Трон, никогда не бывший предметом зависти для слабых, вполне мог внушить ужас Максиму и Бальбину, когда они взошли на него. У ворот Италии они видели грозного врага, страшного как своей силой, так и жестокостью, против которого предстояло вести войну не на жизнь, а на смерть – без надежды на мир, без иного выбора, кроме как убить или погибнуть. В самом Риме – недисциплинированное войско, беспокойный народ, всегда готовый к мятежу. Добавьте к этому неизбежную ревность между двумя соправителями и противоположность характеров, усугубляющую противоречие интересов. Столь пагубное стечение обстоятельств предвещало им бедствия, которые вскоре и обрушились на них.

Исполнив первый долг, наложенный на них приличиями, – добившись от сената указа о причислении обоих Гордианов к лику богов, – а также назначив двух высших сановников: префекта города (им стал Сабин, по-видимому, тот самый, кто предложил избрать их императорами) и префекта претория (эту должность получил Пиндарий Валент, дядя Максима), – они разделили между собой государственные заботы. Максим, как более воинственный, взял на себя командование войсками против врага; Бальбин остался в городе, чтобы поддерживать порядок.

Какой бы неотложной ни была угроза со стороны Максимина, римляне оставались столь преданными любителями зрелищ, что Максиму пришлось устроить для них перед отъездом театральные представления, скачки в цирке и бои гладиаторов. По поводу последних Капитолин сообщает любопытный анекдот, который не стоит упускать. Он утверждает, что существовал обычай, по которому императоры давали гладиаторские игры перед тем, как отправиться на войну. Историк приводит две причины этого обычая. Первая – суеверие: римляне верили, что пролитая в городе кровь умилостивляет злобных божеств, заранее давая им возмещение за кровь солдат, которую те пощадят. Вторая причина была менее нелепой: по словам цитируемого автора, этим хотели воодушевить воинов примером мужества гладиаторов и приучить их глаза к виду крови.

Как бы то ни было, независимо от мудрости этого обычая и его объяснений, едва Максим покинул Рим, как в городе вспыхнул страшный мятеж [1], поставивший его на грань гибели, – что ясно показало и дурные настроения умов, и неспособность Бальбина.

Максим оставил в Риме значительную часть преторианцев, главным образом старых солдат. Некоторые из них вместе с толпой простых граждан собрались у дверей сената, где как раз шло обсуждение государственных дел; двое или трое, движимые любопытством, даже проникли в зал заседаний и, чтобы лучше слышать, разместились у алтаря Победы. Они были в мирной одежде и без оружия, тогда как все сенаторы были вооружены – из-за тревожной обстановки, всеобщего волнения, охватившего город и всю империю; они каждую минуту ждали внезапной опасности и считали благоразумным принять меры предосторожности.

Галликан, лицо консульского звания, и Меценат, бывший претор, – люди горячие и порывистые, – заметив упомянутых солдат, заподозрили недоброе и с безрассудной жестокостью набросились на них с кинжалами, которые выхватили из-под тог, и сразили насмерть у подножия алтаря Победы. Остальные преторианцы, испуганные гибелью товарищей и не имея при себе оружия для защиты, бросились бежать к своему лагерю. Галликан вышел из курии с окровавленным кинжалом в руке, крича, что только что убил двух шпионов Максима; он обвинил всех преторианцев в измене и призвал народ преследовать их. Его призыв был услышан слишком хорошо: преторианцы, гонимые огромной толпой, нашли спасение лишь в своем лагере, где заперлись и приготовились к обороне.

Безумная дерзость Галликана на этом не остановилась. Он все больше распалял чернь и убеждал её штурмовать лагерь. Для этого он велел открыть арсеналы и вооружил народ; многие схватили первое попавшееся оружие; к толпе присоединились гладиаторы, содержавшиеся в школах для тренировок. И тогда Галликан во главе этого беспорядочного и буйного сборища повел штурм на лагерь преторианцев.

Те, будучи хорошо вооружены и обучены всем военным упражнениям, не имели труда сделать подобную атаку бесполезной. В конце концов народ устал, и к вечеру каждый подумал о возвращении домой. Преторианцы, увидев, что их противники повернули спину и шли небрежно, как будто им нечего было [P] бояться, вышли на них, учинили великую резню и затем вернулись в свой лагерь, от которого они позаботились не отходить слишком далеко.

С этого момента в Риме началась гражданская война. Сенат встал на сторону народа и приказал провести набор войск. Преторианцы со своей стороны, хотя их было мало по сравнению с бесчисленной толпой, защищались со всем преимуществом, которое давали им их военный опыт и хорошо укреплённая позиция: и народ так и не смог пробить брешь в их лагере.

Мне кажется удивительным, что в столь ужасном движении не упоминается ни префект города, ни префект преторианских когорт. Возможно, мы должны винить в этом небрежность историков. Сам Бальбин здесь не выглядит достойно. Запертый в своём дворце, он издавал эдикты, призывая народ к миру; он обещал амнистию солдатам, которые, однако, не казались самыми виновными, и ни одна из сторон его не слушала: их взаимная ярость разгоралась из-за препятствий.

Вожди народа придумали способ сломить упорство преторианцев и перерезали каналы, поставлявшие воду в их лагерь. Преторианцы, в отчаянии, совершили вылазку; завязался бой, долгое время остававшийся нерешённым, но в итоге народ потерпел поражение и обратился в бегство. Победители преследовали их, вонзая мечи в спины, и ворвались в город: но там на них обрушился град камней и черепицы, которые бросали с крыш домов. Они не замедлили поджечь их. Пожар стал яростным: он уничтожил целый квартал, превосходивший размерами и богатством величайшие и самые процветающие города империи.

Кажется, что сила бедствия заставила Бальбина выйти из бездействия. Он появился, желая использовать свою власть для усмирения беспорядков. Его презрели, и он даже был ранен – одни говорят, камнем, брошенным в него, другие – ударом дубины. Единственным средством оказалось показать мятежникам юного Цезаря Гордиана, которого оба партии одинаково обожали. Имя, которое он носил, и почтение к памяти его деда и дяди делали его бесконечно дорогим и народу, и солдатам. Его вынесли на плечах человека самого высокого роста, и как только он появился в императорской пурпуре, страсти утихли, и смятение прекратилось.

Таким образом, сенат насладился некоторым спокойствием и мог полностью посвятить себя заботам о войне, для которой были приняты самые разумные меры. Нужно было предотвратить вступление Максимина в Италию. Сенат отправил во все города, которые могли оказаться на его пути, знатных людей, имевших опыт в военном деле, и дал им полномочия восстанавливать укрепления, набирать войска, короче говоря, делать всё необходимое для приведения своих мест в оборонительное состояние. Он приказал оставить все незащищённые места, а жителям удалиться в города со своим зерном, скотом и всем имуществом, чтобы даже если враг проникнет в страну, он не нашёл ничего для пропитания своей армии. Во все провинции были разосланы запреты поставлять Максимину какие-либо припасы – будь то военные или продовольственные – под угрозой объявления врагом народа любого, кто окажет ему помощь. Наконец, предосторожности зашли так далеко, что были выставлены охраны во всех портах и гаванях Италии, а все большие дороги и даже проселочные были перекрыты баррикадами, чтобы ничто не могло пройти без досмотра, и чтобы враг народа не получал ни вестей, ни помощи каким бы то ни было путём. Максим, который должен был руководить исполнением этих различных приказов, отправился в Равенну, чтобы быть ближе к врагу, приближавшемуся через Паннонские Альпы.

Максимин не проявлял особой поспешности. Ибо Гордианы были провозглашены императорами в Африке в мае 237 года от Р. Х., а его армия достигла границ Италии лишь в начале весны 238 года. Я уже упоминал главную причину этого промедления – а именно холодность, которую Максимин встретил в своих войсках к своим интересам. Ему потребовалось время, чтобы разжечь в их сердцах рвение, угасшее из-за его дурного поведения. Мы можем добавить, что решение вторгнуться в Италию с оружием было принято в результате внезапного и непредвиденного движения, и подготовка к такой операции неизбежно затянулась. Достоверно то, что эту задержку нельзя приписать характеру Максимина, который доводил активность до исступления и ярости.

Узнав о смерти Гордианов, он [Максимин] возымел некоторую надежду на добровольную покорность тех, кого называл мятежниками; но избрание императорами Максима и Бальбина доказало ему, что ненависть сената непримирима и что только сила оружия может смирить столь озлобленные сердца. Поэтому остаток года он употребил на грозные приготовления; и вот как он организовал свой поход, когда приблизился к Италии в указанное мною время.

Он шел из Сирмия; и когда оказался близ Эмоны [2], последнего города Паннонии у подножия Альп, то, принеся жертвы богам-покровителям страны, дабы они благословили его вступление в Италию, выстроил авангард из своих легионов, сформированных в квадратные батальоны, которые, однако, имели больше глубины, чем ширины. За ними следовал обоз. Сам он замыкал шествие с преторианской гвардией. На фланги он выдвинул всю свою конницу, частью закованную в железо, частью состоявшую из германцев; а также все легкие войска – мавританских метальщиков, орхоенских лучников. В таком порядке он прибыл в Эмону, строго соблюдая дисциплину на марше, дабы снискать расположение народа.

Его разведчики, шедшие впереди армии, донесли, что город Эмона покинут и в нем нет ни единого жителя: сначала это обрадовало его, ибо он подумал, что один лишь страх перед его оружием гонит врагов в бегство и с такой же легкостью отдаст ему все города Италии. Но когда он узнал, что это отступление произошло не в спешке и беспорядке, что в нем явно был расчет, что жители, уходя, забрали все свои богатства и припасы, а что не смогли унести – сожгли, так что в этом городе и окрестных землях он не найдет никаких средств к существованию ни для людей, ни для животных, его настроение переменилось; и даже его войска начали роптать, ибо, питая надежды, что Италия обеспечит их продовольствием в изобилии, они уже на первых подступах столкнулись с его нехваткой. Желая, в соответствии со своим нравом, подавить непокорность и мятеж солдат суровыми мерами, он лишь добился того, что они возненавидели его.

Он пересек Альпы, не встретив ни одного врага, который оспорил бы у него перевал, и воспринял это как доброе предзнаменование. Он вновь поверил, что народы Италии, не воспользовавшиеся преимуществами, которые давали им горные теснины, и не думают ему сопротивляться. Но вести из Аквилеи развеяли его заблуждение. Он узнал, что этот город, первый на его пути в Италии, закрыл ворота и показал готовность к упорной обороне; что паннонские войска, шедшие во главе его армии и пользовавшиеся его особым доверием, поскольку они первыми провозгласили его императором и всегда отличались рвением на его службе, приблизившись к городским стенам, обнаружили их усеянными вооруженными людьми и, попытавшись штурмовать город, были отбиты с потерями. Максимин, убежденный, что все должно склониться перед ним, приписал неудачу паннонцев их нерадивости и слабости и не сомневался, что город сдастся, как только он сам появится под его стенами с армией. Но и в этом он ошибался, как показали дальнейшие события.

Действительно, сенат избрал Аквилею своим опорным пунктом в войне против Максимина. Это был тогда многолюдный, богатый и процветающий благодаря торговле между Италией и Иллирией город, находившийся в их центре. Укрепления, некогда тщательно поддерживаемые, за несколько веков мира пришли в сильное запустение. Сенат велел их восстановить; в городе разместили сильный гарнизон, командование которым поручили двум консулярам – Менофилу и Криспину, людям достойным и рассудительным. Менофил три года с честью командовал войсками в Мезии при Александре; а Криспин, чьей прямой обязанностью, по-видимому, было управление внутренними делами города, отличался мягкостью, достоинством и даром красноречия. Эти два правителя крайне старательно снабдили город припасами, и к моменту прибытия Максимина там всего было в изобилии.

Узнав о положении дел, этот государь понял, что Аквилея не станет для него легкой добычей; и, гордец, каким он был, счел уместным попытаться уговорить защитников, прежде чем прибегать к силе. В его армии был трибун, уроженец самого города, вся семья которого теперь находилась за его стенами. Этот офицер, казавшийся ему подходящим, чтобы быть услышанным согражданами, подошел от его имени к стенам с несколькими центурионами и оттуда призвал жителей вернуться к долгу и покорности перед законным государем, с одной стороны, описывая ужасные бедствия, которым они себя подвергают, а с другой – обещая им прощение, в которое им тем легче было бы поверить, что они его заслуживали, ибо вина их заключалась лишь в том, что они позволили себя обмануть уловкам зачинщиков мятежа. Народ, толпившийся на стенах, не отказался слушать слова трибуна: сама мысль о мире всегда льстит. Но Криспин поспешил и разрушил одно впечатление другим. Он напомнил жителям об их обязательствах перед сенатом и римским народом; предостерег их от веры обещаниям жестокого и коварного тирана; указал им на славу, которую они стяжают, став спасителями Италии; заверил их в победе, предреченной как внутренностями жертвенных животных, так и прорицаниями их бога Аполлона Белена. Этот бог, которого мы уже упоминали ранее [3] как один из объектов религиозного почитания древних галлов, пользовался особым культом в Аквилее; и во время описываемых событий многие из осаждавших после неудачи своего предприятия утверждали, что видели его в небесах сражающимся за город – «было ли это видение истинным, – замечает Геродиан, – или же те, кто о нем рассказывал, выдумали его, чтобы прикрыть свой позор». Увещевания Криспина возымели действие; и Максимин окончательно убедился в необходимости вести правильную осаду города.

Река Лизонцо задержала его на три дня. Собственно говоря, это всего лишь горный поток; но теперь, разбухший от талых снегов, он стремительно нес свои бурные воды; а красивый каменный мост, построенный здесь в древности императорами, был только что разрушен жителями Аквилеи, находившейся всего в четырех или пяти лье [примечание: 1 лье ≈ 4,5 км]. Переправиться через эту реку без моста для армии было невозможно; несколько германских всадников, попытавшихся сделать это вплавь, так как в своей стране они привыкли переправляться через самые большие реки, были унесены стремительным течением и погибли вместе с лошадьми. Максимин, не имевший лодок, вынужден был соорудить мост из связанных между собой бочек, покрытых хворостом и землей; и вся его армия перешла по этому мосту.

Подойдя к городу, Максимин сначала сжег и разорил предместья, хорошо украшенные, застроенные добротными домами и полные садов, которые жители, по естественной привязанности к своей собственности, пощадили. Враги вырвали виноградные лозы, срубили деревья и использовали их, как и дерево из разрушенных домов, для постройки осадных машин.

После дня отдыха они начали яростные атаки. Осажденные встретили их стойко и оказали такое же упорное сопротивление. В городе все стали солдатами. Даже женщины отдавали свои волосы для изготовления метательных машин. Они широко использовали в своей защите кипящую смолу и вар, которые выли на атакующих целыми бочками. Произошло несколько схваток, в которых войска Максимина понесли большие потери, так и не сумев пробить брешь в стене. Успех придавал осажденным мужества, тогда как осаждающие, обескураженные бесплодностью своих усилий, теряли веру в дело, ненавидимое всей империей и не приносящее удачи. К этому добавилась крайняя нехватка провизии, так как они не получали подвоза из всей страны перед ними и имели сообщение только с Паннонией, которую уже опустошили; между тем город, обильно снабженный, без труда кормил своих жителей, так что армия Максимина казалась скорее осажденной, чем осаждающей. Жестокость князя довершила недовольство и отчаяние солдат. Этот варвар, привыкший всегда побеждать, приходил в ярость при виде сопротивления, которое не мог сломить. Его еще больше раздражали оскорбления, которыми осажденные осыпали его и его сына. Ненависть к нему превратилась в презрение, как только они перестали его бояться; и когда он приближался к стенам, они осыпали его самыми язвительными и оскорбительными упреками. Максимин, вне себя от ярости, терял самообладание. Он изливал свой гнев на войска, обвиняя их в трусости и малодушии; казнил офицеров смертью и позором. Так, ненавидимый всем миром, он еще позаботился о том, чтобы вызвать ненависть у тех, кто был его единственной опорой и защитой.

Наиболее склонны к бунту оказались преторианцы, чьи жены и дети находились в Риме. Они подстрекали друг друга, делясь жалобами на тяготы долгой и кровопролитной осады, конца которой не было видно; на горькую необходимость воевать против Италии ради тирана, ненавидимого богами и людьми. От жалоб они легко перешли к решению избавиться от Максимина: оставалось лишь найти подходящий момент. Они воспользовались днем, предоставленным войскам для отдыха; и пока остальные солдаты, рассеянные по лагерю или спокойно отдыхающие в палатках, думали только об отдыхе, преторианцы в полном вооружении направились к императорской палатке в полдень. Те, кто в тот момент нес караул, без колебаний присоединились к своим товарищам, и они сорвали со своих знамен изображения того, кого больше не признавали императором. Максимин, услышав шум, вышел к ним, пытаясь внушить им страх своим бесстрашием. Они не стали слушать его речей, убили его вместе с сыном и, отрубив им головы, оставили тела на растерзание стервятникам и хищным зверям. Так Максимин искупил убийство Александра, своего господина и благодетеля, катастрофой, в точности похожей на ту, которую устроил ему. Его префект претория Анулин и те, кто считались его ближайшими друзьями, были убиты вместе с ним. Г-н де Тиллемон относит это событие к концу марта 238 года от Р. Х. Максимину было около пятидесяти пяти лет.

Его сын, который был Цезарем, как мы уже говорили, и даже, по мнению некоторых, Августом, имел всего двадцать один год: молодой принц, увлеченный несчастьем своего отца, и от которого история сохранила лишь воспоминание о его красивой внешности. Друзья Гордианов крайне порицали его нравы; но их свидетельство подозрительно. Капитолин упрекает его в тщательной заботе о том, чтобы подчеркнуть нарядом блеск своей привлекательности. Он также обвиняет его в гордости и высокомерии. Говорит, что в то время как Максимин-отец, несмотря на свою варварскую надменность, тем не менее вставал, чтобы оказать почтение знатным лицам, приближавшимся к нему, сын оставался сидеть и даже доходил до такой наглости, что часто заставлял целовать себе ноги. В другом месте тот же писатель, напротив, сожалеет о судьбе молодого Максимина, как недостойной доброты его характера; и он ссылается на автора, который писал, что римляне были почти так же опечалены его трагическим концом, как они радовались смерти его отца. Видно, что достоверные сведения о Максимине-младшем сводятся к очень немногому.

Правление Максимина длилось три года и несколько дней, вплоть до его смерти. Я уже говорил, что ненависть, которую он питал к памяти Александра, побудила его преследовать христиан, которых тот император покровительствовал. Это гонение касалось только епископов и священников; и Орозий [4] утверждает, что Максимин лично желал смерти Оригену, который, однако, избежал его ярости и пережил его. В этом же гонении были разрушены христианские церкви; и г-н де Тиллемон замечает, что это самое древнее прямое свидетельство о зданиях, публично посвященных христианами для богослужения и известных язычникам как таковые. Мы видели связанный с этим эпизод в правление Александра Севера; и, возможно, именно покровительство этого императора дало христианам возможность смело строить церкви вместо тайных молелен, которые они прежде устраивали внутри домов.

Смерть Максимина сначала вызвала некоторое смятение в армии. Паннонцы, фракийцы и другие отряды варварских войск, которые в основном способствовали его возвышению, сохраняли к нему привязанность и скорбели о нем. Но в конце концов его не стало: большинство одобряло его смерть и радовалось ей. Слабейшим пришлось уступить и подчиниться общему решению. Максиминов больше не называли иначе как тиранами: останки их тел были брошены в реку, а их головы отправлены к Максиму, находившемуся в Равенне.

Тогда вся армия единодушно предстала перед стенами Аквилеи, уже не как враги, но без оружия и с мирными намерениями, объявляя о смерти Максимина и требуя, чтобы городские ворота были открыты и чтобы тех, кто перестал быть врагами, больше не считали таковыми. Начальники города не спешили верить этим словам. Они проявили разумное недоверие и начали с того, что предложили армии воздать почести изображениям двух Августов – Максима и Бальбина – и Гордиана Цезаря. Армия без возражений принесла им дань уважения как своим законным правителям, и между городом и лагерем был восстановлен мир, но не полная свобода торговли. Ворота Аквилеи оставались закрытыми: только со стен доставляли офицерам и солдатам провизию и все необходимое для подкрепления сил. И они поняли как никогда, насколько долгой и неопределенной по успеху была бы для них осада столь хорошо снабженного города. Дела оставались в этом промежуточном состоянии, сохранявшем следы разногласий, пока не были получены приказы от Максима.

Этот император, как я уже говорил, находился в Равенне, занятый сбором сил для войны, которую, по его словам, ему предстояло вести не против человека, а против циклопа. Вся цветущая молодежь Италии стекалась к нему; и он получил значительную помощь из Германии, которой некогда управлял справедливо и мудро и которая, помня об этом, горячо стремилась поддержать его как императора. Его план состоял в том, чтобы позволить Максимину истощить себя осадой Аквилеи, которая, как он знал, могла долго держаться, а затем, когда настанет момент, с легкими и свежими войсками напасть на уменьшившуюся числом и изнуренную тяготами армию.

Пока он готовил все для этого замысла, не без некоторого беспокойства о его успехе, прибыли всадники, доставившие ему головы обоих Максиминов. Можно представить, какова была радость от столь неожиданной победы, для которой ему даже не пришлось обнажать меч. Он немедленно принес богам благодарственные жертвы, и весть, мгновенно разнесшаяся по всей Равенне, заставила все алтари дымиться от крови жертв. Максим, отправив головы Максиминов в Рим теми же всадниками, которые привезли их ему, сам отправился в Аквилею.

При его приближении ворота открылись, и всякие признаки осады и войны исчезли. Нельзя сомневаться, что он похвалил и наградил верность и усердие жителей этого города, который был оплотом Италии и империи. Там он принял посольства из всех соседних городов, приславших своих магистратов в белых одеждах, увенчанных лаврами, с изображениями своих богов и всеми самыми драгоценными украшениями из храмов. Армия, осаждавшая Аквилею, также предстала перед ним, выстроенная в порядке и с ветвями лавра. Она признала его с согласия, казавшегося единодушным; но в умах уже произошли перемены. Пробуждалась ревность к правам войска; и многие солдаты в глубине души таили досаду на то, что император, обязанный им своим возвышением, был заменен преемниками, избранными сенатом.

Максим не был невеждой в этих настроениях и построил свою речь к ним на третий день после своего прибытия, учитывая их. Он собрал их на равнине и, взойдя на трибуну, сначала поздравил их с тем, что они вернулись к долгу и возобновили клятвенные обязательства, связывающие их с законными императорами. Он указал им, что сенат и народ воспользовались своим правом, назначив правителей империи. «Ибо, – добавил он, – империя не есть владение одного. Она принадлежит совместно сенату и народу, если вспомнить самые истоки: в городе Риме пребывает общественное благо, а мы делегированы, чтобы управлять делами государства с вашей помощью. Соблюдение доброй дисциплины и почтительное повиновение с вашей стороны тем, кто облечен командованием, обеспечат вам выгодные условия и счастливый покой во всей вселенной». Максим закончил свою речь, рассеяв все их опасения насчет прошлого, искренне пообещав амнистию и объявив, что день, в который он к ним обращался, должен считаться ими началом союза и залогом вечной доброжелательности и единства. Чтобы укрепить это единство, он добавил к нему тогда необходимую для солдат приманку, пообещав им великолепную раздачу денег.

Затем он принял мудрую меру, распустив эту армию. Он отправил легионы и другие войска в их гарнизоны и в провинции, откуда их вывели Максимин и Александр, и взял с собой в Рим только преторианцев, новых рекрутов, набранных Бальбином, и германцев, в преданности которых был полностью уверен.

В Риме все ликовали. Невозможно передать тот восторг, который вызвала весть о смерти Максиминов. Гонец, который проделал путь от Аквилеи всего за четыре дня, прибыл в то время, когда Бальбин вместе с юным Цезарем Гордианом присутствовал на играх, которые не прервались даже перед лицом столь близкой и грозной войны. Как только собравшиеся узнали, что привез гонец, зрелище было прервано. Поглощенные одной мыслью, сенаторы направились к месту своих заседаний, а народ устремился на форум. В сенате не умолкали ликующие возгласы и аплодисменты, перемежавшиеся яростными проклятиями в адрес памяти Максиминов. Императорам были назначены триумфальные статуи, а богам – торжественные благодарственные молебны. Народ опередил это постановление, поспешив заполнить все храмы. Туда стекались люди всех возрастов и обоих полов. Граждане в каком-то экстазе повторяли друг другу добрую весть, поздравляли друг друга, обнимались. Радость была всеобщей и безмерной. Но никто не ощущал её острее, чем Бальбин, от природы робкий, до сих пор охваченный таким страхом, что не мог слышать имя Максимина без содрогания. Тогда в сопровождении магистратов и всего сената он принёс гекатомбу [жертву из ста быков]; и усердие частных лиц было не менее велико. Каждый, чувствуя себя избавленным от занесённого над ним топора, угрожавшего его личности и жизни, стремился выразить свою благодарность богам жертвоприношениями.

Всеобщая радость возобновилась при виде голов Максиминов, доставленных в Рим всадниками, которые преподнесли их Максиму. Их выставили на обозрение и пронесли на пиках по всем улицам Рима; а толпа, в упоении от радости, оскорбляла их, издевалась над ними тысячей способов и в конце концов сожгла их на Марсовом поле.

Возвращение Максима в Рим стало подлинным триумфом. Ещё в Аквилею к нему была отправлена торжественная делегация из двадцати сенаторов – четверо консуляров, восемь бывших преторов и восемь бывших квесторов – чтобы поздравить его. Когда же он вернулся и приблизился к стенам столицы, Бальбин, его коллега, юный Цезарь, весь сенат и бесчисленная толпа народа вышли ему навстречу. Его встречали как освободителя, как спасителя. Хотя война была закончена без его участия, честь победы приписывали именно ему: и в самом деле, разумные распоряжения, которые он отдал, чтобы остановить и сделать тщетными усилия Максимина, стали её главной причиной.

В то время как все сословия ликовали, лишь солдаты казались печальными и недовольными. Ни речи Максима, ни дарованная и гарантированная амнистия, ни обещанные щедрые дары – ничто не могло утешить их от необходимости подчиняться императорам, которых они не избирали: а сенат усугубил это недовольство своими неосторожными возгласами. Среди аплодисментов, которыми сенаторы осыпали Максима и Бальбина, сравнивая их судьбу с судьбой Максимина, они воскликнули: «Так торжествуют императоры, избранные мудрым выбором! Так погибают те, кто возвысился благодаря благосклонности безрассудной толпы!» Солдаты без труда поняли, что этот упрёк адресован непосредственно им, и возмущение, которое они испытали, вскоре привело к самым печальным последствиям.

В течение краткого затишья, которым пользовались два императора, они дали благоприятное представление о своём правлении. Они выказывали глубокое уважение к сенату, лично вершили правосудие, издавали мудрые постановления, со всей бдительностью и активностью готовились к войне, которую намеревались вести против персов, с одной стороны, и против германских или скифских народов – с другой. Максим должен был выступить на Восток, а Бальбин – на Север.

Тем не менее, за этой внешне безупречной деятельностью скрывалось пагубное и почти неизбежное зло – разлад между двумя соправителями, разделившими верховную власть. Казалось, они во всём действовали заодно, но в глубине души их разъедала зависть. Бальбин был уязвлён похвалами, которые достались Максиму за победу, одержанную, как он говорил, «без единого удара меча», в то время как он сам перенёс столько тягот и подвергался стольким опасностям, чтобы подавить мятеж, грозивший Риму гибелью. Кроме того, он презирал своего коллегу как человека менее знатного происхождения; а Максим, со своей стороны, пользовался преимуществом своего превосходства в военном деле и высмеивал робкую слабость Бальбина. Они смотрели друг на друга почти как соперники, и каждый, втайне стремясь стать единоличным правителем, угадывал в другом те же мысли, что таились в нём самом. Эти разногласия не проявлялись открыто, но просачивались явные признаки, которые огорчали добропорядочных граждан и вселяли в преторианцев надежду и уверенность в успехе их чёрного замысла против императоров.

Ибо это войско, всегда враждебное мудрости и добродетели своих повелителей, только и ждало момента, чтобы убить Максима и Бальбина. К уже названным мотивам ненависти добавлялись страх и недоверие. Они помнили, что Север, мстя за смерть Пертинакса, распустил весь преторианский корпус. Они опасались такого же обращения со стороны нынешних императоров; а германцы, которых Максим привёл с собой и которые, как я уже говорил, были к нему особенно привязаны, казались им готовыми преемниками, которые их заменят.

Примечание: Гекатомба – у древних греков и римян торжественное жертвоприношение из ста быков или других животных. В переносном смысле – огромные жертвы, приносимые ради чего-либо.

Марсово поле (лат. Campus Martius) – равнина в Риме, посвящённая богу войны Марсу, где проходили военные учения, народные собрания и различные церемонии.

Консуляры, преторы, квесторы – высшие должностные лица в Древнем Риме. Консуляры – бывшие консулы, занимавшие высшую государственную должность; преторы – судебные магистраты; квесторы – финансовые чиновники.

Преторианцы – личная охрана императора, обладавшая значительным политическим влиянием и нередко участвовавшая в заговорах и убийствах правителей.

Они нашли удобный случай для осуществления своих замыслов во время Капитолийских игр [лат. ludi Capitolini], которые привлекали весь город, так что императоры оставались почти одни во дворце. Преторианцы взбунтовались и, вооружившись, двинулись совершить свое ужасное злодеяние. Максим был предупрежден об опасности и вызвал своих верных германцев. Если бы он успел собрать их вокруг себя, то легко мог бы отразить ярость убийц. Но Бальбин, по непонятному и пагубному ослеплению, отдал противоположные приказы, вообразив, что Максим намерен использовать германцев, чтобы единолично захватить верховную власть и избавиться от неугодного соправителя. Он не извлек из этих неуместных подозрений иной пользы, кроме собственной гибели и гибели Максима.

Преторианцы, не встретив никакого сопротивления, ворвались во дворец и завладели особами обоих императоров. Им было мало лишить их жизни: их ярость дошла до того, что они пожелали опозорить и надругаться над столь достойными государями, почтенными по своему высочайшему сану, возрасту и добродетелям. Они обнажили их, поволокли по улицам Рима к своему лагерю, били по лицу, вырывали брови и волосы из бороды, тысячекратно смешивая насмешку с жестокостью, и с варварским удовольствием продлевали их мучения, глумясь над их императорским достоинством, дарованным сенатом. Наконец, узнав, что германцы спешат на защиту императоров, они прекратили их мучения, лишив жизни, и, изрубив тела, бросили их на улице, после чего вернулись в лагерь.

Германцы, чье рвение, видимо, не было особенно горячим, увидев, что те, кого они собирались спасти, уже мертвы, не сочли нужным сражаться за трупы, и спокойно удалились.

Такова была печальная участь двух императоров, которые своими различными талантами могли бы восстановить славу и величие Рима, если бы солдатская ярость позволила им это. Это событие столь ужасно, что даже в истории самых варварских народов не найти ничего более чудовищного. Горький, но неизбежный плод слабости и потворства, которыми правительство цезарей взращивало наглость войск.

Максим предвидел этот печальный конец с самого момента своего возведения на престол.

– Какой награды можем мы ожидать, – сказал он Бальбину, – если избавим человечество от чудовища, его угнетающего?

Бальбин ответил:

– Мы можем рассчитывать на признательность и любовь сената, римского народа и даже всего мира.

– Добавьте, – возразил Максим, – и на ненависть солдат, которая станет для нас роковой.

Его предсказание, как и слова Бальбина, сбылись в точности, ибо они погибли, искренне оплакиваемые. Сенат всегда их высоко ценил, Бальбин был любим народом, а сам Максим сумел завоевать расположение простых граждан, которые, хотя сначала, как мы видели, были встревожены его суровостью, затем смягчились, оценив важность оказанных им услуг и умеренность его правления.

Бальбин оставил потомство, которое процветало еще во времена Диоклетиана. История не упоминает о потомках Максима. Он положил начало величию своего дома, и с ним же этот дом пресекся.

Г-н де Тиллемон относит смерть этих двух императоров к 15 июля 238 года от Р. Х. Они правили немногим более года.

Примечания:

[1] Капитолин противоречит сам себе, и его различные рассказы об этом восстании полны путаницы. Я буду в основном следовать Геродиану. Капитолийские игры (лат. ludi Capitolini) – древнеримские празднества в честь Юпитера Капитолийского.

[2] Лаубах в Крайне. Преторианцы – императорская гвардия, нередко игравшая решающую роль в дворцовых переворотах.

[3] См. «Римскую историю», т. X, стр. 100. Германцы – здесь, вероятно, германские наемники или телохранители императора.

[4] ОРОЗИЙ, VII, 19. Г-н де Тиллемон – Луи-Себастьян Ле Нэн де Тиллемон (1637—1698), французский историк, автор трудов по истории Римской империи и раннего христианства.

ХРОНИКА ПРАВЛЕНИЯ ГОРДИАНА III.

АННИЙ ПИЙ ИЛИ УЛЬПИЙ. – ….. ПОНТИАН.

ГОД Р. 989. ОТ Р. Х. 238.

Гордиан, тринадцатилетний, провозглашён Августом солдатами и признан сенатом и народом.

Сначала им управляют евнухи и алльные, коварные министры, злоупотребляющие своей властью.

М. АНТОНИЙ ГОРДИАН АВГУСТ. – ….. АВИОЛА.

ГОД Р. 990. ОТ Р. Х. 239.

….. САБИАН. – ….. ВЕНУСТ.

ГОД Р. 991. ОТ Р. Х. 240.

Мятеж Сабиниана в Африке, быстро подавленный.

М. АНТОНИЙ ГОРДИАН АВГУСТ II. – ….. ПОМПЕЯН.

ГОД Р. 992. ОТ Р. Х. 241.

Сапор, сын Артаксеркса, царя парфян, нападает на Римскую империю.

Гордиан женится на дочери Миссифея и назначает его префектом претория. С этого момента государство реформируется благодаря мудрому управлению Миссифея.

Землетрясение.

Первое упоминание франков в истории.

К. ВЕТТИЙ АВФИДИЙ АТТИК. – К. АЗИНИЙ ПРЕТЕКСТАТ.

ГОД Р. 993. ОТ Р. Х. 242.

Гордиан отправляется из Рима на войну с персами.

Он проходит через Мезию и Фракию, разбивает варваров, вероятно, сарматов и готов, рассеянных в этих землях, но терпит поражение от аланов.

Прибыв в Сирию, он изгоняет персов, преследует их в Месопотамии, разбивает Сапора под Ресенной, возвращает Карры и Нисибис.

Сенат присуждает Гордиану триумф: особые почести воздаются Миссифею.

….. АРРИАН. – ….. ПАП.

ГОД Р. 994. ОТ Р. Х. 243.

Часть событий, отнесённых к предыдущему году, может относиться к этому.

Смерть Миссифея, ускоренная преступлением Филиппа, который сменил его на посту префекта претория.

Говорили, что Филипп был христианином, но это не доказано.

….. ПЕРЕГРИН. – ….. ЭМИЛИАН.

ГОД Р. 995. ОТ Р. Х. 244.

Аргунт, царь скифов, опустошает соседние земли.

Филипп своими коварными действиями настраивает солдат против Гордиана, лишает его жизни в Заифе (Месопотамия) и провозглашает себя императором в начале марта.

Он лицемерно чтит память убитого им.

Гордиан был причислен к богам.

Гробница этого юного и несчастного принца находится близ Циркезия, города, построенного при слиянии Хабораса и Евфрата.

Цензорин и Геродиан писали при Гордиане.

Рим в описываемое время погрузился в настоящую анархию. Сила решала всё: законы и нравы ничего не значили. Не было преступления ужаснее убийства Максима и Бальбина, и даже не ставился вопрос о наказании виновных. Они обеспечили себе безнаказанность, провозгласив Августом юного Гордиана Цезаря.

Они поспешили взять его к себе и увезти в лагерь, выдавая своё чудовищное убийство за заслугу и крича потрясённым гражданам, что избавили их от неугодных правителей и дали им императора, которого они любили и уже удостоили титула Цезаря. Этого было достаточно, чтобы переменить настроения. Максим и Бальбин были забыты, как будто их никогда не существовало. Тринадцатилетний Гордиан был признан народом и сенатом со всеми возможными проявлениями радости и поздравлений.

Правда, этот юный принц, помимо известного имени, обладал всеми качествами, способными расположить к нему сердца: красивым лицом, весёлым, открытым нравом, мягкими манерами, лёгкостью в общении и любовью к наукам. Поэтому его горячо любили. Сенат, народ, солдаты называли его своим сыном: он был отрадой всего мира.

Наши источники, становящиеся всё более скудными (ведь даже Геродиан здесь не помогает), не сообщают, какие меры были приняты для управления империей при тринадцатилетнем императоре. До этого он воспитывался под крылом своей матери Меции Фаустины. Можно предположить, что эта принцесса, оказавшаяся в положении, схожем с положением Маммеи, претендовала на не меньшую власть, чем та. Но она далеко не последовала её примеру в воспитании сына и в выборе советников. Вместо того чтобы окружить его способными и верными людьми и оградить от дурного влияния, она отдала его на попечение евнухов и алчных придворных, которые заботились лишь о собственной выгоде, совершенно не думая о чести принца. Картину этих злоупотреблений мы находим в письме Миссифея, который их исправил, и я считаю уместным привести его здесь.

«Сыну моему, высокочтимому государю, августу, Мисифей, тесть и префект императора.

Для нас великая радость – стереть пятно тех печальных времен, когда при дворе все продавалось через евнухов и тех, кто называл себя вашими друзьями, будучи на самом деле вашими злейшими врагами. Но вершина моей радости в том, что реформы вам по душе, и теперь ясно, что ошибки прежних времен ни в коей мере не должны быть вменены вам.

Да, мой грозный государь и сын, вы помните: военные назначения делались по рекомендации дворцовых евнухов; заслуги оставались без награды; оправдания и осуждения, независимо от сути дел, определялись прихотью или деньгами; казна разграблялась и опустошалась мошенниками, которые сообща расставляли ловушки, чтобы уловить вас, и заранее сговаривались о роли, которую каждый должен был играть при вас. Этими ухищрениями они изгоняли достойных, ставили на их места порочных людей и, в конце концов, продавали вас, как продают товары на рынке.

Благодарение богам, что правление было преобразовано по вашей полной и совершенной воле. Мне отрадно быть тестем доброго государя, который стремится учиться и все знать сам и который удалил от себя тех, кто злоупотреблял его доверием.»

Гордиан в ответном письме подтвердил все изложенные факты. Он благодарил Мисифея за то, что тот открыл ему глаза, и закончил весьма трогательными для юного императора словами:

«Отец мой, позвольте мне сказать правду. Удел императора поистине жалок: от него скрывают истину. Он не может все видеть сам и вынужден полагаться на людей, которые сговариваются его обмануть.»

Прочитанное содержит почти все, что известно о первых годах правления Гордиана до того момента, когда он сделал Мисифея своим тестем и министром. Остальное сводится к зрелищам и играм, которые устраивались для завоевания народной любви, и к восстанию Сабиниана в Африке.

Наши источники не сообщают ни кто такой Сабиниан, ни что побудило его к мятежу, ни какие силы вселяли в него надежду на успех. В 240 году от Р. Х. он поднял волнения в Африке, стремясь стать императором; у него было сторонники, но их ряды быстро рассеялись, и сопротивление было легко подавлено. Сам он погиб в этом плохо организованном предприятии, а победа была милостива: мятежники, поспешившие вернуться к повиновению, получили прощение.

В том же или следующем году Гордиан, к счастью своему и всей империи, женился на дочери Мисифея. На монетах она именуется Фурия Сабина Транквиллина. Мы не знаем ни предков Мисифея, ни даже его происхождения, разве что его имя, а также имя Тимесикл, которое дает ему Зосим, указывают на греческие корни. Что касается его личности, Капитолин называет его человеком весьма ученым и красноречивым. Но его деяния доказывают куда более высокие достоинства и позволяют славить его как добродетельного министра и великого государственного мужа.

Гордиан, женившись на его дочери, назначил его префектом претория, дав возможность проявить свои таланты. Я уже не раз отмечал, сколь могущественной стала эта должность – и в гражданских, и в военных делах. Префект претория был тогда первым министром, генерал-лейтенантом государя. Мисифей использовал свою власть для исправления злоупотреблений, как видно из его письма. Он водворил правосудие и законность в советах принцепса, а двумя целями его политики были слава государя и благоденствие народа.

Что касается войск, он восстановил дисциплину, расшатанную беспорядками прежних времен. Служба у римлян была прибыльной, и многие, ради получения жалования, оставались в строю или поступали на службу либо слишком старыми, либо слишком юными, неспособными вынести тяготы. Он уволил тех, кто был слишком стар или слишком молод, и постановил, чтобы никто не получал платы от государства, не служа ему. Он вникал в мельчайшие детали, лично проверяя оружие солдат. Он умел внушать одновременно страх и любовь, и уважение к его добродетели и мудрому правлению предотвращало больше проступков, чем он мог бы наказать.

На войне ничто не могло сравниться с его деятельностью и бдительностью. Где бы он ни стоял лагерем, он следил, чтобы тот всегда был окружен рвом. Он лично обходил караулы по ночам, проверяя посты и часовых. Он так обильно снабдил приграничные города припасами, что ни один из них не мог бы не прокормить императора с армией в течение пятнадцати дней, а крупнейшие – целый год.

Таков был Мисифей, а успехи, которых Гордиан добился с ним в войне против персов, показывают, что этот мудрый министр был также искусным полководцем.

Персы не испытывали на себе силу римского оружия со времен Александра Севера. Однако Арташир (Артаксеркс), восстановитель их имени и империи, в 237 году от Р.Х. предпринял несколько действий, которые грозили возобновить войну. Мы видели, что Максимин готовился выступить против персов, когда погиб. Его смерть и последовавшая вскоре кончина Арташира, по-видимому, отсрочили столкновение. Умирая, Арташир оставил сына и преемника Шапура, который в течение тридцати одного года своего правления был постоянным бичом римлян и причинял им невиданные бедствия. Он начал войну против них, едва взойдя на престол, и, полный той отваги, которую внушают молодость и желание ознаменовать начало нового правления, вторгся в Месопотамию, захватил Нисибис и Карры, и если не овладел Антиохией, то по крайней мере держал этот великий город в напряжении и тесно его осаждал. Его успехи были столь велики и стремительны, что его уже почти боялись в самой Италии, а он был достаточно честолюбив и высокомерен, чтобы распространять свои замыслы и угрозы даже туда.

Гордиан принял меры, чтобы отразить столь яростное нападение. Он провел огромные приготовления войск, военных припасов и денег. Я уже говорил, как заботился Мисифей о продовольствии. Когда все было готово, Гордиан открыл храм Януса, чтобы обозначить начало войны: и это последний раз, когда эта церемония упоминается в истории. Он выступил весной 242 года от Р.Х. и направился через Мёзию и Фракию. Там он разбил варваров, по-видимому, готов и сарматов [1], которые распространились по этим провинциям. Однако он потерпел некоторый урон, но, должно быть, незначительный, от аланов на равнинах Филиппополя. Оттуда, переправившись через пролив, он прибыл в Сирию и повел войну против персов с такой энергией и успехом, что покрыл себя славой. Ужас Шапура был так велик, что он поспешно покинул все захваченные земли и города, спеша вывести свои гарнизоны и вернуть города жителям без грабежа; а его солдаты, преследуемые победителями и переправившись через Евфрат, в радости от того, что избежали, как им казалось, опасности, целовали эту дружественную землю, которая давала им безопасность. Шапур так спешил бежать, что отдал жителям Эдессы все захваченные в Сирии деньги, чтобы купить у них свободный проход.

Гордиан, освободив Антиохию и изгнав врагов из Сирии, в свою очередь перешел Евфрат, разбил Шапура близ города Ресаена, отвоевал Карры и Нисибис, вернул всю Месопотамию; и к концу второй кампании он надеялся вступить на земли персов и дойти до царского города Ктесифона.

В таких выражениях он писал сенату: и в своем письме он с удивительной искренностью признавал, что своими успехами обязан Мисифею, и рекомендовал вознести благодарность сначала богам, а затем префекту претория. Сенат присудил императору триумф, и чтобы подчеркнуть победу над персами, постановил, что колесницу будут везти четыре слона. Мисифей был награжден честью триумфальной колесницы, запряженной четверкой лошадей, и надписью в его честь, которая сохранилась в Риме, по крайней мере частично, и в которой он назван отцом императора и опекуном республики.

Ему воздали должное: и события лишь слишком доказали, что благополучие императора зависело от него. Вскоре после описанного он умер, завещав все свое имущество Римской республике, или, точнее, городу Риму; и с ним погибли все счастье и слава Гордиана. Полагали, что его смерть не была естественной, и подозревали, что ее ускорил Филипп, который сменил его на посту префекта претория. Мисифей страдал от дизентерии, и говорили, что вместо лекарства, прописанного врачами, Филипп, подкупив его слуг, дал ему такое, которое усилило болезнь и погубило больного. Нет никаких оснований сомневаться в его виновности: тот, кто пожинал плоды этого преступления и венчал его другим, еще более тяжким.

Филипп, Марк Юлий Филипп, был арабом по происхождению, родился в Бостре, в маленькой области Трахонитида, низкого и даже презренного рода, если правда, как говорит «Эпитом» Виктора, что он был сыном разбойничьего главаря. Он продвинулся по службе настолько, что мог претендовать на должность префекта претория, на которую Гордиан действительно назначил его после смерти Мисифея. Говорили, что он был христианином. Но если это так, мне кажется весьма удивительным, что ни один из языческих авторов, писавших о нем, не отметил этого. Особенно Зосим, исполненный яда против христианства и с удовольствием клевещущий на Константина самыми гнусными измышлениями, нашел бы прекрасный материал для нападок в случае с Филиппом. Христианские писатели, на авторитете которых основано мнение о христианстве этого префекта претория, вскоре ставшего императором, несомненно, заслуживают уважения. Но их рассказы так запутаны, так переполнены обстоятельствами, несовместимыми друг с другом или опровергаемыми историей, что вес их свидетельства значительно ослабевает. Хотя г-н де Тиллемон склонен им верить, я не боюсь признать, что из написанного им по этому поводу у меня сложилось противоположное впечатление. Если Филипп и исповедовал нашу религию, то, несомненно, был плохим христианином. Лучше предположить, что, родившись близ страны, бывшей колыбелью христианства, он мог воспринять некоторые его идеи; и что он покровительствовал ему, как Александр Север, но не отказываясь от идолопоклоннических суеверий, которые он демонстрировал, будучи императором.

Должность префекта претория была для Филиппа лишь ступенью к трону, и ради этой цели он не останавливался перед преступлениями. Он задумал лишить Гордиана любви солдат и для этого вызвал голод в армии. Мисифей, как мы отмечали, принял мудрые меры, чтобы обеспечить постоянное изобилие. Филипп же повел армию через бесплодные земли Месопотамии, подальше от складов. Коварными приказами он отгонял суда с провизией. Голод начал давать о себе знать, и солдаты зароптали. Филипп воспользовался беспорядком, единственной причиной которого был он сам. Через своих агентов он нашептывал войскам, что неудивительно, если дела идут плохо под руководством принца, чей возраст требует, чтобы им самим руководили; что куда полезнее было бы передать командование тому, кто обладает способностями и опытом для этого. Он даже склонил на свою сторону нескольких видных офицеров, и в конце концов дело дошло до того, что вся армия провозгласила Филиппа императором. Гордиан и его друзья пытались противостоять мятежу. Но заговор был слишком силен: пришлось пойти на компромисс, и в результате солдаты постановили (это выражение историка), что Филипп будет соправителем Гордиана, его коллегой и опекуном.

Но этого было недостаточно для честолюбия Филиппа. Он возжелал править единолично: к тому же, зная, как любимо имя Гордиана было в Риме и в провинциях; опасаясь даже, что солдаты вновь проникнутся нежностью к этому юному императору, когда исчезнет причина, вызвавшая их недовольство; чувствуя, наконец, с каким невыгодным положением – будучи человеком низкого происхождения, достигшим верховной власти дурными путями – он будет бороться против законно избранного принца, племянника и внука императоров, он пришел к выводу, что не будет в безопасности, пока жив Гордиан, и приказал тайно умертвить его, по-видимому, посредством скрытых козней.

Капитолин приводит здесь малоправдоподобную сцену. Он говорит, что Гордиан, которого Филипп третировал с надменностью и высокомерием, попытался сбросить ненавистное ярмо и добиться смещения своего угнетателя солдатами. Для этого он взошел на трибуну в сопровождении своего родственника Меция Гордиана, занимавшего высокое положение в армии. Там он жаловался собравшимся офицерам и солдатам на неблагодарность и наглость Филиппа, но его жалобы были встречены с презрением и не возымели действия. Видя, что проигрывает своему противнику, он потребовал равенства с ним – и получил отказ. Тогда он предложил, чтобы ему хотя бы сохранили титул Цезаря, но и этого не добился. Он даже соглашался довольствоваться должностью префекта претория, но его мольбы не были услышаны. Наконец, он ограничился просьбой о сохранении ему жизни, и Филипп, который присутствовал при этом и до сих пор оставался немым зрителем, позволяя действовать и говорить своим сторонникам, сначала как будто согласился на эту унизительную и справедливую просьбу, но после минутного размышления изменил решение и приказал схватить Гордиана, увести и казнить: что и было исполнено, хотя не сразу, а после небольшой отсрочки.

Этот рассказ, представляющий Гордиана столь же жалким, сколь Филиппа – жестоким и tyrannical, содержит в себе плохо связанные и неубедительные обстоятельства: более того, если бы Филипп открыто приказал убить Гордиана, он не смог бы скрыть свое преступление, как это сделал, ни написать сенату, что молодой принц умер от болезни. Поэтому мы предположим, что он прибег к коварству, чтобы избавиться от него, и действовал тайно. Гордиан погиб, по мнению г-на де Тиллемона, в начале марта 244 года от Р. Х., процарствовав с титулом Августа пять лет и около восьми месяцев. Ему было около двадцати лет.

Филипп сделал вид, что чтит его память: он устроил ему пышные похороны и отправил его прах в Рим. Он разрешил солдатам воздвигнуть ему гробницу или кенотаф в Заифе, месте его смерти, близ Цирцезия, города, построенного при слиянии Хабора [2] и Евфрата. Он оставил нетронутыми его изображения, статуи, надписи, упоминавшие его с почестями; и когда этот несчастный принц был причислен сенатом к лику богов, Филипп не стыдился называть богом того, кого убил.

Смерть Гордиана была отомщена. Филипп, насладившись плодами своего преступления всего несколько лет, был лишен их Децием, который отнял у него империю вместе с жизнью: и его сын, которого он намеревался сделать своим наследником, разделил его печальную участь. Те девять человек, которые помогли ему убить Гордиана, лишившись поддержки принцев, единственных, кто мог гарантировать им безнаказанность, покончили с собой и, как говорят, теми же мечами, что были запятнаны кровью их императора.

Только после смерти Филиппа на гробнице Гордиана могла появиться эпитафия, приведенная Капитолином: «БОЖЕСТВЕННОМУ ГОРДИАНУ, ПОБЕДИТЕЛЮ ПЕРСОВ, ПОБЕДИТЕЛЮ ГОТОВ И САРМАТОВ, УСМИРИТЕЛЮ МЯТЕЖЕЙ, РАЗДИРАВШИХ РИМСКУЮ РЕСПУБЛИКУ, ПОБЕДИТЕЛЮ ГЕРМАНЦЕВ, НО НЕ ПОБЕДИТЕЛЮ ФИЛИППА». Последняя фраза имеет двойной смысл: она указывает на преступление убийцы Гордиана, но может быть истолкована и как намек на поражение, которое молодой император потерпел от рук Филиппа во время македонской кампании. Говорят, Лициний, правивший вместе с Константином и желавший считаться потомком императора Филиппа, приказал убрать эту эпитафию. Возможно, это всего лишь игра ума, которую Капитолин выдал за реальность.

Гордиан заслужил знаки привязанности и любви, которые были ему оказаны после смерти. История не упрекает его ни в одном пороке. Он правил хорошо, пока им руководил Мизифей. После того как он лишился этого мудрого наставника, его можно упрекнуть лишь в слабости: характер более располагающий, чем пригодный для власти, и более мягкий, чем талантливый.

Его семья, несомненно, продолжилась в боковых ветвях с тем же именем, и сенат даровал этому роду особую привилегию – освобождение от опекунства и от всех обременительных общественных и частных обязанностей. Дом, принадлежавший Гордианам, еще во времена Константина оставался одним из главных украшений Рима.

История не упоминает ни одного общественного сооружения, которым Гордиан украсил бы город. Правда, он начал строить большой портик на Марсовом поле и планировал присоединить к нему базилику и бани, но смерть помешала ему осуществить этот замысел. На одной медали можно увидеть указание на то, что он восстановил амфитеатр.

Здесь уместно упомянуть несколько отдельных событий. Перед тем как Гордиан отправился на войну с персами, произошли, если верить буквальному выражению историка, землетрясения по всему миру, столь сильные, что целые города погрузились в землю вместе с жителями. Были consulted Сивиллины книги; исполнили то, что, как казалось, они предписывали; и бедствие прекратилось, потому что должно было прекратиться.

Аргунтис, царь скифов, ободренный смертью Мизифея, совершал набеги на соседние земли. Г-н де Тиллемон сомневается, следует ли под именем скифов понимать здесь карпов, о которых пойдет речь при Филиппе, или готов.

Тот же г-н де Тильмон относит к правлению Гордиана и ко времени, когда этот государь готовился выступить против персов, первое упоминание о франках в истории. Мы узнаем от Вописка [3], что Аврелиан, впоследствии император, будучи еще трибуном легиона, сражался под Майнцем против франков, опустошавших всю Галлию; что он убил семьсот из них и взял в плен триста, которые были проданы; и что этот подвиг был воспет в военной песне, которую историк не пренебрег привести. Видно, что этот народ, ныне и в течение стольких веков столь могущественный и самый прославленный в Европе, имел тогда мало сил, раз столь незначительная неудача смогла его усмирить. Также видно, что он уже тогда обосновался в стране, которую занимал непрерывно с той поры до установления французской монархии в Галлиях: то есть вдоль правого берега Рейна, между этим рекой на западе, Майном на юге, Везером на востоке и морем на севере. Откуда он пришел, какова была его древняя родина – это остается в значительной неопределенности из-за темноты времен и недостатка свидетельств. Мы видим, что оратор Эвмен в панегирике Константину отличает страну, которой они завладели (ту, что мы только что описали), от страны их происхождения, которую он называет далекой и варварской землей: возможно, это были берега Балтийского моря. Однако среди франков мы встречаем все названия древних обитателей этой самой области, которую, как говорят, они захватили: хатты, хамавы, бруктеры, фризы и другие; так что кажется, будто народ франков состоял частично из племени, пришедшего из земель за Эльбой, и частично из древних народов, обосновавшихся вдоль Рейна, которые объединились под новым именем, чтобы создать общий союз, хотя каждое племя сохраняло свою обособленность, имея собственного короля и управление. Все исторические памятники подтверждают, что эта нация включала множество народов и имела одновременно нескольких королей. Такое положение сохранялось до Хлодвига, объединившего под своей властью все племена, ранее управлявшиеся разными вождями. Франки, побежденные Аврелианом, могли быть одним из таких племен, которых римляне приняли за весь народ.

Геродиан писал при Гордиане III, чье восшествие на престол он описывает. Его история начинается со смерти Марка Аврелия и охватывает период около семидесяти лет. Он утверждает, что писал лишь о том, что видел, слышал и в чем даже участвовал сам, будучи занят на государственных службах. Видимо, эти должности не были высокими, раз он ограничивается общими указаниями, не уточняя их характер. Мы также заметили, что в важных вопросах он, похоже, не был хорошо осведомлен. Кроме того, он не датирует события, не показывает их взаимосвязи; в его изложении нет ни глубины мысли, ни понимания тайн человеческого сердца, мало учености и знаний. Это посредственный писатель, чья главная заслуга, как я уже говорил, – изящество стиля.

Цензорин датирует своей книгой «О дне рождения» (De Die natali) год консульства Анния Пия и Понтиана, на который пришлось начало правления Гордиана. Это хорошо написанный труд, свидетельствующий о незаурядной эрудиции. Он посвящает его некоему Кв. Цереллию, которого превозносит, но который более нигде не упоминается.

Примечания:

[1] В эпитафии, которую приводит Капитолин (14), он именуется победителем готов и сарматов.

[2] Эта река до сих пор сохраняет своё название и называется Шабур или, с арабским артиклем, Аль-Шабур. Она протекает через Дьербеч. На карте г-на де Л’Иля я обнаружил у её устья город под названием Кархисен, который, без сомнения, является упомянутым здесь Цирцезием или Циркузием.

[3] ВОПИСК, «Аврелиан», 7.

ХРОНИКА ПРАВЛЕНИЯ ФИЛИППА

…PEREGRINUS. – … ÆMILIANUS. 995 год от основания Рима. 244 год от Р. Х.

Филипп пишет сенату, который признает его и присваивает ему все титулы императорской власти.

Он назначает Цезарем своего семилетнего сына.

Заключает мир с Сапором.

Его мнимая покаянная речь в Антиохии.

Он прибывает в Рим и благодаря любезным манерам завоевывает дружбу знати.

Командование сирийскими войсками он поручает своему брату Л. Приску, а войсками Мезии и Македонии – своему тестю Северину.

M. JULIUS PHILIPPUS AUGUSTUS. – … TITIANUS. 996 год от основания Рима. 245 год от Р. Х.

Он отправляется на войну с карпами, опустошавшими земли близ Дуная, и возвращается победителем.

…PRÆSENS. – … ALBINUS. 997 год от основания Рима. 246 год от Р. Х.

Пожар в Риме.

M. JULIUS PHILIPPUS AUGUSTUS II. – M. JULIUS SEVERUS PHILIPPUS CÆSAR. 998 год от основания Рима. 247 год от Р. Х.

Филипп, назначив своего сына консулом, провозглашает его также Августом.

PHILIPPUS III AUGG. – PHILIPPUS II AUGG. 999 год от основания Рима. 248 год от Р. Х.

Секулярные игры.

Указ об искоренении преступлений против природы.

M. ÆMILIANUS II. – JUNIUS AQUILINUS. 1000 год от основания Рима. 249 год от Р. Х.

Восстание Иотапиана в Сирии и Марина в Мезии. Оба погибают вскоре после провозглашения Августами.

Деций, отправленный в Мезию для наказания сторонников мятежа Марина, сам провозглашается императором войсками.

Он выступает в поход. Битва при Вероне. Филипп побежден и убит. Его сын убит в Риме преторианцами.

Оба удостоены божественных почестей.

ПРИМЕЧАНИЕ

Так как тираны, то есть те, кто, узурпировав титул и власть императора, погибли, не будучи признанными в Риме и сенатом, составляют значительную часть римской истории этого периода, я позабочусь отмечать их в конце хроники каждого правления.

ТИРАНЫ во время правления Филиппа

Иотапиан на Востоке.

Марин в Мезии.

Филипп, добившись провозглашения себя императором солдатами, был крайне заинтересован в быстром подтверждении этого статуса сенатом. Он направил сенату письмо с просьбой о признании, скрывая свое преступление против Гордиана и утверждая, как я уже отмечал, что юный принц умер от болезни. Сенат, обманутый или сделавший вид, что поверил, присоединился к воле войск и в одном решении постановил: удостоить Гордиана божественных почестей, а Филиппа – всех титулов императорской власти.

Если бы писателю вроде Зонары можно было доверять, мы бы сказали, что сенат не так легко подчинился желаниям Филиппа: сначала он выбрал двух императоров – Марка, философа по профессии, и Севера Гостилиана, но оба умерли через несколько дней, и эти внезапные смерти вынудили сенат, лишенный альтернатив, признать Филиппа. Однако авторитет Зонары весьма сомнителен, его рассказ малоправдоподобен, и если в нем есть доля истины, то, следуя де Тиллемону, можно предположить следующее: сохранились монеты некоего М. Марция и Л. Аврелия Севера Гостилиана с титулом Августа. Вероятно, среди множества узурпаторов той эпохи были и эти двое, но их влияние было незначительным, а правление – кратким.

Филипп, желая укрепить свою власть, сразу же сделал важный шаг: назначил соправителем своего семилетнего сына (носившего то же имя), хотя и не дал ему титула Цезаря.

Потребность упрочить власть заставила его отправиться в Рим, и в этих обстоятельствах он счел нецелесообразным продолжать войну с Сапором, который и так понес большие потери. Филипп заключил мир с персидским царем, который охотно согласился на условия, и вывел римские войска из Сирии.

Здесь же упоминается самый яркий эпизод, якобы доказывающий христианство Филиппа: находясь в Антиохии на Пасху, он пожелал принять участие в таинствах, но епископ св. Вавила отказал ему из-за преступлений, включая убийство Гордиана, после чего император якобы публично покаялся. Учитывая сомнительность источников, этот эпизод, вероятно, вымышлен.

Филипп, щедро одарив войска, прибыл в Рим и расположил к себе сенат и знать любезным обращением. Одновременно он укрепил ключевые посты, доверив командование сирийскими войсками брату Л. Приску, а мезийскими и македонскими – тестю Северину. Затем, желая военной славы, он лично возглавил поход против карпов – народа, обитавшего в Карпатских горах (ныне Крапак), которые совершали набеги на римские земли. Впервые они упоминаются при Александре Севере, а М. де Тиллемон приводит любопытный рассказ об их посольстве, сохраненный Петром Патрикием.

Туллий Менофил, вероятно тот самый, который впоследствии, как мы уже отмечали [ранее], защищал город Аквилею от Максимина, в то время командовал в Мезии. Будучи активным и бдительным полководцем, он держал войска в напряжении и ежедневно проводил с ними учения. Карпы, узнав, что готы получают от римлян значительную дань, также воспылали завистью и алчностью. Они отправили послов к Менофилу с требованием такой же выплаты. Менофил был осведомлен об их притязаниях и варварской гордыне, поэтому решил унизить их пренебрежительным обращением. Когда послы прибыли в его лагерь, он несколько дней не удостаивал их аудиенции, разрешая лишь наблюдать за тренировками солдат, чтобы варвары прониклись уважением к физической силе и мастерству римлян. Наконец, он вызвал их на прием. Взойдя на высокий помост в окружении самых рослых и статных воинов, Менофил слушал речь послов рассеянно, будто погруженный в иные дела, и перешептывался с приближенными, словно вопросы карпов не стоили его внимания. Возмущенные высокомерием, послы резко оборвали речь: «Почему готы получают от вас столько денег, а мы – ничего?» Менофил ответил: «Римский император обладает великими богатствами и делится с теми, кто его умоляет». – «Тогда внесите и нас в число просителей, – потребовали послы, – и дайте столько же, как готам, ибо мы достойнее их!» Менофил рассмеялся их деревенской простоте, пообещал доложить императору и велел явиться за ответом через четыре месяца. Карпы явились в срок, но под предлогом их снова отложили на три месяца. Наконец, Менофил объявил: «Император не обязан вам ничем. Но если жаждете милостыни – падите к его ногам в Риме. Возможно, его доброта смягчится вашими мольбами». Карпы поняли, что над ними издеваются, однако за три года правления Менофила в Мезии не осмеливались на бунт.

Они совершили набег на Мезию при Максиме и Бальбине. Последний уже готовился выступить против них, когда был убит.

О карпах вновь заговорили лишь в правление Филиппа. [Зосим свидетельствует, что в начале его правления они опустошили окрестности Дуная.] Филипп лично возглавил поход, разбил их в сражении и загнал в крепость, которую осадил. Однако осажденные, заметив с стен своих собратьев, собиравшихся в боевые порядки после бегства, предприняли вылазку, надеясь на поддержку и снятие осады. Потерпев неудачу, они запросили мира, который Филипп легко даровал, после чего триумфально вернулся в Рим.

Филипп стремился укрепить свою власть и передать империю потомкам. В 247 г. от Р.Х. он назначил десятилетнего сына своим соправителем в консульстве, а к концу года провозгласил его Августом. Год спустя сын стал консулом во второй раз. Однако эти преждевременные почести лишь ускорили гибель мальчика, лишившегося отцовской защиты.

21 апреля 248 г., согласно расчетам Варрона [наиболее авторитетным], завершилась тысяча лет со дня основания Рима. Юбилей отметили Вековыми играми, хотя Септимий Север уже проводил их 44 года назад. [Пышное празднество, наполненное языческими обрядами, явно свидетельствует о приверженности Филиппа идолопоклонству.] Безосновательно полагать, что император участвовал в играх, избегая жертвоприношений – ключевого элемента торжества.

Для усиления великолепия Филипп использовал атрибуты триумфа Гордиана над персами. Капитолин оставил нам перечень животных, показанных народу или выпущенных на потеху: 32 слона, 10 лосей, 10 тигров, 60 львов, 30 прирученных леопардов, 10 гиен, 10 «особых» львов, 10 верблюдолеопардов, 20 диких ослов, 20 диких лошадей, гиппопотам и носорог. Также устроили бои тысячи пар гладиаторов.

Вековые игры Филиппа, вероятно, стали последними в Риме. Аврелий Виктор, живший столетие спустя, сетует, что следующий юбилей не отметили, хотя считал эти обряды залогом стабильности империи. Зосим вторит ему с большим негодованием.

Вскоре после игр Филипп издал похвальный указ, запретив публичное совершение противоестественных преступлений за которые ранее взималась подать в казну]. Хотя само преступление не искоренили, позорная официальная терпимость к нему прекратилась. [Александр Север не решался на такую реформу. Указ Филиппа действовал неукоснительно и не требовал повторения.

До этого момента правление Филиппа было довольно спокойным, и, насколько можно судить по скудным сведениям, предоставляемым нашими авторами, это спокойствие можно приписать благоразумию государя, который, по-видимому, был искусным и умелым политиком. Однако он совершил ошибку, позволив своему брату Приску злоупотреблять властью, вверенной ему на Востоке. Высокомерие этого командующего и его тиранические притеснения при сборе налогов вызвали восстание. В то время существовал обычай доводить бунт сразу до крайности, и даже малейшие волнения приводили к провозглашению императора. Иотапиан, который считал себя – и, возможно, действительно был – родственником Александра Севера, был облачен в пурпур и провозглашен Августом. Те же причины произвели тот же эффект в Мезии, и войска этого региона сделали императором П. Карвилия Марина, который был простым центурионом.

Что касается последствий этих событий, которые в конечном итоге лишили Филиппа власти и жизни и возвели Деция на трон Цезарей, у нас есть только то, что сообщают Зосим и Зонара, и я не могу заставить себя переписывать нелепые рассказы этих неразумных писателей, которые даже противоречат друг другу [1]. Разве можно поверить, что Филипп, испуганный восстаниями Иотапиана и Марина, просил сенат либо помочь ему, либо освободить его от бремени правления? Что Деций, назначенный императором для принятия командования войсками Мезии после гибели Марина, хотел отказаться от этой миссии, исход которой он так хорошо предвидел, что даже предсказал Филиппу, предупреждая, что это может повлечь неприятные последствия для обоих? Что Филипп, несомненно не лишенный ума, тем не менее принудил его подчиниться? Что Деций, провозглашенный императором войсками по прибытии в Мезию, сопротивлялся своему возвышению, и что ему пришлось приставить меч к горлу, чтобы вырвать его согласие? Наконец, что тот же Деций, уже двигаясь против Филиппа, писал ему, чтобы тот не тревожился, так как он отречется, как только войдет в Рим? Все эти обстоятельства либо выдуманы для занимательности, либо скрывают глубины честолюбивой политики Деция, который начал с обмана своего императора, чтобы затем уничтожить его.

Поэтому мы ограничимся лишь внешней стороной фактов. Иотапиан и Марин погибли из-за собственной неспособности в тех же провинциях, где в течение очень короткого времени играли роль театральных царей. Первый, впрочем, мог продолжить свою карьеру и пользоваться узурпированной властью вплоть до следующего правления. Деций, уроженец Будалии, деревни в Паннонии близ Сирмия, который, судя по всему, происходил из низов [2], но благодаря своим заслугам и талантам достиг консульства и места среди первых лиц сената, был отправлен Филиппом в Мезию для наказания тех, кто поддержал выступление Марина. Солдаты, чувствуя себя виновными, решили, что лучший способ избежать кары за мятеж – это рискнуть новым, и Деций, человек достойный, слывший знатоком военного дела, показался им подходящим вождем, способным обеспечить им безнаказанность. Честолюбие Деция подогрело эти настроения. Так он сам возглавил мятеж, который должен был подавлять, и, провозглашенный Августом армиями Мезии и Паннонии, быстро двинулся в Италию, чтобы атаковать Филиппа. Филипп выступил ему навстречу с более многочисленными войсками, но, как говорят, был менее искусен в военном деле. Умение победило численность, и когда две армии столкнулись близ Вероны, Филипп был разбит и убит – либо на самом поле боя, либо в Вероне, куда он бежал. Его поражение и гибель датированы г-ном де Тиллемоном 249 годом от Р. Х., в один из летних месяцев или в начале осени. Таким образом, Филипп правил пять лет и несколько месяцев. Его сын был убит в Риме преторианцами, как только там узнали о поражении отца.

Один писатель сообщает, что этот юный принц был настолько серьезного, даже мрачного характера, что с пятилетнего возраста никогда не смеялся, какие бы попытки ни предпринимались, чтобы вызвать в нем это желание; и что во время вековых игр, увидев, как его отец смеется – как ему показалось, чрезмерно, – он бросил на него возмущенный взгляд. Такая склонность у ребенка была бы весьма противоестественной, и нельзя не заподозрить в этом рассказе по крайней мере преувеличение.

Наиболее значительным памятником правления Филиппа является колония Филиппополь, которую он основал в Аравии Петрейской, близ Бостры, откуда был родом. Он приказал прорыть канал в районе Рима за Тибром, чтобы доставлять воду для удобства жителей.

Он присоединил к императорской казне дом Гордианов, который, как я уже говорил, некогда принадлежал Помпею. Этот шаг кажется противоречащим уважению, которое он демонстрировал к памяти своего предшественника.

При его правлении упоминается большой пожар, уничтоживший театр Помпея и портик, называемый Ста колонн.

В Кодексе находится закон, изданный от его имени, который объявляет, что поэты не имеют привилегий на какие-либо льготы. Это лишает их поддержки, в которой скромность их состояния часто может нуждаться.

Должно быть, Деций сохранил некоторую осторожность в отношении памяти этого принца, если верно, как говорит Евтропий, что Филиппы после смерти были причислены к богам.

Примечания:

[1] Зонарас ссылается на восстание йотапийцев при Деции.

[2] Мы не должны верить, что император Деций, родившийся в маленькой деревне в Паннонии, был потомком древнего Деция, который посвятил себя смерти во славу и спасение Рима. Корнель изложил это в таких прекрасных стихах из «Полиэты» (акт IV, сцена III.)

Память предков Деция восхваляется:

И это имя, все еще дорогое вашим римлянам,

Через шестьсот лет отдает империю в его руки.

Но он – поэт, использующий свободу притворства. Сходство имен оказалось для него достаточным, чтобы уловить черту, которая украшает его творчество.

ЛЕТОПИСЬ ПРАВЛЕНИЯ ДЕЦИЯ.

М. ЭМИЛИАН II – ЮНИЙ АКВИЛИН. 1000 г. от Осн. Рима. 249 г. от Р.Х.

Деций, признанный императором, делает своего сына соправителем с титулом Цезаря. Впоследствии он дал тот же титул своему второму сыну, Гостилиану.

Он жестоко преследует христианскую церковь.

Г. МЕССИЙ КВИЕТ ТРАЯН ДЕЦИЙ АВГУСТ II – … ГРАТ. 1001 г. от Осн. Рима. 250 г. от Р.Х.

Этот второй консулат Деция предполагает первый, дата которого неизвестна.

Гонения продолжались с прежней силой в течение всего этого года.

Мученичество св. Фабиана, папы.

Ориген, долго и жестоко мучимый языческим судьёй в Кесарии Палестинской.

Отпадение множества христиан. Св. Павел Отшельник удаляется в Фиваидскую пустыню.

Часть стен Рима восстановлена Децием.

Беспорядки в Галлии.

Вторжение готов в Иллирию, Фракию и Македонию. Л. Приск присоединяется к ним и провозглашает себя императором. Деций Младший отправлен отцом для борьбы с врагами. Захват готами Филиппополя во Фракии.

ДЕЦИЙ АВГУСТ III – КВ. ГЕРЕННИЙ ЭТРУСК МЕССИЙ ДЕЦИЙ ЦЕЗАРЬ. 1002 г. от Осн. Рима. 251 г. от Р.Х.

Деций делает своего старшего сына Августом.

Сам отправляется в Иллирию.

Валент, император на несколько дней (либо в Иллирии, либо в Риме).

Валериан, будущий император, избран сенатом цензором.

Деций, одержав несколько крупных побед над готами, погибает вместе со старшим сыном и всей армией из-за предательства Галла. Это событие следует отнести к концу года.

УЗУРПАТОРЫ во время правления Деция:

Л. ПРИСК в Иллирии. Возможно, брат императора Филиппа.

ЮЛИЙ ВАЛЕНТ в Иллирии (по Требеллию Поллиону). Однако выражение Аврелия Виктора скорее указывает, что Валент был провозглашён императором в Риме.

ИОТАПИАН мог жить и править вплоть до правления императора Деция.

[Путаница в описываемый мной период крайне велика. Нет ни одной датировки события, ни начала или конца правления, почти ни одного факта, который не был бы предметом споров. Даже писатели «Истории Августов» отсутствуют, и существует лакуна от смерти Гордиана до правления Валериана. В этом лабиринте труд г-на де Тиллемона служит для меня необходимым проводником, без помощи которого я не осмелился бы в него углубиться.]

[Семья Деция представляет собой пример этих затруднений. Множество имён его сыновей заставило некоторых учёных приписать ему четырёх сыновей; другие признают только двух. Имя его жены также вызвало много споров. Г-н Лебо, мой прославленный коллега, сочетающий изысканный вкус в красноречии и поэзии с глубоким знанием античности, указал мне, что наиболее авторитетные специалисты в нумизматике признают лишь двух сыновей Деция: одного – Кв. Геренния Этруска Мессия Деция, другого – Г. Валента Гостилиана Мессия Квинта; что же касается жены Деция, её неизменно звали Геренния Этрусцилла. На этом я и остановлюсь.]

Деций именовался Г. Мессий Квинт Траян Деций. По-видимому, его родовым именем было Мессий, так как оно встречается и на монетах его сыновей. Однако в употреблении закрепилось имя Деций, иногда с добавлением Траяна. Родившись в деревне близ Сирмия, как я уже упоминал, он стал первым из многих иллирийских князей, возглавивших Римскую империю.

Этот император печально известен в церковной истории как яростный гонитель христианства. По этой причине христианские авторы не благоволят к нему. Язычники же, напротив, осыпают его похвалами, но мало подтверждают их фактами. Его правление было очень коротким, и следует признать, что история не сохранила о нём ничего более примечательного, чем гонения на христианскую веру.

Это также первое значительное событие его правления. Деций ненавидел христиан, потому что Филипп покровительствовал им, и поспешил удовлетворить свою ненависть. Он стал полновластным правителем лишь после середины 249 года от Р.Х., а 20 января 250 года принял мученическую смерть папа св. Фабиан. Гонения были санкционированы императорским эдиктом и, следовательно, носили общеимперский характер. Поскольку все провинции были полны христиан, число которых резко возросло со времён Александра Севера, это вызвало всеобщий ужас.

Отличительной чертой этого гонения (считающегося седьмым) было стремление заставить христиан отречься от веры через длительные мучения. Их остерегались казнить сразу. Долгое время их держали в тюрьмах, подвергая жестокому обращению, и многократно пытали, чтобы сломить их терпение и с помощью повторяющихся истязаний победить стойкость тех, кто, как считалось, готов был принять смерть с радостью.

Именно так поступили, в частности, с Оригеном, чья известность и высокий статус делали его особой мишенью для язычников. Этот почтенный старец, которому было тогда 66—67 лет, был арестован в Кесарии Палестинской и брошен в тюрьму. Судья старался, чтобы он страдал как можно сильнее, но не лишался жизни. Ужасы темницы, цепи, железный ошейник, пытки, колодки (в которые его ноги были зажаты до четвёртого отверстия), угрозы сожжения – всё было пущено в ход, чтобы отнять у христианства этого ревностного и просвещённого защитника и сделать его отступником. Благодать Христова поддержала его, и когда гонения прекратились, он был отпущен, удалился в Тир и вскоре умер.

Св. Вавила Антиохийский и св. Александр Иерусалимский скончались в тюрьме, куда были заключены за имя Христово.

Деций использовал против христиан и другую жестокую уловку, впрочем, заимствованную у предшественников. Он нападал прежде всего на епископов и священников, полагая, что народ, лишённый пастырской опеки, будет легче сломлен. Он настолько хорошо понимал важность этой тактики, что после смерти св. Фабиана более года препятствовал избранию преемника. И только благодаря мятежам и войнам, отвлекавшим его внимание, римское духовенство и народ смогли собраться и избрать св. Корнелия.

Достаточно ясно ощущается, что эти меры были хорошо продуманы относительно цели, которую поставил перед собой Деций; и действительно, множество христиан, изнеженных тридцативосьмилетним миром, нарушавшимся лишь кратким гонением Максимина, пали жертвами того [гонения], о котором мы говорим. Многие принесли жертвы идолам; другие, желая, как им казалось, примирить совесть с безопасностью, не совершая преступления, за деньги получили у магистратов свидетельство, подтверждающее их покорность императорскому указу. Наиболее благоразумные из простых верующих, чье положение не обязывало их оставаться на поле боя и противостоять врагу, опасаясь своей слабости, воспользовались дозволением, которое Иисус Христос дал в Евангелии. Они бежали и рассеялись в отдаленных местах. Среди этих знаменитых беглецов наиболее известен святой Павел Отшельник, удалившийся в пустыни Фиваиды и скрывавшийся там до тех пор, пока девяносто лет спустя Бог не явил его через особое откровение святому Антонию.

Божественное милосердие ограничило по продолжительности столь жестокое и губительное зло. Гонение действовало в полную силу лишь в течение года; и до конца 250 года от Р.Х. исповедники, наполнявшие римские тюрьмы, были освобождены.

Это было не мягкостью или снисходительностью Деция, погасившего огонь гонения, но, как я уже сказал, необходимостью дел и опасностями, которыми грозило государству вторжение варваров. Готы перешли Дунай [1] и распространились по Иллирии, Фракии и Македонии. Л. Приск, командовавший в этих краях (вероятно, брат императора Филиппа), не постыдился присоединиться к врагам империи. Он принял пурпур и явил невиданное и неслыханное зрелище – римского императора во главе армии готов. Он недолго наслаждался этим пустым титулом, столь подло узурпированным; сенат объявил его врагом государства, и вскоре он был убит, хотя мы не можем сказать, как и чьей рукой.

Деций, возможно, занятый подавлением вспыхнувшего в Галлии движения гражданской войны, отправил в Иллирию для противодействия набегам варваров своего старшего сына, которого сделал Цезарем. Этот молодой принц, после череды успехов и неудач, в конце концов потерпел поражение и не смог предотвратить взятие готами города Филиппополя во Фракии, где, как говорят, было убито сто тысяч человек и откуда победители увели множество знатных пленников.

Поскольку война становилась все более серьезной, Деций, либо освободившись от других забот, либо считая эту самой неотложной, сам отправился в Иллирию; и, если верить его панегиристу Зосиме, он побеждал готов во всех сражениях, которые им давал.

Пока он успешно воевал против варваров, против него возник новый претендент на трон – то ли в Риме, то ли в Иллирии: ибо свидетельства авторов расходятся на этот счет. Валент провозгласил себя императором и погиб спустя несколько дней.

Галл, не менее честолюбивый, но более ловкий, чем Приск и Валент, преуспел в подобном предприятии против Деция. Он был одним из главных офицеров римской армии, и Деций, после нескольких побед над готами, намереваясь отрезать им путь назад в их страну и полностью истребить их, чтобы навсегда отбить у этого народа мысль о вторжении на римские земли, поручил ему с сильным отрядом охранять берег Дуная, пока он с основными силами армии будет преследовать их с тыла. Готы не смогли бы спастись, если бы не измена Галла. Этот предатель, охваченный страстью к власти, предложил им свои услуги против своего господина, которые были с жадностью приняты; и между ними был составлен план засады, чтобы погубить Деция. Готы расположились у большого болота, в которое Деций, увлеченный пылом преследования побежденных и обманутый ложным донесением Галла, вступил, не разведав его. Болото было глубоким и топким; и император, увязнув в нем со всей армией, в тот же момент оказался атакован тучей врагов.

Рассказывают, что в этом печальном случае он проявил твердость и величие духа, подобные тем, какие история приписывает Крассу среди его несчастий перед парфянами. Говорят, что старший сын Деция, только что возведенный им в ранг Августа, был убит в бою, но этот великодушный отец, вместо того чтобы поддаться горю, попытался утешить свои войска и воодушевить их, сказав, что потеря одного солдата – не гибель армии. Однако его мужество оказалось бесполезным в ужасном положении, в котором он оказался. Увязнув в трясине, осыпаемые стрелами врага, который поражал их издали, не вступая в схватку, Деций, его сын и вся римская армия, солдаты и офицеры, погибли, и не спасся ни один. Так божественное правосудие отомстило за кровь своих святых, жестоко пролитую этим яростным гонителем.

Правление Деция длилось немногим более двух лет. Его смерть приходится на конец ноября или начало декабря 251 года от Р. Х. Он оставил сына, Гостилиана, который стал, как мы увидим, игрушкой в руках вероломного Галла.

О Деции говорят, что он построил и освятил стены Рима, что, вероятно, означает, что он восстановил часть их, которая, следовательно, потребовала нового освящения. Ибо стены городов считались священными согласно суеверным представлениям римлян. Деций также построил бани или термы, либо для личного пользования, либо для общественного благоустройства.

Кажется, этот государь ценил благопристойность в поведении и желал реформировать нравы, если верить рассказу, который мы находим в «Жизни Валериана» Требеллия Поллиона. Там сообщается, что Деций, находясь в Иллирии, написал сенату, приказав избрать цензора, и выбор пал на Валериана, впоследствии ставшего императором. Подобное внимание делает честь правлению Деция. Мы рассмотрим этот факт подробнее, когда будем говорить о Валериане.

Примечания:

[1] Зосима, по грубому невежеству, называет Данаис вместо Дуная.

ХРОНИКА ПРАВЛЕНИЯ ГАЛЛА.

ДЕЦИЙ АВГУСТ ДЕЦИЙ ЦЕЗАРЬ. 1002 ГОД ОТ ОСНОВАНИЯ РИМА. 251 ГОД ОТ Р.Х.

Галл провозглашен Августом вместе с Гостилианом, вторым сыном Деция, войсками Мезии и Паннонии.

Он жалует своему сыну Волузиану титул Цезаря. Заключает позорный договор с готами.

Г. ВИБИЙ ТРЕБОНИАН ГАЛЛ АВГУСТ III. – Г. ВОЛУЗИАН ЦЕЗАРЬ. 1003 ГОД ОТ ОСНОВАНИЯ РИМА. 252 ГОД ОТ Р.Х.

Галл прибывает в Рим.

Чума по всей империи, начавшаяся еще в 250 году.

Мученичество святых Корнелия и Луция, пап. Галл лишает жизни Гостилиана и распускает слух, что этот юный принц умер от чумы.

Он делает своего сына Волузиана Августом.

Г. ВОЛУЗИАН АВГУСТ II. – … МАКСИМ. 1004 ГОД ОТ ОСНОВАНИЯ РИМА. 253 ГОД ОТ Р.Х.

Вторжение готов в Мезию.

Эмилиан, разгромив их, провозглашает себя императором.

Он движется со своей армией в Италию. Галл и его сын убиты близ Интерамны собственными войсками.

ТИРАН ПРИ ГАЛЛЕ.

М. АУФИДИЙ ПЕРПЕРНА ЛИЦИНИАН.

Время, события которого я здесь излагаю, – это эпоха переворотов, кровавых катастроф, кратковременных правлений, мелькающих, как тени. Римская империя тогда в точности напоминала жалкое царство в храме Дианы в Арицийской роще, которое могло принадлежать только рабу, убившему своего предшественника. Военачальники, почти все люди низкого происхождения, не упускали случая отнять империю вместе с жизнью у того, кто ею владел, и занимали его трон в ожидании такой же участи. Филипп, Деций, Галл, о котором сейчас идет речь, и Эмилиан, сменивший Галла, – все они подтверждают мои слова.

Гай Вибий Требониан Галл был провозглашен императором без затруднений после смерти Деция войсками Мезии и Паннонии. Он был уроженцем острова Менинга (ныне Джерба) у африканского побережья и в своем поведении вполне оправдал африканскую вероломность. После того как он погубил Деция подлой и ужасной изменой, он воздал почести его памяти и причислил его вместе со старшим сыном к сонму богов. Это была политика, неизменно практиковавшаяся всеми узурпаторами трона, чтобы скрыть свое преступление. Так поступил Максимин с Александром, Филипп – с Гордианом III, а сам Деций – с Филиппом. Галл пошел еще дальше. Хотя у него был сын, известный в истории под именем Волузиана, он усыновил Гостилиана, сына Деция, и даровал ему титул Августа. Можно даже предположить, что он сначала добился провозглашения Гостилиана Августом как сына последнего императора, а затем под предлогом опекунства из-за его малолетства сам принял верховную власть. Филипп подал ему пример такой хитрости. Как бы то ни было, достоверно то, что под личиной почестей и благожелательности, которые Галл оказывал Гостилиану, он скрывал черный замысел избавиться от него.

Готы слишком хорошо ему послужили, чтобы он стал с ними враждовать, да и интересы звали его в Рим. Он заключил с ними позорный мир, позволив им вернуться на родину со всей добычей и даже увести множество знатных пленников, обязавшись платить им ежегодную дань золотом. Продав таким образом честь империи варварам, он отправился в Рим, где его уже признали, – сенат в эти бурные времена не сопротивлялся власти сильнейшего.

Империя, добытая такими путями, как у Галла, требовала для сохранения деятельности и бдительности. Но Галл предался изнеженности, удовольствиям и беспечности, уделяя лишь немного внимания столице и пренебрегая остальной частью обширной монархии. Поэтому его правление известно почти исключительно бедствиями, постигшими империю: опустошениями варваров и особенно ужасной чумой, которая, начавшись в 250 году от Р.Х., усилилась в 252-м и свирепствовала еще десять лет.

Галл и Волузиан, которого отец сделал консулом и Августом, снискали некоторую признательность у римского народа, заботясь о погребении жертв болезни, включая самых низких. Но нет сведений, чтобы они думали о лечении или принимали меры для остановки заразы и предотвращения ее распространения.

Они занялись жертвоприношениями своим ложным богам, повелев совершать их по всей империи. Вероятно, это и вызвало гонения на христиан, которые, ревнуя о благе государства, не хотели кощунственными обрядами все более разгневывать истинного Бога, единственного Подателя благ и бедствий. Это гонение, бывшее продолжением дециева, увенчало мученическими венцами двух святых пап – Корнелия и Луция.

Чума весьма кстати помогла Галлу скрыть свои замыслы против Гостилиана. Он боялся, что имя Деция создаст юному принцу сильную поддержку и побудит войска соединить в его лице власть с титулом и почестями императорского достоинства. Поэтому он искал случая избавиться от опасного соперника. Заразная болезнь предоставила ему этот случай [1]. По-видимому, он велел отравить Гостилиана и распустил слух, что тот умер от чумы. Возможно, возвышение Волузиана до Августа последовало уже после смерти Гостилиана. Таким образом, сын Галла занял освободившееся место и воспользовался гибелью сына Деция.

Если верить Зосиму, варвары – скифы, бораны, бургунды [2], карпы – произвели не меньше опустошений, чем чума, во всех провинциях империи. Но, кажется, набеги, о которых он пишет, скорее относятся ко времени Валериана. К эпохе же Галла относится новое вторжение готов, которые – то ли из-за невыплаты обещанной дани, то ли по свойственной им беспокойности – перешли Дунай, опустошили Мезию, сжигая селения, убивая или уводя в плен жителей и накапливая огромную добычу.

Эмилиан, мавр по происхождению, очень низкого рода, и тем не менее, возможно, уже дважды бывший консулом [3], в то время командовал римскими войсками в Мезии. Этот полководец знал военное дело и, будучи честолюбивым, считал себя не менее достойным императорской власти, чем Галл. Он полагал, что ему оставалось лишь заслужить её каким-нибудь славным подвигом, и, заметив упадок духа в своих войсках, сумел воодушевить их не только доводами о долге и чести, но и обещанием обратить позорную дань, выплачиваемую варварам, в их собственную пользу. У него это получилось: солдаты, польщённые столь заманчивой перспективой, совершили чудеса. Они разбили готов в Мезии, преследовали их даже за Дунаем, на их собственной земле, где дали новое сражение, разгромили их армию и отбили всю добычу, унесённую из римской провинции. Победитель Эмилиан был провозглашён императором войсками. Он не стал терять времени, чтобы заявить о своих притязаниях, и поспешил в Италию.

Галл, устрашённый этим, отправил Валериана на Рейн, чтобы привести легионы из Галлии и Германии, а сам с имевшимися у него силами выступил навстречу врагу. Две армии встретились близ Интерамны [4] в Умбрии; войско Галла оказалось слишком слабым, к тому же солдаты нисколько не уважали своего вождя, потому разрешили спор, убив его вместе с сыном и добровольно перейдя на сторону Эмилиана.

Галл правил около двух лет, немного больше или меньше. Эмилиан был не первым, кто выступил против него. Некто М. Ауфидий Перперна Лициниан некоторое время назад принял титул Августа, но его неудачное предприятие было подавлено в зародыше.

Примечания:

[1] Зосим, с одной стороны, утверждает, что Галл лишил жизни Остилиана, а с другой – Аврелий Виктор свидетельствует, что Остилиан умер от чумы. Легко предположить, что один изложил события как они были на самом деле, а другой поверил ложному слуху, распущенному убийцей.

[2] Эти бургунды – не те, что основали Бургундское королевство в Галлии, но, без сомнения, они были ветвью того же народа.

[3] Встречается упоминание об Эмилиане как консуле в 224 году от Р. Х.; М. Эмилиан был консулом во второй раз в 249 году. Нет ничего, что мешало бы приписать эти два консульства Эмилиану, о котором идёт речь здесь.

[4] Терни.

C. ВОЛУЗИАН АВГУСТ II. – … МАКСИМ. ОТ Р. Х. 253.

Г. или М. Юлий Эмилиан, которого мы называем просто Эмилианом, лишь мелькнул на исторической сцене, и его правление длилось не более четырех месяцев. Тем не менее, он должен быть причислен к императорам, поскольку был признан сенатом, который, хотя и объявил его первоначально врагом государства по требованию Галла, даровал ему все титулы императорской власти, увидев его победителем. Эмилиан постарался заручиться расположением сената, отправив письма сразу после своего избрания солдатами в Иллирии. В них он заявлял, что считает себя лишь наместником сената, которому оставляет всю полноту государственной власти, ограничиваясь командованием войсками. Он обещал восстановить мир в империи, освободив Фракию и соседние провинции от набегов варваров, а также выступить против персов, которые вновь начали тревожить Восток своими враждебными действиями. Можно предположить, что такая покорная речь, выражавшая столь благие намерения, уже произвела благоприятное впечатление на сенат, а успех окончательно склонил его в пользу Эмилиана.

Эмилиан сдержал слово, по крайней мере отчасти. В Риме он вел себя с большой скромностью и мягкостью; его манеры были совершенно народными, что даже было воспринято солдатами как унижение и забвение своего ранга. Возможно, в этой показной умеренности присутствовал и страх: ведь он не знал ни минуты покоя; и едва избавившись от Галла, он увидел нового, более грозного соперника в лице Валериана.

Этот сенатор давно занимал видное положение в Риме и пользовался огромной репутацией. Галл, как я уже говорил, поручил ему привести войска из Галлии и Германии для защиты от нападения Эмилиана. Валериан добросовестно выполнил поручение, но прежде чем он успел прибыть, тот, кому он служил, уже погиб. Весть о смерти Галла застала его в Реции; и армия, которой он командовал, видя перед собой человека с громким именем и презирая низкое происхождение Эмилиана, воспользовалась представившимся случаем создать нового императора и провозгласила Валериана Августом. Неизвестно, принимал ли сам Валериан какое-либо участие в решении солдат или оказывал им формальное сопротивление. Он был достаточно благоразумен, чтобы не слишком стремиться к власти, и достаточно искренен, чтобы без лицемерных колебаний принять выбор избравших его. Поэтому он повел их к Риму, но сражаться ему не пришлось.

Эмилиан разделил судьбу Галла. Его солдаты больше уважали вражеского вождя, чем собственного императора. К тому же они понимали неравенство сил. Поэтому они решили избавиться от Эмилиана и убили его у Сполето, куда он успел продвинуться. Валериан, одержавший победу без единого удара мечом и, возможно, даже не видевший лагеря противника, был единодушно признан во всей империи.

ХРОНИКА ПРАВЛЕНИЯ ВАЛЕРИАНА.

C. Волузиан Август II – ….. Максим. От основания Рима 1004. От Р. Х. 253.

Валериан, провозглашенный императором солдатами, признан сенатом, который даровал его сыну Галлиену титул Цезаря; Валериан же присвоил ему титул Августа.

P. Лициний Валериан II, Авгг. – P. Лициний Галлиен, Авгг. От основания Рима 1005. От Р. Х. 254.

Империя в то время подвергалась нападениям варваров со всех сторон.

Валериан отправляет своего сына Галлиена в Галлию, назначив ему в помощники и наставники Постума, а сам берет на себя защиту земель к востоку от Италии.

Некоторые относят к этому времени подвиг Аврелиана против франков, который мы упомянули в правлении Гордиана III.

P. Лициний Валериан III, Авгг. – P. Лициний Галлиен II, Авгг. От основания Рима 1006. От Р. Х. 255.

В этом году мы встречаем Валериана Цезаря, который, по-видимому, был вторым сыном императора.

….. Максим. – ….. Глабрион. От основания Рима 1007. От Р. Х. 256.

Победа над германцами, за которую Галлиен принял титул Германика Максима. Эта победа могла быть одержана благодаря действиям Аврелиана, будущего императора.

Галлиен заключает договор с одним из германских князей, который обязуется препятствовать своим соплеменникам переходить Рейн.

Если рассказ Зонары о победе Галлиена под Миланом с десятью тысячами воинов над тремястами тысячами алеманнов содержит хоть долю правды, это событие можно отнести либо к данному времени, либо, что вероятнее, к первому году единоличного правления Галлиена.

P. Лициний Валериан IV, Авгг. – P. Лициний Галлиен III, Авгг. От основания Рима 1008. От Р. Х. 257.

Валериан, первоначально благоволивший христианам, в этом году начинает их преследовать, подстрекаемый Макрианом. Это гонение, восьмое по счету, продолжалось до конца правления Валериана.

По его приказу ведется война против готов, опустошавших Иллирию и Фракию. Клавдий и Аврелиан, будущие императоры, отличились в этой войне. Пробы, тогда еще совсем юный, также стяжал славу, хоть и занимал невысокие должности.

Меммий Туск – ….. Басс. От основания Рима 1009. От Р. Х. 258.

Валериан в Византии.

Аврелиан, усыновленный Ульпием Кринитом, был консулом вместе с ним часть этого года. Их консульство началось 2 мая.

Персы, подстрекаемые перебежчиком Кириадом, вторгаются в Месопотамию, захватывают Нисибис и Карры, проникают в Сирию и овладевают Антиохией, которую грабят и разрушают.

Кириад принимает титулы Цезаря и Августа. Набеги скифов-боранов, захвативших Трапезунд.

Мученичество папы св. Сикста, св. Лаврентия и св. Киприана.

Эмилиан – ….. Басс. От основания Рима 1010. От Р. Х. 259.

Кириад погибает после года правления в Сирии.

Валериан в Антиохии. Он восстанавливает город.

Вифиния опустошена скифскими племенами. Валериан выступает против них, но к его прибытию в Каппадокию они уже отступили. Он возвращается в Антиохию.

Валериан, старший сын Галлиена, получает титул Цезаря.

….. Секуларис – ….. Донат. От основания Рима 1011. От Р. Х. 260.

Валериан разбит Шапуром в Месопотамии и затем взят в плен во время переговоров с победителем.

Его пленение было долгим и сопровождалось величайшими унижениями.

ТИРАНЫ при Валериане.

КИРИАД в Сирии.

Ни один государь не всходил на трон с более блистательной репутацией, чем Валериан, и ни один не удостаивался столь искренних и единодушных похвал от всех сословий. Происходя из знатного рода, испытанный на гражданских и военных должностях, которые он исполнял с достоинством, он достиг высочайшего положения, доступного частному лицу. Будучи консуляром, занимая первое место среди сенаторов, посланник Гордианов, избранных императорами в Африке, к сенату, – ничто не делает ему большей чести, чем избрание его цензором.

Цензорская власть после установления императорского правления почти всегда соединялась с ней. Павел и Планк – последние частные лица, совместно исполнявшие эту должность за двадцать два года до Р.Х., когда Август уже прочно владел империей. Клавдий разделил титул и полномочия цензора с Вителлием. С тех пор императоры неизменно оставляли за собой эту должность, хотя обычно не принимали ее титула. Деций, по-видимому, из желания исправить нравы, решил доверить эту обязанность частному лицу, которое могло бы посвятить себя ей полностью, не отвлекаясь на другие дела; и он не побоялся изъять столь важную функцию из императорской власти. Находясь в Иллирии, занятый войной с готами, он написал сенату, приказав избрать цензора.

Как только претор, председательствовавший в собрании в отсутствие обоих Декциев – императоров и действующих консулов, – огласил полученные распоряжения, не потребовалось даже обсуждения: единодушное мнение сразу склонилось в пользу Валериана. Со всех сторон раздавались возгласы: «Жизнь Валериана – это непрерывная цензура; ему, лучшему из всех, подобает судить всех. Валериан с детства был достойным цензором по чистоте своего поведения: мудрый, скромный, исполненный достоинства сенатор, друг добрых, враг тиранов, борец с пороками. Его мы хотим видеть цензором; ему мы хотим подражать. Более знаменитый своими заслугами, чем знатностью рода, он являет в себе чистоту нравов и высоту познаний. Это единственный в своем роде пример: он воскрешает в своей особе древнюю добродетель». Эти неоднократно повторяемые возгласы завершились объявлением всеобщего согласия. «Мы все того же мнения!» – воскликнули собравшиеся. Так был составлен сенатский декрет.

Валерьен в то время находился в армии. Как только Дек получил сенатское постановление, он немедленно вызвал его и в присутствии собранных первых лиц своего двора объявил ему о его избрании, одновременно подробно изложив всю полноту полномочий его должности:

– Валерьен, – сказал он, – вы имеете все основания радоваться тому, что удостоены такой чести по решению сената, или, вернее, того, что заслужили его полное уважение, привязанность и единодушное признание. Примите власть цензора, которую только вы способны достойно исполнять и которую Римская республика возлагает на вас в отношении всех своих членов, дабы вы судили об их поведении. Вы будете решать, кто достоин сохранить или приобрести звание сенатора; вы вернёте сословию всадников его прежний блеск; вы будете ведать государственными доходами и заключать договоры о них; военные подчинены вашему надзору; вы будете судить самих судей, чиновников нашего дворца, тех, кто занимает высшие должности в государстве. Одним словом, за исключением городского префекта, действующих консулов, царя жертвоприношений и первой весталки (при условии, что она сохраняет свою честь незапятнанной), все сословия и частные лица подлежат вашему осуждению. И даже те, кто освобождён от него, сочтут своим долгом угождать вам.

Валерьен, далёкий от ослепления столь блистательной честью, предложенной ему столь лестным образом, почувствовал лишь её бремя и стал отказываться от принятия.

– Великий и почтенный император, – сказал он, – не принуждайте меня взять на себя ношу, подобающую лишь вашему августейшему положению. Цензура – это императорская функция, которую частное лицо не может исполнять. Лично я особенно чувствую, что мне недостаёт и сил, и уверенности. Я даже не знаю, не противоречат ли этому обстоятельства: в том состоянии, в котором я вижу человеческий род, я не считаю его способным к исправлению.

Здесь наш автор оставляет нас, не сообщая [1], были ли приняты отговорки Валерьена или Дек принудил его принять цензуру. Ясно из последующих событий лишь то, что если даже Валерьен и стал цензором, он вряд ли мог широко применять свою власть. Дек погиб вскоре после этого, а строгая цензура была бы совершенно неуместна при Галле, который предавался изнеженности и бездействию.

Таким был Валерьен, когда он был возведён на престол. Сенат, народ, провинции с готовностью одобрили выбор солдат, и если бы каждому была дана свобода назвать императора, не нашлось бы никого, кто бы не отдал за него свой голос. Однако столь единодушно признанные достоинства оказались недостаточными для его высокого положения. Валерьен, блиставший на низших должностях, не смог удержаться на вершине власти, и к нему в полной мере можно применить слова Тацита [2] о Гальбе: он казался выше частного звания, пока оставался частным лицом, и все единогласно сочли бы его достойным императорской власти, если бы он никогда не был императором.

Если бы честности было достаточно для управления обширной монархией, Валерьен, без сомнения, стал бы великим государем. Он отличался простотой нравов, прямотой, искренностью; он любил справедливость, избегал угнетения народа, охотно прислушивался к добрым советам и отдавал должное тем, от кого их получал. Он обладал даже весьма важным для государя качеством – умением ценить заслуги: и можно заметить, что многие из военачальников, которых он назначал на важные посты, либо сами становились императорами, либо, узурпировав верховную власть, правили так, что их можно было упрекнуть лишь в незаконности способов, какими они её достигли.

Всё это достойно всяческой похвалы, но искусство управления требует также талантов, которых Валерьену недоставало: широты взглядов, твёрдости духа, активности в исполнении, понимания глубин человеческого сердца и разумной осторожности против козней злодеев. Валерьен был человеком ограниченным, слабым, медлительным, доверчивым – и вследствие этих недостатков его правление стало чередой бедствий и завершилось самым позорным крахом.

Правда, империя находилась в плачевном состоянии, когда Валерьен взял бразды правления. Внутренние раздоры римлян, непрерывная смена императоров, падавших один за другим, оголённые границы из-за необходимости армиям утверждать в Риме своих избранников, заботы самих этих государей об укреплении своей власти и предотвращении (если бы это было возможно) мятежей – всё это вместе ослабляло государство и делало его лёгкой добычей для внешних врагов. Германцы угрожали на Рейне, готы, бургунды, карпы – на Дунае; другие скифские народы опустошали Азию; персы нападали на восточные провинции. Огромные размеры империи лишь умножали число войн и врагов. Впоследствии Клавдий II, Аврелиан, Проб одолели подобные, если не большие, трудности и опасности. Но превосходство их гения позволило им найти средства, которых слабый Валерьен не сумел ни открыть, ни применить.

Одновременно с признанием Валерьена сенатом его сын Галлиен, находившийся в Риме, был также объявлен Цезарем. Валерьен сделал его Августом, уравняв в звании с собой своего восемнадцати- или двадцатилетнего сына, который, не будуcь лишённым ума, обладал самым дурным и низким характером из упоминаемых в истории. Поскольку семья Валерьена была весьма многочисленна, я считаю, что для ясности последующего изложения стоит привести её схему.

Валерьен, именуемый в надписях P. Licinius Valerianus, был женат дважды. От первого брака у него был P. Licinius Gallienus, которого мы называем просто Галлиеном – имя, заимствованное у деда этого принца по матери, видного деятеля республики. Второй брак Валерьен заключил с Маринианой, известной лишь по монетам, свидетельствующим о её обожествлении. От Валерьена и Маринианы родились два сына, оба ставшие Августами: Валерьен Младший и Эгнаций [3]. У этих принцев были дети, не оставившие следа в истории. Галлиен женился на Салонине и имел от неё по крайней мере двух сыновей, носивших среди прочих имя Saloninus и оба удостоенных титула Цезаря. Мы называем одного Валерьеном, другого – Салонином.

Император Валерьен, видя, что его трон со всех сторон окружён врагами, принял меры, чтобы противостоять им. Он отправил своего сына Галлиена в Галлию для борьбы с германцами, а сам взялся изгнать скифские народы, опустошавшие Иллирию и Азию.

Галлиен был слишком молод для возложенной на него миссии. Но, хотя ему и не хватало чувства чести и добродетели, воинской отваги он был не лишён. Валерьен дал ему лишь звание и почёт генерала, а в наставники и советники приставил Постума, умелого воина, который впоследствии присвоил себе титул Августа и славно правил в Галлии. Валерьен думал поручить эту должность Аврелиану, будущему императору, но опасался его чрезмерной суровости.

– Мой сын, – написал он другу, удивившемуся предпочтению, отданному Постуму, – ещё очень молод, даже ребёнок. В его образе мыслей и поведении много легкомыслия. Я опасался, признаюсь, что Аврелиан, столь суровый, может быть к нему излишне строг.

Галлиен, управляемый Постумом, добился успехов против германцев. Эти германцы вполне могли быть франками [4], которые в начале своего существования часто обозначались более известным в то время именем. Некоторые ученые даже относят к рассматриваемому нами периоду победу, которую одержал над ними Аврелиан, тогда еще трибун, хотя мы сочли нужным отнести это событие ко времени Гордиана III. Более вероятно, что Аврелиан, названный в письме Валериана, посвященном ему, «восстановителем Галлий», при этом императоре уже достиг высокого звания; что он командовал под началом Галлиена и Постума значительным войском и отличился в этом качестве более блистательной победой, чем его первый подвиг. Монеты действительно свидетельствуют о победе над германцами, которая принесла Галлиену титул «Германик Максим» – «Величайший Победитель Германцев».

Чтобы обеспечить спокойствие Галлий, Галлиен сочетал переговоры с военной силой: после того как в нескольких сражениях была сломлена гордость германцев, он заключил союз с одним из их князей, который не только согласился не переходить Рейн, но и обязался удерживать от этого своих соплеменников.

Таково представление о том, что совершил Галлиен в Галлиях во время правления своего отца, или, точнее, что совершили Постум и Аврелиан от его имени. Согласно Зонаре, Галлиен прославился еще одним весьма блистательным военным подвигом в Италии. По словам этого автора, с десятью тысячами человек он разбил под Миланом триста тысяч алеманнов. Это трудно поверить, и то, что в этом рассказе может быть правдой, вероятно, следует отнести к более позднему времени.

Не менее ожесточенно война шла в Иллирии. Племена, жившие у Дуная, наводнили эту обширную область и учинили там ужасные опустошения. Валериан, перебравшийся в Византий, чтобы быть ближе к врагам, направил против них различных полководцев, среди которых наиболее выдающимися были Клавдий и Аврелиан – оба впоследствии императоры. Аврелиан в частности одержал крупную победу над готами и был вознагражден за это консульством.

Проб, также в будущем достигший императорской власти, был тогда слишком молод, чтобы командовать самостоятельно. Но он уже выделялся всеми прекрасными качествами благородной души и воинской доблестью. Валериан досрочно назначил его трибуном и не имел повода раскаиваться в этом. В битве против сарматов и квадов Проб проявил чудеса храбрости и заслужил гражданский венец, освободив из рук варваров Валерия Флакка – юношу знатного происхождения и родственника императора.

Когда Иллирия была таким образом защищена от набегов готов благодаря подвигам этих великих мужей, предстояло оказать помощь Малой Азии, которой угрожали полчища других варваров – скифских народов, среди которых особенно выделялись бораны. Сначала их набеги ощутили в районе Фасиса и Колхиды, куда они прибыли морем. У них не было собственных кораблей, но они получили их у жителей Боспора. Зосим отмечает, что пока малое Боспорское государство управлялось наследственными царями – друзьями и союзниками римлян, торговавшими с ними и получавшими от них дары, – эти правители препятствовали скифам вторгаться на земли империи. Но после пресечения царского рода, когда скипетр перешел в недостойные руки, новые правители, слабые и малодушные, испугались угроз скифов и не только позволили им пройти, но даже предоставили им корабли.

Бораны (именно этот скифский народ нас интересует), высадившись в Колхиде, отослали корабли и тут же рассыпались по всей равнинной стране, грабя и опустошая ее по-варварски. Затем они осмелились напасть даже на Питиунт [5] – укрепленный город, защищавший в этих краях границы империи. Управлявший городом Сукцессиан, храбрый военачальник, располагавший хорошими войсками, так встретил врагов, что сразу лишил их надежды на успех. Он разбил их и преследовал. Бораны, понеся большие потери, счел себя счастливыми, что смогли поспешно бежать на родину на кораблях, которые они захватили силой на побережье.

Жители Питиунта и всей округи считали себя полностью избавленными от угрозы. Но варвары, с которыми они имели дело, – беспокойные, алчные, не привязанные к родине, привыкшие кочевать без постоянного жилья, возя с собой все свое имущество и прельщавшиеся добычей, – не падали духом от неудач. Разбитые однажды, они возобновляли натиск. Именно этой тактикой, упорно и неуклонно применяемой, они в конце концов и разрушили Римскую империю.

Едва вернувшись домой, бораны стали готовиться к новому набегу. Они снова получили корабли от жителей Боспора и, прибыв к Фасису, сохранили их, чтобы обеспечить себе отступление в случае нужды. Сначала они напали на храм Дианы, находившийся в этих краях, и на царский город Ээта, отца Медеи, столь известный в мифах. Отраженные с потерями, они не отчаялись и подступили к Питиунту. К несчастью, Сукцессиана там уже не было. Валериан, вынужденный противостоять персам, прибыл в Антиохию и вызвал к себе этого военачальника, назначив его префектом претория и желая воспользоваться его советами в ведении войны на Востоке. Питиунт был плохо защищен: бораны взяли его сходу, разграбили и, завладев кораблями в порту, увеличили свой флот. Затем они снова вышли в море и, продвигаясь вперед, приблизились к Трапезунду – мощному городу, обнесенному двойной стеной и имевшему гарнизон численностью более десяти тысяч человек.

Варвары, не имевшие никакого понятия о столь сложном искусстве осады, никогда бы не взяли этот город. Они даже не мечтали об этом, как говорит историк. Однако беспечность гарнизона доставила им успех, превзошедший как их ожидания, так и их силы. Римские солдаты и офицеры, уверенные в своем превосходстве и презиравшие неискусность врагов, несли службу небрежно, не принимали никаких мер предосторожности и думали только о развлечениях и пирах. Бораны, узнав об этой беспечности, ночью взобрались на стену и внезапно овладели Трапезундом. Гарнизон, столь же распущенный, сколь и плохо обученный, бежал через ворота, ведущие вглубь страны, и оставил жителей на милость победителей. Добыча была огромной. Город сам по себе был богат, а из всей округи в него, как в надежное убежище, свозили все ценное. Бораны воспользовались этим: разграбив и опустошив город, они распространили свои набеги и вглубь страны, как видно из канонического послания святого Григория Чудотворца, тогда епископа Неокесарии. Они унесли с собой богатства Понта, погрузили их на корабли и с триумфом вернулись домой.

Такой счастливый успех стал мощной приманкой для других скифских народов, соседей боранов. Эти народы, решив последовать столь полезному примеру, собрали сухопутное войско и флот. Для постройки кораблей, правила которой они не знали, они воспользовались помощью римлян, оказавшихся среди них – либо как пленные, либо привлеченные торговлей [6]. Что касается направления их похода, то, поскольку восточное побережье Понта уже было разграблено боранами и, следовательно, не сулило богатой добычи тем, кто пришел после них, упомянутые здесь скифы повернули на запад. В начале зимы они, вероятно, выступили из окрестностей Танаиса. Флот и сухопутные войска, двигаясь согласованно, шли вдоль всего западного побережья Эвксина. Можно предположить, что сухопутные силы перешли Дунай по льду, и именно для этого была выбрана зима как время отправления.

Достигнув Византия, они оставили этот город, показавшийся им, видимо, слишком укрепленным и, возможно, слишком хорошо охраняемым; однако они переправились через пролив – частично на своих кораблях, частично на лодках, собранных вдоль побережья, особенно в большом болоте неподалеку от Византия, – и, высадившись в Азии, захватили Халкидон. В этом городе гарнизон превосходил численностью нападавших, но ужас перед варварами был так велик, что римские солдаты позорно бежали, даже не увидев врага. Скифы вошли в Халкидон без сопротивления, и легкость победы, а также добыча, которую они там захватили, воодушевили их и усилили алчность.

Затем они двинулись к Никомедии, куда их звал предатель, названный Зосимом Хризогоном. Захват этого города не потребовал от них больше усилий, чем взятие Халкидона, и добыча была бы гораздо богаче, если бы жители, предупрежденные о приближении варваров, не бежали, унося с собой все, что смогли спасти из своих сокровищ. Тем не менее скифы нашли здесь достаточно, чтобы удовлетворить свою жадность, и, продолжая разбойничьи набеги, они разграбили также Никею, Кий и Прусу. Они хотели продвинуться дальше и дойти до Кизика, но внезапно разлившийся от дождей Риндак остановил их. Они повернули назад, сожгли Никомедию и Никею, которые сначала лишь разграбили, и, вернувшись к морю, погрузились на корабли и увезли всю добычу в свою страну.

Разорение такой провинции, как Вифиния, и столь многих значительных городов без того, чтобы варвары встретили на своем пути или при отступлении какие-либо римские войска, безусловно, не делает чести правлению Валериана и слишком ясно свидетельствует о нерадивости и медлительности, в которых его обвиняют историки. Этот император все еще находился в Антиохии. Он послал Феликса для защиты Византия, сам двинулся в путь и дошел до Каппадокии, где, узнав, по-видимому, об отступлении скифов, вернулся, не совершив ничего, кроме причинения множества неудобств и ущерба жителям земель, через которые проходил.

К набегам варваров, опустошавших лучшие провинции империи, добавилось еще одно бедствие – чума, которая уже несколько лет подряд свирепствовала в городах, деревнях и армиях. А чтобы довершить бедствия римлян, Валериан нашел позорный и трагический конец в войне с персами.

После побед, одержанных Гордианом III над персами, и мира, заключенного с ними Филиппом, между двумя империями не было открытой войны. Впрочем, это не значит, что Шапур строго соблюдал мир. Упоминается о возобновлении этим царем враждебных действий против римлян еще во времена Галла. Зонара сообщает о Тиридате, царе Армении, свергнутом тогда персами и собственными сыновьями, перешедшими на сторону врагов. Но именно при Валериане, с помощью предателя Кириада, Шапур сбросил маску и разжег войну с новой силой.

Кириад, сын отца того же имени, который, должно быть, был знатным сирийским вельможей, навлек на себя его гнев своим дурным поведением и безумной расточительностью, обокрал его, похитил большое количество золота и серебра и бежал на земли персов. Он явился ко двору Шапура и убедил его напасть на римлян, без сомнения указывая, насколько благоприятен момент для предъявления старых претензий к империи, которой сейчас правит слабый император, разоряемая со всех сторон варварами. У него самого были в этом деле свои интересы и расчеты, как покажет дальнейшее. Честолюбие Шапура сделало его восприимчивым к подобным предложениям. Он выступил в поход, возможно, воспользовавшись связями, которые Кириад сохранил на землях, подвластных Риму. Он вторгся в Месопотамию, захватил Нисибис и Карры, проник в Сирию и взял Антиохию врасплох.

Жители этого великого города меньше всего ожидали такого несчастья. Поглощенные любовью к удовольствиям и зрелищам, они в тот момент находились в театре, развлекаясь представлением мима и его жены, разыгрывавших для них фарс. Вдруг жена мима, обернувшись, воскликнула: «Или мне снится, или это персы!» Действительно, те уже ворвались в город, и им не составило труда захватить его, совершенно не готовый к обороне. Они разграбили Антиохию и ее окрестности.

После этого завоевания персы могли бы легко распространиться по Малой Азии и подчинить ее. Но их армия была отягощена огромной добычей, и они сочли разумным сначала увезти ее в свою страну.

Кириад, усугубивший все свои преступления отцеубийством, – предатель родины, убийца отца, – наконец, пожелал воспользоваться плодами своих злодеяний. Оставшись в Сирии, он присвоил себе титул Цезаря, а затем и Августа. Но этот блеск, купленный столькими ужасами, был недолгим. Пробыв у власти чуть более года, Кириад был убит своими же. Если допустить, что его имя должно быть заменено в тексте Аммиана Марцеллина на имя Мареада, которое близко по звучанию и, возможно, является искажением, то в таком случае сами персы могли покарать предателя, воспользовавшись его предательством. Марцеллин утверждает, что Мареад, гражданин Антиохии, впустивший их в город, был ими казнен через сожжение.

Кириад уже не было в живых, когда Валериан, вызванный на Восток войной с персами, прибыл в Антиохию. Его первой заботой стало восстановление этого города, который враги в значительной части разрушили: и, по-видимому, именно за это благодеяние на некоторых медалях он удостоен титула – столь мало подходящего к его несчастной судьбе – «восстановителя Востока».

Валериан провел на Востоке весьма долгое время, и мы не можем сказать, чем он там занимался до своего последнего поражения. Все, что нам известно, сводится к восстановлению Антиохии, о котором мы только что упомянули, и к запоздалому движению, которое он предпринял, чтобы изгнать из Вифинии скифов, – но те покинули ее еще до его прибытия в Каппадокию.

Наконец, вынужденный идти на помощь Эдессе, осажденной Шапуром, и ободренный стойким сопротивлением гарнизона этого города, Валериан перешел Евфрат и вступил в Месопотамию. Он дал сражение, которое для него окончилось неудачно. Вину за это возлагают на предательство военачальника, которому император полностью доверял и который злоупотребил этим доверием, заманив его в такое место, где ни доблесть, ни строй римских войск не могли принести никакой пользы. Этим военачальником, без сомнения, был Макриан, о котором нам еще представится случай подробно поговорить.

Валериан, чья природная робость еще усилилась после поражения, отправил к Шапуру послов с просьбой о мире, будучи готов купить его большой суммой денег. Шаур, замысливший вероломство, отослал римских послов, заявив, что желает вести переговоры лично с императором. Валериан оказался настолько неосмотрительным, что отправился на встречу без надежной и сильной охраны, и персы, воспользовавшись его глупой доверчивостью, внезапно окружили его и взяли в плен. Вот что нам представляется наиболее правдоподобным и лучше всего подтвержденным касательно этого печального и позорного события, дату которого, следуя г-ну де Тилемону, мы относим к 260 году от Р. Х.

Всем известно, каким унизительным и ужасным обращением подвергался этот несчастный государь во время долгого плена. Его покрыли большим позором, чем самого низкого раба. Его надменный победитель повсюду таскал его за собой в оковах и в то же время облаченного в императорскую пурпуру, чей блеск лишь усугублял горечь его положения. А когда Шапур хотел сесть на коня, несчастный Валериан должен был наклоняться до земли, чтобы его наглый господин, поставив ногу ему на спину, использовал его как подставку. Часто к этому жестокому унижению варварский царь добавлял еще и оскорбительные слова, насмешливо замечая, что это и есть настоящий триумф, а не просто изображение триумфа, как у римлян.

Вершиной несчастий Валериана стало малодушное и преступное равнодушие неблагодарного сына, который, восседая на троне цезарей, оставил своего отца в столь плачевном состоянии, не предприняв ни малейшей попытки его спасти. Единственным знаком внимания, который Галлиен ему оказал, было причисление его к лику богов на основании ложного известия о его смерти. Причем замечают, что это было сделано против его воли и лишь для удовлетворения желания народа и сената, – он воздал отцу этот предписанный обычаем почести, столь же пустые сами по себе, сколь нелепые и неуместные в данных обстоятельствах.

Позор пленного императора не окончился с его жизнью. Он томился в этом ужасном рабстве по меньшей мере три года, а некоторые говорят, что до девяти. И когда он умер, Шапур приказал содрать с него кожу, выкрасить ее в красный цвет, набить изнутри соломой, чтобы сохранить человеческую форму, и в таком виде повесить в храме как вечный памятник позора римлян. А когда к нему прибывали послы из Рима, он показывал им это унизительное зрелище, чтобы они научились смирять свою гордыню.

Все христианские авторы рассматривали ужасную катастрофу Валериана как следствие Божественного возмездия за кровь праведников и святых, которую этот император, в остальном склонный к доброте, жестоко пролил.

Я говорю, что он был добр по характеру, и тому доказательством служат различные его письма, сохраненные писателями «Истории Августов» в жизнеописаниях Макриана, Балисты, Клавдия II, Аврелиана и Проба. Везде мы видим государя, отдающего должное заслугам с прямотой и чистосердечием. Порой в нем даже проявляются героические чувства, достойные древних времен Рима. Приведу лишь один пример, касающийся Аврелиана.

Речь шла о том, чтобы вознаградить заслуги этого воина, которые были велики, почетом консульства. Но консульство в то время требовало огромных расходов, особенно на игры, которые необходимо было давать народу, а Аврелиан был беден. По мнению Валериана, это обстоятельство не только не являлось препятствием к возвышению достойного человека за его личные качества, но, напротив, служило ему рекомендацией и новой заслугой. И в письме к Аврелиану, извещая его о назначении, он объявил, что казна возьмет на себя расходы, которые не могла покрыть его скромное состояние. «Ибо, – добавлял он, – те, кто, служа республике, остаются бедными, вполне достойны похвалы, и никто не заслуживает больше помощи от государства».

Валериан отправил по этому поводу свои распоряжения хранителю казны, и письмо начиналось такими прекрасными словами:

«Аврелиан, по причине своей бедности, которая делает его в наших глазах поистине великим и даже более великим, чем другие, не может нести расходы по консульству, на которое мы его назначили».

Затем император подробно расписывает все, что должно быть предоставлено для этой цели.

Аврелиан, не желавший приобретать состояние незаконными путями, достиг его честным способом, будучи в то же время усыновлен Ульпием Кринитом, богатым консулярием, не имевшим детей. А доброта Валериана была такова, что он принес Ульпию благодарность за это усыновление, как если бы оно было благодеянием, непосредственно его касающимся.

Христиане сразу же ощутили мягкость и доброту этого государя. «Ни один из его предшественников, – говорит святой Дионисий Александрийский, цитируемый Евсевием [7], – не проявлял к ним столько человечности и даже благорасположения». Весь императорский дворец был полон христиан и почти мог считаться церковью истинного Бога. Лишь постороннее влияние изменило его чувства по отношению к ним.

Макриан, человек низкого происхождения и безмерных амбиций, предававшийся магии и потому являвшийся злейшим врагом христиан, но при этом обладавший талантами как в управлении гражданскими делами, так и в военном деле, сумел завоевать доверие императора. Бедствия государства, одновременно опустошаемого чумой и набегами варваров, показались ему удобным случаем окончательно подчинить себе слабый дух [императора], подавленный горем и склонный к суевериям. Он научил его и заставил совершать магические жертвоприношения как верное средство отвратить бедствия, которые их постигли; и тут же убедил его, что христиане, которые не почитают и даже хулят богов, чтимых всеми народами, и являются причиной общественных бедствий.

Отсюда началось восьмое гонение, устроенное по эдикту Валериана. Оно было всеобщим и крайне жестоким, особенно в отношении епископов и священников, хотя простых верующих щадили. В течение трех с половиной лет, пока оно длилось, то есть с 257 года от Р. Х. до пленения Валериана в 260 году, оно увенчало множество мучеников: в Риме – святого папу Сикста и святого Лаврентия, его диакона; в Карфагене – святого Киприана, а также многих других святых епископов во всех частях империи. Святой Дионисий Александрийский был лишь отправлен в изгнание, а после пленения Валериана персами вернулся в свою церковь.

Из истории этого гонения мы видим, что кладбища были местами, где христиане обычно собирались. По приказу императора их оттуда изгнали и лишили владения ими.

В то время как христианство преследовалось у римлян, оно распространялось среди варварских народов, воевавших с ними. Готы и другие скифские племена во время своих опустошительных набегов, как мы уже упоминали, на Иллирию, Фракию и различные провинции Азии, уводили множество пленников, среди которых оказались и святые священники. Эти знаменитые пленники, сияя своими добродетелями, проявляя терпение в страданиях и совершая чудеса по молитвам к Богу, сразу же внушили своим господам уважение к вере, которую исповедовали. От уважения к христианской религии варвары перешли к желанию принять ее. Они крестились толпами, но не все. Языческое суеверие еще долго оставалось среди них господствующим и даже дало Церкви новых мучеников.

Созомен, от которого мы получили это повествование, говорит, что германские народы по Рейну также начали тогда обращаться к христианской вере. Однако в нашей истории мы не находим следов христианства среди франков до обращения Хлодвига.

Примечания:

[1] В начале сохранившегося фрагмента жизнеописания Валериана Требеллий Поллион называет его бывшим цензором. Однако неясно, принадлежат ли первые части этого фрагмента самому автору; кроме того, Требеллий не настолько точный писатель, чтобы придавать строгое значение используемым им терминам и понимать их буквально. Избрание Валериана в цензоры могло показаться ему достаточным основанием для такого наименования.

[2] ТАЦИТ, «История», I, 49.

[3] В вопросе о семье Валериана я следую мнению г-на де Тиллемона, хотя и знаю, что некоторые моменты остаются спорными. Дело настолько запутано и незначительно, что мне показалось лучшим решением придерживаться точки зрения этого столь учёного и точного автора, не берясь, однако, ручаться за её истинность.

[4] Зонара прямо утверждает, что Галлиен воевал с франками.

[5] Зосима, как будет видно из дальнейшего, определённо помещает город Питиунт ниже Фасиса, к югу от него. Страбон же упоминает Великий Питиунт к северу от той же реки. Либо Зосима ошибается (во что нетрудно поверить), либо следует различать, как это сделал Калларий на своей карте, два города Питиунта.

[6] В дошедшем до нас тексте Зосимы говорится «по причине бедности». Но с помощью небольшой поправки можно придать ему тот смысл, который я предпочёл как гораздо более подходящий. Вместо κατ άπορίαν следует, по-моему, читать κατ έμπορίαν («по торговой причине»).

[7] ЕВСЕВИЙ, «Церковная история», VII, 10.

ХРОНИКА ПРАВЛЕНИЯ ГАЛЛИЕНА.

…СЕКУЛЯРИС. – … ДОНАТ. 1011 г. от основания Рима. 260 г. от Р.Х.

Галлиен, после гибели своего отца, внезапно вступает в полное осуществление верховной власти.

Он покидает Галлию и отправляется в Италию, откуда туча скифов или готов была только что изгнана благодаря мудрым распоряжениям сената.

Он направляется в Иллирию, опустошаемую другой ордой скифов и сарматов, где Ингенуй, разбив последних, поднял мятеж.

При поддержке Авреола он разбивает Ингенуя в открытом сражении. Ингенуй погибает или кончает с собой. Галлиен жестоко мстит тем, кто поддерживал мятежника.

На Востоке Шапур пользуется своими преимуществами. Он вновь вторгается в Сирию, захватывает Антиохию, победоносно проходит через Каппадокию, Ликаонию и Киликию.

Римский полководец Баллиста отбрасывает Шапура и вынуждает его переправиться обратно за Евфрат.

Оденат, князь Пальмиры или вождь племени сарацин, преследует Шапура, гонит его с поражениями до его земель и осаждает царский город Ктесифон.

Макриан, при поддержке Баллисты, провозглашает себя императором вместе со своими двумя сыновьями – Макрианом Младшим и Квиетом. Вся Азия признает его власть.

В Галлии Постум, командовавший там, убивает Валериана Цезаря, сына Галлиена, оставленного отцом в Кёльне, и принимает пурпур. Он правит Галлией, Испанией и Британией в течение семи лет.

Галлиен объявляет Цезарем своего второго сына Салонина.

Он прекращает гонения на христиан, начатые его отцом по наущению Макриана.

В империи свирепствует чума.

ГАЛЛИЕН АВГУСТ IV. – ВОЛУЗИАН. 1012 г. от основания Рима. 261 г. от Р.Х.

Скифы вторгаются в Грецию. Для защиты афиняне восстанавливают свои стены, жители Пелопоннеса перекрывают перешеек стеной от моря до моря. Осада Фессалоники скифами.

Региллиан поднимает мятеж в Мезии, но вскоре погибает.

Макриан выступает со старшим сыном, чтобы утвердиться на Западе, оставив младшего сына Квиета с Баллистой на Востоке.

Валент и Пизон принимают пурпур в Греции, но погибают.

Оденат продолжает успешную войну против Шапура.

ГАЛЛИЕН АВГУСТ V. – ФАУСТИАН. 1013 г. от основания Рима. 262 г. от Р.Х.

Землетрясения в Риме, Африке и Азии.

Макриан переходит в Европу.

Скифы, опустошив Грецию, возвращаются в свои земли, возможно, разбитые Макрианом или другим римским полководцем.

Макриан, побежденный Авреолом в Иллирии, покинут армией и убит вместе с сыном.

Квиет, его второй сын, осажден в Эмесе Оденатом, вернувшимся из похода в Персию. Баллиста предает Квиета, убеждает гарнизон Эмесы убить его и выбросить тело за стены города. Оденат отступает. Баллиста провозглашает себя императором.

Галлиен ведет войну в Галлии против Постума с переменным успехом.

Эмилиан поднимает мятеж в Египте.

Набеги скифов или готов в Азию. Храм Дианы в Эфесе разграблен и сожжен.

…АЛЬБИН. – … ДЕКСТЕР. 1014 г. от основания Рима. 263 г. от Р.Х.

Галлиен продолжает войну против Постума. Он одерживает над ним победу при поддержке Авреола. Но тот же Авреол мешает завершить войну, не преследуя Постума и давая ему возможность спастись.

Галлиен возвращается в Рим, празднует триумф над персами, побежденными Оденатом, отмечает празднествами десятую годовщину своего правления, которое он отсчитывал с момента получения от отца титула Августа.

Он отправляется во Фракию и жестоко мстит Византию, возможно, поддержавшему Макриана.

Тиран Сатурнин.

Эмилиан побежден Феодотом, пленен и отправлен в Рим, где Галлиен приказывает задушить его в тюрьме. К этой войне можно отнести осаду Брухия, большого квартала Александрии. Город, измученный мятежами, войной, чумой и голодом, сильно обезлюдел.

ГАЛЛИЕН АВГУСТ IV. – САТУРНИН. 1015 г. от основания Рима. 264 г. от Р.Х.

Галлиен награждает великие деяния и верность Одената, объявляя его Августом. Оденат разделяет этот титул с женой Зенобией и детьми.

Баллиста убит.

Галлиен возвращается в Галлию для новой войны с Постумом. Он ранен при осаде города.

ВАЛЕРИАН II. – ЛУЦИЛЛ. 1016 г. от основания Рима. 265 г. от Р.Х.

Валериан был братом Галлиена, а Луцилл – его родственником.

Франки совершают морские набеги на Испанию и Африку. Они грабят и опустошают Таррагону.

ГАЛЛИЕН АВГУСТ VII. – САБИНИЛЛ. 1017 г. от основания Рима. 266 г. от Р.Х.

Новый поход Одената против Шапура. Он осаждает Ктесифон и даже захватывает его, согласно свидетельству Синкелла.

Набеги герулов во Фракию, Азию и Грецию. Дексипп спасает родные Афины.

Другие варвары опустошают Галатию и Каппадокию.

ПАТЕРН. – АРКЕСИЛАЙ. 1018 г. от основания Рима. 267 г. от Р.Х.

Оденат, вернувшись из Персии, выступает против варваров, грабящих Каппадокию. Они не ждут его и отплывают на родину.

По возвращении в Эмесу Оденат убит вместе со старшим сыном Геродом. Зенобия, вероятно, не была невиновна в этом злодеянии. Убийца Меоний принимает титул Августа, но вскоре гибнет. Зенобия управляет Востоком от своего имени и имени сына.

Галлиен, одержав небольшую победу над герулами в Иллирии, заключает мир с ними и их вождем Навлобатом.

Готовясь к походу против готов, он узнает о мятеже Авреола, провозгласившего себя императором в Италии. Он спешит туда, оставив Клавдия и Марциана вести войну с готами.

В Галлии Постум убит вместе с сыном.

Ему наследует Лелиан, но его убивает Викторин, принимающий пурпур. Вскоре он сам навлекает на себя гибель из-за разврата. Его сын, назначенный Цезарем, убит после него.

Его мать Виктория добивается избрания императором удачливого солдата Мария, бывшего оружейника. Марий убит на третий день после избрания.

Виктория вновь возводит императора, убедив солдат дать титул Тетрику, принимающему пурпур в Бордо. Вскоре она умирает.

Клавдий и Марциан разбивают готов, но Марциан, вопреки совету Клавдия, позволяет им уйти. Оба полководца присоединяются к Галлиену под Миланом, где он осаждает Авреола.

ПАТЕРН II. – МАРИНИАН. 1019 г. от основания Рима. 268 г. от Р.Х.

Клавдий и Марциан организуют заговор против Галлиена. Он убит Цекропием в середине марта, и ему наследует Клавдий.

Брат Галлиена Валериан убит вместе с ним, а его сын Салонин погибает в Риме.

Галлиен был причислен к богам по приказу Клавдия, и его смерть осталась неотомщенной.

Тираны при Галлиене.

Не следует причислять к тиранам ОДЕНАТА, который всегда оставался верен Галлиену и получил от него титул Августа. Его старший сын ГЕРОД также законно носил тот же титул.

Год от Р. Х.

В Иллирии:

Д. Лелий ИНГЕНУС. [260]

Кв. Ноний РЕГИЛЛИАН. [261]

На Востоке:

М. Фульвий МАКРИАН с двумя сыновьями – Кв. Фульвием МАКРИАНОМ и Гн. Фульвием КВИЕТОМ. [260]

Сер. Аниций БАЛИСТА. [262]

В Греции:

Л. Валерий ВАЛЕНС. [261]

Л. Кальпурний ПИЗОН ФРУГИ. [261]

В Галлии:

М. Кассий Латиний ПОСТУМ с Юнием Кассием ПОСТУМОМ, своим сыном. [260]

Ульпий Корнелий ЛЕЛИАН. [267]

М. Аврелий Плавонний ВИКТОРИН, который перед смертью назначил цезарем Л. Аврелия ВИКТОРИНА, своего сына. [267]

М. Аврелий МАРИЙ. [267]

П. Пезувий ТЕТРИК. [267]

В Египте:

Т. Цестий Александр ЭМИЛИАН. [262]

В Африке:

Т. Корнелий ЦЕЛЬС. [Без даты]

В Исаврии:

К. Анний ТРЕБЕЛЛИАН. [Без даты]

Неизвестно, в какой стране правил П. Семпроний САТУРНИН. [263]

После смерти Одената ЗЕНОБИЯ правила на Востоке вместе с сыновьями. [267]

В Италии:

Ман. Ацилий АВРЕОЛ. [267]

Галлиен, уже семь лет как Август вместе с отцом, стал единоличным правителем империи по праву после пленения Валериана, без необходимости решения сената или провозглашения со стороны солдат. Его брат Валериан был назначен Цезарем их общим отцом еще в 255 году. Другой Валериан, его старший сын, также около года носил тот же титул. Таким образом, весь дом сиял высшими почестями, пока его основатель томился в жестоком и позорном плену.

Галлиен заботился о чем угодно, только не о мести за отца. Вместо того чтобы освободить его из рук персов, он считал несчастье Валериана своей удачей. Вся империя была потрясена этим событием; даже варварские народы сочувствовали. У Капитолина сохранились письма трех царей – союзников Сапора, умолявших его освободить пленника. Иберы, албаны и другие народы предлагали Риму помощь для спасения Валериана. Но Галлиен не только оставался равнодушным, но радовался, что избавился от строгого цензора, сдерживавшего его удовольствия.

Он не признавал истинных мотивов, притворяясь философом. Узнав о пленении отца, он заявил: «Я знал, что мой отец подвержен превратностям судьбы». Нашлись льстецы, восхвалявшие его «стойкость». Порой Галлиен утверждал, что падение Валериана было вызвано его «излишней доверчивостью», но все понимали лицемерие этих слов.

Этот поступок раскрывает порочность и легкомыслие Галлиена. Его душа, поглощенная развлечениями, спектаклями, распущенностью, не оставляла места чести или семейным чувствам. Он обладал умом и талантом – писал изящные стихи и прозу (до нас дошли его непристойные строки). В боях он не был трусом, но действовал лишь из личной выгоды. Как только опасность исчезала, он возвращался к праздности.

Он превзошел Калигулу и Нерона: ночами, переодетый, посещал таверны и бордели, окружил себя развратниками и актерами. Его пиры были разгульны, а стол – полон бесстыдных женщин. Его гарем включал даже Пипу (Пипару), дочь царя маркоманов Аттала, за которую Галлиен отдал целую провинцию.

Роскошь его достигла абсурда: одежды, усыпанные драгоценностями, гигантская статуя на Эсквилинском холме (вдвое выше нероновского «Колосса»), которую так и не завершили. Он строил покои из розовых лепестков, крепости из фруктов, выращивал зимой дыни и хранил виноград три года. Купался по шесть раз летом и два – зимой. За трапезой пробовал десятки вин, ни разу не повторив сорт.

Главным образом, когда он стал единоличным правителем, его пороки получили полную свободу; но он и до этого не скрывал их. Когда он взял бразды правления империей, его репутация уже была сформирована; и мятежники, которые вскоре поднялись против него, осыпали его теми же упреками, какие он заслужил в течение всего своего правления.

Главной заботой Галлиена всегда оставалось его удовольствие; и тем не менее ни один правитель не сталкивался с более серьезными и сложными делами. Всевозможные бедствия обрушились на империю одновременно. Варвары с севера и персы продолжали свои набеги и атаки в Галлии, Иллирии, Фракии и Греции, в Азии и на Востоке. Внутри страны каждый военачальник стремился к трону и узурпировал его права. В Сицилии возобновились старые беды восстаний рабов. Чума по-прежнему опустошала столицу и провинции, и в некоторые периоды она становилась настолько свирепой, что уносила по пять тысяч человек в день в Риме. Голод, нехватка продовольствия, землетрясения в Риме, Азии, Африке, мятежи в городах – словом, все бедствия объединились, чтобы угрожать империи скорой гибелью. А Галлиен развлекался. Потеря самых богатых провинций была для него поводом для шуток. Когда ему сообщили, что Египет восстал, он сказал: «Ну и что? Разве мы не можем обойтись без египетского льна?» Азия, опустошенная страшными землетрясениями и набегами скифов, не тронула его больше, и он лишь заключил, что теперь придется обходиться без афронитра [1]. Это был особый вид селитры, отличный от нашего, который древние использовали для отбеливания, ванн и изготовления стекла. Потеряв Галлию, он рассмеялся и сказал: «Неужели республика погибла только потому, что у нас больше не будет тканей из Арраса?» Такая бесчувственность граничит с чудовищностью и, я полагаю, не имеет аналогов в истории. Галлиена волновало только настоящее, и пока его текущие удовольствия не нарушались, крушение вселенной не производило на него никакого впечатления. Неудивительно, что правление такого императора стало чередой несчастий, как видно из рассказа, который я изложу настолько подробно, насколько позволяют несовершенные сохранившиеся свидетельства.

Шапур, разгромив римскую армию в Месопотамии и взяв в плен императора, воспользовался этим огромным преимуществом. Он вторгся в Сирию и снова захватил Антиохию. Затем он двинулся в Киликию, где овладел Тарсом, и, продолжая наступление, осадил Кесарию Каппадокийскую. Этот укрепленный город с населением в четыреста тысяч человек на некоторое время задержал персов. Демосфен, его наместник, соединявший ум и храбрость, оказал достойное сопротивление; и Шапур, возможно, потерпел бы неудачу под стенами города, если бы не сведения, полученные от одного врача, захваченного, вероятно, во время вылазки. Несчастного медика подвергли пыткам, и он, не выдержав мучений, указал осаждающим слабое место в обороне. Персы прорвались в Кесарию через этот участок и, ворвавшись в город, учинили всяческие зверства. У них был особый приказ захватить Демосфена живым – Шапур, без сомнения, хотел принести его в жертву своей мести. Но храбрый наместник, до конца защищавший город, не забыл и о себе. Вскочив на коня с обнаженным мечом, он бросился в гущу врагов, пытавшихся окружить его: одних он убил, других отбросил и, пробившись сквозь персов, избежал как плена, так и смерти.

В том же походе Шапур, как победитель, прошел через Ликаонию, осадил Помпейополь в Киликии, и нет сомнений, что он намеревался возродить притязания своего отца Артаксеркса – завоевать всю Малую Азию и расширить границы своей империи до пределов державы великого Кира. Но два полководца положили конец его честолюбивым замыслам – Балист и Оденат, вынудив его отступить и вернуться в свои владения.

Балист стяжал большую славу на первых военных должностях при Валериане. Он был человеком ума и действия, одинаково способным к совету и исполнению, а особенно искусным в вопросах снабжения армии. Валериан в письме, сохраненном Требеллием Поллионом, высоко хвалит советы Балиста в этой области, направленные на обеспечение войск продовольствием без разорения провинций. Для достижения этой двойной цели Балист предлагал требовать от населения только местные продукты и, более того, чтобы избежать расходов на перевозку, размещать зимние квартиры и маршруты войск так, чтобы запасы потреблялись там, где они производились. Заботясь о порядке, благе службы и снижении тягот для государства, Балист также посоветовал Валериану не допускать в войсках ни сверхштатных солдат, ни офицеров. Поскольку военная служба в то время была весьма прибыльной, многие вступали в ряды армии, чтобы получать жалование, не выполняя обязанностей; и это злоупотребление было устранено Валерианом по совету Балиста.

Этот умелый и храбрый человек первым поднял дела римлян на Востоке, доведенные до плачевного состояния несчастьем Валериана. В тот момент все рухнуло, как я уже изложил, перед победителем, который даже значительно расширил свои завоевания. Балист [1] собрал жалкие остатки разбитых войск, сформировал из них армию и, с силами, казалось бы, совершенно неспособными на великие подвиги, начал с того, что спас Помпейополь, осажденный персами. После этого первого успеха он продолжал тревожить Шапура, вынудил его оставить завоеванные земли и, постоянно тесня, отбросил его к Евфрату.

Здесь ему помогал или заменял его Оденат, пример которого ясно показывает, что даже могущественные монархи должны считаться с мелкими врагами. Оденат был правителем Пальмиры или главой племени сарацинов, обитавшего в окрестностях этого города и союзного римлянам. С детства закалённый непрерывными охотничьими трудами, дождём, солнцем и пылью, он обладал крепким телом, соответствовавшим мужеству его души. Он связал свою судьбу, как я уже говорил, с римлянами и поначалу считал, что гибель Валериана станет и его гибелью. Потрясённый этим ударом, он письмами умолял Шапура о дружбе и милости. Этот гордый правитель счёл недостойным, что Оденат не явился лично просить о пощаде. Он с позором отослал его послов, велел бросить его дары в реку и пригрозил научить его, как человек его положения должен вести себя с царём Персии. «Если он хочет, – добавил Шапур, – уменьшить своё наказание, пусть явится со связанными за спиной руками и падёт к моим ногам. Если не сделает этого, пусть готов погибнуть сам, а с ним – его семья и родина».

Оденат, вынужденный полагаться только на себя, нашёл достаточно сил. Он собрал войска и, воодушевлённый успехами Балиста, когда Шапур перешёл обратно Евфрат, осмелился атаковать его. Успех был полным: он обратил армию врага в бегство, захватил его сокровища и – что было для него дороже всего – его наложниц. После победы Одената Нисибис, Карры и вся Месопотамия вновь подчинились Риму. Однако поражение Шапура не было полным, так как он увёл в своё царство Валериана и множество пленных, захваченных в провинциях, через которые прошли его войска.

История отмечает, что он обращался с ними с чрезвычайной жестокостью. Пищу им давали ровно столько, чтобы не дать умереть. Даже воды не хватало, и их водили пить раз в день, как стадо. Его жестокость достигла предела, когда на обратном пути он встретил глубокий овраг, затруднявший переход. Шапур велел перебить множество несчастных и бросить их трупы в овраг, пока груда тел не поднялась достаточно высоко, чтобы образовать мост между двумя берегами. Какой ужас ни внушает такое варварство, оно не кажется удивительным для Шапура, учитывая, как он обращался с самим Валерианом.

Оденат страстно желал освободить несчастного императора из столь тяжкого и позорного плена. Он вторгся в земли персидского царя, осадил Ктесифон, одержал победы в нескольких битвах, захватив знатных сатрапов, но не смог осуществить замысел, который принёс бы ему величайшую славу. Валериан до конца остался рабом своего надменного и беспощадного повелителя.

Столь же пылким, хоть и безрезультатным, было стремление Одената спасти отца, сколь непоколебимой оставалась его верность сыну. Примечательно, что этот сарацинский правитель, несмотря на свои победы, всегда признавал власть Галлиена. Он отправлял ему пленных персидских сатрапов, а получив титул «главнокомандующего римскими войсками на Востоке», использовал его только в рамках данных полномочий.

Балист поступил иначе. Изгнав персов с римских земель, он вступил в сговор с вероломным подданным, чтобы возвести его на трон их общего господина.

По словам Зосима, Галлиен находился в Галлии, занятый войной с германцами, когда получил известие о катастрофе с отцом. Он думал лишь о том, как бы свободнее предаться удовольствиям – единственному, что трогало его душу, «слепленную из грязи». Он не отдал никаких приказов относительно войны с персами, и в восточной армии едва ли вспоминали о нём. Эта беззаботность дала прекрасный повод для честолюбия Макриана, который, предав Валериана, решил отнять империю у его сына.

Макриана все уважали за выдающиеся способности – как в управлении, так и в военном деле. Валериан, как я упоминал, полностью доверял ему, поручив надзор и командование всеми римскими войсками. Сообщая сенату об этом назначении, император подчеркивал славные подвиги, которые Макриан совершал с юности до старости во всех провинциях империи. Кроме того, этот министр (или полководец – как угодно) обладал огромными богатствами, нажитыми, видимо, грабежом и несправедливостью, ибо родился он в бедности. Но тогда, как и сейчас, никто не спрашивал, каким путём человек разбогател – важно было само богатство. Деньги Макриана позволяли ему задабривать жадных солдат щедрыми подарками. Единственным препятствием мог быть его преклонный возраст, но хитрый политик превратил это в преимущество. У него было два сына в расцвете лет – храбрых и бесстрашных на войне, назначенных Валерианом военными трибунами и отличившихся на этом поприще. Макриан использовал свою старческую слабость, чтобы сделать их императорами вместе с собой. Вот как это произошло.

Балист и Макриан собрали в совет высших офицеров армии, и там Балист, положив за несомненный принцип, что необходимо выбрать императора, заявил, что им движет не личный интерес, что он не претендует на верховную власть и что его выбор падает на Макриана. Тот взял слово и, желая направить умы к цели, которую он себе наметил, выразился следующим образом: «Я согласен, что империя нуждается в главе, и желаю прийти на помощь республике и удалить от власти того, кто является ее позором; но я стар, не могу более садиться на коня, а заботы, которых требует слабость моего здоровья, отвлекли бы меня от дел государства. Нам нужна молодость; и мы не должны ограничиваться одним: два или три храбрых юноши, разделившись по разным областям, сообразно разнообразию нужд, восстановят республику, которую Валериан своим несчастьем, а Галлиен – недостойным поведением почти полностью разрушили». Балист, с которым Макриан, несомненно, был в сговоре, подхватил это предложение: «Мы вверяем республику вашей мудрости, Макриан. Возьмите в соправители своих двух сыновей. Помимо прочих соображений, они слишком достойны, чтобы жить в безопасности под властью Галлиена». Все были того же мнения; никто не вступился за права законного принца, которого все ненавидели и презирали; и Макриан, принимая предложение императорской власти для себя и своих сыновей, пообещал солдатам денежную раздачу, оставил Балиста в должности префекта претория, которая была дана ему Валерианом, и закончил угрозой дать почувствовать трусливому и изнеженному Галлиену, каких офицеров поставил его отец. Солдаты одобрили решение, принятое в совете. Макриан был провозглашен императором вместе со своими двумя сыновьями, из которых старший носил то же имя, что и он, а младший звался Квиет.

У Евсевия [2], а за ним и у Зонары, сказано, что Макриан, не будучи в состоянии носить императорские регалии, поскольку был хромым и увечным, передал их своим сыновьям. Но если он и не облачался, по крайней мере обычно, в знаки верховного достоинства, то несомненно, что он осуществлял власть.

Узурпировав её, он оказался в положении куда менее прочном, чем блестящем. Хотя Азия и присоединилась к его партии, его силы были далеко не достаточны, чтобы оградить его от опасности: со всех сторон у него были враги. На Востоке он опасался Одената, который воевал тогда за Галлиена против Сапора с решительным перевесом; весь Запад его не признавал. Он разработал план, чтобы обеспечить себя по обоим направлениям. Он решил двинуться сам с старшим сыном и основными силами в Грецию и Италию, а Квиета и Балиста оставил в Сирии, чтобы противостоять Оденату.

Прежде чем выступить, и чтобы подготовить почву, он счел необходимым устранить Валента, проконсула Ахайи, которого считал завистливым соперником своей власти. Он поручил это Пизону, одному из самых знатных членов сената. Этот приказ породил двух новых императоров, или тиранов; ибо в те времена императоров делали с большей легкостью, чем у нас – сельского судью. Потому и падение их было часто столь же стремительным, сколь и возвышение.

Валент, предупрежденный, что Пизон послан убить его, принял пурпур. Пизон, со своей стороны, видя, что не может захватить Валента врасплох, и опасаясь его мести, велел провозгласить себя императором немногими солдатами, которые его сопровождали; и поскольку это произошло в Фессалии, он, по совершенно новому примеру, принял прозвище Фессалийский. Его фортуна, или, вернее, пустая тень, которую он обнял, исчезла в мгновение ока. Валенту стоило лишь приказать нескольким отрядам убить Пиона; а сам он вскоре был убит своими же солдатами.

Этот Валент был племянником или внучатым племянником другого Валента, который восстал против Деция и о котором мы говорили в своем месте.

Пиону воздают большие похвалы за его честность; говорят, что он, достойный наследник древних Пионов, воспроизводил в своих нравах образ их строгой добродетели, восхищавшей еще во времена республики. Утверждают, что Валент, его враг и убийца, сам говорил, что будет наказан в аду за то, что отнял жизнь у такого честного человека. Добавляют, что сенат удостоил Пиона божественных почестей. Я передаю все это так, как нахожу у своего автора, не берясь ручаться за истинность; и надо признать, что преданность Пиона Макриану, поручение, которое он принял – убить Валента, способ, которым он сделался императором, – все это плохо согласуется с высоким представлением, которое хотят нам внушить о его добродетели.

Легкие тучи, поднятые Валентом и Пионом и мгновенно рассеявшиеся, не доставили Макриану никаких хлопот. Но он встретил трудности, опасности и, наконец, свою гибель в войне, которую повел в Иллирии; эта провинция, бывшая сперва ареной великих волнений, оказалась, когда он напал на нее, объединенной, спокойной и защищенной мощной армией.

В начале правления Галлиена Иллирия была опустошена сарматами. Ингенуй, командовавший в Паннонии, храбрый воин и чрезвычайно любимый войсками, отразил набеги этих варваров. Но, опасаясь даже славы этих успехов, которая могла бы возбудить подозрительность у принца, враждебного к заслугам, он узурпировал место того, чьи подозрения его тревожили, и велел солдатам облачить себя в императорский пурпур. Галлиен пришел в ярость, и, поскольку гнев придал ему храбрости, он покинул Галлию, прибыл в Иллирию, дал бой мятежнику близ Мурсы [3] в Паннонии и одержал победу. Ингенуй был или убит на поле боя, или вскоре сам лишил себя жизни из страха попасть в руки безжалостного победителя.

Галлиен совершил свою месть со всей жестокостью низкой души. Он никому не давал пощады. Солдаты и жители страны – все были истреблены. Я не думаю, что когда-либо отдавались более бесчеловечные и варварские приказы, чем те, что содержатся в написанном им по этому поводу письме, которое нельзя читать без содрогания ужаса. Вот оно, в передаче Требеллия Полиона:

Галлиен – Вериану.

Я не буду доволен вами, если вы предадите смерти только тех, кто носит оружие и кого могла унести случайность войны. Надо было бы перебить всех мужчин, если бы стариков и детей можно было умертвить без риска навлечь на нас порицание. Я приказываю вам убить всякого, кто дурно отзывался обо мне. Рвите, убивайте, разрывайте на части; проникнитесь моими чувствами и сообразуйтесь с теми, что выражены в этом письме, написанном моей рукой.

Разве сказал бы иначе скиф-людоед, чем этот принц, погрязший в роскоши?

Его ужасная жестокость немедленно вызвала новое восстание. Войска и народ Мезии, обагрённые кровью своих товарищей и близких и опасаясь подобной участи для себя, нашли защитника, возведя Региллиана на императорский престол.

Региллиан был дакийского происхождения и, как говорят, происходил из рода Децебала – того самого знаменитого царя даков, который погиб при Домициане и Траяне. Его воинское искусство снискало ему важную должность командующего иллирийской границей, и на этом посту он одержал крупную победу над варварами близ города Скопи [4] в Мезии. Требеллий утверждает, что императорская власть досталась ему благодаря шутливому намёку некоторых солдат на этимологию его имени, происходящего от слова «царь» (rex). Но если в этой истории есть доля правды, то успех её объясняется лишь теми обстоятельствами, которые я изложил.

Регалиан недолго носил титул императора: мятеж, вспыхнувший в его армии и начавшийся среди варварских вспомогательных отрядов, привёл к его гибели. Когда Макриан прибыл в Иллирию, Регалиана уже не было в живых.

Макриану здесь пришлось столкнуться с Авреолом, чьё положение и действия трудно точно определить по сохранившимся свидетельствам. Достоверно известно, что он командовал кавалерией Галлиена в битве против Ингенуя и внёс значительный вклад в победу. Вероятно, император поставил его во главе армии, предназначенной для борьбы с Макрианом. Если Авреол тогда взбунтовался и принял пурпур, как предполагает Требеллий, то это кажется сомнительным. Скорее, его открытый мятеж следует отнести к более позднему времени.

Это не значит, что он строго подчинялся приказам Галлиена. Факты дают основания полагать, что, сохраняя командование над вверенной ему армией, он признавал Галлиена лишь номинально, оставаясь на деле независимым.

Даже сохраняя звание генерала Галлиена, он сам имел подчинённого ему военачальника. Домициан, который утверждал, что принадлежит к роду императора Домициана и происходит от его сестры Домициллы, командовал войсками Авреола и под его руководством разбил Макриана в открытом сражении.

Это поражение само по себе не было решающим: из сорока пяти тысяч воинов, приведённых Макрианом, у него оставалось ещё тридцать тысяч. Но в гражданских войнах переход на другую сторону совершается почти без угрызений совести и с поразительной лёгкостью. Будь то упадок духа в разбитых войсках или интриги Авреола, армия Макриана покинула своего предводителя, и он был вынужден просить у предателей лишь одну милость – смерть для себя и своего сына, чтобы избежать позора плена и казни.

Его падение повлекло за собой гибель второго сына, Квиета, оставленного им на Востоке. Молодой принц оказался между двумя грозными врагами: Авреолом, победителем его отца, и Оденатом, возвращавшимся с триумфом после славного похода против Сапора. Последний, как более близкий, представлял наибольшую угрозу. Он немедленно вступил в Сирию, и Квиет был вынужден запереться в городе Эмесе вместе с Баллистой. Оденат осадил их, и бегство стало невозможным.

Но Баллиста был человеком находчивым и не отличался верностью, способной подвергнуть его опасности. Зная, что Оденат особенно жаждет смерти Квиета, он решил купить себе мир ценой жизни несчастного юноши и убедил жителей Эмесы убить его и выбросить тело за городские стены. Оденат, удовлетворённый, отступил, а Баллиста, оставшись хозяином города, завладел сокровищами, оставленными там Макрианом. С помощью этих богатств он добился провозглашения себя императором подчинёнными ему солдатами.

Его призрачная императорская власть, должно быть, была ограничена весьма узкими рамками. Она не могла расшириться, имея такого соседа, как Оденат. Тем не менее, он носил титул императора около трёх лет, не совершив за это время ничего примечательного. В конце концов Оденат, всегда ревностно защищавший интересы Галлиена, подкупил солдата, который убил мятежника в его же шатре.

Так восточные дела пришли в порядок. Этот обширный регион оставался спокойным благодаря доблести и мудрому правлению Одената, который отражал внешних врагов и гасил внутренние распри. Он был постоянным бичом Сапора, изматывая его непрерывными атаками и дважды заставляя трепетать в Ктесифоне. Он намеревался атаковать Макриана, если бы тот не отправился на смерть в Иллирию. Он уничтожил двух узурпаторов – Квиета и Баллисту – и, что особенно достойно похвалы, среди множества примеров мятежа оставался неизменно верен Галлиену.

Я не стану исследовать, была ли эта верность совершенно бескорыстной. Важно то, что она никогда не давала сбоев. Честолюбие Одената удерживалось в границах долга, и, хотя он мог присвоить себе величайшие почести, предпочёл получить их как награду из рук законного правителя.

Галлиен, столь многим ему обязанный, не остался неблагодарным и увенчал его заслуги. Оденат, как я уже говорил, изначально был князем Пальмиры или главой племени сарацинов. По словам Требеллия, он принял титул царя, когда впервые готовился выступить против Сапора. Я же склонен считать, что он получил его от Валериана, которому служил.

После мятежа Макриана Галлиен назначил Одената главнокомандующим римскими войсками на Востоке. Наконец, чтобы достойно вознаградить его стойкую верность, он, по совету своего брата Валериана и родственника Луцилла, провозгласил его Августом. В его честь чеканились монеты, на которых победитель Сапора изображался ведущим закованных в цепи персов.

Возвышение Одената было встречено всеобщим одобрением в империи и осталось в истории как лучший поступок Галлиена. Оденат разделил имя и титул Августа со своей знаменитой супругой Зенобией и всей своей многочисленной семьёй, о которой мы ещё будем говорить.

Из этого повествования видно, что Требеллий напрасно включил Одената в число тиранов, ведь он не узурпировал верховную власть, а получил её от того, кто имел право её даровать.

Галлиен без труда пожинал плоды трудов Одената: он также присвоил себе и славу. Оденат победил персов, а Галлиен отпраздновал триумф. После поражения и гибели Макриана и его сыновей император, считая себя отныне вне всякой опасности, захотел не только вновь предаться удовольствиям, прерванным войной, но и устроить великолепный праздник в честь победы и мира.

Этот триумф был сам по себе смехотворен, а плен Валериана довершал его непристойность и позор. Именно это и было брошено в лицо Галлиену во время самой церемонии в весьма едкой форме [5]. В процессии вели толпы мнимых пленников – то есть неизвестных людей, переодетых сарматами, готами, франками и персами. Шутники осмелились ворваться в середину этой толпы мнимых персов, внимательно и с любопытством разглядывая каждого из них в лицо. Когда же их спросили, что им нужно, они ответили: «Мы ищем отца императора». Галлиен, узнав об этой сценке, счел шутку крайне неуместной и жестоко наказал неосторожных насмешников, приказав их сжечь.

Свой триумф он сопроводил всевозможными зрелищами: скачками в цирке, травлями зверей перед народом, театральными представлениями, состязаниями атлетов и гладиаторов. Пить, есть, веселиться – вот единственные заботы, которые занимали Галлиена; и окружающие не слышали от него иных речей, кроме: «Что у нас на обед? Какие развлечения приготовлены? Какую пьесу будут играть? Сколько пар гладиаторов сойдутся сегодня?»

Вскоре после триумфа, а может быть, и одновременно с ним, Галлиен пышными торжествами отметил десятилетие своего правления, начавшегося вместе с правлением его отца. Думаю, здесь уместно привести два ребяческих, но тем более характерных эпизода, раскрывающих легкомысленный и шутливый нрав этого императора.

Во время игр, устроенных для народа, выпустили быка невероятных размеров, против которого должен был сражаться охотник, пока не убьет его стрелами или дротиками. Десять раз этот неумелый охотник стрелял в животное, но так и не ранил его. Тогда император увенчал его венком, а когда зрители возмутились столь несправедливой наградой, приказал глашатаю громко объявить: «Столько раз промахнуться по быку – дело нелегкое».

Другой случай не менее забавен. Один торговец продал императрице фальшивые драгоценности под видом настоящих, и разгневанная принцесса требовала сурово наказать обманщика. Галлиен напугал несчастного: велел вывести его на арену, будто бы для того, чтобы отдать на растерзание свирепому льву, но по его тайному приказу служители выпустили на него… петуха. Все расхохотались. «Он обманул, – сказал император, – и его обманули».

Нельзя не признать, что в этих шутках есть некоторая изобретательность. Но как мало в них достоинства! И какое представление можно составить о государе, который забавлялся подобными пустяками, в то время как вокруг него всё рушилось! Ведь, не говоря уже о бедствиях чумы и землетрясений, варвары и узурпаторы, казалось, сговорились разорвать империю на части.

Я уже назвал многих тиранов, но перечень их не исчерпан. Они появились в Египте, Африке, Исаврии, Галлии. Рассказ о Галлии, которую не разорили, а спасли те, кто восстал против Галлиена и захватил власть, я оставлю для другого места.

В Египте Эмилиан был, так сказать, вынужден обстоятельствами надеть императорский пурпур. Он уже несколько лет был префектом Египта и в этом качестве, следуя приказам Валериана, преследовал христиан Александрии и их епископа святого Дионисия. При правлении Галлиена, продолжая исполнять свои обязанности, он столкнулся с яростным мятежом, поводом для которого стало нечто совершенно пустяковое. Один раб похвастался, что обут лучше солдата; солдат рассердился и избил его. Народ Александрии – самый мятежный, беспокойный и неугомонный из всех народов – встал на сторону раба; солдаты сплотились вокруг своего товарища, и с обеих сторон страсти накалились настолько, что мятеж вспыхнул мгновенно. Если этот мятеж – тот самый, о котором упоминает уже цитированный мной святой Дионисий (а я склонен так думать [6]), то он перерос в жесточайшие бесчинства и превратился в настоящую войну. Сообщение между разными кварталами города прервалось, и, как говорит святой, «легче было пройти из одного конца мира в другой, чем из одной части Александрии в другую». Улицы были залиты кровью; непогребенные тела распространяли зловоние, отравлявшее воздух и вызвавшее чуму. Напрасно Эмилиан пытался успокоить народ: против него возмутились, в него бросали камни и метали копья; и префект, видя явную опасность для своей жизни, решил провозгласить себя императором. Он знал, что этим доставит удовольствие всему Египту, избавив его от ига Галлиена, которого здесь, как и повсюду, презирали и ненавидели. Действительно, народ и солдаты объединились, чтобы признать его верховную власть. Другие города Египта последовали примеру столицы; а те, что сопротивлялись, Эмилиан подчинил, захватив общественные зернохранилища, от которых зависело их пропитание.

Он правил страной некоторое время твердо и мудро. Он объехал Египет и Фиваиду, повсюду восстановив спокойствие и порядок; подавил набеги варваров – арабов и эфиопов; и, как пишет историк, готовился перенести войну в Индию, то есть в Эфиопию, когда сам был атакован Феодотом, египтянином, которому Галлиен поручил отомстить. История отмечает, что император намеревался даровать Феодоту звание проконсула, но был остановлен древним суеверием, распространенным среди римлян еще со времен Цицерона и Помпея [7], основанным на мнимых оракулах, которые предрекали республике великие беды и обещали Египту свободу, если римский военачальник, предшествуемый консульскими фасциями, войдет в эту страну с армией.

Между Эмилианом и Феодотом произошла битва, и первый был побежден. Г-н де Тиллемон предполагает, что после поражения Эмилиан отступил в Брухий, большой и прекрасный квартал Александрии, где выдержал осаду, упомянутую святым Дионисием Александрийским. Во время этой осады святые Анатолий и Евсевий, впоследствии епископы Лаодикии, проявили удивительную изобретательную благотворительность, помогая несчастным осажденным, умиравшим от голода.

Оба они занимали весьма видное положение в Александрии и были связаны христианской дружбой. Однако в описываемых событиях они оказались разделены: Анатолий был заперт в Брухии, а Евсевий остался с римлянами и даже имел влияние на их военачальника, которым, по нашему предположению, был Феодот. Когда голод начал мучить осажденных, Анатолий, видя страдания народа, был глубоко тронут. Он тайно обратился к Евсевию, уговорив его выпросить у римского военачальника пощаду для тех, кто выйдет из города и сдастся. Получив это обещание, на первом же совете Анатолий предложил уступить необходимости и заключить мир с осаждающими. Ему ответили отказом. «Если так, – продолжал он, – и вы намерены защищаться до последнего, то благоразумнее будет удалить бесполезные рты, которые понапрасну истощают наши скудные запасы». Совет был принят: Анатолий взялся за исполнение и сначала вывел христиан, затем язычников, наиболее достойных жалости по возрасту или полу, и, наконец, многих других, переодетых женщинами. Евсевий встречал их в городе, как отец и милосердный врач, обеспечивая их необходимой пищей, но с осторожностью, чтобы не перегрузить истощенные голодом тела.

Каков бы ни был точный срок этого назидательного события (которое я счел нужным привести для читателей), Эмилиан, по случаю которого я его рассказал, встретил печальный конец. Он был схвачен Феодотом и отправлен к Галлиену, который, следуя обычаю древних римлян в отношении пленных царей и военачальников, приказал задушить его в тюрьме.

Череда несчастий, обрушившихся на Александрию, настолько опустошила этот великий город, что после этих бедствий число жителей в возрасте от четырех до восьмидесяти лет оказалось меньше, чем прежде было людей от сорока до семидесяти. Эти различия были известны из списков, составлявшихся для бесплатной раздачи хлеба.

Африка также восстала против Галлиена и обрела своего тирана, но ненадолго. Проконсул Вибий Пассиен и Фабий Помпониан, отвечавший за защиту ливийской границы, сговорившись с Галлиеной, двоюродной сестрой императора, решили возвести в верховный сан отставного офицера по имени Цельс, жившего в деревне. Его статная внешность внушала уважение, а честность заслуживала похвалы. Поскольку мятеж вспыхнул внезапно, и у заговорщиков не было пурпурной мантии для нового императора, они использовали одеяние богини, почитаемой в Карфагене под именем Целесты или Урании. Цельс продержался всего семь дней и был убит. После смерти его подвергли бесчеловечным издевательствам: жители Сикки, оставшиеся верными Галлиену, отдали его тело на растерзание собакам, а его изображение распяли – новый вид позора, которого не испытывал ни один из носивших имя Цезаря.

Удивительно, насколько обесценился столь величественный титул римского императора. Требеллиан, исавр по происхождению и разбойник по профессии, справедливо названный врагами предводителем пиратов, именовал себя императором и чеканил монеты со своим именем и этим augustus титулом. Укрепившись в горах, недоступных для чужаков, он мог держаться. Но Кавсиолей, брат упомянутого Феодота, посланный Галлиеном против Требеллиана, выманил его на равнину, разбил и убил.

Набеги исавров на этом не прекратились. Они продолжали свои обычные вылазки: внезапно спускались с гор, грабили равнинные земли и быстро уносили добычу в свои укрепления. Великие императоры безуспешно пытались выбить их из гнезд или хотя бы запереть там. Временно отброшенные, они возвращались, и их разбои продолжались даже в правление Констанция, сына Константина, и позднее. Таким образом, это было небольшое разбойничье государство, существовавшее независимо и враждебно посреди одной из прекраснейших провинций Римской империи. Их история уходила корнями в прошлое: они занимались тем же ремеслом еще во времена знаменитой войны с пиратами, завершенной Помпеем [8]. Один знаменитый римский полководец получил тогда прозвище Исаврик за свои подвиги против них.

Сатурнин при Галлиене узурпировал титулы и почести императорской власти, хотя мы не можем сказать, в какой стране он правил. Известно лишь, что армия, которой он командовал, возмущенная позорным поведением императора, провозгласила своего военачальника императором. Говорят, когда его облачали в пурпур, он сказал солдатам: «Вы потеряли хорошего военачальника и сделали плохого императора». Слова, полные смысла, но, кажется, неприменимые здесь. Сатурнин был способен править хорошо, если обладал качествами, которые приписывает ему историк: военное искусство, подтвержденное победами над варварами, редкая осмотрительность, достоинство в поведении, мягкость в общении и, вместе с тем, твердость в поддержании дисциплины. Именно эта твердость, невыносимая для распущенных солдат, стала причиной его гибели. Она навлекла на него их ненависть, и он был убит теми, кто его избрал.

Варвары, как я уже говорил, опустошали империю, пока тираны раздирали ее на части. Но на Востоке Оденат остановил и даже разбил персов. В Галлиях Постум, провозглашенный там императором (о чем я расскажу позже), сдерживал германские племена. Центр империи, защита которого легла на Галлиена, поскольку ни один тиран не смог там прочно утвердиться, страдал от ужасных бедствий, причиняемых сарматами, скифами и готами.

Италия была атакована первой. Пока Валериан погибал в Месопотамии, а Галлиен еще находился в Галлиях, скифы или готы (эти названия часто смешиваются в истории того времени), собрав многочисленное войско из разных народов, разделили силы: одна часть вторглась в Иллирию, а другая проникла в Италию, поставив под угрозу Рим. Встревоженный сенат мобилизовал все доступные ресурсы: к городским когортам присоединил лучших и самых крепких граждан, вооружил их и собрал армию, превосходившую варваров числом, что заставило тех отказаться от приближения к столице. Однако они разорили всю Италию, учинив страшные опустошения.

Другая часть скифов, избравшая Иллирию театром своих подвигов, вторглась [9] во Фракию и Македонию и даже осадила Фессалонику. Вся Греция, ключом которой был этот город, содрогнулась. Афиняне восстановили свои стены, остававшиеся в разрушенном состоянии со времен Суллы почти четыреста лет. Жители Пелопоннеса перегородили свой перешеек стеной, протянув ее от моря до моря. Готы не смогли взять Фессалонику, которая успешно оборонялась против варваров, менее приспособленных к тяготам осады, чем к набегам на равнинную местность. Однако они рассеялись по Эпиру, Акарнании, Беотии и, накопив большую добычу, вернулись обратно в свои земли [10].

При вести о вторжении скифов в Италию Галлиен покинул Галлию, и если рассказ Зонары о великой победе этого императора над алеманнами под Миланом содержит долю правды, то ее, вероятно, следует отнести к этому времени.

Не сообщается, чтобы Галлиен предпринял что-либо для изгнания скифов из Италии. Возможно, к его прибытию они уже отступили.

Затем ему пришлось направиться в Иллирию, где его одновременно ждали две войны – гражданская и внешняя: мятеж Ингенуя и нападения скифов. Известно, что он разгромил Ингенуя в регулярном сражении. Что касается скифов, если они не добровольно вернулись в свои земли, а были отброшены за Дунай римскими войсками, то слава за это должна принадлежать скорее Ингеную, Регалиану и Авреолу – храбрым воинам, командовавшим крупными армиями на местах, – чем Галлиену, о котором историки в этом контексте не упоминают.

Поражение Макриана, который также сражался и был побежден в Иллирии, – тоже дело рук Авреола; и я не вижу, какую роль здесь мог сыграть Галлиен, кроме жестокой мести Византию, о мотивах которой Требеллий, повествующий об этом, умалчивает. Однако можно предположить с некоторой долей вероятности, что жители этого города способствовали переходу Макриана в Европу, и поэтому победивший Галлиен обошёлся с ними как с врагами. Поскольку в Византии ему не доверяли, ворота сначала закрыли. Тем не менее, он сумел войти, пообещав милосердие и мягкость, но, завладев городом, бесчестно нарушил слово: устроил резню как солдат, так и жителей; всё было истреблено. Ко времени Требеллия в Византии не осталось ни одной древней семьи, кроме тех, чьих членов случайное отсутствие – по делам, ради удовольствия или службы в армии – спасло от гибели.

Это кровавое событие примерно совпало по времени с празднествами, устроенными Галлиеном по случаю десятилетия своего правления. Жестокости против подданных и увеселения попеременно занимали его, пока варвары, несмотря на понесенные потери, вновь и вновь возобновляли набеги.

Очень трудно, если не невозможно, установить точные даты и отличить особенности их различных вторжений, продолжавшихся всё правление Галлиена: события, почти всегда схожие в основных обстоятельствах, о которых мы знаем лишь от неумелых писателей и невежественных сократителей, искажающих факты, путающих имена, времена и места. Общая картина, возникающая из их бессвязных рассказов, такова: все провинции Иллирии и Малой Азии, острова Эгейского моря, сама Греция постоянно подвергались разорению скифскими и германскими племенами, нападавшими и с суши, и с моря – то переходя Дунай, то проникая через его устье, то пересекая Понт Эвксинский. В битвах они часто побеждали, иногда терпели поражения, но никогда не были уничтожены или обескуражены. В частности, мы узнаём, что храм Дианы в Эфесе был разграблен и сожжён варварами; что древняя Илиона, вечно несчастная, испытала от них те же бедствия, что некогда от греков; что они разорили Халкидон, приведя его в такое плачевное состояние, что триста лет спустя там ещё оставались следы их ярости; что все завоевания Траяна за Дунаем были отняты у римлян и вновь стали варварскими землями.

Герулы впервые появляются здесь в истории, и Синкелл предоставляет нам несколько подробное описание их похода. Правда, я не понимаю, как он выводит народ, явно германский, из Меотийских болот. Как бы то ни было, вот его рассказ с некоторыми деталями, заимствованными у Требеллия. Герулы, выйдя на пятистах кораблях из Меотийских болот, повернули направо, захватили Византий и Хризополь на противоположной стороне пролива. Там они дали бой, который для них сложился неудачно, но не помешал продолжить путь. Они высадились в Кизике и других местах, которые разорили. Также разграбили острова Лемнос и Скирос. Затем переправились в Грецию и опустошили весь Пелопоннес. Города Коринф, Спарта, Аргос были разграблены. Афины постигла бы та же участь, если бы не доблесть Дексиппа, сочетавшего занятия науками и военным делом, – умелого воина и знаменитого писателя. Этот храбрый афинянин, возглавив сограждан, встретил варваров в узком проходе, где, используя преимущества местности, разбил их и спас родину. Однако на обратном пути они разорили остальную Грецию – Беотию, Эпир и, вероятно, Фессалию, лежавшую на их пути. Наконец, пересекая Македонию и часть Фракии, они встретили у реки Несс императора Галлиена, пришедшего на помощь атакованным провинциям. В сражении против них император уничтожил три тысячи человек; эта небольшая неудача, видимо, вкупе с другими не упомянутыми обстоятельствами, побудила вождя герулов Наулобата запросить мира у римлян. Ему согласились, и, если верить Синкеллу, Галлиен даже назначил его консулом. В таком случае Наулобат стал первым варваром, достигшим высшей магистратуры Рима.

Наши авторы упоминают ещё об одном вторжении варваров через Гераклею, знаменитый город на Понте. Скифы, захватив этот важный пункт, рассыпались по Галатии и Каппадокии, творя привычные разорения. Доблестный Оденат, недавно вернувшийся из второго похода против Сапора, в ходе которого, по словам Синкелла, он вновь осадил и даже взял царский город Ктесифон, пожелал избавить Азию от нападений этих разбойничьих племён, как ранее обезопасил Восток от персов. Он продвинулся до Каппадокии, но варвары не стали его ждать, поспешно отступили к Гераклее и морем вернулись в свои земли. Эта орда, возможно, пришла из Меотийских болот, что и ввело Синкелла в заблуждение относительно герулов. Оденат недолго прожил после этого нового доказательства рвения в защите Римской империи. Этот достойный правитель пал жертвой домашнего заговора; и Зенобия, его знаменитая супруга-героиня, не свободна от подозрений в этом преступлении.

Оденат от первой жены имел сына по имени Герод, которому оказывал явное предпочтение и предоставлял все права первородства над своими детьми от Зенобии. Однако Герод был мало достоин любви такого отца, как Оденат. Этот молодой князь известен в истории лишь своим азиатским роскошеством и склонностью к изнеженности; а его отец, который должен был бы обуздывать эти наклонности, по слепой снисходительности потакал им. После первых побед над Сапором он отдал сыну как наложниц персидского царя, взятых в плен, так и богатства, собранные во время похода: золото, драгоценные ткани, алмазы и камни. Зенобия с трудом переносила предпочтение, которое Оденат оказывал своему старшему сыну перед их общими детьми; и весьма вероятно, что её обида соединилась с недовольством Меония, племянника Одената, раздражённого против дяди из-за пустячного, в сущности, повода.

Во время охоты Меоний в пылу необузданности первым выстрелил в зверя и, несмотря на запрет Одената, повторил это неуважение два или три раза. Разгневанный Оденат приказал отнять у него коня, что у этих народов считалось тяжким оскорблением; а когда Меоний в запале даже пригрозил ему, то навлёк на себя суровое наказание и был закован в цепи. Он решил отомстить, но для успеха скрыл свой гнев, смиренно обратился к Героду и просил его замолвить за него слово. Едва получив свободу, он замыслил заговор против дяди и своего избавителя; воспользовавшись праздником, который Оденат устроил в честь своего дня рождения, он напал на него в разгар пиршества и убил его вместе с сыном. Эта трагическая сцена произошла в Эмесе, и г-н де Тиллемон относит её к 267 году от Р. Х.

В сердце Меония, по-видимому, жажда мести смешалась с честолюбием. Оденат, как я уже говорил, был провозглашён Августом Галлиеном, и его сын Герод пользовался такими же почестями. Их убийца узурпировал эти титулы и велел провозгласить себя императором. Но он был совершенно неспособен заменить Одената. Его сладострастная жизнь, погружённая в разврат, вызвала всеобщее презрение, и вскоре он был убит солдатами, которые его же и избрали. Таким образом, Зенобия пожинала плоды преступления Меония; и это предположение, вместе с её ревностью к Героду, послужило основанием для обвинений в её причастности к заговору против мужа. Прискорбно, что такое чёрное пятно лежит на жизни княгини, в остальном достойной восхищения благодаря блистательным талантам и единственной, кто не дал Востоку почувствовать утрату Одената. Мы отложим рассказ о ней до правления Аврелиана, который воевал с ней и победил. Здесь же ограничимся тем, что после смерти мужа Зенобия, завладев верховной властью, не была признана Галлиеном; этот государь, поручивший Оденату войну с персами и месть за отца, увидев, что его восточный наместник погиб, словно вознамерился взять дела в свои руки. Он собрал войско, передав командование Гераклиану, который вместо войны с персами напал на Зенобию, был ею разбит и вынужден вернуться с остатками разгромленной армии.

Год гибели Одената был также годом смерти Постума, семь лет правившего в Галлии и бывшего на Западе оплотом империи, подобно Оденату на Востоке.

Мы видели, что Валериан, высоко ценивший достоинства Постума, доверил ему воспитание своего сына и командование в Галлии. Галлиен после катастрофы с отцом частично последовал этому примеру. Вынужденный выступить против скифов, угрожавших Риму и опустошавших Иллирию, он оставил в Галлии своего старшего сына Валериана Цезаря, ещё совсем юного; но разделил обязанности управления провинцией и командования войсками. Он поручил опеку над сыном Сильвану, оставив Постуму лишь военные дела. Можно предположить, что такое решение не понравилось Постуму, и недовольство начало подрывать его верность. Достоверно же то, что между двумя носителями разделённой власти возникли разногласия, вскоре перешедшие в открытый конфликт.

Отряд германцев, перейдя Рейн, по обычаю варваров опустошил галльские земли; Постум напал на грабителей, разбил их и отнял добычу, которую не без умысла распределил среди своих солдат. Сильван заявил, что добыча должна быть передана ему, и приказал доставить её в Кёльн, где находился юный принц. Легко представить, как возмутилась армия, негодуя, что у неё хотят отнять плоды победы. Постум усугубил ситуацию, делая вид, что вынужден подчиниться; а когда мятежный огонь разгорелся, открыто возглавил бунтовщиков и двинулся к Кёльну, с угрозами требуя выдать ему принца и его наставника. Гарнизон города, понимая, что не сможет противостоять армии, предпочёл безопасность долгу. Как только Постум получил своих жертв, он казнил их и был провозглашён солдатами Августом.

Это событие произошло вскоре после отъезда Галлиена и, видимо, должно быть отнесено к началу его единоличного правления. Валериан Цезарь был причислен к сонму богов по декрету сената, изданному по приказу императора, который одновременно дал титул Цезаря своему второму сыну Салонину.

Нет ничего преступнее способа, каким Постум достиг верховной власти [11]; но он правил так, что мог служить образцом для государей с самым законным правом. Объединяя все гражданские и военные добродетели, он сделал народ счастливым внутри государства и защитил его от внешних врагов. Он поддерживал дисциплину в армии, справедливость в судах, порядок и спокойствие во всех подвластных ему землях. Его единственным пороком было честолюбие, но, достигнув желаемого, он не совершил ничего, что не заслуживало бы уважения.

Он не ограничился защитой Галлии от германцев: сам перешёл Рейн и построил укрепления на землях варваров, чтобы держать их в страхе на их же территории. Похоже, что, победив эти гордые народы оружием, он сумел добродетелью завоевать их уважение и доверие, так как они предоставляли ему помощь в войнах против Галлиена, а в его армии были германские и франкские вспомогательные отряды.

Не знаю, была ли невозможность совершать свои обычные опустошения в Галлии причиной, побудившей франков двинуться в Испанию. Эта обширная страна также признавала власть Постума; но сам он там не находился, и, разделенный между необходимостью защищать берега Рейна и отражать повторяющиеся атаки Галлиена, не мог распространить свою защиту и помощь на столь отдаленные провинции. Франки напали на Испанию с моря. Ибо германские народы, как и скифские, отваживались на долгие и опаснейшие плавания в маленьких лодках. Упомянутые мною франки переправились через пролив и, разделившись на два отряда, одни бросились на Африку, другие высадились в Испании, дошли до Либры, взяли Таррагону и учинили такие страшные разрушения в этой столице Ближней Испании, что даже через сто пятьдесят лет следы их были еще видны. Разорение, причиненное франками, не стало для Испании временным бедствием. В течение двенадцати лет подряд они продолжали свои набеги и грабежи.

Галлиен не оставил Постума в спокойном владении Галлией: он лично дважды приходил атаковать его – первый раз сразу после поражения Макриана, а второй – двумя годами позже. В обоих походах его сопровождал Авреол, который, не принимая титула императора, сохранял, как я уже говорил, армию под своим командованием. Если бы Галлиен пользовался его верной службой, он одержал бы полную победу. Ибо Постум, потерпев поражение в крупном сражении, мог бы быть настигнут и захвачен в плен Авреолом, которому было поручено его преследовать. Но тот намеренно дал ему уйти, поскольку усиление Галлиена не входило в его интересы. Таким образом, битвы продолжались, города осаждались, и в одной из таких осад Галлиен был ранен стрелой. Лечение его раны затянулось, и, по-видимому, он охладел к этой войне, тем более что народ открыто симпатизировал его врагу. Поэтому он отказался от борьбы, и с тех пор Постум правил Галлией так же спокойно, как если бы был законным государем.

В войне против Галлиена он получил большую поддержку от Викторина, которого даже приблизил к себе и сделал своим соправителем, если верить Требеллию. Однако нам кажется маловероятным, чтобы Постум, имевший сына, которому он даровал титулы Цезаря и Августа, стал бы удостаивать тех же почестей чужого человека, создавая себе и сыну соперника. Скорее, Викторин действовал под началом Постума как его главный легат и лишь после него принял императорскую власть.

Постум три года наслаждался мирной жизнью. Но узурпаторы редко заканчивают свои дни спокойно: их же пример обращается против них. Лоллиен [12] или Лелиан, считая себя не менее достойным власти, чем Постум, поднял мятеж, и хотя был разбит в сражении, стал причиной гибели своего победителя. Ибо солдаты, жаждавшие разграбить Могонтиак (Майнц), присоединившийся к мятежникам, но не получившие согласия своего вождя (чьи принципы и характер не допускали подобных жестокостей), подняли бунт и убили его вместе с сыном.

Постум правил семь лет, и его смерть следует отнести к началу 267 года от Р. Х. Помимо Галлии, он, как я уже говорил, держал под своей властью Испанию, и можно предположить, что Британия также подчинялась ему. Галлия задавала тон этим двум соседним провинциям, и все три вместе составляли как бы обособленный регион, который впоследствии, когда империя была разделена между несколькими правителями, часто становился уделом одного из них. Происхождение Постума было скромным, и он возвысился благодаря своим заслугам. Еще до узурпации императорской власти он однажды занимал должность консула, а во время своего правления принял три консульства, которые, однако, не отмечены в фастах, поскольку не признавались Римом, подчинявшимся Галлиену.

Сын Постума, носивший то же имя, известен в истории лишь по титулам Цезаря и Августа, дарованным ему отцом, и своей трагической гибели, вероятно, в юном возрасте. Говорят, он преуспел в красноречии, и некоторые из его декламаций сочли достойными включения в сборник, приписываемый Квинтилиану.

После смерти Постума Галлия не вернулась под власть Галлиена и, пережив череду потрясений, в течение года сменила четырех правителей (или тиранов).

Лелиан воспользовался несчастьем своего победителя. Войска, убившие Постума, не могли выбрать более выгодного для себя решения, чем провозгласить императором того, кто сражался против него. Таким образом, Лелиан вступил во власть и, вероятно, удерживал ее несколько месяцев, поскольку упоминается, что он восстановил укрепления за Рейном в варварских землях, которые Постум возвел, но которые после известия о его смерти были захвачены и разрушены германцами.

Викторин, занимавший при Постуме высокое положение, не мог без досады и зависти смотреть на то, как Лелиан присваивает его наследие. Вероятно, он действовал среди части войск и, добившись провозглашения себя императором, напал на Лелиана, разбил его и убил.

Он обладал талантами и многими добродетелями, способными заменить Постума и, по крайней мере на время, стабилизировать положение в Галлии. Но один порок погубил его. Вот что писал о нем современный автор: «Я не знаю ни одного государя, которого можно было бы поставить выше Викторина: ни Траяна – в воинских заслугах, ни Тита Антонина – в милосердии, ни Нерву – в качествах, внушающих уважение, ни Пертинакса или Севера – в твердости командования и строгости поддержания воинской дисциплины. Но его развратность и необузданная страсть к женщинам затмили всю эту славу, и нельзя хвалить добродетели государя, чья смерть всеми считается заслуженной карой». Викторин прибегал к насилию, чтобы удовлетворить свою грубость, и после множества подобных злодеяний был убит в Кёльне простым писцом, составившим против него заговор после оскорбления, нанесенного его жене. Викторин не умер сразу от раны и по совету своей матери Виктории (или Викторины) назначил сына Цезарем. Но этим он лишь подписал ему смертный приговор: сразу после кончины отца солдаты убили и его. Оба были похоронены близ Кёльна, и их скромная могила несла лишь позорную надпись: «Здесь лежат два Виктория-тирана».

Виктория была женщиной высокого ума, которая, будучи украшена [по-видимому, своим сыном] титулами Августы и Матери лагерей и армий, вместо того чтобы присвоить себе вакантную империю предприятием, которое выдало бы её честолюбие, не будучи, возможно, успешным, предпочла распорядиться ею. Её выбор пал на ничтожного субъекта, которым она, без сомнения, рассчитывала легче управлять. Она добилась избрания Мария, оружейника по профессии, а затем солдата, который своей храбростью продвинулся по службе. Этот авантюрист вполне заслужил свою судьбу, если верить, что он тот самый Марий, который, согласно Аймоину, победил и убил Хрокуса, короля алеманнов, зачинщика и предводителя жестокого вторжения в Галлию и тысяч зверств, совершённых подвластными ему варварами. Требеллий не упоминает об этом ярком событии и ограничивается рассказом о речи, которую этот солдат, ставший императором, произнёс после избрания, и в которой, далёкий от стыда за низость своего прежнего состояния, он гордился им, хвастался, что всегда владел железом, и ставил тяжёлую и трудовую жизнь, которую вёл, гораздо выше изнеженности Галлиена. Он правил лишь три дня, по истечении которых был убит солдатом, некогда работавшим в его мастерской и к которому новый император проявлял пренебрежение и презрение. Разгневанный солдат пронзил его мечом, сказав с оскорблением: «Этот меч – дело твоих рук». Рассказывают удивительные вещи о телесной силе этого Мария. Его пальцы, говорят, творили чудеса, и они были так же тверды, как железо, на котором он их упражнял.

Со смертью Мария Виктория ничуть не потеряла своего влияния: она сохранила его достаточно, чтобы сделать ещё одного императора. Но на этот раз она решила выбрать кого-то более способного, чем первый, успокоить умы и привлечь уважение. Она обратила взгляд на Тетрика, своего родственника или союзника, римского сенатора знатного происхождения, который в то время был наместником Аквитании. Тетрик, избранный солдатами, принял пурпур в Бордо с титулом Августа и дал своему сыну титул Цезаря. Состояние Галлии обрело некую стабильность под властью этого принца, который правил там шесть лет, пока не был побеждён Аврелианом, как мы расскажем впоследствии. Смерть Виктории намного предшествовала падению Тетрика. Пока она жила, она пользовалась почестями высшего ранга: в городе Трире чеканили монеты с её изображением и именем. Всё это великолепие длилось недолго: вскоре смерть – то ли естественная, то ли, как полагают некоторые, насильственная – похоронила всё её величие в могиле.

Я возвращаюсь к Галлиену, о котором, как видно, в истории его правления упоминается довольно мало. Мы оставили его в Иллирии, победителем герулов, с которыми он заключил мир. Затем он напал на готов, которые наводнили ту же страну, и одержал над ними некоторый успех. Но в то же время он узнал о мятеже Авреола, которого оставил в Италии близ Милана, чтобы следить за действиями тех, кто правил в Галлии, и не допускать их перехода через Альпы.

Авреол, как мы видели, с самого начала правления Галлиена стремился к независимости. Во главе армии, которая подчинялась только ему, он тем не менее поддерживал этого принца в войне против Постума, но без верности и мешая ему победить. Оставшись в Италии, пока Галлиен сражался в Иллирии с варварами, он устал от неопределённого положения, находясь между статусом подданного и государя; и чтобы соединить титул с реальной властью, которой он уже частично обладал, этот человек низкого происхождения, дакий по крови, пастух по первой профессии, велел провозгласить себя императором своими солдатами.

Узнав об этом, Галлиен, вынужденный покинуть Иллирию, оставил там командовать вместо себя Марциана и Клавдия, обоих храбрых и опытных капитанов. Они хорошо выполнили свой долг против варваров: разбили их и заставили считать себя счастливыми, если те смогут вернуться домой целыми. Клавдий хотел преследовать их и добить, но Марциан, у которого были другие планы, воспротивился этому и дал им возможность вскоре вернуться с ещё большими силами, чем когда-либо. Клавдий и Марциан, очистив Иллирию бегством варваров, присоединились к Галлиену – не чтобы служить ему, а чтобы отнять у него империю вместе с жизнью.

Они застали этого принца осаждающим Милан, где Авреол, после поражения в бою, заперся. Там они сговорились с префектом претория Гераклианом, вернувшимся с Востока, и вместе решили, что нужно избавить республику от императора, который своим поведением был её позором. Некоторые говорят, что они приняли это решение из страха за собственную жизнь и что этот страх был вызван хитростью Авреола, который подбросил в лагерь осаждающих список имён главных офицеров армии, якобы обречённых на смерть по приказу Галлиена. Эти слухи, возможно, распространили сторонники Клавдия, желавшие сделать его менее виновным и частично смыть с него пятно заговора против своего законного государя, от которого он никогда не видел ничего, кроме добра. Требеллий пошёл ещё дальше и прямо отрицал, что Клавдий имел какое-либо отношение к смерти своего предшественника. Но в этом он изобличается в лести – как из-за отсутствия правдоподобия, так и из-за противоречивых свидетельств других писателей. Он впал в тон самого Клавдия, который скрывал свои махинации, не желая прослыть убийцей Галлиена и, умело создав себе алиби, находился в Тицине (ныне Павия), когда этот принц был убит под Миланом.

Кажется, трое заговорщиков договорились и о выборе преемника Галлиену. Ни один из них не был лишён амбиций, но превосходство достоинств Клавдия решило дело – то ли из уважения, то ли из-за трудности собрать голоса солдат в пользу другого.

Когда план был составлен и утверждён, они привлекли к исполнению некоего Цекропия, командира далматской кавалерии, и вот как тот завершил предприятие. Когда Галлиен был за столом (или, по другим данным, в постели), ему дали ложную тревогу, сообщив, что осаждённые совершили мощную вылазку. Этот принц, как я не раз отмечал, был храбр: он быстро поднялся и, не дожидаясь, пока его полностью вооружат, не дожидаясь стражи, вскочил на коня и поскакал к указанному месту, почти без сопровождения. На пути Цекропий (или кто-то из его всадников) пронзил Галлиена дротиком, пущенным сзади. Император упал с лошади, и окружавшие отнесли его в палатку, где он умер спустя несколько часов.

Лесть в адрес дома Константина, главное величие которого происходило от Клавдия, сочинила здесь новую басню. Говорили, что Галлиен, чувствуя приближение смерти, послал Клавдию императорские регалии – абсурдное предположение относительно принца, у которого был брат Август и сын Цезарь.

Они звались один Валериан, другой – Салонин: они были убиты теми, в чьих интересах было уничтожить императорский дом. Клавдий, которого следует считать виновником их смерти, сделал вид, что воздает Валериану последние почести, и приказал воздвигнуть ему гробницу близ Милана, на которой было высечено его имя с титулом императора. Похоже, что Салонин погиб в Риме во время событий, о которых мы сейчас расскажем. Эти два принца не совершили ничего примечательного, и в истории они упоминаются почти исключительно в связи со своей смертью. Замечено лишь, что Валериан не одобрял распущенности нравов своего брата; и единственный известный нам его поступок – совет, который он дал Галлиену, назначить Одената Августом, – свидетельствует о его умеренности и здравом суждении.

Галлиен царствовал пятнадцать лет, если считать со времени, когда он получил титул Августа; но лишь восемь лет, если вести отсчет с того момента, когда пленение его отца сделало его полновластным императором. Он был убит в марте 268 года от Р. Х. Его потомство [13] не погибло полностью вместе с ним: оно еще существовало во времена, когда писал Требеллий.

Его смерть вызвала ропот среди войск. Они ненавидели и презирали его при жизни, но, когда его не стало, осыпали похвалами – не потому, что изменили о нем мнение, а из чистой алчности, желая воспользоваться случаем для грабежа и беспорядков. Корысть была единственной причиной этих жалоб, корысть же их и успокоила. Благодаря двадцати золотым монетам, которые Марциан пообещал каждому солдату, Галлиен в их глазах снова стал тем, кем был всегда. Они объявили его тираном и единодушно избрали императором Клавдия.

В Риме известие о смерти Галлиена было встречено взрывом ликования, дошедшего до исступления. Сенат и народ объединились, чтобы предать его память проклятиям. Его министры и родственники стали жертвами ненависти, которую к нему питали. На них набросились, сбросили с Тарпейской скалы, а тела их поволокли к Гемониям. Весь город был в огне; и Клавдий, став императором, вынужден был остановить эти волнения, опасаясь их последствий. Он приказал пощадить друзей и семью Галлиена и, проявив политичность, выходящую за все границы приличия и разума, потребовал обожествить принца, опозорившего человечество. Предвидя, что сенат лишь с крайней неохотой согласится на такой указ, он оперся на солдат, вновь изменивших свои настроения, и убедил их потребовать божественных почестей для того, кого они только что объявили тираном. Таким образом, сенат постановил апофеоз Галлиена, соединив недостойное со святотатственным и осквернив одновременно величие Верховного Бога и славу добрых принцев, чья добродетель была удостоена этой награды.

Не знаю, есть ли что-то более унизительное для человеческих похвал и способное сделать их более презренными, чем то, как бесстыдно они расточались такому принцу, как Галлиен. У нас сохранился памятник этого жалкого угодничества – триумфальная арка, воздвигнутая в его честь, надпись на которой гласит, что его непобедимую доблесть превзошла лишь его благочестие: Cujus invicta virtus sola superata est. Какая же это доблесть и какое благочестие у Галлиена, который, с одной стороны, погряз в изнеженности, а с другой – был самым неблагодарным и бесчеловечным сыном, какой только существовал!

Пока Галлиену воздвигали алтари, его смерть осталась неотомщенной. Непоследовательность полная. Но те, кто сделал его богом, были теми же, кто его убил.

Не стоит удивляться, что Галлиена так ненавидели, как и презирали. К постыдным порокам – изнеженности, женоподобной жизни, разврату всякого рода – он добавлял жестокость. Помимо уже приведенных примеров, историк его жизни утверждает, что он нередко приказывал разом вырезать три-четыре тысячи солдат. Так он усмирял мятежи, вызванные позорностью его поведения.

У сената был особый повод для ненависти к нему. Этот принц, который не мог не понимать, что позорит трон, был завистлив к заслугам других; и, видя, как повсюду поднимаются тираны и узурпаторы, он счел мудрой мерой запретить сенаторам служить в армии, опасаясь, что блеск их достоинства, подкрепленный военным командованием, не придаст им смелости и не облегчит им захват верховной власти. Так это высокое собрание, которое со времен основания Рима поставляло ему всех военачальников и полководцев, лишилось этой славной привилегии; и если прежде его члены сочетали воинскую доблесть с заслугами в соблюдении законов, теперь оно было сведено лишь к гражданским функциям – не менее полезным, но менее блистательным. Тогда среди римлян установилось дотоле неслыханное разделение. Люди меча и люди тоги стали двумя отдельными сословиями, переход между которыми был невозможен.

Это изменение сильно раздражило сенаторов, и они отомстили, как мы увидим, памяти Галлиена и его семье. Но покой – сладкая привычка. Они быстро к нему привыкли; и хотя при последующих императорах, достойных правителях, им легко было избавиться от обязательств, наложенных Галлиеном, они предпочли спокойствие, которым наслаждались, опасностям войны и бурям мятежей; и, казалось, сделали своим девизом: Меньше блеска, но больше безопасности.

Все сословия государства были недовольны Галлиеном. Только христиане имели повод его хвалить. Как только он стал владыкой империи, он прекратил гонения, начатые против них его отцом, и приказал вернуть им кладбища и храмы, которых они были лишены. Было бы лишь догадкой пытаться определить мотив его благосклонности к христианам. Однако можно предположить, что ненависть к Макриану, который, будучи всемогущим при Валериане, поднял мятеж почти сразу после несчастья своего господина, побудила Галлиена защищать тех, чьим заклятым врагом был этот ставший тираном министр, разрушить его дело и прекратить гонения, им начатые.

Легко понять, что литература не процветала в столь бурное правление. Музы – друзья мира, и шум оружия заставляет их умолкнуть. Не то чтобы сам принц не занимался искусствами и не писал – даже лучше многих своих современников – и в прозе, и в стихах, но лишь в легковесном жанре. Уважение к изящным искусствам внушило ему любовь к Афинам, всегда бывшим их обителью и центром. Он пожелал стать гражданином и первым магистратом этого города, войти в число ареопагитов – жалкие и неуместные заботы, когда государство гибло. Тем более можно сказать то же о его расположении к Плотину, платоническому философу, полному странных и причудливых идей, менее достойному уважения за возвышенность мыслей, чем заслуживающему презрения за свои заблуждения. Плотин вознамерился воплотить идеальную систему Платоновой республики, и Галлиен согласился поддержать эту химеру, велев отстроить для него город в Кампании, которым философ управлял бы по платоновским законам. «Завистливые придворные, – говорит Порфирий, – отвратили императора от этого замысла». Здравого смысла было достаточно, чтобы отвергнуть его.

Покровительство, которое Галлиен оказывал наукам, отражало его тщеславный, слабый и капризный характер; и неудивительно, что, к тому же затрудненное тяжелыми временами, оно не принесло прочных плодов. Мы знаем мало трудов, кроме сочинений Плотина, созданных в это правление, и если сожалеем об утрате некоторых из упоминаемых, то лишь как о памятниках. В нескольких библиотеках, по свидетельству Кассобона, хранится сочинение о военных машинах, автор которого, некий Атеней, по-видимому, был инженером, служившим у Галлиена вместе с византийцем Клеодамом для укрепления крепостей Фракии и Иллирии, подвергавшихся набегам и атакам скифов.

Ни одно правление не насыщено так, как правление Галлиена, переплетающимися событиями, чье сложное повествование образует род лабиринта, в котором можно заблудиться. Боюсь, это слишком заметно в изложении, которое я попытался сделать. Метод, которым я руководствовался, чтобы внести ясность, состоял в разделении общего предмета на три части: первая охватывает происходившее на Востоке, особенно подвиги Одената; вторая – события в Галлии и соседних провинциях; третья – смуты и войны в центральных областях, будь то набеги варваров или мятежи тиранов. Галлиен действовал только в Италии, Иллирии и Галлии. На события в других частях империи он влиял почти так же мало, как если бы и не был императором. Волнения в Египте и Африке – изолированные факты, слабо связанные с остальным.

Весь этот отрезок истории был бы крайне интересен, сохранись он изложенным умелой рукой. Никогда не видели столько перемен, столько переворотов и, осмелюсь сказать, столько талантов и доблестей. Почти все эти люди, известные в истории правления Галлиена под именем тиранов, были достойными мужами, сведущими в войне, умевшими вести важные дела и нередко отличавшимися нравственными добродетелями. Оденат и Постум – тому доказательство. Давно замечено, что времена смут и бурь наиболее благоприятны для талантов. Ни одна эпоха римской истории не породила столько великих людей, как последние годы республики и время Галлиена; подобно тому и наша Франция никогда не рождала столько героев разом, как во время войн с англичанами при Карле VII и в ярости религиозных распрей. В такие тяжкие времена достоинство легко пробивает себе дорогу, ибо в нем есть нужда, и оно оттачивается в борьбе с трудностями. Жалкий удел человечества! Ему нужно страдать, чтобы качества, делающие ему честь, обрели поле для проявления.

Требеллий, описывая историю тиранов, возвысившихся при Валериане и Галлиене, почему-то – не берусь объяснить – остановился на числе тридцать; и чтобы его достичь, включил туда и Одената, чье возвышение было законным, и некоего Валента, восставшего против Деция, и детей, которым возраст не позволил сыграть роль, и двух женщин – Зенобию и Викторию. Его высмеяли за включение женщин в список тиранов; и чтобы ответить на упрек, не отступая от любимого числа тридцать, Требеллий задним числом добавил двух тиранов – одного из времен Максимина, другого из времен Клавдия. Если же говорить точно, мы найдем при Галлиене восемнадцать тиранов, включая Зенобию, чьи дерзость и честолюбие вполне заслуживают ей там места. Я перечислил их в конце хроники этого правления.

Примечания:

[1] Зонара и Синкелл называют этого полководца Каллистом, но по ошибке, как заметил г-н де Тильмон.

[2] ЕВСЕВИЙ, «Церковная история», VII, 10.

[3] Город на Драве, ныне Эссек.

[4] Ныне Скопия или Ускопия в Болгарии.

[5] Требеллий помещает это событие в описание празднеств по случаю десятого года правления Галлиена, о которых речь пойдет далее. Но либо эти торжества совпали с триумфом, либо историк ошибочно связал упомянутый факт с ними, хотя по сути он должен относиться к триумфу.

[6] Г-н де Тильмон, следуя хронологическому порядку, связывает этот мятеж с восстанием Макриана, который был признан в Египте так же, как и в Сирии. Однако точные даты всех описываемых нами событий настолько неопределенны и трудны для установления, что, возможно, лучше следовать логической связи фактов.

[7] «Римская история», кн. XL.

[8] «Римская история», т. IX, стр. 169.

[9] Зосим и Зонара относят этот поход готов ко времени Валериана. Требеллий помещает его при Галлиене, и его версия была признана предпочтительной г-ном де Тильмоном.

[10] Требеллий утверждает, что тогда готы были разбиты Макрианом, и это не совсем невозможно, учитывая, что узурпатор как раз в это время переместился в западную часть империи, которую намеревался отнять у Галлиена. Однако несколькими годами позже мы встречаем некоего Маркиана, активно воюющего с готами и преследующего их. Вполне вероятно, что два столь схожих имени могли быть перепутаны.

[11] Требеллий снимает с Постума наиболее отвратительную часть вины за узурпацию, утверждая, что это галлы, не вынося пороков Галлиена и возмущенные подчинением власти ребенка, убили Валериана Цезаря и поставили на его место Постума. Но очевидно, что это слова тех, кто хотел оправдать или хотя бы извинить тирана.

[12] Г-н де Тильмон различает Лоллиана, Л. Элиана и А. Элиана, считая их тремя разными тиранами. Г-н де Валуа («Записки Академии надписей», стр. 585) сводит этих трех правителей к одному – Ульпию Корнелию Лелиану, чье имя могло быть искажено по невежеству авторов или переписчиков. И эта точка зрения кажется мне более убедительной.

[13] Требеллий не уточняет далее. Возможно, Салонин оставил малолетнего ребенка. Возможно также, что речь идет о потомстве братьев Галлиена.

ЛЕТОПИСЬ ПРАВЛЕНИЯ КЛАВДИЯ II.

…ПАТЕРН II. – … МАРИАН. 1019 г. от Осн. Рима. 268 г. от Р.Х.

Клавдий провозглашён императором солдатами и признан сенатом 24 марта.

Он разбивает и подавляет Авреола, который убит солдатами победоносной армии.

Алеманны разбиты Клавдием, согласно свидетельству Виктора, у озера Гарда.

Клавдий прибывает в Рим и завоёвывает любовь справедливостью и мягкостью своего правления.

М. АВРЕЛИЙ КЛАВДИЙ АВГУСТ II. – ПАТЕРН. 1020 г. от Осн. Рима. 269 г. от Р.Х.

Готы с армией в 320 тысяч воинов и флотом из 2000 кораблей опустошают империю на суше и на море.

Великая победа Клавдия над ними при Наиссе (ныне Ниш в Сербии). Он преследует их, решив истребить.

Зенобия захватывает Египет.

Багауды в Галлии осаждают и берут город Отён.

…АНТИОХИАН. – ОРФИТ. 1021 г. от Осн. Рима. 270 г. от Р.Х.

Остатки готов уничтожены в ущельях горы Гемус голодом и чумой. Выжившие зачислены в римские войска или отправлены на обработку земель.

Цензорин провозглашён императором мятежными войсками и убит через семь дней теми, кто его избрал.

Клавдий умирает от чумы в Сирмии около апреля.

ТИРАНЫ ПРИ КЛАВДИИ II:

АП. КЛАВДИЙ ЦЕНЗОРИН

ТЕТРИК в Галлии

ЗЕНОБИЯ на Востоке

Мы уже не раз упоминали Клавдия до его восшествия на престол. Теперь настало время познакомиться с ним подробнее.

Его полное имя – Марк Аврелий Клавдий. Иногда к нему добавляют имена Валерий и Флавий. В истории он известен как Клавдий II, поскольку был вторым императором с этим именем, или же как Клавдий Готский – из-за великой победы над готами.

Его происхождение туманно, и достоверно известно лишь то, что он родился в Иллирии. Имя его отца не сохранилось. Некоторые предполагали, что он был незаконнорождённым сыном одного из Гордианов, но без подробностей. Придворные льстецы, желая возвысить его род (ведь от него вела своё происхождение династия Констанция), сочинили генеалогию, возводящую его к Дардану и древним троянским царям. В действительности же он принадлежал к тем, чьё благородство было заслужено личными достоинствами.

У Клавдия не было детей, но известно о двух его братьях. Квинтилий наследовал ему, но правил всего несколько дней. Крисп стал отцом дочери по имени Клавдия, которая вышла замуж за Евтропия, одного из знатнейших мужей Дардании. [1] От этого брака родился Констанций Хлор, отец великого Константина. Таким образом, Констанций приходился Клавдию внучатым племянником, и, вероятно, своё имя он получил в честь одной из сестёр императора – Константины.

Клавдий впервые проявил себя при Деции в должности трибуна и заслужил его высокое доверие. Деций, поручая ему важную задачу – защиту Фермопил и Пелопоннеса от варваров, – осыпал его похвалами. Валериан также благоволил к нему и, испытав на второстепенных должностях, в итоге доверил командование всей Иллирией. Он собирался назначить его консулом, но его свержение помешало этим планам. Таким образом, Клавдий пользовался уважением добрых императоров. Галлиен же, будучи дурным правителем, его опасался. Об этом свидетельствует письмо Галлиена, где он выражает тревогу из-за жалоб Клавдия и приказывает успокоить его осторожно, через посредников, чтобы не спровоцировать открытый конфликт. Чем закончилось это дело – неизвестно, но ясно, что Клавдий не доверял Галлиену.

Несмотря на подозрительность, Галлиен продолжал использовать Клавдия и даже взял его в поход против Постума. Позже, отправляясь на войну с Авреолом, он поручил Клавдию и Марциану борьбу с готами. Клавдий добился успеха и едва не истребил варваров полностью. Эта победа вновь пробудила в сенате симпатию к нему, и он был осыпан восторженными похвалами. Ему пожелали, в частности, «быть любимым принцепсом» – что указывает на известную всем холодность Галлиена к нему.

Его восшествие на престол через убийство императора и всей его семьи было преступным и отвратительным. Он и сам это понимал, стараясь скрыть свою причастность к смерти Галлиена. Мы не станем, подобно Юлиану Отступнику, оправдывать способы, которыми Клавдий пришёл к власти. Однако правда и то, что это пятно – единственное в его жизни, в остальном достойной похвалы: великодушие, любовь к отечеству, справедливость, благородная простота, храбрость в бою и мудрое правление в мирное время.

Один эпизод, рассказанный Зонарой, показывает его справедливость даже в ущерб себе. Галлиен часто отнимал имущество у одних, чтобы раздавать другим. Клавдий, став императором, решил исправить эти несправедливости. Одна женщина пришла к нему с жалобой, что он владеет землёй, отнятой у неё без причины. Он ответил: «Несправедливость, которую тебе причинил Клавдий-частное лицо, не следивший тогда за соблюдением законов, Клавдий-император исправляет» – и вернул ей землю. Эта мудрость отражалась во всех его действиях, но, увы, его правление было слишком коротким.

Признанный армией, он первым делом написал сенату. Гонец прибыл в Рим 24 марта, и сенат тут же, собравшись, с радостью утвердил выбор войска. Судя по записям в «Истории Августов», сенат тогда принимал решения через многократные восторженные (и не всегда чинные) возгласы. Одни и те же слова повторяли по 60—80 раз. Так, в данном случае сенаторы 60 раз восклицали: «Клавдий Август, да хранят тебя боги для нашего блага!», 40 раз: «Клавдий Август, мы всегда желали видеть тебя императором!», 80 раз: «Клавдий Август, в тебе мы обрели брата, отца, друга! Ты – достойный сенатор, и империя признаёт тебя своим вождём!» Остальное опустим, дабы не утомлять читателя. Но нельзя не заметить, что такой способ решения важных дел лишён серьёзности и чреват злоупотреблениями.

Клавдий, прежде чем отправиться в Рим, счел необходимым расправиться с Авреолом, который все еще удерживал Милан. [Примечание: Авреол после смерти Галлиена предложил его преемнику союз и признание себя в качестве соправителя. Но Клавдий гордо ответил, что подобное соглашение могло подойти лишь Галлиену, который имел основания трепетать. Сам же он не только отверг эти предложения, но и направил в Рим эдикт к народу и речь для сената, объявив Авреола тираном.]

Не сумев добиться мира, Авреол решил сразиться и был побежден. По-видимому, он даже попал в плен к Клавдию, а затем был убит. Обстоятельства его смерти описываются по-разному: одни утверждают, что его убили вопреки воле Клавдия, другие – по его приказу. Вину возлагают то на солдат, то на Аврелиана, будущего императора. Нетрудно, однако, разглядеть истину сквозь эти противоречия. Клавдий, несомненно, желал смерти Авреола, но, заботясь о репутации милосердного правителя, не хотел отдавать прямой приказ. Поэтому он сделал вид, будто хочет пощадить побежденного врага, а тайно подстрекал Аврелиана и солдат расправиться с ним.

Нельзя строго осуждать Клавдия за то, что он устранил соперника ради собственной безопасности, но подобная хитрость была недостойна его. Он довел ее до конца, устроив пышные похороны тому, кого лишил жизни, и воздвиг ему гробницу с греческой эпитафией, сохранившейся до наших дней. В ней выражено мнимое намерение Клавдия спасти несчастного Авреола, если бы солдаты не помешали ему. [Примечание: Гробница находилась между Миланом и Бергамо, у реки Адда, в месте, называемом Pons Aureoli (Мост Авреола). Сейчас оно сохраняет следы этого имени – Pontirolo.]

Если верить свидетельству «Эпитомы» Виктора, Клавдий перед возвращением в Рим одержал крупную победу над алеманнами у озера Гарда. Тильмон подкрепляет это предположение некоторыми догадками. Странно, что Требеллий, написавший скорее панегирик, чем историю Клавдия, и приукрашивавший стиль ради прославления императора, упустил столь важный и славный для него факт.

Победив Авреола и, возможно, алеманнов, Клавдий наконец прибыл в столицу, где его встретили аплодисментами и благодарственными молитвами. В январе следующего после восшествия на престол года он принял второе консульство, что доказывает: первое он уже занимал ранее. Однако никаких документальных свидетельств об этом нет. Хотя Валериан несколькими годами раньше и планировал сделать его консулом, этот замысел не был осуществлен, как видно из речей сената, который в последние месяцы правления Галлиена просил даровать Клавдию консульство в награду за победы над готами, одержанные им вместе с Марцианом. Следовательно, Клавдий, скорее всего, впервые назначил себя консулом в промежутке между смертью Галлиена и следующим январем.

Есть основания полагать, что он провел в Риме несколько месяцев, и именно к этому мирному периоду относится рассказ Требеллия о его правлении: он издавал мудрые законы, строго наказывал судей-взяточников, проявляя рвение к справедливости, и снисходительно закрывал глаза на ошибки, совершенные по неопытности.

Однако ему недолго удавалось заниматься мирными делами. Империя находилась в критическом положении, требовавшем печального, но необходимого лекарства – войны и армии. Тетрик владел западными провинциями, Зеновия на Востоке, недовольная владениями, доставшимися ей от мужа Одената, расширяла свои земли завоеваниями и подчинила Египет. Центральные провинции страдали от набегов северных народов. Клавдий не мог одновременно атаковать всех врагов и сразу решил, что Зеновия, как самая далекая, не должна быть его первоочередной целью. Он также не колебался между Тетриком и готами. «Война с Тетриком – моя, – сказал он, – война с готами – война государства». Поэтому он сосредоточился на варварах и решил начать с освобождения империи от них.

Я уже упоминал, что в последний год правления Галлиена Клавдий, разгромив готов, хотел преследовать их, но его соратник Марциан воспротивился и позволил им уйти. Легкость, с которой им удалось увести хотя бы часть добычи, побудила их вернуться, но с большими силами. Все племена, входившие в их народ, объединились, собрав армию в 320 тысяч воинов и флот из 2 тысяч кораблей. [Примечание 2: Общий сбор был у устья реки Тирас (ныне Днестр).]

Эта огромная орда погрузилась на корабли и, двигаясь вдоль берега, попыталась высадиться сначала в Томах (месте ссылки Овидия), затем в Маркианополе – оба раза без особого успеха. Достигнув Босфорского пролива, готы пострадали от сильных течений, которые в узком пространстве сталкивали их суда так violently, что кормчие теряли управление. Множество кораблей погибло вместе с грузами и людьми, но это не остановило варваров: они атаковали Византий, а после неудачи двинулись дальше – в сторону Азии и Кизика. И здесь их ждала неудача.

Тем не менее, не унывая и надеясь поживиться в Греции и Македонии, они пересекли Геллеспонт и высадились у горы Афон. Починив там корабли, они направились к заливу Фессалоники и осадили сам город и nearby Кассандрию. Пока основная часть их армии вела осаду, флот, разделенный на эскадры, грабил побережья Фессалии, всей Греции, Крита, Родоса, Кипра и Памфилии.

Где бы они ни высаживались, сельская местность разорялась, но города держались, и ни один не был взят, кроме Афин, которые, по словам Зонары, они захватили. Этот историк приводит любопытный эпизод: якобы готы, найдя в «городе – матери учености» множество книг, собрали их в кучу и хотели сжечь из дикости, но один из них, более рассудительный, убедил товарищей пощадить их, ибо, увлекаясь чтением, греки пренебрегали военным искусством и становятся легкой добычей. Этот гот не знал, что ученость не помешала ни Александру, ни Цезарю стать величайшими полководцами.

Впрочем, варвары ненадолго удержали Афины. Афинянин Клеодем, бежавший при разгроме города, собрал отряд, внезапно напал на них, перебил часть и обратил остальных в бегство.

Однако осады Кассандрии и Фессалоники продвигались. Готы обстреливали эти два города с помощью машин, применению которых они научились в своих долгих войнах против римлян, и были близки к их взятию, когда прибыл Клавдий.

Этот государь дал себе необходимое время для вооружения, способного с выгодой атаковать столь грозных врагов; и ему было довольно трудно найти достаточные ресурсы, потому что, как он сам отмечал в письме к сенату, Тетрик владел лучшими провинциями империи – Галлией и Испанией; а Зенобия держала под своим контролем легкие войска и самых искусных лучников. Несмотря на эти трудности, он собрал значительные силы, и при его прибытии варвары сняли осаду с двух городов, которые они уже давно теснили.

Они углубились в земли и достигли Пелагонии, северной провинции Македонии. Клавдий преследовал их; но так как они имели перед ним преимущество в скорости и постоянно удалялись к Дунаю, он смог настичь их лишь у Наисса, ныне Ниш в Сербии. Там он дал им битву, которая долго и упорно оспаривалась. Римляне дрогнули в нескольких местах. Наконец, отряд их армии, пройдя по казавшимся непроходимыми путям, зашел врагам в тыл или во фланг, и эта неожиданная атака решила исход победы. Готы были вынуждены отступить, оставив на поле боя пятьдесят тысяч своих убитыми.

Победитель Клавдий осуществил замысел, который его предшественник [Галлиен] не смог привести в исполнение двумя годами ранее. Он решил не дать уйти ни одному остатку разбитой им армии и преследовал побежденных, пока они не были полностью рассеяны и уничтожены. Готы, со своей стороны, не сломленные ужасными потерями, собрали свои остатки и, по своему обычаю, соорудив из повозок и обоза укрепление, мужественно оборонялись за этим родом вала. Укрепление было прорвано железом и огнем; и римляне, помимо огромной добычи, захватили множество пленников. Те, кто смог спастись от этого второго поражения, все же не пали духом и, сохраняя строй, отступили к Македонии. Клавдий, желая окружить их, выслал вперед свою кавалерию, в то время как с пехотой следовал сзади. Гордость и отвага варваров были столь велики, что даже в плачевном состоянии, в которое их привели столькие поражения, они еще раз поставили победителей в опасность. Они обрушились на римскую пехоту с такой яростью, что внесли в ее ряды беспорядок, часть изрубили в куски и были близки к победе, если бы кавалерия, ударив на них, не заставила их отступить. Они отступили в ущелья и теснины горы Гем, где голод и болезни довершили их истребление.

Флот готов, поколесив по морям, вернулся в Македонию, нагруженный добычей, чтобы соединиться с оставленной там армией, но по прибытии обнаружил все потерянным. Войска, находившиеся на этом флоте, высадились на берег, по-видимому, с намерением возместить потери, понесенные их народом, и предотвратить его полное уничтожение. Но они лишь усугубили катастрофу. Корабли, оставленные без защитников, погибли и были потоплены. Людей постигла не лучшая участь. Они не смогли пробиться во враждебную и вооруженную страну: им пришлось рассеяться; и, разбросанные повсюду, они были либо убиты, либо взяты в плен, либо унесены болезнью, которая также вспыхнула среди них. Таким образом, из всей этой многочисленной армии варваров едва спаслось несколько отрядов, которые, как сообщается, в первые дни после смерти Клавдия разграбили Анхиал [3] и безуспешно пытались захватить Никополь.

Вот что мы можем сказать об этом знаменитом подвиге Клавдия, который заслуживал бы быть переданным нам более толковыми историками, способными оценить его значение и раскрыть его обстоятельства. Сам Клавдий дает нам довольно ясное представление об этом в целом в письме, которое я приведу здесь.

Клавдий – Брокху (этот Брокх был командующим в Иллирии):

«Мы уничтожили триста двадцать тысяч готов и потопили две тысячи кораблей. Реки покрыты щитами, а берега – длинными мечами и короткими копьями. Равнины скрыты под грудами белеющих костей; нет дороги, не окрашенной кровью: огромное укрепление, составленное из множества сцепленных повозок, было брошено. Мы захватили столько женщин в плен, что теперь нет ни одного солдата, который не мог бы получить двух или трех рабынь».

Письмо Клавдия, имеющее целью лишь подчеркнуть необычные обстоятельства победы, упоминает только пленных женщин. История же сообщает нам, что среди пленников были короли и королевы; что число солдат и младших офицеров, попавших в руки победителей, было столь велико, что после того, как многих из них зачислили в римские войска, осталось еще достаточно для заселения провинций рабами, предназначенными для обработки земель, так что эти свирепые воины-готы, став земледельцами, приносили своим господам полезную службу, одновременно увековечивая триумф Клавдия.

Таким образом, победа этого государя сравнима с самыми славными, когда-либо одержанными римскими полководцами и императорами; и он по праву принял прозвище Готский, под которым часто упоминается в истории.

Некоторые пытались усилить блеск его славы вымыслом, приписывая ему самопожертвование ради отечества по примеру Деция. Но молчание Требеллия служит достаточным опровержением этого анекдота, который, кроме того, вовсе не согласуется с достоверными фактами.

Аврелиан отличился в войне против готов. Он занимал важную командную должность; дал несколько сражений, из которых вышел победителем; и когда кавалерийские офицеры атаковали варваров опрометчиво, не дожидаясь приказа, Клавдий счел, что лучше всего предотвратить подобные случаи может лишь назначение того же Аврелиана, чья строгость в поддержании дисциплины была известна и внушала страх, генеральным полковником.

Квинтилий, брат императора, также участвовал в этой войне; но это всё, что нам известно о нём, и история не сохранила ни одного его подвига.

Клавдий сосредоточился исключительно на войне с готами, оставив прочие дела без внимания, намереваясь заняться ими, как только устранит наиболее pressingую опасность. Нельзя сомневаться, что, одержав победу над варварами, он обратил бы оружие против Зенобии, которая, как я уже отмечал, присоединила к своим владениям ещё и Египет. С другой стороны, предстояло вернуть Галлию. Он не был намерен оставлять эту прекрасную часть империи Тетрику; более того, новые мятежники под именем багаудов [4] сеяли там опустошение и осадили столицу эдуев. Осаждённые обратились к Клавдию, умоляя о помощи; и, без сомнения, было тяжело для этого великодушного правителя вынужденно пренебречь столь справедливыми мольбами и видеть, как эдуи после семи месяцев осады вынуждены были открыть врагу ворота.

Подобные события не могли не вдохновлять Клавдия, и его выдающиеся качества обещали успех. Есть все основания полагать, что, проживи он дольше, он завершил бы великое дело, осуществлённое его преемником Аврелианом, и вернул бы империи все отпавшие от неё земли. Но смерть опередила его.

Я уже говорил, что заразная болезнь довершила разгром армии готов. Та же болезнь проникла и в римское войско. Клавдий заразился и умер в Сирмии на третьем году правления, в возрасте пятидесяти шести лет.

Этот государь по справедливости восхвалялся как сочетавший, подобно Траяну, таланты и добродетели. Его славе не хватало лишь одного – испытания долгим правлением, чтобы доказать, что его достоинства проявлялись бы столь же ярко в мирное время, как и в периоды потрясений и опасностей.

Его оплакивали и сенат, и народ, и солдаты. Его, разумеется, причислили к сонму богов. Эта честь, сколь бы бессмысленной и кощунственной она ни была, стала почти формальностью, не влекшей за собой последствий. Но общество стремилось выразить свою любовь к его памяти особыми почестями, не обесцененными обычаем. Сенат посвятил ему в месте своих заседаний золотой бюст. Народ воздвиг ему на Капитолии, напротив храма Юпитера, золотую статую высотой в десять футов. На ораторской трибуне была установлена колонна, увенчанная его серебряной статуей весом в полторы тысячи римских фунтов (что составляет две тысячи триста сорок три марка шесть унций по нашему весу).

При столь добром и великом правителе, однако, нашёлся узурпатор императорской власти. Цензорин, знатный сенатор, удостоенный всех почестей, удалившийся в своё поместье из-за раны, сделавшей его хромым, был провозглашён Августом, вероятно, в Италии, войсками, охранявшими эти земли. Требеллий, от которого мы знаем этот рассказ, не сообщает ни мотивов, ни обстоятельств, побудивших солдат к этому предприятию. Он не говорит, склонял ли их Цензорин своими интригами или же сам был вынужден подчиниться их необузданному порыву. Как бы то ни было, они вскоре устали от него и, найдя его слишком суровым, убили на седьмой день. Он был погребён близ Бононии; его эпитафия, перечислявшая все титулы, коими он был почтён при жизни, заканчивалась словами: Счастливый частный человек во всём, несчастный император. Его семья, поражённая горем и страхом после этого печального события, частью удалилась во Фракию, частью – в Вифинию, и ещё существовала во времена, когда писал Требеллий.

В начале третьего года правления Клавдия умер Плотин, учитель Порфирия, написавшего его жизнеописание. Он с блеском преподавал платоническую философию, бывшую тогда в моде, но, увлёкшись отвлечёнными умозрениями, почти утратил из виду главную цель – исправление нравов. Люди, которые под громким именем так мало заботились о полезном, едва ли заслуживают нашего внимания.

Примечания:

[1] Дарданцы занимали часть Мезии. Их столицей был Наисс, ныне Ниш в Сербии.

[2] Зосим говорит о шести тысячах; но Требеллий, взявший на себя труд прославить подвиги Клавдия, ограничивается указанным нами числом.

[3] Город во Фракии на Понте Эвксинском. Никополь находился далее в глубине страны у подножия горы Гем.

[4] Текст Эвмения (pro Schol. instaur.) не упоминает имени багаудов, но говорит о батавах: Latrocinio Batavicœ rebellionis. Я принял весьма правдоподобное предположение тех, кто читает Bagaudicæ rebellionis. Подробнее о багаудах я расскажу при Диоклетиане.

ХРОНИКА ПРАВЛЕНИЯ АВРЕЛИАНА.

…АНТИОХИАН. – … ОРФИТ. 1021 г. от основания Рима. 270 г. от Р.Х.

Аврелиан и Квинтилл, брат Клавдия, провозглашены императорами одновременно: первый – армией Иллирии, второй – войсками, которыми он командовал в Италии близ Аквилеи.

Квинтилл, узнав об избрании Аврелиана, был покинут своими сторонниками и вскрыл себе вены, процарствовав всего семнадцать дней. Он был причислен к богам.

Аврелиан прибывает в Рим для официального признания.

Он возвращается в Паннонию и принуждает готов, пытавшихся совершить новое вторжение, просить мира.

Война за защиту Италии против алеманнов, маркоманов, ютунгов и вандалов.

Аврелиан терпит поражение под Плаценцией. Волнения и мятежи в Риме. Аврелиан берет верх и одерживает над варварами три победы подряд как в этом, так и в следующем году.

Л. ДОМИЦИЙ АВРЕЛИАН АВГУСТ [1]. – М. или НУМ. ЦЕЙОНИЙ ВИРИЙ БАСС. 1022 г. от основания Рима. 271 г. от Р.Х.

Спокойствие в Италии восстановлено. Стены Рима перестроены и укреплены. Новая оборонительная стена протяженностью пятьдесят миль.

Несколько знатных лиц казнены Аврелианом, среди прочих – Домициан, принявший титул Августа.

Смерть Сапора, царя Персии. Его сын Ормизд наследует ему.

…КВИЕТ. – … ВОЛЬДУМИАН. 1023 г. от основания Рима. 272 г. от Р.Х.

Аврелиан отправляется на войну с Зенобией. По пути [через Иллирию] он разбивает несколько отрядов варваров. Победа за Дунаем над Каннабом (или Каннабаудом), царем готов.

Септимий, ненадолго ставший тираном в Далмации.

Аврелиан переходит в Азию. Вифиния добровольно возвращается под его власть. Город Тиана сдается ему благодаря одному из его жителей. Мнимое явление Аполлония Тианского Аврелиану.

Кавалерийская битва близ Имуса, селения в Сирии на некотором расстоянии от Антиохии, где Забдас, полководец Зенобии, терпит поражение.

Аврелиан вступает в Антиохию, которую Зенобия покинула, и проявляет милосердие к жителям.

Битва при Дафне, где сторонники Зенобии разбиты.

Генеральное сражение у стен Эмесы. Зенобия, потерпев поражение, запирается в Пальмире. Аврелиан осаждает ее.

Проб, будущий император, подчиняет Египет и отнимает его у Зенобии.

Смерть Ормизда. Его преемником становится Вараздан.

…ТАЦИТ. – … ПЛАЦИДИАН. 1024 г. от основания Рима. 273 г. от Р.Х.

Некоторые полагают, что Тацит, консул этого года, – это император Тацит, преемник Аврелиана. Однако император Тацит был уже очень стар и, вероятно, должен был быть консулом раньше.

Зенобия, пытаясь бежать к персам, схвачена и возвращена к Аврелиану. Город Пальмира сдается. Победитель обращается с городом гуманно.

Смерть Лонгина.

Аврелиан, находясь уже во Фракии, где он разбил несколько отрядов карпов, узнает, что Пальмира восстала. Он возвращается, сурово расправляется с мятежниками и отдает город на разграбление.

Он приводит в исполнение решение Антиохийского собора против Павла Самосатского.

Он отправляется в Египет и уничтожает тирана Фирма.

Он направляется в Галлию, куда его призывает сам Тетрик, уставший от непрерывных мятежей и волнений среди своих солдат и народа.

Битва при Шалон-сюр-Марн, в начале которой Тетрик добровольно сдается Аврелиану вместе со своим сыном.

Галлия возвращается под власть римских императоров после тринадцати лет раскола: вся империя вновь объединена под единым правлением.

Эти успехи вскружили голову Аврелиану и заставили его забыть о прежней скромности: он принимает диадему.

Он проводит триумф с участием Зенобии и Тетрика.

Затем он обращается с ними милосердно.

АВРЕЛИАН АВГУСТ III. – Г. ЮЛИЙ КАПИТОЛИН. 1025 г. от основания Рима. 274 г. от Р.Х.

Щедрость Аврелиана к народу. Прощение старых долгов государству.

Суровые меры Аврелиана против нескольких членов сената.

Амнистия для тех, кто сражался против него.

Он строит в Риме великолепный храм Солнца, в честь которого учреждает также игры и состязания.

Монетчики поднимают в Риме жестокий мятеж, перерастающий в войну. Аврелиан, разгромив их в сражении прямо в Риме, сурово наказывает виновных.

Он прибывает в Галлию, где возникли волнения.

Считается, что он тогда отстроил город Генабум, который впоследствии получил его имя – это Орлеан.

Ему также приписывают основание Дижона.

Он отправляется в Винделикию, откуда изгоняет варваров.

Он оставляет Дакию за Дунаем, завоеванную Траяном, и переселяет ее жителей на правый берег реки, в часть Мезии, которая с тех пор носит название Дакии Аврелиана: возможно, он поселил там часть народа карпов.

АВРЕЛИАН АВГУСТ. – … МАРЦЕЛЛИН. 1026 г. от основания Рима. 275 г. от Р.Х.

Готовясь к войне с персами, он погибает во Фракии в результате заговора, устроенного против него его секретарем Мнестеем.

Он был причислен к богам.

Он уже собирался начать гонения на христиан, когда был убит.

ТИРАНЫ при Аврелиане:

ЗЕНОБИЯ на Востоке. ТЕТРИК в Галлии. ФИРМ в Египте. ДОМИЦИАН. СЕПТИМИЙ.

Сразу после смерти Клавдия II Аврелиан был возведен в императоры легионами Иллирии, но у него сразу появился соперник. Квинтилл, брат Клавдия, командовал войсками близ Аквилеи, предназначенными, вероятно, для защиты Италии от вторжения варваров, действовавших в соседних областях. Узнав о смерти Клавдия, войска сочли Квинтилла наиболее достойным преемником, и он был провозглашен императором – не по праву наследования, как специально отмечает Требеллий, а благодаря своей добродетели и мягкости нрава. Некоторые утверждают, что сенат также поддержал его.

Однако, если верить Зонаре, чье мнение кажется правдоподобным, Квинтилл был человеком простым и мало способным к управлению государством, поэтому его правление не пошло бы на пользу империи. Узнав, что Аврелиан провозглашен императором в Сирмии, он сильно испугался. Он попытался убедить свои войска сохранить ему верность, но те понимали разницу в заслугах двух претендентов и покинули Квинтилла. Оставшись без поддержки, он по совету друзей вскрыл себе вены, процарствовав всего семнадцать дней [2]. Эта версия его смерти более правдоподобна, чем рассказ Требеллия, который, всегда восхваляя дом Клавдия, утверждает, что Квинтилл пал жертвой солдатского гнева из-за своей строгости, подобно Пертинаксу и Гальбе. Аврелиан, оставшийся, таким образом, единственным и мирным обладателем империи, был, как и многие из его предшественников, солдатом удачи, чьи заслуги возместили темноту его происхождения. Он родился в одной из провинций Иллирии – то ли в Паннонии, то ли в Дакии, то ли в Мезии. Неизвестны ни имя, ни положение его отца, за исключением того, что в «Эпитоме» Виктора сказано, что он обрабатывал земли, принадлежавшие в той местности, где он жил, сенатору по имени Аврелий. Мать Аврелиана была жрицей Солнца в своей деревне, и он сохранил на всю жизнь глубокое почтение к этому светилу, почитая его как своего покровителя и величайшего из богов. Эта женщина также занималась гаданиями; но, судя по тому, что нам известно о жизни ее сына, он не унаследовал от нее слабости к этому занятию.

Аврелиан, живой умом и крепкий телом, с детства проявлял решительную страсть к военному ремеслу: так что не проходило ни дня, даже праздничного или выходного, без того, чтобы он не упражнялся в стрельбе из лука, метании дротика или каком-либо другом военном занятии. Эта склонность сохранилась у него на всю жизнь: став императором, он ежедневно утомлял нескольких лошадей долгими и стремительными скачками. Он поступил на службу, как только позволил возраст, и проявил себя столь пылким, столь стремительным в схватке, столь жаждущим приключений, что, чтобы отличить его от другого офицера с тем же именем, служившего в той же армии, его прозвали «Аврелиан с мечом в руке». Он демонстрировал эту личную храбрость не в поединках с согражданами, а в боях с врагами государства. Говорят, что в один день он собственноручно убил сорок восемь сарматов, а в последующие дни – девятьсот пятьдесят. Мы уже отмечали в другом месте, что он был первым из римлян, кто сражался против франков и удостоился чести их победить.

Его доблесть снискала ему уважение солдат, и они воспевали ее в своих грубых песнях; но его суровость внушала им страх. Действительно, он строго требовал соблюдения воинской дисциплины. Вот как, будучи трибуном, он излагал свои взгляды в письме к офицеру, которого мы могли бы назвать его подполковником:

«Если вы хотите продвинуться по службе, или, вернее, если вы хотите жить, не позволяйте солдатам воровать. Пусть никто не крадет крестьянских кур, пусть никто не трогает овцу, которая ему не принадлежит, пусть никто не срывает виноградную гроздь и не портит хлеб на поле. Не допускайте, чтобы те, кто вам подчиняется, вымогали масло, соль или дрова. Пусть они довольствуются своим пайком; если же они хотят чего-то большего, пусть добывают это кровью врагов, а не слезами подданных империи».

Затем Аврелиан подробно останавливается на их вооружении, одежде, уходе за лошадьми и вьючными мулами; после чего добавляет:

«Пусть служат друг другу, как если бы были рабами друг друга… пусть не советуются с гадателями; пусть в домах, где они размещаются, уважают честь женщин; если кто-то затевает ссору, пусть будет наказан палками».

Таковы были законы, которые предписывал Аврелиан, и он требовал их буквального соблюдения, не допуская безнаказанных нарушений. Узнав, что один солдат совершил прелюбодеяние с женой своего хозяина, он приказал четвертовать виновного, привязав его конечности к согнутым ветвям деревьев, которые затем отпустили, чтобы они, распрямляясь, разорвали его. Это наказание кажется жестоким, и, без сомнения, оно таково. Но великие бедствия требуют великих средств: и автор жизнеописания Аврелиана отмечает, что его беспощадная строгость возымела действие, и солдаты, видя, с каким командиром имеют дело, старались исправиться и воздерживались от проступков, наказание за которые было неизбежным и суровым.

Я уже говорил, что император Валериан опасался за своего сына из-за суровости Аврелиана. Однако это не помешало ему отдать должное редким достоинствам этого воина, и он с удовольствием доверял ему самые блистательные и трудные задания. Он поручил ему инспектировать и реформировать все римские лагеря; дал ему командование Иллирией под началом Ульпия Кринита, который из-за болезней не мог действовать; отправил его послом в Персию; наконец, сделал его консулом и, учитывая его славную бедность, выделил ему из государственной казны средства, необходимые для исполнения этой высокой должности.

Об этом консульстве Аврелиана уже упоминалось в другом месте, но я должен привести здесь разумное и полезное замечание, которое делает по этому поводу историк его жизни.

«Мы недавно видели, – говорит Вописк [3], – как консул Фурий Плацид совершал такие безумные траты на игры в цирке, что казалось, будто он раздает не награды возницам колесниц, а целые состояния. Все честные люди сокрушались об этом, ибо мы дошли до того, что консульство даруется богатству, а не личности. Прошли те счастливые времена, когда достоинства вознаграждались по заслугам, и все вырождается все больше из-за роскоши, стремящейся ослепить толпу».

Аврелиан должен был вступить во владение консульством двадцать второго мая 258 года от Р.Х. [J.-C. 258], за два года до несчастья Валериана. При Галлиене о нём не упоминается – либо потому, что этот государь удалил его из-за ревности и ненависти к его достоинствам, либо потому, что сам Аврелиан пренебрегал службой самому слабому и презренному из людей. При Клавдии, друге и справедливом ценителе добродетели, Аврелиан снова появляется. Он помог этому императору избавиться от Авреола и, ярко проявив себя в войне против готов, был признан достойным, как я уже говорил, наследовать ему.

После смерти Квинтилла он быстро прибыл в Рим, чтобы добиться признания, и, следуя обычаю новых правителей, проявил мягкость, показав готовность прислушиваться к советам, которые ему пожелают дать. Один сенатор, желая польстить его склонности к подчас жестокой строгости, сказал ему, что для надёжного правления он должен использовать железо и золото: железо – против тех, кто не исполняет свой долг перед ним, золото – для награждения верных слуг. Этот льстец получил заслуженную плату за свой низкий совет и первым испытал железо Аврелиана.

Этот государь не мог долго оставаться в Риме и вскоре был вынужден вернуться в Паннонию, так как готы, несмотря на недавнее страшное поражение, грозили новым вторжением. Чтобы помешать им продвинуться далеко, он принял мудрую меру: приказал всем сельским жителям перевезти в города зерно, скот и все запасы, дабы варвары, не найдя ничего для грабежа, были остановлены нехваткой всего необходимого для жизни. Возможно, этих мер было бы достаточно, если бы обстоятельства позволили дождаться их успеха. Но Италии теперь угрожал грозный союз германских народов, готовившихся вторгнуться с оружием в руках. Поэтому Аврелиан был вынужден поспешить завершить войну с готами, перешедшими Дунай, одним сражением. Бой длился до ночи без решительной победы, но варвары уступили римлянам, отступив. Ночью они переправились обратно через реку и отправили просить мира у императора, который им его даровал.

Необходимость звала его в Италию, чтобы отразить упомянутых германских народов. В этой войне мы находим четыре названных племени: алеманны, маркоманы, ютунги и вандалы. Трудно сказать, действовали ли эти народы сообща или каждый самостоятельно. Возможно, ещё сложнее собрать воедино все разрозненные упоминания у разных авторов о подвигах Аврелиана против них. Всё, что можно об этом сказать, неизбежно смешано с путаницей и неопределённостью.

Кажется, театр военных действий сначала находился вблизи верхнего Дуная, и после того, как Аврелиан одержал над ютунгами некоторый успех, эти народы решили отправить к нему посольство с предложением мира. Они совершили этот шаг покорности с гордостью: их послы получили приказ говорить не как побеждённые, принимающие закон, а предлагать свою дружбу и союз при условии восстановления выплат, которые римляне обычно им платили.

Аврелиан, зная, какие инструкции им были даны, захотел произвести на них впечатление и устрашить их великолепным и одновременно грозным зрелищем. Когда они прибыли в его лагерь, он не сразу принял их, а отложил аудиенцию на следующий день. Когда день настал, все римские войска взялись за оружие и выстроились, как если бы готовились к генеральному сражению. Император, облачённый в пурпур, взошёл на возвышенный трибунал. Все высшие офицеры окружили его на конях, образуя двойной полумесяц, ведущий к его трону, а позади него развевались знамёна легионов, золотые орлы и изображения принцепса, а также таблички с названиями легионов, написанными золотыми буквами, – всё это поддерживалось серебряными копьями. Эта пышность действительно поразила послов ютунгов и внушила им восхищение. Они некоторое время молчали. Но вскоре, оправившись от первого впечатления от неожиданного зрелища, они заговорили – и выражались не менее высокомерно.

Они заявили, что если и желают мира, то не потому, будто их мужество было сломлено неудачей, которая едва их затронула, а потому, что убеждены: мир и союз между ними и римлянами будут полезны для обеих сторон. Они похвалились своими силами, с которыми, по их словам, римляне уже испытали на себе при Галлиене, и заявили, что если их вынудят снова сражаться, их оружие будет столь же успешным. Они предупредили Аврелиана не слишком полагаться на фортуну и не обольщаться незначительным преимуществом, обусловленным обстоятельствами, за которым могут последовать неудачи. Наконец, они объявили, что, предлагая римлянам союз, от которого те извлекут большую пользу, они требуют восстановления своих выплат [пенсий] – в противном случае станут столь же непримиримыми, сколь и непобедимыми врагами.

Аврелиан был твердо намерен не уступать ютонгам ничего и мог бы изложить свое решение в немногих словах. Однако историк приписывает ему пространный ответ, содержащий главным образом похвалы благоразумию, которое направляет все действия римлян, в отличие от варваров, всегда неистовых в своих атаках и ослабевающих при первой же неудаче. Он упрекает ютонгов в нарушении договоров и делает вывод, что им не к лицу требовать в качестве дани то, что было лишь добровольным даром или наградой за прежние заслуги. Он объявляет им, что намерен отомстить за их оскорбления, предав их страну огню и мечу, и, дабы предвестить исход, на который им следует рассчитывать, приводит в пример триста тысяч готов, недавно разгромленных и истребленных римлянами.

Посольство ютонгов не достигло цели, и войну пришлось возобновить. Если же мы хотим установить связь между событиями, то должны предположить, что ютонги действовали совместно с маркоманами, а возможно, также с алеманнами и вандалами, – тогда как Вописк рассказывает лишь о маркоманах. Мы будем использовать общее название «варвары», включающее их всех.

Аврелиан, гордый упомянутым успехом, который побудил ютонгов просить возобновления прежних договоров, задумал не просто отбросить варваров в их земли, но уничтожить их, как это сделал Клавдий, и для этого отрезать им путь к отступлению. Он расположился позади них, поставив между собой и Италией. План его был мудро задуман, если бы границы Италии были хорошо укреплены, но этого не было: варвары прорвали их и проникли в сторону Медиолана [Милана]. Тревога в Риме сразу же достигла крайней степени, и казалось, что возрождаются бедствия, которые Италия пережила при Галлиене. Страхи даже вызвали несколько мятежей, которые Аврелиан впоследствии подавил со свойственной ему суровостью.

Он пустился в погоню за варварами и настиг их близ Плаценции [Пьяченцы]. Однако, будучи всегда более склонен к атаке, чем к обороне, он позволил врагам застать себя врасплох: те, укрывшись в густых лесах, к вечеру обрушились на его армию. Римляне потерпели полное поражение, и их потери были столь велики, что возникли опасения за судьбу империи.

Тогда и сам Аврелиан начал тревожиться. Он написал сенату, приказав обратиться к Сивиллиным книгам, – мысль об этом возникла еще в тот момент, когда варвары вступили в Италию, но некоторые льстецы воспротивились, утверждая, что доблесть принцепса избавляет от необходимости взывать к помощи богов. Аврелиан, наученный опасностью, в своем письме к сенату прямо осудил такой образ мыслей и заявил, что нет ничего постыдного в победе, одержанной с помощью Божества. Тогда в сивиллиных оракулах стали искать средство от нынешних бед, и с величайшей тщательностью исполнили все суеверные обряды, которые, по утверждению жрецов Аполлона и понтификов, там предписывались. Они напоминали те, что не раз встречались в истории Республики: очистительные обряды в городе и окрестностях, гимн, исполняемый двумя хорами детей, у которых живы оба родителя, жертвоприношения разных видов. Примечательно, что Аврелиан, предоставляя все необходимое для этих церемоний, обещал прислать пленников любой желаемой народности – новое свидетельство жестокого и нечестивого обычая человеческих жертвоприношений, практиковавшегося в Риме, пока он оставался языческим.

Вописк приписывает этим жалким и преступным суевериям возвращение удачи Аврелиана. Истина же в том, что этот принцепс, будучи умелым воином и наученный поражениями действовать осмотрительнее, вновь одержал верх над варварами. Они продвинулись до Фано близ реки Метавр. Он разбил их там и заставил отступить назад, в их земли. Затем он одержал над ними вторую победу близ Плаценции и третью – на равнинах Тицина [ныне Павия], после чего окончательно изгнал их за пределы Италии. Он преследовал их даже за Альпами – если, как с большой вероятностью делает г-н де Тиллемон, отнести к этому времени сообщение Дексиппа о вандалах.

Эти народы, побежденные римлянами в крупном сражении, запросили мира. Их цари встретились для этого с императором, который не пожелал ничего решать, не узнав мнения своей армии: обстоятельство, доказывающее, в какой степени римские императоры, даже самые гордые и твердые, зависели тогда от солдат. Аврелиан собрал их и изложил дело о начатых переговорах с царями вандалов. Солдаты, уставшие от войны, в которой им пришлось пережить столько перемен, заявили, что не намерены подвергать новым рискам государство и благополучие, которыми они теперь наслаждались. Таким образом, договор был принят, и мир заключен. Вандалы обязались вернуться в свои земли, а Аврелиан – снабжать их припасами до самого Дуная. Вандальские цари, в обеспечение своих обещаний, дали заложниками своих детей и детей знатнейших военачальников, а две тысячи их конников вступили в римские войска.

Большая часть вандалов отступила мирно. Однако некоторые отряды, проходя через имперские земли, рассеялись для грабежа. Римский командующий, следовавший за ними в качестве наблюдателя, напал на них с имеющимися у него войсками и перебил пятьсот человек. Вандальские цари не только не стали жаловаться, но даже приказали пронзить стрелами предводителя этих мародеров.

Аврелиан, избавившись от угрозы с этой стороны, повел армию в Италию, где ютунги готовили новое вторжение. Но эта угроза не имела последствий, по крайней мере, насколько нам известно, и Италия наслаждалась полным миром до конца правления Аврелиана. Столь важная война заняла у императора лишь около года. Она завершилась в 271 году от Р. Х.

Аврелиан вернулся в Рим не с радостью победителя, готового вкусить в столице рукоплескания, заслуженные его подвигами, а с гневом оскорбленного государя, жаждущего мести. Я уже упоминал о некоторых волнениях, вызванных в Риме неудачным началом войны. Похоже, Аврелиан был убежден, что у этих мятежей были тайные вожди, которые двигали толпой из честолюбивых побуждений, стремясь захватить верховную власть, пользуясь вызванными ими беспорядками. Мы не знаем, были ли эти подозрения обоснованны; среди казненных по этому обвинению мы находим некоего Домициана, который, возможно, был тем самым, кто, как сообщают некоторые монеты, присвоил себе имя Августа. История также знакомит нас с полководцем этого имени, победителем Макриана при Галлиене, который утверждал, что происходит из рода Веспасиана.

Это лишь довольно слабые догадки, неизвестные Вописку, который, хотя вообще склонен хвалить Аврелиана, все же обвиняет его в излишней суровости в наказаниях, которые более милосердный государь мог бы оставить без внимания, а также в пролитии крови многих знатных сенаторов по обвинениям, часто опирающимся лишь на показания одного свидетеля, порой низкого и презренного. Потому ненависть общества стала справедливой расплатой за такую жестокость. Великие качества Аврелиана – как в ведении войны, так и в управлении государством – признавались, но любить его было невозможно, и в конце концов, как мы увидим далее, он испытал на себе то, чего должен опасаться государь, которого все боятся.

Повторяющиеся опасности, которым Рим подвергался со стороны варваров в последние годы, побудили Аврелиана укрепить его оборону. Со времен войны с Ганнибалом, то есть в течение пятисот лет, Рим не знал страха перед внешним врагом. Далеко не трепеща за свою безопасность, он сам распространял ужас своего имени и своего оружия до краев вселенной. Поэтому укрепления города пришли в упадок: стены обветшали или были разрушены. Аврелиан решил восстановить и укрепить их по принятому тогда способу, одновременно расширив границы города до пятидесяти миль или семнадцати льё в окружности [4]. Он начал работу, а его преемник Проб продолжил и завершил ее. Хотя Аврелиан не закончил эту ограду, она носила его имя и так обозначена на карте Рима, составленной г-ном д’Анвилем и помещенной во главе «Римской истории» г-на Роллена.

Эти заботы занимали Аврелиана лишь мимоходом. Его главной целью после обеспечения безопасности Италии разгромом варваров было воссоединение с империей обширных территорий, отторгнутых вследствие нерадивости и слабости Галлиена. Тетрик, владевший Галлией, не казался опасным, и войну с ним можно было без риска отложить. Зато Зенобия – деятельная, пылкая, честолюбивая правительница, присоединившая Египет к владениям Одената, – распространяла свои притязания и войска вплоть до Вифинии, и Аврелиан счел необходимым начать с ее усмирения, чтобы отвоевать все земли, которые она захватила в ущерб римлянам. Здесь уместно подробнее познакомиться с этой героиней, чье поражение и низложение стали величайшей славой Аврелиана.

Зенобия объявляла себя потомком царей Египта, возводя свой род к Птолемеям и Клеопатрам. Она обладала всеми прелестями своего пола: красотой и правильностью черт лица, живыми, пламенеющими глазами, зубами столь белыми, что их сравнивали с жемчугом; лишь жаркий климат ее родины придал ее коже легкую смуглость. Если она и имела достоинства, присущие ее полу, то не была чужда и его слабостей: любви к нарядам, страсти к богатству, желания блистать роскошью и великолепием. Ее двор соперничал в пышности с дворами персидских царей, и она, подобно им, требовала поклонения. Она заслуживает высокой похвалы за свою целомудренность, доходившую до того, что она признавала законное супружеское соитие лишь ради той единственной цели, для которой Творец его предназначил. От своего мужа Одената она имела нескольких детей, из которых трое известны в истории: Геренниан, Тимолай и Вабаллат [5]. Вероятно, это была причуда их матери, желавшей подчеркнуть их особое положение, что эти царевичи носили имена, взятые из трех разных языков: первое – латинское, второе – греческое, третье – сирийское или арабское.

Благодаря качествам сердца и ума Зенобия возвышалась над своим полом; в ней сочетались все добродетели и все пороки героев: честолюбие, отвага, страсть к завоеваниям, мужество перед лицом опасностей, упорство в труде, широта взглядов, достоинство и властность в управлении. Она неустанно восхваляла Дидону, Семирамиду и Клеопатру и по своим талантам походила на них. Её наряд сочетал роскошь женщины с доспехами воина. После смерти Одената она носила, наряду с диадемой, императорскую кольчугу, украшенную по всему периметру драгоценными камнями. Она обращалась к солдатам в шлеме и с обнажённой рукой. Привыкшая, как и её супруг, к тяготам охоты, она не знала изнеженности; когда она пользовалась колесницами, то предпочитала самые простые и наименее изысканные, удобные для передвижения. Чаще же всего она ездила верхом. Порой она шла пешком и преодолевала переходы в несколько миль. Хотя она была воздержанна, но, поскольку дела требовали общения с мужчинами, она пила наравне с ними, и на больших пирах, которые устраивала, не уступала своим военачальникам, а также персидским и армянским вельможам. Искусная в управлении, она умела сочетать строгость и снисходительность, в зависимости от требований обстоятельств; и, несмотря на склонность к накоплению, золото и серебро не жалела для осуществления своих замыслов.

Эта государыня любила науки и даже сама занималась ими. При ней находился знаменитый Лонгин, бывший её наставником в греческой словесности. Помимо родного сирийского языка, она в совершенстве владела египетским; знала греческий, не была вовсе невеждой в латыни, но, не владея ею достаточно для свободного разговора, не пользовалась ею. Напротив, она желала, чтобы её сыновей, которых она воспитывала как римских императоров, всегда окружала латинская речь, бывшая языком империи. Она изучала историю – школу государей; особенно же увлекалась историей своей страны и историей Птолемеев, которых считала своими предками; и, чтобы лучше усвоить её, сама составила их краткое жизнеописание. Римскую историю она читала в изложении греческих авторов.

Зенобию считают причастной к блистательным успехам, благодаря которым Оденат унизил гордыню Шапура. Но она глубоко виновна, если правда (а есть основания подозревать это), что она обратила против своего пасынка и даже против собственного супруга ту самую отвагу, которая столь украшала её в борьбе с вооружёнными врагами. После смерти Одената она сосредоточила в своих руках всю полноту власти под именем своих сыновей, которых нарекла Августами; а Меоний, который возвёл в заслугу убийство своего государя, чтобы завладеть его достоянием, недолго пользовался плодами своего преступления – и вскоре она осталась единственной царицей и императрицей Востока. Она без труда отразила слабые попытки Галлиена её потревожить. При Клавдии она пошла дальше: расширила свои владения; и пока этот император, занятый войной с готами, соблюдал с ней мир, чтобы не нажить сразу слишком много врагов, она воспользовалась этой передышкой, чтобы вторгнуться в Египет.

Это завоевание не обошлось без трудностей и сражений. Зенобия заручилась поддержкой в стране через посредничество Тимагена, египтянина, состоявшего у неё на службе; а для подкрепления его действий она отправила Забдаса, своего военачальника, во главе армии в семьдесят тысяч человек, состоявшей из пальмирцев и сирийцев. Большая часть египетского народа не была привлечена на сторону Тимагена: напротив, кажется, в этом случае пробудилась старая ненависть египтян к сирийцам, и они выступили против Забдаса с армией в пятьдесят тысяч человек. Произошла битва: египтяне были разбиты; и Забдас, полагая, что завершил предприятие, оставил в стране лишь отряд в пять тысяч человек, а с остальными силами вернулся назад.

В то же время Проб, или, вернее, Пробат, по приказу Клавдия преследовал на море отряды готов. Этот военачальник, узнав о перевороте, только что произошедшем в Египте, прибыл на место и, воодушевив побеждённый народ, который с трудом терпел ярмо пальмирцев – так мы будем называть, следуя древним авторам, всех подданных Зенобии – , без труда, с помощью местных жителей, изгнал пять тысяч воинов, оставленных Забдасом: и Египет с радостью вернулся под власть римского императора.

Но ненадолго. Пальмирцы вновь перешли в наступление; и хотя сначала потерпели поражение в крупном сражении, в итоге добились полного превосходства. Ибо когда победители заняли гору близ Вавилона [6], города неподалёку от Нила, чтобы отрезать пальмирцам путь к отступлению, Тимаген, отлично знавший родные земли, сумел скрытными тропами провести отряд в две тысячи человек на самую вершину горы: оттуда он неожиданно обрушился на врагов, которые ничего не подозревали, и полностью их разгромил. Пробат был взят в плен и в отчаянии покончил с собой. Египет, лишённый предводителя и сил, остался под властью Зенобии, которая правила там беспрепятственно.

Пока её войска побеждали в Египте, она удерживала в повиновении своим авторитетом и грозным именем все народы, соседствующие с Пальмирой. Сарацины, арабы, армяне чтили её и не смели предпринимать никаких действий.

Кажется, эта честолюбивая царица даже замышляла объединить под своей властью всю Римскую империю и, подобно Клеопатре, от которой вела свой род, мечтала подчинить Капитолий своим законам. Несомненно, с этой целью она хотела вступить в союз с Викторией, чьё влияние в Галлии было велико, чтобы атаковать Рим одновременно с двух сторон – с Востока и с Запада. Когда этот план провалился – то ли из-за смерти Виктории, то ли по иной причине – Зенобия не отказалась от своих притязаний. В конце правления Клавдия и в начале правления Аврелиана она расширила свои владения в Малой Азии. Уже Каппадокия и даже Вифиния признали её власть: а оттуда рукой подать до Европы.

Настало время, чтобы Аврелиан остановил свои успехи: и это стало первой заботой этого государя, как только он обеспечил спокойствие на Западе. На второй год своего правления он выступил из Рима, чтобы двинуться против Зенобии, и направился через Иллирию, стараясь искоренить в странах, через которые проходил, все, что могло там оставаться от семян беспорядков. В Далмации он уничтожил тирана Септимия [7], который был провозглашен Августом солдатами под его командованием и которого те же самые солдаты, вероятно, устрашенные или подкупленные Аврелианом, убили спустя несколько дней. Продвигаясь по Иллирии, он разгромил несколько отрядов варваров. Он даже перешел Дунай, чтобы атаковать Канахаса или Каннабауда, короля готов, и в сражении, которое он ему дал, убил его вместе с пятью тысячами его людей. Он одержал еще несколько побед во Фракии над другими варварами, грабившими страну: и так он прибыл в Византию.

Как только он перешел пролив, Вифиния покорилась без сопротивления. Анкира, метрополия Галатии, также открыла ему свои ворота. В Каппадокии Тиана остановила его: это привело его в такую ярость, что он поклялся не оставить в живых ни одной собаки: таковы были его слова. Он начал готовиться к осаде города. Но один гражданин Тианы по имени Геракламмон, понимая, что было безумием пытаться противостоять императорской армии, возглавляемой самим государем, и опасаясь быть поглоченным катастрофой своего отечества, предпочел предать его, чтобы спасти себя, как он надеялся. Он ввел Аврелиана в город и без боя сделал его хозяином положения.

Аврелиан, в столь счастливом и неожиданном успехе, поступил как великий государь, одновременно проявив справедливость и милосердие. Предательство, хотя и принесшее ему пользу, не казалось ему менее отвратительным; и будучи убежден, что он не может доверять тому, кто предал свою родину, он приказал покарать его за преступление, и солдаты убили его по его тайному приказу. Однако, стараясь не переходить границы законной строгости и избегая упреков в алчности, он не наказал невинных детей виновного отца и сохранил их наследство, которое было весьма богатым.

Для несчастных жителей Тианы стало большим утешением увидеть, что их победитель отомстил за них. Более того, они сами испытали милосердие Аврелиана, смягченное, по-видимому, легкостью завоевания. Геракламмон был единственным, кто погиб. Никто другой не лишился ни жизни, ни имущества. Римские солдаты, помня слово, сорвавшееся с уст их императора, попросили у него разрешения разграбить город и перебить всех жителей. «Это не то, что я клялся», – сказал Аврелиан. «Убейте всех собак: я вам это разрешаю». Таким образом, он смягчил неосторожную угрозу, к которой его привел первый порыв гнева, дав ей благоприятное толкование. И римские войска были настолько дисциплинированы под его командованием, что, лишившись надежды на богатую добычу, повиновались без ропота.

Историк здесь добавляет чудесное. Он приписывает мягкость Аврелиана по отношению к жителям Тианы явлению философа Аполлония, который, заступаясь за свою родину, явился императору во сне и, говоря не по-гречески, хотя это был его родной язык, а по-латыни, чтобы быть понятым тем, с кем он имел дело, трижды повторил эти слова: «Аврелиан, если ты хочешь победить, пощади моих сограждан». Автор этого рассказа верил во все басни, распространяемые об Аполлонии, и ему не стоило большого труда добавить эту к множеству других.

Тот же писатель, в подробностях, которые он приводит о взятии города, упоминает обстоятельство, которое, хотя и не относится к разряду чудесных снов, о которых я только что говорил, вряд ли найдет больше доверия у разумных читателей. Он говорит, что предатель указал Аврелиану место, через которое можно было взобраться на стену; что Аврелиан действительно поднялся туда в своей пурпурной броне и, показавшись осажденным и осаждающей армии, одновременно посеял ужас в городе и радость среди своих, став таким образом хозяином положения. Кто поверит, что генерал и император добровольно подверг бы себя опасности в ситуации, где хватило бы и младшего офицера?

Зенобия, либо предупрежденная о быстроте действий Аврелиана, либо не желая слишком удаляться от центра своих владений, ожидала врага у входа в Сирию, где собрала значительные силы. Ее опорным пунктом была Антиохия: и когда она узнала, что римский император приближается, она послала против него своего генерала Забдаса во главе мощной армии. Ожесточенная кавалерийская битва произошла близ Иммы, селения в Сирии, на некотором расстоянии от Антиохии. Аврелиан опасался тяжелой кавалерии восточных войск, которая, впрочем, никогда не казалась грозной древним римлянам, и для победы прибегнул к хитрости. Он приказал своей кавалерии отступать перед вражеской, пока, видя их утомленными и изнуренными стремительной погоней, она не смогла бы развернуться и атаковать с преимуществом. Этот столь обычный в войне маневр удался. Пальмирцы бросились преследовать римлян, чье отступление было притворным: а те, увидев, что их противники измотаны, сломлены жарой и едва могут нести вес своего оружия, повернули назад и, яростно ударив, расстроили их ряды, опрокинули, оставили лежать неподвижными на поле боя, и больше врагов было растоптано копытами коней, чем убито мечами. В этой битве отличился офицер по имени Помпеян, прозванный Франком (Francas). Это прозвище, кажется, указывает на его франкское происхождение, хотя имя у него римское.

Забдас, потеряв часть сил, на которые больше всего рассчитывал, признал себя побежденным и отступил к Антиохии. Он даже опасался, что его не впустят в город, и чтобы обеспечить себе возможность войти, приказал распространить слух, что он победитель и взял в плен римского императора. Действительно, среди его войск вели человека, облаченного в императорские регалии, который имел некоторое сходство с Аврелианом по возрасту и росту. Он вошел в Антиохию благодаря этому обману: и, сообщив Зенобии правду о событиях, ночью покинул город с ней, уведя все пальмирские войска, и они вместе направились в Эмесу, чтобы подготовиться к новому сражению.

Аврелиан, не ожидавший отступления Забдаса, на следующий день после кавалерийского боя выступил из лагеря, чтобы начать генеральное сражение. Но, не видя врагов, он начал преследование и прибыл в Антиохию, откуда большая часть жителей бежала, устрашенная его суровостью. Это была напрасная тревога. Аврелиан объявил, что рассматривает их действия как вынужденные обстоятельствами, а не как проявление злой воли против него или империи. Он разослал воззвания в соседние города, призывая беглецов вернуться, обещая полную безопасность. Они вернулись, и Антиохия вновь наполнилась людьми.

Зенобия, покидая Антиохию, оставила отряд войск на возвышенности, господствовавшей над знаменитым предместьем Дафна. По-видимому, она хотела задержать преследование Аврелиана и выиграть время, чтобы сориентироваться и достойно принять такого противника. Действительно, Аврелиану пришлось дать сражение, чтобы выбить эти войска с трудной и важной позиции, которую они занимали. После этого, продолжая движение к Эмесе, он по пути подчинил города Апамею, Лариссу и Арефузу, которые добровольно открыли перед ним ворота.

Подойдя к Эмесе, он обнаружил пальмирскую армию, ожидавшую его под стенами города и насчитывавшую семьдесят тысяч человек. Нам не сообщают точную численность войск Аврелиана, но можно предположить, что они были равны или даже превосходили силы Зенобии. Кроме того, они в основном состояли из закаленных европейцев, привыкших к постоянным битвам с северными варварами. Среди них были и азиаты, в том числе, как упоминает Зосим, палестинские воины, которые, помимо обычного вооружения, носили дубины и тяжелые палицы, весьма эффективные в бою.

Армии недолго стояли друг против друга, не вступая в схватку, и победа оспаривалась с ожесточением. Пальмирская конница даже получила полное превосходство над римской. Она была многочисленнее, и когда римляне попытались растянуть фронт, чтобы избежать окружения, вражеская кавалерия, атаковавшая их в этот момент, легко прорвала их ещё не сформировавшиеся и ослабленные ряды и обратила в бегство. Однако она лишила своих плодов столь удачного начала, увлекшись преследованием бегущих. Римская пехота, чья сила была непобедима, видя, что восточные войска лишены поддержки своей конницы, двинулась на них, опрокинула и привела в беспорядок. Именно тогда палестинские отряды оказали большую услугу, сокрушая дубинами закованных в железо воинов, уязвимые места которых было трудно поразить мечами и копьями. Римская конница, воодушевленная мужеством и успехом своей пехоты, перестроилась и восстановила порядок, и победа Аврелиана стала полной. Пальмирцы оставили поле боя, усеянное их мертвыми; те, кто смог спастись, бежали в Эмесу.

Зенобия, собрав остатки разгромленного войска, созвала совет, чтобы решить, как ей поступить. Она не могла рассчитывать на преданность жителей Эмесы, которые в душе были римлянами. Кроме того, надвигалась угроза со стороны Аврелиана, не склонного останавливаться на полпути к победе. Поэтому она решила отступить и укрыться в Пальмире, своей столице – укрепленном и хорошо снабженном городе, способном выдержать длительную осаду, во время которой она надеялась найти новые ресурсы и переломить судьбу силой стойкости.

Битва при Эмесе – настолько значительное событие, что её описание не могло обойтись без чудесного элемента. Вописк рассказывает, что в начале сражения, когда конница дрогнула и покинула поле боя, явилось божество в величественном облике, превосходящем смертную природу, и призвало пехоту двинуться в атаку. Тот же автор добавляет, что Аврелиан, после победы вступив в Эмесу (где его встретили с радостью) и посчитав нужным сначала отправиться в храм бога Элагабала, чтобы воздать ему почести, узнал в изображении этого божества того самого помощника, который явился ему в битве. Правда, трудно понять, как это возможно: тот, кто призывал римских солдат к действию, несомненно, должен был иметь человеческий облик, а бог Элагабал изображался в виде конического камня. Но Вописк не вдается в такие подробности: он говорит, что Аврелиан, пораженный этим чудесным совпадением, решил, что обязан победой покровительству этого бога, и потому украсил храм в Эмесе богатыми дарами, а позже воздвиг в Риме великолепный храм Солнцу, который отождествлялся с Элагабалом. Действительно, Аврелиан всячески демонстрировал своё суеверное почитание Солнца. Но мы уже отмечали, что он был воспитан в почтении к этому светилу, жрицей которого была его мать, и его собственные слова ещё во времена правления Валериана подтверждают, что он сохранял эту веру и считал Солнце истинным и величайшим из богов.

Аврелиан не медлил с преследованием Зенобии. На пути от Эмесы к Пальмире его тревожили набеги арабов, уже тогда промышлявших разбоем – их образ жизни и сегодня остается таким же: они привыкли жить грабежом, их атаки и отступления стремительны, как молния. Подобные враги, хотя и крайне досаждали, не могли остановить продвижения Аврелиана. Он подошел к Пальмире и начал готовиться к осаде, чтобы завершить войну взятием этого города.

Пальмира, весьма знаменитый в древности город, от которого, как говорят, до сих пор сохранились величественные руины, была основана, согласно свидетельству Иосифа, Соломоном. Он утверждает, что город, названный в оригинале Писаний Фадмором, и есть Пальмира – так перевел это название наш латинский переводчик в Третьей книге Царств и во Второй книге Паралипоменон. Современный обычай соответствует этому и до сих пор сохраняет за Пальмирой имя Фадмор, или Тадмор. Её местоположение делало её сильной и важной: она занимала плодородную землю, богатую источниками хорошей воды, окруженную поясом бесплодных пустынь, так что, по выражению Плиния, она была словно остров, отделенный природой от остального человечества [8]. Благодаря этому преимуществу, находясь между двумя великими империями – Парфянской (а затем Персидской) на востоке и Римской на западе, – она сохраняла независимость от обеих, всегда была желанным союзником для каждой из сторон в случае войны, но никогда не подчинялась. При Оденате и Зенобии она достигла величайшего могущества, став столицей обширной империи.

Зенобия заботилась не только о том, чтобы сделать город Зенобию богатым, но и о том, чтобы укрепить его для войны. Об этом свидетельствует Аврелиан в письме, написанном во время осады. «Нельзя поверить, – говорит этот государь, – сколько в Пальмире стрел, дротиков, метательных камней; нет ни одной части стены, которая не была бы защищена тремя или четырьмя баллистами; другие машины метают огонь; словом, в городе нет недостатка ни в каком виде военных припасов, и никогда город не был лучше подготовлен к долгому и энергичному сопротивлению».

Аврелиан, предвидя, какие трудности он испытает при взятии Пальмиры силой, решил попытаться путём переговоров. Он, по-видимому, льстил себя надеждой, что его присутствие в стране с победоносной армией ослабит мужество Зенобии и склонит её предпочесть неопределённости войны уверенность в мягком и благоприятном обращении. Поэтому он отправил ей письмо, составленное в следующих выражениях:

Аврелиан, император и восстановитель римской власти на Востоке, – Зенобии и всем, кто связан с ней общим делом.

Вам следовало бы самим принять решение, которое я предписываю вам настоящим письмом. Я приказываю вам сдаться мне под обещание, которое я готов вам дать, – позволить вам жить. Вы, Зенобия, в частности, проведёте свою жизнь спокойно в том месте, где я размещу вас с согласия сената. Я требую, чтобы вы передали во власть римского народа все ваши драгоценности, золото, серебро, шёлк, лошадей и верблюдов. Я сохраню за пальмирцами все права, которыми они пользовались до сих пор.

Это письмо не возымело того эффекта, на который рассчитывал Аврелиан. Зенобия была слишком горда, чтобы согласиться на собственное унижение, и ответила в таком же высокомерном тоне, в каком её атаковали. Вот её ответ:

Зенобия, царица Востока, – Аврелиану Августу.

Никто ещё не требовал письмом того, чего требуете вы. Войны решаются силой оружия. Вы хотите, чтобы я сдалась вам, как будто не знаете, что Клеопатра когда-то предпочла смерть рабству, какими бы послаблениями его ни сопровождали. Мы ждём скорой помощи от персов; сарацины и армяне – на нашей стороне. Арабские разбойники разбили вашу армию, Аврелиан. Что же будет, когда придут союзные силы, на которые мы надеемся? Конечно, тогда вы оставите эту надменность, с которой приказываете мне покориться, как будто уже одержали полную победу.

Ответ Зенобии лишил Аврелиана всякой надежды на добровольную сдачу, и он решил покорить её силой, начав осаду Пальмиры. Он действовал как храбрый и искусный полководец: тщательно обеспечивал снабжение армии, а поскольку стоял лагерем в бесплодной местности, приказал всем подвластным ему соседним народам ежедневно доставлять продовольствие в изобилии. Он разбил персов, шедших на помощь осаждённым, и наполовину принуждением, наполовину убеждением склонил сарацин и армян перейти на его сторону. Он лично участвовал в боях и в одном из сражений был ранен стрелой.

Пальмирцы поначалу оборонялись с таким успехом, что даже издевались над осаждающими, с горькой иронией призывая их не пытаться сделать невозможное. Один из них, нападая на императора оскорбительными речами, жестоко поплатился за свою дерзость: пока он потешался непристойными насмешками, персидский лучник, находившийся рядом с Аврелианом, сказал:

– Государь, если прикажете, я отомщу этому наглецу.

Аврелиан согласился, и перс, пока натягивал лук, велел нескольким воинам прикрыть его. Затем он выстрелил так метко, что пальмирец, высунувшийся по пояс из-за стены, поражённый стрелой, упал мёртвым среди римлян.

Осада длилась долго, и лишь нехватка продовольствия положила конец сопротивлению Зенобии. Однако гордая царица не подчинилась победителю, а решила бежать в Персию, чтобы просить помощи. Она села на самого быстрого верблюда и достигла Евфрата, находившегося всего в дне пути. Но Аврелиан, узнав о её бегстве, сразу отправил за ней кавалерийский отряд, который действовал так быстро, что настиг её, когда она уже готовилась переправиться через реку и находилась в лодке. Римские всадники схватили её и привели к императору.

Когда она предстала перед ним, разгневанный государь спросил, как она осмелилась оскорблять римских императоров. Она ответила лестно, но без унижения:

– Я признаю вас, победителя, императором. Галлиен же и ему подобные никогда не казались мне достойными этого имени.

Судя по рассказу Зосима, даже после пленения Зенобии пальмирцы не сразу согласились сдать город Аврелиану. Вероятнее, что, уезжая, царица призвала их держаться до её возвращения с персидской помощью, и, увидев её в плену, они, лишившись надежды, приняли единственное оставшееся решение – умолять победителя о милости. Аврелиан смягчился и даровал им жизнь и свободу, удовольствовавшись конфискацией их богатств.

Овладев Пальмирой и укрепив свою власть, Аврелиан вернулся в Эмессу, где предал Зенобию и её сторонников суду под своим председательством. Римские солдаты требовали казни царицы, и, если верить Зосиму, она купила себе прощение трусостью, возложив всю вину за войну на своих советников и министров. Но я предпочитаю свидетельство Вописка, согласно которому эта княгиня обязана жизнью великодушию Аврелиана, считавшего низостью казнить пленную женщину. Кроме того, он полагал, что Римская империя обязана Зенобии, чьи мужество и мудрость спасли восточные провинции от персидского вторжения. Наконец, его тщесвие льстила мысль о триумфе с такой знаменитой пленницей. Он гордился этой победой и обижался на тех, кто утверждал, что победа над женщиной – невеликая заслуга. Женщина же, подобная Зенобии, по его справедливому мнению, стоила многих мужчин.

Он сохранил жизнь царице и так же милостиво обошёлся с Вабаллатом, её третьим сыном. Что касается двух старших, Геренниана и Тимолая, то сведения о них противоречивы. Некоторые (совершенно неправдоподобно) утверждают, что они были казнены Аврелианом; другие – что умерли естественной смертью; третьи – что участвовали в триумфе вместе с матерью. Достоверно известно лишь то, что они правили вместе с ней и что Тимолай в своём возрасте достиг больших успехов в латинском красноречии. Впрочем, они малоизвестны, и Вабаллат – единственный из сыновей Зенобии, упоминаемый в древних источниках после триумфа Аврелиана.

Главные сановники двора Зенобии и все те, чьи советы считали причиной начала войны или чье управление было использовано для ее ведения, не встретили со стороны Аврелиана той же снисходительности, что их царица. Они были либо немедленно преданы казни, либо оставлены для утопления в море при переходе через Фракийский Босфор.

Среди погибших в Эмесе был знаменитый Лонгин, чья смерть покрыла позором приказавшего ее. Ритор и философ, он превосходил в обоих этих искусствах, и до нас дошло свидетельство его выдающихся заслуг в виде трактата О возвышенном, хорошо известного среди нас. Его преступлением было составление письма, которым Зенобия ответила на предложение Аврелиана сдаться. Разве Лонгин был виновен в том, что проникся духом царицы, у которой служил секретарем? Он встретил смерть с твердостью, утешая даже тех, чей гнев и жалость возбуждала его печальная участь.

Пока Аврелиан воевал с Зенобией на Востоке, он отнял у нее Египет через посредничество Проба. Этот полководец, впоследствии ставший императором, преодолел все усилия пальмирцев, сражавшихся храбро за свою добычу, но не сумевших противостоять превосходящим силам и искусству врага. Таким образом, Аврелиан, вернув Римской империи все, что признавало законы Зенобии, двинулся обратно в Европу.

Он уже перешел Босфор и даже разбил несколько отрядов карпов, рассыпавшихся по Фракии, когда узнал о восстании жителей Пальмиры. Некто Апсей, бывший приближенным Зенобии, избежавший розысков и мести Аврелиана, вернулся на родину и призвал сограждан сбросить ярмо рабства – и был услышан. Они зондировали Маркеллина, командовавшего в Месопотамии, пытаясь склонить его принять пурпур. Тот, оставаясь верным своему государю, уклонялся от их предложений под разными предлогами, пока тайно извещал Аврелиана. Устав ждать его решения, пальмирцы перебили римский гарнизон в своем городе вместе с его командиром Скандарионом и провозгласили императором родственника Зенобии, именуемого у Вописка Ахиллеем, а у Зосима – Антиохом.

Аврелиан, всегда деятельный, немедленно повернул назад и оказался уже в Антиохии, когда его все еще ждали в Европе. Пальмирцы, пораженные его невероятной быстротой, не оказали сопротивления и открыли ворота императору. Но эта вынужденная покорность не спасла их от сурового наказания, которое, по мнению Аврелиана, заслуживал их мятеж. Город был отдан на разграбление солдатам, которые грабили, разрушали, лили реки крови, не щадя ни женщин, ни стариков, ни детей. Похоже, эта ужасная расправа длилась несколько дней, после чего Аврелиан, наконец удовлетворенный, приказал прекратить истребление жалких остатков некогда цветущего народа. Узурпатора, присвоившего императорский пурпур, он презрел настолько, что оставил ему жизнь. Что же касается городских построек, он не стал наказывать их за преступления несчастных жителей [9]. Он даже повелел восстановить во всем великолепии храм Солнца, чьи украшения и богатства расхитили солдаты. Пальмира не была полностью уничтожена, но сильно пострадала и долго не могла оправиться от этого страшного удара. Она оставалась в руинах и запустении, пока Юстиниан не восстановил и не укрепил ее вновь, сделав преградой против набегов сарацин.

После расправы с Пальмирой Аврелиану предстояло усмирить и Египет, восставший в то же время. Виновником этого мятежа был Фирм, старый друг и союзник Зенобии, который, видя гибель ее власти, действовал в своих интересах и, воспользовавшись отсутствием победителя, а также легкомыслием александрийцев, всегда жаждавших новизны, провозгласил себя Августом. Его богатства способствовали успеху предприятия: он владел значительной частью египетских бумажных мануфактур [10], вел торговлю с Индийским морем и извлекал из этого огромные доходы. Его союзниками были воинственные блеммии [11] и сарацины, а сам он был человеком умным и решительным, способным вести важные дела. Аврелиан двинулся из Месопотамии в Египет, чтобы сразиться с ним. Война была недолгой, а исход – предрешенным. Сам Аврелиан в эдикте, обращенном к римскому народу, выразился так: Мы обратили в бегство египетского разбойника Фирма, осадили его, взяли в плен и предали мучительной смерти.

Последние строки сохранившегося у Вописка фрагмента этого эдикта примечательны и показывают, насколько римский народ утратил былую славу, превратившись в толпу праздных и изнеженных людей. Объявив, что поставки египетского хлеба, прерванные Фирмом, возобновятся, Аврелиан добавляет: Я позабочусь, чтобы Рим не знал тревог. Занимайтесь играми, занимайтесь гонками колесниц в цирке: общественные нужды – наше дело, ваше же – удовольствия.

Фирм мог править лишь несколько месяцев. Его честолюбивое возвышение и падение уместились в 273 год от Р. Х., когда была взята Зенобия и разорена Пальмира. Рассказывают удивительные вещи о физической силе этого тирана и вместимости его желудка для еды и питья. Любопытные найдут эти мелкие подробности у Вописка.

Разрушение Брухия, большого квартала Александрии, который, согласно Аммиану Марцеллину, был разрушен при Аврелиане и с тех пор оставался в запустении, можно отнести либо к войне Аврелиана с Фирмом, либо к более ранним действиям Проба в Египте.

Аврелиан, покорив Пальмиру и Египет, вернулся на Запад, чтобы завершить воссоединение отпавших частей империи подчинением Галлии. Эта экспедиция прошла без труда, поскольку ему помогал тот, против кого он воевал.

Тетрик уже шесть лет правил Галлией, Испанией и Британией; вернее, он носил титул императора в этих провинциях, не обладая реальной властью. Постоянно сталкиваясь с мятежами со стороны своевольных войск, которые к тому же подстрекались неким Фаустином (о котором нам больше ничего не известно), он был так измучен бурными потрясениями, наполнявшими его жизнь, и непрестанными опасностями, которым подвергался, что мечтал о покое частного человека – но не мог его обрести. Его имя было нужно мятежникам, которые прикрывались им; и, будучи тиранизируемым теми, кто называл себя его подданными, он обратился за помощью к Аврелиану, включив в свое письмо полустих Вергилия: Eripe me his, invicte, malis – «Непобедимый государь, избавь меня от страданий, которые я терплю».

Аврелиан не заставил себя долго ждать и отправился в Галлию – ничто не могло быть для него более лестным. Тетрик сделал вид, что хочет сразиться с ним, и армии сошлись близ Шалона-на-Марне; но в начале битвы Тетрик с сыном перешли на сторону Аврелиана и сдались ему. Мятежники, хотя и лишившиеся своего предводителя, проявили крайнее упорство. Они сражались, но с огромным ущербом для себя. Вскоре, из-за отсутствия четкого командования, среди них начался беспорядок, и Аврелиан, разгромив и рассеяв их, одержал полную победу. Исход этого сражения решил войну. Все земли, подчинявшиеся Тетрику, перешли к Аврелиану; и после тринадцатилетнего раскола, начавшегося с узурпации Постума, Галлия, Испания и Британия вновь вернулись под власть Рима и признанных им императоров.

Отвоеванные Аврелианом галльские земли он также защитил от германцев, или франков, отбросив их за Рейн. Жители Лиона подверглись с его стороны суровому обращению, хотя мы не можем точно назвать причину, по которой он был особенно раздражен против них.

Аврелиан весьма плодотворно использовал время своего правления, и трудно назвать другого государя, который за столь короткий срок совершил бы столь великие дела. В год своего восшествия на престол, 270-й от Р. Х., и в следующий он воевал с северными варварами и изгнал алеманнов и их союзников из Италии. В 272 году он отправился на Восток, одержал три победы над Зенобией и осадил ее в Пальмире. Год 273-й был настолько насыщен, что трудно представить, как он мог вместить все деяния, которые Аврелиан совершил один за другим: пленение Зенобии, пытавшейся бежать, взятие Пальмиры, разгром карпов во Фракии, жестокое подавление второго восстания в Пальмире, возвращение Египта, воссоединение Галлии с империей после битвы при Шалоне [12] и капитуляции Тетрика – все это Аврелиан совершил в течение одного года.

Эти успехи ослепили его и породили в нем гордыню – обычное следствие блистательного процветания.

В начале своего правления он был очень скромен во всем своем облике, и было видно, что он помнит о своем незнатном происхождении и скромном первоначальном достатке. Он не видел величия в роскоши убранства, и даже став императором, одевал своих рабов так же, как до возвышения. Он желал, чтобы его жена и дочь вели домашнее хозяйство и соблюдали бережливость, как в частном доме. Он не носил шелковых одежд; и когда императрица пожелала иметь шелковое платье, он отказал ей. «Боги да сохранят меня, – сказал он, – от траты денег на товар, который покупается на вес золота». Такова тогда была цена шелка. На его столе было мало изысканных блюд, никакой роскошной сервировки: обычно она была покрыта лишь жарким, как в героические времена.

Этот дух простоты, который он соблюдал в отношении себя и своей семьи, он распространял и на свое поведение с другими, и на общественные установления. Он помогал друзьям, но умеренно: стремился избавить их от бедности, но не осыпать богатствами, которые вызвали бы зависть. Он запретил мужчинам изысканные украшения, которые разрешал женщинам для их слабости к нарядам. Поскольку евнухи были в большой моде в знатных домах и из-за этого стали очень дороги, он установил, сколько их может иметь каждый в соответствии с его положением. Он намеревался запретить использование золота в галунах и позолоте, что губит столь ценный для общества металл.

Но блистательные победы изменили эту скромную манеру мыслить. Когда он увидел себя победителем Зенобии и всех народов, пришедших ей на помощь – персов, армян, сарацин, – он возгордился своей славой и, как говорит его историк, стал проявлять больше высокомерия и надменности. Он перенял роскошь и пышность побежденных им восточных народов. Он полюбил великолепие одежд и стал носить платья из золотой ткани, украшенные драгоценными камнями. Он принял как великий дар индийскую пурпурную ткань, присланную ему царем Персии, которая затмевала своим блеском все западные ткани.

Можно предположить, что именно тогда он впервые надел диадему, неизвестную до того римским императорам, если не считать, что Калигула и Гелиогабал помышляли украсить себя ею. Но первого отговорили, внушив, что он стоит намного выше царей; а второй осмеливался носить ее только во дворце. Аврелиан же появлялся с диадимой публично и велел изображать себя с нею на монетах. Я не могу поверить, что он использовал тиару, хотя Вописк, кажется, утверждает это. Но весьма вероятно, что именно этот государь ввел в римских армиях обычай использовать драконов в качестве знамен. Такие штандарты были в ходу у персов; и они могли понравиться Аврелиану не только как более устрашающие, но и как более величественные, чем римские. В последующие времена о них часто упоминается.

Аврелиан, ослабив свою первоначальную строгость к себе, поощрял также рост роскоши среди подданных. Он разрешил и сенаторам, и женщинам, и даже солдатам украшать себя и свои экипажи предметами, ранее им запрещенными. Детали не входят в мою тему.

Высокомерие было свойственно этому государю от природы, и неудивительно, что победы усилили его. После того как, возвращаясь в Европу, он разгромил несколько отрядов карпов во Фракии, сенат даровал ему прозвище Карпийский. Аврелиан с презрением отверг этот титул, заимствованный у малоизвестного народа, в то время как он уже носил имена Готский, Сарматский, Парфянский [13], Величайший Пальмирский, Армянский и Адиабенский. В письме к сенату он даже позволил себе оскорбительную шутку над этим собранием, которое хотело его почтить.

Добавим, что он пожелал, как видно по его монетам, именоваться Господином и Богом – святотатственное присвоение, пример которому до него подал только Домициан. Это, без сомнения, вершина надменности, соединенной с нечестием. Но язычники так привыкли обращаться со своими богами фамильярно, что, возможно, еще большее удивление вызывает то, что Аврелиан попрал все приличия, проведя в триумфе Тетрика – римлянина, сенатора, консуляра, который по всем этим званиям должен был быть избавлен от такого позора и который, к тому же, не был побежден силой оружия, а добровольно подчинился ему как другу и освободителю.

Триумф по праву принадлежал Аврелиану: и всё великолепие, которое он там явил, не заслуживало бы никакого порицания, если бы не было омрачено несправедливостью и дерзкой жестокостью, которые я уже отметил в отношении Тетрика. Вот описание этого триумфа, которое оставил нам Вописк.

Там можно было увидеть три царских колесницы: первая принадлежала Оденату, вся сверкающая золотом, серебром и драгоценными камнями. Другая, столь же богатая, была подарена царём Персии Аврелиану. Третья была той самой, которую Зенобия в дни своего наивысшего величия приказала изготовить для своего въезда в Рим. Она не предполагала, что пойдёт пленницей за этой колесницей, на которую надеялась взойти в роли триумфаторши. Вописк также упоминает о четвёртой колеснице, менее роскошной, чем предыдущие, но не менее примечательной. Это была колесница короля готов, запряжённая четырьмя оленями. Аврелиан, захвативший её в бою, пожелал, согласно авторам, цитируемым этим историком, въехать на ней во время триумфа; а достигнув Капитолия, принёс четырёх оленей в жертву, согласно данному им обету. По свидетельству Зонары, колесница Аврелиана была запряжена четырьмя слонами.

Множество животных, привезённых из дальних стран, составляли часть зрелища и торжественной процессии: слоны, львы, леопарды, тигры, лоси, верблюды, за которыми следовали восемьсот пар гладиаторов, предназначенных, по-видимому, для игр, которые должны были состояться в последующие дни. Что касается животных, историк замечает, что Аврелиан после триумфа раздал их частным лицам, чтобы не обременять казну расходами на их содержание.

Длинная вереница иностранцев со всех концов света предшествовала колеснице триумфатора. Но эти иностранцы, насколько можно понять смысл автора, выражавшегося весьма туманно, делились на две категории: послов и пленников. Послы – блеммии, аксумиты [14], жители Аравии Счастливой, индийцы, бактрийцы, сарацины, персы – несли дары, которые их государи преподносили императору. Пленники – готы, аланы, роксоланы, сарматы, франки, свевы, вандалы, германцы – шли печально, со связанными за спиной руками. В этой последней группе находились также несколько знатных пальмирцев, которым Аврелиан даровал жизнь, и некоторое число египетских мятежников. Там же насчитывалось десять женщин, взятых в плен в мужской одежде среди готов; их выдавали за амазонок. Чтобы можно было распознать и отличить столь разные народы, на табличках, которые несли в процессии, крупными буквами были написаны названия всех побеждённых народов.

Шествие пленников замыкали Тетрик и Зенобия, оба великолепно украшенные. Тетрик был облачён в пурпурную императорскую мантию, золотого цвета тунику и галльские штаны. Его сопровождал сын, которому он в Галлии передал титул императора. Зенобия была так отягощена драгоценностями, бриллиантами и всевозможными украшениями, что с трудом выдерживала их тяжесть и часто вынуждена была останавливаться. Золотые цепи на её ногах, руках и шее поддерживались стражами. Её дети обоего пола шли рядом с ней.

Затем несли золотые венки, которые города и народы, по обычаю, прислали триумфатору.

Наконец, появлялся сам Аврелиан, стоящий на колеснице, за которым следовали блестящие отряды войск и все корпорации города Рима со своими знамёнами и знаками достоинства. Сенат занимал первое место, исполненный более восхищения перед победами, чем привязанности к победителю. Сенаторы знали, что в целом Аврелиан не благоволил к ним, и унижение Тетрика, который был одним из них, казалось им пятном на всём сословии.

Такая многочисленная процессия не могла не двигаться медленно. Было уже три часа пополудни, когда она достигла Капитолия, и лишь глубокой ночью возвратилась во дворец.

Удовлетворив своё тщеславие, проведя Тетрика и Зенобию в триумфе, Аврелиан в остальном обошёлся с ними милостиво и великодушно. Он предоставил Зенобии уютное убежище в окрестностях Тибура, неподалёку от загородного дворца Адриана, где она прожила остаток дней, ведя жизнь римской матроны. Некоторые даже утверждают, что он выдал её замуж за сенатора; и, по-видимому, от этого брака произошло римское потомство Зенобии, которое ещё во времена Евтропия существовало в почёте. Однако с не меньшей вероятностью можно предположить, что это потомство пошло от её дочерей, которых Аврелиан, согласно Зонаре, выдал за знатных римлян.

Чтобы завершить рассказ об этой принцессе, добавлю здесь, вслед за г-ном де Тиллемоном, что святой Афанасий считал её иудейкой, разумеется, по религии; и что, согласно Феодориту, ради её благосклонности Павел Самосатский, которого она покровительствовала, принял касательно личности Иисуса Христа воззрения, весьма схожие с иудейскими, считая Его просто человеком, ничем по природе не превосходящим других и отличающимся лишь более обильным участием в божественной благодати.

Я уже говорил, что Геренниан и Тимолай, старшие сыновья Зенобии, мало упоминаются в истории и, кажется, умерли совсем молодыми. Не то можно сказать о Вабаллате, чьи монеты с его именем, соединённым с именем Аврелиана Августа, дошли до нас: это даёт основание полагать, что после триумфа Аврелиан даровал ему небольшое владение, которым тот пользовался под покровительством императора.

Что касается Тетрика, Аврелиан не только возвратил ему сенаторское достоинство, но и назначил его инспектором и реформатором [15] Лукании и даже значительной части Италии; при этом, вручая ему эту должность, он довольно изящно заметил, что управлять областью Италии куда почётнее, чем царствовать в Галлии. Кроме того, он оказывал ему всяческие почести, называя своим коллегой и иногда даже именуя императором. Тетрик-младший также пользовался положенными ему почестями. Он жил вместе с отцом в прекрасном доме в Риме, где они велели изобразить свою историю в мозаике. Аврелиан был представлен вручающим им тогу с пурпурной каймой – одеяние сенаторов, а они вручали ему скипетр, корону и прочие знаки императорского достоинства. Говорят, что когда работа была закончена, они пригласили Аврелиана отобедать у них и взглянуть на это изображение. Оба оказались достаточно благоразумны, чтобы полностью забыть о высоком положении, с которого пали; и плодом их скромного поведения стала спокойная жизнь, без всяких опасностей, и даже пользование большим уважением со стороны Аврелиана и его преемников.

Скалигер, основываясь на некоторых их монетах с надписью CONSECRATIO, утверждает, что им были возданы божественные почести после смерти. Но это маловероятно – апофеоз, дарованный людям, умершим в частном статусе и не связанным с правящей семьёй; и, насколько мне известно, это не имеет прецедентов, по крайней мере, со стороны римского сената. Не исключено, однако, что какой-нибудь народ Галлии, где Тетрики царствовали, пожелал таким образом выразить свою признательность и уважение к их памяти.

Дни, последовавшие за триумфом Аврелиана, были продолжением общественных увеселений: скачки в цирке, театральные представления, бои гладиаторов, охоты, имитации морских сражений. Не то чтобы этот государь любил зрелища – он посещал их редко. Лишь пантомимы его забавляли, а также он очень потешался, наблюдая, как профессиональный обжора совершает невероятные подвиги чревоугодия – съедает за один прием целого кабана, ягненка, молочного поросенка и выпивает через воронку четверть бочки вина. Удовольствия Аврелиана, как видно, были не слишком утонченными и отдавали солдатским бытом. Однако он подстраивался под вкусы народа в развлечениях, которые ему предоставлял: и примерно в это же время учредил навечно игры и торжественные бои в честь Солнца.

Триумфальные празднества сопровождались щедрыми раздачами, в частности, хлеба, который заменил прежние выдачи зерна натурой. Вот как произошло это изменение. Аврелиан, по-видимому, заранее задумал ввести его, чтобы угодить народу, избавив его от хлопот по выпечке хлеба. Отправляясь на войну с Востоком, он пообещал, что в случае победы раздаст гражданам венки весом в два фунта. Народ, всегда алчный, вообразил, что получит золотые венки. Но всех финансов государства не хватило бы на такую огромную щедрость. По возвращении Аврелиан разъяснил свою мысль и объявил, что будет ежедневно раздавать гражданам хлебы в форме венков весом в два фунта, изготовленные из тонкой муки. Похоже, вес этих хлебов соответствовал количеству зерна в прежних раздачах. Вскоре Аврелиан добавил к нему еще унцию, введя для этого новый налог на Египет – на стекло, лен, папирус, паклю и другие товары этой страны. В одном из своих писем он весьма хвалится этим увеличением, считая его великой славой своего правления, и крайне заботился о том, чтобы оно строго соблюдалось. Ибо, говорил он, нет ничего милее римского народа, когда он сыт.

Аврелиан также ввел раздачу свинины и даже задумывался о вине. Его план состоял в том, чтобы выкупить у желающих продать необработанные участки в Этрурии, засадить их виноградниками, которые возделывали бы пленные из побежденных им варварских племен, а урожай посвятить раздаче гражданам. Однако этот замысел он не осуществил – то ли из-за смерти, то ли потому, что его отговорил префект претория, указавший, что если уж давать народу вино, то останется только снабжать его еще и птицей.

Это замечание весьма разумно, и, думаю, всякий согласится, что подобные щедрые раздачи, введенные римскими императорами для завоевания народной любви, лишь поощряли лень и убивали трудолюбие. Безусловно, народ должен жить, но для его же блага и блага государства лучше, чтобы он жил, работая. Тем не менее злоупотребления этими раздачами только росли: при последующих императорах ежедневная порция хлеба на человека достигла трех фунтов, или тридцати шести унций (римский фунт составлял двенадцать унций).

Помимо регулярных раздач, Аврелиан трижды устраивал экстраординарные. Он раздавал даже одежду – белые туники с рукавами (что в старину считалось признаком изнеженности), льняные туники из Африки и Египта и даже платки, чтобы граждане могли размахивать ими в цирке, выражая поддержку тому или иному вознице, – тогда как раньше для этого встряхивали тоги.

Не только римский народ испытал щедрость Аврелиана. Этот государь объявил всеобщую отмену давних долгов государству, а чтобы избавить должников от преследований, публично сжег долговые расписки на площади Траяна. Он желал, чтобы при его правлении каждый спокойно пользовался своим имуществом и правами. Объявленной амнистией он разом прекратил все возможные преследования тех, кто поднимал против него оружие. С крайней суровостью он подавлял доносчиков, которые под предлогом заботы о казне притесняли частных лиц. Жесточайшим казням он подвергал взяточников и расхитителей казны. Это был справедливый правитель – жаль только, что он впадал в излишнюю суровость.

Он действовал так не по необходимости, а по склонности и вкусу. Это видно по тому, что он лично наблюдал за наказанием своих рабов, вместо того чтобы поручить это кому-то из слуг, а также по тому, что часто наказание не соответствовало вине – как, например, когда он казнил за прелюбодеяние рабыню, изменившую с рабом. В этом сословии закон не признавал брак. Это, конечно, было злоупотреблением, но, будучи узаконенным, делало неверность менее наказуемой.

Его суровость, которую можно назвать жестокостью, проявлялась не только к низшим. Часто ее объектами становились сенаторы; Аврелиана даже обвиняли в том, что он иногда возводил на невинных ложные обвинения в заговоре или мятеже, чтобы получить предлог для казни. Поводом для таких слухов могло стать, например, сообщение историка Иоанна Антиохийского о том, что несколько сенаторов были казнены за связи с Зенобией [16]. Мятеж, поднятый в Риме монетариями, также мог послужить причиной репрессий Аврелиана против знати. Ибо он перерос в настоящую войну, и вряд ли он достиг бы таких масштабов, как описано в истории, если бы его не поддерживали влиятельные лица.

Фальшивомонетчики, подделавшие монеты и, вероятно, опасаясь наказания за свое преступление, подняли восстание под предводительством Фелициссима, бывшего раба императора, ставшего хранителем императорской казны. Можно судить, насколько грозной была эта фракция, раз для ее уничтожения потребовалась армия. В стенах Рима произошло кровавое сражение, в котором мятежники были разбиты, но не раньше, чем убили семь тысяч солдат императора. Аврелиан наказал это восстание с крайней суровостью и, возможно, вовлек в свою месть нескольких знатных людей, которых их друзья считали невиновными. Ему даже приписывают казнь сына своей сестры без законных оснований, но подробности этого неизвестны. Все эти факты известны лишь отчасти, и потому мы не можем ни оправдать Аврелиана в деталях, ни осудить его абсолютно. Однако следует признать, что при жизни и после смерти его считали жестоким и кровожадным правителем; что он действительно отправил на плаху многих и потому был страшен и ненавистен сенату, в то время как народ называл его «педагогом».

Что, в конечном счете, должно сделать нас более сдержанными в осуждении памяти Аврелиана, так это то, что он проявил себя достойным не только военными подвигами, но и многими чертами хорошего управления в гражданской сфере. Мы уже приводили доказательства этого, но тема не исчерпана. После подавления мятежа фальшивомонетчиков он изъял все поддельные монеты и выпустил в обращение доброкачественные. Он также издал несколько полезных для государства постановлений, и хотя большинство из них остались нам неизвестны, помимо уже упомянутых, мы знаем, что он запретил содержать наложниц из свободных сословий, что свидетельствует о его внимании к нравственности. Он уважал общественный порядок настолько, что даже своих собственных рабов, если их обвиняли в преступлениях, отдавал под суд обычных трибуналов. Он заботился о снабжении Рима продовольствием и для облегчения и надежности этого учредил корпорации судоходцев на Ниле и Тибре. Его столица обязана ему несколькими сооружениями, полезными для граждан. Я уже упоминал о стенах Рима, которые он перестроил и укрепил. Он обустроил набережные вдоль Тибра, углубил его русло в местах, где недостаточная глубина мешала судоходству, и все это было осуществлено за очень короткое правление, к тому же омраченное почти непрерывными войнами. У него были планы, которые слишком ранняя смерть не позволила осуществить. В частности, упоминаются термы (общественные бани) в районе Рима за Тибром и площадь в Остии, строительство которых он начал, но не успел завершить.

Он любил великолепие и построил в Риме в честь Солнца, своего любимого божества, величественный храм, в котором посвятил до пятнадцати тысяч фунтов золота. Он обогатил дарами все храмы города, и особенно Капитолий, где хранились трофеи, взятые у варваров, побежденных его оружием. Вописк также упоминает о доходах и вознаграждениях, установленных Аврелианом для жрецов, и этот факт вполне правдоподобен; но я не могу поверить, основываясь лишь на авторитете этого писателя, что столь серьезный и суровый князь намеревался восстановить женский сенат, учрежденный Гелиогабалом: такая идея совершенно не вяжется с характером Аврелиана.

Мирные заботы, которые я только что изложил, занимали его лишь в течение довольно короткого времени после его триумфа. Вскоре, в соответствии с активностью его характера, он отправился в путь и прибыл в Галлию, где его присутствие быстро пресекло начавшиеся волнения, угрожавшие провинции. Полагают, что именно во время этого путешествия он восстановил и расширил древний город Генабум на Луаре, дав ему свое имя, которое он сохраняет и по сей день, хотя и несколько искаженное. Он назвал его Aurelianum, откуда путем искажения произошло название Орлеан. С тех пор город стал гораздо значительнее, чем в древние времена, когда он занимал лишь второе место среди поселений карнутов, то есть народа Шартрского края. Основание Дижона также приписывают этому императору и тем же обстоятельствам, хотя изначально это был лишь замок, а не город.

Из Галлии Аврелиан отправился в Винделикию, где хозяйничали варвары, возможно, алеманны. Он изгнал их, восстановил мир в стране и двинулся в Иллирию, где принял решение, продиктованное благоразумием, но которое кажется удивительным для столь храброго и воинственного князя. Отчаявшись удержать Дакию, завоеванную Траяном за Дунаем, он решил оставить ее. Он переселил ее жителей на правый берег реки, в часть Мезии, находившуюся как раз в середине этой провинции, так что новая Дакия Аврелиана рассекала Мезию надвое. В этой Дакии находился город Сардика, известный в церковной истории IV века благодаря большому собору. Таким образом, Аврелиан сузил границы Римской империи, согласившись, чтобы Дунай служил ей рубежом, и это еще один пример, который можно добавить к тем, что я приводил в других местах, свидетельствующих о необходимости, в которой даже во времена языческого Рима оказался бог Терм, отступить, и новый ответ на нападки, которые идолопоклонники направляли против христианства по поводу договора Иовиана с персами.

Можно предположить, что среди жителей, которых Аврелиан поселил в новой Дакии, было немало карпов, ибо он говорит, что переселил на земли империи часть этого народа, а Диоклетиан впоследствии завершил их полное водворение.

Оттуда Аврелиан готовился отправиться в Азию и на Восток, чтобы начать войну с персами, хотя мы не можем назвать другого мотива, кроме того, что, умиротворив и объединив всю империю под своей властью, он считал себя вправе воспользоваться благоприятным положением своих дел и сил, чтобы отомстить за плен и унижение Валериана. Правда, персы, оказав помощь Зенобии, дали римскому императору повод для нападения. Но, должно быть, он заключил с ними соглашение, поскольку получил от их царя колесницу и другие дары, которые красовались на его триумфе. В то время, когда он победил Зенобию, ему еще предстояло вернуть Галлию, и, несомненно, это соображение заставило его отложить месть персам. Когда же он поверг всех своих врагов, он счел, что пришло время потребовать ответа за оскорбление, нанесенное римскому имени Сапором.

Этот князь уже не правил Персией. Он умер после тридцати одного года правления в конце 271 года от Р. Х. Его сменил сын Ормизд, который занимал трон всего год. Затем его заменил Вараран, царствовавший по меньшей мере три года. Таким образом, именно против последнего Аврелиан готовился выступить, когда роковая смерть положила конец его планам.

Его грозная суровость стала причиной и основой заговора, который привел его к гибели. В начале [17] 275 года от Р. Х. в Кенофрурии [18] во Фракии, между Гераклеей и Византией, он ожидал лишь первой хорошей погоды, чтобы переправиться через пролив и начать кампанию. Там у него возникли некоторые претензии к Мнестею, одному из его секретарей, который вызвал у него подозрения, и не без оснований, в вымогательстве и грабежах, и он пригрозил ему наказанием. Мнестей прекрасно знал, что Аврелиан не угрожает попусту, и решил опередить его. С этой целью он придумал гнусный обман. Он привык подделывать почерк императора и составил список имен главных офицеров армии, якобы предназначенных Аврелианом к смерти, подделав его письмо. Он включил в него имена тех, кто имел законные основания опасаться гнева князя, а также верных подданных, чьи заслуги, так плохо вознагражденные, вызывали негодование, и добавил туда свое собственное имя, чтобы придать достоверность своему сообщению. Те, кто увидел свои имена в этом роковом списке, под влиянием мыслей о жестокости Аврелиана, не заподозрили обмана. Они сговорились и, подкараулив момент, когда император вышел без достаточной охраны, набросились на него и убили. Мукапор, важный человек, как можно судить по письму Аврелиана к нему, сохраненному Вописком, возглавлял заговорщиков и нанес своему господину смертельный удар собственной рукой.

Так погиб от предательства своих собственных приближенных государь, которого можно считать героем, который за несколько лет завершил великое дело объединения всех частей империи под единой властью, восстановил воинскую дисциплину в войсках, имел даже великие и благородные замыслы относительно управления и которому можно было поставить в вину лишь суровость неумолимого характера. Но этот единственный порок привел его к трагическому концу и повредил его репутации в глазах потомков. По суждению Диоклетиана, Аврелиан считался государем, более необходимым для империи, чем добрым и достойным похвалы, более полководцем, чем императором; и ни одна хвала в его адрес не обходится без замечания, что ему недоставало милосердия – первой добродетели государя, – а также без упреков в жестокости и кровожадности. Я уже отмечал, что, возможно, его портрет был излишне очернен; допустимо считать, что те, кого Аврелиан казнил, были виновны в мятежных замыслах. Но пролитие знатной крови всегда оставляет пятно на том, кто ее проливает, если только строгое соблюдение судебных процедур не выявит преступление и не оправдает государя.

Сенат мало скорбел об Аврелиане; народ, получивший от него щедрые дары, был тронут его смертью; армия, в рядах которой он был убит, отомстила за него. Мнестей, главный зачинщик покушения, был отдан на растерзание зверям. Среди других заговорщиков солдаты проводили различие и не считали нужным смешивать тех, кого ослепили ложные страхи, с негодяями, чья преступная воля не допускала никаких оправданий. Многие из последних были немедленно казнены. Армия пощадила тех, чье высокое положение или заблуждение, в которое их ввели, казалось, не позволяло отправить их на казнь. Однако она не смогла решиться выбрать из их числа императора и передала эту важную задачу на рассмотрение сената, как мы вскоре расскажем подробнее. На месте гибели Аврелиана был воздвигнут мавзолей, и армия потребовала от сената причислить его к лику богов, что и было без возражений исполнено.

Аврелиан правил почти пять лет. После смерти у него осталась единственная дочь, чей сын, носивший то же имя, что и его дед, был проконсулом Киликии и жил в уединении на Сицилии во времена, когда Вописк писал, то есть при Диоклетиане.

Христиане поначалу не испытывали суровых гонений при Аврелиане. Более того, о нем сохранился факт, доказывающий, что он их выслушивал и поступал с ними по справедливости, как с прочими подданными. Павел Самосатский, епископ Антиохийский, низложенный за свои заблуждения собором, состоявшимся в том же городе, упорно отказывался покинуть епископский дом и удерживал его силой, вопреки Домну, которого собор назначил его преемником. Епископы обратились к Аврелиану, чтобы он привел в исполнение их решение; и этот государь, для которого покровительство Зенобии Павлу Самосатскому не могло быть хорошей рекомендацией, рассмотрел дело и вынес весьма справедливое решение. Он постановил, что епископский дом должен принадлежать тому, кого признают епископы Италии и епископ Рима. [Писатели]

Впоследствии Аврелиан изменил свое отношение к христианам и уже готов был издать против них кровавый эдикт, когда настигла его смерть. Не похоже, чтобы этот эдикт был обнародован. Тем не менее, известная воля государя вызвала гонение, считающееся девятым по счету, которое увенчало мученическими венцами нескольких святых, чью историю можно найти у г-на де Тиллемона.

При Аврелиане литература не породила писателя более знаменитого, чем Лонгин, о котором я уже говорил достаточно. Амелий, платоник, ученик Плотина, близкий к Порфирию, также учившемуся у того же наставника, также приобрел известность в рассматриваемое время. Я не раз упоминал Дексиппа как воина и историка. Вописк свидетельствует, что видел Журнал жизни и деяний Аврелиана, которым пользовался при составлении истории этого государя. Автора он не называет.

[1] М. де Тильмон относит этот консулат Аврелиана к первому, приводя, однако, доводы и авторитеты, которые склоняют считать его вторым (Примечание VII к Валериану). Последующие события побудили меня принять эту вторую точку зрения.

[2] Вописк говорит о двадцати днях; Зосим – о нескольких месяцах.

[3] ВОПИСК, «Аврелиан», 15.

[4] Хотя я уже использовал это выражение в другом месте для передачи того, что римляне называли pomœrium proferre, между ними была разница, которую не так легко уловить. Pomœrium – это пространство, освященное авгурами перед и за городскими стенами; его расширение было правом и честью, сохранявшимися за теми, кто увеличил империю завоеваниями. Для расширения же городской черты достаточно было необходимости разместить больше граждан. Аврелиан, расширяя границы города, не передвигал pomœrium. Он сделал это позже, но не совсем ясно, на каком основании, поскольку не видно, какие земли он присоединил к владениям Рима. Напротив, как будет сказано далее, он оставил Траянову Дакию.

[5] М. Вайан в «Мемуарах Академии надписей и изящной словесности» (т. II) пытается доказать, что Вабаллат был не сыном Зенобии, а внуком Одената через Ирода. Я придерживаюсь общепринятого мнения. В вопросах, о которых осталось так мало свидетельств, крайне трудно судить с полной уверенностью.

[6] Она располагалась выше места, где река разделяется на два рукава, образуя Дельту. Разрушенный квартал старого Каира до сих пор сохраняет название Вавилон.

[7] Септимий мог быть тем же лицом, что и Эпитимий, которого Зосим называет среди сенаторов, казненных Аврелианом.

[8] ПЛИНИЙ, V, 25.

[9] Вописк и Зосим утверждают, что Аврелиан разрушил Пальмиру. Однако письмо Аврелиана, приведенное самим Вописком, прямо указывает, что город уцелел после истребления его жителей.

[10] По словам Вописка, он говорил, что с его бумагой и клеем сможет прокормить армию. М. де Тильмон понимает это как доход от продажи этих товаров. Казаубон и Сомез в своих примечаниях к Вописку, считая такую баснословную богатство невероятной, дают иное толкование слова Фирма. Поскольку сок растения папирус мог служить пищей, как и мучной клей, они полагают, что Фирм утверждал, будто сможет собрать столько папируса и использовать столько клея, чтобы кормить армию, раздавая эти продукты в натуральном виде. Но питание соком папируса и клеем было бы скудным. Эти затруднения помешали мне включить слова Фирма в основной текст, хотя я и не хотел лишать их читателей.

[11] Народ, обитавший на южной границе Египта.

[12] Некоторые относят битву при Шалоне к 274 году. Мы следуем авторитету М. де Тильмона.

[13] Казалось бы, Аврелиана следовало назвать Персидским, поскольку парфяне давно лишились власти, перешедшей к персам; но мы заметим, что римляне еще не привыкли четко различать эти два народа и часто называли один вместо другого.

[14] Аксум был значительным городом Эфиопии.

[15] Так я перевожу титул Corrector – магистрата, введенного при императорах для управления, главным образом, некоторыми частями Италии, с рангом ниже проконсулов, но выше так называемых Præsides.

[16] Если этот факт верен, он должен относиться ко времени до объявления амнистии, о которой мы говорили.

[17] Я не выражаюсь точнее, потому что существуют затруднения и неясности в датах смерти Аврелиана, его восшествия на престол и, следовательно, продолжительности его правления. Можно обратиться к примечаниям 3 и 12 М. де Тильмона об Аврелиане.

[18] Название, составленное из двух греческих слов, означающих то, что по-французски мы назвали бы Нёф-Шато.

АВРЕЛИАН АВГУСТ IV. – ….. МАРЦЕЛЛИН. От основания Рима 1026. От Р. Х. 275.

Смерть Аврелиана повлекла за собой событие, единственное в своем роде в истории, а именно – состязание в взаимной почтительности между армиями и сенатом, которые поочередно отказывались от избрания главы империи; и как следствие – междуцарствие длиной более шести месяцев, не омраченное ни малейшим признаком раздоров.

Ничто у римлян не было менее четко определено, чем все, что касалось выбора императора. Сенат и военные имели по этому важному вопросу противоположные права и притязания, причем ни один закон, ни один устоявшийся обычай не устанавливал границ между этими двумя властями. Требовалось вмешательство авторитета сената. Иногда, как при избрании Максима и Бальбина, это собрание задавало тон, решало как верховная инстанция, а солдаты лишь формально выражали согласие. Но обычно сенат обладал лишь правом утверждения. Солдаты называли имя; избранный император вступал во владение де-факто, а чтобы обрести титул, основанный не только на силе, обращался к сенату, который давал утверждение, которое не мог и не смел отказать. Именно такое положение дел существовало, когда Аврелиан был убит.

Было вполне естественно, что войска ревностно охраняли столь важное право; и тем не менее затруднения с выбором, интриги, которые, по-видимому, вели убийцы императора, чтобы поставить на его место кого-то из своих, и твердая решимость солдат не допустить этого, побудили их отказаться от своих притязаний и передать дело на рассмотрение сената. В письме, написанном от их имени к этому первому собранию республики, они просили выбрать из своих членов того, кто покажется наиболее достойным верховного звания.

Подобное великодушие со стороны армии поистине удивительно. Сенат, со своей стороны, воспринял это как вызов. После того как было зачитано письмо, краткое содержание которого я только что привел, Клавдий Тацит, выступавший первым (и который, как показали дальнейшие события, имел больше прав, чем кто-либо другой, рассчитывать на избрание, если бы дело решалось голосами собрания), начал свою речь блистательной похвалой Аврелиану: он предложил воздать ему божеские почести. Что же касается выбора преемника, то он высказался за то, чтобы передать это решение армии, ибо в противном случае, сказал он, это подвергнет выборщиков зависти, а того, на кого падет выбор, – величайшим опасностям. Это мнение было принято. Сенат не поддался соблазну возродить свои утраченные права и вернуть себе прежнее величие. По решению собрания, армия оставалась полновластной в выборе императора.

Этот род чуда повторился до трех раз: пока сенат и войска оспаривали друг у друга славу умеренности, обменивались посланиями, совещались и ждали ответа друг от друга, прошло шесть месяцев, и империя оставалась без главы. И что еще более достойно восхищения – в этот промежуток времени царило полное спокойствие. Те, кто занимал должности, оставались на своих местах и исполняли свои обязанности, за исключением того, что сенат назначил Фалькония проконсулом Азии вместо Аврелия Фуска, чей срок, по-видимому, истек или который сам просил отставки. Не появилось ни одного тирана, ни одного узурпатора, тогда как мы видели и еще увидим, как они возникают при величайших и лучших государях. Авторитет сената, народа и армии удерживал всех в повиновении. Члены и подданные республики не боялись императора, поскольку его не было; но, что гораздо важнее, они боялись и уважали самих себя.

Наконец, 25 сентября, когда сенат собрался после последнего ответа армии, которая по-прежнему отказывалась от решения, консул Веллий Корнифиций Гордиан заявил, что необходимо положить конец неопределенности и что обстоятельства не позволяют более медлить. Что варвары вторглись в Галлию, опустошили сельские области и взяли приступом города. Что неизвестно, не устанут ли войска, расквартированные в разных провинциях империи, от ожидания и не примут ли какого-либо решения, угрожающего общественному спокойствию. «Итак, – заключил он, – решайтесь, отцы-сенаторы, избирайте императора. Или армия признает того, кого вы изберете, или, если она будет недовольна, назовет другого». Эти последние слова консульской речи кажутся мне примечательными: они показывают, насколько сенат зависел от армии даже в осуществлении права, которое она ему предоставляла.

Клавдий Тацит, о котором я уже говорил, присутствовал. С тех пор как вопрос о выборах повис в воздухе и занимал умы не только в публичных дебатах, но и в частных беседах, многие обратили на него взоры; и этот мудрый сенатор, встревоженный опасностью, которая другим показалась бы лестной надеждой, удалился в загородный дом в Кампании, где и пребывал в покое два месяца. Тем не менее его уговорили вернуться в Рим и присутствовать на заседании сената, о котором я рассказываю. Это был почтенный старец, хотя мне трудно поверить, основываясь на свидетельстве Зонары, что ему было семьдесят пять лет – возраст, безусловно, слишком преклонный для столь тяжкого ученичества, как правление государством. Но его звание бывшего консула и первого выступающего в сенате доказывает, что он достиг зрелости. Ум его был украшен и облагорожен литературой, к которой он считал себя обязанным прилежать уже по самому имени, которое носил, и по чести числить среди своих предков историка Тацита; ибо он приписывал себе эту славу, хотя сходство имен не является для нас достаточным доказательством. Нравы его были кротки, характер – степенный, умеренный, чуждый тщеславия и честолюбия, любивший благородную простоту. Это был мудрец, но, возможно, более способный давать добрые советы императору, чем самому исполнять императорские обязанности.

Когда консул закончил говорить, Тацит уже собирался высказать свое мнение; но ему не дали времени, и со всех сторон раздались голоса, осыпавшие его похвалами и предлагавшие ему титул Августа. Эти приветствия длились долго; и Тацит, дождавшись их окончания, взял слово – не для того, чтобы с радостью принять столь высокое предложение, а чтобы изложить и обосновать причины отказа. Он заметил, что было бы не совсем уместно заменять такого воинственного принцепса, как Аврелиан, стариком, неспособным ни к каким военным упражнениям. Что солдаты, возможно, не одобрят такой выбор. «Поберегитесь, – сказал он, – как бы ваш поступок не противоречил нашим благим намерениям для республики, и как бы вы не поставили меня самого в положение, когда плодом ваших голосов для меня станут лишь трагические несчастья, которых мое счастье до сих пор позволяло мне избегать».

Говорят также, что Тацит предложил кандидатуру Проба, и этим он лучше всего подтвердил искренность своего отказа. Ибо Проб был для него грозным соперником и мог легко перевесить чашу весов: ведь при такой же чистой добродетели он, возможно, обладал более возвышенным умом, а также несомненным преимуществом – крепостью возраста и силой тела, способной вынести все тяготы верховного командования.

Но сенаторы не обратили на это внимания. Очарованные скромностью Тацита и воодушевленные его сопротивлением, они были заняты лишь мыслью опровергнуть главный довод, на который он опирался. Они заявили ему громкими возгласами, что выбирают не солдата, а императора. Они напомнили ему слова Севера: «Приказывает голова, а не ноги». «Нам нужна ваша душа, – говорили они, – а не ваше тело. И кто может править лучше, чем тот, чьи знания, приобретенные учением, направляются мудростью, которую дает преклонный возраст?»

После этих возгласов перешли к голосованию, обсуждение прошло по порядку, и все, высказываясь по очереди, подтвердили желание, которое до этого выражали несколько беспорядочно. Один из старейших консуляров, Метий Фальконий Никомах, завершил обсуждение пространной речью, в которой доказывал мудрость выбора, сделанного сенатом. «Мы избрали, – сказал он, – императора в преклонных годах, который будет считать себя отцом всех, подчиненных его власти. Нам нечего бояться с его стороны ни одного необдуманного поступка, ничего опрометчивого, ничего жестокого. Все в нем будет серьезно, исполнено достоинства – словом, таким, каким сама республика предписала бы, если бы могла воплотиться в одном человеке. Ибо он знает, какое поведение желал видеть у принцепсов, под властью которых жил, и не может предложить в себе иной образец, кроме того, по которому хотел бы, чтобы правились его предшественники».

Фальконий подкрепил свои слова противопоставлением – картиной бедствий, которые принесли империи молодые правители, такие как Нерон, Коммод и Гелиогабал. А поскольку Тацит был стар и имел лишь малолетних детей [1] или внуков, он, следуя своим принципам, позволил себе откровенное напоминание о соображениях, которыми тот должен руководствоваться при выборе преемника.

«Я умоляю и заклинаю вас, Тацит Август, – сказал он, – и даже осмелюсь призвать вас – не делать наследниками Римской империи, если судьба слишком скоро похитит вас у наших желаний, малолетних детей, которые по праву являются наследниками вашего patrimonium (личного имущества), и не ставить республику, сенат и римский народ на одну доску с вашими поместьями и рабами. Сделайте выбор; подражайте Нерве, Траяну, Адриану. Прекрасно, когда умирающий принцепс заботится более об интересах республики, чем о своей семье».

Речь Фалькония была встречена аплодисментами. Сенаторы воскликнули, что все они думают так же; и Тацит наконец уступил и принял империю, хотя и не дал никаких обязательств относительно преемника.

Из сената новый император отправился на Марсово поле, где собрались народ и военные, находившиеся в городе. Там Тацит, поднявшись на трибуну, возвышавшуюся над собранием, выслушал, как префект Рима Элий Цезетиан объявил о его избрании в следующих выражениях:

«Солдаты [2] и вы, граждане, у вас есть император, которого сенат избрал с одобрения всех армий. Это прославленный Тацит, который до сих пор служил республике своими советами, а теперь будет управлять ею своими законами и повелениями».

Все присутствующие ответили радостными возгласами и пожеланиями процветания императору, после чего собрание разошлось. Постановление сената было оформлено и записано в книгу из слоновой кости, служившую особым реестром для сенатусконсультов, непосредственно касающихся государя.

Явное упоминание городским префектом в своей речи согласия армий дает основание полагать, что избрание Тацита было согласовано между ними и сенатом. С другой стороны, сам Тацит, видимо, не знал об этом, раз опасался, что его кандидатура не понравится солдатам. Писатели, которые здесь – мои единственные источники, работая без особых размышлений, оставляют таким образом неясности в фактах.

ХРОНИКА ПРАВЛЕНИЯ ТАЦИТА.

АВРЕЛИАН АВГУСТ IV. – ….. МАРЦЕЛЛИН. 1026 ГОД ОСНОВАНИЯ РИМА. 275 ГОД ОТ Р.Х.

Марк Клавдий Тацит, избранный императором сенатом 27 сентября, проявляет глубокое уважение и почтение к этому собранию, благодаря чему оно вновь обретает часть своего былого величия.

Он издает несколько мудрых указов: будучи умеренным правителем, ценителем простоты, почитающим и развивающим науки. Он демонстрирует огромное рвение в сохранении трудов историка Тацита, от которого, как он утверждал, происходил.

Он отправляется возглавить армии во Фракии.

Он наказывает главных виновников убийства Аврелиана.

М. КЛАВДИЙ ТАЦИТ АВГУСТ II. – ….. ЭМИЛИАН. 1027 ГОД ОТ ОСНОВАНИЯ РИМА. 276 ГОД ОТ Р.Х.

Он переходит в Азию и изгоняет оттуда скифов или готов, которые там распространились.

Максимин, его родственник, назначенный им правителем Сирии, вызвал недовольство войск своей жестокостью и насилием и был убит; зачинщики его убийства, объединившись с оставшимися участниками заговора против Аврелиана, убивают и самого Тацита.

Он погибает в первые дни апреля в Тиане (Каппадокия) или в Тарсе (Киликия).

Тацит, избранный императором сенатом (как я уже рассказал), из чувства благодарности и любви к общественному благу решил восстановить авторитет этого мудрого собрания, которому был обязан императорской властью. Эти чувства он выразил в своей первой речи перед сенатом:

«Отцы-сенаторы, – сказал он, – да поможет мне управлять государством так, чтобы оправдать честь, оказанную мне вашим избранием, ибо я твердо намерен следовать вашим советам и руководствоваться вашим авторитетом. Вам принадлежит право повелевать, а я беру на себя заботу о исполнении».

Император действительно желал, чтобы сенат считал себя обладателем верховной власти, арбитром мира и войны, дающим законы народам и принимающим посольства варварских царей. Сенат был восстановлен в праве назначать проконсулов во все провинции народа – праве, которое принадлежало ему со времен Августа, но которое часто узурпировалось императорами. Было постановлено, что апелляции на решения проконсулов будут рассматриваться префектом города, чья власть подчинялась сенату. Одним словом, это собрание вновь обрело всё великолепие и всю власть, которыми оно когда-либо обладало при самых уважающих его императорах.

Радость сенаторов была безмерна. Были назначены благодарственные молебны богам, обещаны гекатомбы; каждый в отдельности приносил жертвы и устраивал пышные пиры. Сенат в полном составе известил о счастливой перемене письмами, отправленными во все крупные города империи: сенату Карфагена, Трира, Антиохии, Аквилеи, Милана, Александрии, Фессалоники, Коринфа и Афин; многие члены собрания писали своим родным и друзьям с восторженными выражениями. Вописк сохранил для нас четыре таких письма, из которых я приведу наиболее примечательные места.

Сенат заканчивает письмо к сенату Карфагена следующим замечанием: **«Перемена, которую мы вам возвещаем в отношении нас, обещает подобную же в отношении вас самих; ибо первое собрание государства возвращает себе свои права лишь для того, чтобы охранять права других».

Сенатор Клавдий Капеллиан, обращаясь к своему дяде, начинает с выражения своей и общей радости и приглашает его разделить её. Затем он добавляет: **«Раз уж мы начали избирать императоров, мы можем также лишать власти тех, кто был избран другими». Мудрый человек, каковым вы являетесь, поймёт это с полуслова. Видно, что этот сенатор, следуя природе человеческого духа, уже строил планы на будущее; и, упоенный нынешним процветанием, простирал и преумножал его в своих надеждах. Он не задумывался о том, что свободное осуществление сенатом своего права зависело лишь от умеренности армии, а умеренность – непостоянное качество в людях, особенно когда сила в их руках.

Если бы сенаторы серьёзно задумались о мерах для упрочения и сохранения своего восстановленного величия, это был бы момент отменить указ Галлиена, запрещавший им военную службу. Можно с большой долей вероятности предположить, что если бы командующие и все высшие офицеры каждой армии, как прежде, выбирались из сенаторов, им не составило бы большого труда возродить среди войск уважение к августейшему сословию, занимавшему первое место в государстве. Возможность была прекрасная – они её упустили, и она больше не представилась. Армии вновь присвоили себе право избирать императоров; а сенат, ограниченный функциями гражданского управления, лишь слабо влиял на общие дела государства и, вместо того чтобы сохранять над военными должный авторитет, сам стал получать от них указания.

Этот результат неудивителен, если верно (как мы уже отмечали вслед за Аврелием Виктором), что сенаторы пристрастились к роскоши, привыкли беззаботно наслаждаться своим богатством, удовольствиями и загородными виллами. При таких наклонностях нельзя не опуститься.

Император Тацит уже в первой своей речи перед сенатом проявил рвение к порядку и хорошему управлению государственными делами. Отдав должное памяти своего предшественника, постановив установить его золотую статую в Капитолии и серебряные – в здании сената, храме Солнца и на площади Траяна, он предложил и провёл указ, запрещавший под страхом смерти и конфискации имущества порчу металлов примесями. Обман монетчиков при Аврелиане делал такую строгость необходимой.

Он также издал (точнее, возобновил) другой, весьма благоприятный для спокойствия граждан закон, объявив, что отныне запрещается допрашивать рабов по уголовным делам их господ, даже в случаях обвинения в оскорблении величества. Это было древнее право, которое, как мы видели, нарушалось Августом и Тиберием. Север прямо отменил его в случаях оскорбления величества и некоторых других. Тацит, восстановив его в полной мере, снискал народную любовь, и все господа должны были быть довольны, что их имущество и даже жизнь больше не зависели от показаний рабов.

В той же речи Тацит, воздавая должное памяти добрых императоров, засвидетельствовал своё намерение брать их за образец. Он приказал построить в Риме храм, названный «Храмом обожествлённых императоров», поместить там статуи добрых правителей и совершать возлияния в дни их рождения и в другие праздники.

Несомненно, Тацит не приравнивал число добрых императоров к числу обожествлённых, среди которых было немало недостойных даже звания человека. Если ограничить титул добрых правителей теми, кто действительно его заслуживал, их число оказывалось невелико, и шутник того времени справедливо заметил, что всех их можно выгравировать на камне одного перстня.

ХРОНИКА ПРАВЛЕНИЯ ПРОБА.

М. Клавдий Тацит Август II… Эмилиан. 1027 г. от основания Рима, 276 г. от Р.Х.

После смерти Тацита его брат Флориан, командовавший войсками в Азии, присвоил себе власть, как бы по праву наследования. Проб, командующий восточной армией, был провозглашен императором своими солдатами.

Флориан двинулся против Проба, но был покинут своими людьми и даже убит ими в Тарсе, в Киликии, после двух или, самое большее, трех месяцев правления.

Проб был признан сенатом и всей империей.

Он сохранил и даже расширил права сената.

Он отомстил за смерть Аврелиана и Тацита.

М. Аврелий Проб Август – М. Аврелин Паулин. 1028 г. от основания Рима, 277 г. от Р.Х.

Проб прибыл в Галлию, где разгромил и изгнал различные германские племена, которые начали там обосновываться. Он согласился на мир с этими племенами только на очень тяжелых условиях.

М. Аврелий Проб Август II – … Луп. 1029 г. от основания Рима, 278 г. от Р.Х.

Он усмирил Рецию, Иллирию и Фракию.

Проб Август III – … Патерн. 1030 г. от основания Рима, 279 г. от Р.Х.

Он отправился в Малую Азию и преследовал разбойников Исаврии. Он принял меры, чтобы очистить от них страну.

Война против блеммиев, которые были отброшены и покорены.

Проб вступил в Армению и заставил персов трепетать. Посольство от их царя Варарана II. Простота и величие поведения Проба во время аудиенции, данной им послам персидского царя. Мир между двумя империями.

…Мессала – … Грат. 1031 г. от основания Рима, 280 г. от Р.Х.

Тильмон относит к этому году восстания Сатурнина на Востоке, Прокула и Боноза в Галлии. Эта дата кажется малодостоверной. Возможно, что войны Проба против мятежников совпали с его войнами против внешних врагов. Также возможно, и даже весьма правдоподобно, что его подвиги против внешних врагов продолжались и в этом году.

Именно в то время, когда он был занят подавлением мятежников, горстка франков, переселенных им в Понт, прошла через все Средиземное море, пересекла пролив и вернулась к устью Рейна, на свою родину.

Проб Август IV – … Тибериан. 1032 г. от основания Рима, 281 г. от Р.Х.

Проб празднует триумф над германцами и блеммиями. Он разрешает галлам, паннонцам и испанцам разводить виноградники в своих землях.

Проб Август V – … Викторин. 1033 г. от основания Рима, 282 г. от Р.Х.

Проб готовится к войне против персов.

Во время пребывания возле Сирмия, своей родины, он заставляет солдат осушать болота в окрестностях города. Солдаты поднимают мятеж и убивают его в начале августа.

Он был отомщен и причислен к богам своим преемником Каром.

Его семья удалилась в окрестности Вероны.

Узурпаторы при Пробе:

Секст. Юлиан Сатурнин – на Востоке.

Т. Элий Прокул – в Галлии.

Кв. Боноз – также в Галлии.

Четвертый, неназванный, – в Британии.

Если бы император Тацит имел время устроить дело наследования, можно поверить, что будучи мудрым и справедливым, он счел бы своим долгом учесть интересы сената, который его избрал, и сохранить за этим собранием драгоценное право избирать государя. Но насильственная и внезапная смерть этого императора стала удобным случаем для военного произвола, и войска вновь присвоили себе прерогативу, которую уступили лишь под влиянием временной умеренности.

Две армии оспаривали право возвести своего вождя на трон Цезарей. Одна, занятая преследованием варваров, загнанных в район Босфора, находилась под командованием Флориана, префекта претория и единоутробного брата императора. Восточные легионы подчинялись приказам Проба, которому Тацит доверил командование. Флориан заявлял, что империя принадлежит ему по праву наследования, и его солдаты были готовы его поддержать. Восточная армия, по крайней мере часть которой была виновна в гибели Тацита, не желала признавать его брата и, имея вождя, обладавшего всеми качествами великого императора, провозгласила Проба Августом.

Это произошло не в форме обсуждения, а в бурном порыве толпы, внезапно принявшей решение и тут же его исполнившей. Некоторые предложили это в кругах, и всем это понравилось. Все объединились и закричали: «Проб Август, да будут боги к тебе благосклонны!» Толпа собралась, соорудила трибуну из дерна, возвела на нее Проба, накинула на него пурпурный плащ, взятый в ближайшем храме, и затем среди повторяющихся приветствий проводила его во дворец города, где это происходило. Возможно, это была Антиохия.

Проб неохотно поддался стремлению войск возвести его на престол. Боялся ли он места, окруженного опасностями и залитого кровью всех, кто занимал его в течение почти столетия, или из скромности, или притворяясь, он говорил солдатам: «Вы не подумали об этом как следует; вам со мной не понравится; я не умею вам льстить». Но ни рвение солдат не ослабевало, ни обстоятельства не позволяли Пробу отступить. В те бурные времена любой, кто оказывался призванным на трон, был вынужден либо твердо держаться за него, либо погибнуть. Так Проб согласился и объявил себя императором, но не без опасений за последствия. «Я никогда не желал власти, – писал он своему префекту претория Капитону, – и принял ее против своей воли. Мне не позволено избавиться от блеска, который делает меня мишенью зависти. Я должен играть роль, навязанную мне войсками».

Двое избранных князей создали раскол в империи. Рим и Запад признали Флориана; Пробу подчинились Сирия, Египет и соседние провинции. Отсюда началась гражданская война, но кратковременная. Флориан, жертвуя общественным делом ради своих интересов, оставил готов, чтобы двинуться против Проба, и позволил им спокойно отступить. Сам он продвинулся вперед, уверенный в своем превосходстве, так как большая часть империи подчинялась его законам. Проб выступил ему навстречу, но не спешил давать сражение. Он знал, что большинство войск его противника, будучи европейскими, не выдержат жары в новом для них климате. Действительно, среди них начались болезни, и после неудачной попытки дать бой в ослабленном состоянии они стали отворачиваться от императора, которого покинула удача. Тогда они сравнили достоинства двух соперников и, легко обнаружив неравенство, разрешили спор, убив Флориана и подчинившись Пробу. По словам Зосимы, Проб был причастен к смерти своего соперника, и в это нетрудно поверить.

Флориан наслаждался призраком величия, которое присвоил себе, всего два месяца или, самое большее, три. История отмечает, что он мало походил на своего брата, который осуждал в нем расточительность. Ему следовало бы осудить и его безрассудное честолюбие вместо того, чтобы поощрять его, назначая консулом и префектом претория. Эта последняя должность, столь близкая к трону, вскружила голову Флориану и придала ему смелости, когда он увидел высший пост вакантным, завладеть им как своим наследством. Мы видели, какой плод он от этого получил.

Тацит и Флориан оставили потомство, которое существовало при Диоклетиане в скромном состоянии, не претендуя на власть, если только они не питали надежды вернуться к ней после многовекового перерыва, веря предсказанию гаруспиков. Ибо когда молния разбила тридцатифутовые статуи Тацита и Флориана, воздвигнутые их детьми на кенотафах, построенных для них на принадлежавшей им части территории Интерамны, гаруспики, вопрошенные об этом мнимом чуде, ответили, что через тысячу лет (они, как видно, брали срок) из семьи этих князей выйдет император, который даст царей персам, подчинит франков и алеманнов римским законам, не оставит ни одного варвара во всей Африке, назначит правителя на остров Тапробана, пошлет проконсула на великий остров (темное выражение, допускающее несколько толкований), станет судьей и арбитром сарматов, объединит под своей властью все земли, омываемые Океаном, и, став владыкой вселенной, передаст империю сенату; а затем, прожив как простой гражданин до ста двадцати лет, умрет, не оставив наследника. Это нелепое предсказание, над которым смеется сам Вописк, – замечательный пример шарлатанства толкователей чудес у язычников.

Проб, не имея более соперников и будучи признан как своей армией, так и войсками Флориана, нуждался лишь в подтверждении своих полномочий со стороны сената. Он обратился к нему не только со скромными, но и почтительными выражениями, не ссылаясь на силу, которой располагал, и проявляя уважение к власти, даже когда мог обойтись без нее. Я приведу его письмо так, как нашел его у Вописка:

«Отцы сенаторы, – писал он, – ничто не было более согласным с порядком, чем события прошлого года, когда ваша милость даровала миру правителя, избрав его из вашей среды, которая сама является главой всего мира, была таковой у ваших предшественников и останется у ваших потомков. Да будет воля богов, чтобы Флориан дождался вашего решения и не присвоил себе власть, как будто по праву наследования! Будь то его или кого-то другого избрала бы ваша величественная власть, ваш приговор стал бы для нас законом. Но, вынужденный противостоять узурпатору, я был провозглашен армией Августом, и даже самые благоразумные среди солдат покарали его узурпацию смертью. Вам судить, достоин ли я империи, и я прошу вас решить это так, как ваша милость сочтет наилучшим».

Стиль этого письма, который я постарался сохранить, действительно отражает подчиненность и показывает, насколько общепризнанным было то, что верховная власть по сути принадлежала сенату.

Сенат, собравшись, заслушал письмо Проба, и консул предложил обсудить его, называя Проба просто по имени, без каких-либо титулов. Легко догадаться, каково было мнение сенаторов. Тысячи восторженных возгласов, полных похвал и лестных пожеланий, утвердили выбор армии. После чего Маний Статиан, выступивший первым, произнес речь, в которой воздал великолепную хвалу избранному принцепсу, завершив ее молитвой к богам, чтобы Проб управлял республикой так же, как служил ей. Он предложил даровать ему титулы Цезаря и Августа, проконсульскую власть, почетное звание отца отечества, верховное понтификатство, право вносить в сенат три различных вопроса для обсуждения и трибунскую власть. Я намеренно вдаюсь в эти подробности, чтобы показать, как, несмотря на хаос, вызванный множеством поспешных назначений со стороны армий, сохранялись в полной силе те же принципы управления и те же формы, установленные Августом, основателем монархии Цезарей.

Проб сделал своим правилом возрождение этих драгоценных принципов и даже их расширение в пользу сената. Он почти полностью ограничил себя военным командованием, предоставив сенату полную и абсолютную власть в гражданских делах. В декларации, обращенной к этому собранию, он постановил, что апелляции из высших судов по всей империи должны направляться в сенат. Он восстановил его право свободно назначать проконсулов в народные провинции и пожелал, чтобы гражданские магистраты даже в тех провинциях, которые находились под непосредственным управлением императора, получали свои полномочия от сената. В этом, как отмечает г-н де Тиллемон, если он и отступал от буквы установлений Августа, то сохранял их дух, заключавшийся в том, чтобы оставить гражданское управление сенату, а за собой – командование армиями. Ибо если во времена первого императора в провинциях был лишь один правитель, объединявший в себе всю власть – и гражданскую, и военную, будучи одновременно магистратом и военачальником, то, как видно из истории, в эпоху Проба войска повсюду имели особого командующего, именовавшегося дуксом, который не подчинялся губернатору провинции. Таким образом, Проб не умалял своих прав как верховного главнокомандующего, но расширял права сената, предоставляя этому собранию надзор, которого оно никогда не имело над императорскими провинциями.

Тем не менее, не следует понимать слишком буквально то, что я только что сказал о разделении двух видов власти между императором и сенатом. Император был главой этого собрания и, следовательно, имел право влиять на его решения. Но Проб [Probus] утверждал, что участвует в них как глава, а не как повелитель: возобновив практику, по-видимому, упраздненную в последние времена, он заявил, что его намерение состоит в том, чтобы законы, которые он мог бы издать, были освящены – это слово историка – декретами сената.

Это начало правления дает весьма благоприятное представление о Пробе. Он лишь следовал линии, которой придерживался всегда. И при жизни, и после смерти все, кто говорил о нем, отмечали, что он в высшей степени обладал в своих нравах честностью, которую выражает его имя [Probus – честный, добропорядочный], и что, если бы он не носил этого имени, его следовало бы ему дать. К честности он присоединял возвышенность духа и мужество. Это был один из тех редких гениев, чьи всеобщие достоинства проявляются с самой юности и неизменно сохраняются.

Он родился в Сирмии, в Паннонии, около 232 года от Р. Х., под конец правления Александра Севера. Его происхождение было средним, более знатным со стороны матери, чем отца, которому некоторые не приписывают иного качества, кроме как любителя садов. Другие говорят, что он поступил на службу, стал центурионом и, честно исполняя эту должность, достиг звания трибуна. Отца Проба звали Максим; он был родом из Далмации и умер в Египте.

Проб, сын офицера, также избрал военное поприще и, отличившись чистотой нравов и прямотой характера не менее, чем храбростью, легко был замечен императором Валерианом, который открыто любил и ценил добродетель. Этот государь был настолько поражен его достоинствами, что ради него пренебрег законами и сделал его трибуном вопреки установлению Адриана, в очень молодом возрасте, когда Пробу могло быть всего двадцать два года. На этой должности Проб умножил славу, которую уже успел приобрести. Он удостоился военных наград – венков, ожерелий, браслетов. В частности, он получил блистательную гражданскую корону [corona civica], освободив из рук квадов Валерия Флакка, родственника императора. Таким образом, он был признан достойным повышения. Валериан дал ему командование Третьим легионом, во главе которого сам когда-то стоял, уже будучи седым. Он выразил это Пробу в письме, где сообщал о назначении, начав его такими лестными для подданного словами:

«Дорогой Проб, я продвигаю тебя очень быстро, но, судя по твоим заслугам, награда приходит к тебе слишком медленно».

Мы не знаем подробно всех подвигов личной храбрости, благодаря которым Проб заслужил репутацию самого отважного офицера римской армии: первым взбирался на стены осажденных городов, прорывал и разрушал укрепления вражеских лагерей, собственноручно убивал в боях всех, кто осмеливался сразиться с ним. Он также прославился в поединках, и история упоминает некоего Арадиона в Африке, человека твердого и упорного мужества, с которым Проб сразился, одержал победу и, убив его, воздвиг великолепный памятник в честь доблести побежденного.

Достигнув постепенно высшего командования, Проб проявил себя не менее искусным полководцем, чем храбрым офицером. Как я уже говорил, Аврелиан поручил ему отвоевать Египет у наместников Зенобии, пока сам император вел войну на Востоке против этой царицы, и Проб выполнил поручение к удовлетворению государя. Правда, сначала его храбрость едва не погубила его: безрассудно подвергнув себя опасности, он чуть не попал в плен. Но эта ошибка послужила ему уроком: он исправился и, разбив пальмирцев в нескольких сражениях, вернул Египет под власть Аврелиана.

Вероятно, незадолго до этого подвига он усмирил мармаридов [1] в Африке, а затем, вызванный в Карфаген из-за вспыхнувшего там мятежа, восстановил там спокойствие и порядок.

Его заслуги в обращении с солдатами не уступают его военным подвигам. Он заслужил их любовь своей справедливостью, не ослабляя при этом строгости дисциплины. Но он был их явным защитником против притеснений, которым их часто подвергали офицеры, и во многих случаях смягчал грозный гнев Аврелиана по отношению к ним. Он посещал каждую роту, лично проверяя состояние одежды и обуви солдат. Когда дело доходило до раздела добычи, Проб, не только справедливый, но и великодушный, всегда устранялся от личной выгоды. Он брал себе только оружие, пренебрегая всем, что было лишь богатым и ценным. Солдатам пришлось чуть ли не силой заставить его принять коня, отнятого у мавров, который походил на лошадей наших татар – малорослого, невзрачного, но отличного и неутомимого скакуна, способного проходить более тридцати лье в день и продолжать так восемь-десять дней подряд. Проб, отказываясь принять его, сначала сказал, что такой конь больше подходит беглецу, чем храбрецу. Но вся армия единодушно настаивала с такой горячностью, что в конце концов он уступил.

Такие благородные чувства и столь достойное применение военной власти вполне могли снискать Пробу любовь войск. Но, с другой стороны, он ни в чем им не потворствовал. Будучи сам необычайно трудолюбивым, он приучал их к непрерывным работам. Он никогда не позволял солдатам бездельничать и говорил, что не следует даром кормить их хлебом, который дает им республика. Поэтому, когда не было войны, он занимал войска общественными работами: осушал болота, превращая их в пахотные земли, улучшал судоходство на реках, строил мосты, храмы, портики. Он вел себя так и как частное лицо, и как император, и долгое время это ему удавалось. Но в конце концов это озлобило против него умы, превратило любовь в ненависть и стоило ему жизни, как мы увидим, за то, что он попытался сломить тогда уже неукротимую грубость военных.

Из всего этого видно, что Пробу ничто не мешало стать совершенным воином и полководцем. И действительно, все государи, под чьим началом он служил, давали ему самые лестные отзывы. Я уже приводил мнение Валериана, при котором он впервые проявил себя. Галлиен, хотя и был лишен всяких добродетелей, тем не менее отдавал должное доблести Проба и в одном из сохранившихся писем заявлял, что считает этого превосходного офицера вторым отцом, заменяющим ему Валериана, которого отняла у него война. Вообще известно, что Клавдий Готский ценил Проба и пользовался его услугами. Некоторые говорили, что они были родственниками, но независимо от этого достоинства Проба не могли не быть сильной рекомендацией при дворе государя, который и сам обладал многими. Аврелиан доверил тому же Пробу командование самым доблестным легионом своей армии, и нет ничего более почетного и лестного, чем письмо, которое он ему по этому поводу написал:

«Аврелиан Август – Пробу. Чтобы ты знал, как высоко я тебя ценю, прими командование Десятым легионом, который Клавдий поручил мне. Это счастливое войско, и, кажется, его особая привилегия – иметь командирами только будущих императоров».

Эти последние слова ясно показывают, что Аврелиан считал Проба достойным императорской власти; и, возможно, если бы не насильственная и преждевременная смерть, разрушившая его планы, он, не имея сыновей, сделал бы его своим преемником. Поэтому совсем нетрудно поверить, что Тацит предложил его, когда в сенате решался вопрос об избрании императора, а сам, будучи избран, видел в нем главную опору. Он выразил это энергично в письме, где сообщал о назначении Проба командующим всеми восточными войсками:

«Сенат, с согласия армии, избрал меня императором. Но знай, что республика держится на тебе и твоих талантах».

В том же письме Тацит обещал ему консульство. Таким образом, когда Проб достиг верховной власти, он в некотором смысле лишь вступил во владение тем, что было предназначено ему двумя предыдущими императорами, и ничего не могло быть более уместным и справедливым, чем рвение армии избрать его и сената – признать.

Первым делом он полностью отомстил за смерть Аврелиана и Тацита. Некоторые из убийц Аврелиана, участвовавшие также в заговоре против его преемника, еще оставались в живых. Проб наказал всех, кто посягал на жизнь этих императоров, но с некоторой умеренностью, не прибегая к жестоким пыткам. Я не могу поверить рассказу Зосимы, будто все эти преступники были хитростью собраны под предлогом пира, который император хотел им устроить. Эта трусливая уловка кажется мне совершенно не соответствующей столь великодушному государю, как Проб, и столь способному добиться повиновения. Он простил сторонников Флориана, считая их извинительными за приверженность к брату их императора.

Проб, не имея более соперников и будучи признан как своей армией, так и войсками Флориана, нуждался лишь в подтверждении своих полномочий сенатом. Он обратился с этой просьбой в выражениях не только скромных, но и почтительных, не ссылаясь на силу, которой располагал, и проявляя уважение к власти, даже когда мог обойтись без нее. Я приведу его письмо так, как нахожу его у Вописка:

«Отцы сенаторы, – писал он, – ничто не было более согласным с порядком, чем события прошлого года, когда ваша милость даровала миру правителя, избрав его из вашей среды, которая сама является главой всего мира, была таковой у ваших предшественников и останется у ваших потомков. Да будет угодно богам, чтобы Флориан дождался вашего решения и не присвоил себе власть, как бы по праву наследования! Будь то он или другой, кого ваше величество назначило бы, ваш приговор стал бы для нас законом. Но, вынужденный противостоять узурпатору, я получил от моей армии имя Августа, и даже самые благоразумные среди солдат покарали его узурпацию смертью. Вам судить, достоин ли я империи, и я прошу вас распорядиться так, как ваша милость сочтет наилучшим».

Стиль этого письма, который я позаботился сохранить, действительно выражает подчинение и показывает, насколько общепризнанным было то, что верховная власть по существу принадлежала сенату.

Сенат, собравшись, заслушал письмо Проба, и консул предложил обсудить его, называя Проба просто по имени, без добавления каких-либо титулов. Легко догадаться, каково было мнение сенаторов. Тысячи восторженных возгласов, полных похвал и лестных пожеланий, утвердили выбор армии; после чего Манлий Стациан, выступая первым, произнес пространную речь, в которой превознес избранного принцепса, завершив ее молитвой к богам, чтобы Проб правил республикой так же, как служил ей. Он предложил даровать ему имена Цезаря и Августа, проконсульскую власть, почетное звание отца отечества, верховное понтификатство, право вносить в сенат три вопроса для обсуждения и трибунскую власть. Я намеренно вдаюсь в эти подробности, чтобы показать, как, несмотря на хаос, вызванный множеством поспешных назначений со стороны армий, сохранялись в полной силе те же принципы управления и те же формы, установленные Августом, основателем монархии Цезарей.

Проб сделал своим правилом возрождать эти драгоценные максимы и даже расширять их в пользу сената. Он почти полностью ограничился военным командованием, предоставив сенату полную и абсолютную власть в гражданских делах. В декларации, обращенной к этому собранию, он постановил, чтобы апелляции от высших судов по всей империи поступали на его рассмотрение. Он восстановил за сенатом право свободно назначать проконсулов в народные провинции и пожелал, чтобы гражданские магистраты даже в тех провинциях, которые находились под непосредственным управлением императора, получали свои полномочия от сената. В этом, как отмечает г-н де Тиллемон, если он и отступал от буквы установлений Августа, то сохранял их дух, заключавшийся в том, чтобы оставить гражданское управление сенату, а военное – за собой. Ибо если во времена первого из императоров в провинциях был лишь один начальник, объединявший в своих руках всю власть – и гражданскую, и военную, будучи одновременно магистратом и генералом, то из истории видно, что при Пробе войска повсюду имели особого командующего, именовавшегося dux, который не зависел от губернатора провинции. Таким образом, Проб нисколько не умалял своих прав как верховного главнокомандующего, но расширял права сената, предоставляя этому собранию надзор, которого оно никогда не имело над императорскими провинциями.

Государственные нужды призвали Проба в Галлию, которая со смерти Аврелиана подвергалась набегам варваров – франков, бургундов, вандалов и других германских племен, причем, судя по всему, никто не пытался им противостоять. Эти народы не ограничивались разорением сельской местности, но захватывали города и, казалось, намеревались обосноваться в стране навсегда, что им в конце концов удалось в V веке. Проб поспешил туда и разрушил их надежды.

Нам невозможно дать подробный отчет о подвигах этого принцепса против различных германских племен. Скажем лишь, что Зосим упоминает о трех сражениях, выигранных как лично Пробом, так и его легатами: одно – против лугиев или лигионов, второе – против франков, третье – на Рейне против объединенных сил бургундов и вандалов. Однако мы не станем верить этому писателю на слово, когда он утверждает, что в один из моментов, когда римляне страдали от голода, обильный дождь принес им зерно, падавшее с неба вместе с водой, и из него испекли хлеб в количестве, достаточном, чтобы накормить всю армию.

Общий итог войны неплохо изложен у Вописка. Этот автор сообщает, что Проб, одержав победу во множестве сражений, истребил у варваров около четырехсот тысяч человек, отбил у них шестьдесят или семьдесят захваченных ими городов, отнял большую часть их добычи и, изгнав их из всей Галлии, перешел Рейн, вынудив остатки их армий отступить за Неккар и Эльбу; что, пройдя всю страну между Рейном и этими двумя реками, он воздал им разорением за разорение и собрал добычу, не меньшую, чем та, которую они сами захватили в Галлии; что в этих походах погибло еще великое множество варваров, за головы которых он платил по золотой монете; что эти гордые враги, сломленные войной, опустошавшей их землю, решили покориться, и девять их королей припали к ногам императора, умоляя о мире.

Проб хотел бы разоружить их – и это действительно был единственный способ усмирить эти воинственные и беспокойные народы. Но он понимал, что они никогда добровольно не примут столь унизительного условия; что их придется принудить силой, а значит, не прекращать войну, пока вся Германия не станет римской провинцией, в которой, к тому же, нужно будет оставить значительные войска, чтобы удерживать в повиновении столь обширную и неспокойную страну. Этот проект был явно неосуществим, и Проб ограничился возможным.

Он потребовал от варваров вернуть все, что оставалось у них из добычи, захваченной в Галлии; заставил их немедленно отдать ему – вероятно, в качестве возмещения военных издержек – их хлеб и скот, составлявшие все их богатство, и наложил на них ежегодную подать того же рода. В обеспечение их верности этим условиям он взял заложников; а некоторых, нарушивших соглашение относительно галльской добычи и утаивших часть ее, сурово покарал с согласия даже их королей. Наконец, он приказал германцам поставить шестнадцать тысяч человек из их храбрейшей и цветущей молодежи для службы в римских армиях. Но он тщательно следил за тем, чтобы они не оставались вместе. Он распределил их по разным провинциям и разным частям, размещая не более пятидесяти или шестидесяти человек в одном месте. «Хорошо, – говорил он, – чтобы мы получали помощь от варваров, но так, чтобы она ощущалась, а не была заметна». Правило весьма мудрое, и если бы его строго придерживались, оно избавило бы империю от многих бед.

Проб, установив столь суровые условия мира, значительно ослабил и обеднил германские племена. Он писал сенату: «Мы оставили побежденным варварам лишь их землю; все, чем они владели, теперь принадлежит нам. Поля Галлии вспахиваются германскими быками; их стада служат нам пищей; их табуны поставляют лошадей для пополнения нашей кавалерии; наши амбары полны их хлебом». Этот император принял последнюю меру, чтобы сохранить положение, которое он создал. Он устроил лагеря и крепости в землях варваров вдоль римской границы и оставил там надежные войска, снабдив их землями, домами, амбарами и всяческими запасами, дабы они ни в чем не нуждались и всегда были готовы подавить волнения в зародыше.

Наши источники не сообщают, сколько пленных взял Проб в этой войне, но число должно быть весьма значительным. Зосим говорит, что все они были отправлены в Британию и поселились там. Есть предположение, что среди них были вандалы, от имени которых местность близ Кембриджа получила название Вандельсбург, сохранившееся до наших дней. Большинство, вероятно, составляли саксы, если именно это племя, как считает один современный ученый, дало название Saxon Shore («Саксонский берег»), упоминаемый в IV веке.

Такие великие и столь быстрые успехи – ибо славный поход занял у Проба, видимо, не более года – нисколько не вскружили голову победителю. Его слова в письме к сенату, отрывок из которого я уже цитировал, скромны и даже благочестивы. «Отцы сенаторы, – пишет он, – я благодарю бессмертных богов за то, что они подтвердили событием ваше суждение обо мне. Галлия освобождена, Германия покорена. Девять королей пали к моим ногам – или, вернее, к вашим. Прикажите же вознести богам торжественные благодарения». Император далее упоминает о золотых венках, поднесенных ему городами Галлии в знак признательности за избавление, и желает, чтобы они были отправлены в сенат для посвящения Юпитеру и другим богам и богиням.

Проб был консулом в год, когда он усмирил Галлию, изгнав германцев. Он принял консульство в первое января после своего восшествия на престол, согласно обычной практике императоров. Фасты показывают, что это было его первое консульство. Таким образом, то, которое Тацит обещал ему, одновременно назначив главнокомандующим на Востоке, по какой-то причине не состоялось.

На следующий год Проб, будучи консулом во второй раз, двинулся в Иллирию, которую тревожили и опустошали сарматы и другие народы, жившие по Дунаю. Он прошел через Рецию, где восстановил спокойствие, нарушенное, видимо, теми же врагами, от которых он только что освободил Галлию. В Иллирии он почти без боя вернул все, что было разграблено варварами, и изгнал их из страны. Победа сопутствовала ему повсюду. Вступив во Фракию, он одним страхом своего имени привел к покорности все различные племена готов. Но в Малой Азии исавры оказались более упорными и оказали ему большее сопротивление.

Я уже говорил в другом месте об этих горцах, которых природа их страны сделала профессиональными разбойниками и чей вождь осмелился провозгласить себя императором при Галлиене [1]. Этот тиран, о котором мы упоминали в своём месте и которого звали Требеллион, погиб в столь безрассудном предприятии; но народ его не был покорён: и так как римское оружие с тех пор [2] постоянно было занято борьбой с более опасными и неотложными врагами, исавры безнаказанно продолжали своё разбойничье и пиратское ремесло, опустошая всю Памфилию и Ликию. Проб, усмирив Запад и готовясь отправиться на Восток, чтобы и там заставить уважать своё имя и своё оружие, решил по пути или покорить, или уничтожить этот народ разбойников, который посреди самой империи бросал вызов её могуществу.

У Вописка мы находим упоминание о неком Палфурии, предводителе исавров, а у Зосима – о Лидии с тем же титулом. Это два разных человека или два имени одного и того же? Трудно и не столь важно решить. Я следую здесь Зосиму, который даёт более подробное и любопытное описание.

Лидий, при приближении римских войск, двинувшихся против него, поняв, что не сможет устоять в открытом поле, заперся в городе Кремне, чьё название уже указывает на его положение [3]. Город был взгромождён на вершине скалы, чьи склоны от природы были круты, а люди ещё позаботились укрепить их искусственными сооружениями. Проб, приказав одному из своих легатов осадить город и не отступать, пока тот не будет взят, встретил в Лидии храброго и изобретательного противника – и тем досаднее, что эти достойные качества были запятнаны в нём злодейством.

У него были люди, но он опасался нехватки провизии. Чтобы устранить её, он велел снести множество домов и подготовил освободившуюся землю для вспашки и посева. Он изгнал лишние рты; а когда осаждающие отказались принять этих несчастных, он сбросил их – мужчин, женщин и детей – в пропасти, окружавшие город. Он прорыл подкоп, который, проходя под римскими укреплениями, выходил в открытое поле; через него он отправлял отряды, захватывавшие весь скот и зерно, какие только находили, и тем облегчал снабжение гарнизона. Наконец, когда римляне, обнаружив подкоп, лишили его этой возможности, он решил ещё сократить число ртов, оставив при себе лишь тех, кто был готов на всё, а остальных предал мечу. Он ввёл строжайшую экономию, выдавая хлеб и вино отмеренными порциями верным товарищам, которых оставил с собой. С ними он был готов погребсти себя под развалинами крепости. Но смерть, настигшая его вследствие столь же безрассудной, сколь и бесчеловечной мести, положила конец сопротивлению осаждённых и даровала победу римлянам.

Один превосходный стрелок, славившийся тем, что никогда не промахивался, получив от Лидия приказ выстрелить в кого-нибудь из показывавшихся врагов, дал промах – случайно или намеренно. Лидий тут же велел жестоко высечь его, пригрозив даже смертью. Тот, ожесточённый и перепуганный, сумел перебежать в лагерь осаждающих и, представ перед генералом, указал ему в стене маленькое окошко, через которое Лидий наблюдал за всем, что происходило в лагере; он пообещал убить его при первом же появлении в этом окне. Предложение было принято, и вскоре он его исполнил.

Лидий, показавшись в известном стрелку проёме, был сражён смертоносной стрелой и смертельно ранен. У него ещё оставалось время отправить в преисподнюю тех, в чьей стойкости он сомневался, и, призвав остальных никогда не сдаваться, он испустил дух. Твёрдость, или, вернее, упрямство его людей угасло вместе с ним, и они впустили римлян в город.

Проб принял все возможные меры, чтобы очистить Исаврию от этого разбойничьего племени, населявшего её уже несколько веков. Он осмотрел все их крепости, все их гнёзда, все их убежища и убедился, что легче не допустить их возвращения, чем изгнать оттуда. Он поселил там отслуживших свой срок ветеранов и отдал им в собственность и замки, и земли, с условием, что их сыновья до восемнадцати лет должны будут вступить в армию, дабы, соблазнившись местоположением, они не последовали примеру прежних обитателей и не привыкли жить разбоем. Но, несмотря на эти предосторожности, страна снова наполнилась разбойниками, которые, как я уже отмечал, доставили хлопот последующим императорам.

Затем Проб двинулся на Восток, желая обезопасить его границы от персов, которые, по-видимому, совершали набеги на римские земли; в то же время, узнав, что блеммии сеют ужас по всему югу Египта и захватили города Коптос [4] и Птолемаиду, он поручил одному из своих легатов усмирить этот край. Оба города были отвоёваны, сами блеммии отброшены и покорены. Множество пленных было отправлено в Рим, и их вид, как говорит историк, вызвал там немалое изумление. Он и вправду был бы поразителен, если бы правдой было то, что о них рассказывали: будто у них не было головы, а рот и глаза находились на груди. Но эта нелепая выдумка не нуждается в опровержении. Возможно, у этих народов была очень короткая шея, и голова как бы утопала в плечах. Как бы то ни было, ко времени Проба блеммии не должны были быть совсем уж неизвестны в Риме; их уже видели там на триумфе Аврелиана.

Победа над блеммиями была блистательной и усилила страх, который приближение Проба во главе армии уже вселил в персов. Их царь Вараран II [5], решив отвратить грозу, отправил послов, которые застали римского императора уже расположившимся лагерем на армянских горах, откуда открывался вид на их страну. Аудиенция [6], которую он им дал, чрезвычайно своеобразна и напоминает о простоте, строгой бережливости и в то же время гордой отваге Куриев и Фабрициев.

Проб, достигнув высоты, приказал своей армии есть досыта, не экономя припасы, ибо земли персов, на которые он указал рукой, скоро обеспечат их продовольствием в изобилии; а сам, сев на траву, принялся за еду, состоявшую из горохового пюре с кусками солёной свинины. В этот момент ему доложили о персидских послах, и он велел их подвести. Это стало первым потрясением для этих иностранцев, привыкших к пышности двора своего государя и вообразивших, что аудиенции у римского императора придётся долго ждать и что допустят к нему их лишь после представления министрам, у которых, как они полагали, им понадобятся ещё и рекомендатели. Их изумление удвоилось, когда они увидели Проба в том виде, как я только что описал, в простом пурпурном плаще и шапке на голове. Но при всей этой простоте он обратился к ним с речью, чья надменная угроза заставила их затрепетать. Он сказал им, что он – император, и поручает им объявить своему государю, что если тот в тот же день не примется заглаживать причинённые римлянам обиды, то ещё до конца месяца увидит все поля своего королевства такими же голыми, как голова Проба – и с этими словами он снял шапку, показав свою лысую голову, на которой не было ни волоска. Он добавил, что если они голодны, то могут разделить с ним трапезу, в противном же случае пусть немедленно покинут лагерь, ибо их миссия выполнена.

Не знаю, к этому ли посольству или к другому, от того же персидского царя, следует отнести то, что я сейчас изложу по Вописку. Вараран прислал Пробу дары; Проб отверг их и ответил письмом следующего содержания: «Удивляюсь, что из владений, которые вскоре целиком станут нашей добычей, вы сочли возможным уделить мне такую малую часть. Оставьте себе то, что имеете; мы знаем пути, как забрать это, когда пожелаем».

Гордость этого письма соответствует всему остальному поведению Пробa. [Примечание: Проб – римский император с 276 по 282 год.] Вараран [Примечание: Вараран (или Бахрам I) – царь Персии из династии Сасанидов.] был напуган этим и, если верить Синезию [Примечание: Синезий – греческий философ и писатель IV—V веков.], сам явился к римскому императору, чтобы договориться о мире. Достоверно известно, что военных действий не было: мир был заключен. Условия его неизвестны; все, что мы можем сказать, – они были таковы, как предписал Проб. Однако он не отказался от намерения воевать с персами, но, имея другие неотложные дела, отложил эту войну.

Эти дела были вызваны двумя видами врагов – северными варварами и несколькими мятежными подданными. Варвары – германцы, сарматы, скифы, готы – были побеждены, но Проб слишком хорошо знал неукротимый нрав этих народов, чтобы надеяться удержать их в покое иначе, чем лишив возможности действовать. Он решил переселить их в больших количествах на земли империи. Прибыв во Фракию, он поселил там сто тысяч бастарнов [Примечание: Бастарны – древний народ, родственный скифам или германцам.], скифский народ, упоминаемый в римской истории еще со времен Филиппа и Персея, царей Македонии. Колония прижилась: бастарны, видимо, были несколько более цивилизованы, чем другие народы того же происхождения. Они привыкли к римским обычаям и законам и стали верными подданными. Но гедины [Примечание: Гедины – одно из племен, обитавших на границах Римской империи.], вандалы и франки не ответили такой же покорностью на намерения Проба. Все их племена, переселенные в разные места, взбунтовались, опустошали земли и моря, вынуждая императора проявлять бдительность и активность. Часть их он разбил и уничтожил в многочисленных сражениях, другие же вернулись на родину.

О невероятной привязанности этих варваров к свободе и их дерзости можно судить по примеру горстки франков, переселённых в Понт [Примечание: Понт – область в Малой Азии на южном побережье Чёрного моря.]. Захватив несколько кораблей, они вышли в море, пересекли Фракийский Боспор, Пропонтиду [Примечание: Пропонтида – древнее название Мраморного моря.], Геллеспонт [Примечание: Геллеспонт – древнее название Дарданелл.], вошли в Эгейское море и разграбили побережья Азии и Греции. Затем они достигли Сицилии, где разграбили знаменитый город Сиракузы. Оттуда они направились к Африке, но потерпели неудачу под Карфагеном, откуда против них выслали эскадру. Однако, не падая духом, они продолжили путь к проливу, часто высаживаясь для добычи пропитания. Так они вышли в Океан, обогнули Испанию, прошли вдоль Галлии и благополучно достигли устья Рейна, вернувшись на родину.

Впрочем, если мудрость Проба и не смягчила суровость варваров и не заставила их жить в мире на римских землях, то страх перед его именем сдерживал их, и границы империи оставались спокойными.

Внутри государства, как я уже сказал, он столкнулся с несколькими мятежами. История упоминает трех узурпаторов [Примечание: Узурпаторы (тираны) – здесь: самозванные императоры.], чьи выступления не имеют точных дат. По этой причине я расскажу о них сразу.

Сатурнин, галл по происхождению или, согласно Зосиму [Примечание: Зосим – византийский историк конца V – начала VI века.], мавр, поднял мятеж на Востоке против Проба. Это был достойный человек, который, посвятив себя военному делу, не пренебрегал и умственным развитием, изучая риторику. Он отличился на военном поприще, совершил великие подвиги в Галлии, Африке и Испании. Аврелиан [Примечание: Аврелиан – римский император (270—275), предшественник Проба.], высоко ценивший его, доверил ему важную задачу – охрану восточной границы. Но, зная его легкомыслие и честолюбие, он прямо запретил ему когда-либо входить в Египет, опасаясь, что беспокойный и переменчивый нрав египетского народа, соединившись с подобными слабостями этого полководца, может привести к пагубным последствиям и отвратит его от долга. События доказали, насколько дальновидна была предосторожность Аврелиана. При Пробе, который, видимо, отменил запрет своего предшественника, Сатурнин прибыл в Александрию. Народ этого города, привыкший видеть лишь префектов, то есть командиров низшего ранга, был так поражен блеском и пышностью армии под началом генерала, облечённого высшими титулами, что тут же провозгласил его Августом.

Сначала Сатурнин вёл себя как благоразумный человек. Не приняв почестей, предложенных ему в суматохе, он поспешил покинуть Александрию и удалился в Палестину. Но там, размышляя о случившемся, он убедил себя, что в частном положении ему нет безопасности и что он поставлен перед выбором: либо стать императором, либо погибнуть. Он принял пурпур и был признан – или, если использовать оригинальное выражение, «обожествлён» – солдатами, которыми командовал. Это «обожествление» заключалось в том, что они подносили к губам и целовали край пурпурной одежды, в которую был облачён принцепс. Впервые встречаю это выражение в истории римских императоров.

Говорят, что во время церемонии провозглашения Сатурнин лил слёзы и, предвидя катастрофу, к которой приведёт этот шаг, сказал: «Республика теряет сегодня подданного, если позволено так сказать, необходимого. Я оказал ей великие услуги, но какой плод мне от этого? Своим нынешним поступком я гублю всё прошлое». Окружавшие уговаривали его питать лучшие надежды, но он не слушал их. «Я знаю, – говорил он, – какие опасности вообще таит первое место, но здесь случай куда страшнее. Объявив себя соперником Проба, чьим легатом я должен почитать за честь быть, которого все любят и заслуживают любить, я обрекаю себя на неминуемую гибель. Если что и утешает меня, так это то, что я погибну не один». Эти слова – явное свидетельство человека непостоянного, раздираемого противоречивыми мыслями и чувствами, который поддается сильнейшему импульсу, не заглушая другой, и не способен быть ни вполне добродетельным, ни вполне порочным.

Он ошибался, считая Проба неумолимым к себе. Проб любил его и был так далёк от предвзятого отношения, что, если верить Зонаре [Примечание: Зонара – византийский историк XII века.], казнил того, кто принёс ему весть о мятеже Сатурнина, как клеветника. Когда сомневаться в факте стало невозможно, он написал мятежнику несколько писем, обещая прощение. Но солдаты, ставшие соучастниками преступления, не позволили своему вождю довериться обещаниям императора. Пришлось применить силу и оружие, чтобы усмирить упрямцев. Верные Пробу войска на Востоке сразились с мятежниками. Произошло несколько стычек, исход которых был не в пользу Сатурнина. Он вынужден был заперться в крепости Апамеи [Примечание: Апамея – город в Сирии.], где был взят штурмом и убит победителями без приказа и даже, как говорят, вопреки желанию Проба.

Евсевий в своей «Хронике» упоминает, что Сатурнин перед мятежом начал строить новую Антиохию, но не поясняет подробностей.

Два других узурпатора, более решительных и твёрдых, один за другим поднялись в Галлии – Прокул и Бенос.

Прокул был уроженцем Альбенги в Лигурии [Примечание: Альбенга – город в северо-западной Италии.], где его семья занимала видное положение, и унаследовал от предков склонность к разбою, чем сильно разбогател. Он служил в римских войсках и проявил храбрость, но в малой войне, для которой был рождён. Нет сведений о том, чтобы он достиг чина выше трибуна. В остальном – человек без нравов, хваставшийся своими похождениями.

Кажется, он опасался, что его излишества настроили против него Пробa, который строго поддерживал дисциплину. А жители Лиона, пострадавшие от Аврелиана и почему-то (причины мне неизвестны) боявшиеся таких же суровых мер со стороны нынешнего императора, уговорили Прокула поднять восстание и возглавить Галлию. К этим мотивам добавились советы его жены, чьи амбиции и смелость превосходили обычные женские. Когда он окончательно решился и подготовился к действию, заговор раскрылся в Кёльне во время пира, где этот офицер, выигравший в игре десять раз подряд, был провозглашён Августом шутом, который набросил ему на плечи пурпур и пал перед ним ниц. Гости, конечно, были в сговоре и восприняли всерьёз то, что казалось шуткой. Расквартированные в городе и окрестностях войска подхватили это настроение; постепенно мятеж охватил всю Галлию, а также Испанию и Британию, которые тогда считались её частью. Прокул хотел привлечь на свою сторону и варваров с берегов Рейна, но те остались верны Пробу и даже помогли ему в войне против узурпатора.

Подробности этой войны малоизвестны. Вописк сообщает лишь, что Прокул разбил алеманнов, с которыми не смог заключить союз, но не устоял перед Пробом, который обратил его в бегство и вынудил искать убежища у франков – народа, от которого он якобы вёл свой род. Франки (Вописк, кажется несправедливо, упрекает их в том, что они считали нарушение клятв забавой) выдали Проба, своему союзнику, мятежного подданного. Прокул, оказавшись в руках справедливо разгневанного императора, был казнён за своё преступление.

У него был малолетний сын по имени Геренниан, которого он намеревался объявить императором по достижении пяти лет. Вероятно, через этого сына продолжился его род, который существовал в Альбенге в почёте, но в скромном состоянии, совершенно отличном от положения предков, – отказавшись как от безрассудных планов величия, так и от разбойничьего ремесла.

Роковая участь Прокула не послужила уроком Бонозу, который, следуя по его стопам, навлёк на себя подобную беду. Он достиг высокого положения, несмотря на скромное происхождение. Родившись в Испании, но имея британские корни и мать-галку, он был, по его собственным словам, сыном ритора, а по другим данным – учителя грамматики в маленькой школе. Он потерял отца в детстве и был воспитан матерью, которая хотела дать ему образование. Однако его влекло к военному делу: он поступил на службу и, начав с того, что мы назвали бы чином капитана [7], дослужился до трибуна, а затем до командования войсками, охранявшими ретийскую границу.

У него был необычный талант: он мог пить сколько угодно, не теряя рассудка и сохраняя хладнокровие. Аврелиан говорил о нём, что он «рождён не для жизни, а для питья» (в латинском оригинале игра слов: vivere и bibere). Император использовал эту способность Боноза с пользой: когда к нему прибывали послы варварских племён, он отправлял этого офицера пить с ними, и Боноз, напоив их, выведывал все секреты их миссий. С той же целью Аврелиан женил его на пленной знатной готке. Эта дама, достойная своего происхождения и уважаемая готами, обеспечивала мужу связи, через которые Боноз узнавал много полезного для императора.

При Пробе Боноз командовал римской флотилией на Рейне. Случилось так, что, вероятно по его небрежности, германцы подожгли и уничтожили её. Опасаясь наказания, он прибег к ставшему тогда обычным среди высших офицеров средству – провозгласил себя императором. Его силы, должно быть, были значительны, раз Пробу с трудом удалось его победить. В конце концов он разгромил его настолько, что отчаявшийся Боноз бежал в Кёльн и там повесился. По этому поводу злые языки шутили, намекая на его привычку к вину: говорили, что «повесили не человека, а кувшин». Победитель, будучи умеренным и милосердным, не стал мстить семье мятежника: он сохранил жизнь его двум сыновьям, оказывал вдове всяческие почести и оставил ей пенсию из императорской казны.

Зосим и Зонара упоминают о четвёртом восстании в Британии, не называя его предводителя. Они лишь сообщают, что тот был командующим на острове и получил этот пост благодаря протекции Викторина, мавра по происхождению. Когда тот восстал, Проб упрекнул Викторина. Тот, считая, что против предателя допустима хитрость, удалился от двора под предлогом недовольства и отправился в Британию якобы искать убежища у друга. Его радушно приняли, и, воспользовавшись беспечностью тирана, он ночью убил его, после чего вернулся к Пробу. Неизвестно, как император оценил этот поступок, полезный для него, но противоречивший его принципам.

Даже гладиаторы доставили Пробу хлопот. Восемьдесят этих несчастных, убив надсмотрщиков и сбежав из школы, где их готовили, принялись грабить окрестности Рима. Успех привлёк к ним множество сообщников, и императору пришлось отправить войска, чтобы разгромить эту сволочь.

После войн Проба против внешних врагов и мятежников Вописк помещает его триумф – церемонию, которая действительно требует и предполагает период спокойствия. Этот император праздновал победу над германцами и блеммиями, народами, удаленными друг от друга от Севера до Юга на огромное расстояние, что давало величественное представление о римском могуществе. Хотя в названии этого триумфа упоминались лишь эти два народа, Проб одержал победы над многими другими и выставил перед своей колесницей множество пленных, разделенных на группы по пятьдесят человек.

По случаю триумфа он, согласно обычаю, раздал щедрые дары солдатам и народу, устроил игры и зрелища: бои с дикими зверями, сражения трехсот пар гладиаторов, выбранных из числа пленных, которых он провел в триумфе – блеммиев, германцев, сарматов и исавров. Он также устроил для народа развлечение в виде охоты в цирке, подготовка к которой описана Вописком.

Деревья, выкопанные с корнями солдатами, были доставлены в цирк, где их прикрепили к помосту, сделанному из прочно связанных балок. Этот помост покрыли землей, так что цирк внезапно превратился в прекрасный зеленый лес. В этом искусственном лесу выпустили множество животных, обитающих в лесах, но не хищных и опасных: тысячу страусов, тысячу оленей, тысячу кабанов, ланей, косуль, а также экзотических зверей, которых римляне называли дикими баранами, – словом, все, что удалось собрать из крупной дичи. Затем народу разрешили на них охотиться, и каждый мог унести свою добычу. Эти игры, столь же бессмысленные, сколь и расточительные, были для императоров абсолютной необходимостью, если они хотели угодить римскому народу, у которого из прежних прав осталось лишь одно – право быть развлекаемым своими повелителями.

Проб обеспечил провинциям империи более прочное и долговечное благо, отменив запрет Домициана на посадку виноградников. Он разрешил их разведение галлам, испанцам и паннонцам. Таким образом, бургундские и шампанские вина во Франции, а также токайские вина в Венгрии обязаны ему своим существованием. И я бы удивился, если бы этот правитель не был прославлен любителями вина как новый Бахус – будь эти любители более учеными. Он лично распорядился, чтобы солдаты засадили виноградниками гору Альму близ Сирмия, его родины, а также гору Ор в Верхней Мезии, и передал эти виноградники местным жителям, возложив на них заботу о возделывании. Он придерживался принципа, как я уже отмечал, всегда держать войска занятыми, и потребовал от них еще одной работы, которая привела его к гибели.

Установив мир во всей империи, он готовился отправиться мстить персам за поражение и позор Валериана и направился через Иллирию, где задержался на время, пока собирались его силы и готовилось все необходимое для похода. В этот период он не пожелал оставлять без дела войска, находившиеся при нем, и заставил их осушать болота близ Сирмия, прорывая канал для отвода вод в Саву. Таким образом, он намеревался обогатить свою родину, которая, не расширяя территорию, приобрела бы новые пахотные земли. Солдаты, недовольные этой работой, взбунтовались; а их недовольство переросло в ярость из-за слов, приписываемых Пробу, которые мне кажутся маловероятными. Ему приписывали фразу, что вскоре империя больше не будет нуждаться в солдатах. Разве можно поверить, что Проб говорил такое именно в тот момент, когда готовился к важной войне? Эти слухи, несомненно, распускал какой-то честолюбец, и подозрения падают на Кара, который сменил его на троне и которого уже тогда обвиняли в том, что он проложил себе путь к власти преступлением. Свидетельство Зонары согласуется с этим, поскольку из его рассказа, хотя и перегруженного малоправдоподобными деталями, следует, что провозглашение Кара императором войсками, которыми он командовал, произошло еще до смерти Проба.

Как бы то ни было, этот великий и достойный император был атакован взбунтовавшимися и обезумевшими солдатами. Он попытался укрыться в железной башне, которую построил для личного наблюдения за окрестностями. Убийцы настигли его прежде, чем он достиг убежища, и убили на месте.

Юлиан Отступник, осуждая покушение солдат на жизнь Проба, в то же время утверждал, что этот правитель сам навлек на себя беду чрезмерной суровостью, не знавшей никаких смягчений, которых требует благоразумие. Не знаю, можно ли доверять суждению Юлиана настолько, чтобы принять его критику в адрес императора, который во всех отношениях был неизмеримо лучше него.

Среди всех, кто занимал трон Цезарей, трудно назвать кого-либо, кто превосходил бы Проба. Непрерывно побеждавший с юности до самой смерти, он сочетал добродетели благородного человека с военными талантами: столь же великий воин, как Аврелиан, но мягче; столь же умеренный, как Марк Аврелий, но более пригодный для войны; пользовавшийся оружием по необходимости и уважавший законы; великий полководец и государь, стремившийся осчастливить своих подданных; всегда занятый полезными проектами и направлявший труд своих солдат на благо мира. За очень короткое правление он восстановил или отстроил семьдесят городов. Он воспитал множество искусных полководцев, некоторые из которых стали великими императорами, такими как Кар, Диоклетиан, Максимиан Геркулий, Констанций Хлор. Империя, поднятая из руин Клавдием II, восстановленная в своей славе Аврелианом, достигла при Пробе величайшего процветания, какого когда-либо знала. И если бы не преступление солдат, укоротившее его дни, он возродил бы век Августа.

Его горько оплакивали сенат и римский народ. Даже армия раскаивалась в его смерти, которую сама же и вызвала, и воздвигла ему гробницу с надписью: «ЗДЕСЬ ЛЕЖИТ ИМПЕРАТОР ПРОБ, ДОСТОЙНЫЙ СВОЕГО ИМЕНИ ЧЕСТНОСТЬЮ, ПОБЕДИТЕЛЬ ВСЕХ ВАРВАРСКИХ НАРОДОВ, ПОБЕДИТЕЛЬ ТИРАНОВ». Кар, его преемник, отомстил за него – то ли из искреннего рвения, то ли из политических соображений – и предал его убийц мучительной смерти. Он воздал величайшие почести его памяти и причислил его к богам. Проб был убит в начале августа 282 года от Рождества Христова, процарствовав шесть лет и несколько месяцев и прожив пятьдесят лет. Его потомки добровольно погрузились в безвестность, чтобы не раздражать зависть правителей, при которых им довелось жить. Они поселились на территории Вероны, близ озер Комо и Гарда.

Примечания:

[1] Мармариды занимали территорию между Египтом на востоке и Киренаикой на западе.

[2] Требеллий в кратком повествовании о тиране Требеллиане, которое он нам оставил, говорит, что Клавдий II воевал с исаврами. Но у этого государя, чье правление было очень коротким, и без того хватало дел с готами; и мне кажется вполне правдоподобным предположение Казубона, который считает, что Требеллий по ошибке приписал Клавдию то, что на самом деле относится к Пробу.

[3] Κρήμνος по-гречески означает «пропасть».

[4] Эти города находились в Фиваиде, или Верхнем Египте, на Ниле. Полагают, что от названия Коптос произошло имя коптов, обозначающее египетских христиан, исповедующих евтихианство.

[5] Вописк называет этого царя Нарсесом. Г-н де Тиллемон в своей пятой заметке о Пробе доказывает, что этот писатель ошибся и что в то время в Персии царствовал Вараран II.

[6] Синезий, от которого мы узнали об этой аудиенции, приписывает ее Карину. Но это явная ошибка, и г-н де Тиллемон, следуя отцу Петавию, справедливо заключил, что подобный факт гораздо больше соответствует характеру Проба.

[7] Оригинальное выражение – inter ordinarios. По объяснению Сомэза, ordinarii в то время называли офицеров, имевших звание капитанов, но не командовавших отдельной ротой.

ХРОНИКА ПРАВЛЕНИЯ КАРА, КАРИНА И НУМЕРИАНА

ПРОБ АВГУСТ V. – … ВИКТОРИН. 1033 ГОД ОТ ОСНОВАНИЯ РИМА. 282 ГОД ОТ Р.Х.

Кар, префект претория, провозглашенный императором, возможно, еще при жизни Проба, признан всей империей. Он был родом из Нарбонны и прошел все гражданские и военные должности, включая консулат.

Он уведомляет сенат о своем избрании.

Назначает Цезарями своих двух сыновей – Карина и Нумериана. Разбивает сарматов и обеспечивает спокойствие Иллирии.

М. АВРЕЛИЙ КАР АВГУСТ II. – АВРЕЛИЙ КАРИН ЦЕЗАРЬ. 1034 ГОД ОТ ОСНОВАНИЯ РИМА. 283 ГОД ОТ Р.Х.

Кар, готовясь к походу против персов, отправляет своего старшего сына Карина на Запад для сдерживания северных варваров.

Следует полагать, что тогда же он провозгласил его Августом, как и Нумериана, своего второго сына, которого взял с собой.

Игры в Риме, устроенные Каром. Карин председательствует на них.

Карин одерживает несколько побед над варварами, но в остальном ведет себя как настоящий тиран, сочетая жестокость с развратом.

Кар овладевает Месопотамией, захватывает города Селевкию и Ктесифон.

Он погибает за Тигром, убитый, как говорят, ударом молнии. Однако более вероятно, что его смерть стала результатом преступных интриг префекта претория Аррия Апера.

Его смерть приходится на конец этого года или начало следующего.

Он был причислен к богам.

М. АВРЕЛИЙ КАРИН II. – М. АВРЕЛИЙ НУМЕРИАН, АВГГ. 1035 ГОД ОТ ОСНОВАНИЯ РИМА. 284 ГОД ОТ Р.Х.

КАРИН и НУМЕРИАН – императоры.

Нумериан отводит свою армию из Персии и пересекает Азию.

Он убит близ Перинфа во Фракии тем же Апером, который погубил Кара.

Диоклетиан избран императором армией в Халкидоне 17 сентября. Он собственноручно убивает Апера. Нумериан причислен к богам.

КАРИН и ДИОКЛЕТИАН – императоры. 1036 ГОД ОТ ОСНОВАНИЯ РИМА. 285 ГОД ОТ Р.Х.

Карин и Диоклетиан готовятся к войне друг против друга.

Г. ВАЛЕРИЙ ДИОКЛЕТИАН АВГУСТ II. – … АРИСТОБУЛ.

Диоклетиан уже был консулом до того, как стал императором.

Карин в этом году в третий раз назначил себя консулом. Но Диоклетиан, оставшись единственным императором, приказал стереть его имя из фаст.

Диоклетиан продвигается в Иллирию.

Карин, выступив ему навстречу, разбивает в Италии близ Вероны Сабина Юлиана, принявшего императорский пурпур. Юлиан был убит в бою или вскоре после него.

Армии Карина и Диоклетиана сталкиваются в Верхней Мезии. Битва при Маргуме, где Карин, одержав победу, убит своими же солдатами, которые возненавидели его за чудовищный разврат.

Поэты Немезиан и Кальпурний писали при Кара и его сыновьях.

ТИРАНЫ при Карине:

САБИН ЮЛИАН в Италии.

История не отмечает никакого промежутка, в течение которого империя оставалась без правителя после смерти Проба [1], что согласуется с рассказом Зонары, утверждающего, что Кар уже был провозглашен императором, когда Проб был убит. Таким образом, ему оставалось лишь добиться признания, и он подготовил для этого почву, если верить, что он причастен к смерти своего предшественника. Достоверно то, что он был провозглашен Августом без затруднений и без промедления армией, которой лично командовал Проб. Уважение к его военным талантам и должность префекта претория, которую он занимал, облегчили ему путь.

Вся империя мирно подчинилась его власти, и это, несомненно, свидетельствует о достоинствах этого правителя, что он принял на свои плечи бремя Римской империи, как поздравлял его один поэт того времени, без ужасов междоусобиц и бедствий гражданской войны.

Кар был родом из Нарбонны, и поскольку этот город считался одной из древнейших римских колоний, он, вероятно, гордился своим римским происхождением, в отличие от многих своих предшественников, таких как Клавдий II, Аврелиан и Проб, родившихся в Иллирии. Он прошел все ступени гражданской и военной службы и, как уже сказано, достиг поста префекта претория при Пробе. По-видимому, он уже был консулом до своего восшествия на престол, поскольку консулат, который он принял в январе после избрания императором, в нескольких древних источниках считается вторым. Он также был проконсулом Киликии, и от него сохранилось письмо, написанное в этой должности, которое дает представление о принципах, которыми он руководствовался. Он избрал своим легатом некоего Юния и в письме увещевал его вести себя так, чтобы это делало честь его начальнику. «Наши предки, – писал он, – считали, что, занимая высокую должность, они дают залог, как бы пробу своих нравов и поведения, выбирая тех, кому доверяют часть государственной власти». Проб высоко ценил добродетели Кара и, убежденный, что его честность заслуживает награды, написал сенату, приказав воздвигнуть ему конную статую и построить дом за государственный счет.

Однако, если верить Вописку, репутация Кара в обществе была небезупречной. Сенат считал, что, перейдя от Проба к Кару, он потерял все. Сам историк характеризует Кара как личность неопределенную, которую нельзя отнести ни к дурным, ни к хорошим правителям. Правда, он замечает, что главным его пятном был сын, погрязший в пороках. Но и сам отец слыл человеком суровым и неприятным.

Кар, избранный солдатами, написал сенату, но не в том почтительном и покорном тоне, как это делал Проб в подобных обстоятельствах. Его письмо сохранилось не полностью, но выражения из фрагмента, приведенного Вописком, скорее уведомляют первую корпорацию государства о свершившемся факте, чем испрашивают ее подтверждения. «Вы должны быть довольны, – пишет он сенаторам, – что императором избран член вашего сословия, гражданин вашего города. Мы постараемся, чтобы чужеземцы не казались вам более достойными уважения, чем ваши соплеменники». Неизвестно, выполнил бы Кар это обещание. Он не правил достаточно долго, чтобы это проверить.

Две задачи занимали его: война и укрепление своей семьи. Начнем с последнего, что стало его первоочередной заботой, как только он стал императором. Он даровал титул Цезаря, а вскоре и Августа своим двум сыновьям – Карину и Нумериану, принцам, совершенно непохожим друг на друга, один из которых был столь же мил, сколь другой заслуживал ненависти и презрения.

Нумериан, младший из двух [сыновей], с самого детства проявлял лишь благие склонности. Он любил учёбу и преуспевал в ней. Он писал стихи настолько хорошо, что мог соперничать с Немезианом, лучшим поэтом того времени; что же касается упражнений в красноречии, то ещё «на руках у матери», по выражению другого современного поэта, его играми были судебные речи и выступления. Сохранилось несколько его произведений, демонстрирующих лёгкость [слога] и талант, хотя, в духе вкусов эпохи, стиль скорее отдавал декламацией, чем цицероновским красноречием. Став Цезарем, он направил в сенат речь, которая была признана столь прекрасной, что ему воздвигли статую с надписью: «НУМЕРИАНУ ЦЕЗАРЮ, НАИПРЕВОСХОДНЕЙШЕМУ ОРАТОРУ СВОЕГО ВЕКА». Легко заподозрить, что лесть сыграла свою роль в столь пышном восхвалении; но, судя по словам Вописка, она не была единственной его основой. Душевные качества этого юного принца превосходили даже его умственные достоинства: мудрое и скромное поведение, чувства, достойные его положения, нежная и почтительная любовь к отцу, который также любил его безраздельно.

Его старший брат Карин был полной противоположностью, и вся история говорит о нём лишь с ужасом и отвращением. О его воспитании заботились так же: старались, согласно обычаю, принятому для всей римской молодёжи, обучить его красноречию и, конечно же, добрым нравам. Но дурная почва не принимает никакой обработки. Карин с ранних лет предавался крайней распущенности и разврату; а когда возвышение его положения позволило ему дать волю порокам, он стал чудовищем тирании. Его отец хорошо знал его. Отправляясь на войну против персов, о которой я скоро расскажу, и будучи вынужден оставить Карина на Западе для управления Италией, Галлией и соседними провинциями, он сокрушался, что Нумериан, ещё слишком юный, не может быть назначен на этот важный пост. Он сделал всё возможное, чтобы исправить положение, дав Карину совет из лучших умов. Но ярость порока легко сокрушила эти слабые преграды. Карин дошёл до таких крайностей, что его отец, получив известия о них, воскликнул: «Нет, это не мой сын!» – и раздумывал, не лишить ли жизни столь недостойного наследника. Смерть опередила его самого.

Кар [имел] воевать против сарматов и персов. Смерть Проба воодушевила всех варваров; и сарматы в частности надеялись захватить Фракию, Иллирию и даже Италию. Кар вскоре укротил их спесь: он выступил им навстречу, дал сражение, убил шестнадцать тысяч человек, взял в плен двадцать тысяч и тем восстановил спокойствие и безопасность в этой части империи.

Эта быстрая и успешная экспедиция позволила ему перенести войну в Персию и наконец отомстить за Валериана. Уже два императора, Аврелиан и Проб, были убиты, когда готовились осуществить это возмездие. Кар воспользовался первой же свободной минутой, чтобы исполнить его. Дабы ничто не отвлекло его от этого великого предприятия, он поручил своему старшему сыну Карину, тогдашнему консулу, защиту Италии и Галлии от германцев – вечных и неутомимых врагов, для которых смерть Проба стала поводом вновь прийти в движение. Итак, Кар выступил против персов в начале 285 года от Р. Х., взяв с собой сына Нумериана.

Момент был для него благоприятен: персы, которых он собирался атаковать, сами уничтожали себя внутренними раздорами, причины которых нам не известны, но следствием неизбежно стало их ослабление. Он без особого труда одолел врагов, чьи силы были разделены. Он отвоевал Месопотамию, взял даже Селевкию и Ктесифон. Можно предположить, что именно близ одного из этих двух городов, расположенных на Тигре, произошло событие, о котором сообщает Зонара: римляне, расположившись лагерем в низменности, были застигнуты персами, отведшими на них воды реки, и оказались под угрозой затопления; но их мужество, возросшее перед лицом опасности, стало их спасением и принесло победу над теми, кто надеялся их погубить.

Эти успехи были достигнуты за одну кампанию, и они принесли Кару прозвище «Персидский» или «Парфянский»: оба этих титула встречаются в древних памятниках, ибо римляне, как я уже отмечал, в то время ещё смешивали в речи персов и парфян.

Кар намеревался развить свои победы. Он разбил лагерь за Тигром и Ктесифоном и планировал идти дальше, не обращая внимания на суеверное мнение, согласно которому город Ктесифон считался роковым рубежом, который судьба не позволяла римлянам перейти. Его смерть в этих обстоятельствах укрепила народное предубеждение.

Говорили, что он был убит молнией; но письмо, написанное одним из его секретарей, Кальпурнием, префекту Рима, должно изменить наши представления. Я приведу его: «Когда наш император Кар был болен, разразилась ужасная гроза с такой сильной молнией и громом, что это повергло всю армию в смятение и помешало нам точно разобрать, что произошло. После удара грома, более страшного, чем все предыдущие, внезапно раздались крики, что император мёртв, и камердинеры, убитые горем от потери своего господина, сожгли его палатку. Отсюда и пошёл слух, что его убила молния; но на самом деле он умер от болезни». Вероятно, этот офицер знал больше, чем написал; и вот что позволяют предположить обстоятельства.

Кар имел префектом претория Аррия Апера – человека, жаждавшего власти и ради этого, как мы вскоре расскажем, убившего своего императора и зятя Нумериана. Вописк свидетельствует, что тот же Апер подстроил смерть Кара. Учитывая это, легко понять приключившееся с принцем. Он был болен; начинается ужасающая гроза; честолюбивый Апер пользуется случаем, чтобы избавиться от императора, списав его смерть на молнию; и те, кто находился рядом с принцем, так хорошо ему служат, что сжигают его палатку, дабы его тело, обратившееся в пепел, не сохранило следов насильственной смерти. Таково, без сомнения, истинное положение дел.

Карус погиб либо в конце 283 года от Р.Х., либо в первые дни следующего, процарствовав всего шестнадцать-семнадцать месяцев. За этот короткий срок он проявил храбрость и умение в войне. Что же касается глубины его характера, мы не можем сказать ничего определенного.

В том немногом, что известно о его поведении, заметны признаки высокомерия, и можно судить, что он довел этот порок до крайности, поскольку не только поэты – народ, всегда преданный лести, – но и некоторые его монеты присваивают ему титулы «господина» и «бога». Это нечестивое чванство плохо подобает преемнику Проба. После его смерти, учитывая установившийся обычай, неудивительно, что он был причислен к богам.

Одно выражение поэта Немезиана позволяет предположить, что при Карусе в Египте, в верховьях Нила, происходили какие-то военные волнения.

Этот государь, хотя, вероятно, никогда не бывал в Риме в течение своего правления, тем не менее устроил там великолепные игры, которыми руководил его сын Карин. Мы находим их описание у Вописка, а поэт Кальпурний воспел их. Те, кто интересуется этими великолепными пустяками, могут обратиться к упомянутым мной авторам. Что до меня, я предпочитаю привести суждение Диоклетиана, который, услышав, как перед ним расхваливают эти игры, холодно заметил: «Итак, Карус получил удовольствие, хорошо повеселив римский народ!» Чрезмерные траты императоров на подобные зрелища вызывали безумное соперничество среди частных лиц. Вописк упоминает некоего Юния Мессалу, своего современника, который разорился на этом; и он справедливо упрекает его за то, что тот лишил своих наследников богатого наследства, растратив его на подарки комедиантам и шутам. Этот эпизод стоит добавить к тому, что мы уже заимствовали у того же автора, касательно консула Фурия Плацида при Аврелиане.

Карус и его два сына носили имена Марк Аврелий. Исторические памятники присваивают эти же имена Аврелии Пробу и Клавдию II. Тацит также назван Аврелием у Вописка в «Жизни Аврелиана», и его первое имя неизменно было Марк. Нельзя ли предположить, что именно благоговение перед памятью Марка Аврелия сделало имена, которые он носил, столь распространенными среди императоров?

КАРИН И НУМЕРИАН

В истории не упоминается ни о выборах, ни о возведении Карина и Нумериана. Они наследовали своему отцу по праву, будучи уже облечены титулами Августов при его жизни. Их правление было недолгим. Нумериан погиб первым, став жертвой того же человека, который лишил жизни Каруса.

Этот юный принц не находился в обстоятельствах, позволявших ему успешно продолжить войну против персов, так удачно начатую. Более того, он был поглощен горем только что понесенной утраты; говорят, он так долго и так горько оплакивал отца, что обилие слез испортило ему глаза и довело до того, что он не мог выносить света. Поэтому римская армия отступила с вражеской территории, и мы не видим, чтобы персы чинили ей какие-либо затруднения при отходе. Она спокойно вернулась на земли империи и двинулась через Сирию и Азию на запад, к Риму. Нумериана несли в середине войска в плотно закрытых носилках, куда не проникал свет и где ничего не могло ранить его зрение. Похоже, все заботы о командовании легли на Аррия Апера, его тестя и префекта претория.

У этого честолюбца были все возможности удовлетворить страсть к власти, которая им владела. И после первого покушения на личность Каруса второе – на его зятя – далось ему легко. Он тайно умертвил своего императора при содействии придворных чинов и ближайших приближенных.

Аперу, по-видимому, требовалось некоторое время, чтобы подготовить свои планы, и для его целей было удобно скрывать смерть Нумериана. Это ему удалось. Носилки в течение нескольких дней переносились, как обычно, в середине императорской гвардии, не вызывая подозрений. И смерть принца, говорят, была обнаружена только из-за разложения и зловония трупа.

Одна древняя хроника свидетельствует, что Нумериан был убит в Перинфе или Гераклее во Фракии. Однако далее мы увидим, что основная часть армии находилась еще в Халкидоне, в Азии. Можно предположить, что Апер отправил вперед отряд, сопровождавший императора, и это преступление стало для него тем легче совершить, чем меньше оставалось наблюдателей.

Нумериан правил восемь-девять месяцев после смерти отца. Он был полновластным императором до 12 января и погиб до 17 сентября того же 284 года от Р.Х.

Когда в армии узнали о смерти Нумериана так, как я только что рассказал, не составило труда догадаться, кто мог быть ее виновником. Апера схватили и, в ожидании полного доказательства его вины, держали под стражей при знаменах. В то же время армия собралась, чтобы избрать императора вместо только что потерянного принца.

Удивительно, что империю сочли вакантной после смерти Нумериана, который оставил зятя, обладавшего титулом и правами Августа. Наши скудные историки не проливают свет на эту трудность: пороки Карина, кажется, дают решение. Этот принц был настолько дискредитирован, настолько ненавидим и презираем из-за худшего и самого отвратительного правления, какое только существовало, что люди думали не о том, чтобы признать его, а о том, чтобы объявить ему войну; и считали необходимым избрать нового императора как для наказания Карина, так и для мести за Нумериана.

Все голоса объединились в пользу Диоклетиана, солдата удачи, который без каких-либо рекомендаций со стороны происхождения поднялся благодаря своим заслугам до одного из высших чинов в армии и командовал тогда благороднейшей частью императорской гвардии. Я подробнее расскажу впоследствии о его начале.

Как только Диоклетиан был избран, он взошел на дерновый трибунал, который был подготовлен, и, обнажив меч, поклялся перед солнцем, что не имел никакого отношения к смерти Нумериана. Затем, обратившись к Аперу, которого держали у знамен, он сказал: «Вот преступник» – и тут же сошел с трибунала, бросился к нему и, применив к текущему моменту стих Вергилия, воскликнул: «Хвали свою судьбу, Апер, ты умираешь от руки великого Энея», – и пронзил его, сразив у своих ног.

Не рвение к мести за Нумериана двигало Диоклетианом в этот момент и побуждало его взять на себя кровавую расправу, которую он мог бы поручить солдату. Никто не был более хладнокровен и менее подвержен порывам, опережающим размышления, когда действуют, не подумав. У Диоклетиана был мотив, смешанный из честолюбия и суеверия. Он хотел исполнить предсказание, которое ему когда-то сделала в Галлии женщина-друид.

Когда он был еще низким по званию, во время пребывания в Тонграх, эта женщина заметила, что он крайне бережлив в расходах, и упрекнула его: «Вы слишком привязаны к деньгам, – сказала она, – ваша бережливость граничит с жадностью». – «Я стану щедрым, – ответил офицер, – когда стану императором». Женщина живо возразила: «Не шутите. Вы станете императором, когда убьете вепря». Следует заметить, что «Aper» по-латыни означает «вепрь». Эти слова глубоко впечатлили честолюбивое сердце: примеры людей низкого происхождения, достигших верховной власти, были тогда так часты среди римлян, что Диоклетиан мог лелеять эту мысль, не боясь обвинений в фантазиях. Он хранил предсказание в строгой тайне, но старался способствовать его исполнению: часто ходил на охоту и старался убить как можно больше вепрей. Долгое время успех не соответствовал его ожиданиям: видя, как Тацит, Проб, Кар последовательно возводились на престол, он говорил: «Я убиваю дичь, но другие ее едят». Его избрание после преступления Апера показалось новому принцу ключом к разгадке двусмысленного оракула. Он хотел проверить его, чтобы укрепить свою судьбу, и, убив Апера собственной рукой, воскликнул: «Наконец-то я убил вепря, от которого зависела моя судьба». Если бы не этот мотив, он позже признавался, что никогда не отметил бы момент своего восшествия на трон поступком, который мог бы создать о нем дурное впечатление и представить его кровожадным.

Кажется трудным усомниться в правдивости этого факта, который дед Вописка слышал из уст самого Диоклетиана; и не невозможно или удивительно, что случайное совпадение могло показаться исполнением опрометчивого предсказания. Защитники безумий гадания ведут учет благоприятных событий и благоразумно умалчивают о множестве несостоявшихся.

Избрание Диоклетиана состоялось, согласно Александрийской хронике, 17 сентября в Халкидоне, где, следовательно, должна была находиться армия. Новый император въехал 27 того же месяца в Никомедию, которая стала как бы его императорским городом, и где он любил пребывать все свое правление: тогда это было для него необходимо, поскольку Карин владел Римом.

Начало правления Диоклетиана знаменует знаменитую эпоху среди церковных авторов: ее называют эрой Диоклетиана и мучеников, и она начинается в 284 году от Р. Х.

Нумериан был причислен к богам: и естественно приписать приказу Диоклетиана эту почесть, оказанную памяти принца, которого он отомстил.

КАРИН И ДИОКЛЕТИАН.

С избранием императора на место Нумериана империя оказалась разделенной между двумя соперниками, двумя врагами, Карином и Диоклетианом, один из которых владел Западом, а другой – Востоком, но чьи взаимные притязания охватывали все, что подчинялось законам Рима. Только оружие могло решить этот спор, и обе стороны готовились к нему.

Карин, сын и брат двух последних императоров, имел благодаря этому большое преимущество перед своим соперником. Кроме того, он не был лишен храбрости. Но его невероятно порочное поведение разрушило все его ресурсы и повергло его в величайшее несчастье.

Ужасно описание у Вописка излишеств, которым предавался этот принц, ставший еще более необузданным после смерти отца.

Кар, как я уже говорил, назначил ему совет из избранных лиц. Карин отправил их в изгнание и заменил самыми злыми и порочными людьми, каких только знал. Поправ всякую пристойность, он возвел простого служителя в ранг префекта или губернатора Рима. Он убил своего префекта претория и назначил на его место Матрониана, верного слугу своих непристойных удовольствий. Первые магистраты не получали от него никаких знаков уважения. Он объявил себя врагом сената, которому писал письма, полные высокомерия и надменности, и обещал самой низкой черни имущество сенаторов. Убийство было для него забавой. Он выдумывал ложные обвинения, сам был их судьей и выносил кровавые приговоры. Самые выдающиеся люди умерщвлялись для его удовольствия, как цыплята для его стола: так выражается автор. Его школьные товарищи преследовались и приговаривались к смерти за детские ссоры с ним, за то, что не хвалили его красоту и статность, за то, что не восхищались в достаточной мере его декламациями перед учителями.

Развратность его нравов равнялась его жестокости: нет такого гнусного разврата, которому бы он не предавался. Он наполнил дворец комедиантами, куртизанками, пантомимами и теми жалкими негодяями, которые превращают в торговлю и наживу растление юношества. В течение очень короткого времени он женился девять раз, беря и прогоняя женщин безо всякого правила, кроме собственного каприза. Аврелиан считал ценной добычей два слоновых бивня высотой в десять футов, которые нашли в сокровищнице Фирма, тирана Египта, и намеревался сделать из них трон для Юпитера в храме Солнца. Смерть помешала ему осуществить этот замысел, и Карин отдал эту предназначенную Юпитеру жертву одной из своих наложниц; и то, что должно было служить троном величайшему из богов, стало ложем бесстыдной женщины.

Роскошь в пище и одежде сопровождала и поддерживала нравственный беспорядок. Трапезы Карина отличались бесконечной пышностью в винах, мясе, дичи, рыбах всех видов: и он приглашал на них гостей, достойных себя. Там делали подстилки из груды розовых лепестков, а на его особы сверкали со всех сторон драгоценные камни. Каждая застёжка была драгоценным камнем. Его пояс и даже обувь ослепляли взор блеском алмазов.

Этот столь развращённый государь, однако, проявил силу в войне. Ещё при жизни отца он одержал победы над северными варварами, если верить свидетельству поэта; и история достоверно свидетельствует, что в описываемое мною время он мужественно защищал свои оспариваемые права. Некто Сабиниан Юлиан, правитель Венеции, поднял мятеж и принял пурпур. Карин разбил его и убил на равнинах Вероны.

Но у него оставался более грозный враг. Диоклетиан продвигался через Иллирию с большими силами. Карин выступил ему навстречу, и армии сошлись в Верхней Мезии. Произошло несколько сражений, успехи в которых, по-видимому, уравновешивались. Наконец, решающая битва произошла близ Маргума, между Виминацием и Золотой Горой. Она шла ожесточённо, и даже Карин имел преимущество: и он остался бы полным победителем, если бы был так же любим своими войсками, как храбр против врагов. Но его ненавидели, особенно за его грубую невоздержанность, которая часто толкала его к развращению жён офицеров. Оскорблённые мужья давно питали в сердце жажду мести и отложили её исполнение до момента общего сражения. Видя, что он вот-вот одержит победу, и не сомневаясь, что удача побудит его к новым, ещё более нестерпимым излишествам, чем прежние, они заставили подчинённых им солдат покинуть его; и один трибун, встав во главе тех, кто, как и он, был оскорблён принцепсом, убил его собственной рукой.

Так дурные нравы Карина лишили его и победы, и жизни; и он служит великим примером бесполезности оружия, когда порок дискредитирует его и делает ненавистным. Победа Диоклетиана и смерть Карина произошли в 285 году от Р.Х.: что даёт продолжительность правления Карина чуть более года, даже если считать только со смерти его отца.

После Ювенала мы не могли назвать ни одного латинского поэта в этой истории. Правление Кара и его сыновей даёт нам двух, вовсе не заслуживающих презрения, – Немезиана и Кальпурния. Поскольку они не так известны сегодня среди нас, как были среди наших предков, которые, по свидетельству Хинкмара, заставляли читать их юношам в общественных школах, я полагаю, что мне позволят дать здесь о них краткое представление и привести несколько отрывков.

Немезиан посвятил императорам Карину и Нумериану поэму об охоте, от которой у нас осталось только триста двадцать пять стихов. Начало, или вступление, содержит сто стихов, чьё выражение и оборот исполнены поэзии. Он начинает двумя элегантными и грациозными стихами:

Пою искусство охоты, в тысяче видов явленное,

Радостный труд, лёгкий бег, битвы незлобные в мирных полях.

Поэт объясняет, почему он отдает предпочтение этой теме перед любой другой. Она новая, а не та, которую перечисляют древние поэты, а не темы басни, которые он перечисляет слишком разбросанно и скорее в стиле Овидия. Нас, добавляет он, привлекают леса; мы бьем по лесным дорогам, по бескрайним равнинам; мы бегаем по всей округе и с помощью верного и послушного пса берем разную добычу. Мы получаем удовольствие, побеждая робкого зайца и неуловимую лань, сражаясь с дерзостью волка и расставляя капканы для лисы.

Таковы испытания начинающей музы, после которых Немезиан обещает подняться до более благородных тем и воспеть победы Карина над варварами Септентриона и Нумериана над персами. Это льстивый язык поэзии. Немесиан не упоминает Каруса, истинного завоевателя персов, и передает живому сыну славу, принадлежавшую мертвому отцу.

После воззвания к Диане, богине охоты и леса, поэт приглашает читать свои стихи тех, кто, как и он, имеет вкус к охоте, ненавидит испытания, сторонится деловой суеты и бара, ненавидит убийственную войну и не увлечен жадностью к наживе за морями.

Помимо поэмы об охоте, у нас есть ещё четыре эклоги, приписываемые Немезиану, в которых скромность не всегда соблюдается должным образом и даже порой грубо нарушается: что свидетельствует столько же о дурном вкусе и варварстве, сколько и о дерзости по отношению к нравам. Однако стихи не лишены достоинств, и третья из этих пьес предлагает нам описание первого сбора винограда, которое создаёт живую картину и представляет образы, вполне соответствующие теме.

Это Пан, воспевающий хвалы Вакху. Он рассказывает о его рождении и предполагает, что в то самое время, когда бог вступил в юность, виноградная лоза начала приносить плоды. Когда виноград созрел, Вакх сказал сатирам: «Дети, соберите этот драгоценный плод и раздавите ногами эти гроздья, чьей силы вы ещё не ведаете». Едва бог произнёс эти слова, как сатиры принялись за работу: они срывают гроздья с лозы, переносят их в корзины из тростника и, собрав в каменных чанах, спешат раздавить их быстрыми движениями ног. Раздавленный виноград лопается, выпуская свой приятный сок; виноградный поток бурлит, окрашивая в пурпур обнажённые тела сборщиков. Они первыми вознаграждают себя за труды. Их весёлая ватага хватает все найденные сосуды для питья и всё, что может их заменить: один берёт кубок с двумя ручками, другой пьёт из изогнутого рога; третий складывает ладонь ковшом и так подносит жидкость ко рту; самый жадный наклоняется всем телом в чан и черпает сладкий нектар губами, быстро двигая ими. Кто-то, вместо того чтобы извлекать звуки из кимвала, использует его как чашу [2] и, смеясь, наполняет вином. Другой, лёжа на спине и сжимая виноград в руках, получает в рот вкусный сок, который заливает его лицо – пенистый поток, искрящийся и стекающий по подбородку, шее и плечам. Беспечная весёлость распространяет вольность во всех умах.

Я достаточно распространился о Немезиане; буду короче о Кальпурнии, чья поэзия отмечена его незавидной судьбой – как частыми жалобами на бедность, так и менее изысканным, грубоватым и более деревенским тоном по сравнению с его современником.

Кальпурний был из Сицилии и посвящает семь сохранившихся у нас эклог Немезиану Карфагенскому, который, без сомнения, и есть упомянутый поэт. Считается, что Немезиан выведен под именем Мелибея, чьё влияние при дворе правящих князей автор умоляет использовать, чтобы представить им его стихи.

Из семи эклог Кальпурния три – первая, четвёртая и седьмая – касаются общественных событий; остальные являются чисто пастушескими вымыслами. Первая воспевает восшествие Кара на престол; четвёртая, если я не ошибаюсь, описывает, как Карин принимает управление Западом во время похода отца против персов; седьмая содержит, как я уже говорил, описание игр, которые Кар дал в Риме и которыми вместо него руководил его старший сын. Я ограничусь кратким изложением замысла первой эклоги, чья выдумка была похвалена одним из самых остроумных и знаменитых писателей нашего века.

Два пастуха ищут прохлады в пещере, посвящённой Фавну, и, готовясь скоротать досуг пастушеским пением, один из них замечает и показывает другому стихи, недавно вырезанные на коре бука. Описание этой надписи изящно. «Видишь ли ты, – говорит один пастух другому, – как трещины, образующие буквы, ещё зелёные и не успели расшириться от высыхания перерезанных волокон коры?» Они подходят ближе и понимают, что это сам бог Фавн говорит в этих стихах, предрекая империи мир, спокойствие и полное счастье под властью нового императора. Пьеса довольно хорошо стихотворена. Вещи изложены туманно, малохарактерно или не вполне уместно для обстоятельств. Я замечу лишь, что идеи старого правления ещё так жили в сердцах, что одним из преимуществ, пышно возвещаемых богом, было восстановление консулата во всей его славе. «Не увидим более, – говорит он, – как консул, купивший разорительными тратами пустую тень устаревшего и опозоренного достоинства, заставляет нести перед собой бесполезные фасции и молча занимает трибунал, к которому никто не обращается. Законы вновь обретут силу; возвратившаяся справедливость вернёт форуму его прежнее величие, и более благосклонный бог изгонит все следы прошлых бедствий».

Я далёк от того, чтобы сравнивать Немезиана и Кальпурния с Вергилием. Но когда я читаю этих поэтов или латинских ораторов, живших при Диоклетиане, Константине и его детях, я жалею судьбу истории, попавшей в грубые и неумелые руки в то время, когда поэзия и красноречие, по крайней мере, ещё не совсем угасли.

Примечания:

[1] Вописк, считавший Кара невиновным в убийстве Проба, говорит, что тот был избран только после гибели предшественника. Но он не указывает никакого промежутка, который можно было бы назвать вакантным периодом.

[2] Кимвал, использовавшийся на празднествах Вакха, как и Кибелы, состоял из двух полых бронзовых частей, которые ударяли друг о друга в такт.

ХРОНИКА ПРАВЛЕНИЯ ДИОКЛЕТИАНА

М. АВРЕЛИЙ КАРИН II, АВГГ. – М. АВРЕЛИЙ НУМЕРИАН, АВГГ. ОТ ОСН. РИМА 1035. ОТ Р. Х. 284.

После смерти Нумериана Диоклетиан избран императором 17 сентября в Халкидоне.

Г. ВАЛЕРИЙ ДИОКЛЕТИАН АВГУСТ II. – АРИСТОБУЛ. ОТ ОСН. РИМА 1036. ОТ Р. Х. 285.

Карин, убитый после битвы при Маргуме, оставляет Диоклетиана единоличным владыкой империи.

Диоклетиан прибывает в Рим для утверждения своей власти и проводит зиму в Никомедии.

М. ЮНИЙ МАКСИМ II. – … ВЕТТИЙ АКВИЛИН. ОТ ОСН. РИМА 1037. ОТ Р. Х. 286.

Он назначает своим соправителем Максимиана, принявшего прозвище Геркулий (сын Геркулеса), тогда как сам Диоклетиан именует себя Иовием (сын Юпитера).

Максимиан получает в управление Запад – Италию, Галлию, Африку и др.

Он подавляет багаудов – мятежников в Галлии, провозгласивших своими вождями Элиана и Аманда, которых объявили августами.

Мученичество святого Маврикия и его легиона.

Диоклетиан устрашает Варарана II, царя Персии, вынуждая его просить мира и уступить Месопотамию.

Г. ВАЛЕРИЙ ДИОКЛЕТИАН III, АВГГ. – М. АВРЕЛИЙ ВАЛЕРИЙ МАКСИМИАН, АВГГ. ОТ ОСН. РИМА 1038. ОТ Р. Х. 287.

Максимиан разбивает германские племена, разорявшие Галлию.

Пиратские набеги франков и саксов.

Караузий, назначенный бороться с пиратами, злоупотребляет доверием и, узнав, что Максимиан приговорил его к смерти, поднимает мятеж, захватывает Британию и провозглашает себя августом.

Императорам присуждается триумф.

МАКСИМИАН АВГУСТ II. – ЯНУАРИЙ. ОТ ОСН. РИМА 1039. ОТ Р. Х. 288.

Максимиан в день вступления во второе консульство в Трире разбивает отряд варваров, грабивших страну.

Он переходит Рейн и опустошает земли за рекой.

Франкские вожди Генобон и Атек подчиняются ему.

Диоклетиан также успешно воюет с германцами в Реции.

…БАСС II. – КВИНТИАН. ОТ ОСН. РИМА 1040. ОТ Р. Х. 289.

Флот, подготовленный Максимианом против Караузия, терпит неудачу. Заключается мир между Диоклетианом и Максимианом с одной стороны и Караузием с другой, который остается правителем Британии.

Победы Диоклетиана над сарматами, ютунгами и другими народами у Дуная.

ДИОКЛЕТИАН IV, АВГГ. – МАКСИМИАН III, АВГГ. ОТ ОСН. РИМА 1041. ОТ Р. Х. 290.

Диоклетиан отправляется в Сирию и одерживает победы над сарацинами.

Встреча двух императоров в Медиолане (Милане).

…ТИБЕРИАН. – … ДИОН. ОТ ОСН. РИМА 1042. ОТ Р. Х. 291.

Консул Дион, возможно, был сыном или внуком историка того же имени.

Междоусобицы среди врагов Рима.

Мятеж Ормизда (Хормизда) против его брата Варарана II.

Максимиан переселяет франков и летов на земли треверов и нервиев.

…АННИБАЛИАН. – … АСКЛЕПИОДОТ. ОТ ОСН. РИМА 1043. ОТ Р. Х. 292.

Волнения германцев на Рейне, персов на Востоке, квинквентиан в Африке. Узурпаторы: Юлиан в Италии, Ахилл в Африке.

Констанций Хлор и Галерий, усыновленные Максимианом и Диоклетианом, становятся цезарями: Констанций получает Галлию, Испанию и Британию, Галерий – Иллирию и прилегающие земли.

Констанций, женатый на Елене (матери 18-летнего Константина), разводится с ней и женится на Феодоре, падчерице Максимиана. Галерий также разводится и женится на Валерии, дочери Диоклетиана.

Максимиан подавляет квинквентиан.

Констанций отвоевывает у Караузия Булонь.

ДИОКЛЕТИАН V, АВГГ. – МАКСИМИАН IV, АВГГ. ОТ ОСН. РИМА 1044. ОТ Р. Х. 293.

Констанций изгоняет франков из Батавии, куда они вторглись при поддержке Караузия, и переселяет пленных в глубь империи.

Строительство укреплений на границах.

Констанций восстанавливает Августодун (Отён), разоренный багаудами при Клавдии II.

Он возрождает ученость, уговаривая ритора Евмения, занимавшего высокий пост при дворе, вернуться к преподаванию.

Караузий убит своим lieutenant Аллектом, который провозглашает себя августом и удерживает Британию.

ФЛАВИЙ ВАЛЕРИЙ КОНСТАНЦИЙ, ЦЕЗ. – ГАЛЕРИЙ ВАЛЕРИЙ МАКСИМИАН, ЦЕЗ. ОТ ОСН. РИМА 1045. ОТ Р. Х. 294.

Вараран III наследует Варарану II, но вскоре его сменяет Нарсес.

…ТУСК. – … АНУЛИАН. ОТ ОСН. РИМА 1046. ОТ Р. Х. 295.

Карпы, неоднократно разбитые Галерием, переселены Диоклетианом в Паннонию.

ДИОКЛЕТИАН АВГУСТ VI. – КОНСТАНЦИЙ ЦЕЗАРЬ II. ОТ ОСН. РИМА 1047. ОТ Р. Х. 296.

Нарсес возобновляет войну, но Галерий, поначалу побежденный из-за оплошности, затем берет реванш. Диоклетиан сурово его встречает.

Констанций разбивает и убивает Аллекта. Британия через 10 лет возвращена в состав империи.

Франки, союзники Караузия и Аллекта, терпят поражения; Констанций переселяет их пленные племена в Амьен, Бове, Труа и Лангр.

Диоклетиан лично возглавляет поход против Ахилла, узурпатора Египта, и без труда побеждает его.

Он отодвигает границы империи от Эфиопии, уступая нобатам земли выше Элефантины и назначая им ежегодную дань, сохранявшуюся при Юстиниане.

МАКСИМИАН АВГУСТ V. – ГАЛЕРИЙ ЦЕЗАРЬ II. ОТ ОСН. РИМА 1048. ОТ Р. Х. 297.

Максимиан успешно воюет с маврами.

Галерий одерживает решительную победу над Нарсесом, который уступает пять провинций за Тигром. Гордость Галерия, тяготящегося вторыми ролями.

АНИЦИЙ ФАУСТ II. – СЕВЕР ГАЛЛ. ОТ ОСН. РИМА 1049. ОТ Р. Х. 298.

Евмений просит восстановить школы Августодуна, предлагая на это свои доходы (600 000 сестерциев).

Диоклетиан строит крепости на всех границах империи.

ДИОКЛЕТИАН VII, АВГГ. – МАКСИМИАН VI, АВГГ. ОТ ОСН. РИМА 1050. ОТ Р. Х. 299.

КОНСТАНЦИЙ III, ЦЕЗ. – ГАЛЕРИЙ III, ЦЕЗ. ОТ ОСН. РИМА 1051. ОТ Р. Х. 300.

Малоизвестные события за эти два года.

ТИТИАН III. – НЕПОЦИАН. ОТ ОСН. РИМА 1052. ОТ Р. Х. 301.

Констанций, сражаясь с алеманнами, терпит поражение и одерживает победу в один день под Лангром.

Он разбивает германские племена у Виндониссы.

КОНСТАНЦИЙ IV, ЦЕЗ. – ГАЛЕРИЙ IV, ЦЕЗ. ОТ ОСН. РИМА 1053. ОТ Р. Х. 302.

ДИОКЛЕТИАН VIII, АВГГ. – МАКСИМИАН VII, АВГГ. ОТ ОСН. РИМА 1054. ОТ Р. Х. 303.

Галерий убеждает Диоклетиана начать гонения на христиан.

23 февраля разрушена церковь в Никомедии – сигнал к гонениям.

На следующий день издан эдикт о преследовании христиан.

Восстания в Мелитене в Армении и в Селевкии Сирийской. Евгений, провозглашенный Августом пятьюстами солдатами, работавшими в порту Селевкии, в тот же день прибывает в Антиохию, где был убит вместе со всеми своими спутниками. Жестокости Диоклетиана по этому поводу.

Диоклетиан прибывает в Рим, чтобы отпраздновать триумф, который был дарован ему и Максимиану шестнадцатью годами ранее, а также торжества по случаю двадцатилетия своего правления.

Его бережливость во время этих двойных торжеств не понравилась римскому народу, который подверг его насмешкам. Диоклетиан был оскорблен и, отпраздновав триумф 17 ноября, внезапно покинул город 13 декабря того же года. Его здоровье, уже ослабленное, сильно пострадало от путешествия в столь неблагоприятное время года, и он заболел изнурительной болезнью, от которой так и не оправился полностью.

ДИОКЛЕТИАН IX, АВГ. – МАКСИМИАН VIII, АВГ. ОТ ОСН. РИМА 1055. ОТ Р.Х. 304.

Диоклетиан, приняв консульство в Равенне, продолжил путешествие и прибыл в Никомедию.

В течение всего этого года он болел, и 13 декабря все думали, что он умрет. Тем не менее он оправился от этого недуга.

КОНСТАНЦИЙ V, ЦЕЗ. – ГАЛЕРИЙ V, ЦЕЗ. ОТ ОСН. РИМА 1056. ОТ Р.Х. 305.

Диоклетиан впервые показался на публике 1 марта. Он так изменился, что его едва можно было узнать.

Галерий, воспользовавшись ослаблением рассудка Диоклетиана, принудил его, как и Максимиана, отказаться от власти.

Церемония отречения состоялась 1 мая: Диоклетиан – в Никомедии, Максимиан – в Медиолане. Север и Максимин Даза, первый – ставленник Галерия, второй – его племянник, были назначены цезарями.

ТИРАНЫ ПРИ ДИОКЛЕТИАНЕ

Элиан и Аманд, провозглашенные августами багаудами в Галлии. Караузий в Британии. Аллект, убийца Караузия и его преемник. Ахилл в Египте. Юлиан в Италии. Евгений, император на один день в Селевкии и Антиохии в Сирии.

Диоклетиан – имя, ненавистное христианам. Он был виновником самого кровавого гонения, которое Церковь Христова испытала со стороны римских императоров. И хотя он начал его не по собственному побуждению, а по наущению других, и хотя в исполнении гонений он участвовал менее всего, так как его отречение последовало вскоре после издания эдикта против исповедания христианства, тем не менее справедливо приписывают ему все ужасы этого гонения, поскольку он его начал и, обладая верховной властью, должен был исправлять и обуздывать дурные советы тех, кто разделял с ним власть, а не следовать их внушениям.

С другой стороны, Диоклетиан был великим государем, который правил с большой мудростью и, сознавая свои недостатки, восполнял их, привлекая помощников и соратников, над которыми, однако, он всегда сохранял – по крайней мере, пока болезнь не повлияла на его разум – превосходство, основанное на превосходстве заслуг, хотя и уравнял их с собой в титулах.

Этот же государь, вынужденный честолюбцем и неблагодарным отречься от власти, сделал вынужденное поначалу отречение добровольным благодаря редчайшей умеренности: он сумел жить частной жизнью после того, как был императором, и, хотя ему представился случай вернуть утраченное величие, он закрыл свое сердце для столь сильного соблазна и предпочел овощи со своего огорода трону цезарей.

При столь достойных качествах Диоклетиан имел и большие пороки. Он соединял в себе роскошь со скупостью, был тщеславен и надменен. Даже язычники упрекали его за то, что он, подобно Домициану и Калигуле, требовал, чтобы ему поклонялись, и позволял называть себя господином и богом, так что он стал одним из примеров, доказывающих, что никогда наглость не проявляется сильнее, чем у тех, кто достигает положения, для которого не рожден.

Его правление было долгим и богатым событиями, но недостаток памятников делает его для нас в некотором роде кратким и бесплодным. Ни одна часть истории не пострадала так от разрушительного действия времени, как та, что касается Диоклетиана. Нам не хватает не только великих писателей: «История Августов» не доходит до него; то, что Зосим писал о нем, утрачено; мы вынуждены довольствоваться Зонарой, Евтропием, двумя Викторами – скудными сократителями; а наши самые обильные источники – это несколько панегириков, наполненных чрезмерной лестью, и сочинение Лактанция, в котором рвение иногда, возможно, увлекало автора за пределы должных границ. Мы можем лишь использовать то, что нам доступно; постараемся отделить истину и изложим ее с точной беспристрастностью, передавая добро и зло так, как мы соберем их из наших первоисточников.

Первое имя Диоклетиана было Диокл. Это имя он получил от города, где родился, – Диоклеи [1] в Далмации. Его мать носила то же имя, что и город, и также звалась Диоклеей. Когда он достиг императорской власти, он пожелал придать своему имени римскую форму и удлинил его, величаясь Диоклетианом вместо Диокла. Это было его собственное имя, которым его отличали от других. Он носил имена Г. Валерий Аврелий – чисто римские, которые могли быть общими у многих других и которые он, вероятно, получил от семьи, на службе у которой состоял. Ибо утверждают, что первоначально он был вольноотпущенником сенатора, чье прозвище нам известно – Анулин. Другие говорят, что он был сыном писца.

Он избрал военное поприще и, должно быть, преуспел на этом пути, поскольку его причисляют к числу хороших полководцев, сформировавшихся под руководством Проба. Его заслуги возвели его до консульства, и когда Нумериан погиб, Диоклетиан занимал важную должность при дворе: он был тем, кого римляне тогда называли комитом доместиков.

Слово «комит», которое на латыни означает «спутник», ко временам, о которых я говорю, стало почетным титулом. Римские императоры, как часто можно было заметить в этой истории, везде окружали себя множеством знатных особ, выбранных из самых выдающихся как в гражданской, так и в военной сфере, которые составляли их постоянный совет. Их называли, как они и были на самом деле, спутниками принцепса, и поскольку этот титул и связанные с ним функции давали им влияние и власть, он превратился в титул достоинства и могущества. Многие высшие чиновники государства приняли его, добавляя к нему термин, обозначающий их конкретную сферу ответственности. Так, комит доместиков был командующим частью императорской гвардии, которая фактически составляла дом императора. Ибо когорты преторианцев были тогда предназначены для войны или, в крайнем случае, для охраны внешних покоев дворца. Императоры боялись этого корпуса после всех переворотов, которые он вызывал, и сочли необходимым создать новые формирования, которым могли бы доверить непосредственную защиту своей особы и охрану внутренних помещений дворца. Они дали им название «доместики», что означает «люди, прикрепленные к обслуживанию его дома».

Диоклетиан командовал этим прекрасным отрядом, когда был избран императором 17 сентября 284 года от Р. Х. Тогда ему исполнилось тридцать девять лет, так как на момент смерти в 313 году ему было шестьдесят восемь. Я уже рассказывал, как он был возведен на престол и как удержался на нём благодаря войне с Карином, которая счастливо для него завершилась гибелью этого ненавистного принца.

Он воспользовался своей победой весьма благородно. Он простил всех, кто сражался против него, справедливо полагая, что они не виновны, поскольку служили принцу, чей титул был столь же законен, как и у Карина. Более того, он сохранил должности и посты тех, кто был назначен его врагом. Аристобул, префект претория при Карине, остался им и при Диоклетиане, который также позволил ему сохранить консульские почести, которыми тот уже обладал. Добавляют, что победитель проявил такое же отношение к Ц. Цейонию Вару, который одновременно был префектом города и префектом претория. Аврелий Виктор справедливо восхваляет такое поведение. «Это новое и неслыханное событие, – говорит этот автор, – когда после гражданской войны никто не лишился ни имущества, ни чести, ни жизни, в то время как мы обычно хвалим мягкость и великодушие принцев, которые в подобных случаях хотя бы ограничивают конфискации, изгнания и даже казни».

Вполне вероятно, что Диоклетиан, став единоличным правителем империи после смерти Карина, отправился в Рим, чтобы получить официальное признание. Однако он никогда не любил пребывание в этом городе и вряд ли оставался там долго, поскольку уже зимой 285 года от Р.Х. находился в Никомедии. Там 1 апреля следующего года он сделал своим соправителем Максимиана Геркулия, чья доблесть, как он считал, была необходима государству.

Действительно, империя подвергалась нападениям одновременно на обоих концах – на Востоке и на Западе. На Востоке персы, ободрённые отступлением Нумериана и смутами после его смерти, вновь захватили Месопотамию, и можно было опасаться, что они, как в прежние времена, распространятся на Сирию и соседние провинции. На Западе также было неспокойно. Из двух монет второго года правления Диоклетиана, где он именуется Германик и Британик, мы узнаём, что военные действия велись в Германии и Британии, а внутренний мятеж угрожал Галлии.

Этими мятежниками были багауды, о которых мы уже упоминали при правлении Клавдия II. Это было крестьянское ополчение, доведённое жестокостью поборов до того, что взялось за оружие, чтобы избавиться от тирании, казавшейся им хуже смерти. Мы не можем точно указать этимологию их имени, хотя под Парижем, в деревне Сен-Мор-де-Фоссе, ранее называвшейся «замком багаудов», сохранился связанный с ними памятник. Известно, что эти земледельцы и пастухи, превратившиеся в солдат и всадников, своими опустошениями подражали ярости варваров и сами разоряли земли, которые должны были возделывать. При Клавдии II они представляли значительную силу, поскольку осаждали город Отён в течение семи месяцев и в итоге взяли его штурмом. При Аврелиане и Пробе о них не упоминается – вероятно, доблесть и активность этих воинственных принцев заставили их соблюдать осторожность. Но в описываемое время, вновь доведённые до отчаяния несправедливостями, насилием и жестокостью Карина, они возобновили мятеж, который заслуживал тем большего внимания, что у них было два предводителя, люди, по-видимому, известные, судя по смелости, с которой они приняли титул Августов. Их звали Элиан и Аманд.

Если бы Диоклетиан был великим полководцем, это не вызвало бы у него страха. Клавдий II и Аврелиан при восшествии на престол оказались в куда более опасном положении. Но хотя этот принц разбирался в военном деле, храбростью он не отличался. Его талантом была политическая осмотрительность, переходящая даже в робость. Поэтому, чтобы противостоять различным врагам, которых он опасался, он счёл необходимым иметь соправителя, который разделил бы с ним бремя, слишком тяжёлое для его слабости; и Максимиан, его земляк и друг, стал тем, на кого он обратил свой взор.

Максимиан родился в Паннонии, близ Сирмия, в семье самого низкого происхождения – его родители были простыми наёмными работниками, зарабатывавшими на жизнь трудом своих рук. Его воспитание соответствовало его рождению, а невежество было столь грубым и явным, что панегирист, перечисляя перед ним подвиги Сципиона Африканского и хваля его за то, что он им подражал, не сомневается выразить сомнение, слышал ли Максимиан вообще о них. Его родина, Паннония, ко времени его рождения уже давно была постоянным театром войны. Родившись среди оружия и с детства избрав военную стезю, он рано закалил тело и дух против тягот и опасностей. Сначала солдат, затем офицер, он достиг даже высоких чинов, которые мы не можем точно определить; но известно, что он имел возможность учиться в школе Аврелиана и Проба, что предполагает его близость к этим принцам и, следовательно, значительное положение в армии. Он сопровождал их во всех походах – на Дунай, Евфрат, Рейн и к берегам Океана. Он стал воином настолько, насколько это возможно благодаря одной лишь храбрости и опыту, без помощи знаний и тонкого ума, к которым его грубая натура была неспособна. Всю жизнь он оставался грубым, неотёсанным, жестоким, вероломным, развратным солдафоном. Он родился с наклонностью ко всем этим порокам, и никакое воспитание не научило его их обуздывать, так что он предавался им безудержно. Даже его суровая и дикая внешность выдавала свирепость его нрава. Если своими излишествами он не погубил империю, а даже послужил ей с пользой, то этим он обязан мудрости Диоклетиана, который служил ему обузой и перед которым он всегда сохранял глубочайшее почтение.

Они были друзьями давно, и Вописк свидетельствует, что его дед и Максимиан были единственными, кому Диоклетиан рассказал о пророчестве галльской женщины насчёт вепря. Таким образом, Диоклетиан хорошо знал его, когда сделал соправителем. Ему нужен был человек, способный вести войны, и Максимиан был таковым. Кроме того, он знал, какое влияние имел на его ум. Поэтому он решил, что без риска может разделить с ним титул, который в обычном порядке не допускает участия другого, и не ошибся в своём расчёте. Максимиан оставался неизменно верен ему; и даже став его равным по почёту и положению, он всегда уступал ему первенство в совете. Диоклетиан даже извлекал выгоду из пороков своего коллеги: поскольку он очень заботился о репутации милосердного правителя, то, если считал нужным предпринять что-то жестокое и ненавистное, поручал это Максимиану, который охотно брался за дела, соответствовавшие его характеру. И в целом резкость одного оттеняла доброту и мягкость, которые другой старался демонстрировать.

Таковы были мотивы, определившие выбор Диоклетиана. Сначала он сделал Максимиана Цезарем, а затем, как я уже сказал, объявил его Августом в Никомедии. С этого момента два императора называли друг друга братьями, а вскоре после этого они приняли прозвища, совершенно не соответствующие низости их происхождения. Эти дети пастухов или рабов стали именовать себя: один – Иовием, как потомок Юпитера, другой – Геркулием, как происходящий от Геркулеса. Жалкое тщеславие и доказательство ослепления, которое приносит удача! Примечательно, что в распределении этих прозвищ видна забота Диоклетиана о сохранении превосходства: Юпитер – величайший из богов, тогда как Геркулес – лишь самый храбрый.

В том же духе Диоклетиан всегда сохранял за собой преимущество консульства над Максимианом. Они часто были коллегами в этой должности, но неизменно с указанным мною различием. В год, предшествовавший их отречению, Диоклетиан был консулом в девятый раз, а Максимиан – в восьмой. Это наблюдение подтверждается противоположным примером двух Цезарей, которых они позже назначили, – Констанция Хлора и Галерия, чьи консульства всегда шли вровень.

Диоклетиан, после того как приобщил к власти Максимиана, готовясь выступить против персов, поручил своему соправителю войну на Западе; и именно так следует понимать раздел империи, о котором говорят. Каждый из них осуществлял более пристальный надзор над определенной частью, но формального раздела не было, и, как мне кажется, факты доказывают, что они владели империей сообща и нераздельно. Государство оставалось совершенно единым под властью двух правителей.

Максимиан оправдал выбор Диоклетиана славными успехами своего оружия. Он подавил багаудов, и, если его панегирист не обманывает нас, он больше использовал милосердие, чтобы вернуть этих мятежников, чем силу, чтобы их усмирить. Впрочем, это не значит, что война завершилась без сопротивления и сражений. Выражение оратора вовсе не обязывает так думать; а в VII веке, когда было построено аббатство Сен-Мор-де-Фоссе, местное предание гласило, что багауды, завладевшие замком, возведенным Цезарем на полуострове, образуемом Марной в этом месте, выдержали там осаду против Максимиана; что они были изгнаны силой, и что победитель разрушил замок, оставив лишь рвы, от которых аббатство получило название, сохранявшееся до наших дней. Нам не сообщают, что стало с Элианом и Амандом, вождями мятежников. Имя и движение багаудов возродились в V веке; о них упоминает Сальвиан.

После того как Максимиан подавил восстание багаудов, его доблесть была занята варварами. Германские племена, всегда жаждавшие Галлии, распространились по этой богатой и прекрасной стране: бургунды, алеманны, хайбоны, герулы. Максимиан, тогда консул в первый раз, мужественно противостоял этой туче врагов и победил их двумя разными способами. Он лишил бургундов и алеманнов продовольствия, и болезнь, неизбежное следствие голода, охватив их, уничтожила армию, составленную из этих двух народов, без того чтобы императору пришлось обнажить меч. Против хайбонов и герулов пришлось сражаться; и в битве Максимиан проявил личную храбрость, бросаясь в самую гущу схватки и словно умножаясь, чтобы почти одновременно появляться везде, где его присутствие было необходимо. Варвары были изрублены в куски; и, если оратор, служащий мне здесь проводником, не преувеличивает, не кто-то из них, спасшийся от гибели, а сама молва о славе Максимиана принесла в их страну весть об их поражении.

Нельзя сомневаться в храбрости этого принца. Он дал тому блистательное доказательство в самый день вступления во второе консульство; и чтобы представить это событие перед глазами читателя, я прошу позволения воспользоваться переводом ораторского отрывка, единственного памятника этого факта. В нем можно одновременно найти образчик красноречия времен, историю которых я здесь пишу:

«Если бы нужно было, – говорит оратор, – перечислить все ваши подвиги в Галлии, какого слова хватило бы на это? Но я не могу умолчать о первом дне вашего консульства, о том знаменитом дне, назначение которого вы так славно изменили. Он был предназначен лишь для предварительных обрядов, а вы употребили его на действие; и солнце, в течение кратчайшего своего пути, видело вас начинающим обязанности консула и исполняющим обязанности полководца. Мы видели вас, Цезарь, в один и тот же день возносить молитвы за республику и получать возможность их исполнить. То, что было предметом ваших желаний на будущее, вы сделали настоящим, так что можно сказать: после того как вы призвали помощь богов, вы сумели ее предвосхитить. То, что они обещали, вы осуществили. Мы видели вас, Цезарь, в один и тот же день последовательно облаченным в самое величественное одеяние мира и в самое блестящее украшение военного командования. Да позволят мне боги сказать: нет, даже сам Юпитер не меняет так внезапно лик неба, где он царствует, как вы изменили облик всей вашей особы. Вы сбрасываете тогу, чтобы надеть панцирь; рука, державшая слоновую кость скипетра, берет копье; вы в мгновение переходите от трибунала на поле битвы, с курульного кресла садитесь на коня; и с той же быстротой возвращаетесь с победой. Этот город, оставленный вашим внезапным уходом в тревоге, вы наполняете ликованием и кликами победы, жертвенниками, курящимися фимиамом, жертвами, воскуряемыми в честь вашего божества. Так два предела этого дня были ознаменованы столь же религиозными обрядами: сначала обращенными к Юпитеру с мольбой о победе, потом к вам – с благодарением за нее».

Антитезы в этом отрывке не скупятся, а лесть доходит до кощунства. Чувствуется, что для оратора величайший из богов – не Юпитер. Однако обороты изящны, выражение живо и блистательно; и если бы историки того времени стоили в своем жанре столько же, сколько этот оратор в своем, у нас было бы меньше поводов жаловаться.

Сам по себе факт прекрасен и делает честь Максимиану. Город, о котором идет речь, несомненно, Трир, где император, вступив в консульство первого января, тотчас выступил против отрядов германцев, разорявших округу, разбил их, рассеял и вернулся в город победителем.

Максимиан не удовлетворился этой временной удачей: он хотел прочно обеспечить спокойствие Галлии, перенеся оружие за Рейн. Он перешел эту реку, опустошил огнем и мечом всю зарейнскую страну. Испуганные варвары прибегли к его милосердию; и оратор называет двух франкских королей, Генобона и Атеха, которые покорностью вымолили мир у римского императора и сочли себя счастливыми, что он оставил им их владения.

Но до покорности всего франкского народа было далеко. Часть его, объединившись с саксами, бороздила моря и делала плавание невозможным своими пиратскими набегами. Максимиан применил против этого зла средство, успех которого заставил его впоследствии раскаяться.

В его распоряжении был превосходный морской офицер по имени Караузий, родом менапий [2], из приморских краёв. С детства упражняясь в управлении судами и даже добывая этим ремеслом пропитание в первые годы, он постепенно возвысился; и по мере того, как он выдвигался, обстоятельства позволяли ему проявлять свои таланты, так что он всё более заслуживал уважение Максимиана, который в конце концов признал его способным возглавить важное предприятие. Этот император поручил ему собрать эскадру в Булони, преследовать франкских и саксонских пиратов и очистить от них моря.

Караузий действительно обладал всей храбростью и умением, необходимыми для безупречного выполнения своего поручения, но не добросовестностью, без которой никакой долг не исполняется как следует. Он смотрел на вверенную ему должность как на возможность обогатиться, и его не без оснований подозревали в том, что он пропускал пиратов, чтобы напасть на них на обратном пути, когда их корабли будут полны добычи. Таким образом, он захватывал богатую добычу, но возвращал мало – ни императорской казне, ни разграбленным провинциям, – а большую часть обращал в свою пользу.

Максимиан, никогда не знавший умеренности, ни мягкости, ни осторожности, приказал убить этого влиятельного офицера без всякого суда. Караузий был вовремя предупреждён и отплыл со своим флотом в Британию. Там, подкупив или запугав единственный оставшийся на острове римский легион и несколько отрядов иностранных войск, сопровождавших легион, он облачился в пурпур и провозгласил себя императором.

Не довольствуясь тем, что избежал мести Максимиана в тот момент, и будучи уверен в неизбежности нападения, он постарался укрепить своё новое положение: увеличил флот, построив множество кораблей; привлёк варваров – франков и саксов – предложив им в качестве приманки грабёж приморских провинций Галлии. Будучи искусным мореходом, он обучал этих авантюристов, собранных со всех сторон, и таким образом создал мощный флот – как благодаря количеству судов, так и благодаря умению их экипажей.

У него было достаточно времени, чтобы укрепить свою новую власть этими средствами: когда он восстал, Максимиан был ещё занят войной с германцами и, кроме того, не имел флота. Этому принцепсу потребовался по меньшей мере год, чтобы, с одной стороны, усмирить германские племена, а с другой – построить корабли на больших реках Галлии, устья которых обращены к Британии. Когда морские силы Максимиана были готовы, Караузий уже мог достойно их встретить. Более того, он имел значительное преимущество над врагом: матросы и солдаты императора были новичками в морском деле и не имели никакого опыта ни в управлении кораблями, ни в сражениях на воде. Оратор Эвмений добавляет, что ветры и волны были против них. Достоверно то, что Максимиан отказался от своего предприятия и счёл себя вынужденным заключить мир с Караузием, оставив ему власть, которую тот узурпировал.

Таким образом, этот мятежник остался владыкой Британии и титула Августа; у нас даже есть монета, которую он приказал отчеканить в память об этом событии и на которой он изображён вместе с Диоклетианом и Максимианом. На ней надпись: «МИР ТРЁХ АВГУСТОВ». Так Караузий в течение нескольких лет держал в страхе весь остальной мир со своего острова, пока не пал жертвой домашнего предательства. Английские авторы, цитируемые г-ном де Тиллемоном, говорят, что он восстановил и укрепил вал Севера и одержал несколько побед над варварами.

Его гражданское правление было тираническим и вполне соответствовало способу, которым он пришёл к власти. Он держал народ в порабощении, давал волю своим страстям и страстям своих воинов – единственной опоры его величия; бритты видели, как их жёны и дети, вырванные из их объятий, становились жертвами разврата их господ.

Чтобы не упустить ничего из того, что древние памятники сохранили нам о деяниях Максимиана в Галлии, скажу, что этот принцепс, подчинив германские племена, жившие близ Рейна, переселил некоторые из них на земли треверов и нервиев, населявших область, примерно соответствующую епархиям Камбре и Турне. Заселять опустошённые войной пограничные земли империи варварами было рискованной политикой, но императоры часто к ней прибегали. Мы ещё увидим немало подобных примеров. Племена, переселённые Максимианом, назывались франками и летами. Последнее имя учёные толковали по-разному, и до сих пор нет точного объяснения его значения. Я ограничусь замечанием, что эпитет, который добавляет к нему Эвмений, поддерживает мнение тех, кто считает, что леты были галльского происхождения, но некогда переселились в Германию, а теперь возвращались на родину, получая земли в Галлии.

Две надписи, сохранившиеся в Гренобле, сообщают нам, что Диоклетиан и Максимиан построили и восстановили стены и даже внутренние здания этого города, который тогда назывался Куларо.

Всё, что я рассказал о Максимиане, укладывается в пять лет – с конца 286 года от Р. Х. до 291 года. В те же годы Диоклетиан также совершил несколько военных походов, о которых я теперь должен поведать.

Я уже отмечал, что Диоклетиан не был воинственным; и действительно, величайшим подвигом, который приписывают ему за всё время его правления, является то, что он одним страхом своего имени заставил персидского царя заключить с ним мир. Вараран II, как я уже говорил, воспользовался смертью Кара, отступлением Нумериана и гражданской войной между Диоклетианом и Карином, чтобы вернуть Месопотамию, и угрожал вторжением в Сирию. Диоклетиану стоило лишь показаться – и всё успокоилось. При его приближении персидский царь забыл о гордыне, которой упивался: он отправил послов с дарами к римскому императору, просил мира и получил его лишь при условии отступления из Месопотамии и возвращения за Тигр. Вот что мы можем извлечь из речей тогдашних ораторов, которые восхваляют Диоклетиана, будто он, подобно Юпитеру, своему покровителю, одним кивком головы принёс мир вселенной. Если в этих фактах нет преувеличения, то такой подвиг делает ему больше чести, чем победы, купленные большой кровью.

Впрочем, он стяжал славу и оружием. Панегиристы упоминают сарацин, закованных им в цепи; говорят о победах, которые он одержал в Реции над алеманнами, в Паннонии и соседних землях – над сарматами, ютунгами, квадами, карпами и готами. Похоже, сами по себе эти военные успехи не были особенно значительными, но они доказывают деятельность Диоклетиана; и немалой похвалы заслуживает то, что он сумел сдержать столько варварских народов и заставить их оставаться в своих пределах.

Триумф был присужден обоим императорам за подвиги, которые я изложил у каждого из них. Они не спешили его отпраздновать; и, постоянно занятые борьбой с новыми врагами, отложили его пышное празднование на несколько лет.

В 290 году от Р.Х. они встретились в Медиолане [Милане]. Чтобы прибыть туда, они пересекли в разгар зимы: один – Юлийские Альпы, направляясь из Паннонии, другой – Коттийские Альпы, направляясь из Галлии. История не сообщает нам точной причины этой встречи. Но даже если бы у них не было иной цели, кроме как явить миру зрелище своего совершенного единства, этого было бы достаточно, чтобы вызвать всеобщее восхищение, которое принесло свои плоды и в немалой степени способствовало поддержанию мира и спокойствия в империи.

Это единство двух императоров воспевается Мамертином [3]; и оно кажется мне столь необыкновенным явлением, столь истинно прекрасным сюжетом, столь поучительным примером, что я не могу удержаться от желания привести здесь некоторые из мыслей, которыми этот оратор передает всю его ценность.

«Какие века, – говорит Мамертин [3], – видели когда-либо такое согласие в обладании и осуществлении верховной власти? Где найдутся братья, даже близнецы, которые пользовались бы неделимым наследством с таким равенством, как вы пользуетесь империей? Зависть отравляет сердца даже самых низких ремесленников; талант музыканта возбуждает ревность между теми, кто спорит за славу; нет ничего столь ничтожного, столь обыденного, что алчность совладельцев не превратила бы в предмет споров и злобных раздоров. Но небесные и божественные души наших императоров выше всего богатства, выше всей судьбы; они величественнее безмерных просторов империи. Рейн и Дунай, Нил и Евфрат вместе с Тигром, два океана – восточный и западный, и все земли, реки, гавани и берега, заключенные между этими отдаленными границами, – вот что составляет для вас общее достояние, которым вы пользуетесь с таким же равенством, как два глаза совместно наслаждаются светом дня. Таким образом, ваша взаимная дружба удваивает для вас милости богов. Каждый из вас наслаждается своими подвигами и подвигами своего собрата. Лавры, собранные Диоклетианом на Востоке, в Реции и Паннонии, наполнили ваше сердце, Август Максимиан, самой живой и чистой радостью; и, в свою очередь, уничтоженные в Галлии германские племена, опустошенная Германия за Рейном, подавленные пиратские войны благодаря покорности франков – одним словом, все ваши победы исполнили Диоклетиана величайшего блаженства. Боги не могут разделить свои дары между вами. Все, что даровано одному, становится общим для обоих.

Это было бы чудо, достойное восхищения всех людей, если бы сама природа, дав вам общее происхождение, вдохнула в вас принципы и законы братского единства. Но насколько больше становится это чудо, если вспомнить, что вы – лишь братья по оружию, и что лагеря, военные учения, одинаково славные подвиги, а не узы крови, скрепили узлы вашего согласия? Происхождение было разным; но взаимное восхищение вашими добродетелями, похвалы, которые вы воздавали друг другу за прекрасные деяния, благородное соперничество, заставлявшее вас равными шагами стремиться к вершинам почестей и удачи, – столь великие и счастливые сходства породили единство сердец. Вы стали братьями по свободному выбору, а не по случайности рождения. Слишком часто подтверждалось опытом, что дети одного отца редко бывают схожи и редко живут в согласии; но быть истинными и совершенными братьями – значит пронести сходство и единство до совместного владения империей».

Так Мамертин восхваляет согласие и взаимопонимание двух императоров, и обстоятельства не позволяли ему проводить какое-либо различие между Диоклетианом и Максимианом. Но хотя это единство приносит честь обоим, легко понять, что главная слава принадлежала тому, кто был его творцом и основой благодаря превосходству мудрости, всегда внушающей уважение без необходимости проявлять власть и заменяющей принуждение впечатлением почтения, от которого он сам отказался. Диоклетиан так полагался на этот присущий ему авторитет, что не побоялся дать себе не столько двух соправителей, сколько двух помощников под именем Цезарей, которым он передал значительную власть с гарантией наследования империи.

Умножающиеся опасности заставили его умножить и средства противодействия. В 291 году от Р. Х. Мамертин восхвалял счастье империи, которую больше не атаковали варвары, занятые взаимным уничтожением. Этот оратор даже вдается в некоторые подробности: он говорит, что мавры терзают себя междоусобицами; сталкивает готов с бургундами, тайфалов – с вандалами и гепидами. Он добавляет, что Ормизд, брат персидского царя, поднял мятеж и увлек за собой некоторые скифские племена. Но если Римская империя и наслаждалась спокойствием благодаря смутам, волновавшим ее врагов, оно было лишь временным и кратковременным. Уже в конце того же 291 года и в начале следующего картина изменилась, и угроза внутренних и внешних войн встревожила предусмотрительность Диоклетиана. Помимо Караузия, который удерживал Британию, в Египте Ахилл провозгласил себя императором; Африка была опустошена квинквигентанами – народом или союзом, упоминаемым историей только в описываемое мной время; некий Юлиан поднял мятеж в Африке или, по другим сведениям, в Италии; наконец, царь Персии, по-видимому, одержавший верх над братом, угрожал нападением на римлян на Востоке. Я уже не говорю о германских и скифских племенах вблизи Рейна и Дуная, ослабленных междоусобицами, но, как мы увидим, все же не перестававших давать работу римскому оружию.

Нужно было одновременно противостоять стольким угрозам и, следовательно, распределить силы государства под началом разных вождей. Вполне вероятно, Диоклетиан не считал безопасным доверять командование армиями простым генералам. Без сомнения, его пугали многочисленные примеры узурпаторов со времен Галлиена. Он видел, что в последнее время почти не было ни одного частного лица во главе значительного войска, которое не давало бы воли своим надеждам и не стремилось бы к верховной власти. Поэтому он решил, что, будучи вынужден использовать для разных кампаний несколько армий одновременно, должен разделить командование ими только с Цезарями, которых сам назначит и у которых уверенность в законном наследовании трона предотвратит или подавит порывы несправедливых амбиций. Его выбор пал на Констанция Хлора и Галерия, которых мне следует представить читателю.

Констанций упоминается в древних памятниках как ФЛАВИЙ ВАЛЕРИЙ КОНСТАНЦИЙ. Аврелий Виктор дает ему имя ЮЛИЙ. Что же касается прозвища ХЛОР, мы не находим его подтвержденным в древности. Это греческое слово, означающее «бледный», по-видимому, было эпитетом, который он сам себе не присваивал, но который, укоренившись в народе, вошел в употребление для удобства различия его от других князей того же имени. Его личное имя было КОНСТАНЦИЙ, родовое – ФЛАВИЙ. Имя ВАЛЕРИЙ он получил через усыновление Максимианом, который, в свою очередь, получил его от Диоклетиана.

Я уже говорил, что он был по матери Клавдии внучатым племянником императора Клавдия II, а его отец Эвтропий занимал видное положение в народе дарданов в Иллирии. Таким образом, он имел перед современными ему императорами, почти всецело вышедшими из низов, преимущество знатного происхождения.

Он превосходил большинство из них и другими, более достойными качествами: мягким, умеренным характером, полным человеколюбия, любимый солдатами, стремящийся к благополучию народа, строгий в нравах и почитающий добродетель. Он даже познал истинного Бога, если верить Евсевию, и осуждал грубое суеверие язычества. Однако, подобно многим просвещеннейшим философам, он, по-видимому, считал, что должен мыслить для себя, но действовать как прочие.

У нас нет оснований полагать, что он был глубоко сведущ в науках, но, как великий государь, он покровительствовал им и защищал их: доказательство этому мы увидим впоследствии.

Его воспитание было целиком военным. Он начал службу в гвардии и постепенно возвышался. Он обучался военному искусству у великих мастеров – Аврелиана и Проба, и еще при жизни первого из этих императоров Констанций, уже получив значительное командование, показал, что усвоил их уроки, поскольку ему приписывают честь победы, одержанной около 274 года н. э. над одним из германских племен близ Виндониссы (ныне Виндиш в Швейцарии). При Каре он был правителем Далмации, и мы видели, что уже тогда казался достойным императорского сана. Посланный Диоклетианом отразить нашествие сарматов у Киммерийского Боспора, он успешно выполнил задание к удовлетворению своего государя и вскоре был провозглашен Цезарем – столько же благодаря своим заслугам, сколько и знатному происхождению.

Ничто в мире не могло быть менее похоже на Констанция, чем его коллега. Галерий, уроженец Дакии самого низкого происхождения, в детстве пасший стада быков, был грубым, свирепым и кровожадным. Евтропий хвалит его строгие нравы, но эта похвала плохо вяжется с неумеренностью в еде и питье, сделавшей этого князя громадной массой плоти, а мучительная и позорная болезнь, от которой он погиб, дает повод подозревать в нем еще более гнусные пороки.

Тем не менее, у него должны были быть некоторые добрые качества, снискавшие ему уважение Диоклетиана. Все согласны, что он знал военное дело, пройдя все ступени службы от простого солдата до высших должностей, которые исполнял с честью и успехом. Кроме того, ему приписывают некоторую любовь к справедливости – черта, не исключающая суровости нравов. Если низость его происхождения повлияла на выбор Диоклетиана, если тот смотрел на Галерия как на свое создание, обязанного ему всем и потому не могущего не сохранить к нему привязанности и благодарности, то его расчет оказался ошибочным: в Констанции, чье происхождение давало ему права на трон, он нашел больше верности и умеренности, чем в Галерии, сыне пастуха и самом пастухе.

Примечание: Галерий на своих монетах принимает имена Г. ГАЛЕРИЙ ВАЛЕРИЙ МАКСИМИАН. ГАЛЕРИЙ было его личным именем; ВАЛЕРИЙ он заимствовал у Диоклетиана, который усыновил его. Тот же император дал ему прозвище МАКСИМИАН в напоминание о необходимости подражать верности Максимиана Геркулия своему благодетелю. Современные писатели иногда называют его АРМЕНТАРИЕМ, намекая на его прежнее занятие пастуха быков или лошадей (ибо латинское слово armentum означает стадо крупных животных). Сам он, однако, никогда не пользовался этим именем, напоминавшим ему о неприятных вещах.

Диоклетиан не упустил ничего, чтобы крепко связать избранных им Цезарей с собой и своим соправителем. Я уже упоминал об их усыновлении. Галерий был усыновлен Диоклетианом и получил от него прозвище ИОВИЙ; Констанций – Максимианом, который также передал ему свое прозвание ГЕРКУЛИЙ. Новые браки скрепили союз. Констанций и Галерий оба были женаты: первый – на Елене, матери великого Константина; имя супруги второго неизвестно. Императоры потребовали, чтобы они развелись со своими женами. Диоклетиан выдал за Галерия свою дочь Валерию; Констанций женился на Феодоре, падчерице Максимиана, дочери императрицы Евтропии от первого брака.

Когда все предварительные меры были приняты, церемония возведения Цезарей в сан состоялась 1 марта 292 года н. э. Диоклетиан, собрав солдат в месте, отстоящем на три тысячи шагов от Никомедии, взошел на возвышение, представил войскам Галерия и с их согласия облачил его в пурпур. Весьма вероятно, что Констанций получил ту же почесть от Максимиана в каком-то городе Галлии или Италии.

Оба Цезаря, за исключением титула Августа, который оставался исключительной привилегией Диоклетиана и Максимиана, были наделены всеми остальными знаками отличия, характеризующими у римлян верховную власть. Они получили трибунскую власть, наименования императоров, отцов отечества, верховных понтификов. Это было нововведением: те, кто до них носил титул Цезарей, не пользовались подобными прерогативами, мало совместимыми со званием князей юности, которое им присваивалось.

Распределение рангов между Констанцием и Галерием было установлено не по старшинству их приёмных отцов. Галерий, хотя и был усыновлён старшим из Августов, стал лишь вторым из Цезарей. Первенство принадлежало Констанцию в силу его знатности: и, возможно, также потому, что он был более опытным в службе. Факт в том, что на публичных памятниках его имя всегда стоит первым.

Раздел, не владений, если я не ошибаюсь, но надзора и управления, уже существовал между Диоклетианом и Максимианом. Два Августа провели аналогичное разделение со своими Цезарями. Диоклетиан определил Галерию в управление Иллирию, Фракию, Македонию и Грецию; а Максимиан выделил Констанцию Галлию, Испанию и Британию.

Этот план был хорошо продуман для защиты всех частей империи, каждая из которых теперь имела в своём центре своих правителей, внимательных к предотвращению мятежей и восстаний внутри и к отражению внешних атак.

Но тот же самый план становился источником гражданских войн, если не в текущий момент, когда мудрость и авторитет Диоклетиана держали всех в повиновении, то по крайней мере для следующего поколения. Дети стольких правителей неизбежно разорвут империю своими противоречивыми притязаниями. Правда, верховная власть отнюдь не была наследственной по праву у римлян, как я часто отмечал. Но можно ли было ожидать, что сыновья императоров и Цезарей согласятся провести свою жизнь в частном положении? События подтвердят это предположение.

Из нового устройства Диоклетиана проистекал ещё один недостаток, отмеченный Лактанцием и даже Аврелием Виктором. Эти четыре правителя образовывали четыре двора, и каждый из них имел своих чиновников, в частности своего префекта претория, под началом которого находились викарии, учреждённые Диоклетианом и распределённые по различным провинциям общего управления. Каждый из этих правителей желал иметь в своём распоряжении столько же войск, сколько прежде содержала вся империя под единым началом. Отсюда – угнетение народа, увеличение налогов, поборы, насилие. Зло усугублялось ещё и склонностью Диоклетиана дробить провинции, так сказать, измельчать их. Его целью, по-видимому, было уменьшить власть подчинённых наместников, сократив их округа и тем самым лишив их возможности восстать. Но по мере умножения чиновников росли и расходы: злоупотребления достигли такого размаха, что если сопоставить всех, кого нанимали четыре правителя в гражданской и военной сферах, с одной стороны, и всех налогоплательщиков, которые должны были обеспечивать их содержание, с другой, то число первых превышало число вторых.

Вообще, правление Диоклетиана Лактанций описывает как жёсткое и тираническое. Этот писатель обвиняет его в алчности, в стремлении обогатить казну за счёт народа и в накоплении сокровищ без предела и меры. Он даже утверждает, что жестокость служила поддержкой несправедливой жадности и что часто для захвата имущества убивали его владельца. Не знаю, увлёк ли Лактанция христианский пыл в его нападках на ненавистного гонителя. Но я вижу, что языческий автор Аврелий Виктор жалуется на введение налогов в Италии, которые, как обычно бывает, скромные вначале, впоследствии возросли до пагубного избытка.

Лактанций также осуждает в Диоклетиане страсть к строительству, от которой особенно пострадал город Никомедия, обычная резиденция этого правителя. «Здесь, – говорит наш автор, – он возводил базилику; там – цирк; в другом месте – монетный двор; ещё где-то – арсенал. Нужен был дворец для его жены, дворец для его дочери». Чтобы освободить место для этих новых построек, значительная часть города была отнята у жителей. Граждане вынуждены были переселяться с жёнами и детьми, как если бы их родина была захвачена врагами. Но и это не всё: эти здания, возводимые в значительной степени подневольным трудом, едва были завершены – к разорению провинций – как каприз императора заставлял их разрушать. «Вот плохая работа, – говорил он, – нужно снести её и построить заново по другому плану». Таковы были безумные траты, на которые его толкала мания сравнять Никомедию с Римом.

Можно убедиться, что в рассказе Лактанция о расточительности Диоклетиана на строительство нет преувеличения, если сравнить его с тем, что мы знаем и что до сих пор видим из Терм этого императора в Риме: грандиозное сооружение, чьи обширные размеры, если и нельзя без преувеличения сравнить с площадью провинции [4], то по крайней мере превосходят величиной многие города. Нардини [5], очевидец, утверждает, что пространство, занимаемое этими Термами, включает теперь Церковь, Монастырь и сад Бернардинцев; Церковь, Монастырь и обширный сад Картезианцев; две большие площади и амбары Апостольской Палаты; фонтан, называемый Термским, и несколько виноградников и частных домов. Действительно, не следует думать, что в этих Термах были только помещения, предназначенные собственно для купания. Там было всё необходимое для прогулок, физических упражнений и даже для учёбы: аллеи деревьев, портики, залы для фехтования и, наконец, библиотеки. Диоклетиан перенёс в свои Термы Ульпиеву библиотеку, первоначально размещённую на форуме Траяна. Князь, строивший такие здания, трудился не только для общественного блага: любовь к великолепию и роскоши играла здесь немалую роль.

Возвращаюсь к последовательности событий. Пять причин для беспокойства побудили Диоклетиана назначить Цезарей: Караузий, царь Персии, квинквегенты, Юлиан, тиран в Африке или Италии, Ахилл в Египте. Эти различные заботы занимали четырёх правителей в течение пяти-шести лет, и успех сопутствовал им на всех направлениях. Об этом я должен теперь рассказать читателю, насколько позволяет скудость источников.

Максимиан одержал победу и усмирил квинквентианцев. Какими бы ни были эти совершенно неизвестные народы, есть некоторые основания считать их принадлежавшими к Мавритании [6], ибо панегиристы много восхваляют подвиги Максимиана в те времена против мавров, но не упоминают ни слова о квинквентианцах – имени, внезапно появившегося в истории и так же быстро исчезнувшего. После описываемых нами времен о них больше не встречается ни одного упоминания.

Тот же Максимиан избавил империю от тирана Юлиана. Узурпатор, видя себя побежденным, пронзил себя мечом и бросился еще живым в пламя костра, который велел заранее разжечь.

Диоклетиан взял на себя войну против Ахиллея, но вел ее не слишком активно, поскольку этот тиран правил Египтом шесть лет. В этот период я не могу указать на иные подвиги римского императора, кроме переселения карпов в Паннонию. Аврелиан уже переселил часть этого народа. Диоклетиан завершил дело: карпы, разбитые им и Галерием, решили покориться; поселенные на землях империи, они из врагов превратились в подданных. Также упоминается о крепостях, построенных Диоклетианом в землях сарматов, напротив городов Ацинкума и Бононии в Паннонии.

В 296 году от Р. Х. этот государь выступил против египетского тирана, без особого труда разбил его в сражении и, загнав в Александрию, осадил его там. Осада длилась восемь месяцев, после чего Ахиллей был схвачен и казнен вместе с главными сообщниками своего мятежа. Это справедливое наказание виновных стало лишь предвестием неоправданных жестокостей. Победитель обрушил месть на народ. Он отдал Александрию на разграбление, если верить Орозию [7], – и ему можно верить, поскольку языческий автор Евтропий однозначно свидетельствует, что Диоклетиан залил весь Египет кровью убийств и проскрипций. Тем не менее, он ввел в стране различные полезные, как показала практика, установления.

Я не стал бы здесь упоминать то, что серьезно излагает один средневековый историк, если бы не было полезно сохранить память о распространенных среди людей заблуждениях. Этот писатель рассказывает, будто Диоклетиан велел тщательно разыскать книги древних египтян об алхимии и сжег их из опасения, что секрет изготовления золота и легкость обогащения этим путем могут позволить Египту вновь поднять мятежи. Ныне достаточно известно, что думать об этом лживом искусстве, распространяемом шарлатанами и принимаемом на веру простаками, которые часто растрачивали реальное богатство в погоне за пустым дымом.

Г-н де Тиллемон с достаточной долей правдоподобия относит к этому походу Диоклетиана разрушение городов Бусириса и Коптоса, которые, согласно Хронике Евсевия, подняли в те времена мятеж против римлян, были взяты и разрушены до основания. Эти два города, хотя древний автор связывает их вместе, находились далеко друг от друга: Бусирис – в Дельте, Коптос – в Фиваиде.

Достоверно, что Диоклетиан посетил южные границы Египта и, чтобы обеспечить там спокойствие, предпринял меры, соответствующие его характеру, более склонному к осторожности, чем к жажде славы. Учитывая, что территория, которой римляне владели выше Элефантины по Нилу на расстоянии семи дней пути, была для них более обременительной, чем полезной, и что доходы с нее не покрывали расходов на содержание гарнизонов, он отдал эти земли нобатам, народу, обитавшему в оазисах пустыни. Подарив им эту гораздо более богатую и плодородную страну, он возложил на них обязанность защищать ее от блеммиев и отражать их набеги. Также он договорился покупать мир у тех и других ежегодной выплатой, которая сохранялась еще во времена Юстиниана, но без особого успеха. Только сила оружия могла сдержать алчность варваров.

Константин сопровождал Диоклетиана в египетской войне и отличился там в нескольких делах, проявляя растущую доблесть. Ему должно было быть тогда около двадцати трех лет, ибо есть основания полагать, что он родился в 274 году от Р. Х., а победа Диоклетиана над Ахиллеем, как я сказал, вероятно, относится к 296 году. Этот император взял его к себе в качестве заложника, когда назначил Цезарем его отца, Констанция Хлора, и с тех пор Константин, кажется, почти не отлучался от Диоклетиана, разве что следуя за Галерием в его походах – будь то на Дунай или против персов. Так этот государь, предназначенный Провидением стать защитником христианства, провел всю свою молодость под властью и в зависимости от злейших врагов христианского имени.

Он родился в Наиссе, городе Мезии, но издревле относившемся к земле дарданов, откуда происходили его предки по отцу. Его матерью была Елена, которой некоторые авторы, даже христианские, отказывали в звании законной супруги Констанция Хлора и, следовательно, ставили под сомнение законность рождения Константина. Но в действительности это мнение основано лишь на том, что Елена [8] была гораздо низшего происхождения, чем ее муж. В остальном все свидетельствует о том, что она была соединена с Констанцием законным браком: титул супруги, который ей дают многие писатели; уважение, которым Константин всегда пользовался при дворе Диоклетиана, где он занимал первое место после императора; само положение заложника, предполагающее, что он был дорог отцу как сын, предназначенный ему в наследники; наконец, похвалы панегиристов целомудренной жизни Констанция, которому подражал его сын, избегая опасностей, которым его добродетель могла подвергнуться из-за возраста и опьянения властью, и всегда соблюдая священные законы брака. По этим причинам мы склоняемся к мнению, наиболее почетному для Константина, и признаем его законным сыном Констанция Хлора.

С юных лет этот князь показывал, каким он станет в будущем. Он сочетал телесные преимущества с душевными качествами: был высок ростом, статен, храбр до того, что помимо обычных опасностей войны искал единоборств с самыми отважными врагами, великодушен, благороден, мудр в частной жизни и не знал иной страсти, кроме желания поддерживать славу своего имени и быть достойным величия, к которому призывало его происхождение. Его отец был для него великим примером, и подвиги Констанция, о которых я рассказал, намного превосходят то, что мы знаем о деяниях Диоклетиана и Максимиана.

Этот князь имел в управлении Галлию и, следовательно, двух врагов: с одной стороны – Караузия, узурпировавшего Британию и титул Августа, с другой – германские или франкские племена, которые при поддержке того же Караузия захватили землю батавов.

Караузий владел на побережье Галлии городом Булонью, и Констанций счел необходимым начать с отнятия у него этого пункта, чтобы полностью запереть его на острове. Для верного успеха в этом предприятии он действовал быстро и, едва получив титул Цезаря, выступил и появился под Булонью в самый неожиданный момент. Он осадил город с суши; но порт позволял осажденным получать подкрепления и помощь, которую Караузий наверняка бы им отправил. Констанций лишил их этой возможности, перекрыв вход в гавань молом, преграждавшим доступ любым судам. Таким образом, город вскоре вынужден был сдаться; и – по удивительному стечению обстоятельств, подобному тому, что видели наши предки при взятии Ла-Рошели, – мол, выдерживавший напор волн, пока город держался, был разрушен штормом сразу после того, как Констанций стал его хозяином. Те, кто подчинился ему, не имели повода раскаиваться: он покорил их силой, но сохранил им жизнь благодаря своей милости.

Для атаки Караузия на его острове требовался флот, которого у Констанция не было. Пока для него строили корабли, он не бездействовал и, преследуя вторую цель, обратил свои усилия к землям батавов. Оратор Эвмений дает здесь изящное описание этой своеобразной почвы, которая, казалось бы, не была предназначена для процветающих городов и не могла стать центром мировой торговли. «Эта земля, – говорит он, – собственно, и не земля вовсе. Она настолько пропитана водой, что не только явно болотистые участки поддаются под ногой и заставляют ступающего погружаться; но даже кажущиеся более твердыми места дрожат и колеблются под шагами, а передаваемое издалека движение доказывает, что здесь плавает лишь тонкая и хрупкая корка над скоплением вод».

Вести войну в такой стране было трудно, к тому же неподалеку варвары находили леса, служившие им убежищем в случае неудачи. Констанций преодолел все препятствия и не только освободил и вернул область, захваченную франками, но и заставил этих гордых врагов сложить оружие и подчиниться его воле. Он переселил их целыми племенами, с женщинами и детьми, в районы Галлии, которые они некогда опустошали, чтобы эти опустевшие и заброшенные из-за их набегов земли вновь заселились и благодаря их трудам вернули прежнее плодородие.

Оратор Эвмений красноречиво развивает эту тему. «Теперь мы можем, – говорит он, – насмехаться над теми, кто прежде заставлял нас дрожать, и наши провинции вкушают плоды триумфа. Да, кавки и фризы обрабатывают для меня землю: этот разбойничий народ, вечно находившийся в движении, теперь оседлый, ведет плуг и трудится в полях; он наполняет мои рынки скотом, которого вырастил, и варвар, ставший земледельцем, обеспечивает изобилие и снижает цены на продовольствие. Счастливый и довольный, он, по приказу наших государей, готов вновь взять в руки оружие, которое так часто обращал против нас, но теперь – для нашей защиты».

Панегирист не уточняет здесь, в каких именно областях Галлии были поселены эти колонии пленных франков: лишь в конце той же речи он называет территории Амьена, Бове, Труа и Лангра, заселенные переселенными толпами варваров. Но поскольку, помимо рассматриваемого сейчас переселения, несколькими годами позже Констанций провел еще одно (о чем мы расскажем далее), мы не можем точно разграничить, что относится к каждой из этих двух схожих операций.

То же самое касается и крепостей, которые Констанций, по свидетельству его внука Юлиана Отступника, построил на границах и даже в глубине варварской Германии. Эта мера могла быть применена им в ходе обеих экспедиций против франков.

Первая экспедиция, вероятно, заняла не менее двух лет, так как она целиком заполняет промежуток между взятием Булони в 291 году от Р.Х. и вторжением Констанция в Британию в 296 году. К этому времени мы, скорее всего, должны отнести подвиги, упомянутые Эвмением в начале его панегирика Констанцию: поимка варварского короля в его же собственной ловушке и пленение его; опустошение всей земли алеманнов от Рейнского моста у Кельна до Дуная. В этот же период, согласно г-ну де Тилемону, мы помещаем и заботы этого столь же доброго, сколь и воинственного принца о восстановлении города Отена.

Я уже говорил, что этот город сильно пострадал во время первого восстания багаудов; что, оставаясь верным своим законным государям, он выдержал семимесячную осаду и, тщетно взывая о помощи к Клавдию II, занятому тогда войной с готами, в итоге был вынужден открыть ворота мятежникам, которые обошлись с ним как с взятым штурмом. С тех роковых пор он оставался в течение двадцати пяти лет в состоянии запустения: общественные и частные здания разрушены или в плохом состоянии, поля в значительной части заброшены, вся страна в крайней нищете.

Констанций, несомненно, считал своим долгом проявить милость к городу, который столь верно сохранял преданность его двоюродному деду Клавдию II и так дорого за это заплатил. Он приложил все усилия, чтобы исправить эти бедствия. Он выделил значительные суммы на погашение городских долгов, восстановление храмов, бань и даже частных домов. Он вновь заселил его, призвав отовсюду мастеров всех ремесел и побудив жителей соседних провинций переселиться сюда. Он разместил здесь легионы на зимних квартирах, чтобы влить деньги в местную экономику и обеспечить рабочей силой общественные строительные проекты, особенно акведуки, которые обеспечивали город водой в изобилии. Наконец, он возродил здесь изучение наук и литературы, ценность которых хорошо понимал, хотя его военная жизнь не позволила ему стать в них искусным.

Отен с древнейших времен был знаменитой школой. При Тиберии, по свидетельству Тацита, мятежник Сакровир нашел здесь цвет галльской молодежи, собравшийся для изучения искусств, и взял их заложниками, чтобы обеспечить верность их родителей. Этот достоверный факт до некоторой степени подтверждает местное предание, согласно которому еще до прихода римлян в Галлию друиды воспитывали галльскую молодежь в Отене и имели там дом на возвышенности, сохранившей до наших дней название Мон-Дрю (Mont-Dru), как бы «Гора Друидов». В таком случае Август, как я уже говорил в разделе о его правлении, был не основателем, а восстановителем и благодетелем школы в Отене.

От нас не ожидают последовательного повествования об этой школе, для которой, даже если бы это было уместно здесь, у нас совершенно нет источников. Мы сталкиваемся с большим пробелом – от времен Тиберия до деда ритора Эвмения, который, родившись в Афинах и преподавая в Риме с большой репутацией, поселился в Отёне и публично преподавал там риторику до восьмидесяти лет. Тот же Эвмений упоминает профессора Главка, своего современника, но старше его, которого считает если не афинянином по рождению, то, по крайней мере, по красоте своего таланта. Сам Эвмений, уроженец Отёна, некоторое время преподавал красноречие на родине, а затем перешел на должность, связанную с дворцом и свитой императора. Он был назначен magister memoriæ – должность, которую сравнивают с нашей должностью магистра запросов. Констанций, желая возродить славу учености в городе Отён, решил, что никто не подходит для этого лучше, чем Эвмений, и убедил его вернуться к преподаванию, сохранив должность при дворе. Письмо, которое он ему написал по этому поводу, заслуживает того, чтобы быть приведенным здесь. Оно начинается с имен двух императоров и двух цезарей, как и все другие документы, рассылаемые по всей империи; но нет сомнений, что оно принадлежит именно Констанцию, в чьем ведении находилась Галлия. Вот его перевод:

«Наши верные подданные галлы заслуживают того, чтобы мы позаботились о воспитании их детей, которых обучают в Отёне и приобщают к наукам и добрым нравам. И какой более прочной наградой мы могли бы отблагодарить их усердие, чем даровав им единственное благо, которое фортуна не может ни дать, ни отнять? Поскольку школа, где они обучаются, ныне осталась без руководителя, мы сочли, что никто не сможет занять это место достойнее вас, Эвмений, выказавшего необыкновенное красноречие и чья честность нам прекрасно известна по тому, как вы исполняете свои обязанности при нас.

Поэтому, сохраняя за вами почести и привилегии вашего нынешнего звания, мы призываем вас вновь заняться ораторским искусством. Вы знаете, что мы намерены восстановить былую славу города Отёна. Поспособствуйте этому, внушая молодежи через прекрасные знания любовь к добродетели; и не считайте, что унизите себя, приняв предлагаемую должность, ибо столь почетное занятие скорее придает блеск любому званию, чем способно его умалить. А дабы вы поняли, как высоко мы ценим ваши заслуги, мы назначаем вам жалованье в шестьсот тысяч сестерциев [9]. Прощайте, наш дорогой Эвмений».

Нет ничего более достойного внимания в этом письме, чем явное стремление императора сделать добродетель целью всех наук. Это вполне согласуется с образом мыслей самого Эвмения, который заявляет, что считает науки основой умеренности, скромности, бдительности и терпения. «И когда эти прекрасные качества, – добавляет он, – с самого нежного возраста переходят в привычку, они приносят плоды на протяжении всей жизни; и все общественные должности, вплоть до военного ремесла, кажущегося столь чуждым музам, исполняются благодаря им несравненно лучше».

Это не были пустые слова в устах оратора, опровергаемые его поступками. Эвмений посвятил шестьсот тысяч сестерциев, назначенных ему в качестве жалованья, на восстановление школ Отёна, разрушенных войной; и именно этому посвящена речь, из которой я почерпнул большую часть прочитанного.

Отён – не единственный город, ощутивший щедрость и мудрое правление императоров, стоявших во главе империи. Если выражения Эвмения не преувеличены, то повсюду, даже в пограничных провинциях, города возрождались из руин и, после того как были почти поглощены зарослями и превратились в леса, служившие убежищем для диких зверей, внезапно вновь обретали свое великолепие, восстанавливали стены и заселялись прежними жителями.

Констанций, как я уже говорил, был вынужден в течение трех лет заниматься совсем иными делами, нежели подготовка к завоеванию Британии. В начале этого периода там произошел переворот, который мог бы стать для него благоприятной возможностью, окажись он в состоянии ею воспользоваться. Узурпатор Караузий имел министра по имени Аллект, которому доверял и который управлял всем по его приказам. Но среди злодеев не может быть верного союза: Аллект, совершив несколько злоупотреблений и опасаясь наказания, составил заговор против Караузия, убил его и сделал свое преступление основанием для захвата власти убитого. Он дерзко присвоил себе имя и власть Августа и удерживал остров в течение трех лет. Караузий же царствовал более шести.

Было позором для империи, что Британия оставалась отторгнутой в течение десяти лет, и что новый тиран, сменивший первого, пользовался узурпированной властью так же спокойно, как законный наследник. Наконец, Констанций, подготовив флот, решил восстановить славу римского имени. Максимиан поддержал его и, опасаясь, что во время экспедиции против Аллекта германцы и франки могут вторгнуться в оставшуюся без защиты Галлию, отправился к Рейну с небольшим отрядом; но одно его имя было мощной преградой для варваров. Констанций, таким образом, обезопасив тылы, обратил все свои мысли и силы на Британию.

Он построил и снарядил два флота: один – у берегов Булонского побережья, другой – в устье Сены, угрожая тем самым врагу двойным ударом, вынуждая его разделить силы и держа в неведении о точном месте высадки. Констанций лично возглавил флот в Булони, а командование флотом на Сене поручил Асклепиодоту, префекту претория, опытному воину, обученному в школе Проба и Аврелиана. Аллект выстроил свою оборону соответственно плану нападения: он разместил флот у острова Уайт, чтобы следить за движениями Асклепиодота и атаковать его при переправе, а сам оставался на побережье Кента, готовый дать отпор Констанцию.

Очень сложно воссоздать историческое повествование на основе ораторского рассказа; но мне приходится этим ограничиваться, ибо у меня нет иного источника, кроме панегирика Эвмения. Тщательно изучив оригинал, вот что мне удалось из него извлечь.

Констанц [Constance] первым вышел в море, известив Асклепиодота [Asclépiodote] о своем отплытии. Как только весть об этом распространилась среди солдат флота Сены [Seine], в их сердцах вспыхнуло желание отправиться в путь; и хотя море было неспокойным, хотя были признаки бури и шторма, они не потерпели ни малейшей задержки и принудили своих военачальников поднять якоря. Густой туман, поднявшийся над морем, скрыл их от флота Аллекта [Allectus], выставленного для наблюдения у острова Уайт [Wight]. Таким образом, они высадились на британский берег без всяких препятствий; и как только ступили на землю, первым делом сожгли свои корабли, чтобы воодушевить себя, отрезав всякую надежду на возврат и не оставив иного выхода, кроме победы.

Констанц, хотя ему предстояло пройти гораздо более короткий путь, прибыл не так скоро. То ли флот под командованием самого Аллекта у берегов Кента [Kent] помешал ему высадиться, то ли непогода заставила его укрыться у берегов Галлии [Gaule] или сбила с курса, но достоверно известно, что он не прорвался силой. Однако враг сам открыл ему путь.

Как только Аллект получил известие о высадке войск Асклепиодота, он поспешил туда, где опасность казалась ему наиболее угрожающей. Тогда Констанц обнаружил, что высадка не представляет никаких трудностей, и был встречен местными жителями как освободитель. Они, угнетаемые Аллектом с той же жестокостью и высокомерием, какие проявлял к ним Каравзий [Carausius], уже десять лет стонали под гнетом жестокой тирании.

Аллект так спешил сразиться с Асклепиодотом, что даже не дал себе времени собрать все свои силы. В битве он не использовал римские войска, подчинявшиеся ему. Возможно, он также не вполне доверял им и опасался, что они перейдут на сторону своего законного государя, которого теперь видели в состоянии утвердить свою власть на острове. Достоверно известно, что Аллект повел против врага лишь отряды римских ополченцев, которые, будучи первыми зачинщиками мятежа, не могли рассчитывать на пощаду, а также наемников-германцев и франков, состоявших у него на службе. Его армия была легко разбита и рассеяна. Он сам попытался бежать и, чтобы скрыться надежнее, сбросил императорские регалии, но все же был настигнут и убит на месте, так и не будучи узнанным – по крайней мере, до самой смерти. Успех был тем более удачным, что, поскольку войска, разгромленные вместе с Аллектом, состояли в основном из варваров, победа стоила римлянам малой крови; и гражданская война завершилась почти без потерь среди граждан государства.

Армия Аллекта не была полностью уничтожена в битве. Отряд франков сумел спастись бегством и достиг города Лондона [Londres], который они готовились разграбить, чтобы затем бежать по Темзе [Tamise] и вернуться в свою страну с богатой добычей. Случайное событие избавило Лондон от этой угрозы. Часть флота Констанца сбилась с пути во время перехода и была принесена ветрами и волнами к устью Темзы. Она прибыла к Лондону как раз в тот момент, когда франки начали расходиться для грабежа. Римляне бросились на этих варваров и учинили среди них жестокую резню. Таким образом, город не только был спасен от разорения, но и получил удовлетворение, увидев, как отмщены его старые враги.

Итак, Констанц остался победителем и хозяином Британии [Grande-Bretagne], лично не участвуя в сражениях; именно это позволило Евтропию [Eutrope] приписать заслугу покорения острова Асклепиодоту, который, однако, был лишь наместником принца, но выиграл единственную битву, решившую исход войны.

Подчинение Британии после десятилетнего мятежа, хотя и было важным само по себе, все же не стало главным плодом этой победы. Наибольшее преимущество, которое она принесла, – это восстановление морского могущества империи и безопасности судоходства: ведь именно морскими силами Каравзий и Аллект внушали страх; их союзниками или наемниками были саксонские и франкские пираты, которые бороздили не только Ла-Манш и моря Галлии и Испании, но часто, как мы видели, проникали даже в Средиземное море, опустошая берега Италии и Африки. После поражения Аллекта моря очистились от этих пиратов, которые долгое время не осмеливались показываться.

Констанц, кроткий и милосердный государь, достойно воспользовался своей победой. Далекий от того, чтобы смешивать угнетенный народ с его жестокими угнетателями, он думал лишь о том, чтобы утешить его и избавить от прошлых страданий. Он велел вернуть имущество тем, у кого оно было несправедливо отнято; восстановил порядок и законы, и Британия почувствовала смену властителя лишь через возвращение благоденствия. Даже виновные и те, кто примкнул к мятежникам, испытали великодушие победителя. Он даровал им всеобщую амнистию, потребовав от них лишь раскаяния.

Отмечают, что он отправил из Британии в Отён [Autun] группу рабочих для участия в восстановлении зданий этого города, который тогда приводили в порядок.

Согласно г-ну де Тиллемону [M. de Tillemont], покорение Британии следует относить к 296 году от Р. Х. Это – величайший подвиг, прославивший Констанца. Однако в последующие годы этот государь не оставался в бездействии. Похоже, он преследовал франков, которых разбил и в земле батавов [Bataves], и на острове Британия, вплоть до их исконной родины – то есть, вероятно, за Эмсом [Ems] и даже за Везером [Veser]. Он захватил множество пленных, которых расселил, как и упомянутых ранее, в тех частях Галлии, которые те сами опустошили своими набегами.

Еще один подвиг Констанция, относящийся к более позднему времени, найдет здесь свое место. Немцы [алеманны] продвинулись вплоть до окрестностей города Лангра. Констанций был застигнут врасплох и, осмелившись вступить в бой с горсткой людей, подвергся чрезвычайной опасности. Вынужденный отступать к городу, он нашел ворота закрытыми, и его пришлось поднимать на стены с помощью веревок. Однако вскоре фортуна ему улыбнулась: войска, которые он, несомненно, вызвал при приближении варваров, прибыли примерно через пять часов после боя. Констанций вышел с ними против врагов, считавших себя уже окончательно победителями, разгромил их наголову и, если придерживаться наиболее вероятной цифры, уничтожил шесть тысяч человек. Евтропий и Зонара значительно преувеличивают, доводя число павших немцев до шестидесяти тысяч. Таким образом, в течение шести часов Констанций побывал и побежденным, и победителем. Помимо риска попасть в плен, сообщается, что он был ранен в одном из двух сражений. Этот памятный эпизод Тиллемон относит к 301 году от Р. Х.

Панегирист также упоминает еще одну победу, одержанную тем же принцепсом примерно в то же время над варварами близ Виндиша – места, уже прославленного в его жизни подвигом, о котором мы упоминали в другом месте.

Наконец, поскольку недостаток [сведений] придает ценность немногому, что у нас осталось, мы не считаем нужным упускать последний, хотя и менее значительный, факт, сообщаемый тем же оратором Евмением. Он рассказывает, что огромное множество германцев, перейдя по льду Рейн и остановившись на одном из островов, образованных рекой, внезапно застигнуто было оттепелью. Тотчас против варваров, окруженных водой, были направлены лодки, и те вынуждены были сдаться на милость победителя.

Вот все, что древние источники сообщают нам о военной славе Констанция. Но он заслуживает еще более ценной славы – за свою доброту, мягкость правления и отеческую заботу о благополучии подвластных ему народов. Евсевий [10] сохранил для нас на этот счет черту, вполне достойную упоминания.

Констанций, опасаясь обременять свои провинции, избегал накоплений, и его казна была пуста. Диоклетиан, всегда любивший деньги и сохранивший на троне страсть к богатствам, приобретенную в темном и стесненном состоянии, нашел поведение Констанция предосудительным и отправил ко двору нескольких лиц, чтобы сделать ему выговор и указать, что бедность недостойна принцепса, а пренебрежение финансами равнозначно пренебрежению общественным благом. Констанций ничего не ответил на это увещевание, но попросил посланцев Диоклетиана остаться при нем некоторое время. Затем он созвал самых богатых граждан из всех провинций своего округа и объявил им, что нуждается в деньгах и что настал момент добровольно доказать свою преданность ему щедрыми дарами. Предложение принцепса было встречено с радостью: для подданных это был желанный случай, которого они давно ждали и которым воспользовались с восторгом. Все поспешили принести ему золото, серебро и всевозможные драгоценности. Между ними разгорелось горячее соперничество в усердии, и в то время как они лишались всего, что у людей обычно вызывает сильнейшую привязанность, на их лицах читались удовлетворение и безмятежность. Когда казна Констанция наполнилась, он призвал посланцев Диоклетиана, показал им все эти накопленные богатства и велел доложить императору о виденном. Он добавил, что собрал все это лишь недавно, но уже давно являлся их подлинным владельцем. «Я оставлял их на хранение, – сказал он, – у прежних обладателей, которые, как видите, были для меня верными хранителями». Посланцы удалились, исполненные восхищения, а Констанций, уверенный в готовности подданных всегда поддержать его, позволил каждому забрать принесенное.

Из пяти причин, которые я назвал мотивами решения Диоклетиана назначить цезарей, я рассмотрел четыре. Остается война против персов, которую вел и славно завершил Галерий.

Со времен подвигов Кара на Востоке между римлянами и персами не было крупных столкновений, но две империи оставались извечными соперниками. Честолюбие можно считать равным с обеих сторон; кроме того, римлян подстегивало желание отомстить. Пленение Валериана было событием, которое не выходило у них из памяти, а Нарсес, правивший Персией в описываемое время – предприимчивый и жаждущий завоеваний государь – не давал о нем забыть.

Нарсес наследовал в 294 году от Р. Х. Варарану III, сыну и преемнику Варарана II, против которого воевал Кар. Мы уже упоминали мимоходом о мятеже Ормия (или Ормизда) против своего брата Варарана II. Подробностей нам не известно, но это не помешало Варарану III взойти на престол после смерти отца. Он правил совсем недолго – по одним данным, четыре месяца, по другим, год. Нарсес сменил его в качестве наследника или иным образом. Все, что мы можем сказать о правах этого государя на престол, это то, что он происходил от Сапора, но, возможно, от другой ветви, нежели Варараны. Едва овладев империей, он, вдохновляясь примером своего деда Сапора, задумал расширить ее за счет римлян. Он вторгся в Сирию, попытался захватить Армению. Диоклетиан не мог оставить такие действия без ответа и, отправляясь в Египет карать Ахиллея, приказал Галерию выступить против Нарсеса.

Первая кампания не была удачной для римлян. Галерий действовал самонадеянно, и это навлекло на него неудачи. Орозий свидетельствует, что этот принцепс был трижды разбит персами. Достоверно по крайней мере то, что между Каррами и Каллиником в Месопотамии, атаковав с горсткой воинов значительно превосходящего врага, он потерпел поражение и вынужден был бежать.

Диоклетиан, чьей отличительной чертой была осторожность и осмотрительность, весьма неодобрительно отнесся к поражению, вызванному безрассудством Галерия, и дал ему это почувствовать. Когда провинившийся князь [прим.: здесь в значении «цезарь»] предстал перед ним после неудачи, гордый император заставил его, облаченного в пурпур, пешим пройти рядом со своей колесницей целую милю.

Это был суровый урок, и Галерий извлек из него пользу. Он проявил рвение, чтобы загладить свою ошибку, и, с трудом получив разрешение собрать новые силы, вновь выступил против своего победителя, направившись в сторону Армении, где шансы на успех были выше, в то время как Диоклетиан держал значительную армию в Сирии для его поддержки и помощи в случае необходимости.

Однако Галерий совершил еще один поступок, который хвалили наши авторы, но который, как мне кажется, для здравомыслящих людей станет доказательством того, что он не избавился от своей безрассудности. В сопровождении всего двух всадников он отправился разведать расположение врага – задача, которую не только князь, но и любой полководец не должен брать на себя, а обязан поручить подчиненным, способным справиться с ней так же хорошо, но не ставящим под угрозу всю армию своей персоной.

В остальном же он действовал как мудрый военачальник. Дождавшись благоприятного момента для атаки, он нанес персам сокрушительное поражение, несмотря на их значительное численное превосходство, и одержал решительную победу над Нарсесом. Разбитый и раненый персидский царь едва спасся бегством. Его лагерь был захвачен и разграблен; вся его семья – жены, дети, сестры – оказалась в плену у победителя. Множество знатных персов разделили их участь; все обозы и богатства армии стали добычей римлян. Разгром был настолько полным, что Нарсес, отступивший в глубь своих владений, не нашел иного выхода, кроме как смиренно просить мира.

Победитель Галерий, подобно Александру [прим.: Македонскому], проявил умеренность и мудрость в обращении с пленными женщинами, за что его справедливо восхваляют, как и македонского царя в случае с семьей Дария. Он заставил персов признать, что римляне превосходят их не только в оружии, но и в нравах.

Аммиан Марцеллин сохранил для нас один эпизод, связанный с солдатом из победоносной армии, который можно сравнить с рассказом о простоте швейцарцев после битвы при Грансоне [прим.: 1476 г.]. Этот солдат, найдя кошелек, полный жемчуга, выбросил драгоценные камни как ненужные безделушки, а сам кошель оставил себе – ведь он был сделан из хорошо выделанной, чистой и блестящей кожи. В войсках Галерия были новобранцы из Иллирии и Мезии, а также готские вспомогательные отряды. Вероятно, это был один из таких солдат, проявивший столь наивную глупость. Настоящий римлян был бы похитрее.

Когда послы Нарсеса прибыли в римский лагерь и были допущены к Галерию, Афарбан, их глашатай, обратился к победителю с униженной речью. Он умолял Галерия не губить Персидскую державу, «не лишать вселенную одного из ее очей» и тем самым не лишать и Римскую империю «второго сияния, почти братского». Он скромно напомнил Галерию о непостоянстве человеческих дел и в заключение выразил благодарность Нарсеса за хорошее обращение с его пленными родственниками, а также его горячее желание вернуть жен и детей.

Галерий ответил, что персы не вправе искать сострадания к своим бедам, ведь они сами, возгордившись удачей, бесчеловечно обращались с пленным Валерианом [прим.: римский император, плененный персами в 260 г.]. Тем не менее, он согласился умерить свой справедливый гнев – не из уважения к персам, которые этого не заслуживали, а чтобы показать себя достойным древних римлян, чьим правилом было проявлять после победы столько же милосердия, сколько стойкости – перед лицом врага, осмелившегося сопротивляться.

Галерий не мог ни остановить мирные переговоры, ни заключить договор без одобрения Диоклетиана. Он отправился к нему в Нисибис, куда тот уже прибыл. Один автор пишет, что римляне легко могли превратить владения персидского царя в провинцию своей империи, и неизвестно, почему Диоклетиан упустил такую возможность. Но мудрый император не дал ослепить себя заманчивой, но ненадежной затеей. Как отмечает г-н де Тиллемон, он не хотел брать того, что не мог удержать, и тщетные попытки Траяна осуществить этот замысел послужили ему уроком.

Он отправил Сикория Проба к Нарсесу с предложениями – или, вернее, приказами. Он требовал, чтобы персидский царь отказался от всех притязаний на Месопотамию, чтобы границей между империями стал Тигр, и чтобы пять провинций на правом берегу этой реки (ранее принадлежавших персам) перешли к Риму. Разные авторы расходятся в названиях этих пяти провинций, но сходятся на Кордиене, Артазене и Забдиене. Диоклетиан также требовал закрепить Армению за римлянами, установив ее границы со стороны Мидии. Он постановил, что царь Иберии [прим.: Восточная Грузия] должен получать корону от римских императоров, а не от персидских царей, и, наконец, что Нисибис станет торговым центром между Востоком и двумя империями.

Нарсес был настолько слаб, что не мог ни в чем отказать. Лишь по одному пункту, касавшемуся Нисибиса, он выторговал уступку – не по существу, как пишет историк, а лишь чтобы показать, что он не рабски принимает все условия и вносит в договор свою волю. Пленные не были ему возвращены: Диоклетиан оставил их для своего триумфа.

Этот мир, столь выгодный для римлян, продлился сорок лет. Полагаю, война заняла два похода, и было бы слишком сжато укладывать все события в один. Таким образом, если война началась в 296 году от Р.Х., то завершилась в 297-м. От этой даты до 337 года, когда Константин, спровоцированный Сапором [прим.: Шапур II], желавшим вернуть пять провинций, уступленных Диоклетиану, готовился к войне с персами (если бы не смерть), прошло как раз сорок лет.

Победа над Нарсесом принесла империи великую славу, но для Диоклетиана оказалась роковой. Она вскружила голову Галерию, который принял пышные титулы «Персидского», «Армянского», «Адиабенского», «Мидийского». Он презирал свое смертное происхождение и желал, чтобы его называли сыном Марса. Хотя его по-прежнему чтили как приемного сына и цезаря, он тяготился вторым местом. «Вечно цезарь! – восклицал он. – Доколе я буду только цезарем?» Со временем он возвысился над Диоклетианом: убедил его начать гонения на христиан, принудил отречься от власти. Но потребовались годы, чтобы освободиться от повиновения, которое долгая привычка и выдающиеся заслуги императора делали тяжким ярмом.

Между заключением мира с персами и началом гонений на христиан прошло пять лет, о которых нам почти нечего рассказать.

Диоклетиан в этот менее значительный период времени занимался главным образом тем, чтобы обеспечить процветание империи внутри и укрепить все ее границы постройкой крепостей на Рейне, Дунае и Евфрате. Аммиан Марцеллин особо упоминает Цирцезий в Месопотамии – место, до того не имевшее большого значения, но укрепленное Диоклетианом из-за его важного расположения при слиянии Хабораса и Евфрата.

К 302 году от Р. Х. относят учреждение этим императором обильной раздачи хлеба для города Александрии, установленной на вечные времена; этот пример щедрости заставляет меня с некоторой осторожностью относиться к сообщению Лактанция о дороговизне продовольствия, вызванной несправедливостями Диоклетиана и усугубленной неудачным установлением цен, которое вскоре пришлось отменить. Достаточно известно, что в подобных обстоятельствах трудно найти верное решение, и что государи и магистраты при самых лучших намерениях часто с трудом избегают жалоб и ропота.

В этот же период мира и спокойствия Диоклетиан возвел свои величественные постройки в Никомедии и Риме. Упоминают также о термах, построенных Максимианом в Карфагене.

Кажется, что в течение всего этого времени сколько-нибудь значительные военные действия происходили только на Рейне. Я уже упоминал о победе, одержанной Констанцием над алеманнами в 301 году от Р. Х.

Примечания:

[1] Этот город, встречающийся также под названием Доклея, ныне лежит в руинах. Он находился недалеко от Нарбоны, которую теперь называют Нарентой.

[2] Менапии в то время занимали область, граничившую с землями моринов. Морины, как всем известно, жили на побережье, где расположены Булонь, Кале и т. д.

[3] МАМЕРТИН, «Genethl. Maxim.»

[4] АММИАН МАРЦЕЛЛИН, XVI.

[5] НАРДИНИ, «Rom. Vet.», IV, 7.

[6] Скалигер в своих примечаниях к хронике Евсевия (с. 223) склоняется к мысли, что квинквегенты – это народы Ливийской Пентаполис. Сходство названий может подтверждать это предположение, ибо греческое слово Πεντάπολις и латинское Quinquegentes или Quinguegentiani одинаково означают «пять народов».

[7] ОРОЗИЙ, VII, 25.

[8] Святой Амвросий говорит, что Елена содержала постоялый двор, и это стало началом ее связи с Констанцием. Он – уважаемый свидетель, но единственный. Если бы этот факт был известен Зосиму, заклятому врагу Константина, который прямо называет его бастардом, а его мать – женщиной сомнительной добродетели, он не преминул бы им воспользоваться.

[9] Семьдесят пять тысяч ливров.

[10] ЕВСЕВИЙ, «De vita Const.», I, 14.

Диоклетиан в начале 303 года находился на девятнадцатом году своего правления, которое до сих пор было неизменно счастливым. Одна лишь продолжительность этого правления свидетельствовала об исключительном благополучии среди римских императоров, почти все из которых на протяжении последнего столетия лишь мельком появлялись на троне, чтобы вскоре быть внезапно низвергнутыми. Все начинания Диоклетиана увенчались успехом. Его правление сочетalo в себе мягкость мира и славу оружия. Вынужденный обстоятельствами разделить верховную власть с соправителями, он находил в них покорность подданных; и империя, управляемая четырьмя князьями, имела лишь одного истинного главу.

Это блистательное процветание начало угасать с того момента, как он позволил Галерию убедить себя начать гонения на христиан, которых до сих пор не только терпел, но даже благоволил и защищал. Вот описание, оставленное нам Евсевием, того цветущего состояния, которого достигла христианская церковь благодаря долгому миру, которым она пользовалась со времен Валериана. Ибо при Аврелиане была скорее угроза гонений, чем действительное преследование.

«Я не могу достойно выразить, – говорит Евсевий [1], – с какой свободой провозглашалось евангельское слово перед последней бурей и каким почетом оно пользовалось у всех людей, как греков, так и варваров. Наши правители оказывали тысячу знаков благосклонности тем, кто исповедовал его, и доверяли им управление провинциями, освобождая от необходимости приносить жертвы, что было запрещено их благочестием. Императорские дворцы были полны верующих, которые вместе с женами, детьми и слугами гордились тем, что открыто поклонялись имени Иисуса Христа перед глазами своих государей; и они пользовались большим доверием и милостью императоров, чем прочие чиновники. По примеру владык, наместники и правители провинций оказывали всевозможные почести предстоятелям нашей веры. Наши собрания стали так многочисленны, что старые церкви уже не могли вместить огромного народа, и мы воздвигали более просторные храмы во всех городах».

Таково, продолжает историк, было наше счастливое положение, пока мы заслуживали Божье покровительство своей святой и безупречной жизнью. Последняя черта, которую стоит добавить к рассказу Евсевия и которая ясно показывает, насколько глубоко христианство проникло во дворец, – это то, что есть основания полагать, будто Приска, супруга Диоклетиана, и Валерия, его дочь, выданная замуж за Галерия, сами были христианками.

Впрочем, это не значит, что со времени восшествия Диоклетиана на престол Церковь вовсе не подвергалась гонениям. Вскоре я скажу, что Галерий жестоко преследовал христиан в своих войсках; а еще в 286 году Максимиан казнил нескольких мучеников, среди которых наиболее известны святой Маврикий и возглавляемый им легион, святой Дионисий Парижский и его сподвижники. Но ни Диоклетиан, ни Констанций никогда не проявляли ненависти к христианам: насилия Максимиана были лишь временными, а действия Галерия не доходили до крайностей. Таким образом, можно сказать, что Церковь в целом, и особенно восточная, лучше знакомая Евсевию, долгое время наслаждалась миром и спокойствием.

Это затишье, сопровождавшееся даже славой, произвело свой обычный эффект – ослабление дисциплины и нравов. «Зависть, честолюбие, лицемерие проникли в нашу среду, – пишет Евсевий, – раздоры между служителями веры, раздоры среди народа. Мы вели войну, если не оружием, то словами и писаниями. Даже те, кто занимал место пастырей, пренебрегая божественными заповедями, разжигали друг против друга ссоры и вражду, споря за первые места в Церкви Иисуса Христа, как за особые княжества. Наши грехи возбудили против нас гнев Божий и побудили Его наказать нас, чтобы вернуть к Себе».

Галерий был достоин стать орудием кары, которую Бог пожелал обрушить на Свой народ, и, как мы узнаем от Лактанция, он стал главным исполнителем этой воли. Ненависть к христианскому имени была воспитана в нем его матерью, женщиной чрезвычайно суеверной, которая, часто принося жертвы в своем селении мнимым горным божествам, обижалась на то, что христиане отказывались участвовать в устраиваемых ею пиршествах, предаваясь посту и молитве в то время, как она праздновала с остальными жителями. Галерий, столь же суеверный, как его мать, и пропитанный предрассудками, перенятыми от нее, в первые годы своего возвышения не имел возможности полностью предаться кровожадным побуждениям. Войны занимали его; он находился в подчиненном положении, не позволявшем ему действовать самостоятельно. Но ненависть к христианам жила в его сердце, и в конце концов он нашел Диоклетиана готовым поддержать его – по случаю, о котором я сейчас расскажу.

Диоклетиан имел слабость желать знать будущее и верил, что его можно прочесть в жертвенных внутренностях. Однажды, когда он приносил жертвы с этой целью, случилось, что присутствовавшие при этом христиане, дворцовые служители, осенили себя крестным знамением, которое Лактанций называет «бессмертным знаком». В результате жертвоприношения были нарушены, и жрецы не смогли найти в жертвенных животных тех знаков, по которым они обычно определяли волю богов; или, возможно, они притворились, что не видят их, чтобы разжечь гнев императора против ненавистных им людей. Достоверно то, что они заявили императору, что присутствие нечестивых людей мешает им совершать обряды и лишает их успеха.

Константин сам рассказывает у Евсевия [2] о событии, очень схожем с этим и относящемся к тому же времени. Оракул Аполлона признал, что «праведники, находящиеся на земле», мешают ему давать столь же истинные ответы, как прежде. Диоклетиан спросил у своих жрецов, кто эти праведники, и те без колебаний ответили, что это христиане.

Если бы они говорили правду, Диоклетиан должен был бы заключить о бессилии и ничтожности богов, которым поклонялся. Однако он рассудил иначе. Он разгневался на тех, кто лишал его знаний, которых он жаждал, и приказал, чтобы все придворные чиновники принесли жертвы богам, а ослушников наказали бичеванием. Он распространил строгость своего указа даже на солдат, которых велел принуждать к жертвоприношениям под угрозой увольнения: Галерий, давно уже вводивший такой же закон среди войск, находившихся под его непосредственным командованием, был восхищен, увидев себя поддержанным Диоклетианом, и решил воспользоваться обстоятельствами, чтобы довести дело до крайности.

Он прибыл к старому императору в Никомедию и провел там зиму, непрестанно уговаривая его сделать гонения всеобщими и ужесточить наказания вплоть до смертной казни. Он доказывал, что прежние распоряжения были недостаточны и не привлекли ни одного нового поклонника к божествам империи; что христиане, состоявшие на службе, без колебаний отказывались от нее, лишь бы не отрекаться от своей веры; и что даже пример строгости, проявленной к некоторым из них, казненным смертью, остался бесплодным и не вернул ни одного из этих упрямцев.

Диоклетиан долго сопротивлялся: он знал, насколько умножилось число христиан, и не мог решиться внести смуту и опустошение во всю империю. Он хотел ограничиться очищением дворца и армии от христиан. Но поскольку Галерий не уступал и, напротив, настаивал с яростью, был созван большой совет, где дело подверглось обсуждению. Однако все присутствующие – одни из ненависти к христианской религии, другие из угодливости к Цезарю, который начинал возвышаться, – единогласно присоединились к его мнению.

Несмотря на это единодушное решение, Диоклетиан еще медлил и, то ли для самооправдания, то ли по суеверию, отправил вопросить оракула Аполлона в Милете. Это значило поставить языческих жрецов судьями в собственном деле. Аполлон не мог не повелеть истребить врагов своего культа.

Диоклетиан наконец уступил, но все же не согласился на кровопролитие. В остальном было решено подвергнуть христиан всевозможным насилиям; и в качестве первого враждебного акта постановили разрушить их церковь в Никомедии. Исполнение этого назначили на день праздника бога Термина, приходившийся на 23 февраля, – как будто в холодной и суеверной аллюзии этот день должен был быть счастливым для того, чтобы довести до последнего предела враждебную религию.

Когда настал день, рано утром явились чиновники с вооруженной стражей. Они выломали двери церкви и прежде всего стали искать изображение бога, которому здесь поклонялись, воображая, что в христианской церкви найдут нечто подобное тому, что видели в своих храмах. Они нашли Священные Писания, которые предали огню, а все остальное отдали на разграбление своим спутникам.

Князья наблюдали из окон дворца за происходящим и как бы лично руководили исполнением своих приказов, ибо церковь стояла на возвышенности прямо напротив. Галерий хотел поджечь ее, но Диоклетиан воспротивился, опасаясь, что пожар может перекинуться на соседние здания и причинить большой ущерб, и послал преторианских солдат с топорами и другими подобными орудиями, которые за несколько часов разрушили здание до основания.

На следующий день в Никомедии был обнародован эдикт о гонениях. Этот эдикт не предусматривал смертной казни, но, за исключением крайней меры, включал все прочие, какие только можно было придумать. Он повелевал разрушать христианские церкви во всех городах и сжигать их священные книги на площадях; чтобы всякий христианин, если он был знатного рода, наказывался лишением чинов и должностей, а если простого звания – потерей свободы; чтобы все они могли быть подвергнуты пыткам, и никакое высокое происхождение или служебное положение не избавляло бы их от этого; чтобы суды были для них закрыты, и они не могли бы возбуждать никаких исков в свою пользу, тогда как все иски против них принимались бы и решались к их невыгоде.

Таково было содержание первого эдикта. Вскоре к нему добавился второй, направленный специально против епископов и других служителей христианской религии, который предписывал магистратам арестовывать их, заключать в тюрьму и всеми способами принуждать к жертвоприношениям богам.

Этих эдиктов было достаточно, чтобы дать судьям право осуждать на смерть тех, кто упорно сопротивлялся, и действительно многие удостоились мученического венца; но в последующих постановлениях смертная казнь была прямо предписана и распространена без различия на всех, кто исповедовал христианство.

Диоклетиан был приведен к этой жестокости, противной всем его принципам, последовательностью первого шага, который он сделал. Совершив эффектное действие, он не захотел отступать и счел себя обязанным поддерживать то, что сначала приказал лишь под давлением. Два обстоятельства с самого начала способствовали разжиганию его ненависти и оправданию ее в его глазах: первое – следствие безрассудной смелости одного христианина, второе – подстроенное черным коварством Галерия.

Как только первый эдикт был выставлен, один ревностный христианин публично сорвал его. Он был схвачен, отдан палачам, подвергнут мучениям, растянут на решетке и сожжен. Он перенес все пытки с твердостью и спокойствием, которые сохранил до последнего вздоха, и можно верить, что заслуга мученичества искупила перед Богом вину его дерзости. Но легко представить, какое впечатление произвел на ум такого государя, как Диоклетиан, столь смелый и противозаконный поступок.

Галерий прибег к отвратительной хитрости, чтобы добиться своего. Он тайно приказал нескольким своим офицерам поджечь часть императорского дворца, а вину за это преступление возложил на христиан, обвинив их в том, что те, желая отомстить и обрести свободу, задумали погубить двух императоров, объявивших им войну. Диоклетиан, несмотря на всю свою проницательность, не заподозрил обмана. Он пришел в ярость против многочисленных христианских чиновников, служивших во дворце, и приказал подвергнуть их жестоким пыткам в своем присутствии – но безрезультатно. Они стойко утверждали свою невиновность, и правда так и не раскрылась, ибо никому не пришло в голову пытать офицеров Галерия. Довольно странно, что даже Константин, находившийся тогда на месте, не узнал истинных виновников, а в своей речи, произнесенной много лет спустя и сохраненной для нас Евсевием, приписал этот пожар небесному огню. Г-н де Тиллемон выдвигает правдоподобное предположение, чтобы согласовать свидетельства Константина и Лактанция: пожар во дворце мог начаться от удара молнии, а Галерий позаботился о том, чтобы его поддерживали и распространяли его офицеры.

Через пятнадцать дней этот правитель повторил свое черное дело. Огонь вспыхнул вновь, но быстрая помощь предотвратила его распространение. Галерий, достигнув желаемого и видя Диоклетиана в сильном гневе, внезапно покинул Никомедию, заявив, что боится быть сожженным христианами и хочет обезопасить свою жизнь.

Вероятно, именно в связи с этим мнимым заговором, ложно приписанным христианам, Диоклетиан издал свой второй эдикт, наполнивший тюрьмы, предназначенные для преступников, епископами, священниками и диаконами. Для самих злодеев там не осталось места, так как все камеры были заняты святыми. Тогда же он, по выражению Лактанция, принудил свою жену Приску и дочь Валерию принести жертвы идолам. То, что к ним пришлось применить силу, доказывает: они либо были христианками, либо, по крайней мере, склонялись к христианству и уже были в какой-то степени наставлены в его истинах.

Гонения распространились по всей империи, ибо эдикты, их предписывающие, были разосланы Максимиану и Констанцию, чтобы те привели их в исполнение в своих областях. Авторитет Диоклетиана среди его соправителей был настолько велик, что его решения становились для них законом. Максимиан, жестокий по характеру и давно уже запятнавший свои руки христианской кровью, с радостью принялся исполнять эдикты. Констанций, чьи нравы и принципы противились этому, все же не посмел полностью отказаться от требований. Он допустил разрушение храмов, но пощадил жизни людей. Впрочем, это не значит, что на подвластных ему территориях вовсе не было мучеников. Фанатичное рвение некоторых наместников и магистратов увенчало мученическими венцами многих христиан в Галлии и особенно в Испании. Именно к этому времени относится славный подвиг и мученичество великого святого Викентия. Но Констанций не имел иного участия в этих жестокостях, кроме как попустительства тому, что не смел запретить, скованный строгостью эдиктов и почтением к Диоклетиану.

Он позволял действовать лишь тем фанатикам, которые находились вдали от его глаз. При дворе же он покровительствовал христианству. И если другие правители в первую очередь обрушивали жестокости на христиан своих дворцов, стремясь утвердить идолопоклонство в своем ближайшем окружении, то Констанций, напротив, считал наиболее достойными своего доверия именно тех, кто твердо держался христианской веры. Чтобы выявить их, он подверг их испытанию, подсказанному обстоятельствами.

В его дворце было много христиан. Он дал им понять, что не потерпит более ни одного из них, и потому те, кто исповедует эту религию, должны сделать выбор между верой и своим положением: либо принести жертвы, чтобы сохранить свои должности, либо отказаться от должностей, если они не желают жертвовать. В те времена не все христиане были святыми, и среди них встречались мирские души, больше привязанные к земному, чем к небесному. Поэтому многие дворцовые чиновники, опасаясь лишиться мест, подчинились приказу. Другие же, исполненные истинной веры, предпочли свою религию всем земным надеждам. Когда все определились с выбором, Констанций открыл свои мысли. Он заявил, что не может доверять людям, отрекшимся от своей веры, ибо как можно ожидать верности государю от тех, кто изменил своему Богу? Поэтому он уволил их всех с позором. Напротив, стойкость остальных в верности Богу убедила его в их непоколебимой преданности императору, поставленному над ними Божественным промыслом. Он не только оставил их во дворце, но и выделил среди прочих, возвысил в чинах и считал их своими самыми верными друзьями.

Это яркое свидетельство уважения и благорасположения Констанция к христианам не оставляет сомнений в том, что насилия, совершенные против них в провинциях под его властью, были следствием ярости отдельных наместников и политических соображений самого императора.

В других частях империи дело обстояло иначе: там сами правители поощряли и вознаграждали жестокость своих чиновников. Потоки христианской крови лились обильно, но подробности этого гонения – самого яростного и продолжительного из всех, какие когда-либо претерпевала Церковь, – относятся к церковной истории. Я ограничусь лишь некоторыми общими обстоятельствами, имеющими отношение к моему предмету.

Евсевий [3] сообщает, что страх сделал многих отступниками, но, из не вполне уместной в историческом сочинении скромности, он налагает на себя запрет касаться событий, омрачивших христианство. Возможно, этот осмотрительный умолчан был продиктован личными мотивами. Достоверно известно, что он был заключен в тюрьму за исповедание веры, но вышел оттуда без следов пыток. При этом знаменитые исповедники упрекали его на соборе в том, что он купил свою безопасность и свободу позорной трусостью, воскурив фимиам идолам.

Падения [от веры] были весьма часты на Востоке; они также имели место в Африке, где многие, не претендуя на отречение от веры, в соответствии с эдиктом о гонениях, выдавали священные книги и таким малодушием избегали мучений и пыток. Их называли традиторами [предателями], и они стали причиной раскола донатистов, который был крайне губителен для Церкви и чья история является частью истории Константина.

Но если Христианская Церковь имела повод скорбеть о недостатке мужества и стойкости у некоторых из её чад и даже служителей, слава множества мучеников и доблестных исповедников укрепила и утешила её. Можно увидеть у г-на де Тиллемона повествование об их триумфах, столь драгоценных для благочестия.

Очень многие христиане, спасаясь от гонений, удалились в чужие земли и нашли у варваров убежище от жестокости своих соотечественников-римлян. Мы уже отмечали в других случаях, что эти рассеяния, вызванные яростью гонителей, оказались полезными в замыслах Божиих для распространения благоухания Христова среди народов, которые ещё не слышали о Спасителе, и что таким образом имя Его стало известно среди них.

К гонению внешнего насилия и мучений добавилось иного рода преследование, направленное не против тел, но против умов. Два философа или литератора, вместо того чтобы сострадать страданиям христиан, усугубили их муки, нападая в своих сочинениях на их религию и лишая их утешения страдать за истину. Лактанций один сообщает нам об одном из этих авторов, но, не называя его имени. Это был философ-теоретик, а не практик; сластолюбивый в нравах, расточительный в расходах и, как следствие, алчный до денег. Его сочинение, по свидетельству того же Лактанция, было признано детским, жалким, смехотворным и впало в полное забвение.

Другой писатель был сановником, заинтересованным в оправдании гонений, которым он немало способствовал своими кровавыми советами. Иерокл, правитель Вифинии, в то время как он использовал меч для истребления христианства, взялся за перо, чтобы сделать его, если бы смог, презренным и ненавистным. В части своего труда, озаглавленного Друг истины, он, как я уже говорил в другом месте, сравнивал Аполлония Тианского с Иисусом Христом. Евсевий опроверг его в этом пункте. Остальная часть его сочинения указывала на мнимые противоречия в наших священных книгах. Это было не более чем повторение возражений Цельса, уже разрушенных Оригеном. Лактанций ответил на них не прямым опровержением, но изложив в своих Божественных установлениях твёрдые основания христианской религии и показав нелепость идолопоклонства. Ни сочинение философа, ни труд Иерокла не были бы особенно опасны, если бы не опирались на имперскую власть.

Гонение, предписанное Диоклетианом, осуществлялось им самим в течение двух лет и двух месяцев. После отречения этого императора оно перестало быть всеобщим. Но некоторые из его преемников, особенно Галерий и Максимин Даза, продолжили его с новыми жестокостями в течение восьми лет. Таким образом, оно длилось десять лет и почти четыре месяца, а именно: с 23 февраля 303 года от Р. Х. до 13 июня 313 года, когда в Никомедии был опубликован эдикт Константина и Лициния, даровавший Церкви мир. Мы ещё упомянем об этом и приведём некоторые подробности в нашем повествовании, поскольку интересы христианства всё более становились государственным делом, особенно после того, как Константин публично исповедовал его.

Кажется, можно заключить из некоторых слов Евсевия, что ярость Диоклетиана против христиан усилилась из-за двух внезапных мятежей, за которые он, видимо, хотел их сделать ответственными, хотя их постоянное и неизменное повиновение законной власти должно было оградить их от всяких подозрений в этом отношении. Эти волнения не были значительными ни сами по себе, ни по своим последствиям. О первом мы знаем лишь то, что вкратце сообщает Евсевий. Некий мятежник, которого он не называет, провозгласил себя императором в Мелитене, области Армении, и его затея рассеялась так же быстро, как возникла. Этот писатель не сообщает нам больше и о втором событии, но мы находим у Либания то, что восполняет его молчание.

В Сирии пятьсот солдат были принуждены к работам по углублению дна порта Селевкии, который был недостаточно глубок. Эта работа, тяжёлая сама по себе, выполнялась с крайней суровостью. Им не давали времени приготовить необходимое для пропитания, и после дня, наполненного изнурительным трудом, они должны были проводить часть ночи, выпекая хлеб. Доведённые до отчаяния, они сбросили ярмо такого тяжкого повиновения и, поддавшись безумию, примеры которого были часты в ту эпоху, принудили своего командира по имени Евгений принять императорский пурпур. Он сопротивлялся, но они приставили к нему мечи, и Евгений, не имея возможности избежать смерти, выбрал путь, по крайней мере, её отсрочки. Антиохия была недалеко, и мятежники, зная, что в этом большом городе сейчас нет войск, заставили своего нового императора повести их туда. По пути они грабили и опустошали: изголодавшиеся и измученные трудами и лишениями, они ели и пили без меры. Так они достигли Антиохии к вечеру, почти пьяные и более расположенные ко сну, чем к битве. Однако, поскольку их не ждали и им противостояли лишь застигнутые врасплох горожане, они вошли в город без сопротивления и бросились ко дворцу, чтобы завладеть им. Но после первого момента изумления и ужаса жители Антиохии, придя в себя и видя малочисленность и жалкое состояние нападавших, собрались, вооружившись всем, что попало под руку; даже женщины присоединились к ним, и весь город обрушился на пятьсот солдат, уже полупобеждённых опьянением, усталостью и беспорядком, в который их ввергла распущенность. Все они были убиты на месте, ни один не спасся. Их предводитель также лишился жизни, а с ней и призрака величия, длившегося лишь один день.

Диоклетиан был обязан наградить верность и мужество жителей Антиохии, и у него не было причин гневаться на жителей Селевкии, в городе которых вспыхнул мятеж, но которые сами не способствовали ему ничем. Вероятно, он был введён в заблуждение ложными донесениями и обрушил репрессии на видных членов совета каждого из этих двух городов, среди которых был дед Либания. Кровавая расправа над этими невинными людьми сделала его имя столь ненавистным во всём крае, что даже девяносто лет спустя его нельзя было услышать без ужаса.

Этот принц вступил 17 сентября 303 года от Р.Х., года эдикта о гонениях, в двадцатый год своего правления: редкое счастье, как я уже отмечал, и за которое он был обязан устроить празднества для римского народа. Ему также предстояло отпраздновать триумф, который был дарован ему и его соправителю шестнадцать лет назад и который они с тех пор продолжали заслуживать новыми победами, одержанными либо ими самими, либо их цезарями. Вероятно, Диоклетиан, будучи бережливым и не слишком популярным, объединил эти два торжества в одно, чтобы сэкономить расходы и избавить себя от необходимости участвовать в церемонии, что никогда не соответствовало его характеру и утомляло его еще больше после того, как удар грома, обрушившийся на его дворец в Никомедии, и последовавший за ним пожар потрясли его разум и вызвали то, что мы назвали бы нервным расстройством. Уже одно лишь обязательство, налагаемое триумфом, – прибыть в Рим, который он за все время своего правления видел лишь однажды, после войны с Карином и смерти этого императора, – было для него тягостным.

Он провел в Риме как можно меньше времени. Торжество по случаю двадцатилетия его правления приходилось, как я уже сказал, на 17 сентября. Он отложил его на два месяца и отпраздновал вместе с триумфом 17 ноября.

Триумф Диоклетиана и Максимиана был блистателен благодаря изображениям битв и побед над множеством народов со всех концов света. Но главным его украшением была плененная семья Нарсеса [4], царя персов. Его жены, сестры и дети были проведены в цепях перед колесницей триумфаторов.

Не видно, чтобы два цезаря имели какую-либо долю в славе этого триумфа, хотя они внесли в него значительный вклад своими подвигами. Без сомнения, два августа считали Констанция и Галерия своими заместителями. А согласно древнейшим римским законам, триумф полагался только тем, кто обладал верховным командованием.

Двойное торжество – по случаю двадцатилетия правления и триумфа – привлекло в Рим огромное стечение народа со всех стран. Ожидались великолепные игры. Диоклетиан действительно устроил игры, но избегал безумной роскоши. Он говорил, что умеренность должна царить на празднествах, на которых присутствует цензор. Известно, что императоры принимали этот титул или, по крайней мере, осуществляли соответствующие полномочия.

Эта строгость вовсе не пришлась по вкусу римскому народу, чьи права и заботы уже давно сводились лишь к тому, чтобы кормиться за счет щедрот своих правителей и развлекаться зрелищами.

Недовольный Диоклетианом народ не смолчал и не пощадил его ни в горьких жалобах, ни в насмешках.

Этот принц, никогда не любивший Рим, возненавидел столицу еще сильнее из-за свободы слова, к которой он совсем не привык. Можно с достаточной долей вероятности предположить, что первоначально он намеревался остаться там по крайней мере до 1 января, чтобы в Капитолии вступить в свое девятое консульство вместе с Максимианом, который в то же время должен был стать консулом в восьмой раз. Но, уязвленный до глубины души свободой, которая казалась ему переходящей в распущенность, Диоклетиан внезапно решил покинуть Рим. Несмотря на суровость времени года, он отправился в путь 20 декабря и совершил церемонию вступления в консульство в Равенне.

Его поспешность дорого ему обошлась. Он спешил вернуться в любимую Никомедию. Трудности путешествия в неблагоприятный сезон при уже пошатнувшемся здоровье ввергли его в изнурительную болезнь, от которой он так и не оправился полностью.

После долгого недомогания, почувствовав некоторое улучшение, он сделал усилие, чтобы вновь показаться публике по случаю торжественной церемонии, и в конце 304 года отпраздновал освящение цирка, который построил в Никомедии. Но то ли усталость этого дня, то ли возобновившаяся болезнь, лишь приостановленная ранее, вызвали рецидив и поставили его жизнь под угрозу. Тревога была велика: по всему городу возносили молитвы о спасении принца; наконец, 13 декабря он впал в такое изнеможение, что все решили – он умирает. Однако он пришел в себя, но здоровье не вернулось, и когда после двух с половиной месяцев выздоровления он 1 марта 305 года попытался вновь появиться на публике, то был настолько изменившимся, подавленным и истощенным, что его с трудом узнавали. Самое неприятное для него заключалось в том, что его разум оставался ослабленным – не до полного и абсолютного безумия, но так, что он был подвержен приступам, которые даже после их окончания оставляли у него постоянное ощущение оцепенения и тяжести.

Это печальное состояние Диоклетиана весьма благоприятствовало честолюбивым замыслам, которые Галерий уже несколько лет лелеял в своем сердце. Жаждавший первенства, он понял, что Диоклетиан, сломленный болезнью, не сможет удержаться у власти и не устоит перед его настойчивыми просьбами отречься. Что касается Максимиана, принца, чьей единственной заслугой была военная отвага, но который не имел ни твердости в управлении, ни ума, ни проницательности, то Галерий его не боялся и, напротив, рассчитывал внушить ему страх. Помимо славы, которую ему принесла победа над персами, он еще недавно приобрел авторитет и поддержку варварского народа, изгнанного со своей земли готами и нашедшего прибежище на римских территориях; принятый Галерием, этот народ стал для него подкреплением.

Таким образом, его войска увеличились, и, возможно, он даже провел новые наборы в провинциях своего округа. Теперь он мог диктовать условия; и хотя он был младшим среди четырех принцев, на которых тогда держалось управление империей, он единолично разработал план изменений, которые намеревался осуществить, исключая одних и выбирая других согласно своему капризу или интересам.

Он хотел сохранить форму правления, установленную Диоклетианом: два августа и два цезаря. Вследствие отречения Диоклетиана и Максимиана, которое он решил добиться, Констанций и он сам становились августами. Оставалось назначить двух цезарей, или, вернее, этот выбор казался уже предопределенным самой природой и обстоятельствами. Максенций, сын Максимиана, и Константин, сын Констанция, были единственными, о ком можно было подумать; и их право по рождению казалось тем более неоспоримым, что у Диоклетиана не было сыновей, а Кандидиан, сын Галерия, был незаконнорожденным и в то время ему было всего девять лет. Но ни один из этих двух принцев не нравился Галерию: один – своими пороками, другой – своими достоинствами – одинаково вызывали у него подозрения. Максенций был его зятем, но зарождающимся чудовищем, в котором проявлялись худшие склонности, полностью раскрывшиеся впоследствии, когда он захватил верховную власть. Впрочем, я не думаю, что это было бы абсолютным основанием для его исключения в глазах Галерия, если бы Максенций не раздражал его своей гордостью и высокомерием, доходившими до отказа подчиняться принятому тогда церемониалу по отношению к императорам и воздавать отцу и тестю почести, называвшиеся «адорацией». Такой характер одновременно внушал страх и ненависть. Константин, принц, как я уже описывал, приятный и наделенный прекрасными качествами, вызывал у Галерия другого рода беспокойство и подозрение: он считал, что, возвысив его таланты почетным титулом и властью, вооружит против себя соперника. Он презирал его отца, чью умеренность считал проявлением малодушия; и планы Галерия простирались не дальше, чем лишить Констанция империи, если только смерть не избавит его быстро от ненавистного соправителя. Поэтому он ни за что не стал бы усиливать его, назначив его сына цезарем. Ему нужны были цезари, обязанные ему своим возвышением, его ставленники, которых он мог бы держать в зависимости. По этим причинам он обратил внимание на некоего Севера, до того момента неизвестного в истории, и на своего племянника Даю или Дазу.

Суровый [Sévère], принявший имена Флавия Валерия, родился в Иллирии у неизвестных родителей и обладал нравами столь же низкими, как и его происхождение: любитель вина, танцев и всех прочих излишеств подобного рода, он превращал день в ночь, а ночь – в день. Галерий, представляя его Диоклетиану, приписывал ему заслугу верности в распределении сумм, которые тот доверил ему для раздачи солдатам. Я охотно поверю, что главной рекомендацией Сурового перед тем, кто возвел его на должность, была низость его характера, сулившая раба в пурпуре.

Даза был сыном сестры Галерия и, подобно своим предкам и самому дяде, в детстве пас стада. Незадолго до этого Галерий вызвал его ко двору и заменил его простонародное имя на Максимиан или Максимин: последнее имя утвердилось в истории, и мы всегда будем называть его Максимином. На монетах и надписях он именуется Г. Галерий Валерий Максимин. Он был тогда очень молод, необразован, невежествен, сохранял всю грубость своей страны и происхождения, склонен к пьянству и чрезвычайно суеверен. Впоследствии мы увидим, какие иные пороки разовьет в нем – или, по крайней мере, выявит – величие судьбы и вседозволенность верховной власти. Галерий не сомневался в слепой покорности племянника, которого он извлек из праха, чтобы возвести на трон. Но он ошибался, как покажут события.

Когда он устроил свою систему так, как ему казалось наиболее соответствующим его замыслам, он приступил к ее исполнению.

Сначала он напал на Максимиана как на самого легкого для свержения; и действительно, он сокрушил его одним ударом, угрожая развязать гражданскую войну, если ему не будет дарован титул Августа, который он так заслужил и которого устал ждать. Максимиан, хотя и привязанный к власти и величию, тем не менее уступил, и страх победил в нем честолюбие. Он даже принял титул Цезаря, который Галерий ему предложил, а тот, в свою очередь, с наглостью отправил к нему Сурового, чтобы облачить его в пурпур, даже не посоветовавшись с Диоклетианом.

После этой первой победы Галерий осмелился перейти ко второму натиску и отправился в Никомедию, чтобы попытаться сломить принца, которого всегда боялся и которого, несомненно, не одолел бы, если бы болезнь не ослабила того. Сначала он действовал довольно мягко и представил ему, что он стар (хотя Диоклетиану тогда было всего пятьдесят девять лет); что его здоровье не восстанавливается после тяжелой болезни, под гнетом которой он чуть не пал; что бремя правления его подавляет. Он привел ему в пример Нерву, который, согласно принятому тогда преданию (хотя мы в другом месте доказали его ложность), отрекся от власти и передал ее Траяну. Диоклетиан отверг эту мысль, найдя ее неприличной и совершенно для себя неподходящей. Но поскольку он был извещен письмом Максимиана о том, что произошло между ним и Галерием, то, чтобы попытаться удовлетворить дерзость честолюбца, уступив в чем-то, он выдвинул другой план и сказал, что ничто не мешает сделать титул Августа общим для четырех правящих принцев. Это вовсе не входило в планы Галерия, который стремился стать единоличным властителем и понимал, что никогда им не будет, пока Диоклетиан остается на своем месте. Поэтому он ответил, что следует придерживаться системы, установленной самим Диоклетианом; что согласие и так трудно сохранить между двумя равными коллегами, а между четырьмя оно становится совершенно невозможным. «Если же, – добавил он, – вы упорствуете в нежелании отречься, я знаю, как поступить; ибо не в моих намерениях вечно томиться на низшей должности и никогда не занимать ничего, кроме последнего места».

У Диоклетиана уже не хватало сил противостоять такому напору. Пример Максимиана еще больше ослабил его. Слезы потекли из его глаз, и, побежденный чувством, которое не заглушило ни его склонностей, ни разума, он против воли дал согласие, на отказ у него не хватило мужества. Он лишь настоял на том, чтобы выбор Цезарей был, как он сказал, определен общим решением четырех принцев. «К чему общее решение? – возразил Галерий. – То, что мы решим между собой, должно понравиться двум другим». Диоклетиан ответил, что их одобрение, несомненно, последует, поскольку нельзя назвать других Цезарей, кроме их сыновей, Максенция и Константина.

«Нет, – возразил Галерий, – я не хочу Максенция: это гордец, который уже бросал мне вызов, не имея никакого титула. Что же он сделает, когда окажется причастен к верховной власти?»

«Вам не в чем упрекнуть Константина, – сказал Диоклетиан. – Это приятный характер, сулящий правление еще более мягкое и умеренное, чем у его отца».

Галерий становился все смелее по мере того, как одерживал верх. Здесь он высказался совершенно ясно. «Значит, я ни в чем не буду хозяином! – сказал он. – Мне нужны Цезари, которые будут мне подчинены, которые будут бояться мне не угодить и во всем следовать моим приказам». Затем он предложил Сурового и Максимина. Диоклетиан тщетно доказывал ему, что одного знает слишком хорошо, а другого слишком мало, чтобы одобрить такой выбор; Галерий настаивал и сказал, что берет ответственность на себя.

«Делайте тогда, как вам угодно, – сказал побежденный и измученный император. – Это ваше дело, раз вы берете на себя руководство империей. Пока власть была в моих руках, я заботился о том, чтобы государство пребывало в цветущем состоянии. Если с ним случится какая-либо беда, я не буду за это в ответе».

Когда все было таким образом решено и согласовано, Диоклетиан и Максимиан договорились совершить отречение в один и тот же день – первого мая, один в Никомедии, другой в Медиолане. Мы не знаем никаких подробностей относительно Максимиана, кроме того, что он сложил пурпур, облачил в него Сурового, присланного ему Галерием, и удалился в Луканию, в прекрасное поместье, пока беспокойный характер и обстоятельства не заставили его вновь устремиться к величию, от которого он отказался с сожалением, и предпринять попытки, которые, как мы увидим, завершились трагической смертью.

Церемония отречения Диоклетиана описана у Лактанция с должной подробностью.

Этот государь созвал собрание воинов на возвышенном месте в трех милях от Никомедии, где тринадцать лет и два месяца назад он возложил пурпур на Галерия и где в память этого события была воздвигнута колонна, увенчанная статуей Юпитера. Он торжественно прибыл на собрание в сопровождении своей стражи и там, проливая слезы, свидетельствовавшие о его слабости, произнес краткую речь. Он сказал, что возраст и немощи более не позволяют ему нести бремя империи; что он просит покоя после стольких лет трудов и усталости; что он передает верховную власть тем, кто обладает необходимой силой для исполнения ее обязанностей, и что вместо Констанция и Галерия, которые в результате его отречения и отречения Максимиана становились Августами, он назначит Цезарей.

Константин, которому тогда был тридцать один год, находился рядом с ним, и все собрание желало его возвышения. Никто даже не сомневался, что он будет удостоен этого звания, к которому его призывали как происхождение, так и заслуги. Поэтому все были удивлены, услышав, как Диоклетиан произнес имена Севера и Максимина. Удивление было так велико, что многие спрашивали друг друга, не сменил ли Константин имя. Но Галерий недолго держал собравшихся в этом сомнении и, протянув руку, взял за плечо Максимина, стоявшего за троном, и вывел его на виду у солдат. Тогда Диоклетиан снял свой пурпурный плащ и собственноручно возложил его на плечи нового Цезаря; после чего, как частное лицо, он вернулся в город, проехал через него в колеснице и сразу же отправился на родину, в Салоны.

Из этого рассказа, заимствованного у Лактанция, видно, что Диоклетиан отказался от власти лишь по принуждению и против своей воли. Но что доказывает в этом государе необычайную высоту и твердость духа, так это то, что, как я уже отмечал вначале, однажды приняв решение, хотя и неохотно, он оставался верен ему с непоколебимой стойкостью в течение девяти лет, которые ему еще оставалось прожить, не поддаваясь ни на представлявшиеся возможности, ни на пример и уговоры своего соправителя Максимиана, дважды возвращавшегося к власти. Всем известен прекрасный ответ, который он дал Максимиану и другим старым друзьям, уговаривавшим его выйти из добровольного затворничества и вернуть себе империю. «Если бы вы только могли видеть, – сказал он им, – овощи, которые я выращиваю своими руками в моем саду! Вы бы никогда не уговаривали меня вернуться на трон».

Тогда он осознал всю сложность науки управления и, без сомнения, признал по крайней мере часть ошибок, совершенных им во время правления. Те, кому он открывался, слышали от него признание, выраженное примерно в таких словах [5]: «Нет ничего труднее, чем хорошо управлять. Четыре или пять корыстных царедворцев объединяются и сообща строят ловушки, чтобы обмануть государя. Они показывают ему вещи в выгодном для них свете. Государь, запертый в своем дворце, не может сам узнать правду; он знает только то, что ему говорят. Он назначает на должности тех, кого следовало бы удалить, и смещает тех, кого следовало бы оставить. Одним словом, из-за заговора горстки негодяев добрый, осмотрительный государь с самыми лучшими намерениями оказывается обманут и предан».

Диоклетиан украсил свое уединение и пожелал, чтобы в нем сохранились следы его прежнего величия. Он построил великолепный дворец в четырех милях от Салоны, стены которого до сих пор почти полностью сохранились в Спалатро, городе на побережье Далмации, которому, возможно, дворец дал свое название. Часть зданий, отличающихся изысканностью и великолепием, также уцелела.

Я позабочусь изложить факты, которые мне еще предстоит рассказать о Диоклетиане после его отречения, по мере их появления в дальнейшем повествовании. Теперь же я должен завершить картину его правления и характера, добавив несколько штрихов, которым до сих пор не нашлось места.

Он сократил число преторианцев, подготовив таким образом почву для Константина, который их распустил. Похоже, Диоклетиан стремился ослабить этот корпус, возводивший на престол и свергавший столько императоров. Эта мера была для него тем более необходима, что, решив не жить в Риме, он мог опасаться волнений и мятежей в столице, от которой держался вдали. По той же причине он провел реформу и сократил городские когорты.

Он упразднил порядок шпионов, учрежденный императорами под названием Frumentarii, или хлебных надзирателей. Это были солдаты, чьей первоначальной функцией было распределять среди товарищей положенную им меру зерна; и поскольку это поручение давало им возможность знать всех солдат когорты или легиона, им было поручено изучать их характеры и доносить на тех, кого они сочтут склонными к мятежу и способными вызвать беспорядки. Затем их полномочия расширились, и им было разрешено наблюдать не только за легионами, но и за городами и провинциями, за любым движением или подозрением в мятеже и сообщать об этом ко двору. Отсюда проистекали бесконечные доносы, клевета на невинных, и многие погибали из-за ложных обвинений в государственных преступлениях, которым государи всегда слишком легко верили. Поэтому Диоклетиан заслужил всеобщее одобрение, распустив хлебных надзирателей; но он или его преемники заменили их агентами по делам, которые вскоре стали столь же грозными и пагубными.

Многочисленные законы Диоклетиана, включенные в Кодекс, свидетельствуют о том, как высоко ценили его мудрость в области законодательства – столь важной части управления – те, кто наследовал ему в империи. Г-н де Тиллемон упоминает один из этих законов, делающий честь справедливости государя. Некто Тавмасий выступил обвинителем против Симмаха, в доме которого он воспитывался с детства. Диоклетиан запретил принимать этот донос, назвав его несправедливым примером, недостойным благоденствия его эпохи [6].

В целом это был великий государь, возвышенный и обширный ум, умевший добиваться повиновения и даже уважения от тех, от кого он не мог требовать полного подчинения, твердый в своих замыслах и принимавший самые справедливые меры для их исполнения; деятельный и всегда в движении; заботящийся о продвижении достойных и удалении от себя порочных людей; внимательный к поддержанию изобилия в столице, в армиях, во всей империи. Но при всех этих достойных уважения качествах он мало знал искусство быть приятным, и хотя он гордился подражанием Марку Аврелию, ему было далеко до его доброты. Помимо жестоких гонений, которые он велел воздвигнуть на христиан, мы видели, что в целом его правление было суровым и тягостным для народов. Вся история упрекает его за высокомерие, роскошь, надменность. Его благоразумие перерождалось в хитрость и внушало недоверие и подозрительность [7]. Замечено, что общение с ним было ненадежным, и те, кого он называл друзьями, не могли рассчитывать на искреннюю и истинную привязанность с его стороны. Его характер во многом напоминал характер Августа: оба все относили к самим себе и были добродетельны лишь из интереса; но скромность и мягкость создают весьма выгодное различие в пользу основателя монархии Цезарей по сравнению с тем государем, с которым я его сравниваю.

Что касается войны, параллель [между ними] полностью подтверждается. Ни тот, ни другой ее не любили, не отличались в ней мастерством, хотя нельзя сказать, чтобы они были в ней невеждами или чтобы им недоставало мужества в ситуациях, которые того требовали. Оба восполняли то, в чем, как они чувствовали, могли быть недостатки в этом отношении, выбором умелых и способных помощников или соратников.

У Диоклетиана ум вовсе не был развит, и я не вижу ничего, что побуждало бы нас думать, будто он покровительствовал и защищал словесность, которой не знал. В его правление я нахожу следы красноречия лишь в Галлии и Риме, где Назарий, Эвмен и Мамертин еще сохраняли его слабые отголоски. О том, как в те времена обходились с историей, можно судить по писателям «Истории Августов», чьи огромные недостатки мне столько раз приходилось отмечать и которые все жили при Диоклетиане. Философия держалась лучше, особенно благодаря знаменитому Порфирию, который обладал обширными познаниями и, будучи учеником Плотина, продолжил традицию платоновской школы. Но даже если бы он не написал яростного сочинения против христианства, его философия сама по себе, кажется, не заслуживает высокой оценки. Она часто погружалась в химеры и мало отличалась от магии, хотя и делала вид, что осуждает ее.

Примечания:

[1] ЕВСЕВИЙ, «Церковная история», VIII, 1—2.

[2] ЕВСЕВИЙ, «Жизнь Константина», II, 50—51.

[3] ЕВСЕВИЙ, «Церковная история», VIII, 2.

[4] Я принимаю буквально выражение Евтропия. Г-н де Тиллемон счел нужным смягчить его и предположил, что семья Нарсеса появилась на триумфе Диоклетиана лишь символически, для вида. Я не вижу причин, которые вынуждали бы придавать словам автора такое натянутое толкование.

[5] ВОПИСК, «Аврелиан», 43.

[6] Кодекс, кн. IX, тит. I, закон 12.

[7] ЕВТРОПИЙ, X.