставил Дуне выбора.

— Дуня… Иди же… Я жду… Евдокия… Иди…

Сделав вид, что подчинилась, Дуня медленно повернулась и побрела по тропинке — ровно до того места, где торчал среди мха длинный корявый сучок. Нехотя потянулась к нему рукой и, крепко обхватив пальцами, рванула! Перехватив поудобнее, примерилась и помчалась прямо на паутину. Не раздумывая, вонзила добытое орудие в паучье око, провернула и принялась отчаянно лупить по пружинящим нитям.

Когда от паутины остались только липкие клочья, умолк и далекий голос.

Дуня не стала ждать, когда он зазвучит опять — приподняла паневу и кинулась бежать. После схватки с паутиной непрогляд тоже развеялся, но возвращать его было некогда. Дуня решила, что в случае чего будет бить чарами любого, кто посмеет ее остановить. По счастью ей никто не встретился. Уставшая и голодная, Дуня упорно продвигалась вперед, не зная точно, куда направляется.

Она вспомнила о мельнице, на которой зелейка советовала спрятаться от мизгиря. Потом — о сотканном из паутины полотне, способном защитить от колдуна лучше любого колдовства. Дуня не отказалась бы от него сейчас…

Постепенно деревья редели, моховый ковер становился все обширнее, все сочнее. Под ногами закачалось и зачавкало, и Дуня чудом не провалилась в разверзнувшееся перед ней болотное окошко. От пахнувшего оттуда одуряющего вязкого запаха кислятины и гнили ее замутило, и почти сразу среди расплывчатой мути Дуня разглядела сидящую на мохнатой кочке сутулую бабу, занавесившуюся длинными спутанными волосами.

Баба тоже заметила Дуню и зачарованно уставилась на ее одежду.

Выпученные глаза завистливо взблеснули, баба захлопала подле себя трехпалыми руками, взбаламучивая торф, принялась подзывать Дуню поближе:

— Иди ко мне, дева. Иди ко мне, дева. Иди…

Это была водява. Болотная бесовка. Она совсем недавно очнулась после длинной зимней ночи и вылезла из топи на охоту. Надеялась зачаровать пением забредшего на болото охотника или заблудившегося в лесу мужика.

Информация об этом привычно всплыла в Дуниной голове, и она в свою очередь поманила водяву к себе, на твердую землю. Собралась задать ей несколько вопросов: узнать про сгинувшую деревню, а заодно попробовать выяснить про полотно из паутины.

Водява выпростала из воды безобразные утиные лапы и, колыхаясь дряблым телом, вперевалку зашлепала к Дуне. Ухватив край широкой паневы, зачмокала, залопотала, выражая восхищение.

— Где находится сгинувшая деревня? — Дуня едва удержалась, чтобы не выдрать юбку из влажных перепончатых пальцев бесовки.

— Там… там… там… — водява тряхнула волосами сначала в одну сторону, потом в другую и снова зацокала, сминая паневу в пальцах.

Добиться более конкретного ответа Дуня так и не смогла, и задала следующий вопрос.

Бесовка взглянула хитро и, потянув паневу на себя, завела монотонно:

— Отдай… тогда скажу… отдай… скажу…

Дуня поспешно развязала удерживающий юбку гашник и с облегчением выпуталась из нее.

— Отдай… отдай… — водява потянула сильнее.

— Сначала информация — потом оплата, — Дуня прищелкнула пальцами, вызвав небольшой огонек, и бесовка испуганно шарахнулась назад.

— Где я могу взять полотно из паутины, — как флагом, взмахнула паневой Дуня. — Скажешь правду — получишь награду. Тебе же понравилась эта юбка!

— Нравилась… — эхом повторила бесовка и, повернувшись к лесу, замахала. — На мельницу надо… на мельницу… пряха там… там…

— Пряха живет на мельнице?

— Мельнице… мельнице… — закивала бесовка и воспользовавшись заминкой, выдернула у Дуни из рук паневу да довольно раскудахтавшись, собралась нырнуть в топь.

— Подожди! Хочешь еще и её? — Дуня потянула с себя душегрею.

Водява застыла столбом, не веря тому, что ей предлагают такое роскошество.

— Станет твоей, если покажешь дорогу на мельницу. — Дуня повертела душегрею, давая возможность получше рассмотреть плавные линии и складочки.

— Моя… моя… — бесовка завороженно следила за переливами ткани, а потом громко всхлипнула и ухнула вниз.

Поверхность окошка взялась пузырями, а потом из нее кувыркнулся маленький, бледно-зеленый бесененок с лягушачьими лапками и рожками во лбу.

— Он! — из воды поднялась облепленная пиявками голова водявы. — Проведет… на мельницу… проведет…

Бесененок попискивая завертелся перед Дуней, отбежал немного вперед, замолотил лапами по воздуху, показывая, чтобы шла за ним.

— Держи! — Дуня протянула бесовке душегрею, и та схватила с жадностью, залопотала неразборчивую благодарность.

В пижаме сразу сделалось холодно, и Дуня повязала на талию платок, соорудив что-то вроде мини-юбки. А потом заторопилась за бесененком.

Мысль о том, что мизгирь снова может позвать, не оставляла ни на минуту. Дуня решила, что случись такое — будет биться за себя всеми возможными способами. Не вырвется, так хоть потреплет колдуна. Чтобы омрачить ему вкус победы.

Они бежали вдоль болота. Потом завернули в сухой сосновый бор, а из него — через просеку — выскочили на широкую протоптанную тропу. Тут бесененок и сдулся словно болотный пузырь, прочирикав что-то и ткнув лапкой вперед.

С той стороны доносилось тихое журчание. Дуня пошла на звук и когда миновала разросшиеся ивы, увидела спокойную речку с перекинутым через нее мостом, и на противоположном берегу мельницу из почерневших бревен, за ней какие-то постройки.

Некстати вспомнилось, что раньше на мельницу не пускали женщин и детей, считая ту чисто мужской зоной. Что мельницы называли шумихами за пугающие громкие звуки, сопоставимые с ревом медведя или топотом табуна лошадей.

Сейчас здесь было тихо. И как-то пусто. Ни подвод, ни людей, ожидающих своей очереди, чтобы перемолоть зерно.

Лишь над затянутой ряской водой сновали юркие насекомые, да под мостом негромко вздыхало и ворочалось что-то.

Поколебавшись, Дуня ступила на плотно подогнанные доски, готовая в любую минуту дать отпор затаившемуся внизу невидимке, но он сразу же примолк, будто тоже опасался её.

Дуня плохо представляла себе, как должна функционировать мельница. Но посмотрев на неподвижное колесо, на дом без признаков жизни, заподозрила неладное.

Дверь была немного приоткрыта, и она не стала стучать, чтобы не привлекать внимания. Притиснулась в узкий темный коридор и на цыпочках прокралась дальше. Ежась от холода, постояла, вслушивалась в тишину дома и, решившись, толкнула дверь в комнату.

От нетопленной печи слабо постанывало — мельник обнаружился на лежанке с головой укрытый старым вонючим тулупом. Из его бессвязного бормотания Дуня смогла уяснить лишь то, что в голове что-то «сидит и грызет».

— Топор скрал… Треньку с Фенькой извел… после до меня добрался… Так дереть… Так разрываеть… — выстонал мельник, не открывая глаз. — Зубы острые… когти цепучие…

Больше Дуня ничего от него не добилась и решила обойти дом в поисках пострадавших Треньки с Фенькой. Она предположила, что это мельничные духи и не ошиблась, наткнувшись в разоренной кладовой на растоптанную корзинку с прилипшим к стенкам черным и белым пухом. Пострадавшие Тренька с Фенькой были моргульками — мелкими бесенятами, состоявшими у мельника на службе.

Размышляя о том, что здесь случилось, Дуня предположила, что мельник рассорился с местным водяным, за что тот и наслала на него беду. Но вспомнив, как стонало под мостом, засомневалась.

Ей вдруг вспомнилось, что атрибутом мельниковой силы и удачи, а также магических способностей считался топор. Посвященный мельник всегда носил его за поясом и слыл в народе кем-то вроде колдуна: мог заговаривать, насылал и снимал порчу, неплохо разбирался в травах.

Почему же он не смог защититься от чар? Это было странно.

Дуня снова пошла в обход дома. Теперь она искала топор.

На печке его не было, в комнате тоже. Не обнаружился топор и в кладовой, а в подпол Дуня не полезла.

От холода ее стало потряхивать, и Дуня решила затопить печь. Береста, как и несколько расколотых на половинки поленьев обнаружились в сенях. Дуня перенесла их в комнату, выгребла из топки золу, припорошив все вокруг черной пылью, и положила туда кусок бересты, чтобы проверить тягу. Не придумав ничего лучшего, прищелкнула пальцами и подожгла от искры сухую кору.

Дуня действовала ловко и быстро — и вот уже дрова в топке уютно затрещали. оттуда потянуло ровным теплом. Привалившись к горячему боку, Дуня грелась и смотрела, как сквозь мутные окошки постепенно наползает темнота.

Нужно было поставить на мельницу защиту от нежеланных ночных визитеров, да и от мизгиря тоже. Хотя на то, что ее защита спасет от колдуна надежды было маловато — если он смог добраться до мельника, то доберется и до нее тоже. Но об этом Дуня запретила себе думать.

Мельник все постанывал и причитал с лежанки, и Дуня собралась приготовить для него целебный отвар.

Родовая память подсказала, что вода из-под мельничного колеса обладает особенной силой. Ею лечат болезни, сводят порчу, смывают сглаз. Вот только сейчас мельница простаивала, и вода в запруде выглядела мутной и неприятно пахла. Пришлось пройти немного дальше, чтобы подчерпнуть проточной воды из реки. В камышах шуршало, чуть в стороне шумно плескалось и отфыркивалось, слышались мелодичные шепотки. Дуня не стала выяснять кто там резвится. Занесла ковшик с водой в дом, а сама побежала вокруг мельницы, присыпая землю золой из печки и нашептывая защитные слова.

Этого ей показалось недостаточно.

Заложив дверь широкой задвижкой, Дуня прикурила каждое из мельничных окошек дымком от запор-травы. Траву она нашла в разоренной кладовой и порадовалась запасливости мельника — за бочками в самом дальнем углу приткнуто было несколько больших мешков, в которых помещались плотно набитые сушкой холстинки, все тщательно обвязанные веревочками и помеченные особыми символами, вышитыми красной нитью. Символы были незнакомые, и Дуне пришлось искать нужный сбор по запаху, благо у нее появилась эта способность. В запасах мельника помимо цветов ромашки и зверобоя, ароматной мяты и крапивы имелся даже белый кинря, с помощью которого можно было управлять водой. Нашлась там и запор-трава, которая помогала искать клады, усмирять моргульков и могла использоваться для защиты жилища.

После того, как все окна были окурены, Дуня согрела воды, заварила обнаруженный среди запасов иван-чай, выпила сама и попыталась напоить мельника. Но тот лишь мычал и отплевывался, и все бормотал про грызущие голову зубы.

Нужно было попытаться помочь бедняге. Дуня понимала, что своими действиями она пошлет новый сигнал мизгирю, поманит его сюда как маячок. И все же решилась провести обряд.

Отодрала от платка приличный кусок, намочила его в чистой воде, обернула им голову мельника, поверх положила ладони и запела-завела:

— Встану я благословясь, пойду перекрестясь из дверей в двери, из ворот воротами. Выйду я в чистое поле. В чистом поле стоит дубище, на этом дубище сидит серое котище. Он омывает, очищает все думы, призоры, все переговоры с белого тела, с ретивого сердца, с буйной головуши, с серых очей, с черный бровей. Аминь моим словам.

Она говорила, и мельник постепенно успокаивался. Перестал дергаться, пытаясь сорвать с головы тряпку и больше не стонал, только сопел тяжело и шумно. Дуня брызнула водой с руки на его лицо и влила в рот несколько капель. А потом коснулась пальцем губ, запечатывая заклятку.

Когда мельник забылся сном, тоже прилегла на лавку — блуждание по лесу и обряд порядком вымотали ее.

Дрова в печке тихо потрескивали, мельник немузыкально храпел, и под этот аккомпанемент Дуня задремала. Уже в полусне услышала тихие голоса рядом:

— Куды это нас занесло, Липовна?

— На мельнице мы. Неуж не узнал? Ведема мельника выправляла да умаялась.

— А Тренька с Фенькой куды подевалися?

— Почем я знаю, сивая твоя борода! — с досадой прицокнула Липовна. — Сходи лучше в кладовую. Принеси репы. Настрогаю на полосочки да в печи посушу. Ведема голодная проснется. Да и мельник пожрать горазд. Завтра с кашей и подам. Заместо хлеба.

— Где это видано, чтобы на меленке муки не было!

— А то ты не видишь, что с мельником приключилося? Иди за репой и не спорь. А я пока здесь приберусь.

— Чего ведема здесь позабыла?

— Защиты хотела испросить, да сама ее и поставила. Слышь, скребется снаружи? Явились ужо. Да только запор-трава никого не пропустит.

— А ежели сам явится? Чую, не обошлося здесь без его чарованья.

— Тьфу на тебя! Прикуси бороду, щуро́к!

— Ты мою бороду не трожь. А поопаситься надо! Слыхал я, есть у мельника особенное полотно. Прабабой его из паутины сотканное.

— Может и есть, да только что ж не помогло ему? — Липовна зашерудила в топке кочергой. — Ты меньше болтай да репу неси. Да зерна какого набери. Кашу запарю к утру. Будем ведему откармливать.

Панкратий Власович привел Монаха к неказистому домишке под соломенной крышей, возле которого толпились местные.

Народу на сходе собралось прилично. При появлении Монаха шепотки смолкли и все бороды повернулись в его сторону. Стоящие за спинами мужиков бабы привстали на цыпочки, пытаясь получше рассмотреть новоявленного ведьмака.

— Здорово, ребятушки, — Монах приветственно взмахнул рукой и лениво обвел взглядом собравшихся. Внешне он выглядел совершенно спокойным, но в груди холодком покалывала тревога.

— Здорово, добрый человек, — вразнобой послышалось из толпы. — Здорова-а-а… Будь здрав…

— Говорят, ты на поселение к нам? — полюбопытствовал рябой мужичонка в расхристанном зипуне. — Заместо старого колдунка?

— Чтой-то вид у тебя бусурманский! — вперед выколупнулась сгорбленная старуха в подметающем землю балахоне и подслеповато прищурилась на Монаха. — Ненашенский ты. А чужакам веры нету!

— Молчи, Мелентьевна! — шикнул на неё Панкратий Власович. — Деревня в защите нуждается! А тебя евоный вид волнует!

— Потому как чужак! Не знает ни обычаев наших, ни правил! — воодушевленная молчанием Монаха, подбоченилась Мелентьевна. — Можа и колдовство у него порченое! Не проймет мизгиря!

— И топора при себе не имеет! — раздалось подозрительное из задних рядов. — Прежний то колдун завсегда с топором на поясе ходил! В топоре самая сила и спрятана!

— В топоре! В топоре сила! — заволновалась толпа. — Почему без топора?

— Дак колдунов топор с ним закопали. Проша им жилы подколенные подсек, да поперек спины топор и оставил. Чтобы ночами колдун по Перге на шастал!

— Не мог Проша тот самый топор прикопать! Он же колдуну защитой служил, не стал бы плоть его терзать! У колдуна много топоров водилося. Но особенный один был!

— Может и не тот, — согласился голос. — Я не проверял.

— То то! А я смотрела… уже после…

— И шо?

— И ничого! Сгинул, как не было. Потому и энтот его не нашел.

— А своего топора у энтого значиться нету? Чего молчишь, ведьмак?

— У вас топор вместо паспорта? — усмехнулся Монах, но деревенские шутку не оценили.

— Самозванец! — громко ахнуло в толпе. — Подосланный! Кого ты нам притащил, дед Панкратий⁈

Стоящий впереди Панкратий Власович испуганно вздернул бороденку, и Монах понял, что нужно спасать ситуацию.

— Топор я к вам не захватил. Зато — вот! — он жестом фокусника извлек из кармана свернутую трубочкой самобранку и потряс ею в воздухе.

— Чаво надо? — визгливо осведомилась скатерка и чихнула.

Толпа тут же затихла, во все глаза уставившись на кусок ткани в руке самозванного ведьмака.

— А принеси нам чего повкуснее! — Монах подмигнула собравшимся. — Хочу народ попотчевать в честь знакомства!

— Лебедей не обещаю. В княжеские хоромы мне доступа нету, — скатерка откашлялась. — Расстегаями обойдетесь. И жидким.

Монах не стал спорить, расстелил ее на земле, и почти сразу на тканьку спланировало две корзинки до верха наполненные плоскими приплюснутыми пирожками с открытой серединой, из которой торчала подозрительного вида начинка. Следом бахнулся здоровенный чугун, расплескав по сторонам дымящееся содержимое. Резко потянуло густым запахом соленых огурцов и вареной рыбы, которую Монах терпеть не мог.

— Калья! — торжественно провозгласила самобранка. — Рыбный суп на огуречном рассоле! Для густоты галки добавлены.

— А из чего галки? — придирчиво поинтересовались из толпы.

— Из порубленной щуки. На муке да на яйцах замешаны. В расстегаях — вяленая репа и ржаное зерно. И курятина с горохом. — отрапортовала самобранка и осведомилась нетерпеливо. — Удовлетворены? Нету больше вопросов? Тогда сворачивай меня скорее, тут дуеть!

За демонстрацией блюд никто не заметил, как ветер подогнал тучи и принялся накрапывать дождь.

— Несите все в хату Мелентьевны! — скомандовал мужикам Панкратий Власович. Толпа одобрительно загудела. Две бабы подхватили корзинки, кто-то из мужиков потащил за ними чугун.

— Отличная идея! — похвалил Монах и придержал деда за плечо. — Погоди, отец. Поговорить нужно.

— Идея… — передразнила Монаха Мелентьевна. — Ты идеями своими зубы не заговаривай. Про топор так и не признался нам. Можа, скрали его? Как у мельника? Мельница-то теперь простаивает! А мельник захирел! Потому как силы лишился!

— Не скрали. Дома лежит. В инструментах. — Монах неопределенно махнул рукой.

— В струментах? — озадаченно пошевелил бородой дед.

— Угу. Останься, отец. Разговор у меня недолгий.

— Ну, коли недолгий, можно и поговорить. И договор обсудить. Пойдём тогда до меня. Это здесь, рядом.

Пока шли к дому, дед все косился на Монаха, а потом не выдержал:

— Ты, я понял, со всеми кушать опасишься?

— Не проголодался еще… — Монах беспечно улыбнулся деду, хотя желудок намекал на обратное.

— С нами откушаешь. Агашка небось все приготовила. Как раз каша должна доспеть.

— Может, не станем утруждать девушку и попросим что-нибудь у самобранки? — предложил Монах, но дед замахал руками.

— Говорю же, готово все! Агашка мастерица на каши. Тебе пироги то её пондравилися?

— Всем пирогам пироги, — слукавил Монах, чтобы не обижать деда.

— То то! Теперь каши отведаешь! Моя Агашка готовить сызмальства обучена! Логаза у нее самая лучшая в Перге!

— Логаза?

— Каша запаренная. Ух, и вкусна.

Агашка встретила Монаха поклоном.

Не поднимая глаз, молча выставила на стол разрекламированную дедом логазу. При виде густой коричневатой размазни аппетит у Монаха пропал. Но проявить неуважение к хозяйке он не мог. Чтобы оттянуть время, поинтересовался — из чего приготовлена каша.

— Из ячменной крупы с горохом. — пробормотала чуть слышно Агашка и встала за спину деду.

Тот хвастливо продолжил:

— На сале сварена! Медом приправлена! Пробуй, ведьмачок.

Монах, скрепя сердце, попробовал. Вкус у каши оказался, мягко говоря, странноватый. Сочетание сладкого и соленого показалось интересным, но все портило оставшееся от сала неприятное жирное послевкусие.

Чтобы отвлечь внимание от логазы, Монах стал расспрашивать о колдуне.

Дед отвечал охотно и вдохновенно, и по мере рассказал борода пополнялась все новыми комочками каши.

— Как занемог колдун — так бабы нашенские поопасились к нему ходить. А Агашка вызвалась. Смелая девка! Она, слышь, чего придумала — в руки колдуну ничего не давала и из рук не принимала. На стулец выставляла, а он уж брал.

Стоящую за спиной деда Агашку залило волной румянца.

Вспыхнув, она быстро зыркнула на Монаха — догадался или нет?

Но Монах хранил безмятежность, хотя для себя сразу сделал пометку о том, что Агашка совсем не так проста, какой хочет показаться. И очень даже может быть, что колдун передал ей свои умения. Не по тому ли она сбежала при первой встрече? Испугалась разоблачения?

— Ты б на мельнице порядок навел. — втолковывал тем временем Монаху Панкратий Власович. — Некуда зерно свозить. Без муки нам никак.

— Что там произошло?

— Да говорю же — теперь и мельник занемог! Дошли до нас слухи, что он топор потерял. А без топора ни тучу грозовую рассечь, ни водяного служить не заставить! Вот мельник с горя то и захирел.

— Не мог он топор потерять, — встряла Агашка. — У Мизгиря мельников топор!

— Бабьи сплетни! — отмахнулся дед. — Мизгирь с мельником не связывается, потому как силу чует. Больше слушай Мелентьевну. Из лесу слух принесла и баламутит народ.

— Меленьтьевна с лесными знается? — заинтересовался Монах.

— Мелентьевна муравками промышляет. Собирает, сушит, настойки готовит. Зелейка она потомственная. У нас в каждой деревне свои зелейки. Агашку мою вот обучает в лечебных травах разбираться.

— И как проходит обучение?

— Березовицу ты уже пробовал. Ответь ему, внучка. — дед обернулся на Агашку и хихикнул. — В конец засмущал мне девку. Налей ему сыти, Агаша.

— Что за сыть?

— А ты не знаешь? — хитро прищурился дед. — Или в твоих краях её не пьют?

— Не пьют, дед, — признался Монах.

— Что вы за варвары такие? Чтобы про сыть не знать? Чтобы сыть не пивать⁈ Медовый взвар это настоянный. Агашка соты в бочку закладывает, заливает теплой водой. Так оно и стоит до той поры, покуда весь мед не растворится.

Агашка молча принесла и подала Монаху чашу с мутно-желтым холодным питьем. Сыть оказалась приторно-сладкой с медовым ароматом и горчинкой в послевкусии.

— Заячью кровь к ней добавила. Несколько капель. Чтобы оттенить приторность меда. — Агашка вскинула на Монаха глазищи и, улыбнувшись уголками губ, пояснила. — Трава такая. Желтеньким цветет. Целительная. Хоть и ядовитая.

Монах покивал и отставил чашу, не допив. В ответ на это Агашка насмешливо дрогнула ресницами — внезапно осмелела.

— Ты дома, Власович? — в дверь стукнуло, и просунулась голова Мелентьевны. Оглядев присутствующих, бабка прошамкала о том, что надо бы обсудить договор с ведьмаком и поманила к себе деда.

Когда Панкратий Власович вышел, Монах не стал терять время зря и прямо спросил улыбающуюся Агашку — приняла ли она силу у колдуна.

Агашка помолчала, а потом выдала дерзкое:

— Хоть и переняла, тебе то что за дело?

— Да так, интересно стало. — пожал плечами Монах. — И как сила — работает?

— Понемногу. Я еще не все понимаю. Мне чудики что-то подсказывают. Я их в подполе в корзинке прячу. Они таракашками перекинулись и сидят тихонько.

— Перге поэтому защитник понадобился? Не надеешься на себя?

— Учусь ведь только. Не все могу. Да и не знает никто, что я взяла от колдуна.

— И Панкратий Власович не знает?

— Дед-то? Что ты! Нет!

— Мне почему призналась? Не боишься, что деду скажу?

— Не боюсь. Я ведь тоже могу всем рассказать, что ты никакой не ведьмак. Хворобой* в сыти не распознал. Бровями удивленно повел. Я заметила.

— Ничего от тебя не скроешь… — Монах потер шрам, прикидывая как лучше спросить у Агашки про Дуню, а она продолжила откровенничать:

— Мельник сказал, что есть во мне зоркость. После того, как чаганашек разглядела.

— Чаганашек… — слово позабавило Монаха. — Это помощники при мельнице? Бесенята?

— Мельниковы служки. Чаганашки. Жиганашки. Моргулютки. Их по-разному кличут. Невидимые для всех. А я вот вижу — сами черненькие, а мордочки белые от муки. И рожки глянцевым блестят. Маленькие, быстрые, топочут, суетятся. Смешные. Мы с дедом часто на мельницу зерно молоть возили. Я любила за ними наблюдать.

— Ты за ними наблюдала, а мельник — за тобой.

Агашка кивнула.

— Мельник сказал, что я в силу войду после того, как меченого встречу. Оттого и убежала из колдунова дома. Увидела тебя — и сердце зашлось. Сладко и страшно.

— Да я вроде не страшный… — улыбнулся Монах.

— Да ты-то что. Сердце птичкой забилось от того, что все сбывается. От слов мельника пророческих. Жутко мне от них, но и хочется, хочется такой ведемой сделаться, чтобы все вокруг приняли и склонились! — в глазах Агашки появился фанатичный блеск, и чем дольше Монах смотрел в них, тем яснее видел другое лицо: нос сучком, кожу — древесную кору, слышал постукивание деревянной ноги по полу — тыррр-тарр, тыррр-тарр, тыррр…

— Мельник мне ладонь смотрел, сказал, я сильной ведемой стать смогу. Посулил долгую жизнь. Только предупредил — чем дольше жить буду, тем сильнее стариться. Каргой сделаюсь, пугалкой для детей. Да мне всё едино. Когда еще то будущее придет. Потому и за колдуном присматривать вызвалась, когда остальные испугались. Все для себя сразу решила.

— Что ж мельнику не поможешь?

— Боюсь еще мизгиря. Вот даже ленту алую, заговоренную, вплела. — Агашка перекинула косу с груди за спину. — Боюсь с ним встретиться. Он девок с деревень требует. А если откажет кто-то — мстит. Мизгирь портун. Не лечит, только портит.

— Девок с деревень…

А не могла ли Дуня угодить прямиком к мизгирю? Нужно будет узнать, где он обитает, — подумал Монах, но спросил о другом.

— А скажи мне, Агаша, не появлялась в вашей Перге незнакомая дева? Такая высокая да тонкая, с длинной косой вроде твоей и в необычной одежде.

— Ты за ней пришел?

— За ней.

— Не было девы. Не видала. Не слыхала. Но можем посмотреть. Мне вещь нужна от нее. Есть у тебя?

— Есть гребень. В доме колдуна остался.

— Тогда иди туда. А я как дедка заснет — прибегу. Обойду Пергу, круг защитный проверю — и к тебе. Ты жди.

Чтобы Монаха не остановили ни Мелентьевна, ни дед, Агаша посыпала ему на голову какой-то сухой травой и подула в лицо. И после этого Монах спокойно прошествовал мимо переругивающихся шепотом стариков и ожидающих поодаль деревенских. Уже в доме задвинул засов на двери, чтобы никто из них не сунулся поговорить о договоре.

Было зябко и неуютно.

Объевшийся пирогов бомка спал среди крошек, свернувшись колечком. Монах не стал его будить.

Дом он успел осмотреть раньше и теперь раздумывал — стоит ли спуститься в подпол. Все склонялось к тому, что стоит, но прежде Монах решил протопить печь.

Вынул из мешка угольки, ссыпал их в топку на непрогоревшие поленья и, пока искал кресало, огонь занялся сам собой!

Желудок снова напомнил о себе — пришлось умасливать самобранку. Рассыпавшись в комплиментах, Монах попросил у склочной скатерки свежевыпеченного хлеба и молока.

— Где я тебе свежевыпеченный в это время возьму… — разворчалась было та, но не смогла противостоять обаянию Монаха и милостиво пообещала поискать.

Очень скоро на столе появился узелок, в котором помещались кругляш хлеба и крынка молока.

— Пришлося в соседнюю деревушку за хлебом метнуться. — пожаловалась самобранка, откашлявшись. — Там домовые злющие. Блюдят хозяйство. Еле успела перехватить.

— Спасибо! Ценю! — от души поблагодарил ее Монах, разламывая пополам ржаную краюшку. — Добрая из тебя получилась бы хозяюшка мужу на радость!

— Свят, свят, свят. — отплевалась самобранка и попросила ее свернуть.

Хлеб оказался чуть кисловатый и пресный. В липковатой мякоти попадались частички сухих трав. Соли не чувствовалось совсем, и Монах вспомнил, что раньше соль считалась большой ценностью.

Монах отщипывал понемногу, запивая молоком и раздумывал о том, где дальше станет искать Дуню.

Агашка явилась, когда он собрался наведаться в подпол.

Проскользнула в дом, но в комнату не пошла — замерла, ощупывая взглядом все вокруг. Волосы ее растрепались, под глазами пролегли круги, топор в руках подрагивал.

— Что-то не так? — тихо поинтересовался Монах и тоже огляделся.

— Дым… вертит-крутит… — выдохнула Агашка. Оставив топор возле порога, быстро подошла к печке, провела ладонями по теплому боку, вслушиваясь в доносящиеся из топки звуки.

— Что — дым?.. — не понял Монах.

— Вертит-крутит… как у ведемы или колдуна… Я уж подумала, что проглядела, не досмотрела тебя…

Поведя плечами, Агашка сбросила широкий черный платок и оказавшись перед Монахом, принялась его обнюхивать. Зрачки её полностью перекрыли радужку, ноздри затрепетали по-звериному, острые белые зубы прикусили до крови губу. Из горла вырвалось утробное глухое ворчание, и Монах невольно попятился, схватившись за защитный опоясок на рубашке.

— Чары тебя берегут… — выдохнула Агашка и тоже отступила. — Потому как простой человек… не ведьмак…

— Что не ведьмак — мы в прошлый раз выяснили. — Монах выдохнул и показал рукой на стол. — Угощайся. Здесь хлеб и молоко.

— Но почему дым крутит?.. — Агашка не обратила внимания на его приглашение.

— Я для растопки угольки из ведьминого дома использовал. — признался Монах.

— Это из какого? — сдвинула брови Агашка.

— Из наших мест. С собой принес. Вон, остатки в мешочке.

Она подошла, обнюхала мешочек и только после того осторожно заглянула внутрь.

— Убедилась?

— Чужим пахнет.

— Это да. Наш мир вашему чужд. — Монах вздохнул. — Собственно за этой ведьмой я сюда и явился. Про нее тебя расспрашивал. Ты присядь, а я расскажу.

И он рассказал Агашке все, что знал о Дуне — интуиция подсказала, что не стоит скрывать от нее правду. Девица слушала, катала хлебный мякиш по столу, задумчиво кивая и все больше хмурясь. А потом попросила Дунин гребешок.

Подержала в ладонях, пошептала и провела зубцами по гладко зачесанным надо лбом волосам, пригладила прядки у висков, косу расплетать не стала. Прикрыв глаза, принялась раскачиваться и бормотать, обращаясь к гребню, чтобы помог.

Гребень, вероятно, послушался, потому что Агашка выдала неожиданное:

— Девица твоя на мельнице… Тоща да бесцветна… Одни волоса только и хороши… спит теперь…

— Спит? — изумился Монах.

— С мельника порчу сняла… от мизгиря защиту выставила… сильная ведема!

Агашка покачнулась и стала заваливаться на бок. Монах придержал ее, не зная, как помочь.

— Молока подай…

Конечно же, молоко!

Монах осторожно поднес крынку к губам, и Агашка жадно глотнула.

Вытянув все до донышка, пожаловалась, что после таких поглядов голова как не ее делается. А молоко недужье хорошо оттягивает.

— Про молоко тоже колдун подсказал?

— С чего бы? Про молоко у нас даже ребятишки знают. Мелентьевна об том учит. Молоко хорошо чары проводит. На него порчу ставят и порчу снимают. По молоку смотрят. Росой разбавляют и пьют, чтобы молодость дольше сохранялась…

— Отличный рецепт! — одобрил Монах. — И на косметологов тратиться не надо!

— Мелентьевна говорила, что колдун и мельник браться, — Агашка облизнула губы и отставила крынку. — Их три было, погодков. Мельник, колдун и мизгирь.

— Дай угадаю. Младшенький отбился от рук?

— Его прабабка испортила. Он слабым уродился, мать родами померла. Бабку ихнюю лешак за собой сманил. Деда медведь задрал на охоте. А отец ихний — из цыганчи. Шалый, перекати-поле. Всех троих прадед с прабабкой и тянули. Прадед кузнецом был, под Сварожьим благословением родился. От него сила к двум старшим перешла. А прабабка младшего пестовала. Она великая пряха была, и соткала ему рубаху паутинную, чтобы силы в ней черпал. А он вместо благодарности прабабку водяному сплавил…

— Дивный ребенок… — Монах привычно поглаживал рубец от шрама. — Эту информацию тоже Мелентьевна поведала?

— Колдун. Уже после того, как я силу у него переняла. Он и топор мне завещал. — Агашка кивнула в сторону порога. — Прадед два топора выковал и страшим братьям раздал.

— Ясно. Ты топор для защиты с собой прихватила?

— Для защиты. Круг подправляла, что колдун вокруг Перги прочертил. От упырей.

— Топором? — удивился Монах.

— Топором прочерчено, топором и подправлено. Я топор вместе с домовыми себе забрала. Уже после.

— Поэтому в доме так тихо было. Никто меня не встретил, к лепешке не притронулся.

— В лапте всех перенесла. Они у колдуна молодые, до дел охочие. Наш то совсем одряхлел, еще дедкиного прадеда нянчил. Теперь с печки ими командует… — Агашка улыбнулась и на щеках проступили аппетитные ямочки.

Монах тоже улыбнулся и вздохнул, подумав о том, как сильно изменится за века ее внешность. И Агашка, словно разгадав его мысли, вдруг промолвила другим, грубоватым, чуть поскрипывающим голосом:

— Побочка от колдовства никого не щадит! Ведеме суждено стать каргой ежели долго вековать станет.

Потом моргнула и провела рукой по лицу, словно просыпаясь:

— Устала. Пойду пока дедка не хватился. И ты поспи пока время еще есть. Утром куклу совью из соломы. Она на мельницу тебя проведет. А пока запри за мной. Чтобы никто не беспокоил.

Разбудило Дуню смачное чавканье — спиной к ней за столом сгорбилась внушительных размеров фигура, с жадной торопливостью поглощающая что-то из горшка. Ни Липовны, ни щурка рядом с фигурой не просматривалось, и Дуня решила, что их голоса ей причудились во сне.

Стараясь не шуметь, Дуня уселась на лавке, и фигура как почувствовала — обернулась, утирая рот рукавом рубахи. Икнув, поднялась во весь свой огромный рост и, поклонившись, пророкотала:

— Благодарствую, матушка. К жизни меня вернула! Отогнала прочь паучье хворобьё́!

— Вам полегче? Голова не болит? — Дуня подобралась под цепким изучающим взглядом, готовая, если понадобится, дать отпор.

— Прогнало боль твое чарование. А каша дух укрепила. Умелая ты…

— Евдокия, — подсказала Дуня. — А к вам как обращаться?

— Епимах я, Васильев сын. — мельник стряхнул крошки каши с бороды. — Гляжу, что ты не нашего роду-племени? Лицом вроде бела, руками — мягка, но худа как не́духи лесные. И одежа… того… бусурманская одежа.

— Отчего же не вашего? — обиделась Дуня такой характеристике. — Я, как и вы — человек. Только дом мой не здесь. Я…

— Молчи! — отмахнулся Епимах Василич. — Не надо мне того знания. Где живешь, откуда явилась — все-равно. Да и подслушать могут. Пока я беспамятным валялся, сюда всякие совались. Запасы разграбили. Треньку с Фенькой извели.

Мельник горестно вздохнул и признался:

— Оскоромился я, матушка. Без защиты остался. Она только глянула — топор из рук так и выпал. Да в воду канул. А мне без топора нельзя! Его прадед-кузнец выковал! Мастерство и силу вложил! Прадед, было дело, и чертей подковывал. Перековывал голоса. Сковороду для полуде́нницы делал. Для лешачихи гребень справил из железа. Так леший в уплату за то тайные поляны с ягодами да грибами открыл. Помню, маленькими с прабабкой туда ходили…

Впечатлившись умениями мельникового прадеда, Дуня помолчала, а потом осторожно уточнила:

— А кто на вас глянул-то?

— Она. Беломойка. Водовик её подослал. Вся в белом, волоса длинны, одежа срамо́тна! Глянула и рукой — раз! Взмахнула перед носом. Я от неожиданности топор возьми и оброни! И прямиком в домовище! Беломойка расхохоталась — и следом прыгнула. А на меня подвий налетел! Семена мутника принес. Это уж от младшо́го. И сразу помутнело в голове. После — ничего не помню. Пустота. Красное только перед глазами рдело, и рвало в голове, драло когтями!

Мельник закашлялся, схватил кувшин и шумно прихлебнул воды.

Пока он пил, Дуня пыталась восстановить в голове последовательность с ним случившегося. Некая беломойка, подосланная водяным, поспособствовала потере топора. Так. А домовище… не домовина ли?

— Омут. — тут же всплыла в голове подсказка. — Домовище — омут, в котором живет водяной. Подвий — заговоренный вихрь…

— Младшо́й, мизгире́к, порчу на меня наслал. — Епимах Василич в сердцах бахнул опустевшим кувшином об стол. — Семена мутника обшептал и по ветру пустил.

— Мутника?

— Болиголова!.. Семена его колючи, пролезли в голову и давай рвать! Давай терзать! Совсем было умучили, ты в самый раз подоспела.

Мельник взлохматил нечесаные волосы и застонал:

— Как теперь жить с таким позором? Как работу на мельнице запускать? Водяной на меня озлился. Топор скрал. И младшо́й извести желает! Раньше он сюда и сунуться опасился. А теперь точно явится. Дай срок.

— Я на ночь защиту выставила. Вокруг дома, и по окнам…

— Спасибо, ведемушка. Но мизгирёк лазейку найдет. А я без топора! И подумалось мне — не в сговоре ли младшо́й с водовиком? Уж больно слажено сработали.

— Так поговорите с водяным! Спросите, зачем забрал топор. — посоветовала Дуня излишне эмоциональному мельнику.

— Знамо дело зачем… — тот вздохнул и подпер голову кулаком. — Серчает на меня. Отсулил ему жертву, да не выполнил. И ведь чем только не задабривал вместо того! И брагу под колесо лил, и хлеб в воду пускал, и голову черного петуха притопил. По горсти зерен из каждого мешка, что народ на помол привозил — обязательно! Как подморозило — под колесо сало подсовывал. Водовик сало любит.

— А что вы ему отсулили?

— Людей он хотел. Об том договаривались. За каждый год работы мельницы — по одному человеку. Утоплые водовику нужны. Они у него за прислугу.

— Людей? И вы бы их?..

— Не. Понимал — что надо, но не смог. Хотя мимо всякие шатаются, на ночеву просятся. Легче легкого подпоить — и в воду. Но не смог. Не смог через себя переступить, загубить душу живую.

Дуня вспомнила про голову петуха, но благоразумно промолчала. Ситуация складывалась действительно тревожная. Разгневанный водяной легко мог разрушить мельничную плотину, затопить мельницу и земли вокруг нее.

— А ты, матушка, чай голодна? — спохватился Епимах Василич. — Сама то каши наварила, а поела ли? Хорошая была кашка! На воде, а вкусна. Благодарствую, ведемушка.

— Не за что, — пробормотала Дуня, с сожалением заглянув в пустой горшок. — Это не я приготовила.

— Не ты? — мельник прищурился с подозрительностью. — Кто ж тогда? У меня Фенька кухарила. А как сгинули с Тренькой — некому стало.

— Кажется, я знаю — кто… — Дуня огляделась и заметила под лавкой тесемку с клочком волос да круглое липовое семечко на тонком стебельке с крылышком.

Всё-таки ей не почудились их голоса. Липовна и щурок действительно хозяйничали здесь ночью. Дуня успела проникнуться к ним симпатией и пожалела, что ее не разбудили. Существа смахивали чем-то на оставленных в Замошье помощников, которых ей здесь очень не хватало.

Подобрав тесемку и шарик, Дуня поведала мельнику про крысу Липовну да старичка-щурка, умолчав в чьем доме те обитали раньше. Но мельник о том даже не спросил — лишь сочувственно покивал, узнав про лежащую на беднягах заклятку мизгиря и предложил милостиво:

— В печке в горшке есть еще репа парё́ная. Я ее не люблю. А ты поешь.

Порезанная на ломтики репа оказалась мягкой и сладковатой. Липовна протомила ее в воде, немного присолив и сдобрив медом. Несмотря на непривычный привкус, Дуня съела всё. Потом согрела воды в маленьком чугунке и заварила иван-чай. Напилась сама и налила немного мельнику в ковшик. Он выпил без особого удовольствия, пробормотав про питный мед в подполе. Дуня предпочла этого не расслышать — лезть в подпол она точно не планировала.

Епимах Василич повздыхал, промокнул бороду подолом длинной широкой рубахи и поинтересовался у Дуни — что привело ее на мельницу.

Дуня без утайки поведала, что ей нужно стекло для парных зеркал с девами-птицами, что собирается искать его в сгинувшей деревне, а на мельницу завернула, чтобы обрести здесь защиту от мизгиря и попросить на время вытканное из паутины полотно.

— Откуль про него знаешь? — напрягся было мельник, но тут же махнул рукой. — Про него всем известно. Полотно то для мизгирька сработано было. Ужо после сюда перекочевало. Когда рассорились мы, забрал я его, унес к себе. В память о прабабке и мельницу здесь поставил. Все ждал, что хоть на русальную выйдет, все увидать хотел, прощения испросить, что не уберег…

— Так и не вышла? — посочувствовала Дуня мельнику. Терять близких всегда очень тяжело, а когда они вдобавок становятся нечистью — жутко.

— Не. Память у утоплых с годами стирается. Пока я мельницу ладил, много времени ушло. Я и полотно притопил — думал, хоть так вспомнит. Да все зря.

— Притопили! — такого Дуня не ожидала и немного расстроилась. Но решение, как всегда, пришло мгновенно — она сама отправится за полотном! Пусть и на дно. Ничего, справится. Найдет прабабку, попросит у нее полотно и заодно передаст привет от правнука и заберет его топор.

— Хорошо бы, матушка, да нельзя тебе к водовику! — посетовал мельник, когда она озвучила свой самонадеянный план. — А ежели он в сговоре с мизгирьком? Да и без сговора… И топора не вернет, и тебя не отпустит, невестой своей сделает! А чтобы не сбежала — придушит сперва.

От подобной перспективы Дунин пыл поугас, но намерение вызволить мельников топор и получить паутинную шаль никуда не делось.

А что, если попытаться обхитрить водяного? И вместо настоящего человека отправить ему обряженное в одежду пугало?

Епимах Василич отверг и эту идею:

— Водовик, матушка, не дурак! Что он — не отличит человека от пугалка?

— Сразу — не отличит! Я на пугало морок наброшу. А когда топор вам вернем — он больше не решится бузить. И меня не тронет. Побоится топора!

— Да ты, что же — решила, таки, к нему⁈

— У меня нет выбора. Паутинное полотно может скрыть меня от мизгиря. Он меня уже почувствовал и позвал… Мог и на мельницу явиться…

— На мельницу — не мог. Сохранилась кое-какая защита. Да и ты постаралась, поставила. Подвий на меня у воды налетел, в доме не достал бы. — мельник покосился на Дуню — Стало быть все решила, ведемушка?

Дуня кивнула.

— Тогда пойдем в сарай. Сено подгребу для пугалки. А одежу из моей после отберешь. Какая пондравится.

В сарае было темновато, и Дуня не пошла дальше порога. Мельник же, подхватив вилы, принялся перетряхивать слежавшееся сено и бормотать «про коровку да курей, которых порастащили пока он бедовал».

— Ничо, сами вернут. Куда денутся. Моя мельница одна на всю округу. — Епимах Василич сгреб сено в стожок и обернулся на Дуню — хватит ли ей столько.

Дуня ответила, что хватит и попросила принести любые старые штаны и рубаху.

— Я тебе особенную принесу, с зашитым в подолу клоком. От черного козла шерсть мне одна зна́ткая туда вложила да накрепко приметала. Я в той рубахе мельницу запускал.

Пока мельник ходил за вещами, Дуня набила солому в валявшийся в сарае мешок, накрепко перевязала бечевой. Торчащие из прорех соломины походили на рожки, и Дуня призадумалась — не нарисовать ли еще и лицо? Но быстро отмела эту затею.

Когда мельник вернулся — утрамбовала солому в каждую из узких штанин, скатала подобие тулова, напялила поверх рубаху и перехватила в нескольких местах веревкой, навязав узлов. Приладив к тулову голову, полюбовалась на дело рук своих и приподняла чучело, пытаясь его посадить. Голова-мешок тут же съехала набок, но Дуня не стала её выправлять — решила, что для водяного сойдет и так.

Мельник наблюдал за процессом, не вмешиваясь, и лишь вздыхал. Но в конце все же не сдержался — выразил сомнение, что водовик удовлетворится этой жертвой. Настолько жалким и кривым получилось пугало.

Дуня смолчала. Побродив по сараю, нашла несколько куриных перьев и медленно стала водить ими по фигуре, начитывая по слогам наговор. Слова всплывали в голове безо всяких усилий, мгновенно составляясь в нужные фразы:

Отвод творю, заговариваю,

заговор читаю, наговариваю.

Пусть глаза явное не увидят,

Пусть его за мнимое примут.

Пусть перья дурман навеют.

Очи туманом переметут.

Слово сказано, дело слеплено,

Омороченным очам быть заповедано.

Крепко слово. Верно дело.

Аминь.

На последнем слове Дуня воткнула перья в прореху на мешке и плюнула туда же. Позади довольно подкрякнул мельник.

Дуня оглянулась и скомандовала:

— Епимах Василич, тащи его к реке.

— Под колесо лучше, матушка. Там, где омут.

— Давай под колесо, — разрешила Дуня и пошла вслед за мельником, бережно повлекшим на вытянутых руках соломенного уродца.

Опустив уродца на воду, Епимах Василич подтыкнул его подальше багром, и под колесом забурлило, загудело, закрутилось водоворотом и поглотило поднесенную водяному жертву.

Как только пугало кануло вниз, поверхность воды разгладилась. А потом с легким всплеском из нее выпрыгнул топор и шлепнулся мельнику под ноги.

К обмотанному водорослями топорищу налипли ракушки, полотно взялось ржавью. Епимах Василич рухнул возле топора на колени и истово что-то зашептал.

— Здравы будьте, добрые люди! — громкий веселый голос прозвучал так неожиданно, что Дуня подскочила и замерла, увидев на мосту, высокого крепкого незнакомца в джинсах и куртке.

Этого не может быть! Ей чудится, да? Она просто переколдовала, вот и мерещится всякое.

Или это мизгирь незаметно покопался у нее в голове и создал из лесных теней да невесомой паутины призрачного героя ее девичьих грез? В юности Дуня, как и многие девочки, придумала себе кумира. Идеал, о котором она и мечтать не решалась — просто восхищалась издали, раз за разом пересматривая старый фильм о лишнем дне первого месяца лета. Артист, играющий королевского менестреля, давно покинул этот мир, а в кадре он жил, страдал и танцевал так прекрасно и талантливо, как умеют это делать балетные. И вот теперь он смотрел на нее с моста и точно так же улыбался!

Бормотание позади умолкло. Мельник встал рядом с Дуней, выразительно поигрывая заново обретенным топором.

Блондина это нисколечко не смутило:

— Хорошо меня здесь встречают. Вчера — дубиной, нынче — топором. Нашли, значит? Это добрый знак!

Под угрожающее сопение Епимаха Василича и потрясенное Дунино молчание он приблизился, помахивая корзинкой, из которой выглядывал берестяной туесок и смахивающая на небрежно скрученное мочало куклеха.

Вблизи он оказался постарше, чем привиделось Дуне сначала. Стало ясно, что эффектный холодный блонд на волосах — вовсе не отличная работа профессионала, а ровная сплошная седина. А багровая отметина на щеке — рубец от давнего шрама.

Как он оказался здесь? Как смог перенестись в прошлое⁇ Откуда узнал про топор⁇

Первым нарушил молчание мельник. Обретя топор, он разительно изменился — плечи распрямились, в голосе зазвенела сталь. Нависнув над незнакомцем, он грозным голосом поинтересовался — чего тому понадобилось на мельнице?

— Я к вам из Перги. С приветом от Панкратия Власовича и его внучки Агаши. Гостинец принес. — продолжая улыбаться, блондин поставил на землю корзинку и, потирая шрам, представился. — Монах.

— Монаах? — нахмурился Епимах Василич. — Отчего же одежа на тебе не таковская… кургузая одежа… и материя ненашенская?

— От того, отец, что я издалека к вам. Она вот знает, из каких мест.

— Ничего я не знаю… — напряглась было Дуня, но Монах перебил, одним лишь словом внеся в душу смятение.

— Замошье. — это прозвучало как пароль.

А потом он без запинки перечислил имена ее дорогих помощников.

— Откуда тебе про них известно? — Дуня заговорила громко, пытаясь заглушить отчаянный стук собственного сердца. Внутренний голос давно вопил о чем-то, но слова перепутались в голове.

— Довелось познакомиться. Совсем недавно их видел. Славные ребятишечки.

— Как они?

— Скучают. И ждут.

— Я тоже скучаю, — Дуня сглотнула и задала, наконец, самый главный вопрос. — Как ты здесь оказался⁇

— Бабка Агапа поспособствовала переходу.

— Агапа! Но… зачем?

— За тобой пришел. Велено было найти и вернуть в целости и сохранности.

— Но… я… я еще не сделала, что должна!

— Это не страшно. Сделаем вместе. Я помогу.

— Чудно́! — усмехнулся в бороду мельник. — Ну, проходи что ли в дом, чужеземец.

— В другой раз, отец. У нас с девочкой дела.

— Я тебе не девочка! — сразу же ощетинилась Дуня. — И вообще — не мешай! Мне нужно на дно.

— Куда тебе нужно? — изумился Монах. Высоченная и бледненькая девица, с растрепанной косой и решительным взглядом, поначалу показалась ему невыразительной и обычной. Но в этот раз чутье, похоже, подвело.

— К водовику собралась, голуба наша. — мрачно сообщил мельник.

— Зачем⁇

— Паутинное покрывало забрать. От мизгиря защититься. Он меня почувствовал и сманивает. — Дуня не стала уточнять — кто такой мизгирь. Но блондин, похоже, ее отлично понял. Оглядел критически и буднично поинтересовался:

— А дышать ты там как собралась? Используешь заклинание головного пузыря?

— Представлю, что я русалка! — Дуня неожиданно рассердилась. Монах странным образом действовал на нее, одним лишь своим присутствием путая мысли и мешая сконцентрироваться. Вот и теперь, не продумав все окончательно, она шагнула к воде, но мельник успел перехватить и не позволил совершить глупость.

— Погоди, голуба. — обретя топор, он перестал называть Дуню матушкой и ведемушкой. — Я тебе проход отворю. Березовым прутом.

Он направился к затесавшейся среди ивняка молодой березке и аккуратно отсек топором от ствола одну из нижних веточек. Оборвал проклюнувшиеся маленькие листочки, пропустил ветку сквозь пальцы под бессловесное гудение. Монотонный звук напомнил Дуне шум пчелиного роя. Она смотрела познавательный фильм о жизни пчел и запомнила.

Прогудев некоторое время, мельник хлестнул веткой по воде. По гладкой поверхности немедленно протянулась длинная трещина и быстро начала расширяться. Дуня невольно подумала, что увидит ступени ведущие на дно, как в старой любимой сказке, но в открывшемся проходе висела чернота. Рассмотреть, что таится за ней, не получалось, и Дуня вдруг испугалась.

Что, если мельник прав и водяной не отпустит её обратно? Она, конечно же, будет бороться, попытается вырваться, но чары могут не сработать. Дуня привыкла не сомневаться в своих решениях и действовать наперекор всему. Но присутствие Монаха смущало, мешало собраться.

— Тебе нужно паутинное полотно? — голос Монаха вернул ее в реальность.

— Да… Да! Я должна найти прабабку Епимаха Василича. Она была самой лучшей пряхой и давным-давно выткала нить из паутины и связала полотно для…

— Младшего правнука. — кивнул Монах.

— Откуда знаешь? — Дуня уставилась на него во все глаза.

— Неважно. Вот что, Дуня. Ты останешься здесь. За полотном спущусь я.

— Но…

— Никаких но! Иначе Марыська меня забодает.

— Марыся может, — Дуня невольно улыбнулась, вспомнив милую свою наставницу-секретаря, и все сразу встало на свои места. Глупое волнение отступило, Дуня снова обрела уверенность и силу.

— Прабабку легко узнать. Ей в детстве ухо крыса погрызла. В бане без присмотра оставили, а банник не доглядел. — Епимах Василич протянул Монаху березовый прут. — Вот, держи чужеземец. Он тебя обратно выведет. И запомни главное: как на дне окажешься — не ешь, не пей, через плечо ничего не пробрасывай, даров не принимай и сам без спросу ничего не тащи кроме полотна. Все понял?

— Так точно! — Монах взял под воображаемый козырек.

— Ну, если понял, шагай. И корзинку свою возьми. Пригодится.

Подхваченный водоворотом Монах расслабился и плавно опустился на дно. Несмотря на довольно сильное течение здесь сильно и неприятно пахло тухлятиной, гнилой древесиной и несвежей рыбой.

В стороне от центра воронки было поспокойнее — в темно-зеленой полумгле размеренно колыхались заросли лохматых зеленых водорослей, похожих на хвощи, к толстым стеблям кувшинок, устремлявшимся вверх к свету, лепились спиралью закрученные раковины улиток-прудовиков. Из темного ила проглядывали желто-коричневые раковины перловиц и золотистые круглые «пуговицы» катушек.

Наполовину скрытые илом коряги Монах принял поначалу за обитателей омута, а лениво проплывшего мимо гигантского сома — за водяного. Однако огромная рыба равнодушно проследовала мимо, не выказав к новенькому должного интереса. Следом промелькнула стайка мелких серебристых рыбок, подгоняемая красноперым окуньком.

Монаху не доводилось раньше бывать на дне.

Дышалось ему легко — этим он был обязан одной из особенностей, проявившейся после полученной от упыря рваной раны.

В глазах немного двоилось от ряби, и сидящая на плоском валуне баба в летах слегка расплывалась. Выглядела она устрашающе — насквозь промокший сарафан облепил рыхлое тело, на торчащих из-под него синюшного цвета ногах не хватало пальцев, длинные смахивающие на проволоку волосы почти полностью занавешивали раздувшееся лицо и осоловелые рыбьи глаза. Баба возила по волосам деревянным гребешком, тщетно пытаясь разделить спутанные пряди.

При появлении Монаха она завозилась, собираясь сползти с камня, но сбоку раздались звучные шлепки — взбаламучивая ил по дну ползло переваливающееся нечто. Монах не сразу разглядел, что под рваным армяком и сплетенной из куги шапкой скрывается дряхлое человекоподобное существо.

— Чууую… гооостя… Чууую… гооостя… — голос старика оказался неожиданно жирным, текучим.

Баба неуклюже поковыляла ему навстречу, помогла подняться, подставив круглое плечо. Утвердившись на тонких длинных ногах, водяной, а это был он, уставил на Монаха белые глаза без зрачков и шевельнул короткими плавниками, расположенными на месте ушей.

— Меееченый… чего наааадо?.. зачем пришееел?

Монах счел необходимым поклониться и поглаживая привычно засаднивший шрам, передал водяному привет от мельника.

— Чтоб его раки разорвали! — недовольным котом фыркнул старикашка, перестав тянуть гласные. — Обманул меня, стервец! Подсунул в обмен на топор чучело из соломы!

Баба подвела его к камню, помогла усесться, подсунула под спину для удобства ком серых осклизлых водорослей.

— Чего зенки пялишь? Ослаб я после спячки. Давно жертв не получал. Ты вон тоже ничего не принес…

— Отчего же. Принес гостинец. — Монах выразительно тряхнул корзинкой, из которой торчала берестяная бутыль.

— Так давай! — водяной протянул перепончатые трехпалые ладони, но Монах быстро завел руку с корзинкой за спину.

— Позже, отец. Есть у меня к тебе вопросик.

Переданная в дар мельнику Агашкой березовица была настояна на хмелю и полыни, а донная нечисть не любила и боялась эту траву. Поэтому Монах решил придержать ее на всякий случай, поскольку водяному не доверял.

— Дразниться удумал? — негодующе взбулькнул старикашка. — Не погляжу, что меченый — напущу на тебя русалок!

Эта мысль, видимо, очень ему понравилась: заквакав лягушкой, водяной принялся шлепать по воде ладонями и подсвистывать.

Почти сразу, откликнувшись на зов хозяина, из-за водорослей потянулись русалки.

Они ничем не напоминали описанных в книгах и изображенных на картинах призрачных прекрасных дев: высокие и низкие, худые и толстые, со спутанными нечёсаными волосами все как одна имели рыхлую синюшную кожу и мертвые пустые глаза. Растянув в улыбке безгубые лягушачьи рты, русалки дружно повернулись к Монаху и завели бессловесную монотонную песнь. По мере того, как нарастал звук — усиливалась и боль, отдающаяся от шрама в голове.

— Уйми своих красавец, хозяин, — не выдержал Монах. — Не в опере же! И вообще — мне больше по нраву танцы.

— Будут и танцы! Они поведут, ты подхватишь. Кхе-хе-хе… — водяной почесался и махнул русалкам. — Потешьтесь, бабоньки. И меня потешьте. Давно ко мне людишки не попадали. Заскучал…

— Ты это прекрати, хозяин! — заподозрил неладное Монах. — Я сюда не танцевать пришел.

— Сперва потанцуешь. Потом — защекочут… — продолжил ворковать водяной. — Прислуживать мне станешь. Прежние-то служки почитай полностью разложились.

— Погоди, хозяин! Дело у меня к тебе! — заторопился Монах, но русалки оттеснили его от водяного, потянулись к лицу холодными пальцами с отслоившимися ногтями, принялись дергать за волосы и щипаться.

— Наш, наш, нашшш… Будешь с нами, с нами, с нами!..

Защитная опояска с хевсурским узором против них почему-то не сработала, и Монаху пришлось отбиваться прутом. С противным чавканьем тот ударялся о лица и тела, и по сторонам брызгало вонючим: ошметками кожи, кусочками полусгнившей ткани, размазанными от ударов белыми личинками.

Несмотря на понесенный ущерб, утопленницы не отступали, и тогда на помощь Монаху пришла свитая Агашкой из соломы куклеха. Выскочив из корзинки, задорно завертелась юлой, замелькала среди водорослей, удаляясь все дальше, и русалки потянулись следом, потеряв к Монаху интерес.

Доносящееся со стороны камня довольное бульканье смолкло. Водяной покряхтел, пуская пузыри и милостиво махнул перепончатой дланью:

— Повеселил, меченый. Зарос я ряской от скуки. Нету здесь обчества. Бабы как были дурами, так и осталися. Только и знают, щекотаться, сплетничать да за мельником подглядывать. Болотник, бывает, что захаживает. Но редко… Чего молчишь?

— А что говорить? — передернул плечами Монах. — Я к тебе со всем уважением. С подарочком. А ты сразу русалками затравил!

— Так давай! Давай подарочек! — нетерпеливо заклокотал водяной.

— Э, нет, хозяин. Сначала поговорим. Есть у меня к тебе вопросец.

— Поговорим. — покладисто согласился водяной. — Только ты, дорогой гостенек, по обычаю сперва откушай моей еды да отпей из моей чаши.

Он хлопнул в ладони и скомандовал:

— Подавай, Мамуся!

Тенью застывшая за камнем баба-утопленница отмерла и полезла под корягу.

— Гостеприимство твое известно далеко за пределами мельницы! — отвесил комплимент Монах, про себя лихорадочно соображая, как откреститься от навязанного угощения. — Епимах Василич говаривал…

— И слышать про мельника не хочу! Задери его раки! — вскинулся водяной. — Какой год жертву нормальную принести не может. А обещался!

— Между нами говоря, я его на брехне поймал, — сменил тональность Монах.

— Это на какой же? — выпучился бельмами водяной.

— Говорил, что его прабабка у тебя в омуте прижилась. И будто бы первейшая пряха, даже из обычной паутины может полотно выткать.

— Так и есть. Не сбрехал Епимах. У меня его прабабка. Сперва за русалками следила. Теперь уж не выходит. Одряхлела.

— Откуда не выходит?

— Да из норы. И полотно при ней. Паутинное.

— Не верю, хозяин. Ну какое полотно из паутины? Ее только коснись — разорвется. Не может такого быть.

— А я говорю — может! — водяной притопнул тонкой ногой и покачнулся. — Так и быть. Сведу тебя с ней. Пущай покажет мастерство. Но сперва — поешь!

Мамуся как раз показалась из-за коряги, держа перед собой сплетенное из стеблей камыша подобие подноса с выставленной по середине деревянной чашей. Позади нее вперевалку брела черепаха, на панцире которой помещался поддон побольше. Две юркие рыбы крутились рядом, следя за тем, чтобы он не соскользнул.

— Отпей, гостенек, медовухи! С моей пасеки медок! От моих пчел! — похвалился водяной.

Мамуся приблизилась, и на Монаха повеяло смрадом разложения. С трудом удержав лицо, он принял чашу и поклонился. Но отпивать не стал — сделал вид, что заинтересовался пчелами:

— Никогда не слыхал, чтобы у водяного пасека была!

— Была — и есть!

— Ой, не верю, хозяин! Ну какие пчелы на дне? Им же простор нужен. Цветы.

— Зачем на дне? На земле! Там и простор, и цветы. Мне один пчеловод должен. Вот медом и отдает.

— Так то, значит, не твоя пасека, а пчеловода! — поддразнил водяного Монах, размышляя как бы незаметно избавиться от медовухи. Под взглядом замершей за спиной водяного Мамуси это было сложно.

— Моя! — провыл водяной. — Кукушку я дал! Подсказал, как в отдельной колоде её держать, чтобы никто не прознал да не увидал. За ней и рой прилетел да прижился. С тех пор дело и пошло. Мед поровну делим. Он не приторный. Почти не сладкий. И соты глазу отрадные — без крестиков, кругляшами.

— Чудеса! — восхитился Монах. — Что за кукушка такая волшебная?

— Тебе зачем? Тоже договор заключить хочешь? — оживился водяной.

— Просто интересуюсь.

— Пей лучше медовуху. Чтобы до донца! Закусывай жабьей икрой. Пробуй раков! Хро́мый Петро́за ними на дальнюю речку ходил. В Гнилуше большие водятся, хвостища в полруки! И пиявок принес из Глухого болота. Сочных. Отъевшихся. Ткни — кровушка так и брызнет. При нем бесовки их снимали с охотника, что в топи увяз. Дааа… Болотнику веселее живется — у него и жены справные, и анчуток в услужении целый рой. И народец в лес все время похаживает да на болото забредает…

Водяной пригорюнился. Колпак из куги съехал на глаза. Пока он поправлял его с помощью Мамуси, пока жаловался на отсутствие помощников, Монах незаметно выплеснул медовуху в заросли невысоких курчавых водорослей и отер губы, выразительно причмокнув.

— Один только помощник и остался. — сетовал водяной, выдирая из бороды запутавшуюся рыбешку. — А сколько их было! Пальцев не хватит перечесть! Кто сам тонул. Кого-то лихие людишки на дно отправляли. Да и я караулил в камышах, за ноги утаскивал к себе. Да… были, да все выслужились. А новых нету. И мельник договор не исполняет!

— Спасибо, хозяин! — Монах выразительно прокашлялся и поставил пустую чашу на дно. — Хороша твоя медовуха.

— А я говорил, что хороша! — довольно проквакал водяной. — Чувствуешь, как в голове взыграла?

— Не то слово, хозяин, — усмехнулся Монах и выразительно провел рукой по макушке.

— Теперь раков ломай да пробуй. В хвостах мясо сладкое, белое!

— Сварить бы их, — Монах покосился на поддон, где копошились черные крупные раки.

— Да где ж ты тут сваришь? И зачем? В сыром виде завсегда вкуснее.

— Может и вкуснее, — не стал спорить Монах. — Уговорил. Попробую. Но только после того, как покажешь чудо-пряху!

— Да на что там смотреть… — досадливо скривился водяной. — Но раз обещал — что ж, покажу. Отведи его к яме, Мамуся.

Утопленница послушно побрела сквозь водорослевый лес. Монах продирался следом, стараясь держать дистанцию и удивляясь с какой легкостью Мамуся лавирует среди упругих плотных стеблей.

Они шли недолго — до круглого лаза под берегом, вход в который почти зарос незнакомыми водяными растениями-метелками. Махнув в сторону лаза, Мамуся плюхнулась в ил и застыла. Монах обрадовался, что она останется снаружи — он уже едва выносил распространяющий от утопленницы запах разложения.

Узкий короткий тоннель окончился небольшой пещерой. Внутри было зябко и практически темно. Лишь от стен распространялось слабое фосфоресцирующее свечение — там наросли гроздьями странные шарики, отдаленно смахивающие на ягоды винограда. В углу на плетенном коврике сидела сморщенная древняя мумия в платке и длинной грязной рубахе. С шеи уныло свисал вылепленный из глины колокольчик — считающийся надежной защитой от нечисти оберег.

Прабабка мельника разительно отличалась от прочих утопленниц. Маленькая, скрюченная, иссохшая до костяка. Остатки коричневой кожи лохмотьями свисали с черепа, глаза давно выели раки, нос ввалился, желтые отлично сохранившиеся зубы казались огромными на контрасте с маленькой головой.

Появление Монаха она восприняла равнодушно. И он, прежде чем заговорить, прошелся по пещере, пытаясь разглядеть в полумгле что-нибудь интересное. Несколько плоских камней, пучки буро-коричневых водорослей, скорлупки от раковин, мелкие косточки, смахивающие на куриные, лежащая на боку бочка без дна из позеленевшей древесины с выглядывающими изнутри истлевшими кусками чего-то непонятного не привлекли его внимания. Разве что заинтересовало деревянное веретенце, особняком торчащее из ила. Но когда Монах наклонился за ним — позади проклацало предупреждающе: «Не… трожь!»

Прабабка мельника медленно покачивала черепушкой, и в глубине пустых глазниц трепетало тусклое зеленоватое свечение. Челюсть опадала и поднималась, будто кто-то дергал ее за ниточки, зубы выстукивали по слогам угрожающее: «Поди… вон… вон… вон… пока… на… клубки… не… размотала!»

— Понял. Принял. — Монах выставил перед собой пустые ладони и решился на комплимент. — Миленько у вас… ммм… эклектично…

— Поди… вон… размотаю… — зеленое свечение в бабкиных глазницах сделалось ярче, от него протянулись две тонкие полосы к веретену.

Деревяшка задергалась и, вывернувшись из ила, взлетела под потолок пещерки. А потом резко подалась вниз — зависла перед Монахом, нацелившись ему в лоб.

По шраму словно процарапали гвоздем, боль отдалась в голове, прокатилась по телу. Последовал плавный толчок — и стены пещеры закружились. Освобожденные из хвоста волосы зависли над головой, потянулись к веретену…

Защитный пояс вновь не сработал, пришлось отбиваться от веретена все тем же березовым прутом. Вращающийся волчком Монах слепо размахивал им перед собой и выкрикивал имя мельника.

— Внук… Епимах… привет вам шлет! Скучает… Любит… Епимах Василич…

Прабабку эти откровения едва ли затронули — она давно утратила связь с родом и забыла про своих. Вместо них помог березовый прут. Он всколыхнул в старой мумии отголоски чего-то забытого, важного, и утоплая вытянула вперед костистую лапу, проскрипела просительно:

— Дай… мне… дай…

Верчение прекратилось. Монах привалился к стене, обхватив голову руками. Под волосами горело. Ощущения были такие, будто с него только что пытались содрать скальп.

— Опасная вы дама… — плавающие перед глазами зеленые круги мешали видеть, и Монах прозевал момент, когда прабабка появилась рядом.

— Дай… — она попыталась ухватиться за прут. — Дай… мне… нужно…

— Соскучились по березкам? — Монах поднял ветку над головой. — Я не жадный. Могу и отдать. Предлагаю взаимовыгодный обмен — я вам ветку, вы мне паутинное полотно. Ваш внук сказал, что вы можете сплести такое.

— Паутинное?.. Могла… Плела… Да нет больше паутины…

— Так я добуду… — Монах вспомнил про болтающуюся среди водорослей паутину в прозрачном пузыре. Он видел такую, когда осматривал дно.

— Нужна оттуда… — прабабка мельника подняла высохший черный палец кверху. — Чтобы под солнцем плелась, чтобы ветром обвевалась…

— Могу и оттуда принести… — Монах осекся, сообразив, что паутина в воде не тонет и пронести ее на дно у него не получится.

Вот же непруха! И сюда паутину не доставить, и бабку наверх не транспортировать — она точно не выдержит переноса. Да и не согласится покинуть пещеру-убежище.

— Было полотно… было здесь… ищи… — прошелестело над ухом. — Найдешь — заберешь… а мне ветку… березку…

— Я быстро! Сейчас! — от такой новости Монах воспрял и снова прошелся по пещере. Первым делом потянул бочку, но та намертво приросла ко дну. Пришлось выгребать содержимое руками — под пальцами мягко противно почавкивали гнилые тряпки, скрученные в жгут скользкие водоросли, непонятные черные комки, полуразложившиеся рыбные тушки. Потом Монах заглянул под валуны, вооружившись створкой от раковины, покопался в иле. Снова пополз вдоль стены, ощупывая каждый миллиметр рыхлого грунта и между плетеным ковриком, на котором вначале восседала прабабка, и дном заметил узкую ржавую полосу. Это оказалась крышка от железного сундучка, зарытого в ил.

Сердце подпрыгнуло, и Монах едва удержался, чтобы не поступить точно так же.

Неужели повезло? Неужели то, что он ищет находится внутри⁇

Не спеша, помогая себе импровизированным совком из половинки раковины, Монах принялся откапывать драгоценную находку. Прабабка не мешала, стояла поодаль, бормоча испорченным телефоном про березовую ветку.

— Будет вам ветка! Дайте срок… — пыхтел Монах, отбрасывая по сторонам липкие пласты ила. — Будет вам кофе… будет и какава…

Освобожденный сундучок показался подозрительно легким. Монах откинул крышку и едва не заорал при виде пустоты внутри. И лишь спустя секунду различил в одном уголке слабое серебристое подрагивание — там, почти невидимый, лежал мягкий полупрозрачный комочек, похожий на кокон бабочки.

Вот оно!

Есть!

Монах бережно вынул комочек и покачал в ладони. Разворачивать не стал, упрятал на дно кармана.

— Дай… — просипело позади. — Дай… ветку…

Мумия стояла так близко, что он отчетливо видел каждую трещинку на черепе, мелкие зазубрины на желтых зубах, плещущие в глазницах огоньки. Пахло от нее не противно, а странно — старыми запертыми помещениями, пыльными книжными полками, много лет провисевшими на чердаке охапками сухих цветов.

— Дай… — она терпеливо ждала, протянув к Монаху руку. Пришлось наклониться, поднять прут и осторожно вложить в ее пальцы.

— Березина… белотелая… навье деревцо… — забормотала прабабка, жадно ощупывая прут. — Вот и свиделися… приму теперь покой…

Монах не стал ждать, что последует дальше и тихо выбрался из пещеры.

Рядом с Мамусей увидел высокую крепкую странно знакомую фигуру. Монах осторожно обошел её и вздрогнул, когда та повернула к нему голову.

— Что дернулся? Похож? — осклабился водяной, поправляя пиявку на щеке. Раздутая кожа заколыхалась студнем, собранные в хвост зеленые волосы взметнулись.

— Шрама не хватает, — Монах критически оглядел свою неудачную копию. — И для чего этот маскарад?

— А ты будто не ведаешь? — удивился водяной.

— Чесслово — не знаю, — Монах из последних сил соблюдал пиетет.

— Дак принято так. Каждый раз, когда ко мне приходит свеженький утопленник, я принимаю его вид. Хочу порадовать бедолагу.

— Что-то я не вижу здесь свеженького утопленника… — Монах постарался говорить беззаботно.

— Так вот же он. Прямо передо мной! — водяной расхохотался, и вода вокруг него пошла пузырями.

— Промашка вышла, живой я, отец. Живехонький. — Монах оттолкнулся от дна ногами и попытался всплыть, но щиколотки крепко обхватили жесткие пальцы.

— Так это ненадолго. Куда наладился, торопыга? Без прута тебе отсюда не выбраться. Да и зачем тебе наверх? Здесь хорошо, покойно. Бабы под боком. Выбирай какую хошь!

— У меня там невеста… — соврал Монах, и водяной довольно забулькал.

— Сманим и ее! Люблю молодых и свежих! Ты, паря, не дурак! Сделаю тебя своим приближенным. Лунными ночами под корягой байки сказывать станем, былое вспоминать да медом угощаться.

— А если откажусь? — Монах высвободился из захвата и потер засаднившую на щиколотках кожу.

— Без прута тебе не выплыть…

— Не выплыть… — согласился Монах и потянул из корзинки берестяную бутыль. — Пришла пора выпить за знакомство, хозяин. Здесь березовица. Выдержанная. Крепкая. Специально для тебя приберег.

— Давай же. Давай! — водяной выхватил плетенку и, выколупнув пробку, опрокинул содержимое в пасть. Замер на секунду, выкатив бельма — и задымился! На коже стали наливаться красным огромные пузыри.

— П-п-полынь подсунул, окаянный! Горю! Жжется! — взревел водяной басом и начал ввинчиваться в ил.

— Полынь, полынь подсунул! Догадался! Полынь припас! — зашептало отовсюду и из-за водорослей к Монаху побрели утопленницы-русалки. Они протягивали в нему руки и гудели восхищенно. — Молодой… молодого хотим… Будь с нами… будь с нами… будь с нами… Не люб старый нехристь… молодого хотим…

Оттолкнувшись ото дна, Монах рванулся прочь, быстро поплыл к похожему на смерч водовороту, и возглавляемые Мамусей русалки бросились следом. Они почти нагнали его у бурлящей полосы, но схватить не смогли — Монах успел встряхнуть перед собой сложенное в комочек полотно и ворвался внутрь воронки. Паутина распласталась над головой широкой полосой, стремительно заскользила вверх, унося беглеца за собой. Перед глазами поплыли черные круги, в ушах загудело и, почти теряя сознание, Монах выскочил пробкой на поверхность, угодив в объятия испереживавшейся Дуни и встревоженного мельника.

Мельник помог Монаху выбраться на берег и бросил на воду несколько сухих веточек полыни, проворчав про защиту от русалок.

— Почему же с собой их не дали?

— Так не приняла бы вода! Полынька надежный оберег.

— Я в этом убедился… — Монах никак не мог отдышаться. — Русалки меня едва не разорвали. Впечатляющий был квест. Сколько я проболтался на дне?

— Долгонько. Мы с ведемушкой ужо опаситься начали. Я собирался золу в омут сыпануть, а тут ты и всплыл. — Епимах Василич показал на перепачканный черным мешок. — К вечеру дело движется. Солнце за лесок сошло. Вот и считай.

— Нормально так погостил, — Монах смахнул с лица налипшую ряску и, перекатившись на четвереньки, кое-как поднялся. — Думал каких-то пару часов прошло, а не это вот все.

Он задержался взглядом на Дуне, комкающей в руках прозрачное паутинное полотно.

— Ну что, довольна, принцесса?

— Д-да, да! — Дуня запнулась и запоздало поблагодарила. — Спасибо! Спасибо тебе!

— Всегда пожалуйста. Обращайтесь. — Монах встряхнулся и поморщился. — Такое ощущение, что я к вам прямиком из космоса.

— Из какого такого космосу? — озадачился мельник.

— Неважно. Проехали, отец. Мне бы водички. Во рту так гадостно, словно лягушки икру наметали.

— Тебе нужно переодеться, — начала было Дуня, но Монах отмахнулся.

— Не суетись, принцесса. Посижу возле печки, обсохну.

— Липовна, дай воды молодцу! — зычный крик Епимаха Василича далеко разнесся над водой.

— Идууу… Несууу… — на крыльцо выскочила смахивающая на крысу старуха с ковшиком в руках, за ней топтался невысокий старикашка с заплетенной в косицы бородой.

Старуха с почтительным поклоном подала ковшик. Монах залпом проглотил содержимое и сплюнул. Вода ощутимо отдавала гнилью. Противный приторный вкус несвежей рыбы во рту от нее только усилился.

— Ничего. Попустит тебя. — мельник похлопал его по плечу. — Кашки поешь, поспишь и все забудется.

— Забудешь такое, как же. Одна Мамуся чего стоит.

— Была такая. Помню. В соседнем сельце. Ребятишек целый двор погодков и мужик-горлопан. Одежу полоскала в реке на Свистунью, русалки ее и утянули к себе.

— Прабабке твоей привет передал. Не знаю только — поняла она меня или нет. Как увидела березовый прут — только о нем и твердила.

— Она всегда березы любила. Бывало подойдет, обнимет и стоит. Разговаривала с ними. Шепталась. — Епимах Василич высморкался в бороду. — Вот и успокоилась с твоей помощью. Спасибо тебе, добрый человек!

— К столу, к столу, — Липовна потащила из печи чугунок с распаренным месивом внутри. — Гречу на сале протомила. Пока горяченькая надо покушать.

Греча Монах не вдохновила. Пошатываясь, он прошел мимо стола и плюхнулся на лавку. Ноги дрожали. В голове что-то размеренно постукивало.

— Ты бы кашки… — снова завела Липовна, но Монах только поморщился.

— Спасибо. Не хочется. Аппетит русалки забрали.

— Это пройдет… — понимающе покивал мельник. — Ты прежде кашки серки пожуй. Враз все оттянет.

— Мне только серы не хватало для полного счастья.

— А вот погоди! — Епимах Василич мигнул щурку, и дедок сиганул в подпол, с осторожностью поволок оттуда глиняную крынку.

— Там вода… и какие-то кусочки… — Дуня подошла посмотреть, понюхала и объявила радостно. — Пахнет Новым годом!

— Живичкой пахнет. Смолкой сосновой. Живичку в печи с водой протомил, а как всплыла — собрал, промял пока липнуть перестала. В жгутики растянул, на брусочки порезал. Вот тебе и серка.

— Сложный процесс… — Монах решился попробовать кусочек и одобрительно кивнул. Серка по консистенции напоминала жвачку и неожиданно ему понравилась.

— Да что сложного? — подивился мельник. — Была бы живичка. Остальное печка сделает да руки. Ты, главное, запомни — хранить серку нужно в воде, чтобы крошиться не начала. Ну как, оттягивает?

Серка и правда оттянула, и Монах настолько воспрял, что решился попробовать и кашу. В разваренной гречке попадались толстые шматы жирного сала, и после пары ложек Монах сдался. Поблагодарив крысу, сказал, что теперь его очередь удивлять. Эффектным жестом вытащил самобранку, встряхнув, расстелил на столе и попросил:

— Сообрази нам чего-нибудь вкусненького, подруга.

— У меня санитарный день! — отбрил Монаха пронзительный женский голос и, прочихавшись, пожаловался на мокроту да холод. — На дно с собой потащил! Вымочил-выстудил. И вместо бюлетня — еды потребовал, нахал!

Скатерка замолчала лишь после того, как Монах попросил Липовну развесить ее подле печки на просушку.

Сварливая самобранка насмешила мельника и возмутила крысу. Сердито поддернув тканьку, Липовна заявила, что сама попотчует вкусным дорогих гостей.

— Млинами вас угощать стану. Последние яйца на них пустила. А вместо молока — воду взяла. Но ничего — я слово знаю волшебное. Меня млины любят! — взбалтывая тесто деревянной палочкой с рожками на конце, Липовна разворчалась. — Почаровала ты, все ж таки, ведема. А я ведь говорила, чтобы поостереглась! Ну, паутинное полотно от мизгиря убережет. Защита надежная.

Она прервалась и пощипнула себя за сарафан пониже спины.

— Не глазливая вроде. Но примету соблюсти нужно. Тьфу-тьфу-тьфу.

— А по дереву постучать? — Монах с интересом наблюдал за манипуляциями крысы.

— Тебе надо — ты и стучи. Я себе язык защипнула, чтобы дальше дома не ушло .

— Языыык? Эта часть тела у вас так называется?

— Не стрекочи под руку, Монашек! — Липовна еще быстрее завертела мутовкой. — Вы каких млинов хотите — холостых или с припеком? Выбирать особо не из чего. Творога нету. Яиц тоже. Разве что грибы сухие или лук с морквой?

— Путь будут холостые. Как я. — решил за всех Монах. — Но почему млины, а не блины?

— Так намеленные! Из ядрицы. — Епимах Василич удивился его непонятливости. — Мельничка-то постукивает! Вон, первый мешок шелковицы работнички приволокли.

— Хороша мучица! — похвалила Липовна. — Нежна. Духовита! Млины выйдут красные, с солнышком схожие!

— Одно плохо, что кисловаты. Ты медку побольше добавь, не скупись. — щурок нетерпеливо пританцовывал рядом, держа наготове плоскую продолговатую сковородку из глины.

— Кисловаты ему! — возмущенно фыркнула крыса. — Бородой вертеть начал? Привередничать? Забыл, как репу сухую грыз?

— Такое забудешь… — Паисий вздохнул и брякнул сковороду на печь. — Ну, делай как знаешь. А я на мельничку сбегаю. За черту́шками приглядеть.

— Чего на них глядеть? Пашут и пашут, — Епимах Василич поманил щурка к себе. — Ты б в подполе завалы поразобрал. Пойдешь ко мне домовым?

— Да я… — щурок растерянно оглянулся на Липовну. Но та даже хвостом не повела, продолжая нашептывать над тестом.

— Ваша то бывшая хозяйка теперь в богинках. Зачем вам в сиротах оставаться? Дом большой, работы много. Мне помощники нужны.

— Отличное предложение, — одобрил Монах. — А что на это скажет ведемушка?

— Соглашайтесь. — Дуня поглаживала тонкое мягкое полотно паутинной шали и улыбалась. — Здесь вы будете в безопасности. Липовна, ты что молчишь?

— Некогда мне лясы тачать. Млины сами себя не испекут. — проворчала крыса. Но весь ее вид говорил о том, что предложение мельника ей понравилось.

— Значит, порешили? — Епимах Василич жестом фокусника потащил из-за спины старый лапоть и вдруг бросил его щурку с присловьем. — Прими подарок, дедушка-соседушка!

Косички на бороде Паисия взметнулись и обхватили лапоть, а потом щурок пропал. Только из лаптя прогудело довольное: «Хороша соломка, пахуча-а-а!»

— И ты, Липовна, прими от души. — мельник набросил кикиморе на плечи холщевый платочек со скромным кружевцом по краю, и крыса поклонилась в ответ, принимая дар.

— Ловко вы их одомашнили, — восхитился Монах. — Эх, жаль всю березовицу на водяного перевел. Сейчас бы отметили новоселье ребятишек.

— У меня в подполе получше кое-что припасено. — Епимах Василич потер руки и попросил, обратившись к лаптю. — Принеси нам малиновки, Паисий. Закатим пированьице! О прошлом годе лето жаркое выдалось. От него в малиновке и сладость, и крепость.

— С удовольствием выпьем наливочки. Да, ведемушка? — Монах приобнял Дуню, но она передернула плечами, сбрасывая его руку. Светлый образ кумира девичьих грез немного смазался и померк. Дуня была благодарна Монаху за помощь и за шаль, но его фамильярность и шуточки ей не нравились.

За дегустацией наливки и млинов говорили о пустяках. Епимах Василич делился деревенскими байками да сплетнями, Монах, не вдаваясь в детали, рассказывал о своих приключениях и встречах. Липовна все подкладывала на блюдо румяные ноздреватые млины, то и дело шлепая щурка по рукам, чтобы унять его аппетит.

Дуня помалкивала — среди общего веселья ей вдруг сделалось грустно: сначала вспомнились дом и мать, потом Марыська со Звездочкой, пушистая хитрунья Мышуха, добродушный ворчун Поликарп Иваныч и присматривающий за телушкой Хавроний. О матери Дуня совсем не беспокоилась — та наверняка увлечена устройством личной жизни и как обычно думать забыла о неудалой дочери. А вот за помощников переживала — не перессорились ли между собой? Не разбрелись из Замошья кто-куда?

Ночь выдалась тихая, теплая. Лишь изредка доносились из леса протяжные совиные вскрики и негромко пошумливало на мельнице — работа там не прекращалась.

Двойная защита, подновленная нынешним вечером Дуней и мельником, сработала на отлично — возле мельничного подворья не бродили ни упыри, ни другие чуди. Не пытались никого выманить наружу из дома или вломиться внутрь. Мизгирь тоже предпочел затаиться и пока не подавал о себе знаков.

— Будто сердце стучит. Ожила мельница. — Епимах Василич довольно огладил бороду. — К утру народец начнет зерно подвозить. Сорока по деревням новость понесла.

Дуня рассеянно кивнула и поднялась. Потянуло выйти, посидеть на крыльце, поразглядывать звезды. В этом мире они казались Дуне особенными, не такими как дома: большими, яркими, обманчиво-доступными. А после того, как мельник рассказал побасенку о бусах, что снизала из звезд его прабабка, Дуне захотелось попробовать заполучить и себе хотя бы одну. Вдруг здесь это действительно возможно?

— От крыльца не отходи, — предостерег Епимах Василич. — Мало ли кто за кругом отирается.

— Не буду. Просто посижу.

Опасности Дуня не почувствовала, и, осторожно подтолкнув дверь, вышла. Присела на прохладные ступени, прислонившись к перильцам. Слушая плеск воды да негромкий стукоток мельницы, позабыла про звезды — снова потянулась мыслями к ставшему родным Замошью.

— Хорошо здесь, — Монах появился минут через десять, опустился рядом и звонко пришлепнул подлетевшего к лицу комара. — Лучше, чем в омуте. Бррр. Не хочу вспоминать. Вот так и развенчиваются мечты о прекрасных русалках.

— Спасибо, что достал полотно! — пробормотала Дуня, слегка напрягшись.

— Ты уже благодарила меня. Забыла? — Монах повернулся, и на нее приятно пахнуло сосновой смолкой, которую он использовал вместо жвачки. — Чего молчишь? — он смотрел внимательно и серьезно.

— Не молчу. Помню, что благодарила. — Дуня хотела отвернуться, но почему-то не смогла.

Время замедлилось.

Дуня как зачарованная разглядывала длинные ресницы, и ямочку на щеке, и багровый уродливый рубец шрама.

Сердце отстукивало глухо, а потом и вовсе заскользило куда-то вниз.

Они были так близко друг от друга, что казалось еще секунда — и Монах ее поцелует.

— Какие поцелуи? Опомнись! — внутренний голос провыл сиреной. — На тебе обет безбрачия… ведьмы обречены на одиночество… приди в себя! Вспомни, зачем ты здесь!

— Во сколько выдвигаемся на поиски? — Монах первым отвел взгляд и лениво потянулся. — Ушатался я в том омуте. Водяной — противник опасный.

— Поиски… — растерянно повторила Дуня и мысленно отвесила себе оплеуху. — Поиски… гммм… думаю, нам нужно выходить на рассвете. План обсудим по дороге. Точнее — придумаем что-нибудь. Я привыкла действовать по обстоятельствам.

— Принято. Кстати, Липовна поминала про какую-то бжутку. Сказала, что она проведет нас до цели.

— Это пчела. Большая. Размером с птицу.

— И почему я не удивлен? — Монах усмехнулся. — Бжутка, наверное, и говорить умеет?

— Со мной не разговаривала. Только ела. Мед. — Дуня улыбнулась, вспомнив с каким чавканьем бжутка поглощала лакомство.

— Мед — это хорошо. Главное, чтобы бжутка не решила покуситься и на нас тоже. Ты знаешь, что Василич собирается смастерить нам защитные ладанки? Из живицы. Я сказал, чтобы не хлопотал, но он дядька упертый.

— Ладанки из живицы? — заинтересовалась Дуня и поднялась. — Пошли посмотрим?

— Ага… ты видела эту красотищу? — Монах задрал голову, восхищенно присвистнув. — Сколько же их здесь!

Дуня проследила за его взглядом и ахнула — золотистые точечки звезд беспорядочно рассыпались по черному бархату неба как драгоценные бусины разорванного ожерелья.

— Я хотела… думала… хотела попробовать сбить хотя бы одну… — неожиданно призналась она Монаху.

— Не получится. Слишком далеко. Хотя, если подлететь на метле…

— Эксперименты с метлой не входят в мои планы. Пошли, а то ладанки сделают без нас.

— Не могу подняться. Устал. Поможешь? — Монах с улыбкой протянул к Дуне руку.

— Сам справишься. — Дуня резко отпрыгнула и под его тихий смешок ретировалась в дом.

Она успела вовремя — Епимах Василич как раз приступил к изготовлению оберегов. Покосившись на Дуню, если и заметил ее смятение, то ничем не выдал этого.

— Можно мне поучаствовать? — Дуня уселась напротив мельника, пытаясь распознать разложенные по столешнице составляющие рецепта.

— Издал я гляди и учись. И не трещи под руку.

Покровительственные нотки, прозвучавшие в голосе мельника, Дуня восприняла спокойно и с интересом стала следить, как он укладывает в большую ступку можжевеловые иголочки, мелко посеченную дубовую кору, сухие листочки смородины и чистеца лесного и присыпает сверху щепотью рыжеватого порошка.

— Сатанинское зелье? — бесшумно нарисовавшийся позади мельника Монах наклонился понюхать и чихнул. — Крепкая штука!

— А ты не лезь куда не след. По зиме у Терешки Кислокваса на пуд ржаной муки выменял. Ценная штука. Да.

— Терешка дело знает! — похвалил Монах. — Не жалко тебе табачок на ладанку спускать?

— Для того и припасен, чтобы от не́духов лесных защищать.

Епимах Василич неторопливо перетер собранную смесь деревянным пестом, высыпал её на столешницу и попросил Липовну подать живицы.

— А соли добавлять не будете? — поинтересовалась Дуня, мысленно повторив для себя составляющие рецепта.

— Дороговато выйдет. Обойдемся без соли.

Мельник накапал в смесь немного воды и начал перетирать ее вместе с живицей. Из полученного «теста» скатал два круглых шарика и упрятал по одному в небольшие холщевые мешочки.

— Вот вам защита. Держите всегда при себе. А от бывших деревенских используете волчий корень. В сгинувших деревнях на всяких можно нарваться. Ежели сунутся к вам — бросите вперед, они и отступят. Царь-траву и портун обращенный опасится. И ведема-росомаха. И упыри. Отступят. Не полезут. А ежели кто и попробует — рассыпется в труху. — Епимах Василич сходил в закуток за печку и вынес оттуда еще один мешочек, побольше первых двух, с вытканными впереди непонятными символам. Протянул его Монаху с напутствием. — Из мешка корешок не вынимай. Дюже ядовитый.

Монах с осторожностью принял опасный оберег, упрятав поглубже в карман, поинтересовался как иначе называется эта трава?

— Царь-трава. Адамова голова. Много прозваний. Прабабка на Купалу накопала. А я сберег. Там кусочек малый. Вам хватит.

— Мы же можем под паутинным полотном спрятаться. — попыталась откреститься от волчьего корня Дуня.

— Полотно от мизгиря защита. Для прочих — всего лишь паутина. Помни про то. Береги, чтобы не разорвали. Когда думаете идти?

— Рано утром.

— То хорошо. Но без проводника вам деревни не найти.

— Бжутку покличу. — Липовна поднесла Дуне сверточек из промасленной холстины. — В корзинку положь. Здеся млины. Особенные. С припеком. Не для вас. В том доме оставишь, где стекла найдутся. Откупную. По правилам так.

Внимательно оглядев Дуню, вздохнула:

— Уж так ты на Матушку нашу похожа, ведемушка. От того и страшусь за тебя. Если здесь, — она прикоснулась к груди, — затрепещет, потянет, позовет — беги без огляду. Богинка хитра. Про то не забывай. Свидеться вам нельзя. Прошлому с будущим не быть рядом.

Бжутка откликнулась на высвист щурка, влетела толстенькой желтой тушкой и сразу спланировала к меду. Пока она поглощала его с урчанием, Липовна втолковывала, что нужно будет сделать.

— А как мы сгинувшие деревни узнаем? — спохватился Монах. — Вдруг ваша бжутка заблудится?

— Бжутка-то? Не. Вы, главное, за ней держитеся, чтобы в лесу не заплутать. А как увидите среди мха крыши — то деревни и будут. Они недалеко одна от другой. Во мху попряталися. Только крыши из него и торчат.

Совсем скоро занялся розовый рассвет, пришла пора выдвигаться на поиски.

Прощаясь, Дуня пожала руку мельнику и щурку, крепко обняла Липовну.

Она чувствовала, знала откуда-то, что больше никогда их не увидит. И от того голос немного подвел.

— В добрый час ты к нам явилась, ведемушка. С новым домом и новым хозяином пособила. А то и чахли бы никому ненужные и всеми забытые. — расчувствовалась и крыса. — Береги себя. Держись сторожко.

— В добрый час! — потряхивая косичками на бороде, басил щурок. — Пусть дорога ляжет скатеркой.

— Самобранку забыл! — хлопнул себя по лбу Монах.

— Ох, и правда! — захлопотала Липовна. — Где ж она подевалася?

— Да вона, под лавочкой лежить. Сейчас я подам.

Щурок подхватил сладко похрапывающую тканьку и, скатав трубочкой, сунул Монаху.

— Чаво причепился? — зевнула скатерка. — Закрыто на переучет.

— Слова то какие мудреные. — Епимах Василич похлопал Монаха по плечу и вдруг поинтересовался со смешком. — Как там, в будущем? Мельницы стоят?

— Стоят. И работают. И…

— Того мне достаточно, — мельник улыбнулся в бороду. — Ну, прощевайте, гости дорогие. Мучицы бы дал в благодарность, да она вам сейчас без надобности.

Липовна легонько пришлепнула придремнувшую на столе бжутку, пчела взвилась с недовольным жужжанием и вылетела за дверь. Монах с Дуней заторопились за ней, а с порога им вслед долго махали Липовна и Паисий.

Добираясь до первой из скрытых деревень, Монах с Дуней болтали о разном. Препятствий им никто не чинил, недухи лесные ничем не выдавали свое скрытое присутствие рядом. Бжутка летела не спеша, задерживаясь над каждым распустившимся весенним цветком.

От свежего воздуха и усилий разыгрался аппетит, и Монах предложил Дуне поделить один из переданных Липовной млинов, мотивировав тем, что старушка ничего не узнает, а те, другие, и подавно.

Дуню возмутила такая беспечность. Заставив себя сдержаться, она заявила, что не сможет съесть и кусочка от этого угощения. Потому что это особенные поминальные млины.

— Поминальные? — не поверил Монах.

— Именно! Мы с тобой попали в… — Дуня прищурилась, что-то прикидывая. — Примерно в век десятый-тринадцатый?

— Не силен в истории… — повинился Монах. — Знаю лишь, что картошка появилась при царе-плотнике. Нам картошку не подавали. Здесь вместо нее — репа. Скорее всего до Петровской эпохи народу еще пилить и пилить.

— Вот-вот. В те времена блины считались поминальным блюдом. Липовна потому и передала их в сгинувшую деревню. Живых мы там не встретим.

— Главное, чтобы там не было русалок из омута, — передернулся Монах. — А остальное мне пока нравится. Не мог и мечтать о таком приключении!

Дуня промолчала, и он продолжил:

— Я много всякого навидался. Даже бабу Ягу, разделившуюся на три персоны. Клянусь, что не вру! — Монах приложил руку к груди. — Я тогда за лунным молоком охотился.

— Лунное молоко? Впервые слышу. Что это?

— Миф для дураков. Я повелся, а оказалось — пустышка. Зато я из той экспедиции гораздо более ценный подарок привез. Друга. Ерошку. С тех пор вместе холостякуем.

— И где он сейчас?

— Дома. Скучает, наверное. И я скучаю. Привязался к нему как к родному.

Дуня на это лишь вздохнула. Она тоже скучала по своим.

Разговор смолк. Задумавшись, они не заметили, как лес расступился в широкую проплешину, на которой расположилась первая из сгинувших деревень.

Небо здесь было другим — тускло-серым, без проблесков света. Нависнув низко над землей, оно словно впитало в себя все звуки, и Дуня слышала сейчас лишь свое, нетерпеливо отстукивающее сердце.

Права оказалась Липовна. Деревня почти канула во мхи. От домов остались только крыши, шляпками гигантских грибов торчащие среди поросших травой кочек.

— Погоди, — Монах придержал Дуню на границе. — Эта деревенька уже лет сто как исчезла. Стекла, которые ты ищешь, давно спрятали?

— Не знаю… может несколько месяцев… или лет…

— Значит, все вкруг — морок? Или домишки кто-то специально вколотил в землю? Не мизгирь ли?

— Не знаю! — Дуня поправила на плечах невесомое паутинное полотнище.

— Вот и я не знаю. В дома нам, боюсь, не попасть. Не получится найти вход.

— Но…

— Тшш! — вдруг напрягся Монах и шепнул почти беззвучно. — Не шевелись. Нас вычислили.

Но Дуня уже и сама увидела появившуюся рядом с последней крышей скрюченную фигуру. Бабу в полуистлевшей рубахе, с изъеденным коростой, ничего не выражающим лицом.

Упыриха! Навья!

В голове беспорядочно замелькали обрывки прочитанного в записях ведьмы. Более действенные способы борьбы с мертвяками, как то: надрезание подколенных жил, вбивание в сердце кола, отсечение головы. И способы попроще, способные временно отвлечь их внимание: рассыпание маковых зерен или крупы, съедание горсти земли с могилы, забивание мертвяку рта песком.

Все они были бесполезны сейчас в сравнении с лежащим поодаль обломком толстой ветки, и Дуня нацелилась ее подобрать.

Монах тоже не растерялся — неуловимым движением извлек из кармана складной ножик, но открывать его не торопился — упыриха не предпринимала попыток напасть. Задрав голову, она лишь жадно обнюхивала воздух, роняя на землю липкую черную слюну.

— Похоже, дамочка нас не видит, — с надеждой пробормотал Монах. — Хотелось бы обойтись без рукоприкладства.

— Зато чует! — Дуня не была так оптимистично настроена. — Уверена, что…

— Вот черт. — перебил Монах, кивнув в сторону. — Еще один перец нарисовался. Походу тут гнездо.

Недалеко от них на четвереньках замер мужик с ободранным до кости лицом. А за ним — еще несколько жутких в своей гротескности, плохо опознаваемых фигур.

— Я возьму на себя первого. А ты попробуй подтащить ветку.

— Не надо. Только нож испачкаешь… — Дуня уже приняла решение, сдернула с плеч паутинное полотно и сунула в корзинку, чтобы не потерять.

— Он у меня заговоренный. Не подведи, братишка! — примерившись, Монах метнул ножик в казавшуюся неуклюжей цель.

«Братишка» не подвел — воткнулся упырю точнёхонько в грудь. Вокруг раны собралась темная слизь, упырь рухнул на колени и после секундной заминки медленно пополз вперед. Остальные фигуры и баба в лохмотьях поковыляли за ним вперевалку, совсем как зомби в третьесортных ужастиках.

Заругавшись, Монах сам прыгнул за веткой, а Дуня воспользовалась моментом и бесстрашно шагнула навстречу мертвякам.

Липкий кружочек, скатанный мельником из живицы и трав она уже давно держала в кулаке и теперь раскрыла ладонь да, торопясь, зашептала:

Живица-защита,

туманом растекись.

Передо мной плотно сомкнись.

Незримой тенью вокруг тела обернись,

Чтобы не видели меня

Упыри да навьи,

Не чуяли, не слыхали,

Запах мой не вдыхали.

Аминь. Аминь. Аминь.

Комочек на ладони раскалился. Резко запахло скипидаром. И чем-то еще — дымным, горьковатым. Воздух вокруг Дуни задрожал, сделался мутно-рыжим и тягучим. Фигуры упырей увязли в нем, постепенно исчезая.

Монах снова чертыхнулся, и Дуня успела схватить его за руку, прежде чем мир канул в наведенный туман.

— Неплохо сработано! — после паузы похвалил Монах. — Но как мне теперь забрать свой нож?

— Новый купишь. Не мешай! — Дуня принялась вслушиваться в зависшую тишину, пытаясь почувствовать в ней бжутку.

Где-то впереди мелькнуло размытое желтое пятно, донеслось едва различимое: «Жууххх, жуууж… жууу»

Дуня ухватилась за этот звук и осторожно потянула к себе.

Когда чуть позже Монах попросил описать, как она смогла обнаружить пчелу — беспечно отшутилась, потому что и сама толком не понимала этого.

После того, как толстенькое тельце бжутки зависло рядом, Дуня представила, что набрасывает ей на лапку невидимую нить, завязывает потуже на узелок и, ухватившись за другой ее конец, дергает, побуждая пчелу к движению.

— Проведи нас во вторую сгинувшую деревню! — просьба прозвучала как приказ.

Бжутка сердито жухнула и исчезла среди пелены. Дуню резко поддернуло следом, и она едва успела крикнуть Монаху, чтобы не отпускал ее руку.

После стремительного перелета они приземлилась у похожей проплешины, только домов здесь было всего три. От почерневших изб с крытыми соломой крышами тянуло нежилым, распахнутые двери перекосились, по бревнам липкими пятнами расползлась гниль, в маленьких окошках уныло висели обрывки защитной пленки.

— Добро пожаловать к портуну… — выдохнул Монах Дуне в затылок.

— Или к ведеме-росомахе… — пробормотала Дуня, напряженно вглядываясь в кажущуюся спокойной картинку.

— Что говорит твое чутье?

— Пока ничего…

— В таком случае предлагаю поближе познакомиться с местностью. — Монах было шагнул к домам, но Дуня вцепилась в его куртку и удержала.

— Не советую соваться туда без защиты!

— Да ладно, принцесса. При случае применим царь-траву. Нужно было ее и тем упырям показать, да я затупил малость. Такой ножичек потерял! Боевого товарища, между прочим.

Непринуждённо болтая, Монах лениво ощупывал взглядом проплешину и в одном из окошек заметил притаившуюся тень.

— Ты видела? В избушке справа?

— Да. Доставай ладанку. Зажми ее в руке. И не мешай мне… — шепнула Дуня, встряхивая извлеченное из корзинки паутинное полотно. Когда невесомая ткань расправилась в широкую полосу — набросила ее на голову Монаху и, поднырнув, встала рядом, зашептала сам собой появившийся в голове заговор:

— Куда пойду — там всех проведу.

Любому очи отведу.

Зрячего послеплю,

Говорливого понемлю,

Полотном нас закрываю,

Непроглядом сберегаю.

Чтобы ведьмаки не повидали,

чтобы ведьмы не прознали.

Следов наших не увидали.

Аминь. Аминь. Аминь.

В отличие от прошлого раза визуально ничего не поменялось, но появилась внутренняя уверенность, что все сработало как нужно, и теперь можно подойти к домам.

Полотно на всякий случай Дуня прятать в корзинку не стала, и первая направилась к избенке, в которой заприметила тень. Монах попытался ее обогнать, но Дуня отпихнула его назад. А когда он вознегодовал на такую бесцеремонность — пригрозила, что нашлет столбняк.

— Ты меня пугаешь, принцесса. Я… — попытался отшутиться Монах, но Дуня взглянула выразительно, и он заткнулся.

Возле заброшки накатила не пойми откуда взявшаяся сонливость.

Монах принялся тереть глаза, раззевался, и Дуне пришлось ткнуть его кулаком под ребра, чтобы хоть как-то взбодрить.

— Не поддавайся! Это из-за портуна. Он нас потерял, больше не видит и не слышит, но воздействовать может — через сон.

— И чтооо… — Монах отчаянным усилием подавил зевок. — Никогда не чувствовал себя так погано! Может, дадим по нему залпом из царь-травы?

— Прибережём ее на крайний случай. Корень может сработать только один раз.

— Серьезно? Епимах Василич…

— Один раз! Корень может вместить в себя только одну сущность. Сначала развеивает её в пыль, а потом впитывает остатки. А у нас еще встреча с росомахой.

— Я и забыл про нее… — Монах ущипнул себя за шрам. — Да что ж такое-то! Все вокруг плещется как вода… и русалки… красивые… зовут…

Он плюхнулся на подгнившие доски ступеней, едва не задев головой выступившего из темноты портуна.

Колдун был стар и дряхл. Белые как у вареной рыбы глаза смотрели сквозь Дуню и не видели. Но он явно почувствовал что-то и, вытянув перед собой костлявые руки, начал медленно ощупывать воздух и выдавливать из безгубого рта глухие согласные звуки:

— Впкт… Цшх… Ксщ… ксщ-щ-щ…

Глаза завращались в орбитах, колдун захрипел все громче и яростнее:

— Шкс…впкт… ксщщщ!

Земля поехала в сторону, но Дуня успела ухватить Монаха за воротник куртки и рвануть к себе. Упала и сама, и пока он барахтался и бормотал про водяного, потащила прочь от творившего заклинание портуна.

Когда завернули за дом, наваждение спало, Монах ошалело уставился на Дуню.

— А где все? Где русалки? Они такие были… такие… — он обозначил руками их формы и выругался. — Хорошо же меня накрыло! Это портун постарался?

— Бабник! Как ты мог! — разочарование Дуни было так велико, что она едва сдержалась, чтобы не высказать Монаху все, что о нем думает. Но вовремя прикусила язык. Кто она такая, чтобы возмущаться и ревновать?

— Так что портун? — Монах проигнорировал ее порыв.

— Колдун попытался нас усыпить и добить заклинанием… — нехотя призналась Дуня и огорошила его встречным вопросом. — Сколько ты весишь?

—??? Где-то… в районе восьмидесяти…

— Я думала больше. — Дуня продемонстрировала распухшие пальцы со сломанными ногтями и внезапно побледнела. — Корзинка! Она осталась там!

— Сейчас принесу, — встряхнувшись, Монах осторожно двинулся вдоль стены, а из-за угла навстречу ему шагнула тощая пошатывающаяся фигура портуна. В руках у колдуна была веревка, свернутая как ковбойское лассо.

Колдун зашипел, и веревка метнулась к Монаху, но по счастью промазала.

Что произошло дальше, Дуня почти не осознавала.

Глаза затянула пелена. Ладонь зажгло.

Обнаружив, что стоит перед портуном, с силой ударила его в тощую грудь, сконцентрировав в кулаке всю мощь колдовского заряда.

Старик рухнул на землю кулем. В груди противно заклокотало.

Дуня едва успела отпрыгнуть — и из колдуна исторгнулся переплетенный клубок из гадов и жаб. Подхвативший веревку Монах с проклятьями исхлестал их в лохмотья, упустив лишь парочку.

— Достаточно! Хватит! — Дуня постепенно приходила в себя. — Он… кажется… он больше не опасен.

— Ты полна сюрпризов, принцесса, — Монах смотрел настороженно. — Что это за техника?

— Энергетическая практика «Открытый кулак».

— Я в восхищении! Научишь?

— Нет. — чтобы скрыть растерянность, Дуня склонилась над лежащим неподвижно портуном. Не признаваться же Монаху, что все произошло спонтанно, и она была лишь инструментом в этой борьбе, а не направляющей силой.

— Родовая память сработала, — самодовольно промурлыкал внутренний голос. — То ли еще будет!

— Заткнись, — приказала голосу Дуня и лишь махнула рукой в ответ на возмущение Монаха, принявшего этот посыл на свой счет.

После мощного колдовского вброса накатила сильная слабость.

От всплывшего в памяти голоска Марыськи захотелось разрыдаться.

«Это ты переколдовала, хозяюшка. Попей молочка — и оттянет»

Как же ей не хватало сейчас заботы и поддержки дорогих сердцу существ! Не хватало их разговоров. Ворчания. Посиделок у печки.

Раскисшая от жалости к себе Дуня, не сразу поняла, что Монах поднял ее на руки и куда-то несет.

— Отпусти… зачем…

— Дождь начался. Не чувствуешь?

И Дуня тотчас ощутила, как на лицо брызжут редкие холодные капли.

— Переждем в доме. Может удастся протопить печку. Тебе нужно сбросить в нее негатив.

— Откуда знаешь?

— Знакомая ведьма рассказывала. Кто-то закапывает послед от колдовства в землю на погосте, кто-то топит, а кто-то сжигает в огне. Воды здесь точно нет. Погоста вроде тоже. Остается печь.

— А… портун?

— Его бы тоже прикопать, но что-то не хочется. Сейчас вернусь и перевяжу той веревкой. Чтобы не побеспокоил пока мы здесь.

— Я его?

— Да. И спасла нас. Если б мог — я сделал бы так же.

Оставив Дуню в крохотной запущенной комнатенке, Монах ушел.

Осмотреться сил не было. Привалившись к стене, Дуня впала в полузабытье. Перед глазами зависло искаженное шоком лицо портуна, в голове бубнило без пауз и всхлипывало: «яубилаегояубилаяегоубила…»

Странные всхлипы вернули Дуню в действительность и заставили прислушаться.

Тоненький срывающийся голосок доносился откуда-то снизу. Так мог плакать только ребенок, крохотное беспомощное существо.

Позабыв обо всем, Дуня принялась искать вход в подпол. Разгребая пыль и расшвыривая попадающее под руку старье, довольно быстро наткнулась на плотно утопленную в доски крышку и попыталась ее открыть. За этим занятием ее и застал Монах. Без лишних вопросов, мягко оттеснил в сторону и рванул крышку вверх. Из открывшегося лаза резко потянуло сыростью и дохлятиной, и голодный желудок немедленно отозвался на это спазмом.

Голосок продолжал стенать, не обращая внимание на их возню. Монах тоже услышал его и, показав Дуне, чтобы оставалась на месте, полез в глухую вонючую темноту. Послышалось чертыхание и грохот. И следом — тихий испуганный писк.

— Что там? — шепнула Дуня через ладонь, пытаясь хоть как-то отгородиться от вони.

— Не что, а кто! — подтянувшись на руках, Монах тяжело плюхнулся рядом и извлек из куртки крошечный трясущийся комочек.

Дуне показалось сначала, что это котенок, но потом она разглядела вытянутую мордочку, смахивающую на козью, с розовыми пенечками-рожками и таким же пятнышком во лбу. В золотых глазах застыли слезинки, шерстка свалялась от грязи. Оказавшись у Дуни на руках, малышка вжалась в нее подрагивающим тельцем и, глубоко вздохнув, затихла.

— Там еще пятеро таких же как она, и, наверное, мать… — Монах отер лицо рукавом.

— Так что же мы сидим! Нужно их вытаскивать!

— Поздно… взрослая особь прикована к стене. Уже начала разлагаться. А рядом вповалку — эта мелюзга… Печальное зрелище…

«Поздно… Разлагаться… вповалку…»

Слова застряли горле, Дуня силилась вдохнуть и не могла.

— Мне… нужно… подышать… — не отпуская комочек, она поползла к выходу, и Монах бережно подхватил обеих и вынес под тихо накрапывающий дождь.

Холодная свежесть постепенно прояснила голову. Разглядывая задремавшее существо, Дуня медленно водила пальцем по шерстке, очерчивала такой знакомый овал пятнышка, трогала маленькие отростки рожек.

Этого не может быть. Нет, конечно же нет! Она не могли повстречаться через столько веков! Марыська просто похожа на эту кроху. Они с ней одного рода-племени.

— Заметила сходство? — Монах подставил ладони под дождь, и когда в них собралось немного влаги, понес к малышке, чтобы попила.

— Она как Марыся…

— Марыся! Марыся! — прочирикало существо, бросив пить и смешно наморщив меховую мордочку.

— Ты еще и разговаривать умеешь? — Монах легонько постучал пальцем по бархатистому носу, и кроха попыталась его куснуть.

— Интересно, как они попали в подвал?

— Какая теперь разница. Главное, что мы ее спасли. Ты ее спас! — Дуня почесала малявку между рожек и спросила Монаха про корзинку.

— Собираешься забрать ее с собой?

— Конечно!

— Надеюсь, не в Замошье? Это может повлечь радикальные изменения в нашем мире.

— Знаю. — Дуня слегка покачала малышку и вздохнула. — Отличным вариантом стала бы мельница. Вот только у меня такое чувство, что туда мы больше не попадем.

— Значит, отнесем в Пергу. Оставим Агаше. Она девка добрая, вырастит малявку как родную.

Словно понимая, что речь ведется о ней, козочка сонно щурилась то на Дуню, то на Монаха, и маленький хвостик приветливо подрагивал.

— Поспи, — Дуня не удержалась и чмокнула ее в замурзанное рыльце. — Все будет хорошо. Ничего не бойся. Мы отнесем тебя в безопасное место.

— Хватит рассиживаться. — Монах встал и деловито огляделся. — Вы побудьте здесь, а я пробегусь по домам, поищу что-нибудь интересное и твои стекла заодно.

— Их здесь нет, — уверенно заявила Дуня. — Я бы почувствовала.

— Все-равно пробегусь. Мало ли. — не дожидаясь ответа, Монах заскочил в дом портуна.

— Не задерживайся, — крикнула ему в спину Дуня. — Я сильно наследила здесь. Мизгирь теперь знает, где нас искать…

— Я быстро! Ты не успеешь сосчитать до десяти…

Но считать Дуня не стала. Поглаживая по шерстке притихшую козочку, задумалась о случившихся в своей жизни переменах, и о малышке, что спокойно сопела рядом.

Осмотром домов Монах остался разочарован.

В деревне портуна не нашлось ни одной занимательной необычной вещицы, лишь отвратительные атрибуты порочного колдовского ремесла: засушенные лягушачьи шкурки и змеиные головы, плохо выпотрошенные трупики неопознаваемых уродцев размеров чуть больше мыши, связки из звериных клыков и когтей, мумифицированная кисть человеческой руки, вырванный у кого-то с мясом четырехсуставчатый синий палец, несколько ножей с ржаво-бурыми пятнами на лезвиях и непонятыми знаками, выцарапанными на костяных ручках.

Ножи Монаха заинтересовали, но брать их в руки он не стал. Колдун запросто мог заговорить их на порчу, не зря же прослыл среди местных портуном. После мощного Дуниного удара он впал в прострацию и только гудел неразборчивое на низкой монотонной ноте. Заподозривший неладное Монах заткнул ему рот засаленной тряпкой, валявшейся среди хлама, и скинул в подпол. Веревки разматывать не стал, наглухо захлопнул крышку и притоптал ее для надежности:

— Без обид, дедуля. Бывай. Кесарю, как говорится — кесарево.

Пока Монах возился с портуном, Дуня уложила козочку в корзинку и прикрыла сверху паутинным полотном. Ей было важно спрятать малютку от мизгиря. Скрываться самой больше не имело смысла. Все равно она выдала себя чарованием. Дуня почти уверилась в том, что встреча с мизгирем неизбежна. И произойдет она в последней из сгинувших деревень. Она и боялась ее, и ждала — любопытно было посмотреть на своего дальнего родственника. Ведь если Евдокия ее праматерь, то мизгирь — праотец!

Об этом она откровенно сказала Монаху, великодушно предложив подождать ее возвращения здесь.

— Я, может, бабник, но трусом не был никогда. — Монах мрачно оглядел Дуню. — Я в деле. И не спорь! Ножа нет, но корень аконита остался. Если что-то пойдет не так — используем его.

— Мизгиря убивать нельзя. Он слишком значим для этого мира.

— Боишься эффекта бабочки Брэдбери?

— Боюсь. Нам нужно вернуться домой. Если здесь что-то изменить…

— Понял. Не дурак, — скривившись, Монах почесал шрам. — Давай валить из этого стремного места. Ищи свою пчелу-переростка.

Послушно прикрыв глаза, Дуня представила упитанное толстенькое тельце пчелы и позвала ее к себе.

Бжутка появилась с противоположной стороны проплешины — зависла в воздухе между стволов, неистово трепеща крылышками и ближе не подлетала.

— Она издевается? — Монах поднял корзинку с посапывающим ценным грузом. — Может, испугалась чего-то?

— Сейчас узнаем, — Дуня побежала к пчеле.

— Не так быстро, прин… — голос Монаха неожиданно оборвался.

Обернувшись, Дуня увидела лишь стену из белесой дымки, за которой остался и Монах с корзинкой, и лес, и дома второй сгинувшей деревни.

— Ты об этом хотела предупре… — договорить Дуня не успела.

Бжутка тоже исчезла, оставив Дуню в одиночестве посреди тумана.

Стало очень тихо, и как-то мертво.

Бежать было некуда. Да и зачем?

Дуня уже знала, кто сейчас придет.

Мизгирь не захотел больше ждать. Нашел ее первым.

Ведьмино чутье подсказало, что делать: Дуня содрала с себя пижаму, торопясь, принялась выворачивать наизнанку. Переодевшись, поменяла лапти на ногах, непослушными пальцами дернула за косу, пытаясь ее расплести.

— Круг! Очерти круг! Очерти круг! — вопило в голове. — Нужен защитный круг! Скорее!

Рухнув на колени, Дуня принялась чиркать по земле особенным ногтем на мизинце, постепенно вращаясь противосолонь. Подкрепляя действие словами, бормотала-просила, обращаясь к неведомой силе:

— Батюшка-моро́к,

явись на порог!

Скинь на глаза ворогов моих ночку,

наведи на них оморочку.

Правда-матушка, спрячься, усни.

Кривду-матушку вперед себя пропусти.

Чтобы прямое покривила, кривое распрямила.

Очи моим ворогам замстила.

Сомкнув линию, Дуня чиркнула себя тем же ногтем по запястью, капнула кровью и зааминила заклинание. Вытянувшись в струнку на небольшом защитном пятачке, стала ждать неизбежного.

Ее решительность, уверенность и отвага растворились в тумане, исчезли, как и Монах с бжуткой.

Дуня чувствовала себя сейчас маленькой девочкой, оставленной один на один с ночными страхами.

Теперь желание увидеться с мизгирем казалось ей опрометчивым и глупым.

Сколько еще придется простоять вот так в ожидании чудовища?

И когда оно придет — что потом⁇

Совсем рядом негромко прозвенел колокольчик.

Едва различимо впереди взблеснуло золотистым.

Свет прорвал туман, и перед Дуней появилась умиротворенная картинка — зыбка с примотанным к одной из веревок подтренькивающим колокольчиком, горящая лучина, торчащая из стены и женская фигура в сарафане и платке. Дуня уже видела ее раньше — в зеркале, через которое попала в этот мир.

Это была ее тезка, ее прародительница. Евдокия. Добровольно отправившаяся к мизгирю и превратившаяся в богинку!

Склонившаяся над люлькой Евдокия пела. Каждое слово отчетливо звучало в тишине, но общий смысл ускользал от Дуни.

Очеп поскрипывал. Зыбка колебалась. Голос лился плавной рекой, гипнотизируя и погружая в сон.

Голова потяжелела. Стала клониться на грудь. Пошатнувшись, Дуня все же устояла в круге и принялась себя щипать, пытаясь отогнать сонное наваждение.

Богинка замолчала.

Выпрямилась, словно прислушивалась к чему-то.

Сейчас она обернется и увидит ее. И если прошлое сойдется с настоящим, произойдет сбой…

— Не смотри! Не смотри! Вам нельзя встречаться! — внутренний голос пытался вывести Дуню из оцепенения.

Дуня зажмурилась, понимая, что это не поможет. И в этот момент в зыбке захныкало.

Богинка снова склонилась над люлькой и начала ее колыхать.

Кажется, она опять запела, но туман наполз на картинку, смазывая линии и приглушая звуки.

Дуня попыталась прощупать пространство, попыталась позвать бжутку, но мешал защитный круг. Простояв еще некоторое время, Дуня почти решилась покинуть его, но туман засветился красным, и из него шагнуло огромное, мохнатое, восьмиглазое!

На саблевидных клыках-хелицерах желтыми каплями застыл яд, ноги-щупальца, слишком тонкие для грузного тела, потянулись было к Дуне и резко сдали назад. Наткнувшись на защиту, паук не спеша двинулся по кругу, волоча за собой толстую нить паутины.

Дуня поворачивалась вслед за ним, отстраненно наблюдая как липкие волокна наслаиваются одно на другое, прилипают к невидимой преграде, постепенно скрывая от нее мизгиря.

Шшшууу-шшшыыы… Шшшууу-шшшыыы… — шипело и потрескивало снаружи. — Шшшууу-шшшыыы… Шшшууу-шшшыыыыы…

Нити врастали в защитные стены, расползались по ним как стебли растения-паразита. И Дуня физически ощущала, как стены постепенно слабеют, начинают сминаться под плотным слоем паутины.

Еще немного — и мизгирь сможет добраться до нее. Или предпочтет оставить внутри кокона? А потом по капельке выпьет жизненную силу.

Нужно что-то делать! Нужно попытаться защититься от монстра!

Но все, что Дуня могла сейчас — покорно ждать и следить за плавным движением нити.

— Принцесса! Держись! Я идууу!

Дуня подумала, что у нее начались галлюцинации, но туман позади мизгиря всколыхнулся. Монах выпрыгнул из него прямо на спину чудовища и с размаха вонзил нож в один из восьми выпученных глаз.

Красный свет мигнул и потух.

Мизгирь осел на задние ноги.

Последовал новый удар.

И еще один. И еще.

Монах бил паука по глазам до тех пор, пока в тумане не растворился последний отблеск красного света. Когда он погас — мизгирь распластался на земле. Конечности заскребли по ней в тщетной попытке поднять мощное тело.

— Ты как? Дуня? Слышишь меня? — лезвие ножа с треском вошло в паутину. Принялось рвать и кромсать. — Дуня! Ответь мне! Принцесса!

Он кричал что-то еще, но Дуня не могла произнести ни слова в ответ.

Лишь протянула руку навстречу Монаху, и он проволок ее через освободившийся проход мимо поверженного мизгиря, мимо серых мохнатых пауков, суетящихся вокруг своего хозяина.

Если бы Дуня обернулась, то увидела бы как паук превратился в раскинувшегося на спине крепко сбитого, бородатого мужика в кафтане. Разглядела бы жуткие, искривленные страдальческой судорогой младенческие личики его помощников. Но она смотрела только вперед — на оседающий хлопьями туман, на обнажающиеся деревья леса и одинокий дом перед ними.

Их перенесло в последнюю сгинувшую деревню. И мизгирь с помощниками остались где-то позади.

— Думал, не выберемся… — Монах принялся обтирать лезвие ножа о траву, и Дуня заметила, как сильно трясутся его руки.

— Ты… убил его⁇ Убил⁇ — пробормотала она вместо благодарности. — Зачем⁇ Я же говорила!!

— Понадобилось — и убил бы! — в голосе Монаха прозвучал вызов. — Тут ведь как — или он тебя, или я его. — И уже помягче, видя неподдельный Дунин ужас, добавил. — Расслабься, принцесса. Я его только ослепил.

— А ножик… откуда? Это же твой ножик!

— Мой. Когда тебя забрало в туман, я оказался снова у зомбаков. Спасибо, они попрятались по норам и не сразу меня просекли. Ножичек то мой сработал как надо! Хоть и с опозданием. Я его в лохмотьях нашел. Пришлось испачкать руки в дерьме. Но в нашей работе без этого никак.

— А остальные?

— Я быстро смотался. Пчела настоящий боевой товарищ! Вытащила меня. И так вовремя! Как раз успел поприветствовать твоего членистоного друга.

— А корзинка? Где корзинка!! Ты ее потерял⁇

— У бжутки корзинка. Вместе с мальком. — Монах сплюнул и огляделся. — Тебе не кажется, что пора убираться отсюда?

— Я… — Дуня прокашлялась. — Я должна забрать стекла.

— Вот же упертая! И где они, твои стекла?

— Там. — Дуня указала рукой на дом. — Меня туда тянет…

— Очередная ловушка скорее всего.

— Нет. Это другое… Я не чувствую опасности. Я должна посмотреть…

Дуня подошла к двери, приложила к ней ладони, вслушиваясь в тоскливую тишину с той стороны, и, решившись, слегка подтолкнула.

— Да погоди ты! — Монах бросился следом, но Дуня уже успела проскользнуть внутрь.

Открылась комната как из видения. Вырубленная из дерева зыбка, веревками подвешенная к очепу. Только сейчас она пустовала и была сплошь затянута пушистой паутиной. Черным пятном сквозь паутину же с трудом угадывалась холодная печь. Паутина была повсюду — гирляндами свисала с потолочных балок, лепилась к стенам, хлопьями наросла по углам.

Дом был давно оставлен людьми.

Никакой мебели. Никаких вещей. Ничего кроме зыбки.

Дуня с сомнением еще раз огляделась вокруг, прикидывая, где могут быть спрятаны стекла. Ее чутье вопило, что они находятся здесь. И, подчиняясь ему, Дуня решила искать.

Она не успела сделать и шага, когда дверь захлопнулась с протяжным скрипом. Монах метнулся на звук и, спустя секунду, выругался.

— Заклинило, чтоб ее! Говорил тебе, это ловушка!

— Ловушкааа… — выдохнуло от печи, и паутинные хлопья всколыхнулись. — Забылиии… Оставилиии… Бросилиии… Теперь не отпущууу…

— Это еще что кадр? — Монах присел на корточки и постучал в заслонку. — Эй! Приятель? Ты кто такой?

— Бедняга, — Дуня тоже подошла поближе, провела рукой по закопченному печному боку. — Покажись… не бойся…

Брякнула дверца топки. Внутри печки фухнуло и плюнуло сажей.

— Да ты чего! — Монах едва успел отшатнуться и шлепнулся в пыль.

— Выыы бойтесссь… выыы… — прозвучало нерешительно, с заминкой.

— Если тебе это так важно, считай, что мы боимся. — Монах начал сердито отряхиваться. — Ну ты и неряха, приятель.

— Фуууххх! — из печки вылетела новая порция сажи.

— Хорошо, хорошо! Не неряха! Вылезай, хозяин. Есть разговор.

— Мы тебе гостинца тебе принесли. — Дуня обернулась к Монаху, но тот виновато развел руками — млины Липовны остались в корзинке.

— Гостинца? — совсем с другой интонацией переспросил голос и, спохватившись, провыл. — Хочууу…

— Сейчас… — Дуня принялась делать Монаху знаки. — Сейчас… самобранка сообразит вкусненького…

Монах закатил глаза, но послушно вытащил из кармана скатанную в рулончик тканьку. Вздохнув, попросил почти умоляюще:

— Принеси нам, подруга…

— И никакая я тебе не подруга! — вырвавшись из рук, тканька спланировала на пол и расчихалась. — Подруг по таким местам не водют! Куды приволок, идолище патлатое? У меня на паутину… чхааа… апчхххааа… эта… аллЕргия. Вот!

— Скатёрочка, милая, нам очень нужна твоя помощь, — Дуня погладила сварливую ткань. — Предлагаю бартер — ты нам приносишь меда и млинов, а я излечу твою аллергию. Только не сейчас. Когда вернемся в Замошье.

— А ежели не вернетеся?

— Вернемся обязательно! У нас проводник есть. В Перге дожидается. — Монах вспомнил про бомку.

— Вылечу. Обязательно. — повторила Дуня. — Это легко.

— Не брешешь? Чем поклянесси?

— Я всегда выполняю обещания!

— Смотри! Чтоб без обману! И это… массажу добавь до кучи. Спина уж который год ноеть.

— Хорошо. Будет тебе и массаж.

— Заметано! — самобранка взмахнула уголком, и на ней появилась плошка с густым засахарившимся медом и стопочка румяных дырчатых млинов на деревянной досочке. В центре верхнего млина красовалась аппетитная композиция из рубленых яиц и лука, при виде которой из печки приглушенно охнуло.

— Мед с прошлого сбору. — рапортовала меж тем самобранка. — Пчелы нового еще не натаскали. А млины с мельницы. Гречишные. С яичным припеком.

— Спасибо! — поблагодарила ее Дуня и пригласила невидимку к импровизированному столу.

Почти сразу на пыли появились маленькие четырехпалые следы, похожие на птичьи. Раздалось сопение и, когда первый млин взлетел в воздух, громкое чавканье.

— Скусно. — блаженно отозвался голос, покончив с млинами. — Ищите теперя. Знаю зачем явилися.

— Да где тут искать? — поморщился Монах. — Разве что в подполе?

— Туды нельзя. Там росомахино добро.

— Росомахи? Ведьмы? Это ее дом?

— Не. Она из лесу приходит. Кости в мешке приносит и туды сбрасывает.

— Чьи кости?

— Да всяких. Росомаха все больше по степи да по полюшку. Сторожится, детушек неразумных караулит. Иной раз и бабу зазевавшуюся схватит. Было дело — и на мужиков нападала.

— Однако… — присвистнул Монах, и голос немедленно озаботился: «Свисталку заткни! И в погребец не лазь. А то ведь поднимутся, сожрут!»

— А если зеркала там? — заволновалась Дуня.

— Нее. Здеся они. Перед тобой. — сообразив, что проговорился, голос умолк.

И сразу тоненько задребезжал колокольчик.

Звук шел от зыбки. Дуня уже слышала его, совсем недавно.

— Чаво тарашшишся? Иди! — поторопил голос.

И она пошла.

Разглядеть что-либо через паутину было невозможно. Дуня чиркнула по ней ногтем и в образовавшуюся щель увидела лежащий на соломе прямоугольный сверток в тряпице.

Стекла! Это они! — сердце кувыркнулось в восторге.

Дуня потянулась за свертком, а в спину прозвучало со вздохом.

— Ты это… не серчай… а только без загадки не выпущу. Правило такое. Должон выполнять.

— И кто его назначил, это правило? — со смешком поинтересовался Монах.

— Так богинка. Богинка назначила. Сперва упрятала. А потом велела, чтобы без загадки не отпускал.

— Ладно, братишка. Давай свою загадку.

— Ну, слухайте.

Голос откашлялся и плавно завел:

— Стоит дерево, при нем четыре угодья.

Первое угодье — некопаный колодезь,

Другое угодье — при темне свет,

Третье угодье — битому связь,

Четвертое угодье — усталому на здоровье.

— Что это?

Дуня беспомощно взглянула на Монаха и покачала головой. Отгадки у нее не было. Да и думалось все еще плохо после встречи с мизгирем. Она была уверена, что понацепляла всякого. Хотелось быстрее скинуть это в топку и напариться в бане.

— Так, так, так, — Монах прошелся по комнатушке, повторяя слова загадки. — Четыре угодья, говоришь? По темне — свет?.. так… так… так…

Он подмигнул Дуне и объявил:

— Это все береза, братишка.

— Откуль знаешь? — пораженно выдохнул голос, но тут же спохватился и потребовал разъяснений.

— Некопанный колодец — это про березовый сок. По темне свет — горящая лучина. Битому связь — пожалуй, что береста. А усталому на здоровье — веничек банный. Вместе — четыре угодья и получаются. Эх, в баньку бы сейчас!

В ответ вздохнуло, дверь скрипнула и приоткрылась.

— Опять одинешенек останусяяя… брошенный всемиии… Ненууужный… — всхлипнул голос и следы направились к печи.

— А пойдем с нами! — пожалела невидимку Дуня.

— Точно! — хлопнул в ладони Монах. — Переправим в деревню. Подберем подходящую печку.

— Я? — запнулся голос. — С вами? Только позовитя!

Подхватив самобранку, Дуня скомандовала:

— Полезай внутрь!

И когда туда тенью метнулось что-то черное и маленькое, перехватила концы скатерки вверху.

— Чаво толкаессии! — гневно взвизгнула самобранка. — А ну, двигайся давай! Расселся как дома!

— Потерпи немножко. А я тебе бонусом сделаю…

— Косметическую маску!

—??? — Дуня растерянно посмотрела на давящегося от смеха Монаха.

— Она тебе и ботокс вколет, если хорошо попросишь. — пробулькал он, вытаскивая из зыбки сверток с зеркалами.

— Не урони! — испугалась Дуня.

— Обижаешь! — Монах приладил сверток под мышку и первым направился к двери. — Зови бжутку, принцесса. Пора сматываться.

В Пергу прибыли к вечеру.

Монах тотчас направился к бывшему дому колдуна, но его с Дуней перехватил Панкратий Власович и, не о чем не расспрашивая, повел к себе.

— Агаша велела перестрять. В том доме шумить.

— Шумит? — не понял Монах.

— Заселилася нехристь. Оно и понятно. Ежели дом без догляду, да без хозяина — в нем много кто заселится.

— Погоди, погоди, отец. У меня там бомка остался!

— Сманили твово бомку.

— Но как?..

— Неча было одного надолго оставлять!

— Да как так надолго, отец? Я от силы день отсутствовал!

— Семь дён как тебя видал. — дедок принялся загибать пальцы, что-то бормоча под нос и потом согласно кивнул. — Точно говорю! Семь дён.

— Как так? — Монах переглянулся с Дуней. — Ты что-нибудь понимаешь. принцесса?

— Мы были в нехорошем месте. Возможно, в сгинувших деревнях время течет медленнее.

— Или вообще не движется. Ну, и дела!

— По домам стало детей пугать. За пальцы кусать. В лицо дуть. Щипаться. Кажную ночку так. — рассказывал меж тем дед. — Мелентьевна тень углядела. Травами от нее окуривала. А после и Агаша прознала, что из колдунова дома все тянется. Твой бомка лютуеть.

— И что теперь?

— А ничего. Дом заговорен. Он внутре заперт. Пущай только попробует попужать. Поменялся он. Тот, да не тот. Всем прямая опасностя.

Монах не стал спорить, решив поговорить об этом с Агашей.

Она поджидала всех на крыльце и сразу пригласила в дом.

Уже внутри оглядела Дуню придирчиво и выдохнула с видимым облегчением:

— Так вот ты какая, дева из другого мира!

— Какая?.. — эхом повторила Дуня и покачнулась.

Вдруг накатила такая слабость, что она, не спросившись, опустилась на лавку и привалилась к прохладным деревянным бревнам стены. Стоящая рядом Агашка расплылась, ее голос отдалился.

— Понацепляла! — вынесла вердикт Агаша.

— Так в баню ее! — Панкратий Власович мигнул Монаху. — Пособи, ведьмак. Вместе ловчее допрем.

— Я и один справлюсь, — Монах только примерился, чтобы подхватить сомлевшую Дуню, но Агаша не позволила.

— Сейчас ваш черед мыться. Бусурманку после свожу. — Агаша похлопала Дуню по щекам. — Ей нужно сбросить на огонь. И выпить моей настойки. Но сначала молока!

— Из чего настойка? — Монах заметно тревожился, не хотел оставлять Дуню одну.

— Из варбенки настойка, да, внучка? Силы вертает, плохое отгоняет. Воспрянет твоя бусурманка, ведьмак. Иди ужо за мной, не сумлевайся. — Панкратий Власович потащил Монаха из дома, и Агашка едва успела сунуть ему перевязанную на манер мешочка тряпицу. Внутри перекатывались с сухим шелестом какие-то крупинки, на ощупь напоминающие соль.

Вросший в землю сруб бани затерялся среди сухостоя. Монах не сразу заприметил узкую тропочку, по которой можно было дойти до дверей.

— Вы чего ж траву не выкосили, отец? — попенял он дедку.

— Хыня не велит. Не любит, когда в баню нехристи захаживают. А через эту траву банька для них неприметна.

— Зачем же она нехристей пускает?

— А как откажешь своим? Не по правилам это, ведьмак. — Панкратий Власович слегка подтолкнул Монаха в спину. — Шагай вперед. Да будь сторожко! Хыня наша, ух, и злюща! Меня да Агашку терпит, а чужаков за просто так задереть. Кожу над каменкой навесить, сушить примется.

— Опасная особа. — Монаху расхотелось идти париться, но выказывать свой страх перед дедом он посчитал постыдным.

— Дак ведь за дело серчаеть! Сам я не видал, от батьки слыхал. Баню при нем срубили. И под порожек черную куру закопали. Как и положено. Да только без головы! А баенные этого, ох, и не любять! Знающие-то люди бают, что куре надо голову свернуть и оставить. А они рубанули. Вот и пошло! Мы, веришь, по соседям париться ходили. Это уж после все по правилам сделали. Агашка настояла. Черную куру придушили — и под порог. И хыня приняла. Но чужаков так и не терпит.

— Понял. Принял. — Монах постоял перед разбухшей, слегка перекошенной дверью баньки и, решившись, толкнул ее внутрь. Та подалась неохотно, в пронзительном скрипе петель послышалось насмешливое:

— Задавлююю… захлещууу… запарююю…

И Монах заторопился, попросил, отвесив поклон темноте:

— Баенна хозяйка, будь добра! Пусти в баню помыться, погреться, пожариться, попариться.

— То правильно! — одобрительно подкрякнул в спину Панкратий Власович, и с силой подпихнул Монаха во влажную жаркую муть.

Впереди застонало. Завыло. Сквозь тусклый рассеянный свет Монах успел увидеть, как из-под лавки навстречу ему метнулся веник, нацелился крепкими прутьям, собираясь ударить.

— Вот тебе соль на откуп! — Монах рванул завязки на тряпице и бросил ее в сторону каменки.

Послышался треск и удовлетворенное гмыканье.

Принявшая обличье веника хыня, получив откуп, удивительным образом смилостивилась и, вняв просьбе Монаха, позволила ему остаться.

— Ушлый ты, ведьмак! — похвалил действия Монаха дедок.

— От ушлого слышу! Ловко ты меня в спину турнул, отец!

— Дак поторопил. Чего баню прохлаждать-то. — Панкратий Власович хихикнул. — Скидывай одежу! Пока будем мыться, хыня твое добро простирнеть.

От веника отделилась черная растрепанная тень, выгнулась кошкой, почиркала когтями по доскам и, подхватив вещички Монаха, убралась в угол к кадушке, принялась полоскаться в воде. Упрятанная в карман куртки самобранка вознегодовала от такого самоуправства и начала было возмущенно покрикивать, но когда хыня легонько прошлась по ней когтями — мгновенно отключила звук.

Стараясь лишний раз не пялиться на обдериху, Монах по приказу деда забрался на поло́к и, постаравшись расслабиться, поинтересовался между прочим:

— А что упыри, отец? Перестали доставать деревню?

— Приходют, но об круг спотыкаются. Агашка кажную ночь его выправляет! — Панкратий Власович прошелся веником по спине Монаха. — От ведь как все сложилося, ведьмак. На тебя только надежа и была, а тут внучка рОдная пособила!

— Огонь девка! — похвалил Монах. — Повезло тебе с внучкой, отец!

— Свезло! — Панкратий Власович усмехнулся в бороду. — Хорошая жона из нее выйдет. Одна беда — засиделася в девках. Один ей кривой, другой — косой. Третий — дурачина. Все переборы вела. Всех парней распугала.

— Правильно! Зачем без любви замуж? Даст бог, встретит еще свою половину.

— Да ты никак веруешь? — изумился дедок.

— Да не. Присловье такое.

— Присловье… Слышь, ведьмак, может ты мою Агашу просватаешь? Ты ведьмак, она ведовка. Заживете ладком. И Перга при вас в расцвет войдет.

Не ожидавший такого предложения Монах сначала подумал, что старик шутит. Но тот перестал нахлестывать веником, смотрел серьезно и выжидающе. Хыня тоже затихла в углу — не иначе прислушивалась к разговору.

Ситуация складывалась неприятнейшая. Обидеть отказом старика было нельзя. И Монах решился на откровенность. Погладив шрам, признался со вздохом:

— Нельзя мне жену брать, отец. Всем хороша твоя Агаша, а только муж из меня никакой.

— Отчего на себя наговариваешь?

— Видишь, шрам? Давно он у меня. Как получил — так и пошло. Не сидится мне на месте. Все тянет куда-то. Уж сколько дев красивых и достойных встречал — а тут пустота. — Монах стукнул себя в грудь кулаком. — Пометил меня упырь. От того и скитаюсь. Про это мне потом знакомая ведьма разъяснила.

Объяснение удовлетворило хыню. Она снова зашерудила в углу, а Панкратий Власович разочарованно вздохнул.

— Бобыль, значить. Ну, ведьмаку бобылем быть и положено. Только чего ж ты ту бусурманку с собой таскаешь? И ведь была бы собой дородна, мягка. Так нет же! Худа, длинна. Дунешь, и переломится. Одни глазюки только и полыхають.

— Помог я ей. Верну сейчас домой и дальше в путь отправлюсь.

— И куды наладишься?

— Куда дорога позовет, отец…

Пока в бане парились и разговаривали, Дуня при поддержке Агаши выпила молока и сбросила на огонь нацепленное в сгинувших деревнях.

Пока она пила, Агаша посадила на лежанку спасенную кроху, а заодно и бжутку и маленьким домовым. Раскрошила им пирога и поставила плошку со сливками.

Молоко Дуне помогло. И все же собраться с мыслями удалось не сразу. Никогда еще Дуня не чувствовала себя такой вялой и рассеянной.

Кое как стащив с себя пижаму и лапти, она затолкала их в топку и зашептала, изо всех сил стараясь не сбиться:

— Батюшка ты, царь-огонь, всем ты царям царь, всем ты огням огонь. Будь ты кроток, будь ты милостив! Как ты жарок-пылок, обжигаешь, палишь в чистом поле травы и муравы, чащи и трущобы, у сырого дуба подземельные коренья… Тако же я молюся и корюся тебе-ка, батюшко, царь-огонь, — жги и спали с меня поналипшее-понаприхваченное! А с ними и все скорби и болезни, и страхи и переполохи…

Пламя ухнуло, принялось громко трещать да гудеть. Пригревшаяся на лежанке малявка испугалась и всхлипнула во сне. Дуня потянулась было ее погладить, но Агашка подала ей свернутую в комок паутинную шаль и корзинку.

— Бросай и их следом.

— Зачем?

— Бросай! Все, что с собой принесла, нужно спалить!

Дуня неохотно приняла вещи, а малявка наверху снова захныкала. Когда Агашка отвлеклась, чтобы ее успокоить — Дуня быстро зашвырнула корзинку в печь, а комочек спрятала подмышку. Отчего-то жалко было расставаться с добытым Монахом сокровищем.

Чуть позже, облачившись в чистую рубаху и намотав на ноги мягкие онучи из потемневшего льна, Дуня подвязывала лапти и слушала откровения колдующей над настойкой Агаши.

— Поспешать вам надо в свои края. Потому в баню не пойдешь. До дому дотерпишь. Вербена поможет продержаться. А дома и стены пособят.

— А я бы в баню сходила, — смыть с себя грязь Дуне очень хотелось.

— Дома сходишь. Ты много здесь своего отдала. Да и кровь мизгирева в тебе. Промедлишь — может не отпустить. Навсегда здесь останешься! — Агаша перелила в ковшик из чугуна слегка розоватую жидкость и поставила его на стол перед Дуней. — Пей до дна! Вербенку Мелентьевна собирала. На добро заговаривала. Ей все травы подчиняются.

Поблагодарив, Дуня стала отпивать по глоточкам горячий настой, явственно ощущая, как постепенно проясняется голова и возвращаются силы.

А сама все думала про мизгиреву кровь. Откуда Агаше известно про такое?

— Да уж известно. Молчи! Не спрашивай. Все одно не отвечу. И вот еще — о нем больше не тоскуй, поняла?

— О нем? — Дуню бросило в жар. Как можно невиннее, она переспросила. — Ты про мизгиря?

— А то ты не поняла. — усмехнулась Агаша. — Не про тебя Монах. И ни про кого. Сам по себе он. Бобыль. И ты бобылка.

Эти слова неприятно резанули по сердцу, и Дуня с вызовом спросила:

— А ты?

— И я такая же. Заказано нам обычное бабье счастье. Да и не надо его… Все выпила? Поешь теперь.

Агашка выставила на стол коричневый пирог с подсушенной растрескавшейся коркой. Из-под нее пахнуло луком, гречневой кашей и чем-то неопределяемым, незнакомым.

— Сама пекла. У меня пироги хорошие выходят. — усевшись напротив, подперла рукой щёку. — Да ты сама скажи — нравится тебе али нет?

Дуня сначала хотела отломить кусочек, но побоялась, что начинка рассыплется — и откусила. Тесто показалось жестковатым и грубым, смешанная с какой-то непонятной крупой гречка не до конца пропаренной.

С трудом доев пирог, Дуня все же решила его похвалить. Но от второго уже наотрез отказалась. Желудок и без того был полон.

Агашка настаивать не стала, вдруг напряглась, помрачнела лицом и, подскочив к двери, подставила под нее кочергу. Начала ее поглаживать и беззвучно шептать. Дуня сначала не поняла, что происходит, а потом услышала шорох и тихое царапанье. Кто-то пытался проникнуть в дом. И это были не Монах с дедом.

Удары усилились. Кто-то открыто стал ломиться в дверь. Агашка налегла на кочергу, продолжая шептать. Испугавшись, что одна она не справится, Дуня подбежала помочь. Положила ладони на теплое дерево, пытаясь почувствовать — кто там, снаружи. Длинный загнутый коготь просунулся в щель, едва не задев ее руку. А потом дверь на секунду сделалась прозрачной, и Дуня увидела с той стороны чудовище на четырех лапах, со звериным телом и лепившейся к нему несуразно маленькой, наполовину лысой женской головой.

Росомаха! Откуда она в Перге?

— По твоим следам пришла, — шепнуло рядом. — И круг не удержал. Давай на нее пыхнем огнем. Ты сможешь?

— Постараюсь… Смогу!

Дуне уже доводилось делать что-то подобное. Напрягшись, она представила, как в ладонях собирается жар, как становится все более осязаемым и плотным. Агаша тем временем тоже приникла к двери и зажмурилась. А потом резко взмахнула рукой и выдохнула из себя сгусток огня! По ее знаку, собравшая жар в комок, Дуня тоже швырнула его вперед, и росомаха с той стороны взвыла! Мощной волной ее снесло от дома, огонь опалил шерсть и ожег лицо чудовищу. Жалуясь и проклиная ведьм, оно убралось в ночь, но Агаша не сразу отважилась выглянуть и проверить это. Подождала немного, и только потом сыпанула в щель солью и распахнула дверь.

— Сильно ты у нас наследила. — прошептала, вглядываясь в черноту ночи. — Если богинка следом за росомахой придет — нам ее не остановить.

— Не остановить. — Дуне представилось видение из тумана, и она вздрогнула. — Я хоть сейчас домой! Но как мы туда попадем без бомки?

— Как сюда попали. Вот погоди. — захлопнув дверь, Агаша прошла за печь, чем-то погремела, повозилась и вынесла обернутое в холстину зеркало.

— От колдуна мне досталось. Вместе с топором и чудиками. Знакомо?

Она убрала холстину, и Дуня пораженно выдохнула — перед ней на столе лежало то самое зеркало! С узорами из цветов и листьев, и парой восьмиугольных звезд, побольше и поменьше.

— Откуда…

— Говорю же — колдуново наследство. Сейчас из бани мужики вернутся — и попробую провести обряд. Ты подумай пока — все ли при тебе?

— Со мной только стекла. У Монаха еще самобранка и нож. — про паутинную шаль Дуня намеренно умолчала. Агаша если и почувствовала обман — виду не подала.

Воспользовавшись заминкой, Дуня подошла погладить малявку и бжутку. Прижавшись друг к другу, обе сладко и безмятежно посапывали. Чуть поодаль пристроился черный комочек, прихваченный из сгинувшей деревни. Малыш домовой заснул с зажатой в кулаке недоеденной коркой от пирога — настолько умаялся.

— Поживут пока здесь. А там поглядим. У меня своих чудиков полна корзина.

Агаша помолчала и выдала неожиданное:

— А предложу-ка я их Мелентьевне. Она бабка добрая. Точно не откажет. — Агаша выставила зеркало на столе и зажгла от лучины две толстые грубо слепленные свечи зеленого цвета.

— Эй, девки! Вы что притихли? — в дом ввалились Панкратий Власович и Монах. — И дверь опалить успели! А косы друг дружке не повыдергали?

— Потом расскажу, дед. Затворяй двери. И засов задвинь.

— Чтобы такие красавицы за косы друг друга таскали? Не верю! — с распущенными волосами, в длинной рубахе и смешных штанах Монах удивительным образом вписывался в этот мир. В руках он держал скомканную мокрую одежду и что-то еще, совсем небольшое.

— Вот. Это твое. Прихватил, чтобы тебя почувствовать здесь. И позабыл отдать. — приняв для приличия сконфуженный вид, Монах направился прямиком к Дуне, протягивая ей знакомый гребешок.

— Позабыл⁈

— Ага. Лежал все это время в кармане куртки. Прикинь! Что ты так смотришь? — он невинно улыбнулся и, отвернувшись от Дуни, поинтересовался, чем это так вкусно пахнет.

— Пирогами. — Дуня сжала гребень в руке и вздохнула. Агаша права — у них с Монахом точно ничего не получится. И лучше перестать об этом думать.

— Дак пирогами! Пиро… — подхватил и Панкратий Власович, но сбился, уставившись на размещенное на столе зеркало. — Ты чегой-то удумала, внучка?

— Хочу погадать, дед. Сходи сейчас до Мелентьевны. Я потом за тобой прибегу.

— Дак пироги…

— Сходи до Мелентьевны, дедка! — в голосе Агаши проскользнули повелительные нотки, и Панкратий Власович повернулся вокруг себя и на негнущихся ногах побрел к двери.

Правильно понявший намерения ведьмы Монах догнал деда и обнял на прощание.

— Спасибо, отец! Хорошо было в баньке. Век не забуду!

Панкратий Власович мигнул, неуверенно улыбнулся, но смолчал и вышел в ночь.

— Сурово ты со стариком! — Монах притворил за ним дверь и подошел к столу. — Так, так, так. знакомая вещица. Алатырь наоборот.

— Все то ты знаешь! — Агаша подсыпала к основанию фитилей какой-то порошок и пламя свечей почернело. — Садитесь рядом, возьмитесь за руки.

— Минутка! — Монах подбежал к печке, осторожно погладил спящую троицу и, подхватив сверток со стеклами, расположился, наконец, возле Дуни. — Ты все взяла. принцесса?

— Вроде да. — Дуня показала ему гребень.

— И я вроде бы все. Так. Ножик здесь. Самобранка. Шмотки тоже. Стекла… Мы готовы, красавица. Дай поцелую на прощание. — он потянулся было к Агаше, но она шикнула, чтобы не двигался.

— Возьмитесь за руки. И молчите.

— Как скажешь, красавица! Но знай — ты навсегда в моем сердце! — Монах подмигнул Агаше и чуть сжал Дунину руку.

Свечи чадили и потрескивали, пахло сухими травами и воском. В мутном стекле шевелились и расплывались тени. Постепенно комнату стало затягивать туманом, а в зеркале, наоборот, все яснее проступала знакомая и милая сердцу картина — перед столом голова к голове сгрудились Дунины дорогие помощники: Марыся, Поликарп Иваныч, Звездочка, Хавроний. Мышуха сидела в центре и тыкала лапкой в блюдечко, по которому медленно катился перстенек.

— Меня выглядывают, — только и успела подумать Дуня, а потом ее повлекло вперед и стало затягивать в вязкое как кисель стекло.

— Прощайте… — голос Агаши прозвучал словно через слой ваты.

И мир схлопнулся.

— Тяну-потянуу, пущу-не отпущуу… вытянууу… выгребууу…

Дуня очнулась от рывка и не сразу поняла, где находится.

Ее покачивало как на волнах, в виске занозой застряла боль.

— Тырр-тарр… тырр-тарр… тыррр… — знакомо простучало по полу.

И недовольный старушечий голос сказал:

— Это с непривычки так. Да и подрастратила она силы. Оклемается. А тебе пора!

— Я не уйду, пока она в таком состоянии! — возразил голосу Монах. — Нас же просто протащило сквозь темный тоннель. Почему Дуня до сих пор без сознания?

— В сознании она. Вишь, ресницы дрожат? Только кру́тит-му́тит небось. Полежит — и все устаканится. Ты за себя переживай, Монашек. Припозднишься ежели — так просто к себе не вернешься.

— Выберусь как-нибудь. Не впервой.

— Без моей помощи вряд ли. Но я пособлю. Отчего не помочь такому молодцу, — голос бабки зловеще скрипнул. — Вот скажи-ка мне — что ты сейчас чувствуешь?

— В смысле?

— В коромысле… — Агапа трескуче рассмеялась. — Причипился к тебе. Вона, из-за плеча поглядывает. А ты и ни гу-гу об том.

— Кто прицепился? — Монах резко обернулся, но позади никого не обнаружилось. — Все шуточки шутите, баба Агапа?

— Говорю же — не справишься без помощи. Вот погоди ка… — Агапа загребла воздух возле плеча Монаха и затрясла рукой, будто встряхивала кого-то невидимого. — Ребятишек пужал? И его попужать хочешь? Не получится, чуди́шка. Проучить бы тебя хворостиной, чтобы вдругорядь не повторял. Да обойдемся пока без нее.

Выдав эту странную тираду, бабка бросила что-то на пол, и на досках взблеснуло светом плоское стеклышко.

— Вот. Забирай. — Агапа подняла стеклышко и протянула Монаху. — Он теперь все время при тебе будет. Работу ему давай. Корми, чтоб сбежать не тянуло. И от прочих скрывай. Связка у вас. Если ему станет худо — то и тебе тоже. А если его со свету сживут — то и ты прицепом пойдешь.

— Эм… — опешил Монах. — Что-то я не въезжаю, баба Агапа. О ком речь-то?

— О бомке. О ком жеж еще? Притащился за вами оттуда. Причипился к тебе и пролез. Хотел незамеченным остаться и людей пугать, шустряк. Да от меня не скроешься.

Наблюдающая за этой сценкой Дуня зашевелилась, и разговор прервался.

— Вот. На тебе, прикрой срамоту. — Агапа швырнула Дуне скомканное серое платье и широкие длинные рейтузы.

— Зачем? — прохрипела Дуня, пытаясь отпихнуть от себя теплый мягкий ком и вдруг поняла, что лежит под одеялом полностью раздетая.

— Ну, с возвращением, дева, — Агапа скривила губы в подобие улыбки. — И неча на меня глазами полыхать. Прежняя одежа вся истлела.

— Меня тоже приодели, принцесса. — усмехнулся Монах, подходя к лавке. Отвесив Дуне шутливый поклон, он повернулся вокруг себя, демонстрируя нелепый наряд, и она невольно задержала взгляд на крепкой мускулистой фигуре, на белоснежных волосах, эффектно оттеняющих загорелое мужественное лицо. Монаха не испортили ни нелепые короткие штаны, ни растянутая вязаная кофта, ни стоптанные залатанные валенки.

— Как ты себя чувствуешь? — он присел на корточки возле лавки. — Помнишь, что произошло?

— Помню… Я долго провалялась?

— Провалялась. Не выдержала переносу, — Агапа оттеснила Монаха в сторонку и подала Дуне чашку, от которой тянулся духовитый парок. — Пей до дна!

— Знакомый запах. Что там?

— Попробуй и узнаешь. Пей, говорю. Некогда мне с тобой возиться!

Пришлось подчиниться. В пряном горьковатом послевкусии Дуня распознала резкие нотки шалфея и приятную прохладу мяты. К ним было добавлено что-то еще незнакомое, почти сразу благотворно подействовавшее на тяжело ворочающиеся в голове мысли.

— Спасибо, баба Агапа! — поблагодарила Дуня с чувством. — И за питье. И за то, что вытащили нас!

— Вытащила — и ладно. — пробормотала бабка, забирая у Дуни чашку. — Ты посиди чуток, не торопись вскакивать. Голова может подвести.

— Да, хорошо. Только мне бы из одеяла выпутаться. Одеться хочу. — Дуня выразительно взглянула на Монаха, и он, послушно отвернувшись, принялся сюсюкать с сидящей в углу возле мешка курицей.

— Цыпа, цыпа, цыпа… Иди ко мне красота, дай перышки погладить. Не жалко вам деву, баба Агапа? Долго ей еще курицей скакать?

— А я почем знаю? Как надоест червяков клевать, так в себя и обернется. Я препятствий не чиню. Она сама не спешит.

— Так может помочь ей? А потом еще и замуж отдать?

— Ты бы взял такую?

— Я-то? Не. Я старый убежденный холостяк.

— Тогда и не указывай! Ишь, чего придумал. Замуж. Я тебе кто — сваха? — беззлобно фыркнула Агапа.

Словно поняв, что говорят про нее, Виола заполошно заквохтала и выметнулась в сени, а оттуда — на улицу. Баба Куля молча отделилась от стены и последовала за внучкой. Оказывается, она все это время тоже находилась в комнате, но Дуня заметила ее только теперь.

— Суровая у вас помощница, — прокомментировал уход Кули Монах.

— Она Дуняшу опасится.

— Она меня ненавидит, — поправила бабку Дуня, наскоро напяливая на себя платье.

— А хоть бы и так. Тебе что до того?

— Ничего. Просто жалко ее. Был дом, была своя жизнь. А теперь вот…

— Нашла кого жалеть. Злыдней она была — злыдней останется. А у меня здесь под приглядом. Так что пускай.

Дуня на это только вздохнула. Подвязав платье пояском, осталась сидеть на лавке и начала разбирать руками спутавшиеся волосы.

— Ты гребешок свой возьми. Дело полегче пойдет. — посоветовала Агапа от печки, помешивая что-то в чугунке.

Точно же, гребешок! Дуня про него совсем позабыла.

Гребешок обнаружился под подушкой. С ним и правда дело пошло полегче. Дуня возилась с волосами и размышляла о том, не забыла ли она о чем-нибудь еще.

— Ты зачем в прошлое поперлась, подруга? — съехидничал внутренний голос. — На экскурсию или по обмену опытом?

— Не смешно, — пробормотала Дуня, а потом ее осенило: — Ну, конечно же! Стекла!

— На столе сверток. Не дергайся. — успокоила ее Агапа.

— А… — Дуня едва не сболтнула про паутинное полотно, но вовремя прикусила язык. Под мышкой его больше не ощущалось. Неужели потерялось по пути?

Тихо охнув, Дуня зашарила руками по одеялу, чем сразу привлекла внимание бабки.

— Никак чего ищешь? — проскрипела Агапа, оторвавшись от чугунка.

— Я?.. Н-нет… Нет. Просто про одежду вспомнила. Куда вы ее убрали?

— Сказано же — истлело все. И твоя одежа. И его. Лохмотья Куля во двор унесла. Я их сжечь велела. Чтобы с того времени к нам ничего не проникло.

— Мешочек с царь-травой тоже сгинул. — с сожалением вздохнул Монах. — Не отпускает прошлое свои богатства.

— Я… я… мне надо во двор! — Дуня сорвалась с лавки, но Монах перехватил и слегка прижал к себе.

— Поздно, принцесса. Костер уже прогорел. Пламя как зверь ревело. Я оценил. Жаль сфотографировать не смог. Впечатляющее зрелище.

Расстроенная Дуня даже не заметила, что он ее обнимает. От злости на себя хотелось кричать. Так бездарно утратить ценную вещицу! Перенести в свой мир и упустить! И все потому, что оказалась слабачкой и в нужный момент провалялась без сознания.

— Ты чего накуксилась? Хотела оставить лапти на память?

— Я и без них не забуду это приключение…

— Это да. — Монах привычно потер шрам и улыбнулся. — Было круто.

Поглядывая на них, Агапа перелила из чугунка в пузырек пахучую темную жидкость и, заткнув пробкой, поболтала. Потом задержала взгляд на Монахе и поманила его поближе.

— Прежде чем девой займусь, с тобой попрощаемся. Пора тебе, Монашек.

— И далеко вы меня собираетесь заслать? — Монах с любопытством уставился на зажатый в бабкиной руке пузырек.

— Домой, дурачина. Время выходит. Пёхом тебе к болоту не выйти. На бомке обратно полетишь.

— На бомке⁈ Он здесь! Мне не почудилось? — обрадовалась Дуня.

— Здеся. Не доглядела я. Пропустила. Причипился к Монашеку пиявкой и пролез сюда.

— И хорошо, что пролез! Бомка же наш. Ну, он отсюда. Неправильно было его оставлять в прошлом.

— Может, и неправильно. Чего теперь об том говорить. Собирайся, Монашек. Пора.

— Гоните, да? — Монах вздохнул. — А я в Замошье хотел наведаться. С ребятишечками повидаться. У местных что-нибудь интересное поискать.

— Наищешься еще. В другом месте. Сказано — если хочешь выбраться, то пора. Болотные оконца скоро ряской сплошь покроет — ходы-выходы перекроет. По весне всегда так.

— Может, хоть накормите перед дорожкой?

— Дома поешь. А то в полете желудок скрутит.

— Ну, как скажете. — Монах нерешительно посмотрел на Дуню. — Давай что ли прощаться, принцесса?

Выдавив улыбку, Дуня кивнула. При мысли что они расстанутся вот так, внезапно, вдруг резко перехватило горло, и в глазах защипали непрошенные слезы.

— Все будет хорошо. Ты в надежных руках и скоро увидишь своих. — шепнул ей в волосы Монах. — А мы еще встретимся. Навещу вас. Обязательно. Ты же не откажешь одинокому путнику в крове и еде?

Дуня снова молча кивнула. Она боялась, что, если заговорит, то непременно расплачется.

Вслед за Монахом и бабкой Агапой она вышла во двор. На крылечке нахохлился угрюмый бес, закутанный в плащ. Дуня с трудом узнала в нем прежнего бомку. Проведенное в прошлом время сильно его изменило. Он успел там попугать детей и насладиться их страхом, и это тоже наложило отпечаток на внешность нечистика.

— Перенесешь хозяина куда велит! — бабка Агапа легонько прошлась по спине бомки осиновым прутиком, и бес, вскочив на четвереньки, в секунду обернулся конем и согласно заржал.

— Садись, Монашек. Вот тебе прут, чтобы коняка не баловала. Да поспешай. Помни о времени.

— Замешкаюсь — и карета обратится в тыкву? — невесело пошутил Монах.

— Вроде того. Оконце болотное затянется, обратно не пропустит. А у нас тебе делать нечего. Так-то.

— Эх, баба Агапа! И ведь не подумал бы даже, что такой строгой станете к старости. — Монах с легкость заскочил бомке на спину.

— Ты мне годами в нос не тыкай! А ну, пошел! — бабка бросила в бомку горсточкой сухой травы. Нечистик обиженно всхрапнул и взвился в небо.

— Все будет хорошо! — едва успел крикнуть Дуне Монах, стремительно удаляясь прочь. Очень быстро они с бомкой превратились в черную точку над лесом. А потом исчезла и она.

— Вот и хорошо. Вот и правильно. — пробормотала себе под нос Агапа. — Раньше уйдет — быстрее позабудется.

— Я тоже пойду. Хочется поскорее к своим. — Дуня запретила себе реагировать на слова бабки, хотя они и задели за живое. Монах пообещал, что вернется, и в глубине души она наделась, что они еще встретятся.

— К своим, значит? — протянула бабка. — Соскучилась по Замошью? По сердцу оно тебе? Ну, добре. Там много дел поднакопилось. Пора и за работу браться. Давеча Пипа заглядывала. Понарассказала чудес.

— Пипилюнчик вас навещает? — удивилась Дуня.

— А то как же. — теперь настал черед удивляться Агапе. — Я ей кой-кого подкидываю временами. В решето. А она уже дальше относит, раздает.

Дуню так и подмывало спросить про какие чудеса рассказала Пипилюнчик. А еще узнать, как поживают Домна Адамовна с лялькой. Но Агапа, словно догадавшись, замахала руками, заторопила:

— Нет времени на разговоры. Слыхала я, что нынче в Замошье собрание. Новую хозяйку выбирать будут.

Сказала — и посмотрела с хитрецой.

— Новую хозяйку? — чего-чего, а такого Дуня не ожидала. — Хозяйкой же иначе становятся. Ее разве можно выбрать?

— Нельзя, да кто ж Аглаю остановит?

— Я остановлю! Спасибо, что вытащили, баба Агапа! Я перед вами в долгу. Если вам что-то понадобится — только дайте знать! А мне пора…

— Да погоди, резвая! Пё́хом до Замошья долго пилить придется. Опоздаешь к собранию — все проворонишь! Поэтому — вот, держи-ка! — Агапа протянула Дуне пузырек с темной жидкостью. — Это настой тирлича. Под Иванов день самолично корешки собирала. К ним желтяницу добавила да все в печи упарила. Пожалуй, в дом больше не пойдём — тебе через трубу непривычно будет. Потому со двора полетишь. Накапай на палец немного и мазни по носу. Хотя нет, по носу нельзя — сорока стекла не унесет, не удержит.

— Сорока?

— Агась. Хорошо было бы в сороку тебе обернуться — и тогда уж домой.

— Нет. Пожалуйста! Я лучше так, лучше ногами дойду. Налеталась… — Дуню все еще немного штормило после временнОго перехода. И в виске продолжала занозой тлеть боль. Даже приготовленный бабкой травяной отвар не смог полностью унять это ощущение.

— Говорю же — пё́хом долго идти придётся. Опоздаешь. А то и свернешь не туда. Заблукаешь. Или еще хуже — перехватит кто-то из лесных.

— Не перехватит…

— Молчи! Вона едва языком второчишь. Много силы потратила. Защиту правильную себе сейчас не выстроишь. Ничо. Дома оклемаешься. Я б тебя на метле отправила, да, боюсь — сомлеешь, соскользнешь. И со ступой не сладишь. Мажь потому нос, не сумлевайся.

— Но как же стекла?

— Оставь пока у меня. Я после с оказией переправлю.

— Ну нет! Я их с таким трудом нашла и нигде оставлять не стану! — Дуня замотала головой, и в виске вновь неприятно дернулось.

— Гляди-ка — силенок почти не осталось, а еще возражает! Не опасишься, что прокляну? — Агапа нацелила на Дуню нос-сучок, как будто собиралась клюнуть.

— Не боюсь! Вы добрая!

— Была когда-то… — невесело хохотнула бабка. — Лады. Забирай свои стекла. Но без тирлича не отпущу! Под мышками настоем намажь, под коленями вотри. Да крепче стекла держи, когда повлечет.

Полет Дуня почти не запомнила. Она неслась вперед, влекомая ветром, изо всех сил прижимая сверток со стеклами к груди. Сердце частило, дыхание срывалось. Внизу проносились деревья, какие-то строения, мелькнула лента реки и снова потянулся лес. Дуню обгоняли птицы, а один раз мимо продрейфовала ступа с тучной красноволосой теткой внутри. Тетка попыталась подцепить Дуню изогнутой палкой, но промазала и что-то недовольно закричала ей вслед, но Дуня даже не обернулась.

Наконец, внизу показалось Замошье. Окутанная зеленой дымкой деревня смотрелась ярко и нарядно. На пятачке между домами собралась небольшая толпа. Размахивая руками, деревенские наступали на стоящую в центре Аглаю. А та вместе с неизменным Антохой рядом визгливо отбрехивалась.

Появление Дуни ввергло собравшихся в транс. Все молча уставились на нее и только беззвучно разевали рты. Побагровевшая же от злости Аглая завизжала было про самозванку, но ее перебил торжествующий, полный ликования голосок Марыськи:

— Хозяюшка! Хозяюшка вернулась! А я говорила! Говорила, что так и будет!

Растолкав стоящих рядом сестер Ипатьевных, Марыська с размаху влепилась в Дунины колени, замерла, запричитала:

— Хозяюшка! Вернулася! Уже и не чаяли увидать!..

Дуня только-только успела расцеловать рыльце своей любимой помощницы, а ей на голову с радостным визгом спланировала мышуха. Вцепившись в волосы, заверещала восторженно:

— Хозяюшка прилетела! Дождалися! Хозяюшку дождалися, и хрукту свою дождемся!

— Дождались, дождались! — зашептали в толпе. — Вернулась хозяйка!

К Дуне несмело потянулись сначала дед Фиодор с Порфирьевной, потом и Минька с теткой Фимой, и улыбающаяся рыжая Ксанка. За ней мелькал синий берет Пипилюнчика и слышался недовольный тенорок Антохи.

— Надо еще проверить — она это или не она!

— Нечего проверять! — возмущенно пробасил Минька. — Самая настоящая хозяйка и есть! Ты же видал цветы! Все их видали!

— Я тоже нарвала подснежников! — закивала Ксанка. — В лесу их целые поляны распустились.

— У нас возле дома сон-трава поднялася, — хором шепнули Ипатьевны. — И желтые лютики у крылечка.

— Подумаешь — цветы! — передернулась Аглая.

— Вот и подумай! А кто сумлевается — хозяйка это или нет — будет иметь дело со мной! — Минька выпрямился во весь богатырский рост и ткнул себя кулаком в грудь.

— Ты на испуг не бери! Не таковские! — голос Аглаи снова сорвался на визг. — Правильно Антоша говорит! Пускай докажет, что она — это она!

— Не слухай дурную бабу! Вовремя ты вернулася, дочка! — разулыбался беззубым ртом дед Фиодор. — Прямо спасению нету от Аглаи.

— А ты молчи, старый хрыч! Ишь, расстелился перед этой!

— У этой, между прочим, есть имя. Или тебе кто-то укоротил память? — сладким голосом поинтересовалась Дуня. — Кстати, всем привет от бабы Агапы. Куля работает за троих. Но справляется неплохо. Виола все так же в курицах бегает. Если будешь наглеть, Аглая, отправлю тебя к ним. Немного разгрузишь Кулю.

Дуня мило улыбнулась заткнувшейся Аглае и объявила остальным, что собрание закрыто.

— Устала. Отдохну немного и к каждому из вас зайду. Поговорим о насущном.

— Ждем! Заходи, хозяйка! У нас тут кое-какие проблемки… — послышались нестройные голоса.

— Завтра же зайду. — пообещала Дуня и, помахав собравшимся, заторопилась за Марыськой домой.

По дороге мышуха сообщила радостную новость о том, что у баенной с банником народились жиганята. И по такому случаю в бане целых три дня веселились и пировали гости.

— Как пойдешь в баньку — гостинец им поднеси. Я потом подскажу — какой. Жиганята твоими волосами займутся. Они в этом деле доки. — тон Марыськи сменился с восторженного на деловой. — А еще, хозяюшка, новость про ярманку! Совсем скоро ожидается. Первая! Весенняя! В селе Грязи. Далековато правда от нас — через степи, мимо шатровой мельницы, на восток. Но уж так хочется! Надо бы съездить, хозяюшка! Семенами запастись, чтобы огородик насадить. Да и вообще.

Что — вообще, Марыська не уточнила, а Дуня не стала спрашивать — засмотрелась на зеленеющие кустарники и деревья, на густую сочную траву. Когда она отправилась в прошлое за стеклами — повсюду лежал снег. Сколько же времени прошло в том мире? Дуне казалось, что совсем немного. Где-то около недели. А то и меньше.

— Много, хозяюшка. — Марыська безошибочно считала ее мысли. — Долго тебя не было. Кукушка давно уже первое ку-ку пропела! Весну отомкнула! Второй месяц весны пошел. Вишь, как природа заневестилась? И цветы наросли! Вон Минька из лесу первоцветы принес! Знак, что ты одна-распронаединственная для всего Замошья хозяйка! Ох, как мы ждали тебя! И по блюдачку глядели, да не углядели. И палочки рисовали по дням. Прямо не знали, что и думать…

Голосок козы оборвался, и она всхлипнула от нахлынувших чувств.

— Прости, — виновато шепнула Дуня и тоже шмыгнула. — Прости, что заставила вас волноваться.

Они только входили в калитку, а от крыльца уже бежали Звездочка с Хавронием. Поликарп Иваныч поотстал — запутался в бороде. И снова были слезы, причитания, смех — помощники окружили Дуню плотным кольцом, и каждый норовил подлезть поближе, прижаться, обнять.

Со стороны баньки потянулся дымок и звучно проскрипела дверь, сигнализируя, что все готово для омовения. Дуня поблагодарила банных духов поклоном, но, прежде чем отправиться мыться, решила сбросить прихваченное на огонь, как много раз делала это раньше.

Хлопотун встретил Дуню торжественным перестуком. Кулишонок шаркнул лапкой и, засмущавшись, юркнул за печь.

Пока Дуня стаскивала с себя одолженные у Агапы вещи, Марыська велела Хавронию отнести стекла в баню — чтобы «баенница на них пошептала». И тот бросился выполнять поручение.

Поликарп Иваныч подкинул дровишек в топку. Дуня прочитала заговор, полюбовалась яркими всполохами пламени и отправилась вслед за хлевником в баню.

В мутной влажной духоте чирикало и топотало — пока баенница нахлестывала Дуню дубовым веником, жиганята играли угольками. И лишь после того, как банник прикрикнул на малявок — все угомонились и занялись Дуниными волосами.

Так хорошо было лежать, не думая ни о чем, ощущая приятные похлопывания веника и мягкие прикосновения к голове. Боль, затаившаяся в виске, полностью прошла. Дуня расслабилась и задремала.

Из бани сонную, ее перенес Хавроний. Дуня хотела было сразу отправиться спать, но помощники ее забросали вопросами. Пришлось вкратце поведать им о своих приключениях в прошлом.

Весело трещала печка, уютно горели свечи на подоконнике. Все внимали Дуне, затаив дыхание. И только Звездочка металась от стола к печке и причитала, что «яйца по соседям раздали, что молоко все мышуха выпила, что мясца не запасли. И теперь хозяюшку нечем угощать».

— Только кружка молока и осталась, и до утренней дойки еще сколько ждать! А хозяюшке молоко требуется. Оттянуть нехорошее.

— Мне хватит и кружки, — попыталась успокоить ее Дуня. — Не суетись. Присядь.

Но кикимора будто не услышала ее и с еще большим рвением принялась выбивать в миске тесто.

Поликарп Иваныч со вздохом принялся помогать — прополоскал в тазу огромную охапку зеленой травы, которую притащил Хавроний. Мышуха придирчиво наблюдала за процессом, с аппетитом похрустывая сочным стебельком.

— Лепешки испеку, хозяюшка. Пошинкую травку, присолю да в начинку отправлю. Как станешь кушать — маслица туда положим. Вкусно должно получиться.

— У тебя все вкусно получается. Не суетись! — повторила Дуня и счастливо вздохнула. — Не могу поверить, что я дома! Дома! Наконец-то!

— Дома, хозяюшка! Мою лепешечку съешь — и сразу поверишь! Я тесто простое сделала: на муке да воде. Присолила немного. Потерпи чуточек, сейчас все будет…

Прислонившись к стене, Дуня расслабленно наблюдала с лавочки как кикимора ловко вымешивает тугой колобок теста. Хавроний тем временем принялся нарезать траву, но Звездочка прикрикнула, что все сделает сама, и они едва не поругались из-за этого.

Чтобы отвлечь их от споров, Дуня спросила, какую траву собрали для начинки, и Хавроний с готовностью начал перечислять:

— Крапиву молодую за околицей нарвал, к ней — стебли дикого чеснока, листья одуванчика, и уже у Панасовны — свекольную ботву…

— Шустра наша Панасовна! — Марыська не отходила от Дуни. — Сохранила несколько свеколок, и как снег сошел — в землю повтыкала. Вот они ботву и выпустили. Да так быстро в рост пошла! Потому что Панасовна слово знает. Листочек к листочку, и цвет красивый. Надкусишь — хрустит!

— Хрустит, — подтвердила мышуха, вгрызаясь в очередной стебелёк.

— А еще, хозяюшка, в деревню шишкунья приходила. И надо бы от нее заговор прочитать. Аглайка было попробовала, но не помогло. Ипатьевны шишкунью возле своего дома видали. Как бы кого из них не увела! Ты уж постарайся, отвадь ее от Замошья!

— Объясни сначала — кто такая эта шишкунья?

— Дак шишкунья и есть. Вроде травницы она. Особняком в лесу проживает. С лешаком знается.

— И что ей у нас нужно?

— Так говорю же — рыскает. Хочет кого-нибудь за собой сманить. И к лешаку привести. Он весной женихается, девок высматривает. А шишкунья ему в том пособляет.

— Зачем ей?

— Как зачем, хозяюшка⁈ — Марыська взмахнула коротким хвостишкой. — Лешак за то ей лучшие места откроет, где травы хоронятся! Поможет такие найти, которые людскому глазу недоступны. Кстати, тебе бы тоже за травками сходить! Перед цветом самая полезность в них. Так что поведу тебя в лес, наберем, засушим, запасемся. Хорошо бы излишку заготовить, чтобы желающим после продавать. И им польза. И нам выгода. Что думаешь об этом, хозяюшка?

Дуня сонно кивала и улыбалась. Звездочка с негромким стуком раскатывала шарики теста в тонкие пласты. Накладывала поверх гору сочной начинки, прищепляла края, прокатывала сверху. Поликарп Иваныч перекладывал лепешки на горячую сковороду, прихлопывал ладонью, кряхтел довольно. Мышуха принюхивалась и причмокивала. Хавроний нетерпеливо подкрякивал. И никто из них не предполагал, что совсем скоро в Замошье случится новая напасть.

Спала Дуня без снов. Как провалилась с вечера в глухую вязкую черноту, так из нее же и вынырнула под первое прокатившееся по двору кукареку.

— Это, хозяюшка, Петруша поет. — поспешила уведомить Дуню Марыська. — Хавроний его у Панасовны выменял. Пока ты в отсутствии была.

— Зачем? — рассеянно поинтересовалась Дуня, и коза изумилась глупому вопросу.

— Как — зачем? Цыплят выведем, продавать станем. Хоть маленький, но бизнес!

— Гмм… — Дуня в который раз подивилась предпринимательской смекалке своей секретарши. — Но это разве не хлопотно? За цыплятами же особенный уход нужен.

— А Хавроний на что? Он в таких делах дока! Да и кулишонок поможет. — Марыська лучилась довольством. — А ежели Панасовна жалобиться тебе начнет, что пояс на радикулин ейный не действует, так ты мазь пообещай. Я после научу как приготовить. Из тины пользительная мазь получается. Для больных суставов и спины.

— О каком поясе речь? — нахмурилась Дуня, и Марыська зачастила: «Дак был у прежней хозяйки поясок. Из собачьей шерсти связан. Вытерся, правда, с годами, но тепло еще хранит. Вот Панасовне мы его и сплавили. В обмен на петушка».

— Ловко сработали! Твоя идея?

— Моя. — Марыська скромно потупилась. — Звездочка ревизию проводила и выбросить его собралась. А я возьми и вспомни, что Панасовна спиной мается…

— Вылечим мы вашу Панасовну. — Дуня потянулась и вздохнула.

Эйфория от возвращения домой прошла, и она задумалась о тех моментах, на которые вчера не обратила внимания: о зеркале, через которое их с Монахом притянуло обратно и о том, что на самом деле могло произойти с паутинной шалью.

— Ты, хозяюшка, не серчай… — Марыська правильно поняла Дунин настрой и поспешила оправдаться. — Мы зеркало, сквозь какое ты в прошлое сходила, бабке Агапе передали. Потому как кроме нее никто бы вас оттуда не вытащил! А Агапа смогла! И тебя, и этого. С хвостом.

— Монашека! — брякнув крышкой, из подпола вылез Поликарп Иваныч. В руках он тащил здоровенную пыльную бутыль с мутной болтушкой внутри. — Погляди на красоту, хозяюшка. К твоему возвращению готовил. Крупу сперва проварил, после солоду добавил, выбродить оставил… — домовой причмокнул от избытка чувств. — Хотел еще и Монаха угостить. Жалко, что он не заглянул.

— И хорошо, что не заглянул! Ему зеркала были нужны, а не хозяюшка! — фыркнула Марыська, и Звездочка тихо поддакнула от печки:

— Про зеркала спрашивал. Купить хотел.

— Он и на Алатырь нацелился! А Марыся ему посулила отдать! — предательница-мышуха перестала вылизывать лапку и сердито встопорщила шерсть.

— Слукавила я. Как было не слукавить, когда хозяюшка в спасении нуждалась!

— Я бы и сама спра… — Дуня запнулась и не договорила. Права Марыська. Одна она бы точно не вытянула все навалившиеся испытания. Если бы не Монах, возможно, вообще не попала бы домой.

Он, наверное, тоже добрался дома. Восстанавливается, а может отправился на свидание и даже не вспоминает о ней. Такие как он быстро забывают.

Не смей о нем жалеть! Он о тебе точно не жалеет! — Дуня с силой ущипнула себя за ладонь, пытаясь изгнать образ Монаха из головы.

— Ты никак расстроилась, хозяюшка? — встревоженная Марыська слегка боднула ее руку. — Бродяга тот Монах. Одиночка. Не стоит ни единой твоей слезинки!

— Все хорошо, Марыся. — соврала Дуня. — Просто мне очень жаль зеркало.

— Которое Алатырь-наоборот?

— Да. Агапа его вряд ли отдаст. С такими вещами добровольно не расстаются.

— И не нужно оно тебе! От таких вещей одни неприятности! Агапа помудрее и похитрее тебя будет, глупостев не натворит.

Дуня задумчиво кивнула.

Не прихватила ли эта мудрая и хитрая бабка заодно с зеркалом и паутинное полотно? Такое вполне могло случиться. Хотя, если одежда, в которой они вернулись, не выдержала испытания временем, то и полотно также могло истлеть. Жаль было терять столь ценную вещицу, но что случилось — то случилось.

— Про полотно ничего не знаю. А зеркало пускай у Агапы остается. — поддернула хвостишкой коза. — Опасная ведь вещь! Еще обратно в прошлое утянет! Ну ее к лешаку!

— Может ты и права… — Дуня решительно встряхнулась. — Ладно. Сейчас умоюсь, заварю чая, а потом займусь делами.

С вечера она наметила для себя конкретный план: обойти деревню, поговорить с людьми, записать кто в чем нуждается. Ещё не мешало бы приструнить зарвавшуюся Аглаю. Сделать внушение Антохе, чтобы получше следил за своей амбициозной подругой. А потом заняться самым важным — вставить в рамы принесенные из прошлого стекла. Дуня собиралась провести нужный ритуал вечером и рассчитывала на помощь банника.

— Агапа в Подовражье перебралась после того, как ее деревню извели… — вторгся в Дунины мысли басок Хаврония. — Так постепенно жизня в Перге и затухла.

— А кто извел жителей?

— Дак колдуняка. А еще говорили — ведьма-оборотица. Ведьмы то все оборачиваться умеют, но завсегда в себя возвращаются. А та не смогла. Так и осталась бегать росомахой.

— Я ее видела… В прошлом. — Дуня невольно поежилась.

— Да ну! И какая она? Дюже страшенная?

— Жуткая. И очень жестокая. Так про нее говорили. — Дуня вспомнила и собственное впечатление, и рассказ домового, что прятался за печкой в единственном доме последней сгинувшей деревни. — Она детей воровала. На людей бросалась…

— Нашенским, ну, домовым, тоже от нее доставалося. Извела всех под корешок в Перге!

— Не поминай лихо, не поминай лихо! — забормотал Поликарп Иваныч, и мышуха подхватила тоненько: «Не поминай!»

— Да что вы с утра вздумали о плохом! Давайте уже к столу, к столу! — Звездочка потащила от печи широкую сковороду с пузырящейся огнедышащей яичницей. Кругляши желтков перемежались поджаристыми корочками хлеба, и выглядели так аппетитно, что на время разговоры смолки, и все переключились на еду.

— Вы же вроде говорили, что яйца раздали? — Дуня с удовольствием дожевала хрустящий гренок и потянулась за следующим.

— Раздали, хозяюшка. А как вечером пошел проверять — так новая партия подоспела. Ты к тому времени уже спала. Я все собрал. Только тех, что Мамуся высиживает, трогать не стал.

— Мамуся⁈ — Дуня вспомнила, что так звали водяную бабу из мельничного пруда. — Кто придумал это имя⁇

— Дак как-то само сложилося. Наседка она ответственная, на яйцах почитай все время сидит. Вся из себя мягкая, пушистая да толстая! Мамуся и должна такой быть! — домовые встревоженно переглянулись. — Ежели что не по тебе, хозяюшка — только скажи. Сразу поменяем имечко. Или сама ее назовешь.

— Не нужно. Я просто так… — настроение Дуни слегка испортилось. Непонятно откуда взявшееся тревожное чувство заставило напрячься. Воздух в комнате на мгновение сгустился. Сделался тяжелым и горьким, оставив медный привкус на языке.

— Хозяюшка! — донесся до Дуни испуганный голосок Марыськи. — Дыши, хозяюшка! Хавроний, отвори окошко!

Свежий ветерок, ворвавшийся с улицы, почти сразу принес облегчение.

— Не волнуйтесь вы так. Все хорошо. — Дуня заставила себя улыбнуться. — Это просто последствия перехода.

— Последствия… верно… переход во времени дело непростое… — заговорили все разом. — Отдохнуть бы тебе, хозяюшка! Полежала бы, побездельничала…

— Я лучше прогуляюсь. Погода чудесная. Заодно и с народом поговорю как обещала.

Поблагодарив Звездочку за угощение, Дуня отправилась обходить местных. Марыська взялась ее сопровождать и трусила рядом, стрекоча про семена и посадки.

— У Фиодора, было дело, помидоры вырастали с Минькин кулак. Мясистые да сладкие. Сорт такой интересный. Бычье сердце прозывается. Надо бы узнать, не осталось ли семян? У тётки Фимы получались хорошие огурцы. Она на огурцы слово знает.

— Ты же говорила, что слово знает Панасовна?

— И Панасовна. И Ксанкина мать. И Фимка. А уж Антохина бабка была всем огородницам огородница. Жаль, что внучок не пойми в кого пошел. Хотя, думаю, в прадеда. Тот еще был хмыряка. — Марыська хихикнула. — Один раз, слышь, хозяюшка, подобрал на росстани оставленный платок и приволок домой. Вроде как жёнке в подарок. И как пошло, как поехало у них после! Что ночь — то пение и пляс! Крики, топот, гармоника наяривает! Это, хозяюшка, он бисей подкинутых принял. А что делать с ними не знал. Вот те и стали семью донимать. Спасибо, женка его совета умных людей послушалась да велела обратно платок отнести. На той же росстани оставить. Ну, он отнес, а слова правильные не сказал! — Марыська даже взвизгнула от смеха. — Вернулся, а платок-то дома! Гудит, шумит, пляшет невидимая сила так, что крыша подпрыгивает. Пришлось снова идти. Тогда уж сделал как велели — и платок положил, и слова произнес — мол, кладу на ваше место ваше добро. Только тогда и отстало от них. Так что в прадеда Антоха. Точно тебе говорю, хозяюшка!

Дуня ответить не успела — увидела вывернувшую из переулочка Панасовну.

— А я тебя перестрять, хозяйка! — бабка держалась за спину и морщилась. — Уж так поясницу прихватило, что силушки нету терпеть! И пояс ваш собачий совсем не помогает! Ты бы мне мази вместо него дала!

— Будет тебе мазь, Панасовна! Хозяюшка как раз на болото собиралась. Тины наберет, на солнушке подсушит, с маслом от нашей телушки смешает и приготовит чудо-средство! — Марыська раздулась от важности. — По больному месту им пройдешься, а поясом сверху прикроешь. Все вместе и сработает.

— Ох, спасибо! — бабка схватила Дунину руку и попыталась облобызать. — Я отблагодарю! Не сомневайся!

— Да вы что! Перестаньте! — Дуня покраснела. — Я просто так сделаю. Безвозмездно!

— Очень даже возмездно! — Марыська наступила копытцем ей на ногу. — Мы как семена насадим, ты обещай, что пошепчешь над ними, Панасовна. Чтобы все ровнёхонько взошло да в рост хорошо пошло.

— И пошепчу! Мне не трудно! — закивала головой бабка. — Только ты с мазью не тяни, хозяйка! Совсем умучила спина!

— Слышь, хозяйка! Хозяйкааа! — к Дуне спешили три сестрицы Ипатьевны. — Ты к нам-то, к нам зайди. Напасть отведи! Встали с утра, а весь огород плесенью затянуло! А там и морква взойти успела. И укроп с петрушкой. И лучок пробился.

— Это Аглайка попортила! — Панасовна быстро огляделась и зашептала. — Видала я из окошка, как она вечером по вашему огороду бродила. Руками размахивала, бормотала что-то. А потом как плюнула! И ногой подтерла!

— А если видала — чего ж смолчала? Не погнала? И нам не призналась! — возмущенно загалдели старухи.

— Да мне спина шевельнуться не дает! Стану я еще о вашем огороде печалиться!

— А не станешь, так — молчи!

— А вы мне не указывайте, что делать! Хочу — говорю, хочу — молчу!

Назревающую между сторонами перепалку прервала подбежавшая Ксанка. Поздоровавшись, сунула Дуне сверточек с пирогом, а потом спросила «про того парня, что к ней приезжал». В ожидании ответа бабки разом умолкли и разочарованно выдохнули от краткого Марыськиного — «уехал по делам».

— Сбежал он! — хохотнуло за спиной. — Посмотрел повнимательнее на невесту и смотался. Монаху я понравилась. Он мне сразу авансы делал. Как увидал — глаз не мог отвести. А я одним боком повернулась, потом — другим. Плечи расправила, грудь подоткнула… Чего ж красоту скрывать. Пускай любуется. Мне не жалко.

— Язва ты, Аглая! — замахнулась кулачком младшая Ипатьевна. — Пошто нам огород попортила?

— Ты сперва докажи, что это я! — Аглая лениво повела плечами, поправляя сбившийся платок. — А за язву расплатишься.

— Да мы! Да ты! — зашумели бабки, и Дуне пришлось хлопнуть в ладоши, призывая к тишине.

— Слушай меня! — она ткнула пальцем в Аглаю. — Пойдешь к Ипатьевнам во двор и приведешь в порядок огород.

— Щас! Разбежалась! — хмыкнула Аглая. — Тебе надо, ты и…

На последнем слове она захрипела и, схватившись за горло, заткнулась. Глаза выкатились из орбит, рот безобразно распялился.

— Т-т-тыыы… — пробулькала Аглая. — Тыыы…

— Я, — согласно кивнула Дуня. — Я торжественно обещаю превратить тебя в гусыню, если продолжишь терроризировать соседей. А твоего разлюбезного оберну в селезня. И отправлю обоих на болото. Поняла?

Старухи хихикнули, и Марыська прокомментировала, что давно пора так поступить.

— Не слышу ответа!

— Д-д-дааа… — промычала Аглая, прожигая Дуню полным ненависти взглядом. — Пппонялааа…

— Вот, и умница. А теперь иди и поработай! — Дуня прищелкнула пальцами, и Аглая послушно побрела к дому Ипатьевных. Старухи устремились за ней, лопоча, чтобы «работала аккуратно и непременно порыхлила вокруг всходов грабельками».

— Здорово! — восхитилась Ксанка. — Но лучше бы сразу в гусыню…

— Хозяюшка дюже добрая. — вздохнула Марыська и поинтересовалась участливо о самочувствии Ксанкиной матери.

— Я как раз для нее попросить хотела капелек…

— Сделаем! У хозяюшки есть очень хороший рецепт! Он непременно должен помочь. А ты нам за него приготовь бобов мешочек. Больших, белых. У вас есть запас. На огородике посадим. Всякий труд требует оплаты. И не спорь!

Ксанка спорить не думала, и заверив, что обязательно отдаст бобы, убежала домой. Уковыляла и Панасовна, напомнив, что очень ждет мазь. Провожая взглядом ее скрюченную хромающую фигурку, Дуня решила сейчас же отправиться на болото.

— И сходим, хозяюшка. Чего ж не сходить. Как раз луна на убыль пошла. Самое время тины насобирать. Только болотнику подношение отнести нужно. Сахара горсточку и стакан бражки крупяной, что Поликарпыч заготовил. Захватим — и тогда уж на болото.

Узнав, куда они собрались, Звездочка разворчалась:

— Хозяюшка отдохнуть — не отдохнула, а ты ее в лес тянешь! Что, ежели шишкунью повстречаете? Она на болоте точно теперь толкётся, травы ищет.

— Мы от нее непрогляд набросим. Да, хозяюшка? — Марыська подмигнула Дуне. — Чем скорее мазь сделаем, тем быстрее Панасовна пошептать придет. Уж все огороды насадили. Одни мы осталися.

— И ничего не все! — прогудел Хавроний. — Только-только начинают. У некоторых и семян еще нету. Ярманку ждут.

— Что нам некоторые! У нас скорее всех урожай нарасти должен! Потому как хозяюшка главная! — отбрехалась Марыська. — И не смотри так, Звездочка. Мы быстро обернемся. Часок до болотины, часок обратно. И там с полчаса. Пока болотному угощение выставим, пока тины начерпаем.

— Так может полетите? Чего зазря ноги топтать?

— А то и, верно, хозяюшка! — оживилась коза. — На транспорте как-то сподручней.

— Нет! Налеталась. — твердо ответила Дуня. — Хочу прогуляться пешком!

Прежде чем отправиться, Дуня озаботилась защитой от лешего. Отлично помня прошлую встречу, решила в этот раз не искушать судьбу и сразу вывернула одежду наизнанку. Хавроний вручил ей осиновый сучок. А Поликарп Иваныч мешочек с золой. Звездочка подала пучочек соломы, чтобы сделала куклу-отводку.

Дуня быстро перевязала пучочек красной ниткой, и, уколов палец, покапала на нее кровью, пошептала:

— Прими имя мое. И облик мой. Смани за собой силу лесную. Запутай, обмани, меня от нее огороди!

Уже во дворе положила куклу на землю, и та змеей уползла в траву.

— Теперь можно лешака не опаситься! Пускай за отводкой побегает. — довольно сощурилась Марыська. — Бери корзинку и пошли.

День выдался теплым, пасмурным. Слабый дождь, так уютно шелестевший в траве, прекратился. Сквозь просветы в тучах изредка лениво проглядывало солнце. Вкусно пахло влажной землей, свежестью, нежными весенними цветами.

Из прошлогоднего опада повсюду торчали хрупкие стебельки пролесок с синими шляпками-колокольчиками. Они росли так густо, что походили на небольшие озерца, от которых раздавалось деловитое гудение пчел и шмелей.

— Гусиный лук, ветреница, чистяк… — довольный голосок Марыськи далеко разносился по лесу. — А вон хохлатка, хозяюшка, она так приятно пахнет!

Дуня соглашалась, рассматривала, принюхивалась. И лишь смеялась, когда Марыська называла ее властительницей цветов.

— Все они цветут благодаря тебе, хозяюшка! Ты вдохнула жизнь в наше Замошье! Потому ты и есть самая настоящая властительница! И не спорь!

— Перебарщиваешь, Марыся. — Дуня легонько щёлкнула козу по носишке. — Признавайся, чего задумала?

— Ничего, хозяюшка! — захлопала ресницами хитрющая Марыська. — Разве что у водяного попросить рыбки на жареху. Раз уж мы ему гостинца несем, так пусть и нас порадует. Что скажешь?

— Не возражаю. Но просить будешь сама.

— Сделаем! — Марыська весело поддернула хвостом. — Я еще и пьявок у него вытребую. Можно будет их до кучи Панасовне начиплять, чтобы наверняка болячку оттянуло.

— А как же чудо-мазь?

— Мазь очень пользительная! Не сомневайся! Но и пьявочки лишними не будут. Ты, главное, хозяюшка, побольше тины черпай да в банку складируй. Нам мазь нужна с запасом. И вот еще — не забыть после, как Панасовне полегчает, откуп отнести.

— Тоже на болото?

— Не. На росстани пятачков понабросать. У прежней хозяйки копилочка в огороде прикопана. Вот оттуда и возьмем.

Незаметно они добрались до болота. Шуршащие листья под ногами сменились на толстый ковер из влажного мха. Деревья тоже поредели. Чаще стал попадаться невысокий кустарник, похожий в эту пору на нежные зеленые облака.

В одном месте у корней что-то взблеснуло. Заинтересовавшись, Дуня наклонилась и подняла небольшое овальное стеклышко.

— Чего там, хозяюшка? — Марыська сунулась поближе. — Никак чудика кто-то подбросил?

Она принюхалась, пошевелила ушами.

— Точно, чудик. Ты его в корзинку упрячь. Нам лишние руки нужны. Хавронию пособлять станет. Или огородиком займется. Без работы точно не останется. Странно только, что он один. Обычно их скопом подбрасывают.

Однако Дуня не спешила убирать стеклышко. Задумчиво поглаживая пальцем, пыталась понять — отчего оно кажется таким знакомым?

Коза тем временем оббежала окрестные кусты и вернулась ни с чем.

— Больше никого не нашла. Только какое-то старое тряпье.

— Что за тряпье? — Дуня пошла посмотреть и увидела застрявший среди стеблей свернутый рулончик тканьки.

— Это же… это скатерка Монаха⁇ — она подняла тряпицу и осторожно встряхнула.

В ответ раздалось громкое оханье, и пронзительный женский голос заверещал с надрывом:

— Осиротелааа я… осиротелаааа… одинокая… некому ненужная… бесхознаяяяя…

— Почему бесхозная? — шепнула Дуня онемевшими от нехорошего предчувствия губами.

— Потому как всеми брошенная и позабытая. Был у меня хозяин — да пропал. И стала я никому не нужной сиротинкой.

Добиться внятных объяснений от самобранки получилось не сразу. Оказавшись в Дуниных руках, бессовестная скатерка тут же позабыла про Монаха и затребовала себе спа-уход и прочие приятности. И только когда Дуня пообещала подарить ее водяному, сподобилась сообщить скудную информацию о том, что они «летели-летели, а потом — бах, и тишина».

— Все бока застудила под тем кустом! Наскрозь прознобилася на холодной земле! Еще прихвачу чего нехорошего, а кто спасать станет? — самобранка снова начала сбиваться на причитания.

— Не прихватишь. — оборвала ее Дуня. — Отнесу тебя в баню, там отогреешься.

— Какая ей баня, хозяюшка? — Марыська возмущенно засопела. — В болото поглубже макнуть, чтобы язык развязался!

— Ты лучше свой язык прикуси, советчица! — заверещала самобранка. — Зачем плохому научаешь?

— Уймись уже! — разнервничавшаяся Дуня щелкнула по тканьке, наслав на нее временную немоту. Но даже в таком состоянии неугомонная скатерка продолжила трепыхаться в руках, выражая свое негодование.

— Что думаешь, хозяюшка? Не водяной же Монаха уволок?

— Вряд ли водяной. Тут что-то иное. Помолчи, Марыся. Я попытаюсь понять.

Дуня сильнее сжала тканьку в руках и зажмурилась, вызывая в памяти образ Монаха.

Перед глазами тут же всплыло волевое мужественное лицо и уродливая, багровая полоса шрама.

Вот Монах улыбнулся ей на прощание. Вот помахал рукой и запрыгнул на бомку-коня. Они быстро понеслись вдаль, а внизу замелькали деревья леса, появились и сразу пропали развалины какой-то древней постройки, тускло взблеснуло зеленым заросшее ряской озерцо. Миновав его, бомка замер и начал стремительно падать. От его шеи тянулось вниз что-то тонкое… будто бы какая-то веревка…

Напрягшись, Дуня попыталась всмотреться в расплывающуюся картинку, но обеспокоенный голосок козы вернул ее в реальность:

— У тебя губы посинели, хозяюшка! И кожа пупырками взялася! Нельзя так над собой измываться! Слышишь меня⁇

— Я… я не измываюсь, Марыся. Я должна узнать… — Дуня потерла лицо, но никаких пупырок не обнаружила. Только губы неприятно стянуло корочкой коросты.

— Дома мазью смажешь и пройдет. — успокоила ее Марыська и с нетерпением осведомилась. — Ну что, показало тебе?

— И да, и нет. Там была какая-то веревка… Я не успела понять… Бомка стал падать. Где-то за озером, в лесу.

— Не лешак ли его сшиб? Хотя зачем ему? И он не будет бросать веревку, скорее — долбанет стволом. Веревка — то больше от человека. Хмм… В дальних лесах колдовки, конечно, проживают. Но зачем им веревки метать? За озером, говоришь? Как же бомка здесь очутился? Лучше бы его самого расспросить, хозяюшка. Может, попробуешь?

— Попробую, Марыся, — Дуня взяла в руки стеклышко. Положила на ладонь, тронула пальцем холодную поверхность и ощутила едва различимое биение. Подышала, стараясь согреть. Пошептала. Да все зря. Бомка не принял свой истинный облик, не откликнулся на ее зов.

— Не нравится мне это! Ох и не нравится! — заявила встревоженная Марыська. — Как бы не завелся в наших краях опасный чужак! Собирайся-ка домой, хозяюшка. Там станем думать.

— Да. Сейчас. Но прежде давай наберем тины…

Они выложили на камень откуп для водяного, начерпали несколько горстей зеленой тины в банку и заторопились домой.

Дорога назад показалась вечностью. Дуня все время думала о Монахе, Марыська помалкивала, то и дело поплевывая по сторонам и заметая за собой тропинку еловой веткой, чтобы никто не попытался преследовать. На резонное напоминание Дуни про непрогляд, коза обронила ворчливо, что он, конечно, защита неплохая, но подстраховаться будет нелишне.

В Замошье вошли уже под припустившим дождем, насквозь промокшие и замерзшие. Засуетившаяся Звездочка сразу заикнулась про баню, но Дуня отмела это предложение и, вручив ей скатерку, прямиком направилась к столу — собралась поискать в записях ведьмы рецепт мази из тины. Пока она перекладывала листы — Марыська пересказала остальным случившееся на болоте. Самобранка вымученно постанывала. Мышуха сопела. Поликарп Иваныч же с Хавронием до того разохались, что козе пришлось цыкнуть на них, чтобы «не растравляли хозяюшку».

Но беспокоилась Марыська зря — Дуня запретила себе отвлекаться на чувства и эмоции и действовала сейчас как слаженный механизм: внимательно изучила рецепт мази, повторила про себя очередность действий, попросив у Звездочки ненужную деревянную доску, вывалила на нее тину и аккуратно разровняла.

— Поликарп Иваныч!

— Аюшки? — сунулся поближе домовой.

— Поставь на печку, пускай подсушится.

— Так на солнушке лучше… — заикнулась было коза, но Дуня лишь отмахнулась.

— Успеет и под солнцем побыть. А пока пускай вберет жар от печи.

— Дня два нужно, хозяюшка…

— Подождем. Я вечером загляну к Панасовне, полечу пока руками.

— А с этой что делать? — Марыська подпихнула оставленную на полу у печки скатерку.

— В баню в собой возьму, после ритуала постираю.

— Массажу хочу. И спа… — сонно пробормотала пригревшаяся самобранка и зевнула.

Но Дуня ее не услышала, спросила у кикиморы про масло.

— Есть масло, хозяюшка. Сбила недавно.

— Отлично. Как тина просушится — смешаем ее с маслом, прокипятим и по банкам…

— Часть продать можно будет… — не удержалась от предложения коза.

— Можно и продать, — рассеянно покивала Дуня, не вникая в смысл сказанного. Все ее мысли были сейчас о Монахе.

— Ты бы сбросила на огонь, хозяюшка, — попросила Звездочка. — С болотины всякого могло нацепляться.

— Да, хозяюшка! Надо бы очиститься… — поддержала кикимору Марыська.

Пришлось исполнить требуемый ритуал — зашвырнуть в топку одежду, проговорить обережное заклинание.

Облачившись в очередное из многочисленных платьев бывшей хозяйки, Дуня положила стеклышко рядом с собой и попросила подать смотровое блюдечко.

— С бабкой Агапой свяжусь. Хочу кое-что прояснить. — пошептав на перстенек, Дуня пустила его по кругу, и почти сразу в центре проявилось застывшее словно маска лицо Агапы.

— Значит, не успел… — бабка сощурилась на кусочек стекла. — Торопила я, торопила. Да все зря.

— Вы знали, что с Монахом должно что-то случиться? — такого Дуня предположить не могла.

— А чего тут знать-то. Паутинная шаль в нашем мире иначе работает.

— Вы и про шаль знаете⁇

— Подумаешь, тайну нашла. Пока ты в отключке лежала, Монах ее себе и прибрал.

— Монах! Забрал шаль? Нет… не верю… Он не мог!

— Еще как мог, дева! Пора уж поумнеть. Твой Монах отсюда много чего уволок бы, да руки коротковаты. А шаль да, забрал, не удержался. Ты сама ведь тоже не удержалась.

— Я… Я… думала… я хотела оставить её как память…

— Вот и он захотел. Потому и торопила, чтобы успел перейти в ваш мир.

— Значит, она не истлела…

— Лучше бы истлела. В прошлом паутинная шаль тебя охраняла, а здесь ровно наоборот. Здесь она магнит для мизгиря. Маячок, подающий сигналы. Потому он и «услышал» твоего Монаха. Потому и смог забрать.

Позади Дуни загрохотало — потрясенная информацией Звездочка уронила сковороду. Поликарп Иваныч бросился собирать разлетевшиеся кусочки мяса и картошки, мышуха принялась подтирать кухонным полотенцем липкие лужицы маринада.

— Ми… ми… мизгирь? — Марыська почти ткнулась носом в блюдечко. — Здеся? У нас⁇ Откуда???

— Говорю же — маячок как будильник сработал. Разбудил его. Вот Монах и попался.

Не вдаваясь в подробности, Агапа рассказала, что в прошлом на колдуна смогли навести сон-дурман. Все от того, что мизгирь ослеп, а значит — ослабел. Потому-то и удалось с ним сладить. Если бы Дуня не прихватила с собой полотно — так и спал бы себе дальше.

Монах у мизгиря! И все по ее вине!

Дуня заметалась по комнате. Злость на себя разрывала изнутри, перед глазами расползлась красная пелена. Ладони неприятно зажгло, и Дуня с силой дернула себя за косу. Запахло паленым, тоненько заголосили испуганные помощники.

— Прости, хозяюшка! — пискнула Марыська, и на Дуню обрушилась вода.

— Отлично сработано! — похвалила из зеркала Агапа. — Всего лишь половину косы потеряла. А могла бы совсем остаться без волос.

«Половина косы… без волос…»

Дуня смахнула с головы полотенце, которое успела набросить Звездочка и уставилась на черные расплывшиеся пятна копоти.

Кажется, она сожгла себе волосы? Но это такие пустяки!

Намокшая одежда неприятно липла к телу, в голове шумело, но Дуня могла думать лишь о Монахе. Подбежав к столу, она спросила у бабки:

— Вы знаете, где он сейчас? Знаете, что мизгирь с ним сделал?

— Не знаю. Могу лишь сказать, что жив твой Монах. Потому как стеклышко цело. Если бы что непоправимое случилось — треснуло бы оно как те зеркала.

Жив! Жив!! Сердце сильнее застучало от этих слов. Главное, что Монах жив — все остальное не важно. Она найдет его. Спасет. Вытащит из лап мизгиря!

— Если бы паутинное полотно осталось у меня…

— Ты бы сейчас здесь не сидела. Оказалась на месте Монаха. И мизгирь не посмотрел бы на родную кровь.

— Монах меня снова спас! Уже два раза спас. Я собираюсь отплатить ему тем же. Вы… вы мне поможете, баба Агапа?

— Никто тебе в этом не помощник. Сама шаль сюда потащила — самой все и расхлебывать.

Это было жестоко, но справедливо, и Дуня не стала возражать.

Агапа смотрела на нее и печально качала головой, а изображение постепенно тускнело.

— Что же теперь будет, хозяюшка? — расстроенно загомонили домовые, но Дуня велела им не раскисать. Уверенность Агапы в том, что Монах жив, придала ей решимости и сил.

— Займусь сейчас зеркалами. — объявила она помощникам. — А потом поищу через них логово мизгиря.

— Переоденься сперва. И выпей вот. — Звездочка поднесла ей пахнущую мятой и душицей настойку.

— Не хочу…

— Пей, хозяюшка! Чтобы снова из себя не вышла!

— А то ведь спалишь волосья до корней, — повздыхал Поликарп Иваныч. — Экая ты взрывная!

— Сила в хозяюшке бурлит. А контроль за ней слабоват. Ничего. Обучится и ему. — Марыська на секунду прижалась к Дуне теплым бочком, и сразу стало полегче, скрутившееся в жгут напряжение спало.

— Если мизгирь проснулся, хозяюшка, то таких делов натворить может! Таких делов!

— Не натворит, Марыся. Я не позволю. — Дуня погладила козу по мягкой спинке.

— А мы поможем и поддержим!

— Поддержим! Да! — коготки мышухи сильнее воткнулись в плечо. Дуня даже не заметила, когда она успела там умаститься.

— Поддержим, — прошелестела кикимора и, встав у Дуни за спиной, начала разбирать пострадавшие пряди. — Не дергайся, хозяюшка. Позволь заняться волосами.

— После, Звездочка. Сначала дело…

— Не сладится дело, коли волосы такими останутся. Ты с ними уже немного силы утратила. У ведьмы сила в волосах.

Кикимора осторожно продирала волосы гребнем, и, что-то нашептывая, тихонько позвякивала ножницами.

Наблюдающий за стрижкой домовой с сожалением подкряхтывал, сокрушаясь о потере красоты.

— Новые отрастут! — Дуня совершенно не жалела о волосах. Без них голове стало полегче, тяжелая коса больше не тянула вниз.

Тихо потрескивали дрова. В комнате аппетитно запахло пряностями и запекающимся мясом.

— Сейчас поджарка сготовится. Поешь прежде, хозяюшка.

— Я не голодна! — Дуня обернулась к Хавронию и попросила его сбегать в баню. — Скажи, чтобы подготовили нужное для ритуала.

— Это мы запросто, хозяюшка! — хлевник затопал к дверям.

— В сарайке березовые дрова припрятаны. На крайний случай. Так захвати их! — крикнула ему вслед Марыська.

— Прихвачу, не волнуйся. Сделаем все в лучшем виде!

— Банник, хозяюшка, на стекла поплевать должон, чтобы прижились! Не забудь про то! — начала перечислять Марыська. — Пот же ты с него собирать не станешь. А для ритуала нужна или слюна, или пот. Да банник и не покажется тебе. Так что пускай лучше поплюет. Воду, в которой стекла выдержать нужно, на полке́в тазу оставь, чтобы сама собой закипела. Обычно то стекла в печи прокаливают, но обойдемся водой. И, прежде чем ритуал справлять, круг головней очерти, хозяюшка, чтобы любопытные не помешали. А то ведь набегут глядеть.

Дуня кивнула, уже не чему не удивляясь. Лишь спросила о том, кто может набежать?

— А всякие. Как прознают, что на зеркала чары наводишь, так и набегут. Деревенские духи любопытные. На чаровство любят поглазеть. Так ты не гони. Пускай смотрят. Можно было бы плату с них затребовать. Жаль, случай не тот. — Марыська вздохнула. — Главное — не смотри на них, не отвлекайся. Знай, делай нужное. Поняла, хозяюшка?

Дуня заверила козу, что все поняла, и, прихватив помалкивающую самобранку, отправилась в баню.

Когда в лицо повеяло влажным жаром, захотелось сдать назад, но невидимый банник схватил за руку и втащил внутрь. Самобранка заверещала негодующе, когда чьи-то мохнатые лапы выдрали ее у Дуни.

— Будешь орать — на кусочки изорву… — почти ласково промурлыкал голос, и скатерка закашлялась.

— Осторожнее! Пожалуйста! Это ценная вещь! — заступилась Дуня за тканьку. — Её бы простирнуть. И по возможности вывести пятна.

— Простирнуть? — голос скатерки сорвался на крик. — Я вам что, старая ветошь? Мне спа обещали. И массаж!

— Будет тебе массаж, — прогудел банник насмешливо. — Ежели загадку разгадаешь.

— А не разгадаешь — на ленточки подеру-у-у… — угрожающе провыло над потолком. Длинная, нескладная, с горящими глазами-угольками банница показалась на миг и пропала.

— Меня нельзя на ленточки. Я самобранка! — голос скатерки дрогнул. — Если спа мне пондравится — накрою для вас царскую поляну: первое, второе и конпот!

— Давно я конпота ни пивал… — мечтательно выдохнул банник. — Уговорила! Слушай загадку: в поле, в покате, в каменной палате сидит молодец, играет в щелкунец, всех перебил и царю не спустил!

На некоторое время воцарилась тишина. А потом скатерка нахально потребовала «помощь зала».

— Обойдешься! — довольно проскрипела банница. — Сейчас я тебя!

— Хватит! — не сдержалась Дуня, пустая трескотня начала действовать на нервы. — Я знаю ответ. Это веник. Сворачивайте базар. Пора заниматься делом.

— Ишь, как заговорила… — зашипела банница, но банник рыкнул, чтобы заткнулась.

— Простирнем твою самобранку, хозяйка. Сейчас жиганята займутся. А ты проходи к табуретовке, для обряда давно все готово.

Дуня поблагодарила и прошла на середину комнатушки, где на табурете лежали влажные от пара деревянные рамы. На протянутом во всю стену полке́уже бурлила вода в тазу, и тихо потрескивали стекла.

— Сейчас прокалятся — и начнешь, — шепнуло сбоку, а под ноги подкатилось обугленное поленце.

— Очерти круг! — последовало новое указание.

Дуня принялась чиркать по деревянным доскам, стараясь, чтобы табурет оставался внутри.

— Не оборачивайся. Молчи. — прошипело в спину. — Все тебе подам. Ты жди и не торопи!

Дуня кивнула.

Значит круг для банницы не помеха. То и хорошо. Дуня очень рассчитывала на ее помощь, поскольку имела самые смутные представления про ритуал. Наделась, конечно, что родовая память подскажет нужное, но мало ли что…

Дверь неприятно скрипнула, затопали шаги, послышался хрипловатый говорок.

— А ну, не галдите! — рявкнула банница сердито. — Пришли глядеть — так глядите, а нам не мешайте!

В густой дымной завесе замелькали огоньки свечей, задвигались какие-то тени. Застрекотали, зачирикали жиганята. И банник прогудел недовольно, пытаясь их угомонить.

— Принимай! — банница подала Дуне выдержанные в воде стекла.

— А поплевать… — начала было Дуня, но ее перебило недовольное шипение: «Поплевал ужо. Вставляй в рамку!»

— Спасибо…

Влажные стекла скользили, и Дуня едва не упустила их на пол.

Затряслись руки. Пот залил глаза. От чада и духоты перехватило дыхание.

Дуня покачнулась, а по ногам немедленно мазнуло чем-то пушистым и мягким, что-то быстро зачирикал невидимый жиганенок. Кто-то запрыгнул ей на голову, промокнул хвостом вспотевший лоб. Кто-то слегка поддернул за короткую косицу, отвлекая от панических мыслей, и засмеялся.

Неожиданная помощь подействовала благотворно. Проморгавшись, Дуня смогла бережно уложить стекла на табурет, подняла первую раму, подставила к ним, примериваясь. Ладони начало знакомо покалывать, и Дуня поспешно приложила их к стеклам, позволяя силе выплеснуться… Когда на стеклах появилась тускло отсвечивающая амальгама, Дуня закрепила каждое в раме, и только задумалась — что использовать для прикрытия, как сзади подали вырезанные под размер полоски березовой коры. Справившись и с этим, Дуня протянула руку назад, попросив голик. И сразу ощутила приятную чуть шероховатую поверхность ручки.

Некоторое время Дуня водила голиком над зеркалами, певуче начитывая заговор. Слова, как и прежде, сами собой выныривали из глубин памяти, складываясь в странные фразы, которые она послушно повторяла вслух. Окончив начитку, Дуня, поколебавшись, плюнула на стекла, скрепив тем самым действие наговора.

Пламя свечей полыхнуло и погасло. Кто-то вздохнул, зашаркали шаги. После того, как брякнула дверь, выпуская собравшуюся публику, в бане сделалось светлее, и банница велела жиганятам отнести зеркала в дом.

— А ты ложись на полок, хозяйка. Не качайся, как береза под ветром, — банник скрипуче рассмеялся, и в спину Дуне последовал легкий тычок. — Сейчас веничком нахлестаю. И жизня наладится.

Баня действительно взбодрила Дуню. И домой она вернулась почти в хорошем настроении. На предложение Звездочки наконец-то поужинать, снова ответила отказом — очень уж не терпелось поискать через зеркала местонахождение мизгиря. И если повезет — увидеть Монаха.

Не обращая внимания на разворчавшихся помощников, Дуня принялась расставлять зеркала на столешнице, а в дверь загрохотало.

— Все свои на местах. Кого на ночь глядя принесло? — недовольно осведомилась Марыська, а с той стороны глуховато попросили: «Открывайте! Важное скажу!»

— Фима, ты что ль? — коза приоткрыла дверь, и в щель змеей протиснулась встрепанная соседка. Ошалело оглядевшись, направилась прямиком к Дуне и выпалила ей в лицо: «Пока ты тут ерундой занимаешься, Аглайка твои следы в печке сушит! Я самолично видала, как она их поутру из земли вырезала! Вы как раз наладилися куда-то, так она по свежей грязи и сработала. Прими меры, хозяйка, пока поздно не стало!»

Тётка Фима возбужденно восклицала и размахивала руками, а Дуня смотрела за нее — на притаившуюся у порожка тщедушную фигурку. Та казалась сотканной из теней и пыли, ярко выделялись лишь круглые глаза-пуговицы, прожигающие Дуню неприязненным взглядом.

— Предал! Предал! Предал! — поскрипело в голове. — Обокрал и предал! Надсмеялся!

— Нет… — прошептала Дуня, отказываясь принять очевидное. — Нет! Нет! Это не так!

— Так, так, так! Предал, предал, предал! — голос злорадно захихикал. — Обокрал и сбежал! Ему на тебя плевать, плевать, плевать!

— Нет… Он не мог… он не такой! — проскулила Дуня, пытаясь убедить в этом не голос — себя. Она вдруг почувствовала себя маленькой и никому ненужной девочкой, против которой ополчился весь мир.

Все опасения, все мысли про Монаха, которых она страшилась и подавляла, прорвались из глубины — и голос смаковал их, упиваясь ее растерянностью и болью.

— Плевать, плевать, плевать! — слова жалили как разъяренные пчелы, и не было сил, чтобы отбиться от них.

Помощники в замешательстве топтались возле Дуни, не понимая причины ее слез, а Марыська уже тащила из угла веник. Плюхнув его к Дуниным ногам, прошептала:

— Мети мусор за порожек, хозяюшка! Чтобы кумушница у нас не задержалась!

— Разглядела! Разглядела! — голос внутри головы недовольно скрипнул, и застрявшая на порожке фигурка метнулась к печи.

— А ну, брысь! — Поликарп Иваныч метнул в нее кепку, и пойманная в ловушку кумушница завизжала.

— Ты нарочно к нам под ночь явилась? Нарочно кумушницу на подоле притащила? — возмущенная Марыська наддала Фимке по коленям.

— Да я… да что ты! Как можно-то! Помочь хотела, вот и прибежала к вам! Не видала я никакой кумушницы… ой! — Фимка с размаху плюхнулась на лавку. — Не слушай её, хозяйка! Я только помочь…

— Куда ее девать, хозяюшка! Может, в печке сожжем? — домовой подпихнул шевелящуюся кепку, и сердобольная Звездочка укоризненно ахнула.

— Какая там печка! Мы задо́хнемся от вони! — отвергла его предложение Марыська. — За порожек выметай, хозяюшка. И хорошо бы с наговором.

Дуня послушно принялась мести, а губы уже шептали подходящие случаю слова: «Катись катаньем доля худая, разлучница-кумушница, катись — не тянись, у порога не крутись, за крыльцо не цепляйся, на воротах не виси! Песнь лешова, воронья подмога, катись от порога! Аминь».

— Хорошая кепка была, — вздохнул Поликарп Иваныч, провожая глазами исчезнувшую за порожком кепку.

— Не жалей! Вот поедем на ярманку — хозяюшка тебе новую купит! Побольше и покрасивше! — уверенно заявила коза. — Надо бы еще и серп у кузнеца раздобыть да над дверями воткнуть для защиты. Кумушница вертка да хитрюща! Не заметишь, как ум заморочит, пойдет напраслину нашептывать, волнения и страхи вызывать.

— Где ты у нас кузнеца видала? — вступила в разговор Фимка, но была прервана возмущенной Марыськой: 'А тебя не спрашивают! Признавайся — зачем сбрехала про следы? Кумушницу хотела к нам подселить? Хозяюшку пустой тоской извести⁇

— Не сбрехала! Не сбрехала! — перекрестилась тётка и испуганно зыркнула на Дуню — не обозлится ли.

— Почему сразу не пришли? — Дуня склонилась над съежившейся Фимкой и попросила почти ласково. — Не надо меня обманывать, тётка Фима. А то ведь могу и сорваться.

— Узнаю прежнюю хозяюшку! — Марыська возликовала. — Отошла наконец-то от окаянного похода! А то ведь быдто другая сперва была. Поробче́е да понереши́тельнее.

— И правда другая… отошла… в себя возвернулася! — невпопад подтвердили домовой с кикиморой. И даже мышуха отвлеклась от мисочки с сухофруктами, чтобы повнимательнее оглядеть Дуню.

— Ты, Фимка, с хозяюшкой не играй! Признавайся про след!

— Признавайся! Признавайся! Рано или поздно, но правда вылезет.

Фимка дернула завязки платка и прошептала на всхлипе:

— Есть такой грех. Соврала. Мой то след, хозяйка. Мой. Поругались мы с Аглаей, и она…

— Для чего тогда этот спектакль?

— А чтобы ты в помощи не отказала! Чтобы сама пошла и след забрала!

— Разве хозяюшка в помощи кому-то отказывала? — возмущенно загалдели помощники, а Марыська прищурилась насмешливо: «Ненатуральный получился у тебя спектакль, актерка недоученная. Тон не тот взяла! Да еще и кумушницу на подоле принесла!».

— Не специально я! Она сама привязалась! — Фимка снова перекрестилась. — Фиодор кумушницу у себя в огороде видал, хотел тебе, хозяйка, утром об том доложиться! А она, вишь, сама пришлепала. А я…

— Когда Аглая вырезала ваш след?

— Сегодня и вырезала. Сама я этого не видала. Узнала от Панасовны.

— И за какие такие прегрешения?

— Приходила за себя агитировать. Против хозяйки, значит. Ну, я и послала не подумавши. Аглая страсть какая злопамятная!

— У змеюки жала нету. Аглайка может только пугать. — Звездочка передвинула что-то в духовке, и Поликарп Иваныч принюхался.

— Сладимым пахнет. Поспела каша-то?

— Поспела. В ней, хозяюшка, крупа да сухофрукта. У Виринейки давеча Минька целый мешок на старый самовар выменял. Всей деревне раздал. Раньше то хрукту сюда не пускало.

— Свежую хрукту хочу! — оприходовавшая угощение мышуха принялась облизываться.

— Будет тебе и свежая. Деревья вот вот в цвет уйдут!

— Варенья наварим, — мечтательно проговорила Фимка и осеклась, вспомнив, зачем пришла. — Так что со следом-то делать? Иссушит же меня хворобьё!

— Аглая силы не имеет…

— Не имеет, хозяюшка. — подтвердила Марыська. — Да разве ж это ее остановит? Проведет обряд по писанному — только все хуже попутает! От незнания да неумения много нехорошего наворотить можно! Боюсь, тогда Фиме не помочь.

— Не помочь… — Фимка обесцветилась от страха. — Пропаду ведь счастья не познавши! Мы с Минькой обжениться решили! А тут…

— Не пропадете. Сейчас заберем ваш след. — Дуня с сожалением оглянулась на выставленные на столе зеркала. Затягивать с ритуалом не хотелось, но прежде следовало забрать у Аглаи Фимкин след, пока тот полностью не высох.

— Надо было самой за ним сходить — да забоялась. Вот и решила к тебе за подмогой обратиться. — продолжала бормотать Фимка, наблюдая, как Дуня укладывает в корзинку свечу, коробок со спичками, иссушенную до хрупкости жабью шкурку. Шкурку притащил с чердака Хавроний, сообщив, что запасу больше не осталось.

— Ничего! Дела разгребем — новых жаб наловим. Распотрошим — и в печь. — Марыська преисполнилась энтузиазма. — Еще бы змеиных голов насушить до кучи. Уж больно хороши они в чаровстве!

— Поликарп Иваныч, черпни мне золы… — Дуня протянула домовому кулечек.

— Сделаем! — заторопился тот. — У меня в подпечье на всякий случай отложено немного.

— Зачем тебе зола, хозяюшка? — удивилась коза. — На месте шкурку спалишь и пеплом после в Аглайку кинешь! Иначе ведь жабья порча не сработает.

— Я не собираюсь портить Аглаю. Я собираюсь ее напугать.

— Тебе бы от излишней доброты средство какое выписать. Нашла кого жалеть! Аглайку! — фыркнула коза.

— Я ее не жалею… просто не хочу множить зло!

— Понадобится — и придется помножить! Как иначе с вредителями поступать-то? Должность твоя обязывает, хозяюшка!

Дуня от спора воздержалась и, упаковав в корзинку кулечек с золой, отправилась вместе с Фимкой к Аглае. Марыська увязалась следом, заявив, что «будет их сберегать».

— Кумушница где-то рядом ошивается! Так я полынькой на нее, полынькой! Чтобы от её резкости сникла! Да и по темному много кто тут шорохается. Без охраны тебе никак!

У Аглаи в доме было темно. На стук никто не отозвался. Обрадованная такому повороту Фимка повозилась в замке выуженной из прически шпилькой и, приотворив дверь, шмыгнула в темноту.

— Видала как орудует? — хихикнула Марыська и заторопила. — Быстрее, хозяюшка. Пока нас никто не заприметил.

Вламываться в чужой дом в отсутствии владельцев Дуня считала неправильным, но Марыська шустро затолкала её внутрь.

— Не до церемоний, хозяюшка! Нужно забрать…

— Да у меня гости! Какие приятные! — расхохоталось из темноты. Чиркнули спички, и рядом с загоревшейся на столе свечой обнаружилась ухмыляющаяся Аглая. — А я ждала! И тебя. И эту… — она махнула в сторону застывшей возле печи Фимки. — Только опоздали немного. След уже хорошо просох. Я как раз собиралась на него наговорить, а тут вы.

— Отдай! — Дуня невозмутимо протянула вперед руку. — Отдай мне след, и я тебя прощу. Но в последний раз.

— Да что ты? — насмешливо выдохнула Аглая. — Ты? Меня? Простишь⁇ Серьезно⁈

Черные тени под ее глазами сделались гуще, зрачки сузились до крохотных точек. За спиной лениво всколыхнулась отливающая ртутным блеском темнота. Марыська охнула, прижалась к Дуниным ногам, шепнула что-то про одержимость. Фимка так и стояла неподвижным болванчиком, бессмысленно тараща глаза.

— Я сначала на нее порчу наведу. — голос Аглаи зазвучал глухо. — А потом тобой займусь, раз пришла. Хомут наброшу, чтобы выжег изнутри. Как тебе такой вариант?

— Не подходит, — улыбнувшись Аглае, Дуня потерла ладони, ощутив привычный уже жар. Быстрым движением выставила руки вперед — и горячий поток разметал по сторонам затаившийся позади Аглаи мрак.

— Сейчас я спалю эту вещицу, — с ловкостью фокусника Дуня извлекла из корзинки жабью шкурку и поднесла ее к свече.

— З-зачем? — Аглая отшатнулась к стене.

— Чтобы жабью болезнь на тебя навести, — ответила за Дуню Марыська. — Станешь смирнехонька да тихохонька. А как полностью коростой обрастешь — снесем тебя на болото.

— Ты… не сможешь… ты… — начала было Аглая, но Дуня перебила, заговорила грозно и громко, сама не узнавая собственный голос: «Иди жабья к Аглае, ложись на ее белую кожу. Пусть коростой берется, бородавками бугрится. Ешь ее, жабья, зудом да гноем, а как кто лечить станет — пусть на себя все переймет. А кто просто смотреть будет — пусть жабу перед собой видит и брезгует, как от неё. Каждое мое слово силой полнится! Под каждым словом своим печать ставлю! На замок замыкаю. Аминь».

Дуня сунула шкурку в пламя и та, затрещав, опала на стол горсточкой пепла. Дуня прихватила щепоть и замахнулась на Аглаю. Дико вскрикнув, Аглая прикрылась рукавом и не увидела, как Марыська сыпанула на нее золой из кулечка.

— Аааа… аааа… — Аглая попыталась оттереть перепачканные черным руки. — Уаааа…

Онемевшие пальцы не слушались. Чернота на коже принялась утолщаться, превращаясь в грубую, покрытую трещинками корку.

— Никто тебя от этой порчи не избавит! — удовлетворенно поддернула хвостом Марыська. — Дураков нет на себя такое переносить! Говори, где прячешь след!

Но Аглая ничего не слышала — подвывала да тряслась как безумная, рассматривая раздувшиеся изуродованные руки.

Фимка, наконец, отмерла и, боязливо оглядываясь на бьющуюся в припадке Аглаю, принялась обшаривать комнату. Заглянула под кровать, перевернула стоящую на комоде шкатулку…

— Не там ищете, — Дуня пошарила в духовке и вытащила скрученную тряпицу с землей внутри. Фимка с придушенным писком метнулась к ней и перехватила свое сокровище.

— Спасибо, великая! Спасибо! — истово потрясла мешочком, причитая да кланяясь, резво попятилась к двери.

— На огороде землю рассыпь, — посоветовала ей вдогонку Марыська. — Какое-никакое — удобрение.

— Все сделаю! Все выполню! — в темноте глаза Фимки горели фанатичным блеском. — Всем расскажу о твоей силе, великая!

Отвесив Дуне прощальный поклон, тётка выкатилась в ночь.

— Это она твоим ритуалом впечатлилась, хозяюшка! — приосанилась Марыська. — К утру вся деревня об том прознает!

— Незавидная слава… — Дуня присела перед трясущейся Аглаей.

— Зато действенная! И на людей. И на этих… — Марыська погрозила зависшему в углу мраку. — С моей хозяюшкой не забалуешь! — потом принюхалась и брезгливо поддернула хвостом. — Фууу! Аглайку переодеть нужно. И обмыть. Сбегаю-ка я до Антохи, пускай за своей благоверной поухаживает. Ты молодец, хозяюшка. Оченно впечатляюще получилось!

— Тогда ты к Антону, а я — к себе… — Дуня быстро собрала пепел от жабьей шкурки в ладонь и сдула его в печь. Марыська уже толклась на порожке с корзинкой наперевес — ждала. Не обращая внимания на возражения Дуни, проводила ее до самого дома и только потом потрусила с новостями к старосте.

Обернулась она быстро — Дуня только успела доесть рисовую кашу: сладкую, пушистую, сливочную, с кусочками кураги янтарного цвета и синими глазками чернослива, и уселась, наконец, перед зеркалами, собираясь поискать Монаха и мизгиря.

— Тебе бы порошок чемерицы достать, настоять при луне да стекла обтереть, чтобы правду сказали! — подлезла под руку Марыська.

— А можа ее шалфеем заменить? Как в прошлый раз? — Поликарп Иваныч потащил из подпечья несколько стебельков. — Нашел вот ишшо на чердаке.

— Чемерица лучше бы сработала, да на безрыбье сойдет и шалфей.

Звездочка приняла стебли, раскрошила в горшочек, залила горячей водой, поставила томиться на печь. Марыска же, поглядывая умильно на Дуню, завела речь про Агапу, велев Дуне быть «настороже и помнить, что бабка явно умалчивает о чем-то».

— Темнит она. Скрывает что-то. Меня не провести, хозяюшка. Может и Монашек через нее пострадал!

— Зачем ей? — удивилась Дуня. — Агапа нас из прошлого вытащила! Ничего за это не потребовала!

— Если б знала — сказала, хозяюшка. Но чую, что все неспроста!

Постепенно комнату наполнил сильный смолистый аромат шалфея. Звездочка перелила немного в блюдце, поднесла Дуне и попросила:

— Мочи тряпицу и протирай зеркала, хозяюшка. Уж очень хочется новости взглянуть!

— Новости по блюдачку посмотрим! — Марыська нетерпеливо засопела. — А здеся нам покажут тайное! Если, конечно, сработает. Для того, хозяюшка, сильно захотеть нужно и мыслями настроиться!

— Тогда помолчите пожалуйста!

— Помолчим… понимаем… — за спиной Дуни сгрудились любопытные помощники, мышуха так и вовсе устроилась у нее на голове, пребольно вцепившись лапками в волосы.

Дуня начала неторопливо водить по стеклам влажной тряпицей, вспоминая последний разговор с Монахом.

Отражение задрожало и расплылось. В зависшей мути раздались какие-то шорохи, щелчки, перемежающиеся едва слышным разговором.

— Неловок оказался твой парень! Нужно было шаль сразу спалить! А девку наказать за глупость!

— Не глупая она, Домна! Просто любопытная. И я ее понимаю. Попади мне такое сокровище — тоже не устояла бы.

— Не защищай ее, Агапа! Девка нарушила закон перехода. За это должна была ответить. А ты ее пожалела, скрыла правду! Парня считай на погибель отправила!

— Пожалела, да. Обманула. Чтобы не убивалась по нему после. Я ж понимала, что у него шансов один из ста. И честно про то предупредила.

— И он согласился?

— Как видишь. Вызвался отнести шаль к мельничному озерцу у развалин. Чтобы откуда пришло — туда и ушло!

— Вот и отнес… Так отнес, что пробудил мизгиря. — в голосе Домны Адамовны прозвучали мечтательные нотки. — Помнишь, как он красиво меня добивался? Интересно, узнает теперь? Годы меня почти не изменили!

— Тебя-то не изменили? Не смеши! — фыркнула Агапа насмешливо. — Да и слепой он, разве забыла?

— Помню, конечно. Самой поглядеть на него охота.

— Опять нам с тобой работенка…

— Э, нет. Пускай этим девка заморачивается. По ее глупости все завертелось…

Агапа что-то возразила. Треск в глубине мути усилился, и спорящие голоса постепенно отдалились и пропали. Перед Дуней появилось собственное потрясенное лицо и испуганные мордашки помощников.

Открывшаяся правда подействовала словно удар молнии. Монах не украл паутинную шаль! Он добровольно пошёл на риск, чтобы отвести от нее неприятности! И теперь…

— Не печалься, хозяюшка! — Марыська уткнулась Дуне в спину. — Добудем травы-чемерицы, прознаем, где мизгирь держит Монаха и вызволим его!

— Ты думаешь получится?

— Обязательно получится, хозяюшка! — убежденно проговорили все хором. — А понадобится — и Агапу подключим. Она в этом деле тоже завязана, так что пускай помогает!

Подключать к делу бабку Агапу Дуня наотрез отказалась.

— Я ей больше не верю! Обойдусь своими силами!

— Да что ты, хозяюшка! — всполошились помощники. — Разве можно так про Агапу-то!

— Можно. — упрямо вздернула подбородок Дуня. — Она меня обманула!

— Так не со зла же! Огородить тебя хотела, от мизгиря уберечь!

— Может и так. Но обращаться к ней за помощью я все-равно не стану! Поищу развалины сама. Я уже бывала на мельнице в прошлом. Как-нибудь сориентируюсь.

Дуня сразу поняла, что речь идет про то самое озеро, в котором Монах нашел паутинное полотно. Возможно, оно находилось недалеко того места, где обнаружились скатерка и стеклышко-бомка.

Разложив на столе чистую и отглаженную самобранку, Дуня попросила её повторить, что случилось с Монахом.

— И думать про него не желаю! Оставил нас с бомкой сиротинушками! Под куст подбросил и ушел!

— Ты же говорила, что он пропал?

— Я в ажитации еще не то сказать могу! — фыркнула скатерка и предложила неожиданно. — Хочешь конпоту?

— Сдается мне, что Монах их специально оставил, хозяюшка. Перед тем, как к развалинам уйти. Уберечь хотел… — вздохнула Марыська, и скатерка расстроенно зашмыгала.

— Может и хотел, велел бомке меня обратно отнесть. Да мы подождать решили, а потом — бряк! Бомка в стеклышко обратился, и отзываться перестал. Натерпелася я там, сиротинушкааа… — в голосе самобранки промелькнули истерические нотки. — Сгинул навсегда хозяин! Пропааал!

— Мы его обязательно вернем! Я обещаю! — Дуня и сама была готова расплакаться.

— Эх, хозяюшка… Так просто ты эти развалины не найдешь. Скрыты они. Потому как лес вокруг Замошья исхожен, наши много раз на болотине бывали, а о развалинах ни-ни.

— Может, боялись рассказать?

— Что ты! У деревенских языки длинные, никакие тайны за ними не держатся. Тут иное. Может все же к Агапе обратишься?

— Нет!!

— Можно о развалинах бабушку-задворенку поспрашать… — задумчиво поворошил бороду Хавроний, и Марыська сердито полыхнула глазами: «Не слушай его, хозяюшка! Болтает сам не ведает чего!»

Но слово не воробей — и Дуня потребовала подробностей: что за бабушка такая, где живет, чем знаменита?

— Да как бы точнее сказать-то… — хлевник опасливо покосился на недовольную козу. — Бабушка-задворенка тайными тропками ведает, скрытое ото всех отворяет. В избушке сидит, нитки сучит, веретено крутит… а из ниток тех волшебный клубочек смотать можно. И будто бы он куда хочешь выведет!

— Проводишь меня к ней?

— Проводил бы с радостью, да только нету туда дороги.

— Нету дороги! — продребезжала Марыська. — Зачем тогда про задворенку речь повел? Только расстроил хозяюшку! Видишь, побледнела наша красавица… Уж лучше к Агапе…

— Не начинай заново, Марыся! — Дуня поморщилась. — Я уже все решила. А Хавроний молодец, что сказал. Буду теперь искать бабкину избушку.

— Её просто так не найти. Она вроде как между мирами зависла…

— В междумирье через зеркала не попадешь, опаснее это, чем в прошлом оказаться! — заторопилась Марыська, упреждая следующий Дунин вопрос.

— И все же туда можно попасть, верно?

— Туда с росстани тропка открывается. — подсказал Поликарп Иваныч.

— Молчи! — прикрикнула Марыська, но домовой упрямо засопел.

— Не стану молчать! Не заткнешь! Все-равно хозяюшка прознает!

— Отлично! — Дуня кивком поблагодарила домового. — И где та росстань находится?

— Эх, хозяюшка… — Марыська заметно расстроилась. — Опять ведь в историю влезешь! А выручать некому. Нам туда дорожка заказана.

— Сама влезу — сама выпутаюсь. Ты знаешь, где росстань, Марыся?

— Недалеко от болотины росстань. От того места, где самобранку с бомкой отыскали. Только добраться до нее — лишь половина дела. Нужно обряд провести. И откуп выставить.

— Хлеб? Сахар? Настойку Поликарпа Иваныча?

— Тут посытнее что-то нужно. Скажем борща кастрюлю. Или щей.

— Тогда самобранку с собой прихвачу. Она борщ раздобудет.

— Еще чего! — скатерка истерически взвизгнула. — Не хочу обратно! Не дождесси!

— Хочешь Монаха спасти — значит придется мне помочь.

— Сама спасай. Мне он хто, жених?

— Мне он тоже не жених. — Дуня слегка покраснела. — Просто хороший человек, который много раз выручал.

— Всем хорошим помогать — помогалка сломается! — буркнула самобранка. — И вообще — неприемный день у меня. Переучет!

— Я щи сварю, хозяюшка. Как раз собиралась. Мышуха щавеля нарвала. Бульон куриный уже поспел. Будут тебе щи, не сомневайся.

— Спасибо! — поблагодарила Дуня Звездочку и щелкнула ногтем по самобранке. — С переучетом не затягивай. Отправишься со мной.

— Значит, решила идти на росстань, хозяюшка? — Марыська потерлась о Дунины колени.

— Решила, Марыся. И чем скорее — тем лучше.

— Тогда нынче в ночь и отправимся. Ворота в полночь открываются. Эх, жаль, меня через них не пропустит. Боязно тебя одну отпускать.

— Со мной будет самобранка.

— Тююю…

— А ты не тюкай, не тюкай! Ишь! — немедленно взвилась скатерка. — Думаешь, кроме тебя некому о хозяйке позаботиться?

За Марыську вступились хлевник с домовым, мышуха неожиданно поддержала самобранку. И пока все пререкались — Звездочка наварила щей, да таких ароматных, что было решено немедленно их попробовать.

Потом были недолгие сборы — кикимора укутала кастрюлю со щами в старую вязаную кофту, Хавроний положил рядом с ней в корзинку небольшую уздечку из сухих стеблей чертополоха, обмолвившись, что «она бисей хорошо сдерживает». Последней туда отправилась недовольно ворчащая самобранка.

— Береги себя, хозяюшка! Как дорогу узнаешь — не торопись туда. Возвращайся в Замошье. Вместе план составим, придумаем, как тебе от мизгиря оберечься. А то ведь косы половина осталась! Маловато силы идти против мизгиря! — помощники по очереди обнялись с Дуней, и она пообещала, что будет действовать осмотрительно и не станет самовольничать.

Посетовав, что у прежней хозяйки нет ни джинсов, ни брюк, Дуня натянула очередное платье, набросила поверх платок, последними нацепила галоши.

— Ничего, хозяюшка! На ярманке все купим! Ты мази продавать станешь, настойки да отвары! Денежек хватит! — Марыська уже ждала с корзинкой возле дверей и первой выскочила в ночь.

Она проводила Дуню до болота:

— Дальше нельзя мне, хозяюшка. По светлякам к росстани выйдешь. Здесь недалеко.

— Спасибо, Марыся!

— Ну, храни тебя лес!

— Я справлюсь! Не переживай! — Дуня чмокнула козу во влажное рыльце и, подхватив корзинку, пошла вперед.

Огоньки светляков словно крохотные кометы прочерчивали темноту, и торопясь за ними, Дуня быстро добралась до затерянной в лесу росстани. Ориентиром послужили три огромные сосны — две росли прямо на пересечении тропинок, третья возвышалась поодаль.

Без любимой помощницы Дуня чувствовала себя не совсем уверенно. За деревьями шевелились размытые тени, затылок покалывало от чьих-то жадных взглядов, позади шуршало и вздыхало, но оборачиваться было нельзя и приходилось утешать себя тем, что на ведьму вряд ли решатся напасть. На всякий случай от лешего у Дуни была припасена лутовка, от прочих не́духов — полынный пучок и действенная заклятка.

Остановившись под соснами, Дуня опустила на землю корзину, и, решившись, начала раздеваться: стащила платье, встряхнула его как следует, потом разулась, повернулась вокруг себя сначала по часовой стрелке, после — наоборот.

— Ты вроде как с нашим миром попрощаешься, хозяюшка, стряхнешь его с себя, чтобы в междумирье не пронести лишнего. — объяснила ей это действие по дороге сюда Марыська. — Иначе ритуал не сработает.

Кожа сразу же покрылась пупырышками от прохладного ночного ветерка, под босыми ступнями неприятной помехой ощутились опавшие иголки и мелкие камешки.

Завершив ритуал, Дуня поспешно натянула платье, огляделась по сторонам, но никаких перемен не заметила. Вытащив из корзинки свернутую в рулончик самобранку, запихнула ее в карман, туда же отправилась и сплетенная Хавронием уздечка, и прихваченный на всякий случай кусочек горбушки. Последней Дуня выпутала из старой вязаной кофты горячую еще кастрюлю с зелеными щами, воткнула ложку в густое разваристое месиво, позвала громко, стараясь, чтобы голос не дрожал:

— Придите сорок чертей с чертенятами! Из-под пеньев, из-под кореньев и из других мест моими щами угощаться!

— Фффууууххх… — какая-то крупная птица пронеслась над головой, едва не задев Дуню по волосам.

Треснула ветка, кто-то всхрапнул и хрипло рассмеялся.

И завизжало! И запрыгало вокруг!

Вихляющиеся фигуры шмыгали вытянутыми вперед пятачками, принюхиваясь к исходящему от щей духовитому пару, рвали друг у друга ложку, норовили запустить лапы в кастрюлю, подцепляя куски мяса и половинки яиц. Завязалась даже небольшая драчка, по воздуху полетели клоки жесткой шерсти.

Воспользовавшись суматохой, Дуня поманила к себе горбушкой самого маленького, однорогого и кривобокого бесененка, а когда он приблизился — набросила ему на шею уздечку и велела отправляться к бабке-задворенке.

Однорогий всхрюкнул, дернулся, но вырваться не смог. Недовольно повизгивая, похромал прямиком на третью сосну. Дуня лишь успела подумать, что сейчас врежется в нее — и с размаху влетела во влажный, неприятно причавкнувший студень! Плотные слои всколыхнулись, спружинили, пытаясь вытолкнуть ее назад, но Дуня лишь сильнее вцепилась в уздечку и не сразу смогла разжать сведенные судорогой пальцы, когда бесененок выволок ее на черный пятачок поляны.

Бабушка-задворенка проживала в маленькой избенке, поднимающейся из земли на мощной, поросшей поганками куриной лапе.

В стене из крепко подогнанных друг к другу бревен не было ни окошек, ни двери. Дуня собралась обойти избушку вокруг, но та дернулась и начала медленно разворачиваться под негромкое побрякивание и стрекоток. От неожиданности Дуня выпустила уздечку, и бесененок тут же метнулся прочь. Дуня даже не попыталась его удержать — засмотрелась на начавшую приоткрываться дверь.

Из темноты свесилась плетенная лесенка, приглашая подняться. Дуня неловко взобралась по ней и, пригнувшись, ступила в плохо освещенную низкую комнатушку.

Возле печки на деревянной скамье сидела бабушка-задворенка. Одной рукой она вращала веретено, пальцами другой ссучивала длинную серебристую нить, и, пристроенная на деревянную прялку, кудель слегка шевелилась.

Лицо задворенки скрывалось в тени, Дуня смогла рассмотреть лишь серый, надвинутый на лоб платок, серую же рубаху и спускающуюся до пола клетчатую паневу.

Поздоровавшись и на всякий случай поклонившись, Дуня попросила указать ей дорогу до заброшенной мельницы.

— Знаю туда дорогу. Могу и указать. Только прежде скуку мою развей да загадку отгадай. — голос бабки прозвучал густо, словно из колодца.

— А… если не отгадаю?

— Уйдешь откуда пришла… если сможешь. — зловеще похмыкала бабка.

— Я не хочу обратно! Мне нужно спасти одного человека!

— Разгадаешь загадку — и спасай. Ну что, готова слушать?

— Готова! — Дуня выпрямилась, сосредоточив все внимание на затемненном бабкином лице.

— Тогда вот: стоит дом в двенадцать окон, в каждом окне по четыре девицы, у каждой девицы по семь веретен, у каждого веретена разное имя. Что это такое?

— Это… ммм… — Дуня принялась сбивчиво повторять про себя слова загадки. — Дом… двенадцать окон… четыре девицы в каждом… Дом-окна-девицы-веретено… Что же это может означать? Что тут главнее — предметы-люди или всё-таки числа?

— Числа, числа! Ты правильно подумала… — всплыла в голове подсказка. — Двенадцать-четыре-семь… Двенадцать-четыре-семь!

— Стоит дом в двенадцать окон, в каждом окне по четыре девицы, у каждой девицы по семь веретен, у каждого веретена разное имя. — снова пропела бабка, ни на секунду не прекращая прясть. — Не по зубам тебе пришлась моя загадка?

— Двенадцать-четыре-семь… — пробормотала Дуня в ответ. — Двенадцать — это… это месяцы! Они состоят из четырех недель и в каждой неделе — по семь дней!

— Догадалась, а жаль… — разочаровалась задворенка. — Видать сильно нужно тебе попасть к тем развалинам.

— Очень нужно! Помогите, пожалуйста!

— Что ж, подскажу. Только сама до них не доберешься. Проводник понадобится. Куда покатится — туда за ним и пойдешь.

— Покатится? — не поняла Дуня.

— Из крапивного волокна клубочек смотаешь. Он тебя к месту и приведет.

— Хорошо! Спасибо! Где лежит волокно?

— Лежит? — бабка заклокотала смехом. — Ишь, шустрая какая! Сама его добыть должна! Крапиву сперва нарви, потом просуши да обомни, потрепи да выколоти, да вычеши хорошень. Вот тебе будет и кудель. Что смотришь? За крапивой иди. Возле дома ее много.

Дуня хотела возразить, что дом стоит на черной голой земле, но ноги понесли её к двери. Бабка оказалась права — внизу широкой полосой простирались зеленые заросли крапивы. Дуня не стала задумываться о том, откуда они взялись — морщась от жалящих укусов, нарвала охапку сочных крепких стеблей и потащила их наверх.

Бабка велела разложить стебли на печке, а руки опустить в лохань с водой, чтобы «отошли». Холодная вода принесла облегчение, а от печи потянуло свежим травяным духом.

— Жжжжиу-жжжжу… жжжжиууу-жжжууу… жжжжиии… жжжууу…

Веретено все так же продолжало крутиться, нить плавно скользила между бабкиных пальцев, и Дуня невольно залюбовалась неспешным процессом прядения.

— Пора стебли ломать. Изомни их как следует. Да выколоти лишнее. — вскоре последовало новое указание от бабки.

— Прямо здесь ломать? — Дуня показала на пыльный пол.

— Ломай, кожу снимай, растирай… — к Дуне подкатилась деревянная скалка, а следом такой же гребешок.

— Можно мне еще и веник, здесь слишком пыльно… — попросила Дуня, но задворенка проигнорировала ее просьбу.

Ладно. Обойдемся подручными средствами.

Дуня сложила из стеблей пучок, принялась сметать ими мусор к дверям. Собрав его в кучку, вернулась к очистившемуся прямоугольнику и взялась за работу. Было непросто, но постепенно она приноровилась. Когда ошмыгивала крапиву — раскашлялась от зависшей в воздухе взвеси из мелких частичек и подумала, что можно было не подметать. Крапивные ошметки усеяли пол, от них саднила кожа на лице и щекотало в носу.

Неожиданно приятной процедурой оказалось чесание — Дуня аккуратно водила гребешком от концов пучка к середине и почти засыпала. Голова клонилась все ниже, перед глазами расползалась пелена. Хотелось свернуться калачиком прямо на полу и спать, спать, спать.

— Не спи, не проснешься, — гулкий бабкин голос вернул Дуню в действительность. — Справилась, значит. Выбери теперь самые длинные волокна. Собери их в пучок. Это и будет кудель.

— А как же клубок?

— Клубок смотаешь из пряжи. Лови веретено!

С легким постукиванием к Дуне подскочила деревянная точеная палочка, украшенная узором из незнакомых символов. На ней уже было намотано немного пряжи, которую, как сообразила Дуня, нужно было каким-то образом соединить с волокном из кудели.

Следом за веретеном из угла припрыгала крепкая ветка с развилкой-сучком, упирающаяся нижним концом в плоское донце.

— Кудель на рогульку насади, — бабка-задворенка прокомментировала ее появление новым указанием. — И начинай постепенно вытягивать волокна.

Закрепить кудель удалось с третьей попытки, но как вытягивать волокна Дуня не представляла — ждала очередной подсказки от бабки, а та словно позабыла о ее существовании — затянула под мерное жужжание веретена протяжно и чуть насмешливо:

— Жила была Дуня,

Дуня тонкопряха, пряха, пряха,

Дуня ль моя, Дуняха, Дуня-тонкопряха!

Купили Дуняхе три пуда кудели, дели, дели.

Дуня ль моя, Дуняха, Дуня-тонкопряха!

Как из той кудели пряла Дуня три недели, дели, дели,

Эх, Дуня ль моя, Дуняха, Дуня-тонкопряха!

Слова сбивали, мешали сосредоточиться на процессе, и Дуня затвердила про себя наперекор им:

— Я не Дуня! Я Вейя! Я Вейя! Я ничего не боюсь. Я со всем справлюсь! У меня получится!

Чуть раньше она уже сообразила, что нужно соединить намотанную на веретено пряжу с волокном из кудели. Но как это сделать? Завязать узелком? Перекрутить их друг с другом⁇

Взявшись за свободный конец нити, Дуня поболтала веретено в воздухе, покачала из стороны в сторону и, оставив неудачные попытки, позволила ему свободно свисать. Пальцами другой руки схватилась за кончик веретена и попыталась его раскрутить. Получилось далеко не сразу, веретено вращалось то в одну сторону, то в другую, Дуня позволяла ему раскрутиться и снова запускала вращение. Она вспотела от напряжения, но сдаваться не собиралась.

— Срасти нить с волокном! — всплыла подсказка из памяти. — Наложи нить поверх волокна, придержи пальцем. Не бойся, пробуй. Руки вспомнят…

Дуня подергала кудель, нашла место, где волокно отделяется легче всего. Осторожно потянула, наложила поверх него нить, поддержала пальцами…

В этих действиях и правда было что-то узнаваемое, давно забытое — так пробуждалась родовая память. И вот, наконец, настал момент истины — легкими движениями пальцев Дуня начала раскручивать веретено. Оно послушно вращалось, нить постепенно скручивалась, тянула за собой волокно. Крепко удерживая нить, Дуня старалась не сбиться с ритма, не обращая внимания ни на саднящую с непривычки кожу, ни на порозовевшую от капелек крови пряжу.

— Кровь к крови притянется! — удовлетворенно произнесла бабка-задворенка. — Теперь точно не заблукаешь!

— Кровь к крови, кровь к крови, кровь к крови! — стучало в висках, и веретено отзывалось тихим жужжанием. Если бы Дуню попросили описать порядок прядения — она не смогла этого сделать, голова полностью отключилась от процесса, вся работа и все знание сосредоточились в руках.

Постепенно веретено потяжелело из-за накопившейся на нем нити, и бабка велела Дуне остановиться.

— Хватит с тебя и этого! Теперь можешь смотать клубок!

Клубочек у Дуни получился ладненьким, но небольшим, и она испугалась, что не сможет разглядеть его в траве.

— А ты вели, чтобы не шибко быстро катился. — посоветовала бабушка-задворенка. — Пора тебе, Дуня-тонкопряха. У меня долго не гостят.

— Спасибо вам… — Дуня осеклась, увидев подползающую к ногам серебристую змею.

— Помощница моя. Проводит тебя через переход. Держись за ее хвост, да не упусти по дороге! А то застрянешь в междумирье, растворишься в тенях, сама тенью станешь… Как у себя окажешься — брось клубок на землю. Он тебя прямо к судьбе и приведет.

— Спасибо! — Дуня взяла в руки змею. Скользковатая гладкая кожа приятно охладила израненные ладони. — Мне нужно не к судьбе. Мне нужно к развалинам.

— Значит, точно к судьбе! — задворенка будто усмехнулась и забормотала быстро-быстро. — Помощь его прими. Не артачься. Одной тебе не сдюжить. После молоком с росой лицо ему обмой и дай выпить…

— Чью помощь? — Дуня приостановилась в дверях, и бабка шикнула сердито: «Не стой на порожке! Чертяки утянут!»

Змея напряглась и метнулась вперед, Дуня колобком скатилась за ней по лесенке и угодила прямиком в рыхлый и влажный кисель.

— За клубком пойдешшшь — судьбу найдешшшь… — проскрипела на прощание дверь избенки, и веретено согласно поддержало: найдешжж… жжжиууу…жжжиии… судьбууу… жжжиууу…ууу…

Дуня обернулась, но увидела лишь разлитую вокруг, чуть шевелящуюся розово-красную муть, и желудок болезненно рванулся к горлу.

В кармане надсадно заперхала самобранка, и, прокашлявшись, пожаловалась на сердцебиение и мигрень.

— Не те мои года, чтобы по таковским местам расхаживать. Вертай меня обратно в Замошье, к Иванычу на печку!

— Сей… сейчас… — Дуня ощутила под ногами твердую землю и открыла глаза. Змея исчезла, в руке оставался только крапивный клубочек, Дуня собралась спрятать его в карман, но он вывернулся и быстро покатился сквозь траву.

— Подожди! Остановись же! — Дуня побежала следом. — Я не сразу собираюсь на мельницу! Мне нужно домой… В Замошье…

Но клубок знай себе катил впереди, и в сгущающихся сумерках зеленые нити слабо отсвечивали розовым.

— За судьбой, стало быть, идём… — неожиданно меланхолично выдала самобранка и поинтересовалась через паузу. — Ты знаешь, что утренняя роса, разведенная в коровьем молоке, является средоточием жизненной силы? Вот бы попробовать глоточек!

— Знаю… — Дуня уже слышала об этом от кого-то из помощников. — Для Монаха приготовлю… и тебе налью…

— А знаешь, что росой на молоке овертунов ведьмы отпаивали?

Овертунов?

— Оборотней! — услужливо подсказал внутренний голос. — Овертуном называли поневоле перевоплощенного. Не по собственному желанию, а по умыслу ведьмы или колдуна.

Дуня запнулась и едва не упала. От мысли, что мизгирь превратил Монаха в паука потемнело в глазах.

— Ох, неспокойно мне, Евдокия! Как про овертуна подумаю — так сердце и ёкнет! — тут же заканючила скатерка. — Попробуй поймать энтот клубок, пока к развалинам не вывел. Наддай за ним, милая! Постарайся!

— Не могу… наддать… — выдохнула Дуня, хромая все сильнее. В боку кололо и дергало, в голове молоточками отстукивала боль. — Ничего… на месте… разберемся…

Она двигалась сейчас на автопилоте, стараясь не потерять розоватое свечение клубочка среди травы и не замечая ничего кругом. По сторонам мелькали деревья, что-то потрескивало и вздыхало, ночные птицы перекрикивались в кронах, и эхо множило звуки, разнося их над лесом.

Наконец, клубок подкатился к густо разросшимся ивам и замер. За плотным переплетением веток не видно было ни мощных корявых стволов, ни того, что находится за ними. Ивы росли в этом месте так долго, что образовали единое целое, сквозь которое невозможно было пробиться.

Чуть дальше за ними слышались всплески и негромкое уханье, оттуда тянуло сыростью и прохладой, и Дуня поняла, что почти добралась до места. Впереди — озеро, а, значит, и развалины мельницы. Она почти достигла цели! Осталось только преодолеть полосу ивняка.

Упругие крепкие ветви будто срослись друг с другом, Дуня в отчаянии дергала за них, трясла, пытаясь раздвинуть хотя бы немного, и совсем скоро выбилась из сил.

Она не услышала, как кто-то бесшумно подошел сзади, и поняла, что больше не одна, когда низкий, с оттяжкой в хрип голос осведомился, что она здесь делает.

Скатерка трепыхнулась в кармане и заблажила истерично:

— Овертун! Овертун! Вот тебе и судьба-а-а! А-а-а!..

Резко развернувшись, Дуня увидела стоявшего на задних лапах… медведя! И лишь спустя секунду поняла, что это не совсем медведь: мощное тело со свалявшимся густым мехом венчала жуткая голова — половина ее сплошь заросла шерстью, а на другой сохранились человеческие черты — смуглая кожа, черная борода, черные же спутанные волосы, спадающие до плеча и, на контрасте с ними — глаз удивительной, неестественно яркой синевы.

Удивительно, но она испытала не страх, а облегчение — оборотнем оказался вовсе не Монах!

Но не означает ли это, что умыть и напоить молоком с росой она должна именно этого незнакомого человека⁇

Нет. Нет! Зачем⁇

— Это твое? — овертун протянул ей клубок, и отчего-то сердце болезненно дрогнуло.

— Моё! — Дуня вскинула голову, заставив себя смотреть оборотню в глаза. — Отдай… пожалуйста…

— У задворенки смотала… — овертун кинул и бросил клубок ей под ноги. — Зачем пришла?

— Я… я ищу одного человека. Он потерялся где-то здесь. Пошел к развалинам мельницы и пропал. — Дуня решила не упоминать о мизгире.

— Не было здесь никакого человека! Развалины давно мой дом. Никто к ним не приходил!

Возразить Дуня не решилась и поинтересовалась, как сейчас выглядит мельница.

— Нет ее больше. Остались развалины. Время ничего не щадит… — овертун чуть наклонил голову и рыкнул. — Уходи. Ночью здесь неспокойно. Поднятого колдуна встретить можно.

— Мизгиря! — помимо воли вырвалось у Дуни, и овертун прищурил человеческий глаз.

— Мизгиря. Ты знаешь о нем, дева?

— Знаю. Я видела его в прошлом. Это… это долгая история…

— В прошлом? — в горле овертуна заклокотало. — Но ты человек… нет… погоди…

Он наклонил вперед огромную голову, жадно втянул воздух, крошечный медвежий глаз медленно залило красным.

— Ты… ты… ведьма! — овертун полоснул по воздуху когтями, и сквозь шерсть тускло взблеснули широкие звенья браслета.

Дуня отпрянула, упершись спиной в тугое сплетение ивовых веток. Бежать было некуда. Да она и не успеет убежать.

— Ты ведьма! Ведьма! Ненавижу!..

Из оскаленной пасти овертуна потекла слюна, шерсть на загривке поднялась дыбом, синий глаз помутнел.

— Я — ведьма! — Дуня выставила перед собой ладони с искрящимся огненным шаром. — Я пришла с миром! Не стоит меня злить!

— Тебя? Злить? — овертун задрал голову и взревел. — Злить! Ее — злить!!

— Чего орешь на деву, идолище лесное? — неожиданно бодро осведомилась из кармана скатерка. — Радоваться должен, что ведьму повстречал! Она секрет знает, как тебя обратно превратить!

Рев оборвался.

— Ты можешь меня обратить в человека? — овертун хрипло выдохнул, и на Дуню повеяло терпковатым можжевеловым духом. Она полагала, что оборотни должны пахнуть иначе — звериным смрадом и кровью убитых жертв.

— Я не ем сырое мясо… — клацнул зубами овертун. — Корешки, травы, ягоды, мед…

— Пища вегана! И правильно! К чему себя травить! — затараторила скатерка. — Зеленушка улучшает метаболизм, в ягодах много витаминов…

— Не ешь мясо? — изумленно повторила Дуня, и внутренний голос назидательно пояснил: «Если оборотень съест сырое мясо, то больше никогда не обратится в человека. Тебе следует поднатаскаться в теории!»

— Не ем… — овертун медленно обвел Дуню взглядом, и она слегка покраснела. — Ты не ответила на мой вопрос.

— Я… да, могу приготовить молоко на росе. Если очень попросишь! — не зная, куда давать руки, Дуня поправила косу и вдруг подумала о том, что на ней надето мятое платье с чужого плеча, что волосы слиплись после блужданий в киселе, что кожа на лице обветрена, а ладони в волдырях и рубцах.

— Ну, ты даешь! — восхитился внутренний голос. — Интересно, кто-нибудь еще смущался от разговоров с оборотнем?

Немедленно захотелось отвесить себе пинка.

Монах в беде, а она стоит здесь и распинается перед этим… этим… Робин Гудом!

Дуня очень любила старые фильмы, и если Монах был для нее живым олицетворением красавца-менестреля, то овертун человеческой своей половиной напомнил грубоватого, хриплоголосого артиста, сыгравшего благородного предводителя разбойников. Поскольку это был совсем не ее типаж, название фильма она позабыла. Кажется, там упоминались стрелы.

— Чего стоим? Чего ждем? — сварливый голос самобранки прервал затянувшееся молчание. — Сам же говорил, что колдун где-то рыщет!

— Идите за мной! Я развалины защитным кругом обвел. Туда не пролезет. — овертун двинулся вдоль ивняка. В одном месте заросли слегка поредели, и можно было попробовать пробраться на ту сторону. Оборотень с легкостью раздвинул ветки и придержал их, пока Дуня лезла по узкому тоннелю.

Заходящее солнце окрасило развалины алым. Дуня смотрела на печальные следы разрушения, а перед глазами вставала иная картина — речка с перекинутым через нее мостом, мельница, сложенная из потемневших бревен, мерно крутящееся колесо, тихий плеск воды.

От речки осталось заросшее ряской озерцо, от мельницы — несколько гнилых бревен, почти неприметных среди кустарника и деревьев. От избы чудом сохранилась одна стена, сплошь увитая неизвестным Дуне вьющимся растением. Крепкие стебли лианы перекинулись и на кусты, и на проросшие сквозь остатки фундамента деревья, и кто-то, наверное, сам овертун, оборвал несколько плетей, устроив что-то вроде прохода.

Дуня шагнула туда с затаенной надеждой, и разочарованно выдохнула при виде заросшего травой прямоугольника, крышей которому служили кроны деревьев, а стенами — стволы и несколько прогнивших бревен.

Время уничтожило все. Давно сгинул мельник и его обретенные помощники. Нет больше в озере водовика, и русалок во главе с Мамусей…

Горло сдавило спазмом. Сделалось обидно и горько, словно Дуня потеряла дорогих сердцу людей.

— Как грустно смотреть на все это… Епифан Василич был хорошим человеком и хорошим хозяином. И умел чаровать.

— Епифан Василич? Ты знала мельника?

— Знала. Я же бывала здесь… — Дуня поняла, что дрожит и обхватила себя за плечи, пытаясь согреться.

— Вот, возьми! — овертун стащил пристроенную на ветке цветастую тряпку, при ближайшем рассмотрении оказавшуюся платком, встряхнул и протянул Дуне.

— Откуда здесь платок?

— Не знаю. Валялся в подполе…

— Подпол сохранился⁈

— Как сказать. Осталась яма, там в углу. Я прикрыл ее ветками.

— Там был только платок? — Дуня посмотрела в угол.

— Там завалы хламья. Истлевшие мешки, битая посуда, мышиные гнезда в тряпках.

— А топор?

— Топор?

— Да. У мельника был особенный топор! Он давал власть над водовиком, помогал охранять это место.

— Ты правда была в прошлом?

— Была. Попала туда через зеркало.

— Это как? — синий глаз овертуна удивленно распахнулся, и Дуня кратко пересказала свои приключения, не упомянув лишь о богинке и о родстве с мизгирем.

Оборотень слушал молча, не перебивая, и задал всего один вопрос:

— Ты ищешь здесь его? Монаха.

— Да. Он попытался отвести от меня неприятности и… пропал!..

— Сиротинушкой меня оставил! Была при хозяине, а стала сама по себе… — просипела самобранка жалостно и вдруг пожаловалась на холод. — Вы бы что ль костер запалили! Все косточки ревматизмом свело!

— Я… не люблю огонь… — нехотя признался овертун. — Но если вы хотите…

— Хотим. Пожалуйста. — Дуня кивнула, и он вышел в ночь, пообещав собрать что-нибудь подходящее для розжига.

— А оборотень ничего муЩина. — мечтательно вздохнула скатерка. — Чем-то на хозяина похож. Только голос погуще, попредставительнее.

— Не похож!

— Да ладно! Такой же порядочный, как и хозяин. Вон как с тобой любезно разговаривает. За дровами побежал. А мог бы — ам — и съесть! Не подавиться.

— Оборотни не едят мяса.

— Еще как едять. Голод и не то сделать заставит. Но наш-то точно не ел. Потому как хочет в себя возвернуться.

Наш.

Дуня усмехнулась. Самобранка явно была очарована овертуном. Со своим отношением к оборотню Дуня еще не определилась. Было в нем что-то особенное, во взгляде может быть, или в голосе. Что-то необъяснимо притягательное — и от того немного тревожащее.

— Я, знаешь, хочу по окрестностям порыскать, сообразить вам съестного. Ты расстели меня на земле и помолчи. — неожиданно попросила самобранка. Дуня выполнила просьбу, а потом запоздало подумала о том, что нужно оградить развалины защитным ритуалом. Если мизгирь бродит ночами, то может заявиться и сюда. Дуня не сомневалась, что он с легкостью почует ее и придет, поэтому решила подготовиться к возможной встрече. Овертун обмолвился, что позаботился о защите, но лучше подстраховаться.

Пепел можно будет взять из костра, заклятку — придумать. И хорошо бы еще проверить в подполе — не осталось ли травы от мельниковых сборов. Хотя что там сохранится за столько-то веков!

Дуня вздохнула, вспомнив, как врачевала мельнику головную боль, напущенную мизгирем, как помогала вызволить от водовика его топор. Вспомнила и Липовну, угощавшую ее пареной репой, и щурка Паисия с бородой, заплетенной в косички. Где-то они теперь? Сгинули вслед за мельником или перебрались в какой-то другой дом?

Печальные размышления прервало сердитое бурчание самобранки. На повлажневшей скатерке проявилось несколько снулых рыбешек и пяток здоровенных, грозно шевелящих усами раков.

— Только ноги зря ломала по окрестностям бегаючи! Хорошо хоть с водовика кой-чего стрясла. Старый скупердяй не хотел делиться, жалиться начал, что рыба почти перевелась. И старая колода подключилась. Эта, как бишь ее? Мамуся!

— Они здесь? В реке?

— Может когда-то и была река, а теперь стала лужа! — фыркнула самобранка и принялась командовать. — Так. Рыбу запечем в золе, а раков лучше бы сварить. Почему костерок до сих пор не сложили?

— Сейчас все будет, — в проем шагнул овертун с охапкой веток в лапах. — Место для костра я вам приготовлю… О! — он сглотнул при виде рябя и раков. — Откуда улов?

— От водовика, батюшка! — довольно промурлыкала самобранка-добытчица. — Уж так хотелося тебя побаловать!

— Давно я рыбы не ел…

— Вот и угостишься! Чего смотришь, Евдокия? Запали дровишки! И надо бы каструлю какую для раков-то. Может завалялась в подполье?

— Я видел только чугун.

— Так тащи его сюда, батюшка! Воды начерпаем, ушицы наварим! Травками хорошо бы еще разжиться. Ну, да и без них управимся!

Посмеиваясь, Дуня прищёлкнула пальцами и подожгла от искры сухие ветки. Это жест впечатлил овертуна, в синем глазу промелькнуло восхищение.

— Ты грейся, а я за чугуном. — протянув лапу, он осторожно поправил сползший с Дуниного плеча платок, и этот робкий жест неожиданно ее растрогал.

— Тащи все, что найдешь, батюшка! Такой пир закатим! — самобранка чихнула и принялась жаловаться на сырость. — Не стой столбом, Евдокия! Пододвинь меня поближе к костерку!

— Будешь грубить, я…

— Вас понял! — скатерка снова чихнула. — Мне бы мази какой пользительной. Чтобы в носе простуда не щекоталась. А еще лучше — в баньке попариться! У нас в Замошье лучшая в мире банька!

— В Замошье все лучшее, — согласилась Дуня.

— Это твоя деревня? — овертун вылез из ямы и поставил на землю оплетенный паутиной чугунок.

— Наша деревня! — гордо сообщила самобранка. — Ну что там, достал тару? Ее бы промыть, Евдокия!

— Забавная зверушка… — овертун потрогал когтем тканьку, и та сердито засопела.

— Лапы убери, охальник! Какая я тебе зверушка⁈

— Это скатерка. Самобранка. — объяснила Дуня, разрывая паутинную поросль на чугуне. Внутри обнаружилось несколько щепочек, свернутая в рулончик береста, иссохший почти до прозрачности сверчок и рядом — веточка с крылышком-листком и шариком на конце да клок жестких волос, обвязанный истертой бечевой.

Ахнув, Дуня осторожно извлекла находки и положила возле костра.

— Что ты делаешь? — не понял овертун, когда она принялась поглаживать их мизинцем со своим особенным ногтем и нашептывать слова пробуждения.

— Пытаюсь вернуть их к жизни…

— Их?

— Липовну и щурка. Эта веточка — прибежище кикиморы. А клочок — кусочек бороды домового.

— Они тоже из прошлого… — догадался овертун.

— Из прошлого… Да. — Дуня нежно подула на вещицы. — Давайте же, просыпайтесь. Липовна! Паисий! Я так соскучилась по вам!

Как не старалась Дуня, но пробудить Липовну и Паисия не смогла. Уловила мельком лишь частички их воспоминаний о прошлой жизни: груженые мешками возки, веселое перекрикивание мужиков, знакомый стукоток работающей мельницы. Увидела и Епифана Василича — постаревшего, седого, опирающегося на палку-клюку. Он, хмурясь, выговаривал что-то закутанной в длинную накидку женщине… Потом, совсем уже одряхлевший, сидел на порожке, уставившись печальным взглядом на застывшее мельничное колесо…

В конце перед Дуней промелькнуло странное сооружение без окон на мощном стволе-ноге с заколоченной ветками дверью. За одну из веток кто-то просунул высохший букетик бессмертника и прицепил веревочку с колокольчиком…

— Евдокия! Хватит с ними валандаться! Улов пропадает! — недовольный голос самобранки вывел Дуню из тоскливого оцепенения.

— Не хотят просыпаться? — овертуна скрывали тени, и Дуня не сразу разглядела его в темноте.

— Не хотят, но придется. Я от них не отстану! — Дуня бережно положила веточку и клочок бороды на траву и попросила оборотня принести воды для ухи.

— Уже. Полный чугун начерпал. Только она нехорошая.

Вода и правда пованивала тиной и тухлятиной и для готовки не годилась.

— Может, запечем рыбу на углях? — предложила Дуня после растерянной паузы. — И раков туда же отправим. Как вам такая идея?

Самобранка тут же разразилась очередной недовольной тирадой, а овертун одобрительно взрыкнул.

— Сейчас лопухов наломаю. В них рыбу завернем и закопаем в золу.

Костер почти прогорел, темнота неподвижно висела в воздухе, больше не потревоженная красноватыми бликами пламени.

С озера доносились всплески, бормотание и глуховатые смешки.

— Русалки вечерять выбрались. Скоро петь начнут. Ты бы уши заткнула. Или ведьме их чары безопасны? — овертун оглянулся от проема.

— Я им подпою, если что, — невесело пошутила Дуня, подходя к нему. — Но прежде защиту на развалины поставлю. От мизгиря, и вообще.

— Они и так под защитой. Я ж говорил.

— Одна защита хорошо, а две — лучше…

— Не пройдет сюда мизгирь. Русалки могут, да. Но ты их вроде не боишься?

— А ты?

— Мне привычно. Много раз с ними вечерял… — овертун поднырнул под разросшуюся арку из плюща, и его тут же окружили расплывчатые, чуть подсвеченные зеленым силуэты.

Дуне сразу расхотелось выходить из укрытия, чтобы лишний раз не привлекать к себе внимание русалок. Но было поздно — к ней уже ковыляла грузная, раздувшаяся баба, роняя капли воды с истлевших лохмотьев.

— Чур меня! Чур! Чур! — попыталась зачураться Дуня, но на русалку это не подействовало. Запрокинув голову, она взревела по коровьи, потянулась к Дуне пальцами с отслоившимися ногтями.

Не было ни полыни, ни чеснока, ни иголки с булавкой. К сожалению, успел догореть и костер.

Дуня прищипнула обычной травы, принялась катать из нее шарик, бормоча подсказанный памятью приговор:

— Кругляк качу-катаю, от дому каты откатываю, каты, подклады, заклады, приклады, глазье укосное, рванье прикосное, все беды, все напасти, всякое зло: ведьмино наваждение, злое помышление, порчу, заразу, духа нечистого, колдуна прохожего, лиха заезжего. А с ними и тебя, русалка-водяниха! Что пишу, то не сотру, пишу навек дому оберег. Аминь!

На последнем слове Дуня швырнула комочек русалке под ноги, и та, запнувшись, встала. Недовольно загудев, принялась ощупывать воздух перед собой, стараясь найти лазейку в защите.

— Чего здесь забыла? Иди уже к своим, — появившийся из темноты овертун потянул русалку из проема. Та покачнулась и, позабыв про Дуню, послушно поволоклась в сторону раздающегося с озера гиканья и ржания.

— Спасибо!

— За что? — искренне изумился оборотень, оттирая перепачканную слизью лапу о траву. — Ты и без меня с ней сладила… вот… прими листья…

Под довольное лопотание самобранки он протянул Дуне собранный букет из широченных сочных лопухов.

— Ну, наконец-то! Какая ты, Евдокия несобранная да медлительная! Завертай скорее рыбу да закапывай в золу, пока еще жар держит.

Дуня быстро и ловко обернула листьями каждую рыбешку и, пошерудив палкой в костровище, уложила их рядком, перемежая начинающими засыпать раками.

— Углей поверх нагреби! — последовало очередное ценное указание от скатерки, и Дуня послушно нагребла «углей».

Овертун с интересом наблюдал за ее действиями, но помощи не предлагал.

— Как ты смог выставить защиту от мизгиря? — Дунин вопрос застал оборотня врасплох. Поворчав, он все же решил признаться:

— Не выставлял я. Защита уже была.

— Хочешь сказать, защита осталась после… после Епифана Василича?

— Про ту защиту ничего не знаю. Нынешнюю выставила она.

От вложенной в последнее слово ненависти Дуня вздрогнула. Переспросила непонимающе:

— Кто она?

— Не надоело притворяться? — рявкнул овертун в ответ. — Развалины чарами оплетены, от всех скрыты. А ты легко их нашла!

— Я не притворяюсь! — возмутилась Дуня. — Меня сюда привел клубок! Ты знаешь об этом!

— Кровь к крови… — овертун смотрел на Дуню исподлобья. — Тебя кровь пропустила. Вы с ней одной крови!

— Одной крови… с ней?..

Дуня вспомнила женскую фигуру, которую видела в зеркале… Вспомнила наставление и о том, что ей нельзя встречаться с прапрапра…

Богинка⁈ Неужели, она заточила здесь овертуна?

— Я привязан к этим развалинам. Брожу возле них. Далеко не могу уйти.

— И как давно привязан?

— Не помню. Не знаю. Сначала пытался считать, потом перестал.

— Но — почему она тебя привязала? Что ты ей сделал?

— Любви моей добивалась. Да разве можно полюбить… такую? — овертун обхватил башку лапами и захрипел. — Как вспоминаю про нее — внутри принимается скрести! И зверь… зверь просыпается! Уходи! Убирайся, пока я…

Он рухнул на четвереньки, заревел так громко и жутко, что русалочьи голоса у озера смолкли.

— Горящей головней ткни ему в ряху! — неожиданно спокойно предложила самобранка.

Но Дуня предпочла иной способ — выставила вперед ладони, представила как от них тянутся крепкие нити, как оплетают изготовившегося к нападению монстра.

— Что ты сделала, ведьма? — овертун задергался, но не смог сбросить невидимые путы.

— Обезопасила себя. — Дуня бесстрашно подошла и положила руку на поросшую шерстью макушку. Жар от ладони передался овертуну и тот вдруг притих, лишь дышал тяжело и прерывисто.

В мыслях его царила сумятица, Дуня не сразу смогла выделить из них нужное ей воспоминание. Когда это все же случилось — увидела черные спутанные волосы, широкую, залитую потом мускулистую спину, грязные холщовые штаны. Человек бил молотом по железной болванке, и та отзывалась глухим колоколом: бамм, бамм, баммм… На крепком запястье взблескивали звенья браслета, и Дуня сразу же его узнала.

Картинка сместилась: появились деревья, а на тропе перед кузнецом — безобразная, закутанная в собственные волосы баба! Под волосами почти не видно было красного длинного платья. Такого же цвета злые глаза скрывались и за свешивающимися на лицо тусклыми седыми прядями.

Баба что-то сказала, кузнец ответил и рассмеялся.

Она подалась к нему, но кузнец с проклятьем отшвырнул ее на кусты…

Картинка опять поплыла, и как вспышка возник последний кадр — все та же богинка, набрасывающая на спящего кузнеца огромную медвежью шкуру…

Этого не может быть!

Ее прапрапра… совсем не такая! Дуня хорошо запомнила приятную женщину из зеркала, поманившую ее к себе. Она была человеком! Человеком! И почти ее копией!

— Человеком ли? — возразил внутренний голос. — Сначала — да, а вот потом… За столько веков произошла ужасная трансформация. Ведающая полностью перевоплотилась в демоницу.

Под рукой заворочалось тяжелое и мягкое, и Дуня поняла, что продолжает стоять, вцепившись овертуну в мех.

— Отпусти… — прошептал он виновато. — Я… я не нападу… клянусь…

— Ох уж эти горячие муЩины! — томно пропела самобранка. — Не стой столбом, Евдокия! Проверь как там рыба да раки!

— Этот браслет надела тебе не богинка… — Дуня легонько коснулась толстого звена. — Это другое… похоже на защиту…

— Защита. От колдунов, от ведьм, от лихих людей… — усмехнулся овертун. — Потому я не до конца обратился в медведя, остался половинчатым уродом…

— И нечего на себя наговаривать! — возмутилась самобранка. — Тоже мне урод. А как Евдокия чаровство снимет, так и вовсе молодцом окажешься!

— Ты снимешь? — синий глаз овертуна смотрел умоляюще. — Ты сможешь, ведьма?

— Я попробую… — пообещала Дуня. — Но для этого мне нужно узнать твое имя.

— Не помню. Ничего не помню! Ни где жил, ни кем был! И как звали! — овертун страдальчески покрутил башкой. — Ты сможешь мне вернуть память, Евдокия?

— Я же сказала, что попробую. Без имени будет трудновато, но уж как есть…

— Когда попробуешь? Может, сейчас?

— Тю, быстрый какой! — укоризненно махнула уголком тканьки скатерка. — Так дела не делаются!

— Сейчас не получится. Я устала. И молока нет. И росу нужно собрать. Раз пообещала — значит, сделаю. Но сначала мне нужно найти Монаха. То есть мизгиря. Где он — там и Монах…

— Здесь его точно нет. И быть не может. Богинка ненавидит колдуна.

— Еще бы! Она стала такой из-за него…

— У вас одна кровь… Потому ты здесь…

— А она, богинка, тоже приходит? — Дуня боялась услышать утвердительный ответ, потому что помнила — им нельзя встречаться.

— По счастью нет. Боится, что разорву. — овертун продолжал разглядывать Дуню, и ей это почему-то нравилось. — У вас одна кровь…

— Да. Она моя прапрапра… От нее пошел наш род. — Дуня не собиралась в этом признаваться, все получилось само собой.

— Праматерь… — овертун согласно склонил башку. — А кто же тогда праотец?

Мизгирь, — едва не выпалила Дуня, но все же смогла удержаться от очередного откровения. Подойдя к затухшему костру, разворошила угли, осторожно потрогала почерневшие теплые сверточки из листьев и объявила, что ужин готов.

Панцири у покрасневших раков растрескались, кожа рыбы вместе с чешуей осталась на листьях лопуха. Мясо получилось очень нежным, сладковатым, хотя немного и отдавало гарью.

Овертун ел сдержанно и с явным удовольствием. Самобранка все время переспрашивала — вкусно ли ему и заливалась довольным хихиканьем.

Дуня ковыряла свой кусок, но мыслями была далеко. Почему-то вспомнился дом. Вечно занятая устройством личного счастья мать. Чтобы она сказала, узнав про основателей их рода? Обрадовалась бы, что в ней течет кровь ведьмы и колдуна? Ужаснулась бы? Или скорее всего — не поверила?

— Какая теперь разница, — вздохнул внутренний голос. — У нее своя жизнь, у тебя своя. Она, наверное, и не вспоминает о тебе.

— Может, и не вспоминает… — Дуня дернула плечом и огляделась.

Интересно, который теперь час?

Голоса русалок давно умолкли, сквозь ветки вверху слабо пробивался бледный свет луны. Казалось, эта ночь не окончится никогда. И она так и будет сидеть рядом с овертуном у прогоревшего костра, ощущая необъяснимое единение с этим незнакомым, обращенным в нечисть, человеком.

Дуня вздохнула, перевела взгляд на лежащие рядом веточку липы с клочком бороды щурка, потом посмотрела на полный чугунок воды. Она помнила, что вода из-под мельничного колеса обладает особенной силой. Но сохранилась ли эта сила сейчас? Когда мельница лежит в развалинах, а от колеса ничего не осталось?

— У тебя есть средство подейственнее воды! — немедленно откликнулся внутренний голос.

Кровь.

— Именно! Почему бы не оживить домовых с ее помощью?

Но тогда они будут связаны со мной!

— И что? Поселишь их в Замошье. В тесноте как говорится да не в обиде. Расширитесь со временем, а кузнец поможет!

Прекрати сейчас же!

— Сама прекрати! Все мысли только вокруг него и крутятся! Тебе о деле думать нужно, а не про всяких овертунов!

— А кого ты больше предпочитаешь? Какую масть? — донесся до Дуни кокетливый голос скатерки — Скажем, брунеток или рыжих? Или, скажем, блондинок? Вот как я?

— Хозяйственных люблю. Неболтливых. — овертун зевнул и растянулся возле костровища. — Давно так вкусно и сытно не ел… теперь бы подремать…

— Все вы мущины одинаковы — желудки набить и дрыхну-уоооть, — разочарованно выдохнула скатерка. — Покемарю и я. Посторожи тут, Евдокия! Слышь меня?

— Слышу. Спокойной ночи, — Дуня погладила нахальную тканьку и снова посмотрела на разложенные на траве вещички.

То, что она осталась в одиночестве было только на руку — Дуня уже решила, что попробует оживить домовых с помощью крови и не хотела, чтобы кто-то еще присутствовал при этом ритуале.

В качестве подложки Дуня использовала обнаруженную в чугунке бересту. Пристроив на ней веточку липы и, перехваченный шнурком, клочок бороды, она подержала над ними ладони, стараясь передать свое тепло, а потом чиркнула себя особенным ногтем по коже и когда проступила кровь — накапала на каждую вещичку ровно по восемь капель по числу оставшихся в Замошье своих помощников плюс две в запасе.

Листочек на веточке дрогнул, слегка пошевелился и шнурок, а Дуня уже читала заговор:

— Кикимора Липовна! Паисий щурок!

Кровью вас своей помечаю, к себе жить привечаю!

От порушенного очага, от старого угла,

От глухого беспробудного сна —

В новую избу, в крепкие полати,

На мягкие кровати.

К полному сундуку, к богатому столу,

К новым делам да заботам!

И в придачу к хорошей компании!

Ни на час, ни на день, а на веки вечные!

Слово мое ничем не перешибить,

Меня в этом решении никак не переубедить!

— Из лысухи лучина. Из засохшей осины. — Паисий поглаживал особенный мешочек. — Я самолично от полена балонь обрубал, сердцевину на щепы строгал. Жаль, только одну себе оставил. Остальные в уплату пошли.

— За что уплата была? — полюбопытствовала Дуня.

— Дак за помощь. Агаше. За то, что Епимаха Василича при жизни поддерживала и в последний путь снарядить согласилась.

— Агаша — дева-зелейница из Перги. — Липовна принялась помешивать закипающий травяной отвар длинным сучком. — Когда Епимах Василич совсем сдал — она ему настойки приносила. Поше́птывала над ним. А после позаботилась обо всем. И нас с собой взяла — чтобы простились…

— Топор мельника тоже Агаша забрала?

— Топор-то? Нет. Зачем? Топор мы с хозяином положили. Как он повелел. Агаша, может, и хотела забрать, да Епимах Василич говорил, что ей и без топора силы хватает.

— Что за топор? — овертун поскреб лапой в башке и зевнул.

— Мельников топор, батюшка-перевертень. — поклонился ему щурок. — Про него баем.

— Мы можем его позаимствовать на время? Пока будем искать Монаха? — Дуня прикинула, что топор может послужить отличной защитой от мизгиря.

— Дак можно… — щурок переглянулся с крысой. — Запор с усыпальни уберем и достанем. Заодно и проведаем хозяина. Подновим букетик. Да, Липовна?

— Как ты его подновишь, ежели сейчас не время бессмертникам!

— Ты чего вспыхнула угольком? Не подновим — так побренчим колокольчиком. Епимаху Василичу нравилось, как он звонит.

— Да там небось лес — до небес! Времени дюже много миновало. Сохранилось ли место?

— Должно сохраниться! Агаша его отметила! И по пути метки оставила, чтобы по ним можно было туда дойти!

— Отлично! — обрадовалась Дуня. — Отправимся сразу как рассветет.

— Я с вами! — овертун перевернулся на спину, стал смотреть на запутавшийся в ветках тусклый месяц.

— Ты не из кузнецов ли будешь, мил человек? — прищурилась на него Липовна. — Медвежью шкуру тяжело на себе таскать. А кузнецу такое по силам.

— И мельнику по силам! — немедленно встрял щурок. — Епимах Василич выдюжил бы!

— Хозяин-то? Выдюжил. — согласилась Липовна и чуть сдвинула от углей потемневший пахучий отвар.

Пока он остывал — самобранка развлекала всех анекдотами, над которыми похохатывал только щурок. Овертун храпел, Дуня думала о предстоящем походе, Липовна смотрела на тлеющие угли и вспоминала прошлую жизнь.

— Эй, публика! Вы че такие кислые? — скатерка оборвала очередной анекдот на полуслове. — Я бенефисю перед вами без устали. А в ответ — тишина! Где продолжительные аплодисменты? Где одобряющие возгласы? Где крики браво, наконец⁇

— Браво-о-ооо… — тихонечко подхватил щурок. — А что это за браво такое?

— Одобрение моему таланту! Выражение восторга и поклонения! Все! Контора сворачивает дела! Спектакль завершен!

— Спасибо… — поблагодарила вредную тканьку Дуня, но та заявила, что одним «спасибом» не отделаются и потребовала страшилок, чтобы «держать в тонусе нервишки».

— Тебе их в жизни не достает? — поворчала Липовна. — Было время — много я баек знавала. Почти все теперь запамятовала.

— Про иглу расскажи! Или про клубок! — попросил Паисий. — Как ведема клубком обратилася, а ее и тогось!

— Давай, давай, бабуся. Потренируй память! — промурлыкала самобранка. — Что там было с клубком?

— Ведема, Кособочка, над лесом жила, на самом краю деревни. — завела Липовна, никак не среагировав на «бабусю». — Прикосила она. Много вреда хресьянам доставляла. Прикос он вроде оговора. Одумают человека. Оприкосят. Вроде болезни нашлют или чего похуже. Так та ведема много кого оприкосила. И все молча. В голове — не на словесах. Увидит кого — и давай нахваливать про себя. А человеку от того — худо!

— Порчельники еще бывают. Хомутники. Те страшнее! — Паисий ворошил косички на бороде. — От хомута тело так и горит! Так и рветь! Мне один знакомец сказывал.

— Вот сам и сказывай, ежели страшнее! — осерчала Липовна. — Чего без дела перебиваешь?

— Молчу, молчу! Прости, кума. Сказывай сама про ведему-то.

— Да все уж почти сказала. Портила Кособочка людей. Специально у забора станет — и ждет. Когда мимо пройдет баба или мужик. А то и ребятенок пробежит. Для нее ишшо лучше! Каждого глазами вслед провожала. Последней девицу сглазила — крепкую, румяную, первую невесту на деревне! Та пришла в хату белее известняка! Глаза подкатила и бряк на печь. Так остолбенелая и лежала, пока… Ну, вы поняли… — Липовна вздохнула. Поправила сползший с плеч платочек.

— А дальше-то что? Не отомстили за девицу? — самобранка зевнула.

— Дальше подсказал ее мамке один знающий мужичок, как с Кособочкой поступить. Велел ночью по деревне пройти, а как покотится следом клубочек — поднять его да в кузне железным гвоздем к стене и приколупатить. Ну, она так и сделала. Отдала клубок кузнецу. А на утро в кузне Кособочку и нашли. Кузнец ее за губу к стене приколотил. Да. Они, кузнецы, много чего умеют. И болезни врачевать, и свадьбы устраивать, и ворожить, и нечисть отгонять. Права я, батюшка-овертун?

— Ммм? — овертун только башкой мотнул — мол, не знаю. И, потянувшись, поднялся и вышел. Дуня поколебавшись, выбралась следом и задрожала от свежей утренней сырости.

Растекающийся от озера туман притупил звуки. Сквозь него отдельными фрагментами проступали деревья, и полосами тянулся бледный розоватый свет.

— Не дрожи… — овертун обнаружился позади, и Дуню тут же окатило жаром.

— Я не дрожу. — покраснев, она резко отстранилась. — Просто пытаюсь понять, в какую сторону нам двигаться?

— Спроси у забавнышей своих. У Липовны с Паисием.

— А чего спрашивать? Чего спрашивать? Сами пройдем и вам доведем! — тряхнул косичками высунувшийся из развалин щурок. — И самобранку прихватим.

— Далась тебе эта самобранка. — фыркнула Липовна и потянула носом воздух. — Хорошо пахнет. Весной! Когда собираться, ведемушка?

— Сейчас туман рассеется — и пойдем.

Скатерка заикнулась про завтрак, но ее не поддержали — Дуня хотела поскорее забрать топор и возобновить поиски Монаха.

— Хозяина искать — только ноги ломать! — ворчала самобранка из кармана Паисия.

Остальные в молчании продвигались среди разлапистых сосен и елей, и чем дальше углублялись в лес, тем он становился глуше и темней.

Паисий временами указывал то на отслоившуюся кору на сосне, то на огромный задубеневший нарост гриба-трутовика, то на протянувшиеся по стволу шрамы от когтей какого-то зверя.

Дуня не слишком надеялась, что это те самые, выбранные Агашей метки, поскольку за давностью лет все вокруг могло измениться. Однако щурок уверенно вел их вперед, и оставалось лишь ему довериться.

Ноги бесшумно ступали по мягкому насту из мха, в котором коричневыми вкраплениями блестели влажные ячеистые шляпки сморчков. Не удержавшись, Дуня выковыряла из земли один грибок. Вблизи его шапочка походила на смятый пергамент и легко крошилась под пальцами.

— Потом насобираем, ведемушка. — бредущая за Дуней Липовна равнодушно прошлась по остаткам гриба. — Проварим да пустим в жареху. Или в сметане запечем. То еще вкуснее.

— Я их сырыми ем… — овертун обломил упругую полую ножку сморчка и запихнул его в пасть.

— У сырых вкуса нету… — удивился Паисий. — Да и корчи скрутят…

— Меня корчи не берут. — овертун вздохнул, словно сожалея об этом и вдруг резко встал, махнув лапой в сторону. — Там. Нехорошо. Чувствуете?

— Да. — Дуня тоже ощутила ползущий из-за стволов холод.

— Так там! Там усыпальня хозяина! Мы почти дошли! — Паисий первым бросился за деревья.

Стоило выйти к поляне — и звуки смолкли. Странная неестественная тишина разлилась в воздухе. Стало темнее несмотря на раннее ясное утро. Примятая трава пролегла тропинкой до поднимающегося посредине поляны холма на опоре-бревне. Под расползшейся по нему паутиной которым слабо угадывались черные испревшие бревна. С их стороны тянуло гнилью… и почему-то прогорклой водой…

Дуня смотрела — и не узнавала картинку из видения.

Мизгирь уже успел наведаться в это место. Может, он и сейчас внутри? Затаился, как в логове и ждет?

Порыкивая, овертун двинулся вокруг сруба. Дуня шагнула было за ним, но Липовна ухватила ее за подол.

— Не ходи, ведема! Паутина — плохой знак!

— Не нравится мне это… не ходи… не надо! — подхватил следом за крысой и щурок.

— Я буду осторожна… — Дуня опасности не чувствовала и, вывернувшись от Липовны, приблизилась к подпорке-ноге, удерживающей сруб. Потрогала проросший в дерево курчавящийся лишайник и замерла, вслушиваясь в тишину. Внутри усыпальни ощущалось что-то живое. Не до конца ушедшее за грань. Это не мог быть Епимах Василич. Кто же тогда? Зверек? Или птица? Или… или⁈

— Монах? — выдохнула Дуня еще не веря себе. — Там, внутри, кто-то живой! Там Монах!

Она попыталась вскарабкаться по подпорке наверх, но овертун с легкостью подхватил ее за талию и бережно поставил на ступеньку-приступку.

Липкие нити паутины на двери всколыхнулись от движения, неприятно мазнули по коже. Дуня принялась обрывать их руками, с трудом продираясь сквозь плотную спрессованную массу.

Наконец, проявилась и дверь. Пучок бессмертника и привязанный к веткам колокольчик, промелькнувшие перед Дуней в видении, отсутствовали. Не было и самих веток — лишь гладкие плотно подогнанные друг к другу доски. Дуня изо всех сил ударила по ним кулаком, попыталась подтолкнуть внутрь, но дверь даже не дрогнула.

— Лучиной ее, ведемушка! — пропыхтел снизу щурок, тщетно стараясь дотянуться до Дуни мешочком с сокровищем. — Подпалить с одного краю и… ох!..

Он испуганно вскрикнул и появился рядом с Дуней, барахтаясь в лапе овертуна.

— Вот, ведемушка. Прими лучину. — щурок ткнул в Дуню мешочком и попросился обратно на землю.

— Спасибо! — Дуня достала тонкую длинную щепочку. Осмотрела внимательно, прикидывая как с ней работать. Прищелкнув пальцами, высекла искру и подожгла лучину с одного конца. Когда огонек окреп — принялась медленно водить ею вдоль каждой стороны двери. Сделала один оборот, потом другой.

Лучина потрескивала, огонек дрожал, но дверь не поддавалась. Не хватало чего-то еще. Может быть — слов?

Дуня вновь принялась описывать лучиной круги перед дверью, старательно проговаривая подсказанную памятью присказку:

— Летает птица да вольная да по небу да по синему.

Не ведает ни пут, ни силков, ни бед, ни долгов.

Так и я не встречаю препон с преградами на пути моем.

Враги — расступитесь, замки отвалитесь, любые двери предо мной отворитесь!

Она еще не договорила до конца — а дверь с надсадным скрипом подалась внутрь.

Из темноты потянуло сладковатой прелью, взвилась взбаламученная пыль.Подсвечивая себе лучиной, Дуня шагнула внутрь, едва не задев головой притолоку.

Крохотное помещение было таким низким, что ей пришлось согнуться.

Пол был усеян иссохшими хвойными иголками, травяной трухой и глиняными черепками.

У одной из стен тускло желтел костями скелет. Одежда на нем почти истлела, кое-где лепились кусочки поморщенной иссохшей кожи. Кости на коленях были перебиты. Руки-обрубки сложены на груди. Сведенные в кулаки кисти валялись рядом, и сквозь кости одной проглядывал обрывок паутины.

Дуня зажмурилась, а потом заставила себя снова взглянуть.

Перед ней на полу лежал Епимах Василич. Точнее то, что было им когда-то.

Мизгирь решил поквитаться с братом и осквернить его последнее пристанище.

Взгляд Дуни переместился на длинный деревянный короб в центре сруба.

Страшная догадка молнией пронзила мозг, и Дуня прыгнула вперед, начала рвать расползшуюся по крышке паутину.

Показались вырезанные по дереву незнакомые символы, грубоватое изображение мельницы, волнистая линия реки, странные палочки-фигурки.

По счастью крышка оказалась чуть сдвинутой. Дуня уперлась в нее, подтолкнула… Отчаянная решимость придала ей сил, и когда крышка с шумом съехала на пол, Дуня увидела внутри того, кого собиралась искать.

Монах лежал с открытыми глазами, скрестив руки на груди.

Он смотрел прямо на Дуню, но не видел ее — взгляд был отсутствующий, безучастный. Волосы покрывала какая-то сетка… Конечно же паутина! Она была повсюду — тянулась по одежде, мохнатилась на бровях и ресницах, налипла на кожу и губы. Нетронутой оказалась лишь багровая полоса шрама, и обмотанный вокруг талии пояс с поблекшими закорючками хевсурской вышивки. Именно благодаря ему Монах был все еще жив. Пояс не смог оградить его от колдовства, зато удержал в этом мире.

Дуня схватила монаха за руку, попыталась нащупать пульс и с облегчением услышала слабое робкое биение.

— Миша! Монах! Ты слышишь меня⁈ Миша!! — подтолкнув Монаха в плечо и не дождавшись реакции, влепила ему пощечину и принялась трясти.

Голова Монаха моталась из стороны в сторону, ударяясь о стенки короба, лицо походило на застывшую маску.

Ругаясь и всхлипывая, Дуня обхватила Монаха за плечи, рванула на себя. Он был гораздо выше ее и намного тяжелее. Но Дуня не собиралась отступать — упиралась, пыхтела, но все-таки смогла выволочь Монаха из домовины. Чуть отдышавшись, потащила безвольное тело дальше, к светлеющему впереди проему.

Там уже ждал овертун — подхватил Монаха словно куль и положил на землю.

— Монашек! Да жив ли он⁇ — Липовна и Паисий бестолково закружили рядом. — Откуда он взялся здесь, ведемушка?

— От мизгиря. — Дуня спрыгнула вниз и сообщила мрачно. — Топор я не нашла. Уверена, что он у колдуна.

— Ох, нет! — щурок вцепился в косички на бороде. — Ты хорошо поглядела? Мы вложили его в руки…

— Там ничего нет. А кисти рук отрублены…

— Добрался все ж таки! Добрался! Потревожил брата! Как бы не встал теперь Епимах Василич! Как бы умраном не заделался! — заголосил было щурок, но крыса его оборвала.

— Не встанет! Мизгирь поостерегся. По рукам да коленям прошелся, ты ж слыхал. Да только зря все. Хозяину ведь тогда черед подошел. А умран — из беспокойников. Неприкаянная душа. — голос Липовны дрогнул, но она справилась с эмоциями и кивнула на Монаха. — Куда его теперь, ведемушка? В развалины нельзя. Мизгирь про них знает.

— И мизгирь знает, и богинка… — подтвердила Дуня.

— Богинка не придет. — взрыкнул овертун.

— Не приходила. Но может передумать. Здесь нет безопасного убежища. Нужно перенести Монаха в Замошье.

— Да как жеж его перенести, когда он чисто бревно! — всплеснул ладошками щурок.

— Я помогу! Помог бы… — поправился овертун. — Если б место не держало.

— Спасибо! Донеси его, пожалуйста, до развалин. А там я попробую снять с тебя привязку.

— Но молоко? И роса? Где ты их возьмешь?

— Я сниму привязку к развалинам, чтобы ты смог пойти с нами в Замошье. И уже там проведу полноценный обряд.

— А ему ты сможешь помочь? — Липовна безуспешно пыталась очистить лицо Монаха от паутины.

— Сделаю все возможное, — Дуня была кратка. Она приказала себе не думать о Монахе сейчас, поскольку наложенные мизгирём чары требовали тщательного изучения. Дуня очень надеялась на сохраненные записи ведьмы и на Марыськину подсказку.

— Я готов! — овертун перекинул Монаха через плечо.

Смотреть на безжизненно обвисшее тело было невыносимо, и Дуня отвернулась, принялась отцеплять налипшую на подол паутину.

— Лучина? Где лучина? — спохватился Паисий. — Нужно запор на вход наложить!

— Наверное, осталась внутри, — повинилась Дуня. — Я ее обронила, когда вытаскивала Монаха.

— Так нужно забрать. Я сейчас…

— Не трогай там ничего лишнего, — шепнула вслед ему крыса. — Мало ли…

— Знаю. Обученный. — щурок по обезьяньи вскарабкался по подпорке и юркнул в приоткрытую дверь. Долго внутри он не задержался — почти сразу выкатился обратно, с причитанием испуганно тараща плошки-глаза. — Тама! Тама! Лучина! Он её держит!

Забыв про расстояние, домовой неловко шагнул в пустоту и был вовремя подхвачен овертуном.

— Кто держит? — Дуня подумала было о мизгире.

— Епимах Василич! Костяк! — Паисий оглянулся на дверь, словно ждал, что из нее появится мельник. — Держит! Зубами зажал — и держит!

Липовна сориентировалась моментально:

— Дверь на запор!

И овертун с размаху врезал по двери лапой, подгоняя ее на место.

— Запереть! Надо запереть! Не дать ему выйти!

— Как запрешь без лучины⁈ — запричитал Паисий, в отчаянии обрывая вплетенные в бороду веревочки.

— Есть один способ… — Дуня подобрала с земли несколько камешков, выдернула из мха застрявшие в нем сухие стебельки травы, ковырнула немножко землицы и жестом показала овертуну, чтобы пригнулся. Тот молча выполнил просьбу, продолжая держать Монаха на плече.

Дуня ловко вскарабкалась по спине оборотня наверх. Умастившись на другом плече, уставилась на дверь, забормотала:

— На тебе, мертвец, рожь! За то ты меня никогда не тревожь!

Бац — на приступку аккуратным рядком легли сухие стебельки травы.

— Вот тебе, мертвец, грошь! За то ты нас никогда не тревожь! — рядом с травой Дуня разбросала камешки.

— Земля тебе покрывало, чтобы мертвая душа живых не достала! Ныне и присно, и во веки веков. Аминь! — припорошила траву и камешки землей.

Из сруба раздалось чуть слышное постукивание и звуки волочения.

— Ползет, сердешный! Стучит костяшками! — охнула Липовна. — Не сработали твои запоры, ведема!

— Еще как сработали! — Дуня съехала на землю по мягкому меху овертуна и поправила платье. — Епимах Василич… тот, кем он стал теперь… не сможет выйти.

— А лучина! У него ж лучина! — щурок вздрогнул, когда в дверь с той стороны что-то врезалось с глухим ударом.

— Лучину нужно зажечь. А он не сможет этого сделать.

— Если ему не поможет мизгирь, — пробормотал овертун, за что был немедленно пнут в лапу.

— Сейчас костяк нейтрализован. А потом я что-нибудь придумаю. — Дуня ободряюще улыбнулась прижавшимся друг к дружке кикиморе и щурку. Все-таки они сильно сдали за века без хозяйской поддержки. Дуня очень надеялась, что в Замошье им станет получше, что ее помощники благосклонно отнесутся к новеньким. А Марыся подберет для них посильную работу.

— Спасибо, ведемушка, — Дунина уверенность подействовала на домовых успокаивающе. — Куда мы теперь?

— Сейчас — на мельницу. А дальше — ко мне в Замошье.

— Ох, боязно что-то. Как в новом мире жить станем?

— Как раньше жили — так и будете жить. Вам понравится.

Возвращались к развалинам медленно. Липовна с Паисием заметно подустали, да и Дуня едва плелась, спотыкаясь о корни и цепляясь подолом за кусты и траву. Один лишь овертун несмотря на тяжелую ношу бодро вышагивал впереди.

— Боюсь я, ведемушка, что нас к тебе не пропустит! — щурок приостановился, поджидая Дуню. — Мы ведь тоже здеся привязаны.

— Вы теперь ко мне… привязаны… Я могу перенести вас в любое место… — Дуня приостановилась, чтобы отдышаться. Впечатление было такое, что она перемещается не по относительно ровному месту, а поднимается все выше и выше в гору. Хотелось зарыться в мягкий мох да так и остаться лежать. Ни о чем не думать, ни о ком не беспокоиться, никого не пытаться спасти.

— И даже отвязка не понадобится? — косички на бороде Паисия недоверчиво пошевелились.

— Обойдемся без отвязки… — Дуня отерла рукавом вспотевший лоб и попросила. — Давайте постоим пять минут. Голова закружилась.

— Нахватала ты в усыпальне, ведемушка, — Липовна подхватила ее под руку. — Ничего. Вернемся на мельницу — скинешь на огонь.

— И одежу туда же отправишь. — согласно забормотал щурок. — А то вон, понацеплялося к подолу!

— Так печки нет…

— А ты в костерок. Перевертень веток насобирает, подпалишь — и туда! Так скопом и горят!

— Он не перевертень… его насильно обратили…

— Ну, пусть и насильно, а суть все одна. — Паисий подпер Дуню с другой стороны, не давая съехать на землю. — Шагай потихохоньку, ведемушка. Мы почти добрались.

Впереди за деревьями показался разросшийся ивняк, со стороны озерца потянуло свежестью и тиной.

Сил у Дуни почти не осталось — никогда еще она не чувствовала себя настолько скверно. Нужно было подойти, посмотреть — как там Монах, но она не могла заставить себя это сделать — привалилась спиной к бревнам да так и осталась сидеть.

Сознание поплыло куда-то, и перед ней возникла косматая сгорбленная тень, забормотала отрывисто: «наследила, найдет, придёт! наследила, найдет, придёт, не отстанет!»

— Кто… придёт? — Дуня не расслышала своего вопроса.

Но богинка поняла, потянулась к ней, заговорила плаксиво:

— Была детка, да забрал! Нету больше детки-и-и! Нету доченьки-и-и!

— Не смотри на нее! — завопил внутренний голос, и Дуня уставилась на траву, а тень склонилась совсем низко, дохнула в лицо прелыми листьями и перегноем: «Из-за тебя поднялся! Ты виновата! Ты! Ты! Ты!!»

— Ведемушка! — голос Липовны выдернул Дуню из видения. — Готов костерок. Идем к нему. Обопрись на меня.

— Сама… — Дуня встала на четвереньки да так и доползла до огня.

Посидела, согреваясь и разглядывая яркое веселое пламя. А потом со вздохом поднялась. Задрала подол платья, потрясла над огнем, забормотала совершеннейшую заумь:

— Батюшка-огонь!

Матушка-искра!

Как вы жжете-палите

Лес густой,

Так сожгите-спалите с меня

Страхи и уроки,

Призоры-переполохи!

Щипоту и ломоту!

Худобище и озёвище!

С буйной головы!

С тела белого!

С платья длинного!

Сожгите-спалите!

Все в прах обратите!

Пламя взвилось, почернело, послышался громкий треск и будто бы вой.

Дуню с ног до головы окатило волной жара, и когда он спал — пришло облегчение.

— Одежу бы еще в костер! — бубнила сзади Липовна. — Боюсь, не все перетряхнула с подола!

— Сожгла бы. Не жалко. Но в чем я тогда останусь?

— Эх, правда твоя! Тогда вот что — дымом еще себя умоешь. И Монаха своего тоже. Слышь-ка, кузнец-молодец? Наломай веток мозжухи. За мельницей его много наросло.

Овертун поворчал недовольно, но отправился за ветками. А Дуня, наконец, подошла к лежащему на траве Монаху, присела возле него, вглядываясь в заострившиеся неподвижные черты. Легонечко коснулась бледного лба и тут же отдернула руку — кожа Монаха была ледяной и влажной.

— Его нужно согреть! Поскорее! — Дуня попыталась подтащить Монаха поближе к костру.

— Оставь его. — проворчала Липовна. — Умоешь дымом — он и отогреется.

— А меня умыть? — подала голос самобранка из кармана Паисия. — Слыхивала я, что мозжухин дым молодость возвращает! А ну, вынай меня, бородач!

— Умою и тебя. Не кричи. Только сомневаюсь, что дым молодость вернет.

— Дым от мозжухи отгоняет тьму и зло, отгоняет нежить… А если ветки вощиной обернуть… — начала было перечислять Липовна, но тканька ее перебила:

— Ты слышишь меня, Евдокия? Я требую для себя дымного омовения! Можжевеловый дым для красоты очень пользителен! От Вересухи передается, надолго остается!

— От какой Вересухи? — Дуня аккуратно стала пристраивать ветки на прогоревшие до углей дрова.

— Такой! Вересуха под вересом обитает. Можжевельник не только мозжухой, но и вересом раньше называли. И вот на Купалу выходит из-под него Вересуха и начинает парней сманивать. Вся из себя красавица — золотые волоса до пят, глаза зелены, губы что вишни… Парни от ее красоты прямо ума лишаются. Ну, и пропадают после. Вересуха их жизненные соки выпивает!

— Упыриха что ль твоя Вересуха? — Паисий вытащил скатерку из кармана и разложил подле костра.

— Сам ты упырь! — возмутилась та. — А то не знаешь, что упыри из людей получаются? Вересуха — нечистая сущность.

— Брехня все. Бабкины сказы. Не слыхали мы про такую!

— Бабкины? Бабкины⁇ — пронзительный голос самобранки взвился под облака. — Это я-то бабка⁇!

— Да не ты, а энти… которые сказы придумали… — смутился щурок.

— Энти… — передразнила его скатерка и вздохнула. — А я ведь тебя за приличного приняла. Все вы, муЩины, одинаковы!

— Да я ж не хотел! Ты не так поняла… — принялся оправдываться Паисий, и Дуня перестала прислушиваться к их болтовне.

Можжевеловые ветки занялись тотчас, пламя скользило между ними, рассыпая по сторонам золотистые искорки.

— Торопись, ведема! — шепнула Липовна. — Мозжуха долго не горит!

Дуня кивнула и осторожно подчерпнула смолистый дымок ладонями. Сначала отерла им руки, потом — омыла лицо, прошлась по волосам, ногам, и, наконец, платью.

— От усталости, от бессонья, от хворобья да недобрых хвостов-прилипал, от призоров до озёвов, от худого глазу… — бормотала позади кикимора, а язычки пламени помаргивали и трепетали, постепенно одеваясь в серый пепел.

Завершив свое импровизированное омовение, Дуня принялась «обливать» дымом и Монаха, с радостью подмечая как постепенно розовеет его кожа и бледнеет шрам. Она даже заметила едва уловимое движение ресниц, и затормошила, позвала:

— Миша! Миша!! Ты меня слышишь? Монах⁇

Дуня похлопала его по здоровой щеке. А потом, не удержавшись, прикоснулась к ней губами.

— Не слышит. — вздохнула крыса. — Дым его очистил маленько. И только. Такое вредительство просто не снять.

— Ты мне отвязку обещала, — решил напомнить о себе овертун. Ему явно не понравилось внимание, которое Дуня оказывала Монаху. И тем более ее поцелуй.

— Да! Сейчас… — Дуня виновато улыбнулась. — Сейчас все сделаю. Мне нужен кусочек твоего меха.

— Бери сколько нужно.

— Совсем немножко… — Дуня выдернула несколько шерстинок с плеча оборотня, пошептала над ними и бросила в костер. И когда потянулся дымок — велела и ему умыться.

Овертун неуклюже подчерпнул дым лапищей, повозил ею по башке и выжидательно воззрился на Дуню:

— Ну? Это все?

— Не совсем. Пепел от меха смешается с пеплом от можжевельника. К нему нужно будет добавить земли с того места, где ты спишь.

— Зачем?

— Высыпешь все в Замошье.

— Зачем⁇

— Ты ж к земле привязан. Она якорьком послужит. Ведемушка все хорошо продумала! — похвалила Липовна.

— А как же отвязка? Она не сработала?

— Надеюсь, что сработала. Но рисковать и задерживаться здесь не хочу. Поэтому возьми земли!

Овертун зарычал тихонько, но ослушаться не посмел. Копнул немного в углу, ссыпал в платочек, который подала ему Липовна. Потом поворошил затухший костер, прихватил горстку золотистого пепла от можжевельника и немного буроватого — от шерсти.

Дуня помогла навязать узелок на самодельном мешочке и объявила, что можно отправляться.

— Паисий, Липовна, вы ничего не хотите взять на память?

— Память — она вот здесь! — Липовна постучала себя по голове. — А остальное — тлен.

— Все здесь, все здесь, — закивал, затряс косичками щурок, и вдруг спохватился, разохался. — А как же Епимах Василич? Нехорошо ведь с ним стало!

— Нехорошо, — согласилась Дуня. — Я вернусь, чтобы… чтобы его успокоить. Обещаю вам это.

— Обещает она! Ха! — фыркнула самобранка. — Как выводить народ станешь, обещалкина? Как обратную дорогу найдешь?

— Клубок к перекрестку выведет… — Дуня осеклась и побледнела, сообразив, что не помнит, где его оставила!

— У ивняка твой клубок. — пришел на помощь овертун. — Я его под корни перекатил, чтобы никто не позарился. Там и лежит.

— Спасибо!! Спасибо!!! — Дуня потянулась его обнять, но в последний момент стушевалась и передумала.

— Должна будешь. — хмыкнул овертун и повернулся к Монаху. — Этого берем?

— Конечно берем! Тебе же нетрудно?

— С чего бы? Донесу!

Они присели на дорожку, но перед тем Липовна с Паисием попрощались с местом — обошли развалины, постояли возле камышей, вслушиваясь в доносящийся со дна русалочий шепоток. И уже от ивняка поклонились до земли, поблагодарили за все хорошее, что было.

В этот раз брести через кисель не понадобилось — клубок выкатился прямо к перекрестку, на котором Дуня вызывала чертей.

Было тихо и дремотно от жары. Птицы лениво перекликались в ветвях, на шапочках цветущей кашки копошились неутомимые насекомыши.

Белое пятнышко отделилось от дальних деревьев и с радостным визгом понеслось навстречу.

— Хозяюшка! Вернулась! Я все ждала! Встречать ходила! И не пропустила!!

Наобнимавшись с Дуней, Марыська придирчиво оглядела остальную компанию и охнула, узнав в свешивающемся с плеча овертуна человеке Монаха.

— Никак пришибло его⁈ Ну, ничего. Ты, хозяюшка, Монашека быстро к жизни возвернешь! — Марыськина вера в Дунины способности все так же была безгранична.

— Марыся, познакомься — это Липовна и Паисий. Они жили на мельнице. А теперь станут жить у нас. — представила новеньких Дуня, и коза, поджав губы, покивала.

— Рискуешь, хозяюшка! У нас места маловато, а народу многовато. От своих голова кругом иной раз!

— Ничего! В тесноте да не в обиде! — Дуня выразительно посмотрела на недовольную секретаршу.

— А энтот тоже у нас проживать станет? — Марыська сделала вид, что не заметила знака и качнула головой в сторону овертуна. — Его бы к Хавронию, в хлев.

— Марыся!! Какая муха тебя укусила⁇

— Ревность, — усмехнулся овертун. — Шустрая у тебя помощница! Но на твоем месте я язычок бы ей укоротил!

— Оставайся на своем! — буркнула Марыська. Прижалась к Дуне теплым тельцем, зачастила. — Ну прости, хозяюшка! Не со зла я серчаю! А только не ужиться в одном доме ни двум кикиморам, ни двум домовым! Не в их карактере такое!

— Права твоя Марыся, ведемушка. — виновато переглянулись Липовна с Паисием. — Мы б и хотели ужиться, да только натура свое возьмет! Не даст спокойной жизни!

— Ничего. Я что-нибудь придумаю! — успокоила всех Дуня. — Пойдемте уже. Хочется поскорее домой!

Пока добирались до Замошья, Марыська тарахтела:

— Как ты вовремя, хозяюшка! Ярманка ведь через семь дён! Надо бы обязательно съездить! Я и список составила — что нам в хозяйстве понадобится.

— Поедем, Марыся. Только ты о многом не мечтай — денег у нас маловато.

— Хватит денег, хозяюшка! Мы молочко от телушки продаем, и творожок, и маслице. Звездочка хорошо его взбивает. За яйцами Антоха каждый день приходит. Своей разлюбезной гоголю-моголю из них набалтывает!

— Как Аглая себя чувствует?

— Что ей, змеюке, сделается! — фыркнула коза и продолжила сыпать новостями. — Минька к Фимке заселился. Фиодор сам по себе теперь. Так к нему Филипиха взялась похаживать… вроде как дом в порядке поддержать помогает…

Марыська закатила глаза и подхихикнула, а потом вдруг спохватилась:

— Ох, не с того начала! Мамуся-то наша на гнезде! Все яйца у нее как яйца. А одно — особенное! Подброшенное! Чернущее, в красную крапку! Хавроний успел разглядеть, когда она зерно клевала.

— Не василиск ли там? — предположила Липовна. — Иглой то яйцо проткнуть — и в костер.

— Не хватало нам еще василиска. — вздохнула Дуня, а Марыська весело поддернула хвостом.

— А хоть бы и василиск, хозяюшка! Найдем и ему применение. Главное, зенки вовремя тряпицей перевязать. Будет тебе прислуживать, от двора завистников отваживать! Давеча по темну́Аглайка под забором ошивалась. Я после там солью присыпала, мало ли.

В деревне было малолюдно, только три сестрицы Ипатьевны толклись у забора и сплетничали о чем-то с Панасовной. При виде двигающейся от леса процессии, старухи бросились врассыпную — настолько впечатлил их облик овертуна. И лишь Панасовна осталась стоять столбом, и когда Дуня с ней поравнялась — прихватила ее за рукав, забормотала:

— Давай-ка парня ко мне, хозяйка! В твоем домишке места маловато. А у меня — простор.

— Панасовна дело говорит! — подхватила Марыська. — Соглашайся, хозяюшка!

Дуня собралась возразить, но оборотень опередил — поклонился бабке с благодарностью и рыкнул:

— Не испугаешься такого соседа, бабуль?

— Чего мне пугаться, когда свой дед уж столько лет обращенным по лесам бегает! Так хоть тебя привечу, позабочусь!

— Да и я чем смогу — помогу! — овертун протянул Панасовне лапищу, и бабка с осторожностью ее пожала. Потом внимательно оглядела изнемогших от долгого пути Липовну с Паисием:

— Давайте и вы ко мне! Без домовых в доме пусто. Неволить не буду — поживете, осмотритесь. А понравится — то и останетесь. У меня печь большая. Места всем хватит. Да и прялка еще от прабабки…

— Можно нам туда, ведемушка? — Липовна и Паисий умоляюще посмотрели на Дуню. — Только… как же быть с привязкой?

— Привязка распространяется на эти земли. Ладно. Уговорили. — Дуне было неловко взваливать на бабку столько гостей, но Панасовна ее решению явно обрадовалась, подхватила под руки Липовну и щурка, кивнула овертуну:

— Так пойдемте! Пойдемте скорее!

— Погодите. — щурок потянул из кармана похрапывающую скатерку. — Вот, возьми, ведема.

Ему явно не хотелось с ней расставаться, но присвоить чужое добро он не мог.

— Каво? Чаво? — всполошилась потревоженная тканька и заголосила испуганно. — Похитили, ироды! Умыкнули деву в земли заморские!

— Ишь, голосистая! — Панасовна с удивлением рассматривала самобранку. — Откуда такая?

— От верблюду! — быстро сориентировалась скатерка. — Неси меня домой, Евдокия!

— Уймись, голосистая. Сейчас будешь дома. — овертун забрал у Дуни тканьку. — Я мигом, Панасовна. Ценный груз ведьме сгружу и вернусь.

— Что за груз такой? — удивилась бабка. Она не видела Монаха — перед тем, как войти в деревню, Дуня набросила на него непрогляд, чтобы не вызвать лишних пересудов.

— Да есть кое-что кроме этой рванинки. Жди меня здесь. — овертун заторопился за Марыськой, сопровождаемый возмущенными причитаниями оскорбленной самобранки.

— Как баня протопится — пришлю за вами Хаврония. — Дуня обняла по очереди бывших мельниковых помощников. — Может, передумаете? Вам поесть нужно, отдохнуть. У нас тесновато, но…

— У меня покушают! Как раз тесто на оладьи поставила. — перебила ее Панасовна. — Не беспокойся, хозяйка. Голодать не будут.

— Так я пришлю Хаврония, когда баню подготовят…

— Присылай, чего уж. У меня-то бани нету.

— Спасибо! Спасибо за все! — лопотали уставшие крыса и щурок, пока Панасовна вела их к дому. Вернувшийся овертун догнал их в несколько прыжков и, помахав Дуне на прощание, последним завернул в бабкин двор.

— Хозяюшка! Ну что ты там застряла! — на Дуню маленьким ураганом налетела мышуха. С чувством обслюнявила сначала одну щеку, потом другую. За ней подоспели Звездочка и Поликарп Иваныч. Обхватили с двух сторон, прижались.

— Мы Монашека сразу к баенным решили определить, Хавроний этим занимается. — доложила запыхавшаяся Марыська. — Банник в таких делах очень понимает. Попарит его хорошенечко, все косточки Монашеку прогреет. А уж потом ты продолжишь, хозяюшка.

— Домой, домой! — обрадованные помощники гомонили, подталкивали Дуню.

— Я как чувствовала — пирогов напекла! — Звездочка сияла. — С тремя разными начинками! С капустой тушеной, с луком и мясом, и сладкие…

— С повидлой! — мышуха облизнулась. — А как хрукта пойдет — с ней пирогов наготовим!

Звездочкины пироги удались. После них Дуню потянуло в сон, но прежде чем прилечь, она решила поговорить с бабкой Агапой.

В этот раз не стала протирать зеркало тряпочкой, смоченной в травяном настое — предпочла окурить его подожжённым кусочком можжевеловой коры, которую нарыл в запасах бывшей владелицы дома Поликарп Иваныч.

Велев помощникам помалкивать, Дуня в нетерпении смотрела как в стекле расползаются тени. Марыська выразительно сопела за плечом.

Наконец, тени составились в бабкино лицо. Длинный нос-сучок нацелился на Дуню.

— Мельника нужно упокоить! — Агапа не стала тратить время на приветствие. — Как все дела здесь переделаешь — вернуться обратно придется. Исправить оплошность. Лучину забрать.

— Я так и собиралась. — Дуня кивнула. — Мне понадобится ваш топор!

— Ишь, ушлая какая! Топор ей подавай!

— Мизгирь забрал топор у Епимаха Василича. Его нужно вернуть.

— Вот и верни. Забери топор у мизгиря!

— Попытаюсь, конечно. С мизгирем тоже хочу разобраться. Я шаль сюда пронесла, мне все и исправлять.

— Парень из-за тебя муку принял… — Агапа обвела взглядом комнатушку. — Куда его подевала?

— В бане он. Очищение принимает. — доложила из-за Дуниного плеча Марыська.

— То хорошо, то правильно. От бани вреда ему точно не будет.

— Я о Монахе и хотела поговорить, баба Агапа! Подскажите, как ему помочь? Как вытащить из этого состояния?

— Эх, дева! Мизгирь ему нити жизни топором посек. Чтобы срослись, тоже топор нужен. Да только не из тех, а новый. Новый топор кузнец выковать должен.

— К-кузнец?

— Придется тебе сперва росу поутру насобирать. После с молоком смешать. Ну, и напоить им кузнеца-то. — во взгляде Агапы промелькнуло лукавство. — И не вини себя за паутинное полотно. Иначе б ваша встреча не состоялась. И вот еще что: прежде, чем напоить — заручись его согласием. Скажи — услуга за услугу.

— На что согласием? — не поняла Дуня.

— Да на топор, дуреха! Сказала же про новый топор!

— Овертун и без того поможет! Он хороший!

— Ой ли? Монашек ему как кость в горле! Или не поняла?

— Я… он…

— Вот и разберись и с собой, и с ними. Но помни — лишь с одним у тебя все может сложиться. А с другим будет тоска да маята.

— А как… как понять?

— Сердце подскажет.

После слов Агапы о стоя́щем перед Дуней выборе воцарилось тягостное молчание. Помощников бабкино заявление совсем не обрадовало, делить свою любимую хозяюшку им не хотелось ни с кем. Дуня тоже немного подзависла, пытаясь хоть как-то упорядочить взбудораженные мысли: она не забыла, что говорила Любава про обет безбрачия, помнила и то, как погнала ее деревенская знахарка Панкратовна, бормоча про дурную кровь. И вот теперь — нате вам! Такой неожиданный поворот! От такого впору было растеряться.

Из задумчивости Дуню вывело появление Хаврония — почтительно расшаркавшись, хлевник сообщил, что ее ждут в бане.

— Попариться нужно, хозяюшка! — Марыська поставила перед Дуней на стол неровный, кремового цвета брусочек. — Ксанка давеча принесла. Тебе в подаренье. Возьми его в баню.

Пах брусок странно — свежим сеном и немного горечью.

— Это мыло? — Дуня провела пальцем по шероховатой поверхности.

— Мыло, хозяюшка. На грыжниковом настое. Запах же чуешь?

— Чую. А что такое грыжник?

— Травка то. Грыжник еще собачьим мылом прозывают. Очень хорошо кожу умягчает. В баньке испробуешь.

— Но в бане сейчас Монах!

— У Фиодора Монашек, — Хавронию хватило догадки принять смущенный вид. — Мы тут подумали, порядили, ну и… эээ…

— Ты, хозяюшка, не серчай. Так лучше будет! — затараторила коза. — И тебе спокойнее. Без неудобств. Фиодор сам вызвался кров предоставить. Я и дала добро, а Минька перенес.

— Но когда ты успела? Ты же все время была здесь!

— Сбегала до баньки, пока ты в грезах погрязла, — взгляд Марыськи был полон укоризны. — Негоже истинной ведьме о мирском помышлять!

— Негоже… — эхом прошелестела Звездочка, поставив у ног Дуни корзинку с чистым бельем и отглаженным льняным платьем. — Одежа сменная. После набросишь.

— Платье тоже Ксанка притащила. Специально на тебя пошито!

— Без мерок — и на меня?

— Ксанкина мать мастерица! На глазок определила. А ты ей капельки так и не сделала! Бо́бы, что Ксанка дала, уже хорошо в рост пошли! А капелек все нету.

— Хозяюшка занята была! — вступилась за Дуню кикимора.

— Знаю, что занята. Но обещанное нужно вовремя выполнять!

— Сделаю! Обязательно! И еще. Марыся, мирское или нет — я сама… сама решу… — Дуня замолчала, подбирая слова. Обидеть козу она не хотела. Впрочем, и остальных тоже.

— Ты нарешаешь, хозяюшка! — Марыська собрала губы гузкой. — Почему, думаешь, Агапа про женишков речь завела? Чтобы ты соблазнилась одним и одомашнилась! Тогда половины силы лишишься, будешь кем-то вроде обычной зелейки. Истинная то ведьма века проживает. А зелейка так…

— Лет примерно сто-сто писят. Малостю. — прогудел от печки Поликарп Иваныч. — А нам без тебя нельзя, хозяюшка. Прикипели мы к тебе!

Перспектива прожить века вызвала у Дуни легкое головокружение. Смущало лишь одно — трансформировавшаяся внешность Агапы.

Прекрасно поняв Дунины мысли, Марыська поспешила ее успокоить:

— Внешность по делам дадена! Агапа-то по молодости много наворотила! И хорошего, и не слишком. Мужиками вертела, привороты ставила. Отвязки. Да и другое было, похуже. Это уж после, пожив, к положительной стороне склонилась. А до того…

— Хватит вам про Агапу! Банька простаивается! — Хавроний замахал на Марыську. — Не сумлевайся, хозяюшка. Кроме баенных и ихних дитенков нет там никого. У Фиодора Монашек. Я специально кулешка проверить услал, что там да как. Он и доложился, что все чин чинарем. Монашека на лежанку положили, одеялом подоткнули, под голову — полено подсунули…

— Полено⁇ — ахнула Дуня.

— Так баенник наказал. Полено из старой березы. Понемногу вытянет остатки чаровства. И тогда ты проведешь обряд.

— Откуда Фиодор узнал про Монаха?

— Так вся деревня знает. И про него. И про второго, про перевертня. Ипатьевны постаралися, новость по домам разнесли. Иди уже в баньку. А то ведь банница после с меня спросит.

— Ловкие у тебя помощнички! — подала голос самобранка. — Быстро женишка пристроили!

— Монах мне не жених! — Дуня подхватила корзинку с бельем, сунула туда мыло и побрела к дверям. В баню ей давно хотелось, но она помалкивала, считая, что Монаху это гораздо важнее. Она, конечно, сбросила в печь «понацеплявшееся» в походе, сожгла в ней и платье. Но продолжала ощущать себя грязной.

В этот раз парили Дуню в молчании. Под мягкое похлопывание веника, наслаждаясь сосновым духом с примешивающейся к нему горчинкой от грыжника Дуня продолжила размышлять над словами Агапы.

Ей нравились оба. И Монах. И кузнец. Вот только Монах вряд ли будет терпеть оседлую жизнь. Он быстро заскучает в Замошье. Захочет перемен. Дуне же наоборот хотелось спокойствия. Она полюбила Замошье. Второй — кузнец — был для нее загадкой. Какой он человек? Что у него на уме? Как станет себя вести, когда обратится?

Дуня чуть поморщилась, когда веник банника прошелся по спине сильнее обычного и вздохнула.

Нужно ли ей это всё — ухаживания, любовь-морковь, семейная жизнь? Тем более после того, что сказала Марыська. Прожить так же долго как Агапа казалось очень, очень заманчивым.

Лучше смириться с тем, что женщины в их семье были обречены на одиночество. Но род не угасал. Неужели, то же требуется и от нее?

— Дети будут тянуть тебя к земле, с ними ты не достигнешь высот… — прошептал внутренний голос. — И мужчина со временем станет обузой…

Детей Дуня никогда не хотела. Что, если это нежелание — знак? Знак того, что она последняя в роду и пока живет — будет сохраняться и он тоже?

Как все запутано. Как сложно!

Перед Дуней всплыло лицо улыбающегося Монаха. Собранные в длинный хвост белоснежные волосы. Уродливая линия шрама. Какого же цвета у него глаза? Дуня напряглась, но вспомнить не смогла.

Зато у второго, у овертуна они синие-синие, как васильки, как яркое летнее небо! И хотя внешность его скрыта под личиной, Дуня не сомневалась, что под ней находится красавец не хуже Монаха.

Хотя и внешность не главное — важно, что оба были готовы ее защитить, готовы поступиться своими интересами! Оба — и овертун, и Монах. Особенно — Монах. Такое невозможно не оценить.

Подумаю об этом потом, — решила совершенно запутавшаяся в желаниях Дуня. — Я должна им отплатить тем же, должна им помочь. А дальше будет видно.

На нее лилась вода, мягкие мохнатые лапы разминали тело, щипали, массажировали. И, расслабившись, Дуня задремала.

После бани она наметила сходить к Панасовне, но сил хватило лишь добрести до дома.

Звездочка поднесла ей чашку теплого молока, которое Хавроний принес с вечерней дойки.

Марыська напомнила, что хорошо бы не откладывать сбор росы и про «вполне подходящее для этого завтрашнее утро».

— Чем подходящее? — Дуня зевнула, тщетно пытаясь побороть дрему.

— Дак неделя такая! Росу лучше бы, конечно, под первое мая собрать. Но и сейчас сгодится. Зачем ждать? Да и тебе потом не до того будет. Придется на сборище полететь. Или еще куда.

— На какое сборище⁇

— С ведьмами хороводиться, — подхрюкнула с лежанки мышуха, и на нее тотчас сердито цыкнул домовой.

— Надо бы слетать, хозяюшка. Себя показать. На прочих глянуть. Агапа там за главную будет. Ну и ты при ней. Знакомство-то полезное.

— Домна Адамовна небось тоже появится. — пробурчал Поликарп Иваныч.

— А как же! И Опроха ко́сая, и кукша Петиха, и Макорка-отшельница с дальнего лесу… — принялась перечислять Марыська, а Поликарп Иваныч загибал пальцы и кивал.

— Почему кукша? — не поняла Дуня.

— Потому, хозяюшка, что вечно растрепой неряшливой ходит! Да ты сама поймешь, как познакомитесь.

— Не хочу я с ними знакомиться!

— Для престижу было надо! Всякая уважающая ведьма сборища посещает.

— Сбор дело важное, но не обязательное. Ежели хозяюшка не захочет, может и не летать!

— Не захочу! И хватит об этом! — твердо заявила Дуня и пошла спать.

Марыська разбудила ее по темну и сразу велела собираться. На печке немузыкально храпел Поликарп Иваныч, ему подсвистывала раскинувшаяся на лавочке мышуха. Звездочка копошилась у стола — просеивала через сито муку в широкую деревянную плошку.

— К вашему возвращению бубликов напеку. — улыбнулась она Дуне. — Мне рецепт Фима подсказала. Ты любишь бублики, хозяюшка?

— Наверное. Люблю. — Дуня наскоро умылась и заплела коротенькую косу.

— Я в корзинку полотно положила. Льняное. Небелёное. Им росу и начерпаешь.

Дуня поблагодарила кивком, подняла корзинку и приготовилась выходить.

— Ты хозяюшка по сторонам сейчас не смотри, а все вперед и вперед. — предостерегла ее коза. — Чтобы ни с кем из встречных взглядом не встретиться.

— Почему?

— Обычай такой. Иначе зря проходим. Уж постарайся соблюсти.

— Уговорила. Буду смотреть под ноги и помалкивать.

— Разговаривать можно. Только негромко. — Марыська выскочила во двор, и Дуня, позевывая, побрела следом.

По счастью им никто не встретился.

Луг, на который они собрались, находился сразу за околицей.

Было тихое раннее утро. Солнце еще не успело взойти и на всем вокруг лежал ровный жемчужный свет. В высокой, мокрой от росы траве сиреневыми звездочками проглядывали цветы медуницы, голубели шапочки колокольчиков, широкими куртинками росла пастушья сумка. Пахло свежестью и легким, немного хмельным ароматом земли.

Незнакомая тётка вышла из леса на противоположную сторону луга. Увидев ее, Дуня поспешно отвернулась — вспомнила предостережение Марыськи. Потом уже краем глаза приметила, как тётка, покрутившись вокруг себя, отвесила поклоны на четыре стороны, распустила тугой узел густых с проседью волос, стащила платье и, оставшись в чем мать родила, бухнулась на траву и… покатилась.

— Макорка-отшельница. — невозмутимо проинформировала Марыська. — Она всегда сама по себе ходит. Нелюдимая. Из интровертих.

— Она тоже ведьма?

— Ну да. Живет неблизко, на Кудыковом хуторе. И чего сюда приперлась? — Марыська задумчиво пожевала губами. — Не иначе портила где-то рядом, вот и завернула за росой. Не обращай на нее внимания, хозяюшка. Луг большой. Росы вдосталь. Начинай, покуда солнце не проснулось.

— Мне тоже нужно так кататься? — Дуня поежилась.

— Зачем? — удивилась коза. — Макорка молодость хочет вернуть. А тебе это без надобности. Потому обойдемся волочением. Полотно раскинь да по траве вези. Пускай роса впитывается.

Дуня вытащила из корзинки приготовленную Звездочкой ткань, встряхнула и разложила по земле. Лен тут же взялся пятнами от влаги, и Марыська довольно проблеяла, что роса нынче обильна.

— Волочи, хозяюшка! Если с избытком насобираем — на ярманке продадим! Такая роса в большой цене!

— Зачем за нее платить, если можно прийти и собрать? — Дуня прихватила ткань за один конец и послушно повлекла ее по траве.

— Одно дело самим, а другое — когда ведьма собрала! — торопящаяся за ней Марыська тянула вверх шею, пытаясь разглядеть что происходит с другого конца луга. — Ну вот! И Макорка на фартук собирает. Из такой росы приворотное сильное получается. Ничем потом не перешибить. Я и рецептик знаю, да только ты не возьмешься. Не возьмешься же сготовить, хозяюшка? Мы б на ярманке…

— Уймись, Марыся! — Дуня чуть приподняла потяжелевшее, насквозь промокшее полотно и попыталась его свернуть.

— Давай подмогну, хозяюшка… — Марыська подтолкнула рулон головой. — Надо было Хаврония с собой позвать, чтобы донес до дому.

— Я сама… донесу… — Дуня с усилием взгромоздила рулон на плечо и пошатнулась.

— Много насобирали! — довольно прицокнула коза. — Чем действеннее роса — тем тяжелее ноша. Иди потихохоньку, хозяюшка. Я корзинку прихвачу.

— Боюсь, я не смогу его отжать… — выпутавшись из трав, Дуня медленно побрела к деревне. Платье под полотном моментально повлажнело, струйки росы заскользили по спине. И кожу от них слегка пощипывало.

— Зачем отжимать? Зачем руки ломать? — весело проблеяла из-за спины Марыська. — На веревку набросишь да тазик подставишь. Роса в него и стечет.

Так Дуня и поступила. Хавроний помог ей развесить полотно на веревке во дворике, Звездочка поднесла таз, и капли весело застучали по его дну.

— Процедишь всё через решето три раза́. Через то, где сетка из липового лыка. Поликарп Иваныч его специально из подпола достал. Заговоренное оно бывшей хозяйкой. — Марыська умильно поглядывала на наполняющийся росой таз. — Процедишь, значит. И оставишь в теньке. Настаиваться. А вечером и сама примешь, и перевертеня своего напоишь. Чего морщишься? Звездочка таз хорошо отмыла.

— Овертун не мой…

— А хоть бы и так. Пока он сам по себе. А после будет видно. Все одно его напоить придется. И одежу человечью набросить. Своей у него нету, так ты Миньку попроси. Размерчик у них примерно одинаковый.

— Мне еще нужно про ритуал почитать. Сейчас и займусь.

— Сперва позавтракаем. Давно я бубличков не едала. А если их разрезать, да холодным маслицем намазать, а поверх сыра домашнего ломоть…

— Не многовато ли будет? — описание Марыськи было таким заманчивым, что у Дуни заурчало в желудке.

— В самый раз! Тебе чем больше — тем лучше. А то ведь за соломинкой спрятаться можешь!

Бублики у Звездочки получились отменные. Снаружи хрустящие и мягкие внутри. Звездочка напекла их целую гору, да еще и собрала пару снизок, подготовив гостинцы для новых жильцов Панасовны и для Фиодора.

Дуня отламывала кусочки для мышухи и кулишонка, намазывала их маслом, обмакивала в плошечку с одуванчиковым вареньем. Прозрачное, медового цвета лакомство было очень вкусным.

— Я лепестки от бутонов отделила, чтобы не горчило, — делилась рецептом довольная Звездочка. — Промыла как положено, в нескольких водах, ссыпала в кастру́лю с водой, чуток подержала на печке. Сцедила, после опять довела до кипения и стала понемногу сахарок добавлять.

— А я фомогала! Фошкой фсе перемефыфафа! — похвасталась мышуха с набитым ртом.

— Помогала. — согласилась Звездочка. — Всю загнётку липким забрызгала. Я еле оттерла.

Лежащая рядом самобранка фыркнула и поинтересовалась, когда Дуня собирается навестить овертуна.

— Сейчас пойду. К Панасовне. И к Фиодору. Отольешь и им варенья, Звездочка?

— Уже. Все в корзинку сложила. Там и бублики, и варенье.

— Меня туда тоже положи, Евдокия! — потребовала скатерка. — С тобой в гости пойду. Я соскучилась.

— По кому это соскучилась? Неужели по перевертню? — Поликарп Иваныч от удивления пронес мимо рта ложку с вареньем.

— И по нему тоже. — голос самобранки сделался мечтательным. — Хочу поглядеть, как у Панасовны в дому все устроено. Может, останусь там пожить.

— К щурку поближе подбираешься? — Дуня расправила складки на тканьке.

— И шо с того? Я за инициативу во всем! Учись, Евдокия. Перенимай опыт. Такие муЩины рядом, а ты по лугам шастаешь да бублики лопаешь.

— Хозяюшка сама знает, как ей поступать! — возмутилась Звездочка.

— Ты хоть помолчи, непутевая! — тут же отпела ей самобранка. — Только и умеешь, что вздыхать да мечтать! А предмет мечтаний рядом бублики лопает и бородой в варенье возит!

Поликарп Иваныч всхрюкнул и закашлялся, залившаяся краской Звездочка принялась стучать ему по спине.

— Ну, завела! — беззлобно взмекнула Марыська, ей нравилась болтовня самобранки. — Умную из себя выставляешь, а того не ведаешь, что росой, которую хозяюшка собрала, молодость вернуть можно.

— От курса омолаживания не откажусь! Евдокия! Отольешь и для меня росы! Прополоснешь меня после бани! А лучше на ночь оставишь замачиваться! Поняла?

— Как ты ее только терпишь, хозяюшка? — Звездочка начала собирать со стола посуду. Поликарп Иваныч бестолково толокся рядом — помогал.

— Про Монашека уже позабыла? — поддел он не в меру разболтавшуюся тканьку.

— Про него и без меня есть кому думать. — тотчас отбрила та. — Мне поосновательнее мущины нравятся, степенные да хозяйственные.

Воспользовавшись тем, что скатерка отвлеклась на домового, Дуня взяла корзинку с гостинцами и вышла.

Ей было сейчас не до громких разглагольствований обнаглевшей тканьки.

Марыська, как уже повелось, потрусила следом, бормоча, что «сперва бы надо было почитать про обряд, а уж потом идти».

— Вернусь и почитаю. Помолчи, Марыся!

В голове у Дуни неприятно задергало, ладони взмокли — чем ближе она подходила к дому Панасовны — тем сильнее волновалась.

Стараясь успокоиться, Дуня даже немного постояла перед калиткой, и, перехватив сочувствующий взгляд козы, разозлилась на себя и наддала ногой по доскам.

— Бряк! — калитка резко распахнулась, и за ней обнаружился держащийся за лоб овертун.

— Давно я искры не ловил, — усмехнулся он от земли.

— Что ты здесь делаешь⁇

— Разболтавшуюся петлю подправить пытался. Да только лапами много не наработаешь.

— Я помогу! Сегодня! Вечером выпьешь молока с росой и проведем обряд.

— Правда? — овертун подался к Дуне и, обхватив лапищами, прижал к мягкому меху. — Правда поможешь, вейка?

— Как… как ты меня назвал⁇ — сердце ухало так громко, что Дуня едва расслышала слова кузнеца.

— Вейка. Веточка. Тебе очень подходит. Такая же тоненькая, но сильная. Не сломить.

Нужно было отстраниться, выпутаться из его объятий, но Дуня еще глубже зарылась в мех. Ей стало так хорошо и спокойно, как в детстве, когда она чувствовала себя под защитой взрослых, и не нужно было ничего решать и ни о чем беспокоиться.

— А ну, отпусти хозяюшку! — Марыська налетела сзади, боднула овертуна в лапищу. — Хозяюшка! А ты чего застыла? Вон Панасовна ждет на крылечке!

— Панасовна?.. — Дуня, наконец, отлепилась от кузнеца и, избегая смотреть на недовольно сопящую козу, побежала к домику бабки.

Панасовна стояла на крылечке не одна — из-за ее спины выглядывали улыбающиеся Липовна и Паисий.

— А мы хотели до тебя идти, ведемушка! — радостно поприветствовали они Дуню. — Пирогов от Панасовны принести.

— Я тоже не с пустыми руками, — Дуня счастливо рассмеялась. — Звездочка баранок напекла. И варенье из одуванчиков сварила.

— Я люблю из одуванчиков, — подошедший овертун прикоснулся губами к Дуниным волосам, и по спине побежали мурашки.

— Любишь? — она обернулась, едва не уткнувшись ему в грудь. — Ты вспомнил, да? Вспомнил себя настоящего⁈

— Нет. — он с досадой крутанул башкой. — Ничего не помню. Просто… знаю. Странно, да?

— Ничего не странно. — Марыська с пыхтением влезла между Дуней и оборотнем. — Хватит уже хватать хозяюшку! Не про тебя рождена!

— Вы проходите, проходите! — Панасовна принялась зазывать всех в дом. — У нас и стол накрыт.

— Спасибо. Мы позавтракали, — чинно поблагодарила коза и прихватила зубами за руку раскрасневшуюся Дуню. — Повидали вас и дальше пойдем. Нам еще Монашека навестить нужно.

— Монах разве не у тебя? — обрадовался овертун.

— У Фиодора квартирует. — Марыська все настойчивее тянула Дуню от крыльца. — Мы после баньки его туда определили. А как очнется — так уж сами с хозяюшкой решат, где им жить.

— Жить… вместе — жить? — растерянно взрыкнул овертун.

— Нет! Не вместе! — Дуня попыталась притормозить возле калитки, но Марыська проволокла ее дальше — прямо в торчащих у забора сестриц Ипатьевных.

— Будь здрава, хозяйка! — загалдели те хором. — Мы мимо шли, а тут ты. Слух прошел, что ты с женихами вернулась. И соревнование устроить хочешь, чтобы одного уморить, а второго оставить.

— Да она уже уморила! Одного в оборотня превратила! А второго опоила чем-то, чтобы не сбег. — из-за старух сунулась замотанная в платок Аглая. — Хозяйка, называется! За деревней не следит! Деревенским не помогает! Вон Ксанка как вчера в ночь в лес ушла — так до сих пор не вернулась! А этой хоть бы что!

— Брешет Аглая! Дома Ксанка! — по улочке к Дуне торопился дед Фиодор. — Только у меня была, на твово молодца глядела.

— Что же ты смуту сеешь, любезная? — овертун двинулся в обход Аглаи, и та сжалась под его гипнотизирующим взглядом.

— Аглайка такая! — Ипатьевны дружно попятились. — Норовит всех рассорить! Плететь интриги как паучиха! Все потому, что хозяйкой не стала! А уж как нос задирала, гонористая!

— В другой раз голову откушу! — ласково взрыкнул овертун и наддал Аглае лапой по спине. — А ну, пошла отсюда!

Повторять второй раз не потребовалось — Аглая припустила по улочке, за ней, то и дело оглядываясь, потрусили старухи.

— Совсем обнаглела бабенка. Давно пора ей на место указать, — запыхавшийся Фиодор поклонился овертуну. — Одежу, хозяюшка я приготовил. Хоть сейчас забирай.

И, отвечая на удивленный Дунин взгляд, пояснил:

— Чубастенькая твоя залетала. Мышуха. От нее и узнал. А как на Ксанку то рассердилась из-за поцелуя.

— Из-за какого поцелуя?

— Дак это… — дед закряхтел и почесался. — Ну… дак… ты не думай, касатушка, ничего таковского! Он как лежал в беспамятстве, так и лежит. Глупая девка сказку вспомнила, где принцесску поцелуем пробудили. Вот и решилась проверить — сработает такое или нет.

— А ты куда смотрел, старый? — возмутилась Марыська. — Почему не остановил?

— Да за вами молодыми, разве поспеешь? — начал оправдываться дед, с опаской поглядывая на поскуливающего от смеха овертуна.

— Не надо было ее впускать!

— Эх, касатушка. С раннего утра почти все деревенские у меня уже побывали. Только Клавка еще не заглянула. Я что подумал — может пусть и она Монашека поцелует? Она бабочка сочная. Не то, что Ксанка.

— Какая еще Клавка⁇

— Клавка. Рыжая. С Власюков. У нее еще Поликарпыч шабашил. — затараторила Марыська. — Клавкина бабка в Замошье проживала. Дом ей оставила. Вот Клавка и наведывается сюда. Приглядывает за ним.

— И то правда, дед, пусть еще и Клавка его поцелует, — прохрипел довольный овертун и подмигнул Дуне синим глазом.

— Обойдется! Ни Клавки, никого другого в дом больше не пускать! — такой подставы от деда Дуня не ожидала. — Монах не экспонат в паноптикуме!

— Дак они меня в покое не оставят, касатушка!

— Будут настаивать — скажите, что Монах заразный. Вы меня поняли?

— Понял. Чего ж не понять. — дед виновато кивнул. — Так что, заберешь Минькину одежу?

— Марыся заберет. А я навещу Ксанку.

— Не серчай на девку… — снова завел дед, и Дуня жестом показала ему, чтобы замолчал. Приказав Марыське отправиться за вещами и не обернувшись на овертуна, побежала к Ксанкиному дому.

Ну, дед! Ну, учудил!

И Ксанка хороша. Поцеловала. Надо же! До чего шустрая особа!

Было смешно и немного досадно, что девчонка оказалась смелее её. Сама Дуня вряд ли решилась бы на поцелуй, даже с проверочными целями.

Ксанка открыла ей сразу и с улыбкой поклонилась.

— Хозяйка! Как хорошо, что ты пришла! Маме очень нужны капли! Она сейчас ну… такая… Да ты проходи, взгляни сама.

— Первый раз попробуем обойтись без капель! — проглотив невысказанные упреки, Дуня завернула за Ксанкой в маленькую комнатку и едва не наткнулась на сидящую у стола сгорбленную фигурку. В пальцах Ксанкина мать сжимала иголку с оборванной ниткой. Недошитое платье лежало тут же, на полу.

— Она так часто застывает. Делает что-то, а потом… — Ксанка зашмыгала носом.

— Принеси воды. — Дуня подошла к женщине, осторожно провела рукой по распущенным волосам.

— Какой воды? — захлопала ресницами Ксанка.

— Обычной. Живее, Ксана!

— Вот! — Ксанка подала Дуне чашку. — Что ты собираешься…

— Не мешай мне! И не перебивай!

Дуня прихлебнула воды и брызнув женщине в лицо, завела-запела:

— Ключевая вода, не мой, не полощи берега! Сними тоску с тела бела, чтобы душа ее не скорбела! Чтобы заря душу не допекала! Чтобы тоска тело не донимала!

Ксанкина мать пошевелилась, и удивленно воззрилась на Дуню.

— Хозяйка! А я… вздремнула… не ждала тебя. Ксана! Чего стоишь как в гостях? Вскипяти чайник! Достань пироги!

— Ничего не надо. Я просто проведать зашла. И поблагодарить за платье.

— Подошло тебе?

— Идеально! Вы сидите. Не вставайте. Ксана меня проводит.

— Спасибо! Спасибо! Она сразу ожила! — принялась благодарить Дуню Ксанка.

— Вечером сама ей отчитку сделаешь. Брызнешь водой, повторишь все, что я говорила.

— Я не запомнила…

— Запишу слова и с Марысей передам. Будешь так делать ровно семь дней. На восьмой начнешь давать капли. Это должно помочь.

— Поможет! Уже помогло!

— Вот и хорошо. Ты, главное, не забывай ее отчитывать утром и на ночь. — отмахнувшись от благодарностей, Дуня побежала домой.

Полдня она перебирала записи прежней хозяйки — искала информацию о том, как превратить в человека насильно обращенного. Попадались лишь отрывки из обрывков — про то, что обряд нужно проводить в бане, про молоко, которое следует смешать с росой, про имя обращенного, что должно послужить привязкой к этому миру.

— Память подскажет, хозяюшка! Ты ж с богинкой в родстве! — Марыська крутилась рядом, прижималась теплым бочком к Дуниным ногам. — Ты только начни — и все как по маслу покотится!

Наблюдая, как Дуня разливает прозрачную росу по расставленным на столе бутылочкам, ворковала:

— Много росы сцедилось. На все хватит! И этого напоить. И тебе омыться, и телушке удои поднять. Еще для ярманки несколько бутыльков приберечь бы…

— Марыся!..

— Ну шо Марыся-то? Ты брови не хмурь, а прислушайся! За такую росу нам хорошую плату дадут! Ткань себе приглядишь, Ксанина мать после нашьет из нее платьев. Ароматов пахучих, заморских накупишь! Ну, и для чипурения что-то.

— Я и без чипурения нормально выгляжу.

— Да кто ж спорит-то, хозяюшка! Вот только румянцу не мешало бы и подбавить! Уж так бледна! Так тонка!

— Помолчи, Марыся! Ведь собьюсь… — Дуня наклонила бутылочку над чашкой с молоком и начала медленно переливать туда росу, считая каждую каплю и бормоча. — Первая, вторая, третья…

— По годам хорошо бы росы нацедить. Но кто ж знает, сколько овертуну лет, — вздохнула следившая за процессом Звездочка.

— Капель писят бери, хозяюшка. Не меньше. — Поликарп Иваныч внимательно поглядывал с печки.

— Какое там писят⁈ — немедленно отвергла его совет коза. — Бери, хозяюшка, сорок. Число кругленькое, ладненькое. Не прогадаешь.

Дуня и сама решила остановиться на сорока каплях. Овертун представлялся ей зрелым мужчиной, но до пятидесяти ему было далеко.

— Ты, Поликарпыч, чем болтать попусту — одежу Минькину в баню снеси! — спохватилась Марыська, выразительно покосившись на домового.

Тот с кряхтением полез с печи, подхватил сложенные на лавочке рубаху со штанами и побрел к дверям.

— Баеннице все отдай. — напутствовала его в спину коза. — Пущай веничком пройдется, от Минькиного духу избавит. Да скажи, чтобы подготовили все, что нужно. И этого позови! Хозяюшка скоро будет.

— Уже иду. — Дуня отставила бутылочку с остатками росы и взялась за чашку.

— Погоди, хозяюшка. К молоку еще кой-чего добавить нужно. — голос Марыськи зазвучал виновато. — Я сперва смолчать собиралась. Чтобы обряд не удался. Да поняла, что не смогу после тебе в глаза глядеть. Стыд со свету сживет!

Марыська оглянулась на удивленную не меньше Дуни Звездочку, поджала хвостишку и выпалила решительно:

— Чтобы обращение как надо сработало, тебе нужно с этим кровью поделиться! Богинка, думаю, обряд своей кровью запечатала. А тебе, стало быть, распечатывать придется. Кровь на кровь и выйдет.

— Нельзя кровь, нельзя! — запричитала кикимора. — На крови приворот делается!

— Да они ужо безо всякого привороту связаны. Кровью. У хозяюшки с богинкой кровь ведь одна.

Связаны кровью?

Кровью!

От Марыськиных откровений в груди у Дуни разлился холод.

Рука, держащая чашку, дрогнула.

Связаны кровью!

Вот почему овертун так смотрит на нее! Вот почему тянется к ней!

И все эти нежные прикосновения, все ласковые слова — всего лишь следствие банальнейшего приворота⁇

— Кровь его притягивает, хозяюшка. — во взгляде козы промелькнула жалость. — Кто ж ее, богинку ту, знает? Может, она и приворот заодно на него навести пыталась. А за то, что не сработал — обратила!

— А разве приворот может не сработать? — Дуне пришлось поднапрячься, чтобы «удержать лицо».

— Иногда может. Ты браслет на его лапище приметила?

— Да.

— Браслет, думаю, и удержал от помутнения. Кузнецы народ ушлый. Они, да еще мельники с пастухами. Навроде колдунов. И этот, думаю, тоже из знатких. Взглядом синющим так и продираеть! И чувствуется скрытая внутри сила! Как он Аглайку-то послал!

— Марыся. Я… что-то… — ледяными пальцами Дуня потрогала лоб. — От твоих откровений настрой на обряд сбился. Я не смогу… Не получится… Давайте его перенесем.

— Поздно, хозяюшка. Банница овертуна ужо в сон ввела. Маковым настоем окропила.

— Усыпила его? Зачем⁇

— Ох, хозяюшка, — укоризненно качнула головой коза. — Обращение же во сне случилось. Ты ж сама про видение сказывала. Богинка на него спящего шкуру медвежью набросила. Значит, со спящего ее нужно и стянуть!

— А мак… откуда у вас мак?

— Метелочкой твоей намели пакетик. Мы ее сейчас мало используем. Бережем. Так, по мелочи кой-чего попросим, и все.

— Как же я не додумалась, что обряд нужно проводить над спящим?

— Прослушала ты, хозяюшка. А ведь мы обсуждали! Этот тебя безо всякого маку одурманил! О-охх…

Одурманил… Точно одурманил!

А она, дурочка, намечтала себе лишнего! Решила, что нравится ему!

Дуня поставила чашку и оперлась на стол. Ноги противно подрагивали, глаза заволокло слезами.

Как же она так повелась? Как поверила этим ложным знакам внимания?

Как смогла настолько раскиснуть⁇

— Хозяюшка… — Марыська осторожно лизнула Дунину ладонь. — В бане готово все. Хавроний за тобой кулишонка прислал.

— Да. Сейчас буду. — Дуня кивнула застывшему на порожке крошечному бесенёнку.

— Мы все пойдем, поддержим тебя. Поликарп Иваныч с мышухой уже там.

— Не надо. Ждите меня здесь. Не волнуйся, Марыся. Я справлюсь. Я сильная.

Дуня провела своим ведьмовским ногтем по ладони и сцедила в молоко потянувшуюся ниточкой кровь.

— Хватит, хозяюшка! — Марыська отодвинула чашку из-под Дуниной руки. — Иначе ведь не отлипнет от тебя!

— Не отлипнет — отворотом отвяжу. — Дуня подула на ладонь, останавливая кровь. А потом взяла чашку и вышла.

В бане было не продохнуть от жара. От порожка к Дуне сразу бросились жиганята, ухватили за платье, повлекли к отсвечивающей красным каменке.

Там на полу лежала навытяжку мохнатая туша. Голова овертуна была скрыта под платком, лапы раскинуты.

Как же я стану его поить? — в смятении подумала Дуня, а сзади проскрипело нетерпеливо:

— Заждалися, хозяйка! Пора!

И завело нараспев:

— Поверну-покручу! Коло оборочу!

Жиганята рассыпались вдоль туши, ловко и быстро перевернули овертуна мордой вниз и сразу же вернули обратно. Среди них в дымном чаду Дуне привиделись борода Поликарпа Иваныча и торчащий щеточкой чубчик мышухи. А голос позади все продолжал гудеть:

— Заберу из ино, в Явь закину!

Скорее механически, чем осознанно Дуня склонилась над приоткрытой пастью оборотня, принялась медленно переливать из горлышка окрашенное ржавым молоко.

От пота щипало глаза. Рука тряслась. Дуня боялась, что овертун захлебнется, что часть молока не попадет внутрь. Она старалась изо всех сил, а сзади над ухом колоколом надсаживался баенниик:

— Сброшу-скину прежнюю личину! От шкуры освобожу! В истинный облик верну!

— Режь! — баенница сунула Дуне остро заточенный нож на длинной деревянной ручке.

— Но…

— Режь!!

Овертун шумно выдохнул и заворочался, и жиганята навалились ему на лапы, пытаясь удержать в прежней позе.

— Режь!!! — голос банницы сорвался на визг. — Промедлишь — не успеешь!

— Я не могу! Нет! — Дуня завертела головой, отказываясь, и сильная банникова лапища обхватила ее запястье, завела руку вверх и с размаха опустила.

Нож ткнулся в грудь овертуна, заскользил вперед, с усилием продираясь сквозь мех. Лопнувшая шкура распахнулась по сторонам словно полы тяжелой шубы, и внутри обнаружился голый, весь покрытый перьями человеческий торс! Узор был нанесен настолько искусно, что Дуня не сразу распознала в нем татуировку.

— Держись, соколик! — банник ухватил овертуна за бока и выдернул из шкуры. Тот вскрикнул пронзительно, по птичьи, завертел головой и, распахнув глаза, слепо уставился на Дуню.

— В-веточка… ветка… — рука в браслете потянулась к ней и опала. — Ветка-а-а…

Синие глаза подкатились. Овертун захрипел.

— Держись, соколик! Еще полетаешь! — продолжая бормотать, банник опрокинул овертуна на полок, принялся нахлестывать веником из гибких черных прутьев. Жиганята с остервенением рвали брошенную на полу медвежью шкуру, швыряли клочки в печь и огонь жадно слизывал остатки.

— Боюсь не выдюжим! — банница окатила овертуна душистым травяным отваром, заскребла ногтями по груди. — Сердце молчит!

— Позови его по имени, хозяйка! — проревел банник, отбрасывая в сторону веник. — Имя удержит! Не даст уйти!

— Я не знаю! Не знаю, как его зовут! — в отчаянии Дуня склонилась над кузнецом. Положила ладони ему на лоб, пытаясь передать свое тепло.

— Крови нужно, хозяюшка! — шепнул снизу Поликарп Иваныч. — Видать, маловато ее было в молоке.

— Крови? Крови! Конечно! Сейчас! — Дуня продрала ногтем ладонь и опустила ее на посиневшие губы кузнеца. — Отвернись, откатись, обратно воротись! Отвернись, откатись, обратно воротись! Воротись и останься! Здесь-здесь-здесь!

Она кричала что-то еще, не останавливаясь, не различая слов. И вдруг почувствовала слабое движение под рукой.

— Вейя! Вейюшка-а-а!

Губы шевельнулись и жадно припали к ладони, вместе с кровью потянули силу, а потом и саму жизнь.

Дуня попыталась отдернуть руку, но та словно приросла к кузнецу.

Дуня хрипела, пытаясь вырваться, а вязкая липкая духота обволакивала её все плотнее, сдавливала со всех сторон и, наконец, полностью поглотила.

Дуне снилось небо. Она парила легко, в струе воздуха скатываясь до самой земли и взмывая.

Вверх-вниз, вверх-вниз, вверх-вниз…

Это не она летала — это гребень скользил по волосам, кто-то нежно перебирал распущенные пряди, как когда-то Звездочка…

Дуня лежала, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть это приятно ощущение.

Постепенно сквозь тишину прорезались голоса. Недалеко от нее беседовали двое.

— Верно говоришь, батюшка-карактерник. Дуняше нужно отлежаться. А то ведь потрясение за потрясением!

Ответ прозвучал неразборчиво.

Кто-то приблизился к кровати и замер, следом процокали Марыськины копытца да прозвучало жалостливое:

— Сосем умучили нашу хозяюшку. Сноровистее ее расчесывай, Звездочка! Чтобы волоса подлиньше отросли!

Шершавый палец нежно прошелся по Дуниной щеке, поправил прядку надо лбом.

— Прости, Веточка. Не смог я вовремя остановиться.

— Не вини себя, батюшка-карактерник, — сладко пропела коза. — Ты же между инью и Явью болтался. Где тебе было остановиться-то. Да и без хозяюшкиной силы ты бы не смог вернуться.

— Не смог бы, Марыся. — широкая теплая ладонь коснулась Дуниного лба, и мысли спутались, веки отяжелели, Дуню снова потянуло в сон.

— Попустило нашу красавицу. — довольно проворковала Марыська. — Пускай теперь отдыхает. Пойдем, оставим ее. Успеешь еще наглядеться.

Шаги стали удаляться, деревянный гребень энергичнее заскользил по волосам.

— Яйцо не трогайте. Когда обогатитель вылупится — задание ему придумайте. — услышала Дуня сквозь дрему.

— Да уж придумаю, не беспокойся! Хорошо бы он до ярманки проклюнулся. Я уже список нужного пополнила! И для дела, и для радости! Велю ему клады поискать, чтобы с золотыми монетами да украшениями побогаче!

— Клады! Клады! — восторженно залопотала мышуха. — На ярманку из Заморья хрукту привозят! За золотую монетку можно много забрать!

— Пускай ищет клады, — согласился кузнец. — Его пять раз о том попросить можно. На шестой он бросится.

— Разорвет. Знаю. Слыхала. Надо будет хозяюшку предупредить, чтобы защиту поставила.

Разорвет? Кто разорвет? О каком обогатителе они говорят?

Дуня хотела открыть глаза, но не смогла.

— Тут защита не поможет. Я к тому времени уже прилечу, сверну ему башку.

— А топор то захватишь?

— Будет и топор. Сказал — выкую. Значит — выкую. Жизни в вашем Монахе почти не осталось. Потому сам обряд проведу. Незачем Дунюшке силой разбрасываться.

— Уж проведи, батюшка! Монашек мужичок неплохой. Да и хозяюшке помог чем смог.

— Сделаю. Вытащим и его. А уж потом пусть Дунюшка решает.

— Да что решать-то? Что решать, когда все давно решено? — голосок козы зазвучал масляно. — Видала я, как хозяюшка на тебя смотрит! Потому будь уверен — не нужен ей тот, другой!

— Не нужен! — с готовностью подхватили Поликарп Иваныч с мышухой. И самобранка насмешливо фыркнула.

— Аглае скажи, если вякнет что про Дуняшу — откручу голову как той змеюке, которую она в яйце подкинула.

— Аглайку давно приструнить пора. Хозяюшка только обещала ее в гусыню обратить, да все жалеет. И как мы жили без тебя до сих пор? Как справлялись? — совсем рассиропилась коза. — Ты возвертайся поскорее. А мы пока за хозяюшкой поухаживаем, развлечем, чтобы без тебя не скучала.

К моменту пробуждения Дуни кузнец-колдун покинул Замошье.

Дуню это сильно разочаровало. Ей хотелось увидеть новообращенного. Услышать, как он называет ее веточкой, как благодарит…

При мысли о кузнеце сердце защемило сладко, и Марыська, тревожно переглянувшись со Звездочкой, заторопила, разворчалась:

— Поднимайся, хозяюшка. Умоешься. Позавтракаешь нормально. А после план составишь — за что первее браться, а что на потом отложить.

— А кузнец? Когда он обещал вернуться? — не спросить об этом Дуня не могла.

— Вернется. Куда денется. — мордочка козы омрачилась. — Он уж Пипилинчику задание выдал, чтобы сыскала ему помощничков в кузню. Собрался кузню-то за старым амбаром городить, где ты зимой святочниц заперла.

— А ты будто недовольна? Деревне от этого только польза.

— Деревне, может, и польза. А некоторым… — выразительно помотав хвостишкой, Марыська процокала к столу.

Звездочка успела собрать на нем аппетитный натюрморт из возвышающихся горой испеченных лепешек да огромной миски, до верху заполненной крепко взбитыми сливками.

— Не сливки то, хозяюшка. Каймак. — автоматически поправила коза.

— Каймак? — слово было незнакомое и звучало забавно.

— Пенка с молока. Звездочка молоко от телушки долго в печи томила. Пенка сделалась толстая, мягкая, а уж вкусная какая!

— Я выдержать ее хотела, чтобы поплотнее стала. Такую пенку хорошо рулетом свернуть и ломтями нарезать… — Звездочка подставила Дуне тарелку, сунула ложку в густую кремовую массу. — Бери сколько хочешь, хозяюшка. Каймак сладимый, без кислинки. Намазывай на лепешки и пробуй.

— И понравится. И пользу принесет. После того обряда хозяюшке силы набраться нужно. — Поликарп Иваныч отломил кусочек от золотистой лепешки, обмакнул в каймак, довольно потряс бородой. — Ох, хорошо. Ну, Звездочка! Ну, мастерица!

Следуя его примеру, Дуня тоже отломила кусочек. Повозила в маслянистой массе и отправила в рот.

Каймак походил на крем-чиз, но был немного нежнее и мягче.

— Ну как тебе? Нравится?

— Очень! Спасибо, Звездочка!

— Чтобы во благо пошло! — расцвела кикимора и подальше отодвинула миску от перепачканной в каймаке мышухи.

— Я еще не наелась! — возмутилась та и, сунувшись мордочкой в крем, с упоением зачавкала.

После сытного завтрака в голове стало яснее, и Дуня спросила про имя кузнеца.

— Откуда нам знать. — сразу нахохлилась Марыська. — Такие как он имя скрывают.

— Но как-то же к нему обращаться? Ах, да. Вы называли его батюшкой-карактерником. — Дуня не удержалась от подковырки, потому что немного ревновала.

— И называли, хозяюшка. А кто бы не назвал? — поежился домовой. — Ты ж его глазюки видала? Так и пронзают наскрозь! Всю подноготную считывают!

— А у самого в голове неизвестно какая задумка! — Марыська воровато оглянулась на окно и зашептала. — Я как поняла, кого ты из лесу с собой привела — думала на месте окончусь! Такому только поддакивать надо! Возражать нельзя! Он вроде как тебе внимание оказывать начал — вот и пришлось подпевать.

— Вроде как… — Дуня мрачно кивнула. — Нужно будет обязательно сделать отворот!

— Не нужно, хозяюшка! Может и не было никакого привороту. Да и вообще…

— Что — вообще, Марыся?

— А то… — коза повздыхала. — Ты, хозяюшка, многого еще не знаешь. А для карактерников любовь — всегда беда. Силы лишает, умений. Простым человеком делает. Нельзя такому любить.

— Но я слышала… слышала, как ты говорила ему про мои… мои взгляды… — Дуня почувствовала, что краснеет, но все же повторила. — Говорила про мои взгляды. Про то, что мне не нужен Монах!

— Плела, что на ум наворачивалось, хозяюшка! Он так своими глазюками блымкал, что впору было сбежать! А то, что кровушки твоей испил — плохо, хозяюшка. Самое сокровенное, что в мыслях держишь от него теперь не скрыть.

«Вейя» — немедленно вспомнилось Дуне обращение кузнеца.

Он, что же, знает ее тайное имя⁇

— Я для тебя только один выход вижу, — Марыська смотрела печально. — Надо будет и тебе его крови попробовать.

— Что ты плетешь, кума! — замахала лапами кикимора, а Поликарп Иваныч испуганно икнул.

Дуня тоже возмутилась:

— Я не вампир! И не упырь!

— Если хочешь быть с ним на равных — выпить крови придется. Только не думаю, что колдун на такое согласится. Надо будет тебе, хозяюшка, хитрость задействовать. Обмануть его.

— Отравите девку! — фыркнула с лежанки самобранка. — Или ванпиром заделаете. Всех в деревне потом перекосит.

— Не отравим. Не тряситесь вы так. — успокоила зароптавших было домовых коза. — Крови малая малостя нужна. Не станет от того хозяюшка упырихой. Кузнец вот не стал.

— Откуда ты знаешь? — взъерошил бороду Поликарп Иваныч.

— Да уж знаю. А то я упырей не видала?

— Мало, значит видала! Вот я слыхал…

— И я видала! И я видала! — зачирикала мышуха, перебив словоохотливого домового. — Не может быть колдун упырем!

Самобранка тоже влезла со своим мнением, домовой отбрехался, и помощники привычно заспорили.

Воспользовавшись этим, Дуня выбралась из-за стола и вышла во двор.

Полюбовалась разросшимися среди травы фиалками, сорвала неуспевшую распуститься ромашку, рассеянно смяла в пальцах.

Голову распирало от мыслей о колдуне, и она решила отвлечься, приготовить обещанные Ксанкиной матери капли. Подхватив ведро, отправилась к заросшему мхом срубу.

Увидеть колодезника Дуня больше не опасалась — знала, что легко отправит его в нокаут нужной закляткой.

И все же, прежде чем опустить ведро — не удержалась, посмотрела в зеленоватую, прозрачную воду.

Внизу промелькнуло что-то неуловимое, быстрое и почти сразу составилось в лицо бабки Агапы.

— Пока твой сокол далёко летает — найди мизгиря, усыпи, упрячь за тысячу запоров. — проскрипела бабка.

— И как я его найду? — Дуня оторопела от неожиданного ее появления и от такого же приказа.

— На паутине к нему долетишь!

— На паутине? Вы… вы серьезно⁇

— В темном месте паутину ищи. По сараям, по развалюхам насобирай да в косичку сплети. И помни — солнце той паутины касаться не должно! Иначе не долетишь, расшибешься!

— Погодите, баба Агапа! — Дуня потерла виски. — Я после обряда обращения что-то плохо соображаю…

— Еще бы не плохо. — досадливо причмокнула Агапа. — Потому и торопиться должна, пока твой сокол мизгиря не убил! Да как упрячешь мизгиря — про мельников топор не забудь. Нужно его вернуть Епимаху. Мыши дверь усыпальни грызут, жуки дерево точат. Придет черед — выберется он из ловушки, начнет людей портить.

— Я собралась… конечно… Но почему не подождать кузнеца? Он обещал помочь Монаху. Поможет и с мизгирем.

— Ох, дева-легковерка! Ты сама должна укротить мизгиря.

— Да. Но почему бы не попросить…

— Значит, на кузнеца сердце тебе указало. — Агапа задумчиво покивала, и по воде пробежала мелкая рябь. — Эх, судьба-судьбинушка. От нее не спрячешься, зато обхитрить можно. Думай, дева! На то ты и ведьма. Ты сейчас на самой развилке стоишь — одна тропочка куда надо приведет, другая — прямиком в клетку. Не обманись!

Оставшийся день Дуня рассеянно листала записи прежней хозяйки в поисках нужных рецептов, а сама все раздумывала над словами Агапы.

Как бабка предлагала обмануть судьбу? О какой развилке говорила?

Капли она так и не сделала — отвар убежал, чашка прогорела и дом пришлось долго проветривать. Помощников в тот момент рядом с Дуней не было — все отправились в хлев посмотреть на состояние подброшенного Аглаей яйца.

Марыська предлагала навестить и Аглаю, чтобы потребовать от той объяснений, но Дуня отказалась наотрез — собралась вечером поискать паутину и не хотела отвлекаться ни на что другое.

Дуня понимала, что в заброшенных строениях ей может попасться кто-то из нечисти и поэтому решила набросить на себя непрогляд.

— Непрогляд тебе в этом деле не помощник! — распричиталась крутившаяся рядом Марыська. — Ты должна как есть пойти! Не скрываясь! А если полезет кто из нашенских — уговорами отвадить, не чарами. Иначе нужного не найдешь.

— Хозяюшка! Может погодишь? — встрял и домовой. — Карактерник возвернется, подскажет что?

— Нельзя его ждать! Нельзя помощь принимать! — замахала хвостишкой коза. — Хозяюшке надо самой с мизгирем разобраться!

— А ты возьми с собой хилитонию-травку, хозяюшка! — внес неожиданное предложение Хавроний. — Помню бабка про нее много удивительного сказывала. Положишь листочек под пятку, и никто с разговорами не сунется. И препятствия чинить не станет. А корешки так совсем хорошо обезопасят! Да заодно и голову прояснят.

— Невидимкой хозяюшке нельзя… — начала было кикимора, но Поликарп Иваныч встрепенулся и закивал:

— И я слыхал про таковскую траву! Когда шабашил… давно еще… Хилитония не для невидимости, а для защиты.

— Амулет-трава! — подхватил Хавроний. — Чтобы никакая нечисть близко не сунулась.

— Да где ее теперь искать, хилитонию вашу?

— Найду, Марыся. Она как сорняк растет. — Дуня сорвалась с места и бросилась к записям ведьмы. Перекладывая листочки, забормотала. — Сейчас… я встречала это название… мне попадалось… попадалось про нее… погодите… вот! Нашла! Хилитония… ограждает явье, сдерживает навье, насылает жарье… Собирать хилитонию надобно в молчании… выкопанный корень в темное оборачивать да свежим использовать…

— Хилитония за старым анбаром наросла, где святочниц ты держала, хозяюшка. — заторопился Хавроний. — Я проведу, укажу. А дальше ты уж сама. Нашего брата от той травы отвращает.

— Ведьме ее тоже так просто не взять. Написано, что нужно руки землей обмазать. Иначе корень не дастся, глубоко упрячется.

— Ну, обмажешь. — домовой покосился на недавнее приобретение Звездочки — растущую в горшочке герань. — Дело нехитрое. После вымоешь и все. Главное — корень добыть, хозяюшка!

— Это, да. — вздохнула Дуня, потирая шрамик на ладони. — Сначала — корень добыть. Потом паутину найти…

Голова болела все сильнее, по телу разлилась слабость как после тяжелой простуды. Идти в ночь за какой-то травой, а потом исследовать пустые заброшки в поисках паутины больше не хотелось.

— А может ну его, мизгиря? — предательски зашептал внутренний голос. — Не слушай ты старую каргу! Доверь работу характернику. Он все за тебя сделает: и мизгиря уничтожит, и Монаха к жизни вернет, и Аглаю накажет. Пускай себе работает, раз желание есть. А ты при нем заживешь барыней!

Дуне вдруг представился огромный дом-дворец: череда обставленных красивой мебелью комнат, украшенные изразцами печи, узорчатые ковры на полах. И она — высокая, красивая, в сарафане да красных сапожках сидит на лавочке возле оконца, лениво перебирает в открытом ларчике перстни, браслетки и длинные снизки жемчуга да неизвестных искрящихся камней.

— А на оконце решетки железные! Чтобы птичка не улетела! — встревоженный голосок Марыськи безжалостно вторгся в мечты. — Не о том думаешь, хозяюшка! Или забыла про наш разговор?

— Помню, Марыся. — Дуня провела рукой по лицу, отгоняя морок. — Просто… устала… после того обряда…

— После того, как кровью поделилась! Но это пройдет. Придется себя пересилить! Бабка Агапа все верно сказала — как ни плох мизгирь, а тебе он нужен живым.

— Жалко, что она отказалась помочь. Могла бы его снова зачаровать.

— А может и не смогла бы! Разве она признается в том? Как ни крепки были чары — а ведь рассыпались. Потому придется тебе.

— Придется. — Дуня зевнула. — Отлежусь и буду пытаться. Завтра…

— Поспи, Вейюшка, — от окна потянуло сквознячком и знакомый голос ожег Дунино ухо. — Доверься мне! Все за тебя сделаю. Ни для работы, ни для грязи твои белые рученьки не созданы! Надену на них браслеты звенящие, нанижу на пальцы кольца самоцветные! Будешь жить барыней, как и должно!

— Буду… — улыбаясь, Дуня поднялась и шагнула было к закутку с кроватью, но ее остановил врезавшийся в колени разгневанный меховой шар.

— Мягко стелет, да жестко спать придется!.. Батюшка-карактерник сильный колдун! Уважаем его оченно! Завсегда ему рады! — возвысив голос, коза повернулась к окошку и отвесила поклон, а потом зашептала торопливо. — Очнись, хозяюшка! Слышишь меня? Пока совсем чарами не заморочило! Он твоей крови попробовал! Через нее теперь контролирует да управляет! Не поддавайся!

— Не поддавайся, хозяюшка! — дружно закивали домовой с хлевником. — Колдун-сокол быстрый как молния! А ну, завтра уже возвернется? И не успеешь ты мизгиря от него спрятать!

— Зачем его прятать? Он — зло! — Дуня продолжала глупо улыбаться.

— Зло! Кто же спорит? Да только тебе лучше, коли то зло живым останется!

— Останется… Сокол его пожалеет…

— Да как же… — заголосил тоненько Поликарп Иваныч, а Марыська снова покосилась на окошко, потом подмигнула Звездочке и пропела масляно:

— А то и правда, хозяюшка. Приляг. Отдохни. Уж так натрудилась, бедная наша! Дай ноженькам роздых.

— Отдыхай, хозяюшка. Не надо тебе в грязи мараться! — кикимора опрокинула на пол горшочек с геранью, и прихватив в лапы ком влажной земли просеменила к Дуне, принялась обмазывать ей руки.

— Что это? Что ты делаешь? — засмеялась Дуня.

— Спа-обертывание. Для лучшего сна, — шевельнулась на лавочке самобранка и громко, фальшиво затянула:

— Было топкое болото,

стал зелененький лужок.

Было личико румяно,

Его высушил дружок.

— И-э-эх! — взвизгнула мышуха, слетев откуда-то с потолка, и пошла топотать по столешнице:

— Думала девчоночка,

Не будет мне миленочка!

Навязался человек,

Иссушил меня на век!

— И-и-иэх! — подхватила самобранка и принялась подпевать:

— Кабы знала — не ломала

Вишенья, не вызревши;

Кабы знала — не любила

Мальчика, не вызнавши!

— Вот так! Вот так! — Звездочка размазала последний комочек земли Дуне на лбу и, подхватив ее под локоть, повела к двери. Марыська поддерживала с другой стороны, а вслед в четыре голоса неслось:

— Полетай, полетай

В поле, журавленочек.

Поскучай, поскучай

Обо мне, миленочек! И-и-и-эхх!

На улице было свежо. Серые сумерки пригасили краски.

Со стороны луга доносился медовый аромат цветов.

Солнце уже спряталось за лесом. Но месяц не торопился заступать на его место, да и звезды можно было различить лишь по бледным, густо разбросанным по небу крапушкам.

— Полегчало тебе, хозяюшка? — шепотом поинтересовалась обеспокоенная Марыська.

— П-полегчало. — Дуня растерянно оглядела перепачканные в земле руки. — Ч-то это…

— Вот и хорошо, вот и ладушки, — коза чуть подтолкнула Дуню в сторону калитки. — Отдохнешь, отвлечешься от забот. А там и утречко настанет. С новыми мыслями, с новыми силами вступишь в новый денечек…

— На свежую голову подумаешь, как с мизгирем быть… — Звездочка заботливо оправила на Дуне платье и повлекла ее по тропинке.

Дуня почему-то не поинтересовалась куда ее ведут, лениво было даже думать о том, что сейчас происходит, а уж говорить — тем более.

Она послушно брела по притихшей деревне, а в спину неслось успокаивающее бормотание Хаврония:

— Земля-землица надежно укрывает, земля-землица от всего отрезает.

Марыська, поглядывала с тревогой, бормотала успокаивающе:

— Все будет хорошо, все будет хорошо…

— Хорошо. — покладисто соглашалась с ней Дуня, засматриваясь на прорезающие темноту золотистые росчерки светлячков.

Когда завернули за амбар — Хавроний бросился вперед, принялся обминать высокую траву, а потом указал на круглую кочку, покрытую темно-вишневыми «баранчиками» листьев.

— Вот. Здеся копай, хозяйка. Только молча.

— Копать? — Дуня недоуменно взглянула на Марыську, и та закивала: «Ручками, хозяюшка. Земля мягкая, рыхлая».

Дуня послушно опустилась на колени, поскребла сначала в одном месте, потом в другом.

Земля и правда поддавалась легко, и довольно быстро Дуне удалось освободить из нее все растение. Отряхнув пушистые короткие корни, Дуня собралась поинтересоваться, что делать дальше, но в голове щелкнуло и прояснилось: она ясно увидела себя со стороны — перепачканную землей, с растрепавшимися волосами и глуповатой улыбкой на лице.

— Отпустило! Отпустило хозяюшку! Помогла хилитония! Спасибо нашему Хавронию! — возликовала Марыська и затарахтела счастливо. — Как мы испужались, хозяюшка, когда он тебе нашептывать начал! А ты знай улыбаешься, знай киваешь! Потом и вовсе спать собралася!

— Голова до сих пор тяжелая… — пожаловалась Дуня, аккуратно оборачивая корни в протянутую Хавронием черную тряпку.

— Так от чужого воздействия как не быть тяжелой? Тебе теперь осторожничать нужно! Он через кровь и услышать может, и зачаровать, и себе подчинить!

— Но зачем ему это? Кузнец ведь неплохой человек!

— Человек неплохой, а колдун сильный. Приглянулась ты ему, знать. Вот и задумал тебя при себе держать, чтобы дом вела да лаской согревала.

— Но…

— И вся твоя сила утечет без остатка! Постепенно вся ему перейдет! А после он еще и на других засматриваться станет. Покорные да послушные быстро прискучивают!

— Может тебе, хозяюшка, еще хилитонии выкопать? — предложила Звездочка. — Над дверью ее повесим, чтобы его отогнать.

— Хорошо бы, конечно, да не получится. — вздохнул хлевник. — Хилитония трава особенная, раз в год ведьму к себе подпускает. А так-то да, из нее хорошие обереги получаются.

— Тогда разделим корешок. Часть дома оставим. А часть хозяюшка с собой возьмет. Когда за паутиной отправится.

— Можно и так. — Хавроний поддержал предложение Марыськи. — По сараям да анбарам ночью шастать опасно, так ты, хозяюшка, мешочек с корешком при себе держи, далеко не прячь. Чего молчишь? Согласная с нашим планом или как?

— План хороший, — одобрила Дуня. — Но я воспользуюсь своим.

— Это каким же, хозяюшка? — хлевник приостановился в изумлении, и Марыська сердито его боднула.

— Чего замер столбом? Вишь, потемнело как? Домой, домой идемте. Там станем разговаривать.

Дуня не стала возражать и уже дома объявила, что отправляться искать паутину не намерена.

— Ни по сараям, ни по амбарам я не пойду! Набегалась. Хватит.

Кикимора ойкнула испуганно, но остальные Дуню неожиданно поддержали.

— И то верно, хозяюшка. К чему мельтешить. Агапа, конечно, совет дала неплохой, да только ты и без нее придумаешь, как лучше сделать. Опыт уже имеется.

— Уже придумала. И все благодаря ей! — Дуня постучала ногтем по спрятанному в платок корешку.

— Трава всем травам трава! Спасительница! — затряс головой хлевник. — Не беспокоят больше шепотки?

— Заткнулся милый дружок. — Дуне не хотелось ни говорить, ни вспоминать, о кузнеце, но важно было обезопасить от него деревню, да и свой дом тоже.

— Как бы не заподозрил чего! Как бы не прилетел раньше сроку!

— Может и прилетит, а в Замошье не попадет!

— Да как же, хозяюшка⁈ Что ему помешает?

— Не что, а кто. Я и помешаю! Спрячу от него деревню. — это прозвучало несколько самонадеянно, но Дуня знала, что справится. Хилитония не только оградила ее от ложных признаний колдуна, но и вернула былую уверенность и веру в себя.

— Сначала я займусь домом. — Дуня отложила узелок с травой и попросила у Звездочки ненужную в хозяйстве сковороду, а у Поликарпа Иваныча бутылку с широким горлышком и к ней — три иголки, три булавки и три гвоздя. Мышуха притащила ей свечу и скатанный в комочек воск на блюдечке. И осталась сидеть рядом на столе.

— Вот теперь ты точно в себя вернулася, хозяюшка! — довольно взмекнула Марыська. — Чего удумала? Не ведьмовскую ли бутылку?

— Её. А корешок сожгу на сковороде, пепел над Замошьем развею.

— Да как жеж ты полетишь-то? — всплеснула лапами Звездочка. — Разве что в ступе? Поликарп Иваныч, пособи…

— Не в ступе! — Дуня загадочно улыбнулась, но о задуманном умолчала, чтобы ее не попытались отговорить.

Эксперимент, который она собиралась осуществить, пугал и волновал одновременно. Родовая память подкинула очередную подсказку, и Дуня решила попытаться ее осуществить.

— На метле неудобно будет, хозяюшка. С непривычки-то…

— Неудобно… — согласилась Дуня. — Поэтому я не стану ей пользоваться. Не мешайте мне пожалуйста. Иначе собьюсь.

Обтерев от пыли доставленную домовым бутылку, Дуня опустила в нее по очереди иголки, булавки и гвозди. Потом насыпала до верху соль и все это залила растопленным над свечой воском. Когда воск застыл — встряхнула бутылку три раза и три раза же произнесла:

— Тремя иглами заколю, тремя гвоздями прибью, тремя булавами придавлю, белой солью засолю, красным воском залью. Чтобы не было места кузнецу и исходящему от него злу да колдовству там, где три иглы, три булавы, три гвоздя! Да будет так во всякое время и во все времена! Аминь!

— Гляньте как ладно да складно запела! — восхитилась самобранка, и домовой сердито на нее шикнул.

— Поликарп Иваныч! — Дуня быстро пресекла назревающую перебранку. — Отнеси бутылку в подпол да прикопай где-нибудь у стеночки. Пускай наш дом оберегает.

— Хорошая получилась защита. — похвалила работу Марыська — И от нежеланных гостей оградит! И всякой нечисти-приблуды! И от грому да молнии сработает! Только вот не мелковата ли будет супротив карактерника с его силой?

— Мы еще пепел над деревней развеем. Вместе должно сработать. Куда вы дели метелочку, Марыся?

— Метелочку?.. — растерялась коза. — Дак у Звездочки метелочка. Маловата она для полетов, хозяюшка.

— Вот, хозяюшка. — кикимора поднесла Дуне связанные в пучочек перья. — Цела твоя метелочка. Невредима.

— Я и не сомневалась, что цела. — Дуня принялась перебирать пальцами перья. Все они были черного цвета, и лишь одно — темно-серое, с легким жемчужным отливом.

Оно? Скорее всего оно!

Сердце взволнованно дернулось, к щекам прилила кровь.

Дуня осторожно потянула перо из связки.

Хоть бы получилось! Хоть бы сработало!

— Ты чего творишь, хозяюшка? — всполошилась остальные. — Порушишь ведь чары! Не сможем больше заказывать нужное!

— И пусть. — отмахнулась от помощников Дуня. — Мы своими силами обойдемся. Овощи вырастим.

— И хрукту! — немедленно пискнула мышуха.

— И фрукты тоже. А остальное на ярмарке купим. Или у соседей обменяем.

— Панасовна огород насадила. Ипатьевны тоже в земле ковырялись. Хотя у них руки тяжелые, плохо все растет. Фиодор кое чего посеял, Ксанина мать… — перечисляла Марыська, с тревогой поглядывая на то, как Дуня расправила перо на коленке, как стала поглаживать своим особенным ногтем. — Чего ты удумала, хозяюшка? Скажи уже нам! Не томи!

— А что — мысли мои тебе опять не доступны?

— Из-за слабости твоей заслон временно потоньшел. А как хилитонию при себе держать стала — снова ничего не видать, — неохотно призналась Марыся.

— Ну, тогда подожди еще немножко. Я с хилитонией закончу и все объясню.

Отложив перо, Дуня плюхнула корешок на закопченную сковороду и, вызвав щелчком пальцев слабый огонек, подожгла тонкие мохнатые нити. Они занялись не сразу, и когда начали медленно тлеть — по комнате расплылся неприятный, прогорклый запах.

Помощники сбежали от него на улицу, с Дуней осталась лишь спрятавшая под платочком рыльце коза.

— Лучше бы ты во двор вышла, хозяюшка! — не удержалась она от упрека.

— Я специально корень здесь подожгла, хотела проверить его действие.

— Дак Хавроний тебе сказал!

— Прости, Марысь. Мне нужно было удостовериться самой. — Дуня снова стала наглаживать отсвечивающее атласным перо.

— Что-то мне волнительно, хозяюшка! Как бы не натворила ты чего такого! — Марыська тревожно прянула ушами.

— Натворю, Марыся. — не стала отрицать Дуня. — Я собираюсь… я хочу попробовать… обратиться.

— Ты — что? — голос изменил козе. — Обратиться⁈ Без опыту⁇ В такое-то время!

— Опыт нарабатывается практикой. Когда-то же нужно начинать.

— Только не теперь, хозяюшка! Разве можно сейчас рисковать⁈ Когда колдун вокруг рыщет!

— Я уже решила, Марыся. Даже не пытайся оговорить! Облечу деревню, рассыплю над ней пепел…

— Да как рассыплешь то, ежели у птицы нету рук?

— Тогда попрошу мышуху помочь… — Дуня нахмурилась. — Опять подглядела мои мысли? Как узнала про птицу?

— Было бы чего узнавать! Вона как ты это перо наглаживаешь. Ясно, что вороной обернуться задумала. А повадку ее знаешь? Сможешь с птичьим естеством совладать?

— Попробую, Марыся. И если все получится — завтра полечу искать логово мизгиря.

— Не хочешь, значит, с паутиной… — Марыська в волнении прикусила зубами платочек. — А с мизгирем что делать-то станешь когда найдешь?

— Усыпляющее зелье сварю. Выпьет его и заснет.

Марыська только глаза подкатила на это самонадеянное заявление.

— А ежели он пить откажется? Что тогда?

— Придумаю что-нибудь. Сымпровизирую на месте.

— Да на каком месте, хозяюшка, когда ты вороной там скакать будешь⁇ Меня хоть с собой возьми! Мало ли в чем подмогнуть придется!

— Нет, Марыся. Я ж полечу. И вообще… Мне будет спокойнее, что ты дома, в безопасности.

— Ох, хозяюшка!.. — Марыська всхлипнула. — Вот же тебе испытания досталися. И с Монахом беда! И этот колдун на наши головушки! И к совету бабки Агапы прислушаться не желаешь.

— Я справлюсь. Не переживай. У меня своя голова на плечах имеется. И опыт какой-никакой.

— Имеется, хозяюшка. — коза приткнулась лбом к Дуниной коленке. — Оно и правильно, что не слушаешь бабку. Агапа на ведьмовском сходе верховодит. И соперницы ей ни к чему. Потому с тобой о женихах речи и ведет.

— Агапа пускай не волнуется — я не мечтаю о власти ни над людьми, и уж тем более — над ведьмами. Мне бы в Замошье порядок навести. Аглаю успокоить. Пока она второй бабкой Кулей не стала.

— Так, может, отложишь обращение? Поговоришь сперва с Аглаей? Про яйцо расспросишь? Капли для Ксаниной матери сделаешь.

— Далось вам это яйцо! — недовольно проворчала помалкивающая до сих пор самобранка. — Евдокия большая девочка. Что первее решит — то и ее.

— Вернуть яйцо надо! — вскинулась коза. — Я поначалу обрадовалась, что обогатитель вылупится. Да только связываться с ним опасно. Хозяюшка ему голову не откусит.

— Как его яйцо попало к Аглае?

— Небось Антоха яйцо притащил с болоту. — в комнату просунулась голова домового и повела носом, принюхиваясь. — Развеялась твоя вонючка? Холодно на дворе уже. Да и спать охота.

— Развеялась. — Дуня покивала, и Поликарп Иваныч, зевая, побрел к печи. За ним последовали кикимора с хлевником, на голове которого дремала мышуха.

— Не в болоте. В навозе скорее нашел! — бубонил себе под нос Хавроний. — Петух снес да закопал от позору подальше.

— Василисково яйцо петух сносит! А тут иное!

— Чье бы яйцо не было — вернем его Аглае! — твердо заявила Дуня. — Как только разберусь с мизгирем, сразу сделаю. Так, ребятушки, вы укладывайтесь спать, а я, пожалуй, начну.

— О чем ты, хозяюшка? Ты ж вроде передумала за паутиной идти! — Звездочка выглянула из закутка с гребнем в лапах. — Я приготовилась тебе волосы расчесать, сны хорошие нашептать…

— Сейчас и расчешешь. И косу заплетешь. А в нее добавишь вот его. — Дуня показала ей воронье перо.

— Этт-то еще зачем? — кикимора охнула и замотала головой. — Не стану! Не стану перо добавлять! Что, ежели заплутаешь в полете? Или не сможешь назад обернуться⁇

— А ты мне поможешь. Когда прилечу — вырвешь перо из хвоста. Я и стану собой.

— Как вырвешь-то? Как вырвешь? — запричитала кикимора, но Дуня не стала ее слушать и направилась к порогу. Остановившись в дверях, повернулась к Звездочке и попросила, чтобы та занялась ее косой.

— Одну ногу за порог поставь, хозяюшка. А другую оставь на месте. — со вздохом подсказала Марыська. — Ни там, ни сям тебе замереть надо. И смотри! Обратно точно на это место возвернись! Запомни, как стоишь!

— Спасибо!

Дуня сделала все как посоветовала коза. Она стояла, прислушиваясь к себе и повторяя под равномерные движения гребня по волосам присказку, переделанную из слов банника:

— Покручусь, поверчусь, коло оборочусь. Наброшу птичью личину, полечу из яви в ино!

Она повторяла ее все время, пока Звездочка заплетала косу, и замолчала лишь после того, как кикимора отступила.

В комнате сделалось тихо. Помощники замерли. Дуня ждала. Она не представляла, как должно пройти обращение и в какой-то момент засомневалась, что у нее что-то получится.

Внезапно тело сделалось легким, почти невесомым. Руки раскинулись по сторонам, и Дуню оторвало от пола, плавно повлекло во двор.

— Возьми мешочек с пеплом и лети за хозяюшкой, — услышала Дуня голосок козы и согласное ответное лопотание мышухи.

Неловко взмахнув руками, она подалась вперед и сразу же врезалась в кусты! Отрикошетив от веток, тяжело плюхнулась на забор и осталась сидеть, вцепившись когтями в доски. Руки… нет — крылья! — отказывались подчиняться. От эмоций и волнения кружило в голове.

Приноравливаясь к новым ощущениям, Дуня не торопилась взлетать.

Мышуха накручивала возле нее круги, подгоняя, и Дуня, наконец, решилась.

В этот раз она действовала более уверенно и, поднявшись на небольшую высоту, летела медленно, осторожно, неловко помогая себе крыльями.

Все было непривычно и странно, и немного пугающе.

Дуня боялась, что не сможет продержаться в воздухе долго, боялась соскользнуть на проплывающие внизу крыши домов и разбиться.

— Йиии-эх, хозяюшка! Давай наперегонки⁈ — мышуха мелькнула наперерез темным пушистым пятном, размахивая заветным мешочком.

— Рассыпай пепел! — гаркнула Дуня, едва успев увернуться от расшалившейся помощницы.

— Сейчас, хозяюшка. Давай сперва полетаем!

Мышуха кувыркнулась в воздухе и рванула вперед.

— Догоняй, хозяюшка! Йиии-эх!

— Ах ты, маленькая негодяйка! — незаметно для себя Дуня ускорилась и быстро нагнала проказницу. — Вот я тебя!

Клюв глухо прищелкнул, ухватив пустоту, и мышуха довольно захихикала.

— Не догонишь! Не поймаешь! Не… — дико взвизгнув, она дернула пальчиками завязки на мешочке и понеслась обратно к домам.

Дуня не сразу поняла, чем вызвана паника крошечной помощницы. И лишь когда развернулась — увидела плавно парящего в небе огромного сокола. Грани на охватывающей его лапу полоске браслета переливались в лунном свете золотыми бликами. Некоторое время Дуня зачарованно любовалась их блеском.

Сокол направлялся прямо к ней, и, спохватившись, Дуня понеслась прочь от деревни. В голове билась лишь одна мысль о том, что нужно увести колдуна подальше от Замошья, дать время мышухе рассыпать порошок.

Только бы малютка не вздумала броситься ей на помощь! Только бы не полетела вслед за ними!

Дуня повернула в сторону леса, а в голове вкрадчиво пропело:

— Куда бежишь, глупая? Зачем бежишь? Все уже решено. Ты моя… моя… добыча…

Сокол не спешил ее догонять, забавлялся Дуниным страхом. Но постепенно гонка ему надоела, он начал злиться и звереть.

Дуня не видела, как характерник взмыл вверх. Как оказавшись над ней, сложил серповидные крылья, приготовившись атаковать.

Ее спас инстинкт или ведьмовское везение — в последнюю секунду Дуня почувствовала близкую опасность и успела шарахнуться в сторону.

— Скриии-ии-скриии… — недовольно прокричал сокол, нагоняя. Нацелившись на заветное перо — наклонился, рванул!

В этот раз увернуться не получилось, и несколько перьев из хвоста осталось в клюве преследователя.

Закаркав от боли, Дуня метнулась в одну сторону, потом в другую.

Нужно было срочно придумать что-то, но в голове лишь насмешливо шептало:

— Не уйдешь, веточка. Скриии-ии… Догоню… скриии-ии… изомну… скриии-ии… поломаю…

Сокол снова нагнал, спикировал, рванул очередное перо.

Захлебнувшись воздухом, Дуня-ворона беспомощно закружилась.

— Веточка… ветка… тебе ли со мной тягаться, глупая ведьма! — слова продирали, жалили осами, впивались тысячью иголок.

— Это не про меня! Не про меня! Это не я… — пыталась отбиться от них Дуня. — Я… я ворона-ворона-ворона! ВОРОНА!

— Скриии-ии… глупая ветка… скриии-ии… не уйдешь, скриии… будешь моей!..

— Даже не надейся! — когда сокол в очередной раз навис над ней, Дуня подалась к нему, яростно прищипнув за брюхо.

Не дав опомниться, отчаянно замолотила крыльями и стала набирать высоту. В какой-то момент оказавшись над своим преследователем, камнем рухнула на него и изо всех сил долбанула по голове.

В клюве что-то затрещало.

Почти ослепшая от боли Дуня почувствовала солоноватый вкус крови и стала падать.

Уже у самой земли ей удалось зайти на вираж и выровняться в полете. Характерник не отставал, и Дуня зигзагами понеслась к деревьям, надеясь затеряться в кронах.

Заходясь негодующим криком, сокол догнал, бросился, ударил когтистыми лапами в спину.

Мир снова взорвался болью, и Дуня рухнула в самую гущу кустов.

Страх не позволил ей лежать — погнал через сучки и ветки, сквозь толщу скопившегося за годы опада. Дуня продиралась вперед почти вслепую и не заметила разверзшуюся под лапами пустоту. Ступив в нее, даже не успела взмахнуть крыльями — и начала падать в глухую, кажущуюся бесконечной тьму.

Дуня неловко плюхнулась на мягкий влажный опад и несколько секунд просидела в оцепенении. Падение подействовало оглушающе, но сознание она не потеряла.

Было темно и тихо. Сладковато тянуло грибами и прелью. Под лапами пошурхивала прелая листва.

Некоторое время Дуня слепо таращилась во мрак, пытаясь понять куда попала.

Высечь искру, чтобы осмотреться, было нечем. Ощупать себя крыльями Дуня тоже не могла. Пришлось мысленно попытаться сонастроиться с телом, вслушиваясь в каждый его кусочек, в каждую клеточку, перебирая каждое перо.

По счастью никаких повреждений она не обнаружила.

И серое перо, через которое произошло обращение, тоже осталось в хвосте.

Это обрадовало и придало сил.

Дуня медленно поковыляла вдоль осклизлой земляной стены, тщетно вглядываясь в темноту. Вороньи глаза подвели — различить что-либо было практические невозможно.

Продвинувшись немного вперед, Дуня отвлеклась на слабое мерцание — наверху в густом переплетении корней роились светляки. Свет от их огоньков казался тусклым и далеким, но все же с его помощью Дуня разглядела отверстие, через которое провалилась сюда.

Мысленно возблагодарив светляков, она уселась на мох прямо под лазом и устало прикрыла глаза.

Исследовать пещеру перехотелось.

Дуня решила, что сейчас передохнет и попробует выбраться. Ей нужно было всего лишь несколько минут, чтобы восстановиться.

Однако расслабиться она так и не смогла — голова полнилась мыслями, и некоторые из них Дуне совсем не понравились.

Злость, ярость, желание убить… Расправиться с непокорной ведьмой, разорить ее скромное деревенское жилище…

Это были чужие мысли. Так мог думать колдун.

Значит, у нее получилось. Ей удалось попробовать его крови!

Интересно, где он сейчас?..

Ну-ка, ну-ка, попробуем понять…

Ответ пришел незамедлительно. Тело вороны содрогнулось словно от тока, а потом Дуня увидела сидящего на ветке сокола.

Колдун был рядом. Он не собирался улетать. Напротив — терпеливо ждал, пока она самостоятельно выберется из ловушки. Ждал, чтобы снова напасть, «расправиться с непокорной ведьмой». Поймать ее. Добить.

Хорошо хоть, что он не стал соваться сюда.

Интересно — почему?

Картинка мигнула и пропала, а Дуня нахохлилась на пятачке изо мха, размышляя, что делать дальше.

Она была не готова к новой схватке с кузнецом. Понимала, что если выберется сейчас — то, пожалуй, не сможет от него сбежать.

И Дуня благоразумно решила не торопиться и отсидеться в пещере, чтобы полностью восстановить силы, а заодно и придумать, как перехитрить своего врага.

Наверное, ей удалось задремать. И там, в другой реальности она услышала нежный певучий голос:

— Быть тебе ясным, Рарег! Быть тебе светлым, Рарег! Быть тебе добрым, Рарег!

В круге тусклого света под свечой сидела женщина. Перед ней на лавочке неподвижно лежал ребенок. Женщина водила по его спине пером и повторяла слова, которые разбудили Дуню.

— Быть тебе справедливым, Рарег! Подобно солнцу мир согревать! От всякого зла мир сберегать! Пусть сбудется каждое из моих пожеланий! Да будет так!

Кап… кап… кап… — по ее руке медленно стекали красные капли. — Кап-кап-кап-кап.

Женщина обмакивала кончик пера в накопившуюся в ладони лужицу и рисовала, рисовала…

Это кровь? Она рисует кровью?

Дуня прищурилась, и картинка приблизилась настолько, что стало возможным различить искусно выписанный на спине ребенка узор из множества перьев. Тонкие красные линии постепенно темнели, перья приобретали выпуклость и четкость.

— Соколик мой ясный! Дитятко желанное! Рарег, сыночек! Тебе предстоит много испытаний, но моя любовь поддержит, поможет все преодолеть!

Женщина наклонилась и поцеловала темную макушку.

Картинка смазалась, сделалась прозрачной и, наконец, растворилась в темноте.

Дуня слышала теперь лишь своё гулко отстукивающее сердце.

Рарег!

Кузнеца-колдуна зовут Рарег!

Что же, спасибо за это воспоминание!

Теперь мы с тобой квиты, соколик!

Наверное, то была его мать, проводящая обряд инициации. Она пожелала сыну достойную судьбу. Что же помешало сбыться ее словам?

В Дунины размышления вкрался тихий смешок. И следом протяжное, томное: «Ветка… веточка… Я здесь. Я жду тебя. Вейя и Рарег… Мы так подходим друг другу. Вейя и Рарег… тебе нравятся наши имена?»

Дуня напряглась, заозиралась, и голос довольно рассмеялся.

— Я здесь. Я рядом. Я дождусь. Я никуда не улечу без тебя.

Рядом. Рядом. Где же находится этот крылатый монстр?

Дуня потянулась к голосу, пытаясь почувствовать колдуна, и на секунду увидела мир его глазами: темные контуры огромных деревьев, повисший острыми рогами книзу месяц, яркие вкрапления звезд…

Ночной мир был полон очарования и манил к себе, а она вынуждена торчать под землей вместо того, чтобы наслаждаться полетом!

— Я жду, милая. Поторопись. Ночь так нежна… — сладко промурлыкал голос, но Дуня не стала отвечать.

Напротив, постаралась отгородиться от навязчивого кузнеца, выставить против него защитный щит.

Представила, что находится внутри плотного кокона из паутины, поглощающего все звуки и шумы.

Наверное, у нее получилось, потому что колдун на некоторое время умолк.

И Дуня вздохнула свободнее, завозилась в мягкой моховой ямке.

Темнота давила и угнетала. Ведьмино чутье подсказывало, что она может быть не одна в пещере, что где-то в глубине таится что-то нехорошее, опасное, ждущее момента, чтобы напасть. Возможно, это были всего лишь ее страхи, но Дуня все же продрала клювом мох, очерчивая защитный круг и теперь нахохлилась в нем одиноким холмиком, так и не решив, что делать дальше.

Она снова начала дремать, и сквозь дрему услышала веселые гортанные голоса и лошадиное ржание.

А потом обнаружила, что стоит посреди степи, в гуще колышущегося под ветром ковыля.

Впереди пестрели цыганские кибитки. Несколько коней паслось в отдалении.

Горели костры, слышался смех и ленивые гитарные переборы.

Несколько черноволосых женщин в ярких шалях кружили вокруг рослого загорелого красавца, в котором Дуня сразу узнала кузнеца Рарега.

— А ну прочь, чаялы! Дайте нам поговорить! — горбатая старуха замахнулась палкой и женщины отпрянули, недовольно зашикав ей в спину.

— Не засматривайся на наших, falkono (сокол, цыг.). У тебя и без них есть кому скрасить холодные ночи.

— Не лезь не в свое дело, шувани. Ваши женщины красивы, горячи!

— Не боишься опалить в их огне свои крылья?

— Я? Опалить крылья? — недобро усмехнулся кузнец. — Ты мне угрожаешь, шувани?

— Предупреждаю. Ты сильный колдун, falkono. Но найдутся и те, кто сможет тебе одолеть.

— Чего плетешь, старая! — кузнец замахнулся, и от костра донеслись недовольные окрики. Несколько мужчин вскочили на ноги, но старуха жестом остановила их, не позволив вмешаться.

— Успокой свой норов, raklo (мальчик, цыг.). Послушай, что скажу. — шувани смотрела пристально, не отводя глаз. Кузнец напрягся, пытаясь сопротивляться, но в конце концов вынужден был опустить руку.

— Как ты смогла? Как у тебя получилось? — пробормотал он, потирая браслет на запястье.

— Моя магия не слабее твоей. Но я здесь не для того, чтобы померяться силой. Ты табору коней подковал. И в цене не обидел. За то отблагодарить хочу. Дать совет.

— Вас обидишь… — хмыкнул кузнец, покосившись в сторону прислушивающихся к разговору цыган. — Что за совет, шувани?

— Браслет, falkono. Сними его и сожги.

— Да ты что, старая⁈ Этот браслет мне передал учитель! В нем память! В нем сила! В нем…

— Не того учителя ты выбрал! — перебила старуха. — Не того выбрал, нехорошее забрал! Потому и потускнел свет в твоих очах, душу затянула тьма. Сними браслет и сожги, пока еще можешь!

— Никогда! — кузнец хотел что-то добавить, но у костра вновь зазвучала песня — красавица цыганка плавно покачивалась в такт музыке и все поглядывала в его сторону, словно песня предназначалась лишь ему.

— Пойдем. Послушаем… — Рарег двинулся к костру, но шувани его придержала.

— Не ходи. Она подружка нашего баро.

— Подружка одного, а смотрит на другого? Видать слаб ваш баро…

— Не нарывайся, falkono! Забудь…

— Как же забыть, когда такая красота сама в руки просится! — откинув голову, кузнец захохотал.

— Эээц… — поцокала шувани. — Сильно женщин любишь. Ни одну пропустить не можешь. А ведь через них к тебе погибель и придет!

— Погибель? — Рарег захлебнулся смехом. — Что ты болтаешь, старая⁇

— Жив останешься, но все потеряешь. Одна в зверя тебя обратит. Будешь долго по лесам рыскать да маяться. Пока другую к тебе клубок не приведет. Она не посмотрит, что зверь. Пожалеет. Освободит тебя от чар. Да только…

— Что только? Договаривай, шувани!

— Память у тебя заберет. И силу твою особенную! Позабудешь о прошлом, об учителе своем, о женщинах, что тебя любили. Обо всем позабудешь. Не сможешь обращаться, летать! И колдовать больше не сможешь!

— Не пугай! Не родилась еще баба, способная меня укротить! — Рарегу не понравилось пророчество старухи.

— Одна родилась. Рядом ходит. Скоро увидитесь. А другая… Придёт черед — родится и она. Вспомнишь тогда мои слова, falkono…

Кузнец отмахнулся и направился к костру, старуха же повернулась, взглянула прямо на Дуню и смежила веки, словно подала ей знак.

Дуня тоже невольно зажмурилась, а когда открыла глаза — картинка пропала.

Что же, ей показали достаточно.

Рарег опять невольно поделился своими воспоминаниями.

Похоже, все дело в его браслете. Он полностью изменил кузнеца, подчинил своей злой воле. Если его снять, уничтожить, — сможет ли Рарег вернуться к себе прежнему?

— Не сможет. Он прекрасно понимает, что творит и ни о чем не жалеет, ни в чем не сомневается. С легкостью приговорил тебя к смерти и собирается исполнить задуманное! — сердито проворчал внутренний голос.

— Наверное, он вспомнил о пророчестве и хочет обезопасить себя.

— Конечно! Обезопасить. В этом вся ты! Давай, оправдай «несчастного» дальше! Пожалей, приголубь на прощание. По его милости ты торчишь под землей! В холоде и темноте. А в Замошье тем временем неизвестно что происходит!

— Ничего там не происходит. Мы спрятали деревню.

— Хоть бы и так. Зачем оправдывать злодея?

— Я не оправдываю… — возразила сама себе Дуня. — Просто пытаюсь понять…

— Ты лучше думай, как выбраться отсюда! Он ведь так и будет караулить! Никуда не улетит.

— Я придумала. Я хотела… — Дуня спохватилась и хрипло закаркала, испугавшись, что может выболтать кузнецу свой план.

Не думать, не думать, не думать об этом! Он может узнать!

— Узнаю… дождусь… не сбежишь… — едва слышно отозвалось в голове. — Поймаю… не отпущу… Лучше покорись, веточка… У тебя не иного выхода…

Колдун говорил что-то еще, но его забил сорвавшийся на крик внутренний голос:

— Сколько времени ты собираешься здесь торчать? Начни уже что-нибудь делать, ворона!

Дуня встряхнулась и выпрямилась. Выбравшись из защитного круга, прошлась взад-вперед, поглядывая на замаскированный корнями выход из пещеры.

Наверное, и правда нужно попробовать! Нужно попытаться их позвать!

Еще раньше, только обратившись вороной, она ощутила необъяснимую связь с другими птицами. А оказавшись в пещере, продолжила улавливать идущие от них слабые сигналы. Благодаря им и поняла, что где-то в лесу пережидает ночь небольшая стая ворон. Дуня даже смогла сосчитать их число — птиц было ровно тринадцать.

И вот теперь она решила позвать ворон на помощь — потянулась к птицам мыслями и закричала пронзительно и громко, вложив в свой призыв как можно больше энергии и силы:

— Крууу-граа! Круу-граа-граа! Крааа! Ко мне! Сюда! Летите! Спасите!

Направляемые ее волей, звуки понеслись в глубину леса, и на них тотчас откликнулись многочисленные голоса:

— Кроо! Крррга! Крааак! Слышим! Летим! Поможем!

Ночующая на деревьях стая поднялась в небо и черным облаком полетела на зов, оглашая лес ответными криками.

Проникнуть в сознание вожака Дуне тоже оказалось несложно и, представив образ сокола-колдуна, она отдала быстрый и чёткий приказ:

— Убейте его! Убейте!! Убейте!!!

Дуня отлично понимала, что этого не произойдет — одолеть колдуна воронам будет не по силам. Ей было важно, чтобы птицы обратили сокола в бегство, отогнали от места, в котором она находилась, расчистив тем самым дорогу домой.

Дуня издала еще один крик, и внезапно темнота отозвалась полувздохом-полувсхрипом. Что-то тяжело завозилось в ней, зашоркало по слежавшимся листьям, медленно перемещаясь в Дунину сторону.

Там, наверху, вороны дружно набросились на сокола. И он вынужден был покинуть свой пункт наблюдения, чтобы спастись от разъяренной стаи.

Здесь, внизу, Дуня позабыла обо всем, наблюдая как из мрака к ней на четвереньках приближается какое-то существо.

Все отчетливее слышалось его сиплое дыхание, все четче проступали изломанные контуры человеческого тела. Дуня различила нечесаные волосы, спутанную длинную бороду, изорванную человеческую одежду.

Сердце кольнуло болезненно, когда существо вскинуло голову, и уставило на Дуню сморщенные веки, наползшие складками на пустые глазницы. Принюхалось жадно и кивнуло само себе, растянуло в судорожной улыбке безгубую щель провалившегося рта.

Дуня узнала его сразу. Узнала тотчас же.

Не понадобилась никакая паутина, чтобы до него добраться.

Мизгирь сам нашел её.

За годы колдун сильно сдал и одряхлел. Зрение так и не вернулось к нему.

Он перемещался наощупь, но уверенно и в нужном направлении, словно его вела общая с Дуней кровь.

При виде жалкой шатающейся фигуры Дуня на секунду испытала что-то вроде облегчения, и только потом запоздало подумала о том, что в подобном состоянии мизгирь вряд ли бы смог разорить усыпальню своего брата.

Колдун ответил ей смехом — заперхал, заклокотал, а потом прижался к земле, готовясь оттолкнуться и прыгнуть.

И тогда Дуня бросилась! Взъерошенным вихрем налетела на его лицо!

Тело действовало отдельно от разума — лупило мизгиря крыльями по голове, продирало когтями дряблую провисшую кожу, щипало за веки, яростно долбило в лоб!

Дуня не думала, что будет дальше, здесь и сейчас боролась за свою жизнь, потому что понимала — от этого существа ее стоит ждать пощады.

Где-то на периферии сознания мелькнуло насмешливое: «Ты собиралась усыпить его, дурочка? Возомнила себя великой колдуньей? Попробуй теперь выбраться из этого дерьма!»

И выберусь! И спасусь! Конечно спасусь! Я смогу! Я сильная!

Дуня ругала себя за самонадеянность и долбила, долбила — по голове, по пытающимся вцепиться в перья корявым неловким пальцам.

Царапала, щипала, рвала, вкладывая в удары удвоенную силу и всю почерпнутую от сокола ненависть, словно желала отомстить мизгирю и за ставшую богинкой Праматерь, и за многие поколения женщин их рода, вынужденных прожить в одиночестве без любви и поддержки семьи.

Кое-как мизгирю удалось отодрать ее от себя. Отшвырнув Дуню, он прыгнул в темноту — прямиком к лежащему у стены топору Епимаха Василича. Ловко кувыркнулся через него в воздухе и — пропал!

Оглушенная ударом Дуня успела заметить лишь маленькую, метнувшуюся за топорище тень и в последний момент все же смогла поймать пытавшегося скрыться паука. Он был размером с птенца и легко поместился у нее в клюве.

Зажав добычу покрепче, ворона некоторое время посидела, прислушиваясь к тому, что происходит наверху, а потом подлетела к отверстию и, наконец, покинула пещеру.

Ночь отступала. Рассвет набросил на лес бледно-розовый полог. В кронах пытались распеться пробудившиеся птицы.

Ворона сильнее придавила завозившегося в клюве паука, расправила порядком ощипанные крылья и, влившись в воздушный поток, полетела к Замошью.

На обратном пути Дуне почти никто не встретился, лишь пронеслась мимо со смехом растрепанная ведьма в решете и с курицей под мышкой, за которой гналось что-то вроде длинного золотистого жгута в облаке из ярких искр.

По счастью огненный змей не прельстился вороной и продолжил преследовать молодуху. Дуня еще долго слышала её веселые взвизгивания и крики.

Сокола Дуня не видела и даже не чувствовала, вороны-умницы отогнали его подальше от этих мест.

Можно было немного расслабиться и полностью отдаться новым ощущениям — Дуня наслаждалась свежестью пробуждающегося утра, любовалась розовеющим небом и красотой раскинувшейся внизу земли.

Она пролетела бОльшую половину пути, когда паук начал подергиваться, издавая неприятный механический звук челюстями: зууу-зуу… зууу-зуу… зууу-зуу…

Какая-то сила надавила на клюв изнутри, принуждая ворону каркнуть.

— Зууу-зуу… зууу-зуу… зууу-зуу… — звук сделался энергичнее и громче, путая мысли в голове.

Испугавшись, что упустит паука, Дуня попыталась лететь быстрее, но крылья вяло махнули несколько раз и обвисли бесполезными тряпочками.

Напрасно Дуня пыталась выровняться, пыталась набрать высоту — в голове вибрировало и разрасталось: зууу-зуу… зууу-зуу… зууу…

Звук камнем тянул к земле, и ворона не смогла ему противостоять.

— Шшух-ухх…шшуух… — прошуршало сбоку. Под Дуню поднырнуло что-то большое, мягкое. Поддержало. Не дало упасть.

— Шшшуух… шшшуух… — широкие крылья почти неслышно рассекали воздух.

Ушастая совиная голова обернулась к Дуне и мигнула, загнутый клюв выщелкнул что-то успокаивающее, и на миг Дуне почудилось, что это не клюв вовсе — а длинный нос-сучок!

Бабка Агапа! — собралась было каркнуть Дуня, но вовремя спохватилась и сжала ставший послушным клюв, посильнее сдавив заткнувшегося паука.

Когда впереди показались домишки деревни, сова выскользнула из-под Дуниных лап и полетела к лесу.

— Мяту используй, дева! Мизгирь не любит мяты! — проскрипело на прощание в голове, но бабкин голос почти сразу потонул в восторженных и счастливых счастливые криках:

— Хозяюшка! Хозяюшка! Сюда! Сюда! — внизу в нетерпении подпрыгивали Марыська и Звездочка. Мышуха крутилась у них под ногами, размахивая платочком как флагом. У сарая с ведерком молока в лапах застыл хлевник, внутри уютно мычала телушка и заходился громким «кукареку» петух.

Помощники радовались возвращению хозяйки, и, поддерживаемая их теплыми приветствиями, Дуня спланировала к своему дому. Ворвавшись в предусмотрительно открытую домовым дверь, приняла ту же позу, с которой началось ее обращение.

Вбежавшая следом кикимора осторожно потянула перо из хвоста.

Мир на секунду подернулся легкой сеткой помех, а потом Дуня смогла, наконец, распрямиться. С отвращением выплюнув паука, она бросилась к ведерку с водой — прополоскать рот от мерзкого жучиного привкуса.

Мизгирь метнулся было к стене, но был ловко накрыт старым пустым чугунком. Поликарп Иваныч прищелкнул по дну посудины и строго прикрикнул на спланировавшую туда же мышуху, чтобы не баловала.

— Хозяюшка! Наконец-то! Цела! Невредима! — Марыська оббежала вокруг Дуни и с размаху влепилась ей в колени. — Мы извелися все, пока ты вернулась! Мышуха видала, как ты карактерника за собой повела! Повела и пропала! Мы уж и не знали, что думать!

— Все… хорошо. Я… — Дуня отвлеклась на чугунок, из-которого донеслось знакомое зудение. Голова сразу же откликнулась на этот противный звук. Немедленно заныло во лбу и свело зубы болью.

— Ишь, как разошелся-то! У меня даже косичка расплелась. Зачем ты его прита… — начала Марыська и вдруг расширила золотистые глаза, пришепнула с благоговением. — Да не мизгирь ли то, хозяюшка⁈

— Мизгирь. — Дуня потерла лоб, пытаясь унять боль.

— До чего же ты сильна, хозяюшка!! — Марыська восхищенно прицокнула. — Такого колдуняку одолела!

— До сих пор не пойму, как смогла его поймать… — честно призналась Дуня. — Он какой-то заторможенный был, еще не полностью проснувшийся.

— Заторможенный? — удивилась Марыська. — Как же он с мельником расправился? Как Монаха околдовал?

— Не он это… я почти уверена, что не он. Но доказательств у меня нет.

— Не он? Кто ж тогда? Не этот ли, твой? — Марыська подняла рыльце к потолку.

— Больше ведь некому, Марысь. Кузнец, когда бегал медведем. вполне мог сохранить силу… Мог сам охотиться за топором… Или выполнять команду проснувшегося мизгиря… Не знаю и не хочу копаться в его мыслях, чтобы узнать.

Паук загудел сильнее, от резкого противного звука гнездо на голове Звездочки съехало на бок, лопнуло стекло в окне и что-то треснуло под полом. Чугунок слегка проехался по доскам, и кикимора распричиталась:

— Он превращается! Обратно превращается! Ой, что сейчас будет!

— Ничего не будет. Мизгирь не может превратиться. — Дуня была совершенно спокойна. — Здесь нет топора. Это раньше он обращался просто так. Я… мы с Монахом видели в прошлом. А теперь слишком слаб. Но меня чуть с дороги не сбил. Я едва долетела. Если бы не сова…

— Сова? — сделала бровки домиком коза.

— Сова. — Дуня улыбнулась. — Нужно будет бабе Агапе гостинца передать. Купим на ярмарке пряников и конфет. И какую-нибудь красивую шаль…

Чугунок снова дернулся, и Поликарп Иваныч с чувством пришлепнул скалкой по чугунку.

— Раздавить бы гадину да и дело в концом!

— Хорошо бы, да не получится! Как бы это хозяюшке во вред не вышло! Праотец как-никак! Изначальник рода!

— Вот ведь задачка… — поскреб в бороде домовой. — В клетке такого не подержишь… утопить нельзя… Аглае подбросить — здорово бы, но чревато…

— Подселить в вещичку какую разве что? — кикимора переглянулась с козой. — Или вот в чугунке оставить, пущай там заседает.

— Нельзя в чугунке. Перевернет и сбегит. А после вернется. С топором!

— В корневуху его! В корневуху упрятать! — Марыська аж подпрыгнула от охватившего азарта. — У Панасовны старинная есть! Как раз подойдет!

— В корневуху? — Дуню заинтересовало незнакомое забавное слово.

— В прялку, хозяюшка. Из елового выворотня та прялка сработана. Потому и корневуха.

— И где он тама поместится? — изумился Поликарп Иваныч. — Не тесновато ли будет?

— Поместится. Хозяюшка дух его туда подселит.

— Может лучше в дерево или куст какой?

— Слишком много чести! — фыркнула Марыська. — В прялке ему, злодею, самое место. Панасовна рада будет ее отдать! Она этой прялкой не пользуется, а выбросить жалко. Корневуха на дерево крепка, что броня! Да ты сама убедишься…

Марыська метнулась во двор, и ее звонкий голосок разлетелся над просыпающейся деревней:

— Хавроний! Хавроний!! Бегом сюда!

Пока добывали прялку, Дуня проглядывала записки ведьмы, не обращая внимание на кружившую вокруг с причитаниями кикимору.

— Не ела! Не пила! Лица на тебе нету, хозяюшка! Хоть бы отвлеклась на немножко. Передохнула.

— Успеется, Звездочка. Дела не ждут.

— Не ждут-то не ждут, да ты не из железу сделана! Не из той самой древесины! Не спавши, не емши… — снова завела кикимора. — И очиститься тебе нужно! А ну как чего принесла?

— Очиститься… Ты умница, Звездочка! В бане я обряд и проведу. Так… Мне нужен корень полыни. И свежая мята.

— Есть такой. — тотчас откликнулся домовой. — В старых запасах видал. А мята во дворике наросла, хозяюшка. Много ее повсходило.

— Нарви побольше, Звездочка. Банник из мяты веник соберет. Для мизгиря.

— А полынь тебе на что?

— Связь разорвать с кузнецом. Достань корешок, Поликарп Иваныч.

— Лечу, хозяюшка! — откинув ляду, домовой ласточкой нырнул в подпол, и кикимора тоже заторопилась за мятой.

Дуня же снова взялась за записки ведьмы, стала водить пальцем по неровным строчкам, проговаривая вслух казавшиеся наиболее спорными моменты.

— Слепить вольта… нужно ли? Может, обойдемся без вольта?..Хммм… так… слепить, значит, наречь его именем вОрога… обвязать черной нитью… спрятать в черный мешок… закопать на погосте…

Нет. Все это слишком мудрено. Да и времени почти не осталось.

Ладно, посмотрим еще…

Разорвать энергетическую связь, чтобы противник не мог соприкасаться с вами мыслями. Вытянуть из него энергию, подпитаться ею…

Хмм… интересное предложение… нужно будет воспользоваться…

Так… Где же было про корень?.. Я же видела, встречала…

Дуня переложила листочки в обратном направлении и удовлетворенно кивнула:

— Вот оно! Так… Нам понадобится: волос с головы, свеча, корень полыни… обвязать корень волосом, закрепить узелками, залить воском, придать земле или спалить в огне… если в огне — процесс будет необратимым…

Прекрасно! Нам и нужно, чтобы было необратимо.

— Веточка! Вейя! — в голову незаметно вкрался голос кузнеца. — Глупая ветка! Что ты еще удумала? Что замыслила, неблагодарная девка? Солнце взойдет — и всему конец! Спалю твой дом вместе с деревней! Слышишь, Вейя? Одумайся! Выйди ко мне!

— Убирайся! Замолчи! Я тебя не слышу! Ты морок! Убирайся! «Вслед за мороком, в чащи гибельны, по полям в туман, вслед за мороком…» (группа Сруб) — пропела Дуня и заторопилась, распустила косу, безжалостно продрала густые пряди, поморщилась, дернула посильнее. На зубцах осталось несколько длинных волос. Дуня собрала все, скатала из них маленький шарик.

— Доставили прялку прямиком в баню! — запыхавшаяся Марыська влетела в дом и зачастила. — А этот… твой… уже здесь! Клокочет, воркочет, над домами кружит! Скоро до крыш доберется, а потом и вниз слетит! Ох, хозяюшка! Что тогда делать станем?

— Пускай слетает, мы его встретим… — пробормотала Дуня, забрасывая в корзинку корешок полыни, свечу и гребень. Скатанные же в маленький комочек волосы положила себе на ладонь.

— Зачем волосы скатала?

— Чтобы его отвлекли, пока я к бане побегу.

Дуня пошептала над волосами, царапнула себя ногтем, капнула кровью и подула. Шарик слетел на порог и поднялся ее улучшенной копией, взмахнул подолом сарафана, перекинул на грудь толстую косу, поиграл кокетливо ресницами.

— Отвлеки его! Уведи в поля за деревню! — приказала Дуня, и ее двойник лебедушкой выплыл во двор, не торопясь прошелся до калитки и, запрокинув голову к небу, поманил парящего над домом сокола.

— Чего застыла! Иди уже! — недовольно проворчала Марыська, и двойник услышал — задрал повыше сарафан и припустил к околице, сверкая стройными голыми ногами.

Сокол попытался спикировать на Дунину копию, но пепел хилитонии все еще удерживал его на расстоянии. И кузнецу оставалось лишь кружить над девицей, незаметно удаляясь за ней все дальше от двора.

— Бегим и мы, хозяюшка! — Марыська первой понеслась к бане, Дуня с корзинкой — за ней. За спиной кряхтел Поликарп Иваныч с беспокойно подзуживающим мизгирем в чугунке.

Звездочка выскочила из-за угла, сунула Дуне в руки пучок ароматной мяты.

— Ффууу… мятный дух! — недовольно выдохнуло из густого пара и волосатые руки втянули Дуню внутрь, захлопнув перед остальными дверь.

— Чугунок! Чугунок заберите! — Поликарп Иваныч просунул чугунок в щель, и жиганята подхватили его, поволокли куда-то.

— Я сберегла кой-чего, — банница сунула Дуне под нос клочок медвежьей шерсти. — Может обратно его, в медведя? Или еще лучше — кожу на лоскуты подрать, а, хозяйка? Сетью поймать, пока сокол, ощипать и…

— Нельзя… — с сожалением прогудел банник. — Мертвый колдун ходить после начнет, народ давить.

— Мы не будем его превращать. И кожу ему оставим. Поступим иначе. Лишим памяти. Будет при деревне кузнецом.

— Как знаешь, хозяйка. У нас все готово. С кого начнешь?

— С… с сокола…

Дуня перевернула таз, поставила на него свечу, подожгла ее искрой. Потом достала корень полыни. И банник опять недовольно заворчал.

— К мяте еще и полынь! От нее слезу выбивает… Быстрее работай, хозяйка!

— Не торопи! — Дуня вынула гребень, начала расчесываться. Ей важно было нащупать тот единственный волос, который подошел бы для ритуала.

— Давай-ка лучше я… — банница перехватила у Дуни гребешок, провела им по голове раз, другой. В третий раз кожу неприятно кольнуло. — Вот он, попался! Принимай, хозяйка! — мохнатая лапа протянула Дуне длинный седой волосок. — Этот хорошо удержит. Не сомневайся.

Пламя свечи дрогнуло, нетерпеливо заплясало. И Дуня взялась оборачивать волосом корень. Сделала один оборот и завязала первый узелок, после следующего оборота — второй, и таким образом обмотала все до конца. Закрепила результат расплавленным воском от свечи да зашептала:

— На волосок, на узелок память Рарега перевяжу! Как свечу путь к воспоминаниям загашу! Все умения, все знания, все мысли черные, недобрые как воск расплавлю! Пускай полынной горечью напитаются и к Рарегу больше не возвращаются! Пускай огонь из печи мои слова подтвердит-закрепит!

Тело от макушки до пят пронзило болью, Дуня скрючилась и едва не упала, и жиганята окружили ее, щебеча.

Рука повисла плетью, пальцы едва удерживали обмотку — это почуявший неладное кузнец пытался помешать ей завершить ритуал, заходился грозным криком в голове:

— Остановись, Вейя! Не делай того, о чем пожалеешь! Без меня тебе не жить, Вейя! Не жииить!

Дуня пошатнулась, и жиганята снова ее поддержали.

— К печке, к печке ведите! — прошипела банница. — Руку ей подымите, чтобы бросила…

— Нет! НЕТ! — что-то с грохотом пробежало по крыше, долбануло о дверь бани так сильно, что та едва не слетела с петель.

— Кипятком плесну, если сунется! — успокаивающе прогудел банник. — Поторопись, хозяйка, пока он тебе дом не разнес.

Жиганята подтащили Дуню к печи, подлезли под руку, подтолкнули рожками, приподняли… Дуня смотрела на слабое уже пламя, но пальцы свело судорогой, и она никак не могла их разжать. Тогда самый маленький жиганенок впился острыми зубками ей в запястье, и она, охнув, выронила корешок. Дрова полыхнули, потянулся черный дымок, голос кузнеца захрипел и оборвался.

— Ох, отрава! Ох, жжет! Ох, щекотит! — раскашлялись банные духи, а Дуня без сил опустилась на поло́к.

В голове сделалось пусто. Она больше не чувствовала Рарега. И не могла понять — сработал ритуал или нет.

— Давай уже, хозяйка. Заканчивай. — заторопила, отфыркиваясь, банница. — Не продохнуть от твоей полыни.

Заканчивать? Точно! Ей же нужно провести еще один ритуал!

Дуня сползла с полка, подошла к выволоченной жиганятами на середину комнатки корневухе.

— Из елового выворотня. Из копани. Женихом сработанная. Для прабабки Панасовны. — вспомнились слова Марыськи, — Ты ее обмой сначала, хозяюшка. А потом подсади мизгиря в ту дырочку, что посередке. И отверстие хорошень воском запечатай.

Разглядев внимательно всю конструкцию, Дуня очень засомневалась, что паук пролезет в такую небольшую дырочку, и решила придерживаться собственного плана.

Сначала, как и советовала коза, обмыла лопасть и донце прялки водой. Потом уселась перед ней на пол и кивнула жиганятом, чтобы размотали тряпку с чугунка.

Те снова защебетали, перевернули чугунок. Мизгирь вывалился из него смятым комком, но сразу же расправил лапы, собрался просочиться в щель.

— Далеко ли собрался? — Дуня стегнула паука мятным пучком и тот отрикошетил прямиком на прялку, замер на ее донце.

Предстояло самое трудное — осуществить подселение, «прицепить» к прялке мизгиря.

Дуня зажмурилась, постаралась сосредоточиться на процессе и мысленно потянулась к пауку. Он сжался под ее прикосновением, попытался отползти, но Дуня не позволила. Поглаживая панцирь, смогла нащупать на спине пульсирующую силой точку, а потом мягко схватилась за нее и потянула! Высвобождающаяся нить переливалась перламутром. Чем длиннее она становилась — тем меньше и суше делался мизгирь, и когда Дуня закончила — на донце осталась лежать лишь пустая оболочка.

Осторожно собрав в кучку горячий живой комок энергии, Дуня бросила его ровно по центру лопасти и припечатала:

— Быть тебе здесь навсегда!

Комок прилип к дереву и мгновенно впитался в него, и на прялке проступил рисунок паука. Яркий и четкий поначалу, он почти сразу потускнел и походил теперь на небрежно прорисованный когда-то узор.

Подскочившие жиганята облили прялку водой, и банник прогудел Дуне в спину:

— Выходи, хозяйка. Подожди во дворе. Я веником его постегаю, а потом тобой займусь.

— Не надо мной…

— Еще как надо! От тебя сейчас только тень и осталася.

— С…спасибо… — язык заплетался. Дуня пошатываясь добрела до двери и вывалилась на руки домовому и кикиморе.

Солнце мягко скользнуло по лицу, заставило зажмуриться.

Совсем рядом кто-то хрипло прерывисто дышал.

Дуня взглянула и встретилась глазами с привалившимся к стене бани кузнецом. Он смотрел мутно, не узнавая. Взгляд был бессмысленный, пустой. Вместо браслета к руке лепилась оборванная нить паутины.

— Прочухается. Чай не сахарный. — Марыська прижалась к Дуне теплым бочком. — Ты то сама как, хозяюшка? Гляжу, сильно по тебе отдачей долбануло!

— Он правда ничего не помнит? — Дуня хотела подойти поближе, но коза удержала.

— Твоими стараниями, хозяюшка. Он все забыл!

— И что теперь?

— Дак что? Посидит, оклемается. Хавроний попозже его к анбару отведет. Будет там жилище себе обустраивать да к новой жизни привыкать.

После двух сложных ритуалов и долгой банной процедуры, Дуня заснула прямо за столом и проспала весь оставшийся день и всю долгую ночь.

Разбудили ее громкие голоса помощников — Звездочка с Поликарпом Иванычем упрекали Марыську в безрассудстве, мышуха же, принявшая сторону козы, доказывала, что «Марыска кругом права»!

— Бывшую обсуждают. — над Дуниным ухом сладко зевнула самобранка. — По всей деревне об том гудеж! А твоих-то так разобрало, что нервы мои взбунтовались! Спасибо хлопотун сюда перенес. Под подушкой потише стало, и уютнее.

— Бывшую? — спросонья Дуня подумала про богинку, и только потом сообразила, что речь идет о вештице.

— Ночью прилетала, по крышам скакала, в трубы стрекотала… — последовал новый зевок. — Ммм… не бери в голову, Евдокия… Давай лучше еще поспим…

Появление в деревне вештицы показалось Дуне тревожным сигналом, наспех одевшись, она вышла из закутка, и помощники тотчас умолкли.

Забормотав про упревающую кашу, кикимора бросилась к печке, Поликарп Иваныч собрался было нырнуть в подпол, но Дуня жестом удержала его на месте.

— Что обсуждаем? Или — кого обсуждаем? В Замошье все… хорошо? — Дуня внимательно оглядела домо́вых.

— Хорошо, хозяюшка! — Марыська благостно сощурилась в ответ. — А было бы не слишком, если б этих двоих послушалась!

— Считай, повезло тебе! — не сдержался Поликарп Иваныч. — А могло ии́наче повернуться!

— Прав, прав Поликарпуша! Сейчас то он помог, а вдругорядь и обманет! — закивала Звездочка от печки.

— Кто помог? — предмет спора все еще был недоступен для Дуни.

— Да пленный твой. Мизгирек.

— Мизгирь? При чем здесь мизгирь⁇ Стоп! — Дуня прищелкнула пальцами, и все затаили дыхание. — Пускай говорит одна Марыся! Марыся, рассказывай!

— И скажу, и скажу, хозяюшка! — состроив умильную мордочку, коза потянулась к Дуне. — Ты не думай! Ничего такого страшного не случилося. Просто мы старую хозяйку от дому отпугнули. А мизгирек твой советом помог.

— Он не мой! И вообще — он же в прялке!

— В корневухе тобою законопачен. Там и сидить. Упрятать ты его упрятала, а слова не лишила. Вот он и поскрипывает кой-когда, скучно же бедолаге. А как про вештицу услыхал — так и присоветовал как её от дому отвадить.

— Поскрипывает… — Дуня присела на табуретку, взявшись за лоб. — Поскрипывает! Только этого нам и не хватало…

— И пусть, хозяюшка! Мизгирек много чего знает! Будет при доме советчиком! Вроде родового духа-охранителя. Чем плохо-то?

— Где он сейчас?

— Дак на чердаке. За ним хлопотуша приглядывает. Они с кулишком вчерась хорошо потрудились. Хавроний куст заломал да пожег, а они после пеплом дорожку вдоль дома посыпали, ну и вокруг трубы, чтобы через нее не залетела.

От печки донесся вздох и кряхтенье — Звездочка потащила к столу тяжелый противень с нарезанным на куски пирогом, и домовой бросился ей помогать.

— Испугались мы хозяюшка. — кикимора начала перекладывать подрумяненные толстые ломти на расписанное цветами блюдо. — Панасовна вчера плохие новости принесла. Она первая углядела в окне вештицу! И не убоялась ведь, добежала до нас!

— Почему вы меня не разбудили⁈

— Дак пожалели! Ты такая усталая была! После стольких-то трудов! Ног под собой не чуяла, когда вели! А тут еще и эта напасть! И ведь будто специяльно время подгадала и прилетела стращать!

— Но зачем? Для чего ей…

— И, хозяюшка! — Марыська взглянула со значением. — Молва о тебе, видать, далеко продвинулась! По всей Скрытой земле! Вот она и взревновала!

— Долго она здесь была? Кто-нибудь из деревенских пострадал?

— Не. Она попужать прилетатала. Да поразведать. Спасибо мизгирьку — в дом не сунулась!

— Ты говорила, что дом не может ее не пропустить!

— Не может. Он помнит бывшую хозяйку. — Марыська погрустнела. — И я не могу ей противиться. Ежели прикажет чего нехорошего — придется выполнять. Потому-то и пришлось хлопотуну с кулишонком обряд поручить. Сама то я супротив нее не могу…

— А подсказал все мизгирек! — домовой потянулся за пирогом и получил от Звездочки шлепок по руке.

— Хозяюшка пускай сначала возьмет! Ей силу восполнять нужно!

— А я хозяюшке сам положу! — Поликарп Иваныч подхватил кусочек поменьше и плюхнул на подставленную Дуней тарелку.

— И мне! И мне! — мышуха вцепилась пальчиками в самый большой кусок.

— И тебе, мохнатенькая! — домовой помог и мышухе, и с удовольствием сам принялся за еду. — Вкуснааа…

— Агась! — кусок мышухи стремительно уменьшался, и Звездочка отодвинула блюдо на другой конец стола.

— Здесь еще порция для Хаврония. Кулишонку с хлопотуном я уже отложила. Ты пробуй, пробуй, хозяюшка! Я горох долго в печи томила. После остудила, нарезала и снова в печь. Маслица подольше добавила, чтобы посочнее.

— И получился пирог… — Дуня попробовала, но вкуса почти не почувствовала — мысли были заняты другим. — Марыся! Как мизгирь узнал о… о нашей проблеме?

— Я ему пошептала, хозяюшка. — хитрая Марыська изобразила смущение. — Потому как колдун на ведьму может найти управу!

— И он вот так просто… после всего, что было, согласился⁇

— Куда там! Поначалу отказывался. Завел свое «зуу-зуу-зуу». Пришлось дипломатию применить — намекнуть, что это в его интересах. Напомнить, что дерево в печке хорошо горит.

— Гениальный ход! — теперь Дуне стала понятна сговорчивость мизгиря. — И что он посоветовал?

— Дак что… ммм… — Марыся отвлеклась на пирог и некоторое время жевала, подхрюкивая. Потом повозила по рыльцу салфеткой и повторила задумчиво. — Дак что, хозяюшка… Кусты присоветовал супротив вештицы использовать. Те, что с сухими синими ягодами… которые она сама и насадила для защиты. Ты уж не серчай, что мы ссамовольничали, но Хавроний те кусты под корешок извел.

— И помогло. — это был не вопрос — утверждение, но коза с готовностью покивала.

— Еще как помогло-то! Вештица только сунулась — и сразу такой галдеж устроила! Так стрекотала, так ругалась, что не может к дому подобраться! Попрыгала, поскакала без толку и полетела остальных шугать. Думаю, скоро теперь не полезет. Вот после слету майского — да. Особливо ежели ты там себя сможешь хорошо предъявить! Надо будет тебе, хозяюшка, как следует и к слету подготовиться, и к будущей встрече с вештицей.

— Какой еще слет, Марыся?

— А то ты забыла — какой! — коза лукаво прищурилась. — И не морщись, брови не насупливай! Хошь не хошь, а придется тебе туда отправляться. С ведьмовским сообществом познакомиться. Себя показать. Ну, и на остальных поглядеть.

— Видно будет… — Дуне совершенно не хотелось знакомиться с другими ведьмами, и она снова перевела разговор на бывшую Марыськину хозяйку.

— Все-таки я не пойму, зачем прилетала вештица?

— Дак напакостить! Ну, и приглядеться к тебе получше. Может — припугнуть. А может — в доверие втереться. Только запомни, хозяюшка — тебе то знакомство во вред пойдет. Еще сманивать начнет в подруги-сороки, чтобы после погубить. У меня, веришь, перед тем, как ей заявиться, сердце нехорошо ворохнулось! Сигнал отправило! В следующий раз думаю, тоже сработает. Все ж таки столько годков с ней бок о бок просуществовали.

Марыська потянулась за новым куском пирога и задумчиво принялась его жевать. А Дуня отодвинула тарелку и поднялась.

— Не буду терять время. Нужно возвращать к жизни Монаха. Хочу взглянуть как там кузнец, а потом отправлюсь за топором.

— Пускай он топор и выкует! — Поликарп Иваныч промокнул рот бородой.

— На чем выкует, Поликарпыч? В нашем Замошье отродясь кузни не было.

— Дак построить…

— Агась. Пока он эту кузню построит, Монашек того…

— Чего — того? — испугался домовой — Не надо ему того!

— Вот и я думаю, что не надо! — Дуня задумчиво побарабанила пальцами по столешнице. — Поликарп Иваныч!

— Аюшки?

— Пока я схожу к кузнецу, вытащи по двор ступу. На ней за топором полетим.

— Я прослежу, хозяюшка. — с готовностью откликнулась Марыська. — И мягонького внутри настелю, чтобы нам было удобне́й.

— Ты останешься дома, Марыся. Приглядишь тут за всеми.

— Нельзя тебе одной, хозяюшка! Ступа старая, взбунтуется не ровен час!

— Я Хаврония с собой возьму. Он будет ступой управлять.

— Хаааврония? — коза надулась от такой несправедливости, но Дуня почесала ее за ушами и чмокнула в розовое пятнышко на лбу.

— Ты мое доверенное лицо, Марыся! За деревней сейчас нужно приглядывать. Кому я еще могу поручить такое ответственное дело?

— Ну, ежели ответственное, то ладно. — смягчилась коза. — Уговорила, хозяюшка. Только ты там поосторожнее будь! Не влезь в новые неприятности!

— Постараюсь, — Дуня попросила Звездочку завернуть кусок пирога для кузнеца и вышла в теплое, полнящееся ароматами цветов утро.

На месте кустов чернело пятно вывороченной земли, и Дуня сделала себе мысленную отметку посадить там что-то красивое.

Ей как и Марыське очень хотелось поехать на ярмарку, купить рассады цветов, семян пряных трав, и, совсем неного, обновок для себя.

Размечтавшись об этом, Дуня вышла за калитку и на нее вихрем налетели старухи Ипатьевны:

— Далеко ли собралась, хозяйка?

— Не к амбару ли?

— Не кузнеца ли проведать?

— Несу ему поесть, — Дуня не была расположена к разговорам, но старухи перегородили тропинку и затараторили, перебивая друг друга:

— Нету кузнеца у амбара!

— Ой, что было то! Антоха еще вчера…

— После того, как вештица улетела…

— Вештица-то в деревню наведывалась! Ты знаешь про то?

— В лес утек! В лес!

— У них с Аглаей такой скандал учинился!

— После него и утек. Голову до земли повесил! Рога, видать, тяжелые достались! Хе-хе-хе…

— Помирятся… — пробормотала Дуня, собираясь обойти прилипчивых сестриц.

— Помирятся. Щас. Аглая ему от ворот поворот сделала. Ручкой помахала. Еще бы не сделать, когда такой жених в деревне появился. Кузнец-то, слышь, хозяйка, теперь у Аглайки квартирует. Ох, она вокруг него увивалась с утра. Еще не рассвело — к амбару побежала, прелестями своими потрясти.

Старухи переглянулись и захихикали, и Дуне отчего-то стало неприятно.

— Кузнец у Аглаи? Тогда пойду к ней. Проверю, как он себя чувствует. И отдам пирог.

Дуня повернула в другую сторону, а в спину еще долго неслись смешки.

— Хорошо он себя чувствует! Не сумлевайся! Хи-хи-хи…

— Уж Аглайка все без тебя проверила! Обо всем позаботилася! Хи-хи-хи…

— Ну, и пусть. Ну, и хорошо… — Дуня ожидала чего-то подобного.

Правда надеялась, что кузнец обратит внимание на Ксанку, а не на эту ушлую бабенку. Но что случилось — то случилось. Вмешиваться в их отношения Дуня не собиралась.

В доме Аглаи было тихо. Дуня постучала, подождала и уже собралась уходить, когда расслышала в глубине двора голоса. За широкой и плотной стеной сиреневых зарослей бормотали и возились, пересмеиваясь.

— Ишь ты скорый такой! Не распускай руки, говорю! Я девушка порядочная!

— Они сами к такой красоте тянутся! Ммм… Умм…

— Да погоди ты! Скажи лучше — чего вокруг тебя Пипа отиралась? Там, возле амбара?

— Пипа? Та смешная тетка с блином на голове? Решетом каким-то трясла. Предлагала выбирать. А чего выбирать? Я так и не допер. Глянул — в решете птички сидят, чирикают, крыльями машут. — кузнец усмехнулся.

— И что она?

— Послал я ее подальше. Нет бы пожрать принесла, а она этих. Еле отстала. Все твердила, что я сам попросил. Как попросил — когда я ее первый раз видал? Смешная. И птички смешные. Чирикали в решете. Что за птички такие?

— Откуда мне знать! — фыркнула Аглая. — Небось придумала про решето, а сама к тебе подбиралась.

— Ко мне? Та старуха? — кузнец захохотал. — Зачем мне старые кости, когда рядом такая сдоба!

— Убери лапищи, медведь! Знаю я вашего брата — сейчас ко мне подкатываешь, а сам по сторонам на других зыркать готов!

— Да ты сама меня позвала! Я про тебя знать не знал! Я вообще ничего и никого здесь не знаю. Не пойму, как попал… откуда? Голова до сих пор гудит!

— А имя хоть помнишь свое? — Аглая тут же сменила тон на сочувствующий.

— Ничего не помню! — кузнец чертыхнулся.

— И эту не помнишь? Дуньку? Она тебя в деревню притащила!

— Что за Дунька? — в голосе кузнеца промелькнул интерес, и Аглая поспешила его погасить.

— Да есть тут у нас. Горе-самоучка. Вроде местной знахарки. Больше воображает о себе, чем что-то может. Тощая да бесцветная! За швабру поставь — не увидишь.

— Бесцветная? Не… Я таких не запоминаю. Мне другие любы…

Снова послышались смешки и возня, Аглая забормотала про приличия, про то, что нужно пройти в дом, и Дуня, наконец, отмерла и бросилась прочь.

В невольно подслушанном диалоге ее зацепило лишь одно — почему-то Аглая не рассказала кузнецу про то, что он был медведем. Не рассказала, что его обратили в человека, а потом провели обряд забвения. Вероятнее всего, Аглае была выгодна амнезия кузнеца — она рассчитывала, что тот не вспомнит свои прошлые увлечения, что его не будет тянуть домой и он осядет в Замошье.

Пирог Дуня отнесла деду Фиодору — завернула к нему по дороге домой, чтобы проведать Монаха.

Монах ничуть не изменился, лежал бледный и отрешенный, с багровеющей полосой шрама на щеке. При взгляде на него Дуню накрыло жгучее чувство стыда.

Он стал таким из-за нее! Из-за нее! А она вместо того, чтобы поторопиться с помощью — подслушивает по кустам всякий вздор!

Пообещав Фиодору, что скоро все исправит, Дуня унеслась домой.

Ступу уже выставили во двор. Рядом с ней расхаживал немного встревоженный Хавроний.

— Я… этта… хозяйка! Не слишком понимаю в ступах-то!

— Научишься! — Дуня была кратка. — Подожди здесь. Я быстро.

Вбежав в дом, она попросила у Звездочки метлу, вытащила припрятанное воронье перо, схватила свечу и, повелев Марыське следить за домом, помчалась обратно.

— Ты что так разбегалась! Чай не пожар! — Марыська с ворчанием выкатилась за Дуней.

— Я у Фиодора была, Марысь. Монах такой… такой…

— А каким ему еще быть? Ты будто раньше не видала. Или тогда кузнец глаза застил?

— Не говори мне про него! Пусть живет как хочет. — Дуня неловко полезла в ступу, и Хавроний помог, подсадил. Потом взгромоздился туда сам и, зажав в лапе метлу, стал ждать команду.

— Приведешь нас к пещере с топором! — велела Дуня перышку и пустила его по воздуху.

Перо пролетело немного и зависло, нетерпеливо подрагивая.

По Дуниному сигналу Хавроний принялся медленно и плавно водить по воздуху метлой, а Марыська заполошенно закричала:

— А защиту-то! Защиту набрось, хозяюшка! От вештицы! И вообще…

— Ты же меня на слет ведьмовской посылаешь! Там защита не понадобится?

— И там понадобится. А как же! Ведьмы все друг от дружки отшепчиваются! Профессия обязывает!

Дуня кивнула. Огладила себя руками, пошептала: «От черного глаза, от худого сглаза, от злых мыслей и дел — за завесой спрячусь! Наброшу на себя прозрачный полог, чтобы никто за него проникнуть не смог!»

Ступа затряслась, завибрировала и, рывком снявшись с места, начала набирать высоту. Вцепившись руками в шершавый бортик, Дуня зорко следила за стремительно удаляющимся вороньим пером. Хавроний загребал метлой воздух, бормоча себе под нос что-то успокаивающее.

Они пронеслись над деревней, миновали лес, залетев в совсем уж непроходимые дебри. Пришлось оставить ступу на маленьком пятачке поляны, и дальше пойти пешком.

Наконец перо зависло над огромным гнилым выворотнем, под корнями которого слабо просматривался лаз.

— Узнаешь место, хозяюшка? — Хавроний обернулся на Дуню.

— Кажется… кажется, узнаю…

Дуня напряглась, прислушалась к себе. Сразу же нахлынули неприятные воспоминания, и в затылок дохнуло холодным и влажным.

— Мы правильно пришли. Топор лежит там! Я пойду первой…

— Погоди, хозяюшка. Я сперва с корнями разберусь, подрасчищу маленько.

Хавроний принялся разрывать упругие еще, густо переплетенные корни и, проделав в них довольно большую дыру, полез вниз, бормоча:

— Куда войдешь — оттуда и выйдешь! Куда войдёшь — оттуда выйдешь! Ничего не потеряешь! При своем останешься!

Подождав немного, Дуня прыгнула за ним и мягко приземлилась на слежавшийся влажный опад. Вызвав искру и затеплив свечу, пошла вперед, оглядываясь по сторонам, пока не увидела приткнувшийся у стены топор мельника.

— Есть! — она наклонилась его понять и среди листьев и мха заметила слабый всплеск синевы. Прищурилась, присматриваясь и не поверила глазам. Синевой оказалось сорочье перо!

Дуня осторожно извлекла его и внимательно рассмотрела.

— Не вештица ли потеряла его, хозяюшка? Обычная сорока в такое место не залетит. — прогудел сзади Хавроний.

— Не залетит… — согласилась с ним Дуня. — Получается, что вештица знала мизгиря? Или охотилась за топором?

— Может она и на Монашека напала? — предположил хлевник, но Дуня уже сама подумала об этом и заторопилась домой, чтобы провести наконец обряд оживления и поговорить с Монахом.

Перо вештицы Дуня прихватила вместе с топором. Решила, что если ведьма снова сунется в Замошье, то через перо можно будет попробовать ее нейтрализовать.

Топор оказался неожиданно тяжелым, лезвие тонкой сеткой покрывала ржавь, и Хавроний всю обратную дорогу сокрушался, что она могла уничтожить все его магические свойства.

— Вот и проверим! — Дуня была не в том настроении, чтобы разговаривать. Предстоящий обряд немного пугал своей сложностью, и чем ближе подлетали к деревне, тем сильнее она нервничала. В голове испорченной пластинкой прокручивались слова бабки Агапы о том, что топор для оживления Монаха должен выковать кузнец.

— Вот и проверим!! — Дуня упрямо сжала губы, и Хавроний покосился на нее с опаской, почувствовав исходящую волнами силу.

Чутко прислушивающаяся к настроению хозяйки ступа резко вильнула вбок и едва не подрезала несущуюся навстречу стайку весело гомонящих ведьм. Обычные на первый взгляд тетки, босые, простоволосые, в длинных ночных сорочках, использовали для полета метлы. И только одна горбатая старуха в трениках оседлала ухват и подстегивала его прутиком без листьев. Взгляд ее на секунду задержался на Дуне, скользнув за непрогляд, и старуха чуть смежила веки, приветствуя товарку по ремеслу.

— Не балуй, хозяюшка! Сверзимся — косточек не соберем! — Хавроний с усилием выровнял ступу и похлопал по бортику мохнатой ладошкой. — Давай, родимая! Поднажми! Ннооо!

Ступа послушно поднажала, и скоро внизу показались домики деревенских и толкущиеся у калитки деда Фиодора все те же вездесущие сестрицы Ипатьевны. Завидев идущую на спуск ступу, она принялись энергично махать и подпрыгивать.

— Сошел твой непрогляд, хозяюшка. — Хавроний ловко подвел ступу к земле и с мягким чавканьем она вдавилась в траву. — Хорошо хоть на ведьм хватило, а то бы точно пристали с разговорами.

— Вы ведьм видали? — Марыська уже суетилась вокруг. — Какая ты рассеянная, хозяюшка! Непрогляд ведь нужно обновлять! А ты и позабыла?

— Забыла. Только это пустяки. — Дуня выбралась из ступы и показала козе топор. — Как думаешь, сгодится такой для обряда?

— Лезвие что-то не очень… — поморщилась Марыська. — Но ржавь можно чарами снять. А это… этто что у тебя? — при виде синего пера у козы округлились глаза.

— Сорочье перо. Лежало недалеко от топора.

— Ох… не бывшая хозяйка ли его оставила⁇

— Вот и я думаю, что она.

— Так что же — вештица с мизгирьком дело имела? Или супротив него козни строила? — Поликарп Иваныч подлез поближе, чтобы рассмотреть перо.

— Марыся у него об этом спросит. Но позже. Сначала я займусь Монахом.

— Хозяйка! Хозяйка! — Ипатьевны ворвались в калитку, размахивая руками. — Хозяйка! Ох! Аглая к Фиодору своего приводила. Хотела, чтобы он Монаха унес. Спасибо Минька у деда был. Не позволил. Выпроводил обоих.

— Зачем унес? Куда?

— А нам почем знать? Это ты сама разбирайся. Наше дело передать.

— Разберусь. — Дуня непроизвольно сжала кулак, собираясь метнуться к Аглае, но тут же остановила себя. Не время сейчас устраивать разборки. Она должна вернуть Монаха. Остальное подождет.

Внимательно следившая за Дуней Марыська кивнула и зашикала на старух.

— Чего встали? Давайте, давайте отсюда! Хозяюшке недосуг с вами лясы тачать. Дела у нее важные.

— Делааа… — недовольно проворчали Ипатевны. — В ступе по лесам летать да птиц пугать?

— Ведьм пугать! — нашелся Хавроний. — Хозяюшка ведьм гоняла. Над Старым логом. Ох, они и драпанули!

— Чем гоняла? — старухи уставились на топор, и Дуня выразительно им покачала.

Этот жест произвел поистине магическое воздействие — сестриц мгновенно отнесло к калитке и уже оттуда они прокричали обидное — «Ведьм гоняла. А с одной Аглайкой справиться не может!»

Но Дуня даже не стала оборачиваться — велела своим затопить баню и попросить Миньку, чтобы перенес Монаха туда.

— Сделаем, хозяюшка! — Хавроний с Поликарпом Иванычем отправились выполнять указания. А Марыська недовольно поддернула обрубком хвоста:

— Что так сразу, хозяюшка? В подобных делах спешить не рекомендуется! Отдохни. В себя приди…

— Я в себе, Марыся. И ждала очень долго. Не хочу откладывать.

Дуня прошла в дом, на ходу отдавая распоряжения:

— Звездочка! Приготовь пожалуйста свечи для обряда. И как вернется Хавроний — пошли его за корешком девясила. Нужно будет сделать из него настой.

— Сделаем, хозяюшка!

— Мышуха пусть принесет бомку в баню.

— Стеклышко-то? Оно у хлопотуна. Он его при себе держит, оберегает. Все ж таки сродственники с бомкой.

— Вот пусть хлопотун его в баню и принесет. А мышуха…

— Я с Хавронием на луг сгоняю! — мышуха закружила под потолком. — Пока он корешок копать будет, я под боярышником желание загадаю. Чтобы хрукта поскорее поспела!

— На лугу растет боярышник? — удивилась Дуня. — Я не заметила.

— Растет, хозяюшка! С той стороны, сразу за лещиной.

— Хммм… Боярышник… боярышник… — пробормотала Дуня. — Нужно будет запомнить.

— Уж запомни, хозяюшка. — глаза Марыськи взблеснули золотым, и коза быстро отвернулась, сделав вид, что внимательно разглядывает топор.

— Ты ржавь-то будешь с него снимать?

Дуня кивнула.

— Обязательно. Наждаком попробую пройтись. Попрошу Поликарпа…

— Уксусом его протри и довольно. — перебила ее Марыська. — Топор то особенный. Как бы наждаком не навредить.

— Откуда у нас уксус? — удивилась Дуня.

— Дак Липовна принесла, пока вы за топором летали. Рисовый. На мелиссе настоянный. Крепости правда несильной, не успел едо кондиции вызреть. Но для дела подойдет. Надо будет тебе узнать про рецепт и самим потом приготовить. Звездочка сразу спросила, да Липовна не ответила. Скрыла. Нравная она! — Марыська пожевала губами.

— Ох, и нравная! — прошелестела вслед за ней Звездочка. — Старой закалки!

Она поднесла Дуне бутылочку с прозрачной зеленоватого цвета жидкостью и вздохнула:

— Я его для теплого салата задумала использовать. У Панасовны в огородике как раз молодые листочки щавеля выросли, хрусткие, свежие! И шампиньоны белыми пуговками. Настрогать их, обжарить, уксусом сбрызнуть, щавеля на тарелочку выложить, поверх грибочки и петрушечку. Хорошо бы к ним и баклажанов, и перчика. Но пока и тем что есть обойдемся…

У Дуни от такого аппетитного описания подвело желудок, и она поторопилась переключить внимание на топор — смочила тряпочку в уксусе, осторожно стала водить ею лезвию.

— Ржавь прилипшая отстань, все плохое с собой забери. На тряпочке задержись. В уксусе растворись. Да будет так. Аминь.

Дуня повторила слова несколько раз, и постепенно ткань окрасилась в рыже-коричневый цвет, а лезвие очистилось.

— Отличная работа, хозяюшка! — похвалила Марыська. — Надо будет Липовне отнести что-то в благодарность.

— Мы ей на ярмарке гостинцев купим… — Дуня положила топор в корзинку, туда же сунула свечи и осторожно поместила принесенное мышухой стеклышко.

— Монашека уже доставили, — отрапортовал от порога домовой и с заминкой добавил. — Чтой-то он совсем повосковел, хозяюшка. Как бы не опоздать.

— Типун тебе во-о-от такенный! — разгневалась коза, и домовой быстро сплюнул по сторонам да погрозил ей кулаком.

— Чегой-то сразу мне? Я-то тут при чем?

— А хоть и ни при чем — язык не распускай!

— Да просто доложиться хотел! Ситуацию обрисовать!

— И доложился, что хозяюшка вона как побледнела! А ей еще ритуал ладить!

— Хватит! — Дуня резко прихлопнула в ладоши, прерывая бесполезный спор. — Поликарп Иваныч пойдет со мной. Остальным быть здесь и не высовываться.

Не дожидаясь ответа, Дуня побежала к бане, домовой с корзинкой потрусил следом. Только в баню его не пустили. Когда Дуня вошла — из щели просунулась мохнатая рука банницы, вырвала корзинку и с грохотом захлопнула дверь.

Внутри было темно и очень тихо.

Печь не топилась.

Дуню обожгло холодом. Изо рта потянулся парок.

Монах лежал посреди комнатки прямо на деревянном полу, и когда Дуня поднесла к его лицу зажжённую свечу — тут же увидела все случившиеся с ним страшные перемены. И собранную складками кожу, и безвольно приоткрытый рот, и синие полукружья под глазами, и изменивший с багрового на синий шрам.

Кожа Монаха была ледяной и немного влажной. Сердце молчало.

— Тризну бы по нему… — шепнуло возле уха.

— Тризну? Какую еще тризну⁇ — свеча выпала у Дуни из рук и потухла.

— Поздно. — в голосе банницы прозвучало сожаление. — Его уже не поднять, хозяйка.

— Еще как поднять! — Дуня рванула на Монахе рубашку и замерла, не увидев поддерживающего в нем жизнь пояса с хевсурской вышивкой.

Кто-то намеренно забрал пояс. Украл, чтобы навредить не Монаху — а ей! В первую очередь ей!

Аглая⁈ — Дуня вспомнила, что говорили старухи Ипатьевны.

К Фиодору домой приходила Аглая. Совсем недавно, пока они с Хавронием летали за топором.

Это Аглая! Это она забрала пояс! Чтобы сорвать ритуал, чтобы…

Внутри словно взорвалось что-то — горячее, неконтролируемое, злое. Пронеслось по телу, собралось в кончиках пальцев. Если бы Аглая встретилась Дуне сейчас — вряд ли осталась бы в живых.

— Затопите печь! Расставьте вокруг него свечи! — чужим, изменившимся голосом выкрикнула Дуня, и пустота разразилась чириканьем и топотками. Жиганята моментально выполнили приказ, и Дуня, вложив стеклышко Монаху в руку, двинулась вокруг, по очереди возжигая каждую свечу.

— Шшшиии… — змеей зашипела на мрак и тлен.

— О-оохххх… — потянула прочь нависшую над Монахом тяготу.

— Фффуууу… — отогнала скопившиеся вокруг него тени.

Медленно описа́в три круга, положила топор мельника на грудь Монаху, поверх него пристроила ладони, почувствовала, как скопившийся в них жар перетекает сначала в древко, а из него в лезвие.

Когда лезвие вспыхнуло алым — подняла топор и принялась очерчивать им контуры тела лежащего, сначала по часовой стрелке, потом наоборот.

Дуня представляла, как за лезвием тянутся тонкие нити, как постепенно опутывают Монаха. Как приникают к его коже. Просачиваются под нее и исчезают.

— То, что отсечено было — по ниточкам собираю! Обратно возвращаю! Через топор передаю! Прочно закрепляю!

Дуня повторила это три раза, и, отложив топор, рассекла своим особенным ногтем кожу на груди Монаха, ровно в том месте, где осталась багровая отметина от раскаленного лезвия. Потом привычно мазнула себе по ладони и подставив руку, стала смотреть, как кровь медленно стекает в порез.

— Все мое — твоё!

Пусть сила умножится, пусть сердце вновь застучит.

Пусть жизнь в твоем теле возродится и долго продлится!

Заклятье свое ключом замыкаю.

Ключ в огне растворяю.

Да будет так!

Аминь!

Дуня поводила руками над Монахом, сгребая воздух и, слепив из него невидимый ком, подошла к печке, швырнула его в огонь.

Пламя по-человечески взвизгнуло и взметнулось вверх, рассыпая вокруг себя искры. И в то же мгновение Монах глубоко вздохнул и забился в кашле.

— Теперь позволь нам, хозяюшка! — в голосе банника звучало плохо сдерживаемое ликование. — Пропарим молодца как следует! Все хвори — немочи отгоним!

На Монаха надвинулось огромное, черное, лохматое. Заслонило его от Дуни, замахнулось пахучим травяным веником, принялось хлестать.

Дуня хотела подойти, но не почувствовала ног. Спасибо, ее подхватила банница — покрутила словно куклу, срывая одежду, а потом с головой погрузила в стоящую в углу лохань с горячей душистой водой да заскрипела нараспев:

— Вода-водица! Смой беду-худобу! Смой чужое, наговорное! Верни свое заговорное! Вода-водица! Укрепи нашу молодицу!

Дуня попыталась высвободится, но сильные руки не позволили — продолжили продирать чем-то жестким, щипать, массажировать. Сверху на голову нескончаемым потоком лилось душистое, пахнущее травами, горячее… Среди густого пара между банницей и банником юркими тенями метались жиганята, поднося новые веники и таская воду…

Дуня пришла в себя уже дома. Она сидела на лавочке рядом с Монахом, а вокруг суетились кикимора с домовым и хлевником. Под рукой обнаружилась мягкая шерстка мышухи, под боком — теплое тельце козы. Марыська что-то весело выговаривала Монаху, а он растерянно улыбался, поглаживая сопящего рядом бомку и отвечал невпопад.

— Попить… дайте… — проскрипела Дуня совсем как банница, и Звездочка тотчас же поднесла ей чашку с заваренной свежей мятой.

— Вот, хозяюшка! Мята как раз настоялась! Монашека я уже напоила.

— Напоила, — подтвердил Монах. — Только не мятой, а черти чем!

Передернувшись, он снова потер шрам и пожаловался:

— Меня словно сквозь бумагорезку пропустили. Никогда так паршиво себя не чувствовал.

— Скоро получшеет тебе. Погоди чуток. — успокоила его Звездочка и отчиталась перед Дуней. — Я Монашеку корень девясила запарила. Как ты велела, хозяюшка.

Дуня поблагодарила ее кивком.

Она хотела спросить Монаха, как он себя чувствует, но слова не шли.

— Сейчас ужин соберу! Возвращение Монаха нужно отпраздновать! — кикимора расстелила на столе вышитую скатерть, расставила тарелки и стаканы, разложила вилки с ложками. Мышуха стала ей помогать — притащила с печки чугунок с чем-то аппетитно побулькивающим.

— Клецки из творога, томленные в сметане. — торжественно объявила Звездочка. — Первый раз приготовила. По рецепту самобранки. Есть еще и холодное. Подать с горчицей?

— Тащи все, что припасла! — Поликарп Иваныч потер ладошки. При упоминании холодного оживился даже тихо сидящий у Монаха под боком бомка. Мышуха энергично закивала, засовывая в рот приличных размеров творожный кругляшок.

Ужин прошел печально, несмотря на то, что помощники очень старались развлечь гостя и сделавшуюся задумчивой хозяйку. Хавроний с энтузиазмом сыграл на балалайке и мышуха с самобранкой на два голоса спели забавные частушки.

После этого выступления скатерка категорически заявила Монаху, что никуда из Замошья не пойдет, поскольку у нее здесь наметился личный интерес.

Монах не стал спорить, кивнул рассеянно. Дуня даже подумала, что он ничего не услышал.

Ей очень хотелось расспросить Монаха, что произошло на болоте, и он, словно догадавшись, заговорил об этом сам. Медленно, то и дело замолкая и пытаясь вспомнить.

— Когда до болота добрался — на меня будто вихрь налетел… Вырвал шаль-паутинку, а меня подхватил и потащил… Потом меня куда-то несло… потом швырнуло об дверь… Кажется об дверь… — Монах потер шрам и вздохнул. — Там была комната. И ящик… В нем скелет, а на его груди — топор. Я еще подумал про мельника. Про Епимаха Василича. У него был такой же. Топор. Я его не собирался брать с собой. Нет! Клянусь! Только коснулся, получше хотел рассмотреть… И дальше только тьма…

— Ясно. — Марыська выразительно взглянула на Дуню. — Топор в усыпальне трогать нельзя. В нем сконцентрировалась вся мельникова сила. А ты по глупости полез. Если бы по правильному сделал — перенял бы всю силу себе! А так тебя только от мира и отрезало! Спасибо скажи хозяюшке нашей, что тебя спасла!

— Спасибо! — Монах поцеловал Дуне запястье, задержал ее руку в своих. — Никогда этого не забуду, дорогая хозяюшка! В любой момент явлюсь, ты только позови!

— Мог бы и в щечку поцеловать! — не удержался от ехидного замечания внутренний голос. — Хотя какие теперь поцелуи? Вы же вроде как побратались на крови.

— Ты что молчишь? — Монах снова поцеловал Дунино запястье и, наклонившись к ее лицу, нежно сдул с кожи невидимую пушинку.

— Я не молчу, — Дуня заставила себя улыбнуться и отодвинулась. — Просто… просто голова немного подкруживается после всего.

— От его поцелуев голова подкруживается! Ох, Евдокия! — спародировал самобранку внутренний голос. — Погубят тебя мужики!

— Перестань нести чушь! — Дуня сказала это вслух, и Монах изумленно вскинул брови.

— Что-то ты, хозяюшка, и правда переутомилася. — Марыська заподозрила неладное и ловко влезла между Монахом и Дуней. — Поспать бы тебе. Сил поднабраться. Да и ты, Монашек, тоже отдохни. Звездочка тебе на лежанке постелет.

— Спасибо, ребятушки! Но мне нужно домой. — Монах потер лицо и повторил, словно убеждая себя. — Домой. Нужно. Я никогда нигде так долго не задерживался. В этот раз все наперекосяк пошло. Не достал того, за чем сюда пришел, вляпался по полной, потерял ценный пояс…

— Не потерял! Пояс точно Аглайка скрала! Нужно будет с нее его стребовать!

— Обязательно потребуем! — согласилась Дуня. — Я с Аглаей о многом поговорить хочу.

— И, хозяюшка! Чего с ней, с. тер.вью, говорить? Преврати в гадину ползучую и закинь в болото.

— Не могу, Марыся. Если я на каждое оскорбление и насмешки буду отвечать колдовством, то не стану ли потом как… как Агапа?

— Пристраститься к плохому боишься? — коза согласно покивала. — Может ты и права, хозяюшка. Черное колдовство по первости очень заманчивым видится. Но с Аглаей нужно что-то делать!

— Приготовлю им чай. Ей и кузнецу. Аглае от склочности. Ему от гульбы. — Дуня усмехнулась. — Хотя одним чаем с Аглаей не обойдется. Припугну ее как следует. Подумаю — чем. Но перво-наперво заберу твой пояс. — Дуня посмотрела на Монаха. — Завтра утром за ним схожу.

— А отдасть ли его Аглайка? — усомнился Хавроний — Отдать — значит в краже да черном умысле признаться.

— Найду способ забрать. Но не сегодня. Мне нужно передохнуть.

— Тогда я завтра и тронусь, — Монах потрепал по голове продолжающегося к нему жаться бомку. — Будешь по мне скучать, кнопка?

— Чегой-то скучать? — вытаращился на него Марыська. — Бомка с тобой отправится. Будет хвостиком ходить. Где ты — там и он.

— Надеюсь, Ерошка с тобой подружится, Хвостик. Значит, завтра на болото вместе пойдем.

— Чегой то на болото?

— А куда? Я к вам через болотное окошко перебрался. Обратно думаю так же.

— Без поясу может не пропустить. — безапелляционно заявила Марыська. — Аглая пояс точно сразу не отдаст. Или совсем не отдаст, если выбросила его или сожгла.

— Но как же тогда? — Монах растерянно посмотрел на Дуню, и она сказала сама того не желая:

— Я знаю — как. И тебе помогу.

— Спасибо за всё, принцесса. — Монах кивнул и потер шрам. — Я до сих пор почти ничего не чувствую… Так странно…

— Ничего не странно! Ты же за черту переступил! Чудо, что тебя оттуда отпустило. Все благодаря нашей хозяюшке! Она постаралась. Она тебя к жизни вернула! Силой и кровью своей напитала! — Марыська умильно сощурилась на Дуню.

— И я теперь вроде ведьмака? — Монах сделал пассы руками и криво улыбнулся.

— Мечтай, мечтай! — фыркнула коза. — Хозяюшкина сила тебя обратно притянула, а кровушка сердце запустила. Так-то!

— Все было… настолько плохо? — Монах вопросительно взглянул на Дуню, и она, чуть помедлив, кивнула.

— Расскажи, принцесса! Как ты меня нашла и… остальное…

— Это долгая история… — Дуня помолчала, собираясь с мыслями, и завела неторопливый рассказ, вновь проживая непростое свое приключение.

Монах слушал не перебивая. И когда Дуня описала ритуал оживления — поднялся и молча вышел во двор.

Через минуту оттуда послышался глухой удар и треск досок. Один раз. Потом другой.

— Пар выпускает, — сочувственно вздохнул Поликарп Иваныч. — Вот же досталось мужику…

— Он нам все крылечко своротит. — забеспокоилась коза, когда последовал новый удар. — Ты б усмирила буйного, хозяюшка!

— Он сам успокоится. Ему нужно это принять.

Вскоре удары прекратились, и Дуня выглянула посмотреть, что делает Монах.

Он сидел на ступенях, обхватив голову руками. На костяшках темнели свежие ссадины.

— Сюда бы боксерскую грушу… — буркнул Монах, не оборачиваясь. — Когда мне хочется себя прибить — груша выручает.

— Из-за чего прибить? — Дуня присела рядом.

— Из-за промахов. Из-за того, что все пошло не так, как должно.

— Все уже позади. Успокойся.

— Позади! — Монах горько усмехнулся. — Позади… да… наверное…

Они помолчали, а потом Монах повернулся, взглянул серьезно и печально. — Я тебя уже благодарил, принцесса, но повторю…

— Не нужно! — Дуня резко вскинула руку, пытаясь от него отгородиться. — Не надо повторять. Я все понимаю и без слов.

— Мысли мои читаешь? — он снова напрягся.

— Могу прочитать. Но не буду. Все и так понятно. Ты злишься на себя. А меня жалеешь. Чувствуешь благодарность и… немного — вину… — Дуня сбилась и слегка покраснела. — Молчи! Тебе не за что себя упрекать. Ты не давал мне повода. Это я надумала… я надумала всяких… глупостей…

— Ты удивительная! Прости, но я… Я не могу без дороги… Не могу долго на одном месте…

— Да… Я знаю… Это ничего…

Дуня кивнула, и Монах потянулся было ее обнять, но, спохватившись, отдернул руки.

Неловкая пауза затянулась.

Наконец, Монах поднялся, отряхнул широченные Минькины штаны, поправил рубаху.

— Наверное, мне лучше уйти прямо сейчас. Не хочется тебя обременять. Да и домой пора. На нашей стороне мне как-то спокойнее.

— А пояс? Разве ты не хочешь его вернуть?

— Пускай остается Аглае на память. Оберег теряет свою силу если к нему прикоснутся чужие руки. Так что пояс теперь всего лишь самая обыкновенная старая тряпка.

— Как знаешь…

Дуня пожала плечами. Ее немного задело и расстроило, что Монах рвется поскорее уйти, и в тоже время внутреннее чувство подсказывало, что так будет лучше для них обоих.

— Если ты не готова мне помочь, не можешь или устала, я все пойму и попробую выбраться через болотное окно.

— Есть способ получше и безопаснее. — Дуня тоже поднялась. — За луг пойдем. Ты же слышал про боярышниковый куст? Использую его как ворота.

— Я бы советовала не медлить с этим, хозяюшка. — дверь скрипнула, и в Дунину спину ткнулась мордочка козы. — Сей же час и ступайте. Пока деревенские спят. Им про тот проход знать не надобно. Чем меньше разговоров будет про него — тем лучше.

— Я ж деда не поблагодарил! — Монах ударил себя по лбу. — И внука его. Миньку? И отдарить мне их нечем.

— Хозяюшка за тебя поблагодарит. А отдарка им не нужна. Они перед хозяюшкой в долгу, потому тебе и помогли.

— Привет хотя бы передайте. И поклон.

— Передадим. Чего ж не передать. Вот, возьми-ка. — коза пододвинула Монаху корзинку, где рядом с завернутым в тряпочку хлебом и запыленной бутылкой похрапывал свернувшийся в комочек бомка. — Не обижай нашего!

— Буду лелеять и холить. А это что за тара?

— Малиновка. Поликарп Иваныч передает.

— Выдержанная! Крепчайшая! Просто нектар! — домовой выбрался на крылечко вслед за Марыськой. — Как вернешься — прими немного. Она — ото всего!

— Спасибо, друг! — Монах пожал мохнатую ладошку домового, поклонился Звездочке, помахал пристроившейся у кикиморы на голове Мышухе. — А самобранка…

— Пускай у нас погостит. — прогудел Хавроний. — Будет тебе повод вернуться.

— И то верно. Ну, я пойду?

— Присядем на дорожку. — Марыська первая плюхнулась на ступени и первая же подскочила после заминки и припустила к калитке.

Дуня с Монахом потянулись вслед за ней.

— Если нагряну к вам еще как-нибудь — не прогонишь?

— С чего бы прогонять? Заглядывай. Буду рада. — как можно равнодушнее обронила Дуня.

— Я все спросить хотел… — Монах поддел ногой рассыпанные на тропинке камешки, и те брызнули по сторонам с возмущенным взвизгом. — Ты не думала вернуться, принцесса? Мать, наверное, все глаза выплакала.

— Мать скорее всего и не заметила моего отсутствия. В нашей маленькой семье первый шаг всегда делала я — сама звонила, сама писала, сама навещала, когда это было позволено и она могла выделить для меня пару часов своего драгоценного времени. Я была нежеланным ребенком. Поэтому еще в детстве дала себе зарок — никаких детей. Мать тяготилась мной, я мешала ее отношениям с мужчинами.

— Бывает. — Монах вздохнул, потер шрам, но тему не оставил. — Не надоело тебе это все? Здесь же зачахнуть можно от тоски. Совсем не тянет обратно? В наш мир?

— Мне здесь нравится. Мне здесь хорошо. Это мое место. Я впервые за долгое время почувствовала себя нужной. Никто не указывает, не решает за меня — что делать, как жить.

— Ты же сказала, что мать не занималась тобой?

— Я не о матери. А вообще… о правилах нашего мира…

— Разве здесь не так? Везде есть свои правила. А кроме них здесь всякие мизгири, вештицы, Аглаи, ведьмы. В любую минуту могут устроить подлянку. Замучаешься разгребать.

— Разгребу. Привыкла уже. Это другое, понимаешь? Я могу с этим справиться, сама решить — что и как делать. Могу поступать так, как захочу и никакие внешние обстоятельства этому не помешают.

— Ну, как знаешь. В любом случае здесь очень красиво. Я много где побывал, но никогда не видел такой аппетитной луны.

Луна и правда смотрелась очень мило — выставила из-за темной завесы бархатистый, персикового цвета бочок и мягко осветила окрестности.

Ночь была нежная, душистая — благоухали цветы, томно стрекотали в траве сверчки, и мелодичными переливами разносилась из-за леса песня соловья.

Дуня и Монах шли теперь в молчании. Марыська семенила чуть впереди, то и дело оборачиваясь на притихшую пару.

Монах полностью погрузился в себя. Дуня думала о том, как сработает переход, но больше — о Монахе.

На душе лежала странная пустота. Расставаться всегда грустно, а с близким человеком — вдвойне. Незаметно Монах стал таким для Дуни, хотя они совсем немного провели времени вместе.

Они миновали луг, обогнули лещину и остановились возле куста боярышника. Орешник почти его забил, и Дуня отметила для себя, что нужно будет вернуться и обрезать лишние ветки.

Постояв в раздумьях, она решилась и попросила Монаха:

— Дай мне хлеб!

Разломив буханку пополам, Дуня положила одну половину под куст, а другую вернула Монаху. — Съешь его сразу же, как окажешься у нас. Понял?

— Принял! — Монах улыбнулся. — Что еще?

— Сейчас узнаешь. — Дуня отломила от ветки боярышника длинный шип и попросила. — Теперь дай мне руку.

— Хочешь взять кровь на анализ? — неудачно пошутил Монах, наблюдая как Дуня ткнула в палец острием, как потянула руку вниз, чтобы кровь накапала на землю под кустом.

Проигнорировав его шутку, Дуня проговорила быстро и четко:

— Братца боярышника угощаю, к себе его обращаю, прошу — покажи скрытое, открой проход, переведи в мир людей того, кто хлебом и кровью с тобой поделился!

От земли потянулся розоватый туман, скользнул по веткам. постепенно скрывая ото всех куст и завис чуть подрагивающим облаком.

— Тебе туда! — Дуня подтолкнула Монаха. — Не знаю, в каком месте ты выйдешь. Но это точно будет на нашей стороне.

— Береги себя! — Монах легонько прижал Дуню с себе и сразу же отпустил, почти оттолкнул. Потом наклонился к Марыське, очертил пальцем розовое пятнышко и слегка прищелкнул. — Приглядывай за хозяйкой, пушистая!

— И пригляжу! Чего ж не приглядеть? — важно кивнула коза. — Это моя работа!

— Ну, девочки, я… пойду? — Монах все медлил, вопросительно поглядывая на Дуню.

— Иди уже! — Дуня махнула рукой. Она хотела сказать, что портал быстро закроется, но горло сжалось от спазма.

Монах взглянул в последний раз, словно пытался ее запомнить, шагнул в розовую кисельную пустоту и пропал.

— Вот и хорошо. Вот и правильно, хозяюшка. Судьбу не перебить. Пускай Монашек и дальше собирает свои артефакты. — довольная Марыська повлекла Дуню обратно к дому.

— Ты так радуешься, что он ушел…

— Не то, чтобы радуюсь, хозяюшка. Просто подмечаю кое-что.

— И что же ты подмечаешь, Марыся?

— Да так. Ты ж про боярышник все знаешь, хозяюшка?.. Как хорошо догадалась про переход.

— Память подсказала. — вздохнула Дуня.

— А больше она ничего не подсказала?.. — Марыська покосилась со смешком и сразу посерьезнела. — Не подсказала — и ладно. Всему свой черед. А Монашек к нам думаю, еще заглянет. За скатеркой или за вещицей какой. Скрытые земли большие. Тут много сокровищ.

— Может и заглянет… ему решать…

— Нам бы боярышник возле дому высадить, а, хозяюшка? Для защиты. А то после слету многие ведьмы наладятся на твое житье поглазеть. Так ты на боярышниковые шипы наговоришь, он их близко и не подпустит.

Марыська покивала сама себе и поддернула хвостом.

— Я вот что подумала, хозяюшка. Ты ж и Аглайку можешь отсюда отправить. Она же с вашей стороны. Придется только силу применить. Сама то она не захочет.

— Могу. Но не стану.

— Да почему же?

— Ты сама ответила — она не захочет. Для такого переноса нужно ее желание. Таковы правила.

— И что тебе мешает их нарушить? Один разочек можно…

— Нельзя. Я подумываю Аглаю к Агапе отправить на перевоспитание.

— Вот уж нет. Агапе хватает Кульки с Виолкой. Аглая — твоя заноза. Тебе с ней и разбираться.

От этого заявления настроение у Дуни окончательно испортилось. Может и прав был Монах, когда говорил, что здесь ее не ждет ничего интересного, что она так и будет вечной нянькой деревенским и источником раздражения для завистниц.

— Ничего, хозяюшка! Все наладится! — Марыська как всегда безошибочно почувствовала ее мысли. — Выспишься, отдохнешь, а там и ярманка подоспеет. Ух и разойдемся!

— Сначала нужно с Аглаей что-то решить. И вештица меня беспокоит.

— У тебя есть ее перо. Через него попробуешь на ведьму воздействовать. И с Аглайкой успеешь разобраться. Никуда эта змеюка не денется.

Дуня хотела спросить — как Аглая попала в Замошье? — но навстречу из-за домов неожиданно вывернула обнимающаяся парочка.

Кузнец-овертун прижимал к себе ярко рыжую средних лет женщину с дерзким взглядом и эффектной улыбкой.

— Доброй ночи, хозяйка. — она первая поприветствовала замешкавшуюся Дуню. — Припозднилась ты. Тоже не спится?

— Хозяйка? — кузнец окинул Дуню оценивающим взглядом и скорчил разочарованную гримасу. — Н-даа… Наслышан про тебя. Правда представлял несколько… иначе…

— Это Клава, хозяюшка. — Марыська проигнорировала грубое высказывание. — Она в Замошье за бабкиным домом приглядывает.

— Здравствуйте, Клава. — Дуне пришлось изобразить улыбку и кивнуть. — Не спится. Да.

— Прекрасная ночь. И луна такая романтичная. Мы вот на луг собрались, погадать на ромашке.

— Все ромашки только не оборвите да не замните. — фыркнула Марыська. — Оставьте немножко и для Аглайки.

— Аглае теперь не до гаданий. У нее другие заботы.

— Аглае некогда гулять, она со своим разбирается. С этим. Со старостой. — хохотнул кузнец. — А нам и без нее хорошо. Правда, кралечка?

— Хорошо! — Клава поправила густую гриву волос и потянула кузнеца вперед.

— Вот кобеляка! — сплюнула им вслед Марыська. — Ну, недолго ему осталось. Клавка небось приворотное задумала. Вот и потащила дурака в ночь. К ней только в руки попади.

Дуня ничего не ответила — ей было все-равно и на кузнеца, и на желания рыжей Клавы.

Замолчала и Марыська, но задора не утратила. Весело скакала рядом, мурлыкая незнакомый Дуне мотив.

Они уже ступили во двор, когда из кустов у калитки шепотом позвали:

— Аглайку корчит, хозяйка! Ты б сходила, поглядела, раз не спишь.

— Пипа, ты что ль? Напугала! — Марыська заинтересованно уставилась в темноту. — Чего ночами шляешься? Шпиенишь?

— Не шпиеню! За помощью прибегла́к вам. У Аглаи корчи началися! Староста почесуху на нее наслал! Вот! — Пипилюнчик сунула Дуне в руки какой-то помятый листок.

Дуня машинально приняла его и словно перенеслась в лес — увидела, как Антоха ворошит сучком муравейник, пытаясь затолкнуть в него красную длинную ленту, монотонно при этом бубня: «У Аглаи было тело бело, станет ржаво, было лицо чисто — станет бугристо. Крутись Аглая! Мечись и вой! Отнимаю твою красоту и покой! Да будет так!»

— Помоги девке! Ведь пропадет! Исчесалась, изодрался вся! — Пипилюнчик дернула Дуню, и видение пропало.

— Что вы мне дали? — Дуня попыталась рассмотреть картинку на листе.

— Дак портрет Алгайкин. Антоха когда-то рисовал. Я специально захватила. Чтобы ты через него посмотрела. Антоха через муравейник почесуху наслал. Да ты же видала?

— Видала. Заберите. — Дуня вернула картинку тётке и отряхнула ладони.

— Так как? Поможешь Аглае?

Дуня заколебалась лишь на секунду. Перехватив взгляд Марыськи, усмехнулась:

— Кто навел почесуху — тот пускай ее и снимает.

— Да что ты, хозяйка! Антоху на это не уговорить! Ты бы настоечки какой от почесухи дала. Или заговор нашептала.

— А тебе в этом какой интерес, а Пипа? — прищурилась Марыська.

— Да я…

— Аглая небось подослала? Самой то совестно к хозяюшке обращаться. Вот и попросила тебя. И приплатила еще? Ты ж иначе пальцем не двинешь.

— Да я ж… — Пипилюнчик ударила себя в грудь. — Помочь же! Издерет себя баба! Умучит!

— Завтра к ней загляну… — Дуня зевнула. — Если будет время. Так и передайте.

— Да что ж ты так…

— Иди, иди, Пипа! — махнула хвостом Марыська. — Хозяюшка ночами не принимает!

Пока Марыська рассказывала остальным как прошел ритуал с боярышником, Дуня умылась настоянной на мяте водой и прошла к себе в закуток. Звездочка было заикнулась о бане, но Дуня отказалась — прилегла на кровать прямо в одежде, уткнулась в стену.

Она думала о печальной своей судьбе, о неизбежном одиночестве, о том, что это нужно принять и смириться. И не заметила, что кикимора распустила ее косу, стала водить по волосам гребнем — расслабилась и заснула.

Разбудили Дуню перешептывания и смешки.

— Ты Марыська толком говори — чему радуешься? — недовольно бурчал Поликарп Иваныч, и Звездочка поддакивала.

— Я и говорю! Проход туда открылся, а хозяюшка вслед не пошептала.

— И что с того?

— А то! Один туда перешел, а другого сюда притянет. Правило такое. Пошептать нужно было, чтоб не пропустило. А она не пошептала! Забыла.

— Почему не подсказала хозяюшке? Мало ли кто оттуда заявится?

— Когда заявится — тогда и будем разбираться.

— А если баба? Или того хуже — ведьма с той стороны?

— Тьфу на тебя, Поликарпыч! Какая еще ведьма? Обмен равноценный должен случиться — один туда, другой — того же полу — сюда!

— Так может встретить его надо?

— Кого встретить, дерё́вня? Он же не чертиком из кустов выскочит. В любом месте может на нашей стороне оказаться. Но дорожка его в Замошье обязательно приведет. Попомнишь тогда мои слова.

— Не верится чтой-то. Спорим, никто не объявится? Спорим? На твой колокольчик. Звездочка, разнимешь нас?

Коза ответить не успела — брякнула дверь, по комнатушке протопали шаги и Хавроний зашептал басом:

— Вылупился! Обогатитель вылупился! Я было приснул, а Мамуся такой переполох устроила! Меня прямо подбросило! И, главное, все яйца целые, даже трещинами не взялись. А от этого одни скорлупки!

— Ой мамо ш ки! И где ж он теперь⁇

— Сбег! Как скрозь землю шарахнулся! Скорлупки только и осталися.

— Не должен он сбежать! — взмекнула Марыська. — Не в его повадке такое! Не полетел ли он к той, что яйцо под наседку подложила? Завтра с утра по деревне пробегусь за новостями. Ох, чую, и повеселимся!

— Может нужно хозяюшку разбудить? Неспокойно мне что-то. — прошелестел взволнованный голос кикиморы.

— Завтра все хозяюшке скажем. Умаялась бедная. Ей столько всего еще разгребать предстоит. Пускай отдохнет перед новым днем.