Серия «Эксклюзивная классика»

Перевод с японского Т. Редько-Добровольской

© Перевод. Т. Редько-Добровольская, 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026

Сёдзабуро спал и во сне сознавал, что видит сон. Белая птица кружила у него над головой, размахивая своими ослепительными атласными крыльями. Временами она так близко подступала к его лицу, что становилось трудно дышать, и на ресницы ему падал пух, легкий и чистый, как тающий на лету весенний снежок.

«Все это мне снится», – снова и снова повторял он про себя. Мало-помалу сознание его притуплялось и все глубже погружалось в сладкую, благоуханную грезу, но стоило сделать усилие, и оно вдруг обретало ясность, как будто в мозгу вспыхивал смутно мерцающий свет. Сёдзабуро казалось, что он блуждает в каком-то особом мире, на грани между сном и явью; ему не хотелось ни пробуждения, ни полного ухода в забытье, он старался как можно дольше оставаться в этом межеумочном пространстве. «Если пожелаю, я смогу проснуться в любой момент», – подумал он, но созерцание прекрасной белой птицы наполняло его душу непостижимой, упоительной радостью, которую было жаль прерывать.

Льющиеся в окно лучи яркого полуденного солнца ложились ему на веки, превращаясь в белую птицу из сновидения, а шум ветра снаружи – в шорох ее крыльев. Сёдзабуро знал, что способность видеть такие сны является редчайшим даром, и получал удовольствие при мысли о том, что подобный опыт, подобное благословенное состояние доступно лишь человеку с болезненно обостренными нервами, как у него. Кто знает, возможно, он способен быть творцом своих сновидений. Сёдзабуро напряг воображение и попытался представить на месте белой птицы еще более обольстительное зрелище – прекрасную юную деву. Постепенно теряя очертания, птица растворилась в окружавшем ее мраке, и перед глазами у Сёдзабуро возникли мириады радужных шариков, похожих на выдуваемые ребятишками мыльные пузыри, а на самом крупном из них изобразилась фигура неописуемо прекрасной нагой женщины. Колеблемая ветром, она, казалось, пританцовывала, принимая все более соблазнительные позы.

«О, какое блаженство! – воскликнул про себя Сёдзабуро. – Мой мозг и впрямь наделен какими-то волшебными, мистическими способностями. Мне по силам творить свои сны. Быть может, во сне я встречу ту, о ком мечтаю. Будь моя воля, я бы никогда не пробуждался!..»

В этот миг Сёдзабуро открыл глаза и тотчас ощутил досаду – совсем как ребенок, у которого от чрезмерного усердия лопнул мыльный пузырь. В попытке вернуть рассеявшееся в воздухе видение он поспешно зажмурился, но ни пленительная дева, ни белая птица к нему больше не возвращались.

Сёдзабуро нехотя поднялся, подошел к окну и, подперев щеку ладонью, устремил взгляд на весеннее небо, наславшее ему эти причудливые картины. По чистой майской лазури плыли клочковатые облака, а разгулявшийся ветер гнал их все дальше и дальше в сторону севера.

«Как прекрасно это небо и как прекрасен был мой сон, – подумал Сёдзабуро. – Почему же мир, в котором я живу, так уродлив и гнусен?»

При этой мысли он с еще большим сожалением вспомнил пригрезившиеся ему образы, и сердце его заныло от тоски.

В убогом жилище, где ютилась его семья вместе с прочими обитателями двухэтажного барака на задворках узкой улочки в Хаттёбори, ничто не могло порадовать взор, кроме бездонного неба за этим окном. Маленькая комнатушка наверху, которую он занимал, походила на тюремную камеру, все здесь: циновки на полу, раздвижные дверцы шкафа, стены – было заляпано пятнами, словно щеки чумазого мальчишки, поедающего дешевые сладости, а душный, затхлый воздух, копившийся весь год под низким потолком, пропитывал Сёдзабуро до мозга костей. Если бы не это единственное окно и виднеющийся за ним кусочек неба, он бы, наверное, давно уже умер или сошел с ума. Трудно было поверить, что эта тесная каморка предназначена для проживания человека – благородного существа, гордо именующего себя венцом природы.

Но сколь ни отвратителен был мир вокруг, Сёдзабуро отнюдь не стремился его покинуть и по примеру сказочного героя унестись в какую-нибудь волшебную страну или воспарить к небесным чертогам. Он хотел оставаться в здешнем, невыдуманном мире и наслаждаться жизнью, подобно растению, которое, родившись из земли, пускает в ней свои корни и тянется ввысь. Разве это так уж невозможно? Живя на отшибе в жалкой халупе, он видит одни лишь мерзости, горести и неудачи, но большой человеческий мир не может быть до такой степени мрачен и холоден. Стоит ему обрести богатство, здоровье и зажить по-царски, этот мир, вне всякого сомнения, покажется куда более радостным и прекрасным, чем любая волшебная страна или небесные чертоги. В нынешнем его положении все это выглядело несбыточной мечтой, сумасбродной фантазией, тем не менее он верил в такую возможность – она представлялась ему более реальной, нежели перспектива попасть в рай или очутиться в блаженном краю Хуасюй[1]. Одного этого было достаточно, чтобы не поддаваться отчаянию. Даже если он и не достигнет вершин благополучия, главное – вырваться из нищеты и попытаться шаг за шагом, ступенька за ступенькой подняться в своем общественном положении. Самое малое продвижение на этом пути уже стало бы великим благом. Но как сделать первый шаг? Этого он не знал и приходил в ярость от собственного бессилия.

В самом деле, ведь он ничем не хуже других. Почему же ему выпало несчастье прозябать в нищете и он вынужден карабкаться вверх с самого дна? Почему богам, ведающим людскими судьбами, было угодно воздвигнуть на его пути такие преграды? Чем дольше Сёдзабуро размышлял над этим, тем большее негодование его охватывало. Ладно бы речь шла о каком-то тупице, бездари или ничтожестве, которому приличествует родиться и умереть в трущобе, но он – одаренный, многообещающий юноша, он учится в одном из самых престижных университетов и по окончании его получит степень бакалавра литературы. Живя среди нищего сброда, в окружении этих никчемных людишек, похожих на муравьев, копошащихся в своей куче, Сёдзабуро не считал их ровней себе. Он не из тех, кто способен существовать, перебиваясь со дня на день и не задумываясь о своем положении. Он наделен громадным творческим даром и прочими недюжинными способностями. Однако ни этот дар, ни эти способности не открывают ему дороги к процветанию и материальному благополучию, они распространяются лишь на сферу искусства, а значит, он обречен до конца дней влачить жалкое существование.

– Тьфу! Я покажу вам, как измываться надо мной! – неожиданно выкрикнул Сёдзабуро и тут же осекся, словно испугавшись собственного голоса.

С некоторых пор у него появилась привычка, чуть что, во всеуслышание разговаривать с самим собой. Добро бы он проговаривал вслух какую-то связную, долго вынашиваемую мысль, но в том-то и дело, что слова или фразы, внезапно срывающиеся с его уст, были абсолютно спонтанны и скорее походили на причуду, своего рода passing whim[2]. К счастью, как правило, в такие моменты никого рядом с ним не было, в противном случае он наверняка устыдился бы, поняв, что нечаянно сболтнул что-то нелепое и угрожающее. Набор этих нелепых, угрожающих фраз был более или менее постоянным и своей дикостью напоминал бред сумасшедшего. В сущности, их было три.

Первая гласила: «Уничтожить Кусуноки Масасигэ, разгромить Минамото ёсицунэ»[3].

Вторая состояла из трижды повторенного женского имени: «Охама-тян, Охама-тян, Охама-тян!»

И, наконец, третья: «Убить Мураи, убить Хараду».

По непонятной причине именно эти три фразы чаще всего приходили ему на ум, и не было дня, чтобы он не произнес какой-либо из них. Все они были довольно коротки, и, лишь проговорив их полностью, Сёдзабуро внезапно спохватывался и приходил в чувство. Например, за упоминанием о Кусуноки Масасигэ должны были непременно следовать слова «разгромить Минамото ёсицунэ» – только после этого наступало просветление, и он в испуге умолкал. В случае с женским именем требовалось повторить его не менее трех раз. Точно так же он не мог ограничиться упоминанием о Мураи, не присовокупив к нему злосчастного Хараду. Все это произносилось вполголоса, скороговоркой – так, как люди разговаривают во сне.

Среди имен, возникавших в его бреду, более или менее понятным было лишь имя Охама-тян. Так звали его первую любовь. Два или три года назад Сёдзабуро, неспособный к долгим сердечным привязанностям, расстался с этой девушкой и с тех пор ни разу о ней не вспоминал, поэтому было странно, что ее имя так часто срывается у него с его языка. И все же в какой-то мере это поддавалось логике: пусть он ее забыл, но, как всякая первая любовь, она не могла не оставить следа в его душе.

Куда более загадочной выглядела фраза о Мураи и Хараде. Эти двое были его однокашниками по средней школе, но нельзя сказать, что он поддерживал с ними сколько-нибудь близкие отношения. Они всего лишь учились вместе и ни разу не участвовали в каких-либо совместных играх или затеях. Правда, эти мальчики были самыми симпатичными в классе, и Сёдзабуро к ним тянуло. Одно время он даже нередко видел их во сне, но в реальности общение с ними оставалось поверхностным и прохладным. Красавчики не искали его дружбы, а ему не хватало храбрости сделать первый шаг. По окончании школы оба исчезли из его поля зрения. Если верить слухам, Мураи вернулся в свою родную деревню и занялся фермерством, а Харада поступил в медицинский колледж на Кюсю. Больше Сёдзабуро с ними не встречался и в переписке тоже не состоял. С течением времени их образы потускнели в его памяти, и он, казалось, совершенно забыл об их существовании, но спустя много лет видения из прошлого нет-нет да и проносились у него перед глазами подобно падающим звездам и тут же гасли, не давая ему сообразить, что к чему. В такие мгновения он и выпаливал: «Убить Мураи, убить Хараду…»

В том, что Сёдзабуро произносил эти имена, не было ничего сверхъестественного, но почему рядом с ними возникало слово «убить»? Этого он и сам не мог понять. Поскольку ни тот, ни другой не внушали ему ни любви, ни ненависти, у него не могло быть ни малейшей причины желать их смерти. Да и если бы даже Сёдзабуро их ненавидел, он не из тех, кто способен на убийство. Уж не служит ли этот бред предвестием беды, знаком, что в будущем может произойти нечто такое, из-за чего он совершит страшное злодеяние? Не кроется ли здесь тайный намек на то, что он и эти двое повязаны какими-то роковыми узами еще с прошлой жизни? Так размышлял Сёдзабуро, но подобные предположения выглядели слишком уж нелепо.

При всей своей нелепости, именно фраза о Мураи и Хараде внушала ему наибольшее беспокойство. Что, если он произнесет ее в чьем-либо присутствии? Какая ошеломленная реакция на это последует! И какую растерянность, какой ужас испытает он сам! А если это произойдет на улице и его услышит проходящий мимо полицейский? Он, конечно же, примет Сёдзабуро за преступника или сумасшедшего и потащит его в участок. «Неправда! Я не сумасшедший!» – завопит Сёдзабуро, но никто ему не поверит. Его отвезут на освидетельствование в психиатрическую клинику, и врач, без сомнения, признает его умалишенным…

Что же касается Кусуноки Масасигэ и Минамото ёсицунэ, то потребность произносить эти имена совсем уж не укладывалась в рамки здравого смысла. Тут Сёдзабуро окончательно терялся, не в силах догадаться, с какой стати они взбрели ему на ум. В детстве он любил исторические повествования, зачитывался «Сказанием о Великом мире», «Повестью о доме Тайра» и, как всякий мальчишка, преклонялся перед доблестью Масасигэ и ёсицунэ. Со временем, однако, его интерес к японской истории остыл, сменившись увлечением западной мыслью и литературой. Подвиги героев далекого прошлого не имели ни малейшего отношения к его нынешней жизни, и слова: «Уничтожить Кусуноки Масасигэ, разгромить Минамото ёсицунэ», – казались полнейшей бессмыслицей. Каждый раз, пробормотав их, он густо краснел и готов был сквозь землю провалиться от стыда.

«Почему ко мне привязалась эта дурацкая привычка? – спрашивал он себя. – Наверняка это признак какого-то психического расстройства».

Сёдзабуро понимал, что человеку в здравом уме не пришло бы в голову городить такое. Значит, он не вполне нормален. К счастью, приступы безумия были непродолжительны, он сразу же приходил в себя, и до сих пор эта его странность не привлекала к себе внимания окружающих.

Так произошло и на сей раз. Произнеся вслух очередную околесицу, Сёдзабуро досадливо поморщился и на какое-то время погрузился в угрюмое молчание, после чего тяжело вздохнул и неверным шагом направился к ведущей вниз крутой лестнице.

За тесной прихожей находилась плохо освещенная комната в шесть дзё[4], где тихо лежала умирающая от чахотки Отоми, его младшая сестра, выставив из-под одеяла свое землисто-бледное лицо.

Услышав шаги Сёдзабуро, она медленно перевела на него запавшие, сверкающие лихорадочным блеском глаза. Приговор врачей гласил, что жить ей осталось всего месяц или два. Зная об этом, Сёдзабуро каждый раз пугался, поймав на себе ее пронзительно ясный, загадочный взгляд, и испытывал неловкость, когда ему требовалось по пути в уборную пройти мимо ее постели. Он старался как можно скорее прошмыгнуть в коридор, отворачивая лицо, чтобы ненароком не встретиться с ней глазами.

Не так давно приятель с медицинского факультета объяснил ему, что при нарушениях мозговой деятельности важно избегать запоров, поэтому Сёдзабуро старался пить побольше горячей воды и как можно чаще опорожнять кишечник. Последнее время у него вошло в привычку осуществлять эту процедуру как минимум два-три раза в день и проводить за этим занятием не менее пятнадцати минут. Порой он даже забывал, с какой целью пришел в уборную, и, сидя на корточках над нужником, предавался всевозможным размышлениям.

Вот и сегодня обрывки каких-то несуразных мыслей крутились у него в голове, пока он не задумался вдруг о поэте Бо Цзюйи[5]. «Постой, – сказал себе Сёдзабуро. – Кажется, то же самое было и вчера. Ну да, я точно помню. И не только вчера – третьего дня, сидя в уборной, я тоже думал о Бо Цзюйи. Но почему? Какая связь существует между отхожим местом и великим китайским поэтом?»

Он принялся распутывать клубок возможных ассоциаций и довольно скоро нашел ответ на свой вопрос. Дело в том, что два или три дня назад на глаза ему попался лежавший на дощатом полу уборной кусок газеты, где была заметка о горячих источниках Хаконэ. Вот и ключ к разгадке! Сёдзабуро не раз бывал в тех краях и, просматривая заметку, невольно вспомнил гостиничную купальню, на которую набрел когда-то, гуляя среди зеленеющих гор. Гостиница стояла на берегу речушки в прохладном ущелье, и он словно наяву ощутил, как бьющая из-под земли чистая, прозрачная вода, переливаясь через края ванны, обволакивает все его тело горячим, блаженным теплом. И сразу же на память ему пришли, казалось бы, давно забытые строки из «Песни о бесконечной печали»: «Там источника теплые струи, скользя, омывали ее белизну»,[6] – а эти стихи, в свою очередь, вызвали в памяти имя автора. Должно быть, каждый раз, попадаясь ему на глаза, газетная заметка будоражила его воображение и в конце концов привела его к мысли о Бо Цзюйи.

Если это действительно так, получалось, что на протяжении трех дней работа его сознания застревала на одном и том же месте. В ответ на один и тот же стимул его разум неизменно рождал одну и ту же фантазию. Значит, заключил Сёдзабуро, идея Бергсона о «непрерывном потоке сознания» не подтверждается – по крайней мере, в данном конкретном случае. «Гм… Однако, быть может, он прав в отношении “чистой длительности”…»

Мысли Сёдзабуро мгновенно переключились на вопросы психологии. Он попытался вспомнить основные положения теории Бергсона, содержащиеся в труде «Время и свобода воли», но, как выяснилось, едва ли не все они успели выветриться из его головы. Тем не менее он с удовлетворением отметил, что умственные способности позволяют ему размышлять о столь высоких материях. Среди обитателей этого барака, среди сотен людей, населяющих Хаттёбори, не найдется ни одного, кто, подобно ему, хоть краем уха слышал о философии Бергсона. То-то изумились бы здешние обыватели, если бы могли заглянуть ему в черепную коробку! «Видите, какие важные и сложные мысли меня занимают!» – с гордостью подумал он.

– Мама, братец все еще в уборной? – послышался из комнаты голос сестры.

С трудом передвигая затекшие ноги, Сёдзабуро наконец вышел из своего убежища и стал ополаскивать руки под умывальником, а все тот же ворчливый голос продолжал:

– Интересно, что можно так долго делать в уборной? Он просиживает там бóльшую часть дня. Хорошенькое занятие для настоящего эдокко[7]! Неужели нельзя управиться со своими делами поскорее? Мама! Ты слышишь меня?

Прикованная к постели, вынужденная целыми днями лежать, уставившись в потолок, Отоми скучала и постоянно обращалась к матери, единственной своей собеседнице в этом мрачном, унылом доме. Она чувствовала приближение смерти и в минуты тоски и отчаяния тоном капризного ребенка звала: «Мама, мама!» Хлопоча на кухне, та не всегда слышала ее, из-за чего Отоми раздражалась и нетерпеливо требовала: «Ну иди же сюда, наконец!» Нынешний день не стал исключением.

– Сейчас, доченька, сейчас, – виновато откликнулась мать из-за перегородки.

Щелкнув языком от досады, больная злобно проговорила:

– Вот ведь глухая тетеря! Зову тебя, зову, а ответа никакого. Неужели ты так занята, что ничего не слышишь?

Еще недавно Отоми не была такой. Рано повзрослевшая, она поражала всех своей рассудительностью, но неизлечимый недуг сказался на ее характере, и она нередко вела себя как своевольное, взбалмошное дитя. Мать, однако, еще больше жалела ее и все ей спускала.

Что же до Сёдзабуро, то наглость умирающей сестры приводила его в бешенство, и когда она, пользуясь своим положением, принималась дерзить домашним, чувство жалости и сострадания мгновенно сменялось ненавистью. «Дура! – мысленно восклицал он. – Не слишком ли много ты себе позволяешь? Все жалеют тебя, бедняжку, вот и лежала бы себе тихонечко, а ты только и знаешь, что грубить окружающим. Заболела, так веди себя соответствующим образом – укройся одеялом и помалкивай. Терпеть не могу таких грубиянок, даром что жить тебе осталось всего ничего!» Порой он даже готов был высказать все это ей в лицо и хоть напоследок хорошенько ее проучить.

Выйдя из уборной и выслушав очередную инвективу в свой адрес, Сёдзабуро с ненавистью посмотрел на сестру, но, встретив ее пугающе спокойный, холодный, как у колдуньи, взгляд, оробел и осекся. Накричи он сейчас на нее, этот зловещий, немигающий взгляд наверняка останется в комнате после ее смерти и будет преследовать его каждую ночь. Вероятно, кто-то другой на его месте не придал бы этому значения, но Сёдзабуро с его фобиями такая перспектива казалась не просто возможной, но абсолютно реальной. Конечно, пятнадцатилетняя пигалица не имела никакого морального права глумиться над родителями и старшим братом. Распущенность есть распущенность, и даже стоящий на пороге смерти человек заслуживает взбучки, если ведет себя непотребным образом, но умирающая Отоми обладала какой-то необъяснимой властью над своими близкими, заставляя их испытывать угрызения совести при одной мысли о необходимости ее приструнить. Несмотря на охватившую его злую досаду, Сёдзабуро ничего не оставалось, как сдержаться и промолчать.

Видя, что никто не вступает с ней в разговор, Отоми затихла, то ли утратив к нему интерес, то ли просто устав, и устремила ясный, пронзительный взгляд на проходящего мимо ее постели брата. Стараясь не встречаться с ней глазами, Сёдзабуро направился было к лестнице, но потом вернулся и, подойдя к стенному шкафу, осторожно раздвинул дверцы.

– Что ты там ищешь? – не замедлила осведомиться Отоми, привыкшая во все совать свой нос.

– Помнится, мать принесла с Нихонбаси граммофон. Его уже вернули? – Стараясь говорить как можно мягче, Сёдзабуро рыскал глазами по полкам темного, пропахшего плесенью шкафа.

– Нет, еще не вернули. А зачем он тебе? В любом случае, в шкафу ты его не найдешь.

– Я хочу ненадолго забрать его к себе наверх. Где же он может быть? Сёдзабуро обвел взглядом комнату. На комоде у противоположной стены стоял какой-то укрытый полосатым платком ящик. Судя по всему, это и был граммофон.

– Не надо! Не смей его трогать! Оё-тян дала его маме для меня. Ты не знаешь, как с ним обращаться, и наверняка поцарапаешь пластинку, а отвечать придется мне.

– Не бойся, я ничего не поцарапаю. Послушаю немного и поставлю на место.

Не успел Сёдзабуро взять его в руки, как сестра в испуге заголосила:

– Мама! Он хочет забрать граммофон!

– Сёдзабуро, прекрати немедленно! Отоми не велит тебе его трогать! – В комнату вбежала мать; она занималась стиркой на кухне, и руки у нее были в мыльной пене. – Ты же знаешь, этот граммофон принадлежит Оё-тян, и она безумно им дорожит. Я насилу уговорила ее дать нам его на время ради Отоми, пообещав, что он будет возвращен в целости и сохранности. Ты – известный разгильдяй и, не умея с ним обращаться, можешь сдуру повредить механизм. Как тогда быть? В нашем доме никто, кроме Отоми, ни разу к нему не притронулся – ни отец, ни я!

Оё была двоюродной сестрой Сёдзабуро, дочерью его дяди. В то время как семья Сёдзабуро скатывалась во все более горькую нищету, дядюшка за последние десять лет изрядно разбогател и теперь держал солидный магазин на главной улице в районе Нихонбаси. Помимо того, что он оплачивал обучение Сёдзабуро, на его деньги приобретались лекарства для Отоми, заболевшей прошлой весной, и если до сих пор им кое-как удавалось сводить концы с концами, то исключительно благодаря помощи дядюшки с Нихонбаси. Полгода назад мать по просьбе Отоми отправилась туда, чтобы выпросить у племянницы граммофон.

«Послушай, Оё-тян, – сказала она, – неловко в очередной раз тебе докучать, но не могла бы ты одолжить нам на время свой граммофон? Отоми целыми днями томится в одиночестве, вот я и подумала…»

«Ну что ж, возьмите», – неохотно согласилась та, но все же припрятала две свои любимые пластинки: «Усадьбу Цунá» в исполнении Косабуро и «На пароме» с голосом Ринтю[8]. На прощание она подробно проинструктировала мать, как вставлять иголку и подкручивать заводную пружину.

Вернувшись вечером домой, отец с присущим ему чистоплюйством отругал жену:

«Как ты могла взять у нее эту вещь, зная, что она бережет ее пуще глаза? Я же просил тебя не делать этого. Хватит побираться! А вдруг мы повредим эту штуковину, что тогда? Завтра же отнеси ее назад!»

Но мать не собиралась сдаваться.

«Я сделала это ради больной дочери и не вижу тут ничего предосудительного, – возразила она. – Если бы Оё-тян мне отказала, а я настаивала, тогда другое дело».

«Ну разумеется, как откажешь, когда тебе напрямую говорят: “Дай!” Пора бы нам уже и честь знать. Они и так всячески нам помогают, а без этой забавы вполне можно обойтись».

«Раз уж речь зашла о помощи, позволю себе заметить, что мы сидим у них на шее не по моей прихоти. Коли это тебя смущает, сделай так, чтобы нам не приходилось всякий раз идти к ним на поклон. Ты сам поставил нас в положение побирушек, а виноватой оказываюсь я. Если бы ты мог обеспечить семью всем необходимым, неужто я стала бы перед кем-то унижаться?..»

Обрушив на отца свои привычные упреки, мать расплакалась и, вытащив из рукава скомканную бумажную салфетку, начала сморкаться. Судя по всему, в ней говорила не столько досада на нерадивого мужа, сколько обида на судьбу, заставляющая ее беспрестанно роптать и жаловаться. Подобные стычки происходили между ними едва ли не каждый вечер и неизменно завершались слезами матери. Бывало, отец с его горячим нравом вдруг вспыхивал по тому или иному поводу, отчего на виске у него вздувалась синяя жилка, и принимался ее бранить, но стоило ей пустить в ход одну из своих заученных жалоб, как он сразу сникал. «По чьей милости, хотела бы я знать, мы вынуждены ютиться в этом бараке?» – спрашивала она, и ему нечем было возразить.

Никому в их семье – ни отцу, ни матери, ни Сёдзабуро, ни Отоми – не было назначено от рождения жить в нищете. Войдя в дом Мамуро на правах приемного сына и зятя, отец получил от тестя солидное состояние, а невестой его была девушка, выросшая в холе и довольстве. Но за прошедшие двадцать с лишним лет от былого благополучия остались одни воспоминания, и семья впала в горькую нужду. Мать была убеждена, что это произошло по вине ее непутевого мужа. Не то чтобы он в одночасье спустил весь капитал, спекулируя на бирже или ударившись в разгул, – нет, это происходило постепенно. Он всерьез относился к унаследованному от тестя делу и тем обязанностям, которые налагало на него положение приемного сына. Однако неспособность идти в ногу со временем, нерешительность и нерасторопность сводили на нет все его усилия. В конечном счете виною всему было отсутствие у него целеустремленности и деловой хватки, но сам он, похоже, до сих пор в полной мере этого не осознавал. Будучи по натуре человеком совестливым, но пассивным и робким, он, как видно, считал своим долгом неукоснительно следовать предписанным свыше законам морали, а все остальное, включая удачу или отсутствие оной, относил на волю провидения. Но когда мать в открытую предъявляла ему свои претензии, он терялся и виновато опускал голову. Таким образом, победа всегда оказывалась на ее стороне, но радости почему-то не приносила. Чем очевиднее казалась ее правота и чем больше сникал отец, тем безотраднее становилось у нее на сердце, и она продолжала сетовать на жизнь, роняя слезы и хлюпая носом, как маленькая девочка.

Нынешняя ссора была разыграна по тем же нотам, что всегда, и завершилась, как все предыдущие: отец смущенно хмурился, а мать обиженно утирала слезы.

«Не волнуйся, папочка, – произнесла с постели Отоми, взяв на себя роль миротворицы. – Прежде, гостя у Оё-тян, я не раз заводила ее граммофон и не было случая, чтобы на пластинке появилась хоть одна царапинка. Я знаю, как с ним обращаться, только вы проследите, чтобы никто, кроме меня, к нему не подходил».

В ту пору она еще не была так слаба, как теперь, и могла, сидя в постели, заводить граммофон, который поместили возле нее на низком облупившемся столике из лакированного папье-маше. Поручив матери время от времени подкручивать ручку, она прилаживала иглу и ставила пластинку на диск. Вскоре даже отец, позабыв о произошедшей накануне размолвке, пристрастился к слушанью «этой штуковины» и, бывало, потягивая свое вечернее сакэ, с благодушным видом замечал: «О, кажется, это фрагмент из пьесы “Чудо в храме Цубосака” в исполнении Росё[9]… Отоми, дочка, проиграй-ка эту запись еще разок. До чего же приятно, что можно вот так, сидя дома, послушать песенный сказ!»

Матери больше нравились песни нагаута[10]; отыскав в ящике пластинки с голосом Идзюро или Отодзо[11], она подавала их Отоми с просьбой завести. Создавалось впечатление, что выпрошенный ради больной дочери граммофон превратился в игрушку для родителей, а сама она состоит при них в качестве механика. Переслушав одну за другой все двадцать пластинок из коллекции племянницы и много раз наблюдая, как Отоми помещает их на диск и опускает иглу, они давно уже могли освоить эту премудрость и справляться самостоятельно, но ни тому, ни другому даже в голову не приходило прикоснуться к этому загадочному устройству. Болезненно исхудавшая девочка сидела на своем тюфяке в наброшенном на плечи тяжелом ватном кимоно и с деловитым спокойствием исполняла свою работу, а примостившиеся возле нее родители, благоговейно склонив головы, внимали плывущим из раструба звукам. Это было и впрямь удивительное зрелище: Отоми напоминала шаманку, совершающую какой-то магический обряд, родители, словно двое простецов, зачарованно наблюдали за ее священнодействием, а сам граммофон казался волшебным, таинственным предметом, недоступным разумению обыкновенного человека.

Постепенно состояние Отоми ухудшилось, она уже не выдерживала даже небольших физических нагрузок, а поскольку заменить ее было некем, граммофон укрыли платком и поставили на комод. И тут вдруг оболтус Сёдзабуро вздумал на него покуситься. Неудивительно, что Отоми с матерью так остро на это отреагировали.

– Прекрати, Сёдзабуро, тебе говорят! Заводить граммофон среди дня не полагается, а главное – ты не умеешь с ним обращаться!

– Тоже мне хитрое дело! Не бойтесь, я всего лишь на время его позаимствую.

«Ну и жадюги! Ишь, как они всполошились из-за этой ерунды! – в сердцах подумал Сёдзабуро. – По нынешним временам граммофон не такая уж диковина, чтобы над ней трястись. Чем так трепетать и беспокоиться, лучше было вообще его не брать. А эта Оё-тян тоже хороша, привыкла корчить из себя важную особу. “Ой, только смотрите ничего не поцарапайте! И не крутите ручку слишком сильно!” Как будто это драгоценность, равной которой не найти нигде в мире. Любой прибор по мере использования хоть немного, но повреждается, а если тебя это не устраивает, нечего его покупать!»

Раззадорившись, Сёдзабуро понял, что не успокоится до тех пор, пока не утащит эту чертову машину к себе и не попользуется ею всласть.

– Мама, мама! Ты только посмотри на него! Сёдзабуро, не разворачивай платок, ты и так уже натряс здесь пыли!

– Оставь его в покое, Отоми. Пусть делает, что хочет. Подожди, вот вернется отец, я расскажу ему, что этот неслух вытворяет. Вместо того чтобы ходить на занятия, он только и знает, что слоняться по дому и лентяйничать. Таких горе-студентов еще не видывал свет!

Не обращая внимания на несущиеся ему вслед ядовитые замечания, Сёдзабуро понес трофей в свое логово на втором этаже. Придвинув стол к окну и водрузив на него граммофон, он попробовал его завести, но, увы, мать была права: он не имел ни малейшего представления о том, как это делается. Задача оказалась куда более мудреной, чем он предполагал, – механизм не желал ему подчиняться. Пока он возился с ним, соединяя между собой какие-то непонятные детали, мать и сестра внизу заволновались.

– Сёдзабуро, что у тебя там происходит? А ведь я предупреждала: не умеешь – не берись! Зачем было строить из себя умника? С кондачка такие дела не делаются! Если уж тебе неймется, неси граммофон сюда и спроси у Отоми, как его завести. Ты слышишь меня, Сёдзабуро?!

Войдя в раж, Сёдзабуро решил любой ценой заставить проклятую машину работать, но, как видно, с самого начала была допущена какая-то ошибка, и иголка отказывалась скользить по пластинке. Тяжело вздохнув, он смахнул ладонью пот со лба и с ненавистью уставился на непокорный ящик. Он готов был расплакаться от досады.

«Нашел из-за чего огорчаться, болван!» – мысленно выругал он себя. Неужто ему пристало мериться силой характера с такими жалкими существами, как мать и сестра? По отношению к подобным людишкам требуется только одно – выдержка и хладнокровие.

– Что толку с ним говорить, – донесся снизу язвительный голос Отоми. – Для него слова родителей – всего лишь пустой звук. Надо, чтобы кто-нибудь из людей потверже и порешительней хорошенько его отчитал, иначе он не образумится…

Сёдзабуро пронзила такая ненависть и злоба, что он тотчас забыл о своем огорчении.

«У-у, соплячка! Что за вздор ты несешь? И кто ты такая, чтобы учить меня обращаться с граммофоном? Разобью его к чертям, и дело с концом. Так и знай!» – прошипел он и с удвоенной яростью попытался привести механизм в действие. И тут вдруг, словно по мановению волшебства, рычаг с иглой послушно заработал. Сёдзабуро поставил на диск пластинку с надписью «Киёмото “Северная провинция”[12]. Исполняет гейша Косидзу из квартала Симбаси».

бодро запел граммофон полнозвучным, чарующим женским голосом. Скрестив руки на груди, Сёдзабуро замер в восхищении. Мать с сестрой притихли внизу.

– Ну что, убедились? – с довольной усмешкой крикнул он. – Как видите, завести граммофон под силу даже неумехе!

Подобных удач с ним давно уже не случалось. На радостях он принялся покачивать головой и размахивать руками в такт мелодии. А голос все пел:

На этом месте звук неожиданно поплыл, и диск остановился. Вероятно, кончился завод, но Сёдзабуро это было невдомек. На свой страх и риск он покрутил ручку – граммофон издал похожий на мычание звук, диск стал медленно вращаться, но потом снова замер.

– Сёдзабуро! – послышалось снизу. На сей раз это был голос вернувшегося с работы отца. – Что это за звуки? Не иначе ты все-таки доигрался и сломал граммофон. Ну же, отвечай! Эй, почему ты молчишь? Как можно было браться за дело неумеючи? Я же вижу, он не заводится. Давай-ка, неси его сюда, пусть Отоми посмотрит, что с ним не так. Ты слышишь меня? – Чувствовалось, что отец взволнован не на шутку.

– Да чего там смотреть? Он не заводится, потому что старый…

Не желая признавать свое поражение, Сёдзабуро схватил граммофон и в ярости принялся его трясти. Как и следовало ожидать, отец раскричался еще пуще:

– Эй, что ты там вытворяешь, недоумок? Добро бы это была твоя вещь, но кто позволил тебе так обращаться с чужими вещами? Немедленно оставь граммофон в покое!

– Эта штуковина с самого начала была сломана, – потухшим голосом проговорил Сёдзабуро. – Механизм явно поврежден, его уже не приведешь в действие…

«Черт побери! Кажется, я его доконал, – признался он себе. – Как ни оправдывайся, это дело моих рук. Представляю, с каким бледным, покаянным лицом мать явится к племяннице и, упав перед ней на колени, начнет причитать: “Оё-тян, нам нет и не может быть прощения. Этот балбес Сёдзабуро испортил твой любимый граммофон…” А что скажет на это Оё-тян? Что она обо мне подумает?»

Сёдзабуро почувствовал угрызение совести. Теперь уже ему было не до насмешек над чьей-то жадностью – это он опозорился и выставил себя негодяем, воспользовавшись без спроса чужой вещью.

– Ничего подобного! – возмущенно прокричал отец. – Граммофон был в полной исправности и прекрасно работал, пока ты к нему не прикоснулся! Что нам теперь делать, спрашивается? Как оправдаться перед родней?.. – В голосе отца прозвучала растерянность. Отоми что-то сказала ему, и через некоторое время он заговорил снова: – Сёдзабуро, а ты пробовал покрутить ручку? Может, просто ослабла пружина? Отоми говорит, ее надо завести до упора. Ты слышишь меня? Проверь, может, все дело в пружине.

– С пружиной все в порядке, – откликнулся Сёдзабуро. Будучи уверен, что граммофон безнадежно сломан и ему уже ничем не повредишь, он несколько раз с силой крутанул ручку, и – о чудо! – пластинка начала вращаться, и по комнате вновь заструился живой и прекрасный голос гейши Косидзу.

– Ну, что я говорил? Ничего он не сломан, просто кончился завод, – с явным облегчением произнес отец.

– Надо было с самого начала меня спросить, – не замедлила вставить Отоми. – До чего же упрямый характер!

Задетый за живое ее самоуверенным тоном, Сёдзабуро готов был взвыть от досады. Уж лучше бы он и вправду сломал проклятый граммофон, чем доставлять удовольствие этой пигалице!

Теперь, когда граммофон заработал, ему почему-то расхотелось его слушать. Он был слишком раздражен, подавлен, а между тем помимо его воли все новые пластинки ложились на диск, наполняя дом все более звучными, энергичными, певучими голосами. Одну за другой Сёдзабуро проигрывал записи киёмото, токивадзу, гидаю-буси, нагаута[14], но чувство досады не проходило, мешая ему наслаждаться мастерством исполнителей. Время от времени при звуках какой-нибудь особенно красивой мелодии он забывался на миг, а потом опять спрашивал себя: «Ну и чего я добился? Стоило ли ради этого ругаться с родителями и сестрой? Разве на свете мало других развлечений?»

Конечно, он поступил скверно и презирал себя за это, но, не желая показаться слабаком, продолжал методично заводить находившиеся в его распоряжении пластинки, хотя бессмысленность этого занятия утомляла и действовала ему на нервы. Наконец очередь дошла до последней – это была запись юмористического рассказа под названием «Во времена богов» в исполнении Косана[15]. Давно уже Сёдзабуро не слышал таких потешных историй. «…А, дружище, проходите, проходите, – затараторил граммофон голосом Косана. – Так какое у вас ко мне дело? Гм… вам непонятен смысл стихотворения Нарихиры?[16] Ну как же, там ведь ясно сказано: “Во времена богов – крушителей земли… Ах, даже и тогда об этом не слыхали… Сегодня воды Тацута-реки…” Что ж тут непонятного?..»

Стоило Сёдзабуро услышать этот знакомый дурашливый голос, как он поневоле захихикал, но тут же одернул себя и с хмурым видом остановил граммофон, после чего в изнеможении повалился на пол.

– Да-а, Косан – большой мастер, – проговорил он, повинуясь своей привычке думать вслух.

Не потрудившись убрать граммофон и сложить разбросанные повсюду пластинки, Сёдзабуро уснул и проспал до вечера.

– Эй, Сёдзабуро, просыпайся, посыпайся!

Окрик отца заставил его открыть глаза. Грозно возвышаясь над ним, тот мыском голой ступни тыкал ему в щеку.

«Неотесанный дундук! – мысленно огрызнулся Сёдзабуро. – Неужели нельзя разбудить родного сына иначе, чем тыча ему ногой в физиономию?» Впрочем, подумал он, в том, что отец обращается с ним так грубо, есть немалая доля его вины. Прежде отцу не была свойственна такая черствость и жестокость; даже теперь дочери и жене он боится слово поперек сказать, стелется перед всеми, как тряпка, и только на Сёдзабуро, своего старшего сына и наследника, чуть что, набрасывается, как злая собака. А все потому, что тот уже давно перестал считаться с его авторитетом и позволяет себе смотреть на него свысока. Если бы Сёдзабуро хотя бы для видимости проявлял к отцу уважение как к главе семьи, все сложилось бы иначе, но это претило его самолюбию, он без конца дерзил и прекословил родителю, навлекая на себя лишь ответную злобу.

«Прежде чем обзывать отца неотесанным дундуком, – подумал Сёдзабуро, – мне как человеку воспитанному полагалось бы пересмотреть свое отношение к нему. Глядишь, тогда и он смягчился бы». Сумей Сёдзабуро хоть раз сдержать свой гонор и поговорить с ним по-человечески, его совесть была бы чиста. Все это он прекрасно понимал, но стоило ему увидеть искаженное гневом лицо отца или услышать его негодующий голос, как в нем тотчас взыгрывало ретивое и он уже не мог заставить себя отступить.

При всем презрении к отцу, Сёдзабуро, разумеется, не позволял себе в открытую его оскорблять или становиться в бойцовскую позу. Будь он на это способен, его злость получила бы выход и на душе сразу полегчало бы. Окажись на месте отца кто-то посторонний, он не задумываясь дал бы ему отпор или попытался с ним объясниться. Если бы этот жалкий, нищий неудачник не был его отцом, он, наверное, даже смог бы его утешить, подбодрить, поддержать. Или же – на худой конец – порвать с ним всякие отношения. Но этот человек был его отцом, и Сёдзабуро не понимал, как себя с ним вести.

Не то чтобы ему мешали соображения морального характера. Дело было в другом: между ним и отцом всегда стояло нечто, не укладывающееся в рамки привычной морали, – какое-то необъяснимое чувство, темное, горькое и враждебное, от которого ныло под ложечкой и голова наливалась свинцом, и он при всем желании не мог раскрыть перед ним душу. Всякий раз, когда отец принимался его отчитывать, в него вселялся дух противоречия, он закипал от обиды и негодования. Временами на худом, усталом лице отца вдруг проступало тоскливое, беспомощно-несчастное выражение – в такие минуты Сёдзабуро сжимался в комок, не в силах произнести ни слова. При мысли о том, что в его жилах течет кровь этого доходяги, ему становилось не по себе, и он мог лишь угрюмо молчать.

«Тебе уже двадцать пять лет, а ты только и знаешь, что бездельничать и прогуливать занятия, – заводил свою шарманку отец. – Не понимаю, что ты себе думаешь. Ну, отвечай же наконец! – Не добившись от сына никакой реакции, он продолжал: – Ты уже не ребенок и должен иметь голову на плечах. Как ты намереваешься строить свою жизнь? Эй, ты слышишь меня? По какому праву ты целыми днями лентяя празднуешь? Объясни, что с тобой происходит?»

Придвинувшись вплотную к сыну, он мог и два, и три часа кряду повторять одно и то же, а Сёдзабуро сидел перед ним с видом истукана и молчал, словно воды в рот набрав.

«Объяснить-то я могу, да только ты все равно не поймешь». Эти слова так и просились ему на язык, однако он не решался произнести их вслух. Он мог бы придумать сколько угодно отговорок, лишь бы успокоить отца, но у него не было ни малейшего желания делать это. В нем поднималось такое ожесточение, что для прочих чувств просто не оставалось места. В конце концов отец выходил из себя и срывался на откровенную грубость. В ответ на это Сёдзабуро всячески демонстрировал ему свое пренебрежение – он мог, например, насупить брови и злобно сверкнуть глазами или же широко зевнуть посреди обращенной к нему гневной тирады.

Щелкнув языком от возмущения, тот разъярялся еще пуще:

«Нет, вы только посмотрите на этого стервеца! Отец с ним разговаривает, а он зевает! Что означает твоя перекошенная физиономия? Не смей смотреть на меня исподлобья!»

От этих слов Сёдзабуро испытывал даже некоторое удовлетворение: по крайней мере ему удалось привести отца в бешенство, а значит, его протест все-таки достиг цели.

«Поразительное дело! Вижу, разговора с тобой не получится. Я уже битый час пытаюсь вытянуть из тебя ответ на свои вопросы, а ты все молчишь – уж не знаю, из упрямства или по дурости… Пора бы тебе уже наконец опомниться и взяться за ум. Вместо того чтобы дрыхнуть до обеда, ты должен вставать в шесть или семь часов утра и идти на занятия. И перестань шляться по ночам невесть где. Слыханное ли дело, чтобы молодой человек, студент, по три-четыре дня не появлялся дома! Одумайся, пока не поздно. Если ты не изменишь своего поведения, это тебе даром не пройдет, так и знай!..»

Под конец тон отца несколько смягчался, и в голосе его нет-нет да и проскальзывали просительные нотки. Бросив напоследок сакраментальное: «Одумайся!» – он отпускал сына, при этом в глазах у него стояли слезы.

«Кажется, еще немного, и он расплачется. Так неужели нельзя было с самого начала найти для меня слова помягче? И почему я не могу заставить себя держаться с ним хоть чуточку любезнее?» – размышлял Сёдзабуро, чувствуя, как на него наваливается тоска, но уже совсем иного рода, чем до сих пор. Уж лучше бы отец до конца не отступал от своей жесткой линии!

Однако эта тоска длилась недолго – от силы полдня или день. Когда на следующее утро отец приходил его будить, в Сёдзабуро вскипало всегдашнее раздражение, и в пику ему он брался за старое, позволяя себе спать до обеда и на три-четыре дня пропадать из дома.

«Если я до такой степени ненавижу его, почему не хлопнуть дверью и не уйти? – спрашивал он себя. – Я мог бы разругаться с ним насмерть, прекратить всякие отношения и навсегда вычеркнуть его из своей жизни. На свете существует немало мест получше этого грязного барака. Даже превратившись в безродного бродягу, я был бы намного счастливее, чем теперь».

Сёдзабуро уже не раз пытался вырваться из этих постылых стен. Распродав свои книги или заняв денег у друзей, он сбегáл из дома и отправлялся в путешествие. Но проходило десять, двадцать дней – и ноги сами приводили его назад, в Токио.

«Мне плевать на свое будущее. У меня нет ни родителей, ни друзей», – внушал себе Сёдзабуро. Но сколько он ни старался убедить себя в этом, родительский дом, каким бы неприютным и убогим он ни был, оставался для него единственным надежным пристанищем. Как видно, слепой инстинкт, побуждающий любого из нас тосковать по родным местам и дому, в котором мы выросли, таился глубоко в недрах его души, мешая ему очертя голову броситься в омут бродяжнической жизни.

«Теперь я уже никогда не смогу вернуться домой. Где бы, на краю какого поля, в какой горной глуши мне ни пришлось погибать, никто не поспешит мне на помощь, не позаботится обо мне. Я больше не увижу отца, не встречусь с матерью, которая когда-то держала меня на руках и поила своим молоком…» Доведя свои размышления до этого патетического момента, Сёдзабуро терял последние остатки куража и возвращался в свою трущобу, чтобы вновь собачиться с отцом.

Как бы ни докучали ему отец с матерью, сколько бы ни стесняли его свободу, Сёдзабуро был связан с ними крепкими узами, и чем яснее он это сознавал, тем больше страшился этих ненавистных уз. Ни во что не ставя своих родителей, он не мог вырваться из-под их крыла и проклинал свое слабоволие.

– Эй, Сёдзабуро, просыпайся, посыпайся! – тормошил его отец. – Что за манера дрыхнуть среди дня?.. Посмотри, какой у тебя тут кавардак! Неужели нельзя было сложить граммофон и убрать его на место?.. Вечно у тебя все раскидано!

Сёдзабуро возвел глаза к потолку и демонстративно зевнул, продолжая с сонным видом лежать на циновке. На самом деле ему совсем не хотелось спать – он не желал подниматься из вредности.

– Вставай же наконец, черт тебя подери! – Выйдя из терпения, отец схватил его за руку и рывком поднял на ноги, после чего вытащил из-за пазухи телеграмму и сунул ему под нос. – Вот, читай! Похоже, здесь сообщается о смерти какого-то твоего товарища.

– Угу, – сухо произнес Сёдзабуро и взял протянутый ему листок. Его не столько обескуражило само известие, сколько разозлила беспардонность отца, вскрывшего адресованную ему телеграмму. Это был не первый случай – с некоторых пор отец повадился вскрывать и прочитывать приходящую на его имя почту.

– Кто он, этот парень? Наверное, твой близкий приятель? Иначе тебя не стали бы извещать телеграммой о его смерти…

– Никакой он не близкий приятель, – пробурчал Сёдзабуро.

– Если так, зачем кому-то понадобилось отбивать тебе эту телеграмму? С какой стати?

– Откуда мне знать, с какой стати?

– Что значит «откуда мне знать»? – ни с того ни с сего вспылил отец. – Я уже по горло сыт твоими отговорками… – С этими словами он повернулся и понуро побрел к лестнице, ворча себе под нос: – Сколько ни спрашивай этого оболтуса, ответа все равно не дождешься…

Сёдзабуро поднес к глазам телеграмму и, прочитав: «СУДЗУКИ СКОНЧАЛСЯ СЕГОДНЯ ДЕВЯТЬ ЧАСОВ УТРА», – на некоторое время задумался. Это известие не стало для него неожиданностью и не так уж сильно его опечалило, однако заставило вспомнить о том, какие обстоятельства свели его с Судзуки, и он невольно усмотрел в случившемся загадочную игру судьбы.

Родом из префектуры Ибараки, Судзуки вырос в богатой фермерской семье и по своим человеческим качествам выгодно отличался от большинства нынешних студентов. Он был, что называется, честным малым, хорошим другом и большим умницей. Ни один юноша на курсе не пользовался у товарищей таким авторитетом, уважением и симпатией, как он. Во времена, когда они вмести учились в гимназии, Сёдзабуро мало с ним общался: сам он готовился поступать в университет на литературное отделение, а Судзуки – на юридическое. Возможность по-настоящему узнать друг друга представилась им много позже – осенью того года, когда оба уже стали студентами.

Дело было так. Вечером, в шесть часов, Сёдзабуро должен был присутствовать на встрече одноклассников, проходившей в ресторане «Иёмон» в районе Ситая. Плата за участие составляла пять иен, но у него таких денег не имелось. Идея собраться в столь шикарном заведении выглядела более чем экстравагантно, однако выдвинул ее не кто иной, как Сёдзабуро, на которого были возложены обязанности организатора.

«Ограничиться, как всегда, порцией суси или паршивым бэнто за одну иену – сомнительное удовольствие. Вам так не кажется? – с апломбом заявил он. – То ли дело пригласить гейшу и покутить на славу! Вряд ли мы обеднеем, раскошелившись на пять иен».

Большинство присутствующих не выразило энтузиазма, лишь человек семь или восемь горячо его поддержали. В основном это были сынки богатых родителей, успевшие приобщиться к разгульной жизни, и те из ребят, кто мог позволить себе лишние траты, работая клерком или приказчиком в солидном магазине.

«Правильно! На одну или две иены особо не разгуляешься! – загомонили они с явным намерением покрасоваться. – Если кому-то жаль выложить за ужин пять иен, обойдемся без них. Мы можем собраться небольшой дружеской компанией, а место встречи пусть определит Сёдзабуро. Почему бы нам, например, не закатиться в “Камэсэй” или “Фукагава-тэй”?»

Ни сторонникам этой идеи, ни ее противникам даже в голову не приходило, что Сёдзабуро – всего лишь бедный студент, не имеющий ни гроша за душой.

«В таком случае, – сказал он, – предлагаю встретиться в ресторане “Иёмон” в Ситая. Я плохо знаю район Янагибаси, Ситая же для нас, студентов, – своя вотчина». – Он всячески старался пустить пыль в глаза бывшим одноклассникам, строя из себя прожигателя жизни.

На этом дискуссия была закончена, однако Сёдзабуро с самого начала понимал, что не сможет заплатить за ужин требуемую сумму. Сколь ни залихватски звучали его речи, на самом деле он еще ни разу не переступал порога знаменитого ресторана «Иёмон». Но он храбрился и утешал себя тем, что к назначенному дню как-нибудь сумеет раздобыть деньги. А если нет, скажется больным и не пойдет.

Однако фортуна его не подвела. В тот самый день, ближе к вечеру, он случайно столкнулся на улице с Судзуки – тот как раз выходил из главных университетских ворот.

«Привет, Мамуро!» – с обычной дружелюбной улыбкой окликнул его Судзуки. Он был, как всегда, в безупречно опрятной студенческой форме, с фуражкой на голове. Правда, уже тогда его лицо показалось Сёдзабуро немного осунувшимся.

Им было по пути, и какое-то время они шли вместе по направлению к трамвайной остановке, оживленно о чем-то болтая. Сёдзабуро долго не решался заговорить о главном, но когда они дошли до перекрестка и Судзуки стал прощаться, он, покраснев, сказал:

«Послушай, не мог бы ты одолжить мне пять иен?»

Учитывая, что они не были близкими друзьями, это выглядело наглостью с его стороны, и Сёдзабуро чувствовал себя не в своей тарелке.

«Гм… Вообще-то у меня есть при себе эти деньги… – с заминкой произнес безотказный Судзуки, и Сёдзабуро понял, что еще немного, и дело выгорит. – Я мог бы тебе их одолжить, но только при условии, что ты вернешь их до следующей пятницы».

«Разумеется! Не беспокойся, до пятницы я все верну, даю тебе честное слово!»

«Точно? Понимаешь, иначе я окажусь в очень трудном положении», – объяснил Судзуки и вручил ему пятииеновую бумажку.

«Спасибо! На следующей неделе я, хоть кровь из носу, занесу тебе деньги. Так вышло, что сегодня они мне нужны позарез, и я уже совсем было отчаялся… В общем, ты здорово меня выручил! Ну, я побегу. Пока!» – И он бодрым шагом направился в сторону Уэно-хирокодзи.

Итак, Сёдзабуро удалось раздобыть вожделенные пять иен, но он был далеко не уверен, что сможет вернуть их до следующей пятницы. Скорее всего, для него эта история закончится плачевно и на дружбе с Судзуки придется поставить крест.

«Какая же я скотина!» – подумал Сёдзабуро. Зачем было из пустого тщеславия прикидываться богачом и занимать деньги, которые он заведомо не в состоянии вернуть? Зачем было обращаться к Судзуки? Почему он не сумел себя удержать? Сёдзабуро не столько раскаивался в содеянном, сколько сожалел о своей низости. Раскаиваясь, человек хочет измениться к лучшему, у Сёдзабуро же и в мыслях этого не было. Он знал, что при всем желании не сможет себя переделать. Случись нечто подобное опять, он снова настоит на походе в «Иёмон» и снова обманет Судзуки. Если бы его сожаления были искренними, он не побежал бы на встречу с одноклассниками и не стал тратить эти деньги, а на следующий день вернул бы их своему товарищу, но разве такое могло прийти ему в голову?

«Ничего, – успокаивал он себя, – до следующей пятницы еще много времени. Может, я и сумею как-нибудь выкрутиться. А нет – помучаюсь угрызениями совести месяц-другой, а там, глядишь, все и уладится. В самом худшем случае Судзуки перестанет со мной знаться, только и всего».

Поставив на этом точку, Сёдзабуро мгновенно воспрянул духом, от неприятных мыслей не осталось ни следа, и он с легким сердцем помчался в «Иёмон».

Пирушка с выпивкой и приглашенной гейшей удалась на славу. «Какой же я все-таки везунчик! – шептал он про себя. – Казалось бы, облапошить товарища и гулять на его деньги – мерзость и паскудство, но почему мне так весело? В следующую пятницу мой обман обнаружится, однако меня это ни капельки не волнует. Почему? Вероятно, таких аморальных типов, как я, еще не видывал свет. Не иначе я какой-то дегенерат с начисто атрофированной волей и совестью». Ему ничего не оставалось, как признать себя исчадьем ада и в этом искать объяснение своим действиям.

До наступления роковой пятницы он раза два заходил к Судзуки в общежитие, а начиная со среды залег на дно. Пятницу он провел, затаившись в своей комнате на втором этаже, словно зверек в норке. В последующие дни он не только не посещал занятий, но даже близко не подходил к университету. За это время Судзуки прислал ему две или три открытки с вежливым напоминанием о существующем уговоре, однако Сёдзабуро оставил их без ответа. Что он мог написать в свое оправдание, если с самого начала не имел ни серьезного намерения, ни возможности вернуть долг? И он предоставил событиям идти своим чередом. Рано или поздно ситуация разрешится: либо Судзуки откажет ему в своем расположении, либо просто махнет на него рукой. Считая себя моральным уродом, Сёдзабуро искренне верил в благородство Судзуки. «Вряд ли при его характере он способен долго на меня злиться. Он не настолько мелочен, чтобы, возмутившись моим обманом, растрезвонить о нем нашим общим друзьям». В угоду себе он старался видеть в Судзуки всепрощающего добрячка и тешил себя надеждой, что дело удастся замять и эта неблаговидная история не выплывет наружу.

Однако события развивались совсем не так, как ему хотелось. В недоумении и растерянности от того, что деньги к нему так и не вернулись, Судзуки по секрету рассказал об этом близким приятелям Сёдзабуро и попросил их напомнить ему о долге. В числе посвященных оказалось трое бывших соседей Сёдзабуро по комнате в общежитии при Первой гимназии, а именно: S с юридического факультета, О с инженерно-технического и N с факультета политических наук. Все они были возмущены услышанным.

«Вот оно что? – воскликнул N. – Значит, этот тип и тебя обжулил. То-то последнее время он носа ко мне не кажет. Видно, наш Мамуро опять взялся за старое».

«Ко мне он перестал заходить еще с прошлого года, – подхватил О. – А то, бывало, являлся чуть ли не каждый день и таскал меня по всяким злачным местам в Сусаки и ёсиваре. При этом не было случая, чтобы он заплатил по счету, – эта неприятная обязанность всегда ложилась на мои плечи. Мало того, однажды он выпросил у меня пятнадцать иен и поклялся, что завтра же их вернет, после чего пропал с концами – растаял, как привидение. Ну а я, естественно, остался в дураках». – О говорил шутливым тоном, словно посмеиваясь над своей глупостью.

«Что-то я не пойму вас, братцы, – раздраженно заметил S. – Как вы можете молча терпеть выходки Мамуро? Надо нагрянуть к нему домой и разобраться с ним по-мужски! Если у вас не хватает духу, я готов сделать это сам».

«Напрасный труд! – с сумрачным видом произнес N. – Если бы у него хоть изредка водились деньги, он не стал бы никого обжуливать. Дело в том, что его семья страшно нуждается. Я никогда не бывал у него дома, но, по слухам, они живут в каком-то занюханном бараке в Хаттёбори. Что толку туда вламываться?» – В отличие от своих товарищей, N проявлял к Сёдзабуро известную снисходительность и, несмотря ни на что, продолжал с ним общаться.

«По правде говоря, однажды я до того обозлился на него, что вломился-таки к нему в дом, – проговорил О, смущенно почесав в затылке. – Это было в прошлом году, зимой. Я плохо знаю Токио, а уж этот захудалый район – и подавно. В общем, я долго искал его дом, плутая по тамошним улочкам и закоулкам, пока не уткнулся в какой-то барак и кто-то из их соседей не подсказал мне: «Здесь у нас живет только один студент, сын господина Мамуро». Ты прав, это настоящая трущоба, и я насилу заставил себя войти внутрь. Как выяснилось, Сёдзабуро уже десять дней не появлялся дома, и его престарелый отец стал допытываться у меня, где он может пропадать. Вид у него при этом был до того жалкий, что я не знал, куда деть глаза, и постарался как можно скорее ретироваться. Между тем его сыночек-краснобай без конца хвастается своими похождениями с гейшами. Ничего не скажешь, научился изображать из себя кутилу».

«Разумеется, все это вранье, – согласился N. – Какие там гейши! У него не всегда даже мелочь в кармане водится. Мамуро не дурак и должен понимать, что приличные люди так не поступают… И все же в нем явно есть что-то незаурядное. Время от времени я вправляю ему мозги, но проходит день-другой, мы снова встречаемся, он начинает что-то рассказывать в своей бесшабашной манере, а я слушаю, развесив уши, и вот уже мы общаемся по-прежнему. Боюсь, теперь из всех его приятелей я единственный, к кому он может прийти запросто, не рискуя нарваться на неприятность. Что поделать, когда близко сходишься с человеком, перестаешь разбирать, хорош он или плох…»

Выслушав N, Судзуки сказал:

«Мне не жаль пяти иен, и я не хотел бы из-за этого пустяка рвать с ним отношения. Просто при случае скажи ему, чтобы он вернул деньги, когда у него появится такая возможность».

Сёдзабуро пребывал в нетях около месяца. Поскольку письменных напоминаний о долге больше не поступало, он решил, что Судзуки предпочел забыть об этом инциденте, и в один из дней неожиданно появился у N. Держась как ни в чем не бывало, он принялся балагурить и сыпать своими фирменными шуточками. N тоже не показал вида и не только принял его с всегдашним радушием, но и накормил ужином с жареной говядиной и сакэ. Мирно беседуя, они засиделись за полночь, и Сёдзабуро успокоился, заключив, что приятелю ничего не известно об истории с Судзуки. В подпитии друзья долго перемывали косточки своим товарищам, спорили на разные литературные темы, а когда Сёдзабуро наконец стал прощаться, N пошел проводить его до двери и, внезапно посерьезнев, произнес:

«Между прочим, Судзуки имеет на тебя зуб. Ты ведь кое-что ему задолжал. Сумма невелика, так что постарайся как можно скорее вернуть ему деньги. Все уже и без того по горло сыты твоими фокусами».

Они знали друг друга не один год, и N мог позволить себе такую прямоту.

«А-а, ты об этом? Я в ближайшее время верну долг. Можешь так ему и передать: послезавтра или, в крайнем случае, через три дня он получит свои деньги. У меня и в мыслях не было их зажиливать…» – пролепетал Сёдзабуро заискивающим тоном. Слова приятеля застали его врасплох.

«Если так, почему ты не отвечал на его открытки? Он несколько раз посылал тебе напоминания, а ты отмалчивался. Судзуки крепко на тебя обижен. Я вижу, ты, братец, совсем обнаглел. S настолько взбешен твоими выходками, что собирается набить тебе морду. Я бы на твоем месте призадумался, иначе дело добром не кончится. Что и говорить, хорошая нахлобучка пошла бы тебе на пользу…»

«Ладно, ладно, я и сам понимаю, что поступил дурно. Сколько можно меня стыдить? Давай закончим этот разговор. Я же пообещал, что послезавтра верну Судзуки деньги».

«Хотелось бы верить. Поскольку всем твоим обещаниям грош цена, я пока что не буду ничего говорить Судзуки. Но… даже если ты и на сей раз не сдержишь слова, можешь по-прежнему ко мне заходить. Когда я долго тебя не вижу, поневоле начинаю скучать».

«Не сомневайся, я все ему верну. Непременно верну!» – заверил приятеля Сёдзабуро. В кои-то веки он был настроен решительно и поклялся себе, что до послезавтра раздобудет искомые пять иен, чего бы это ему ни стоило.

Однако к послезавтрашнему утру он начисто забыл про эту клятву и весь день просидел в своей комнате, читая сборник коданов[17], а спустя четыре или пять дней снова явился к N.

«Послушай, – начал он со смущенной улыбкой, – я совсем замотался и не успел вернуть Судзуки долг. А к тебе я зашел просто так, поболтать».

Он был противен сам себе: ни один нормальный человек не отважился бы на подобную наглость и не посмел с безмятежным лицом и усмешкой на устах сделать это постыдное признание. В нем явно гнездятся какие-то преступные наклонности, и, в принципе, он способен на любую подлость.

«Так я и знал! Ладно бы речь шла о ком-то другом, но обмануть доверие Судзуки – это уже чересчур!»

«Да будет тебе! Через два-три дня я все улажу».

«Опять это твое “через два-три дня”! Если все останется по-прежнему, я подговорю S, чтобы он набил тебе морду!»

Такие перепалки, бесплодность которых была очевидна и для атакующей, и для защищающейся стороны, происходили между приятелями множество раз, однако пресловутые пять иен так и не возвращались к своему владельцу.

А в мае месяце разразилась эпидемия брюшного тифа, и Судзуки подхватил эту инфекцию. Он всегда неукоснительно соблюдал правила гигиены и выглядел здоровым, крепким юношей, но, к несчастью, у него оказалось слабое сердце, и его поместили в больницу.

«У Судзуки держится сильный жар. Главное – чтобы это не повлияло на его сердце», – с озабоченным видом переговаривались студенты, навещавшие его в больнице.

В их числе был и N. Встретив Сёдзабуро в очередной раз, он сообщил:

«Судзуки совсем плох. Исхудал, как жердь, только кожа да кости остались. Ты бы как-нибудь сходил его проведать».

«Я бы рад, но боюсь заразиться, – отвечал тот. – У меня ведь тоже слабое сердце».

Это было действительно так, но эпидемия и без того внушала Сёдзабуро смертельный ужас; мысль о том, что он может в любой момент стать ее жертвой, преследовала его, как кошмарный сон.

«Что же говорить обо мне? Я неоднократно посещал Судзуки, и эта зараза вполне могла мне передаться. В общем, если так пойдет и дальше, беднягу вряд ли удастся спасти. Скорее всего, он умрет».

«Как ты можешь говорить такое? Еще накаркаешь…» – в странном волнении произнес Сёдзабуро, не давая приятелю продолжить.

Неужели Судзуки, сильный и крепкий Судзуки со дня на день уйдет из жизни? Слово «смерть», которое Сёдзабуро привык произносить легко и бездумно, вдруг обрело немыслимый вес и тяжелой, мрачной глыбой сдавило ему грудь. «Скорее всего, он умрет» – эта оброненная приятелем фраза зловещим эхом отдавалась в его ушах. Казалось, сама смерть черной тенью накрыла его душу.

N больше не заговаривал с ним о необходимости вернуть долг, и то, что эта тема мгновенно себя изжила, не будучи забытой, ставило Сёдзабуро в какое-то странное, двусмысленное положение. Казалось, насмешливые боги судьбы поддразнивают его: «Ты не сдержал своего обещания, и вот Судзуки умирает. Что ж, теперь все претензии к тебе аннулируются. Тебе крупно повезло, не так ли?»

С самого начала Сёдзабуро беспечно говорил себе: «Подумаешь! Ничего страшного, если я не верну долг. Рано или поздно все как-нибудь уладится». Так, собственно, и произошло, все действительно уладилось – самым благоприятным для него и, увы, самым печальным для Судзуки образом. Но, как ни крути, это было во сто крат лучше, чем если бы Судзуки остался жив, а на Сёдзабуро со всех сторон по-прежнему сыпались обвинения. Конечно, Судзуки жаль, однако самому ему и впрямь несказанно повезло!

Порой, валяясь в своей каморке и глядя на летнее небо за окном, Сёдзабуро думал об умирающем Судзуки. Он так ни разу его и не навестил, но со слов N хорошо представлял себе гнетущую атмосферу больничной палаты и лежащего на койке страдальца. Его еще недавно оживленное, розовощекое лицо с виднеющимися кое-где прыщиками болезненно осунулось, глаза запали. На бледном лбу и левой половине груди, в которой чуть слышно трепыхается измученное сердце, лежат тяжелые пузыри со льдом. Медицинская сестра смачивает его запекшиеся губы виноградным вином. Воздух пропитан запахом лекарств. Сидящие вокруг больного родственники подавленно молчат и смотрят в пол, предчувствуя близкую развязку. Каждый входящий и выходящий передвигается по палате на цыпочках. Вдруг кто-то нарушает молчание, и все присутствующие: отец больного, мать, братья, друзья – начинают вспоминать, каким удивительным человеком он был. Еще немного, и ему откроется тайна души и смерти, недоступная никому из непосвященных. Его превозносят до небес, говорят о нем с придыханием как о совершенно исключительной, уникальной личности, светоче разума, полубоге…

Эта исполненная скорбного величия и ужаса картина рисовалась в воображении Сёдзабуро так подробно и ясно, словно он видел ее наяву. Он пытался представить себе, что происходит в голове у стонущего, истерзанного лихорадкой Судзуки. Какие мысли, обрывки каких видений проносятся в его помутненном сознании, блуждающем на грани между жизнью и смертью? Неужели он все еще помнит о пресловутых пяти иенах и в горячечном бреду проклинает своего обидчика: «Какой же подлец этот Мамуро! Ну ничего, я все равно вырву у него свои деньги!»? Стоило Сёдзабуро вообразить эту сцену, как его бросало в холодный пот. Уж лучше бы он вернул Судзуки проклятый долг!

Но услужливая память тут же приходила на помощь и подсказывала ему слова старинного изречения: «Когда человек при смерти, слова его добры». Вряд ли Судзуки с его благородством стал бы и на смертном одре таить на него обиду. Наверняка он способен простить своему товарищу этот мелкий грешок и перед лицом кончины с улыбкой сочувствия произнести: «Мамуро тоже достоин жалости. Ничего не поделаешь, ведь это своего рода болезнь…» Как бы то ни было, Сёдзабуро желал ему встретить смерть красиво, с достоинством и смирением, как и подобает святому.

«В больницу я не пойду, – сказал он N, – но если Судзуки умрет, дай мне, пожалуйста, знать. Я хочу присутствовать на похоронах».

N выполнил эту просьбу и прислал ему телеграмму.

«Итак, все кончено. Мой товарищ и кредитор мертв». Сёдзабуро понимал, что эти слова звучат нехорошо, цинично, но не мог запретить себе мысленно их повторять. Чувство удивления и виноватой радости от свалившегося на него подарка судьбы перевешивало скорбь об умершем друге.

В комнате N в университетском общежитии на улице Морикава-тё в Хонго собралось несколько друзей, одетых в студенческую форму. Они только что вернулись из крематория в Ниппори, где провели все утро вместе с приехавшими из провинции родными покойного Судзуки. Было самое время перекусить, но, изнемогая от полуденного зноя и напряжения последних дней, они забыли про голод, им было лень даже пошевелиться.

– Уф, у меня совершенно нет сил. По такой жарище и самому недолго окочуриться… – заплетающимся языком проговорил О. Сбросив тужурку, он замертво повалился на пол и накрыл лицо носовым платком.

– В котором часу завтра отходит поезд? – спросил N, вытирая потные подмышки. – Пожалуй, я попрощаюсь с семьей Судзуки на вокзале и сразу же откланяюсь. Неудобно, если мы всей ватагой свалимся им на голову. Может, лучше, чтобы от нас поехал кто-то один в качестве представителя?

– Я все равно собираюсь ехать, – решительно заявил S – тот самый S с юридического факультета, который грозился набить морду Сёдзабуро, – и, если нужно, готов представлять на похоронах всю нашу братию. Но мне кажется, чем больше людей из Токио примет участие в церемонии, тем приятнее будет его семье. Ну правда же, разве не так?..

В этот миг дверь приоткрылась и в комнату с застенчивым и серьезным выражением на лице заглянул Сёдзабуро, не появлявшийся здесь уже около двух месяцев. Вспыльчивый S скривился и отвел глаза.

– Извините за вторжение. Я давно уже не давал о себе знать… – вкрадчивым голосом произнес Сёдзабуро и опустил голову. Он держался куда более учтиво, чем принято в студенческой среде. Остальные неохотно приподнялись со своих мест и молча кивнули в ответ. Слова: «Я давно уже не давал о себе знать», – помимо обычной формы приветствия, служили попыткой извиниться за неподобающее поведение. По крайней мере, Сёдзабуро вкладывал в них именно такой смысл, и то, что друзья, пусть нехотя и скупо, но все-таки ответили ему кивком, было расценено им как добрый знак.

– Ты получил мою телеграмму? – поинтересовался N, стараясь хоть немного разрядить атмосферу.

– Да, спасибо. Я как раз хотел узнать, что теперь. Когда похороны?

– Похороны состоятся на родине Судзуки. S поедет туда в качестве нашего представителя, а все остальные соберутся на вокзале Уэно, чтобы проводить его прах. Поезд отходит завтра в десять утра.

– Погоди, погоди! – вдруг спохватился О. – Может быть, я тоже поеду.

– Разумеется, не без тайного умысла? Я видел, как ты сегодня в крематории обхаживал сестру Судзуки. Оказывается, ты у нас знатный любезник!

– Она и правда на редкость хороша, – улыбнулся О. – Я много раз слышал о ней от Судзуки, но не подозревал, что она такая красавица… Хочется хоть одним глазком взглянуть на нее на похоронах. Траурное одеяние из белого флера, опухшие от слез глаза…

– Похоже, она и впрямь вскружила тебе голову. Жаль, что ты не сделал ей предложение, пока Судзуки был жив. Родители вряд ли отвергли бы такого жениха.

– Да уж, действительно жаль, – вздохнул О, как видно, вполне искренне.

– Ну ничего, и теперь еще не поздно. Мы можем замолвить за тебя словечко, намекнуть, что ты был близким другом ее покойного брата… Эх, пожалуй, я тоже поеду и, если что, составлю тебе конкуренцию.

– Правильно! Отличная мысль! – рассмеялся S. – Вы оба должны ехать, чтобы побороться за эту прелестницу. Мне, знаете ли, совсем не по душе скучать одному в поезде.

Всякий раз, когда заходил разговор о женщинах, Сёдзабуро был тут как тут и мог перещеголять любого своим красноречием, однако на сей раз он не поддался искушению и молча слушал шутливую перепалку друзей. Вероятно, он посчитал, что недостоин с ними состязаться, и дело было не только в его подмоченной репутации. Существовала и другая причина: ему, голодранцу, не приходилось даже мечтать о такой невесте, как сестра Судзуки. Если кто-то и согласится стать его женой, то разве только какая-нибудь замарашка из трущобы.

Сёдзабуро завидовал своим товарищам. Пусть в шутку, но эти счастливчики могли запросто рассуждать о женитьбе на дочке богатого фермера. Если бы, подобно им, он родился в обеспеченной семье и имел возможность, не зная горя, заниматься учебой, у него не развился бы такой гадкий, подлый характер. Если бы и у него был папаша-толстосум, он не превратился бы в изгоя, которого презирают и сторонятся товарищи. В конечном счете, все его пороки и слабости проистекают от бедности. Если бы не это проклятье, он ни в чем не уступал бы своим приятелям – ни в широте кругозора, ни в сообразительности. А уж по части художественных дарований и подавно даст им сто очков вперед. «Ну погодите! Вы еще узнаете, на что я способен!» – подумал он и погрузился в угрюмое молчание.

Как видно, заметив это, N решил его подбодрить и переменил тему.

– Кстати, к разговору о младших сестрах, – участливым тоном произнес он, обращаясь к Сёдзабуро. – Я слышал, твоя сестренка больна. Ей так и не полегчало?

– Какое там! Она вряд ли поправится. Боюсь, ей уже немного осталось. – Сёдзабуро не преминул ухватиться за протянутую ему соломинку и, напустив на себя печально-озабоченный вид, обвел глазами приятелей с явным расчетом на сочувствие.

– А чем она больна? – спросил О, и в голосе его впервые за все это время прорезалась дружелюбная нотка.

– Чахоткой. – Лицо Сёдзабуро просветлело, словно с его плеч внезапно свалился тяжкий груз.

– Я вижу, О всерьез заинтересовался сестрами своих друзей, – насмешливо проговорил N. – Ну что ж, по слухам, сестра Мамуро тоже весьма хороша собой, в отличие от своего братца. В старину считалось, что чахотка привязывается к хорошеньким женщинам, так что могу заранее поручиться: она красавица. При этом – настоящая столичная барышня и, как говорят, для своих пятнадцати лет необычайно умна. Словом, тут есть о чем подумать. Возможно, это даже лучшая партия, чем сестра Судзуки. Почему бы тебе не навестить ее разок и не испытать на ней свое искусство обольщения?

– Нет уж, чахоточные красавицы не для меня. Я подожду, пока она выздоровеет, и тогда пущу в ход свое искусство.

– Если она выздоровеет, я определю ее в гейши, и О станет ее патроном. Она и правда красавица. Неловко хвалить собственную сестру, но такое милое личико надо еще поискать. – Сёдзабуро явно хватил через край. Разумеется, у него и в мыслях не было называть изможденную болезнью Отоми красавицей и уж тем более прочить ее в гейши. Он городил весь этот вздор ради того, чтобы потешить товарищей и вернуть себе их расположение.

– Решено: я женюсь на сестре Судзуки, а сестру Мамуро возьму в наложницы, – рассмеялся S. – Зная ее брата, можно не сомневаться, что из нее выйдет на редкость искушенная, оборотливая гейша. – В его смехе было столько неподдельной, простодушной веселости, что все, включая Сёдзабуро, заулыбались в ответ, хотя и уловили в его словах определенный сарказм.

«Если даже такой злопыхатель, как S, готов смеяться вместе со мной, можно считать, что все обошлось, – подумал Сёдзабуро. – Не только О, но и S больше не смотрят на меня волком. Не иначе, души покойного Судзуки и моей умирающей сестры порадели о том, чтобы мы помирились. Вот и славно! Похоже, людям вообще несвойственно долго копить обиду».

Сёдзабуро радовался, что ему удалось так ловко все уладить, заманив друзей в свои сети. Чтобы не упустить момент, он принялся сыпать низкопробными шуточками и паясничать на манер позванного на пирушку присяжного острослова, заставляя всех вокруг хвататься за бока от смеха.

– Ах-ха-ха! Давно уже я так не смеялся! До чего же забавный малый наш Мамуро! – воскликнул S с той особой интонацией, к какой прибегает гость, хваля понравившегося ему лицедея.

Сёдзабуро тут же воспользовался этой ролью и, поймав взгляд N, деланно плаксивым голосом прогундосил:

– Между прочим, я еще не обедал. Как насчет того, чтобы меня угостить? Я ужас как проголодался…

– Ну вот, опять! Вечно тебя корми… Впрочем, нам тоже давно пора подкрепиться. Не бойся, без харча не останешься, так что не надо строить из себя несчастного.

– Если ты и вправду не прочь раскошелиться, еда из здешней столовки мне не по нраву. Может, побалуешь меня говядинкой? Я уже несколько дней не ел мяса и страшно соскучился. Немного пива в придачу тоже не помешало бы.

– Ха-ха! Правильная мысль, поддерживаем! Послушай, N, Мамуро хочет выпить. Может, разоришься сразу на полдюжины пива?

Маневр Сёдзабуро явно удался, и S с О, вместо того чтобы возмутиться его наглостью, благодушно захихикали. Казалось, от их ненависти и презрения не осталось и следа. По-видимому, они рассудили так: «Вообще-то Мамуро – забавный, свойский парень, а вовсе не тот прожженный аферист, за которого мы привыкли его держать. Просто он бездельник и разгильдяй, из-за чего и утратил всякое доверие к себе. Если задуматься, его даже жаль. Надо только быть начеку и не давать ему денег в долг, а в остальном с ним вполне можно общаться».

По сути дела, Сёдзабуро и не требовал от них ничего большего. Он был не из тех, кто ценит настоящую дружбу. Будучи по природе человеком замкнутым, эгоистичным и безнравственным и прекрасно сознавая это, он не стремился найти себе задушевного друга на всю жизнь. У него никогда не возникало желания поделиться с кем-либо из приятелей сокровенными мыслями или побеседовать о чем-то действительно важном. Проще говоря, он не был заинтересован в сколько-нибудь серьезных, глубоких отношениях с ними. Разумеется, в святая святых его души было место для вещей серьезных и глубоких, но они не предназначались для досужей болтовни; в будущем, когда его талант созреет, он сможет выразить их в искусстве – поэзии, прозе или живописи. Он постоянно ощущал в себе смутные позывы к творчеству, но стоило ему увидеть своих товарищей, как он невольно соскальзывал на пустословие и шутки самого скверного и пошлого пошиба. Владевшие им высокие помыслы сразу утрачивали свое сияние, и наружу выплескивалось все то поверхностное, вздорное, лживое и похабное, что составляло изнанку его натуры. В такие минуты он считал себя гнусной личностью и начисто забывал о мужской гордости и чувстве собственного достоинства.

«Никто вокруг, включая моих приятелей, не может оказать на меня решительно никакого влияния, – говорил себе он. – Мы всего лишь случайные знакомые, не более того. В сущности, мне нет до них никакого дела, и я не собираюсь самоутверждаться за их счет. Разве уважение или доверие с их стороны доказывает, что я чего-то стою? Разве оно способно благотворно сказаться на моей судьбе как художника?»

Со всеми окружающими – и друзьями тоже – Сёдзабуро старался соблюдать дистанцию. Из всех существующих между людьми отношений выше всего он ставил любовь. Но поскольку любовь сводилась для него, главным образом, к преклонению перед прекрасным женским телом, он видел в ней одно лишь чувственное удовольствие, подобное тому, какое доставляет красивая одежда или изысканная еда; ни личные качества, ни душа возлюбленной совершенно его не интересовали. Если бы ему пришлось умереть из-за любви, он сделал бы это не во имя любимого существа, а исключительно ради собственного наслаждения. Ему были абсолютно неведомы такие нравственные чувства, как душевная отзывчивость, милосердие, сыновняя преданность, верность в дружбе, – более того, он не понимал психологии людей, способных испытывать подобные чувства.

Из этого вовсе не следует, что он был человеконенавистником или, как теперь принято выражаться, мизантропом. Будучи весьма невысокого мнения о своих приятелях, он тем не менее любил с ними выпивать, дурачиться, ходить по борделям. Стоило ему две-три недели не видеть кого-либо из них, как он начинал скучать. Склонность к уединенным размышлениям соседствовала в нем с тягой к бесшабашному веселью дружеских застолий. Когда ему в очередной раз не удавалось вернуть товарищу долг и было неловко показываться ему на глаза, он на какое-то время затворялся в своей комнате в Хаттёбори или пускался в бесцельное путешествие, воображая себя великим человеком. Однако, выждав положенный срок и дав страстям улечься, он как ни в чем не бывало являлся в общежитие к N или О и без зазрения совести принимался клянчить угощение в виде дорогущей говядины или тащил куда-нибудь развлекаться. Ему было в радость слышать, как приятели хвалят его, называя «затейником», «балагуром», «остряком», без которого не может обойтись ни одна попойка. В сущности, все они были для него не столько друзьями, сколько собутыльниками. Когда же кто-то из них, переоценивая его душевные качества, пытался сойтись с ним поближе, Сёдзабуро пресекал эти поползновения, находя их слишком обременительными. Его позиция, если сформулировать ее откровенно и прямо, выглядела так: «Я – эгоист, которому нельзя верить на слово и с которым невозможно иметь дело. Тем, кому это не нравится, лучше держаться от меня подальше. Но при всем при том я занятный собеседник и не лишен своеобразного обаяния. Коли вас это устраивает, милости просим, только чур не обижаться, если я вас подведу».

На следующий день в десять часов утра урна с прахом Судзуки – было трудно поверить, что горстка пепла в этом сосуде и есть все, что осталось от человека, – отбыла с вокзала Уэно к нему на родину. Чтобы отдать последний долг умершему товарищу, на платформе перед поездом выстроилось человек пятьдесят его сокурсников. Отец Судзуки подошел к ним и с провинциальной учтивостью поблагодарил каждого в отдельности:

– Спасибо вам, вы были так добры к моему сыну. А сегодня еще и приехали издалека, чтобы с ним проститься. Мы от души вам благодарны.

Следом за ним семенила прослывшая красавицей сестра Судзуки, выражая свою признательность скромным поклоном. Когда очередь дошла до Сёдзабуро, он почувствовал, что ответить на обращенные к нему слова обычным: «Ну что вы, не стоит», – было бы недостаточно. Поэтому он добавил: «Это мне следует вас благодарить…» – и с чувством неловкости покосился на урну.

Среди явившихся на проводы студентов было несколько человек, которые в иных обстоятельствах с удовольствием начистили бы ему физиономию, но торжественность момента не позволила им высказать все, что они о нем думают. Сёдзабуро чувствовал себя полностью реабилитированным. Казалось, Судзуки и после смерти продолжает ему мирволить.

Наступил сезон дождей, но к вечеру хмурое небо расчистилось, и в окошко комнаты на втором этаже заглянуло солнце. Раскинувшись на циновках, мокрый от пота, Сёдзабуро по обыкновению предавался послеобеденной дреме. Скрип шагов на лестнице разбудил его.

– …Я и сам был бы рад поместить ее в клинику, но что поделаешь, у нас нет на это денег, – донесся до него хриплый шепот отца. Рядом с ним стояла мать, заливаясь слезами и судорожно всхлипывая.

«Сейчас она опять станет его уламывать», – сонно подумал Сёдзабуро. Всякий раз, когда родителям требовалось что-либо обсудить по секрету от больной дочери, они поднимались в его комнату на втором этаже и начинали шептаться.

– Поэтому я и говорю, что надо обратиться за помощью к твоему брату. Ведь это вопрос жизни и смерти. Все вокруг сочтут нас бессердечными, если мы не попытаемся положить ее в клинику, – жалобно твердила мать, прикусив рукав, чтобы не разрыдаться в голос. Мысль о потере единственной дочери внушала ей такой ужас, что она совершенно утратила способность рассуждать здраво.

– Ну что ты опять заладила? При чем тут бессердечие? Мы и так делаем для Отоми все, что только в наших силах. – Тон отца внезапно смягчился и взгляд затуманился, как будто он увидел перед собой что-то зловещее, жуткое. – Если бы существовала хоть малейшая надежда на ее выздоровление, можно было бы влезть в долги и поместить ее в клинику, а так… Ты ведь знаешь, доктор ясно сказал, что она вряд ли протянет до окончания сезона дождей. Ужасно жаль, но тут мы бессильны… Видно, такая уж ей выпала судьба, и нам придется с этим смириться.

В ответ на попытку утешить ее мать замотала головой, словно капризный ребенок.

– Даже если нашей девочке нельзя помочь, я не успокоюсь до тех пор, пока мы не положим ее в клинику или не покажем хорошему врачу! – воскликнула она. – Когда в семье Кавамура умирал маленький Тэру-тян, они обратились к твоим родственникам и с их помощью поместили его в клинику Дзюнтэндо[18]. Только такой… такой бесчувственный отец, как ты, может оставить своего ребенка без всякой помощи, отговариваясь тем, что его уже не спасти…

– Это я оставляю Отоми без помощи? Как ты можешь говорить такое? Доктор ёсикава приходит каждый день и делает все, чтобы облегчить ее страдания.

– Что он понимает, этот шарлатан?

– Перестань молоть чепуху! ёсикава – прекрасный доктор, в нашей округе все его уважают! Это ты ни черта не понимаешь! – вспылил отец, теряя терпение, но жалость к жене пересилила гнев, и он вновь стал терпеливо ее увещевать: – Доктор ёсикава знает Отоми с младенчества и заслуживает куда большего доверия, чем любой другой специалист. Он прямо сказал, что ее болезнь неизлечима, и каким бы светилам мы ее ни показывали, спасти ее все равно не удастся. Наша девочка обречена. Конечно, ради собственного успокоения можно сколько угодно требовать, чтобы ее устроили в университетскую клинику или пригласили к ней знаменитого профессора Аояму, но ясно же, что это пустая трата денег. Беднякам вроде нас не пристало по примеру семьи Кавамура клянчить деньги на заведомо безнадежное дело.

Снизу послышался голос Отоми – она звала мать. Вынужденная прервать разговор, та поспешно вытерла слезы.

– Вот видишь? Отоми нервничает, когда мы уходим и оставляем ее одну. Ступай скорее вниз и не показывай ей свое заплаканное лицо. Это никуда не годится!

– Мама! Мама! Сколько можно тебя звать?.. Мне скучно здесь одной!

– Сейчас, сейчас. Уже иду! – откликнулась мать и, все еще всхлипывая, направилась к лестнице.

Отец пошел было вслед за ней, но, увидев валяющегося на циновке Сёдзабуро, не преминул его отчитать:

– Что, опять дрыхнешь? А ну-ка, поднимайся! Поднимайся, тебе говорят!

«Бедный отец! – подумал Сёдзабуро, притворяясь спящим. – И жена-то его донимает, и сын-то с ним не считается, а тут еще и дочь умирает у него на руках. До чего же незавидная судьба!» Но стоило ему ощутить на щеке привычный тычок ноги отца, как чувство жалости к нему испарилось без следа. Какое-то время простертый на полу сын и пинающий его отец испытывали терпение друг друга, но когда теплая ступня отца случайно коснулась его бедра, Сёдзабуро содрогнулся от омерзения и поднял голову.

– Кажется, я запретил тебе спать днем, а ты знай себе почиваешь! Ни стыда, ни совести у тебя нет! – кричал отец, задыхаясь от ярости и глядя на сына ненавидящими глазами. – Чем валяться без дела, сходил бы лучше к доктору ёсикаве за лекарством для Отоми, иначе ей нечего будет принять на ночь. Давай, отправляйся немедленно. Хоть бы раз пальцем пошевелил ради больной сестры!

«А ты, папочка, хоть бы раз пальцем пошевелил, чтобы оплатить учебу своего сына!» – мысленно огрызнулся Сёдзабуро.

На следующий день отец с матерью снова поднялись на второй этаж и продолжили свой разговор, как всегда сопровождаемый слезами, вспышками гнева и руганью. Если невозможно устроить Отоми в клинику, заявила мать, нужно хотя бы нанять сиделку или кухарку.

– Все это время я безропотно тащила на себе весь груз работы по дому и ухода за больной дочерью, но больше уже не в силах справляться в одиночку. Стоит мне заикнуться об этом, как ты сразу от меня отмахиваешься – дескать, такая роскошь нам не по средствам. Ты заботишься только о том, как бы лишний раз не побеспокоить свою родню.

Пока она с надутым видом говорила отцу привычные колкости, тот молча слушал ее, скрестив руки на груди и время от времени тяжело вздыхая для видимости. Должно быть, ему уже давно набили оскомину беспрестанные сетования жены, которая за все эти годы так и не избавилась от повадок своенравной, избалованной барышни.

Наблюдая за родителями со стороны, Сёдзабуро со смешанным чувством иронии и жалости размышлял: «Вместо того чтобы без конца препираться, им давно уже следовало развестись. При таком несходстве характеров их ждет одна лишь беспросветная нищета». Говоря по справедливости, беды матери проистекали отнюдь не только от нерадивости ее мужа. Будь Сёдзабуро на месте отца, он не задумываясь бросил бы ей ответный упрек: «Это ты виновата в нашем нынешнем положении!» Но отец воздерживался от подобных упреков – вероятно, потому, что был умнее ее.

Мать постоянно жаловалась, что ей приходится тащить на себе весь груз работы по дому и вдобавок ухаживать за больной дочерью, но это не вполне соответствовало действительности. На самом деле она была довольно ленива и не приучена вести хозяйство как подобает. Еще до болезни Отоми не было случая, чтобы она приготовила семье хотя бы рис на завтрак. Она просто не умела его готовить. Иной раз отец пенял ей: «По-твоему, хозяйка дома может обойтись без умения варить рис?» – на что она с вызовом отвечала: «Я не обязана уметь все». И, отвернув лицо, обиженно добавляла: «Могло ли мне прийти в голову, что на старости лет придется жить в такой бедности и самой варить рис?»

Вечером после работы отец плелся на кухню, подвязывал рукава и принимался промывать рис, а утром вставал спозаранку, когда все в доме еще спали, и разжигал огонь в очаге. Лишь после того как сваренный рис был разложен по чашкам и суп мисо закипал в кастрюле, мать нехотя вылезала из-под одеяла. Покончив с домашними хлопотами, отец наскоро проглатывал свой завтрак, готовил себе бэнто и спешил в контору – уже четыре или пять лет он служил помощником главы небольшой экспедиторской компании в Этидзэнбори.

Таким образом, родители Сёдзабуро были обречены доживать свой век в нужде и невзгодах, не загадывая дальше завтрашнего дня. Мужу не доставало твердости, чтобы обуздать гонор жены, жене не хватало душевной щедрости, чтобы ободрить и поддержать мужа, и оба предпочитали бездействовать, вместо того чтобы сообща искать выход из сложившегося положения. Каждый оплакивал свою горестную судьбу, и год за годом они влачили жалкое, безрадостное существование, не пытаясь ничего изменить, но и не решаясь сунуть голову в петлю.

«Неужели жизнь – такая страшная штука? – размышлял Сёдзабуро. – Неужели нельзя прожить на свете, не зная нужды? Неужели и мне уготованы такие же страдания?» Наблюдая жизнь своей семьи, он не мог не тревожиться о собственном будущем. Презирая мать за эгоизм и отца за малодушие, он понимал, что, будучи их сыном, в полной мере унаследовал все их слабости. Он не сомневался в своем таланте, но вместо того чтобы пестовать его, предавался праздности – полуденным дремам, пустой болтовне, выпивкам с друзьями, любовным похождениям. Еще более ленивый и тщеславный, чем мать, еще более пассивный, чем отец, он вырос слабовольным, нерешительным человеком. Если и дальше бездельничать, его неизбежно постигнет та же плачевная участь, что и родителей. И не когда-нибудь, а уже теперь – с каждой минутой он ощущал это все более отчетливо. «Нужно срочно что-то предпринять, – в испуге и смятении говорил он себе. – Если я хочу добиться чего-то в жизни, необходимо браться за дело немедленно, пока еще не поздно». Воодушевившись, он мчался в библиотеку Уэно или в университетскую читальню и просиживал там два или три дня, сжимая в пальцах ручку и задумчиво глядя на лежащие перед ним листы писчей бумаги, но, увы, после долгих месяцев разгульной жизни голова его была тупой и тяжелой как камень. Раскрыв книгу или начав что-то писать, он через пять минут обнаруживал, что не может сосредоточиться. Мысли его уплывали куда-то вдаль, он думал о женщинах, ему чудился аромат изысканных вин, наполняя все его существо предвкушением болезненно-странных, жестоких и разнузданных удовольствий. Он грезил наяву, не ощущая границы между бодрствованием и сном и не нуждаясь ни в каких особых средствах, чтобы увидеть перед собой то роковую соблазнительницу, исполняющую какой-то причудливый танец, то сцену кровавого убийства, то умопомрачительные трюки фокусника-иллюзиониста. Сменяя друг друга, эти таинственные видения неожиданно возникали у него перед глазами и столь же неожиданно исчезали.

По мере того как умственные его способности истощались, неврастения все сильнее давала себя знать. Забывчивость, раздражительность, строптивость, проговаривание случайных мыслей вслух и прочие симптомы этого недуга донимали его постоянно, изо дня в день. После кончины Судзуки мысль о смерти преследовала его все неотступней, превратившись в навязчивую идею. «Я тоже могу умереть. Это может произойти неожиданно, в любой момент», – в панике думал Сёдзабуро. Страх смерти заставлял его беспрестанно прислушиваться к себе. Церебральная гиперемия, кровоизлияние в мозг, остановка сердца… По нескольку раз на день у него возникало предчувствие, что какая-то из этих напастей вот-вот настигнет его, и он цепенел от ужаса. Иной раз, идя по улице, он вдруг ощущал боль в груди и, сорвавшись с места, в беспамятстве пробегал расстояние в пятьсот-шестьсот метров. Или же, едучи в трамвае, испытывал внезапный приступ головокружения и опрометью выскакивал из вагона. Порой среди ночи он сбрасывал с себя одеяло, кубарем скатывался вниз по лестнице и брызгал на лицо водой из-под крана. Ужас смерти приводил его в такое возбуждение, что казалось: еще немного, и он сойдет с ума. Кровь отливала от его лица, он возвращался в свою комнату и дрожал всю ночь, обхватив голову и грудь руками. Лишь с первыми рассветными лучами он успокаивался, погружался в сон и беспробудно спал до полудня.

Сёдзабуро не знал, как справиться с этим жестоким недугом. Было совершенно ясно, что обычными средствами его не побороть. Предположим, он придет к врачу и воскликнет в отчаянии: «Умоляю вас, доктор, помогите! Мне страшно. Я умираю!» – но тот лишь недоуменно вскинет брови и произнесет в ответ: «Чего вы так испугались? Ваши физические показатели в норме. Не волнуйтесь, смерть вам не грозит. Ну, ну, успокойтесь, пожалуйста». Самое большее, что он сможет сделать, это равнодушно пожать плечами и произнести несколько ничего не значащих слов утешения.

Если же Сёдзабуро попадется вдумчивый врач, понимающий, что помимо телесных недугов существуют еще и недуги души, он, скорее всего, нахмурится и с холодной усмешкой объявит свой приговор: «Да-а, молодой человек, вы серьезно больны, но ни один врач не в состоянии вам помочь. С детских лет вы предавались противоестественным чувственным желаниям и теперь расплачиваетесь за это. Картина вашей болезни мне ясна. Вы родились с порочной душой, и ни медицина, ни боги не могут ничего с этим поделать. Сожалею, но не в моих силах вас спасти».

Сёдзабуро понимал причину своего недуга лучше, чем кто бы то ни было еще, и не собирался искать помощи у врачей. Ему оставалось лишь метаться между страхом и отчаянием. «Эти муки посланы тебе в наказание самим Небом, – шептала ему совесть. – Такова участь всех, кто бросает вызов предписанным свыше законам. Человека, дерзко нарушающего эти законы, в конечном счете ждет безумие. Почему бы тебе не попытаться изменить свою жизнь?» На это Сёдзабуро отвечал: «Интересно, по чьей воле я родился на свет человеком, попирающим небесные законы? Кто наградил меня порочными наклонностями, из-за которых я равнодушен к добру и благоговею лишь перед красотой зла? До сих пор я совершил немало отвратительных поступков, но Небо еще ни разу меня за них не покарало!»

Сёдзабуро не желал мириться с несправедливостью обрушившегося на него наказания и покорно сносить удары небесного бича. Он хотел жить в полную силу, отгоняя от себя страх смерти, который то и дело накатывал на него, словно цунами. Сколь ни мизерабельно его положение, он рожден в мир, изобилующий удовольствиями, внушенными самим дьяволом. Он должен жить, чтобы иметь возможность хоть раз окунуться с головой в море ядовитого вина наслаждений. Подобно пьянице, смакующему каждую каплю хмельного в своем бокале, он мечтал снова и снова, капля за каплей впитывать в себя эту блаженную отраву.

Понимая, что его недуг неизлечим, Сёдзабуро старался хотя бы на короткое время избавить себя от проклятых страданий. Как только на него накатывал очередной приступ страха, он должен был тотчас же, независимо от того, когда и где это происходило – ночью или днем, посреди улицы или в вагоне трамвая – сделать несколько глотков спиртного. Стоило ему немного опьянеть, как нервы сразу успокаивались и дрожь в членах унималась. Он знал, что, добиваясь временного облегчения, лишь усугубляет свою болезнь, но ему было недосуг задумываться о будущем, когда лекарство находилось под рукой.

«Вино изгоняет страх», – повторял он, и эта суеверная мысль постепенно овладела всем его существом. Выпивка требовалась ему для поддержания жизни куда больше, чем еда. Он не мог заснуть ночью, если перед сном не опрокидывал в себя необходимой порции хмельного. Когда у него появлялись деньги, он покупал бутылочку виски и выходил из дома, спрятав ее за пазухой. Когда деньги кончались, он был готов пить все что угодно, лишь бы там содержался алкоголь. Иной раз тайком от родителей он утаскивал из ящичка в хибати[19] десятисэновую[20] монету, чтобы купить дешевой водки авамори, или же среди ночи отыскивал на кухне бутыль с сакэ для готовки и жадно отпивал несколько глотков прямо из горлышка.

«Странно, что оно так быстро у нас расходуется, – как-то раз сказала мать отцу. – Не иначе Сёдзабуро пьет его по ночам. Я уверена, это его рук дело».

«Вряд ли, – с сомнением проговорил отец. – Это сакэ не предназначено для питья. Надо быть законченным придурком, чтобы к нему прикладываться. Спрячь бутылку куда-нибудь подальше, а то он еще, чего доброго, отравится».

Когда ночью Сёдзабуро в очередной раз прокрался на кухню, вожделенного пойла там не оказалось. Смекнув, в чем дело, он сквозь дырку в сёдзи[21] заглянул в гостиную – бутыль стояла у изголовья отца сбоку от подноса с курительными принадлежностями. Родители крепко спали, лежа в своих постелях с Отоми посередине. Как ни странно, и отец с его беспокойным характером, и вечно хнычущая мать легко и быстро засыпали. Прислушиваясь к сонному дыханию сестры, которая сутки напролет лежала, словно опрокинутое мраморное изваяние, Сёдзабуро схватил заветную бутылку и поспешил в уборную, где, морщась от зловония, сделал несколько звучных глотков из горлышка.

Через пять или шесть дней, дождавшись, когда все в доме уснут, он снова спустился вниз по скрипучей лестнице и проник в гостиную, освещенную тусклой лампочкой ночника, но на прежнем месте бутылки уже не было.

«Значит, они опять куда-то ее перепрятали», – пробормотал он и перевел взгляд на простертые перед ним спящие фигуры. Отец, как всегда, громко храпел, мать спала, широко раскрыв рот. В Сёдзабуро невольно шевельнулась жалость, ему почудилось, что он видит перед собой бродяг, в изнеможении рухнувших на обочине дороги. Он поймал себя на том, что давно уже не всматривался в родительские лица. Отец спал как убитый, выпростав из-под замызганного, обтрепанного ночного кимоно свои костлявые волосатые ноги с пальцами, похожими на жухлые лепестки; его лицо с впалыми щеками было настолько худым, что глазницы и скулы, казалось, просвечивают сквозь кожу. Всем своим видом он напоминал не столько спящего мужчину, сколько труп скончавшегося от голода нищего. В отличие от него, мать с ее крепким сложением не выглядела изможденной – лицо, шея и приоткрытая часть груди принадлежали белотелой, упитанной женщине. Она спала в небрежной позе, подняв одно колено и раскинув руки в стороны.

Чем дольше Сёдзабуро смотрел на своих престарелых родителей, тем большей жалостью к ним проникался. Уставшие от дневных трудов и забот, они погружались в сон, чтобы хоть на несколько часов забыть о своей разбитой жизни. С их спокойных губ не срывались обидные слова, а прикрытые веками глаза не сверкали гневом, как обычно, когда они отчитывали сына. Можно было подумать, что они простерлись у ног Сёдзабуро и молят его о сочувствии и помощи. Их сонное дыхание звучало как жалоба на жестокость мира. Казалось, они говорили: «Сёдзабуро, пожалуйста, спаси нас. Ты ведь наш сын. Во всем белом свете нам не на кого опереться, кроме тебя. Сжалься же над нами! Одумайся и впредь веди себя, как подобает почтительному сыну!»

Сёдзабуро почувствовал ком в горле. Почему он был так бессердечен с этими горемыками? Как он мог презирать и ненавидеть их? Что заставляло его восставать против своих несчастных родителей? «Вряд ли где-нибудь сыщется еще один негодяй вроде меня. Я – законченный мерзавец, от которого отвернулись и боги, и Небо… – подумал он и молитвенно сложил ладони. – Отец, мама, простите меня!»

– Что, опять пришел за выпивкой? – послышался голос Отоми. Сёдзабуро думал, что сестра спит, но она неожиданно проснулась и уставила на него свой пронзительный, мерцающий взгляд. – Ты здесь ничего не найдешь, бутылка спрятана в надежном месте. Тебе запретили ее брать, а ты знай свое… В нашем доме все приходится прятать, потому что одна бесстыжая двуногая мышь повадилась по ночам рыскать на кухне. – Эту язвительную тираду больная произнесла через силу, задыхаясь от клокочущей в горле мокроты.

Застыв на месте, Сёдзабуро какое-то время молчал, впившись взглядом в прозрачные, лишенные всякого выражения глаза Отоми, но потом его прорвало, и долго копившаяся ненависть разом выплеснулась наружу.

– Наглая дрянь, прикуси язык! – произнес он зловещим шепотом, боясь сорваться на крик. – Что ты о себе возомнила? На ногах не держишься, зато языком чесать горазда! Видя, что все тебя жалеют, совсем распоясалась и давай задирать нос! Плевать я хотел на твои поучения! Лежи смирно и помалкивай. Задохликам вроде тебя… – Сёдзабуро осекся, испугавшись жестокости слов, готовых сорваться с его губ, и выразился чуть более обтекаемо: – Вместо того чтобы совать свой нос в чужие дела, подумала бы лучше о том, как не быть в тягость окружающим. Дура!

Отоми ничего не сказала в ответ. В душной, объятой ночным сумраком комнате мерцали ее глаза, невозмутимо и холодно глядящие на брата. Казалось, они говорили: «Я прекрасно понимаю, что означают слова, которые ты не решился произнести. Да, я скоро умру».

Какое-то время назад Сёдзабуро с его тягой к мазохистским усладам нашел проститутку, готовую исполнять любые его желания, и он лез из кожи вон, стараясь раздобыть деньги, чтобы как можно чаще с ней встречаться. Мало того, что в ход пошли средства, выданные дядюшкой на покупку учебников и взнос за обучение, он опять принялся обжуливать приятелей, с которыми насилу наладил отношения, да еще и распродал библиотечные книги – и все это ради того, чтобы каждые три дня бегать в дом свиданий, затерянный в переулке позади храма Суйтэнгу. Балансируя между невыносимыми страхами и невыносимыми наслаждениями, он все глубже проваливался в бездну делирия. Бывало, что он на несколько дней исчезал из дома, а потом, явившись в час или два ночи и едва держась на ногах от изнурения и дешевого сакэ, начинал колотить в дверь, будя родителей.

«Как ты смеешь являться домой посреди ночи?! Прекрати безобразничать, ты же напугаешь Отоми! – возмущенно кричал ему отец. – Запомни: с этого дня у тебя нет родителей, а у нас нет сына! Убирайся прочь и не вздумай сюда возвращаться!»

В ответ Сёдзабуро с еще большим остервенением молотил в дверь руками и ногами и не унимался до тех пор, пока взбешенный отец ему не отпирал.

«Мерзавец! Я же сказал: убирайся отсюда! – доносилось из-за двери. – Ты что, оглох? С какой стати ты упрямствуешь, я спрашиваю!»

В конце концов отец сдавался. Отомкнув дверь, он хватал сына за грудки и принимался отвешивать ему звонкие затрещины.

Протиснувшись между ними, мать испуганно голосила:

«Ну все, отец, хватит. Подумай о соседях… Сёдзабуро! Ты так и будешь стоять столбом и молчать? А ну-ка, немедленно извинись!»

«Скотина! Опять торчал невесть где?» – кипятился отец, лупя сына по голове, но к глазам у него подступали слезы, и голос его дрожал.

Сёдзабуро и не думал извиняться. Он стоял, набычившись, пока мать не хватала разбушевавшегося мужа за руку и не уводила силком в комнату. После отупляющего возбуждения, длившегося несколько ночей подряд, отцовские оплеухи, от которых гудело в голове и темнело в глазах, были ему даже приятны – как ни странно, они доставляли ему болезненное удовольствие.

На исходе июня после долгих дождей неожиданно распогодилось. В семь часов утра отец собрался на работу, но Отоми, чье состояние за последние несколько дней резко ухудшилось, остановила его.

– Папа, мне ужасно тоскливо, – сказала она с непривычной жалобой в голосе. – Пожалуйста, не уходи. Побудь со мной.

Еще недавно у нее хватало сил, чтобы дерзить брату, приводя его в ярость своими колючими замечаниями, но в последнее время она заметно ослабела и вела себя, как несмышленый семилетний ребенок. По вечерам она не желала ложиться в свою постель и засыпала лишь на руках у отца. Должно быть, ей казалось, что его костлявые объятия уберегают ее от смерти.

– Слышишь, Отоми говорит, что ей тоскливо. Может, ты и правда пропустишь сегодня работу? – поддержала ее мать, делая мужу знак глазами.

– Ну что ж, – мягко произнес отец, развязывая тесемки фартука. – Пожалуй, сегодня я никуда не пойду.

Сёдзабуро, с прошлого вечера пропадавший в доме свиданий, проснулся под удар полуденной пушки. Женщины рядом с ним уже не было. Внезапно в голове у него пронеслось: «Вечером Отоми умрет». Эта мысль все настойчивей осаждала его мозг, словно стая назойливых мух. «Должно быть, именно так выглядит то, что принято называть дурным предчувствием», – подумал Сёдзабуро. Смерть сестры казалась ему неотвратимым и непреложным фактом, о котором уже известно всем и каждому.

До сих пор болезнь Отоми не вызывала у него тех переживаний, которые полагалось бы испытывать старшему брату, но, как ни отпирайся, их с сестрой связывало кровное родство, и смутное предчувствие беды тяжким грузом легло ему на сердце. Неужели родственные узы настолько прочны и глубоки?

В час пополудни Сёдзабуро расплатился по счетам и покинул дом свиданий. На руках у него оставались две иены, и ему не терпелось их потратить. «Выпить, надо выпить. Несколько глотков спиртного – и “мухи” исчезнут», – решил он и направился в пивную. Наскоро опрокинув в себя стакан виски и чарку сакэ и проглотив три порции обжигающе горячей европейской еды, он вышел на улицу. Полуденное солнце ударило ему в затылок, словно жаркое дыхание пьяной проститутки. У него закружилась голова, и он едва не упал, но зато мрачных мыслей как не бывало.

– А теперь – в Асакусу[22]. Поеду-ка я в Асакусу и загляну в кинематограф. Отличная идея! – во всеуслышание объявил он себе самому.

Сёдзабуро вернулся домой около девяти часов вечера. Едва он раздвинул входную решетчатую дверь, как мать со слезами в голосе крикнула:

– Это ты, Сёдзабуро? Иди сюда, иди скорее!

В тесной гостиной у постели Отоми, изнемогая от духоты и истекая липким потом, сидели родители и все семейство дядюшки с Нихонбаси. Волосы Оё по случаю предстоящей свадьбы были убраны в пышную прическу. Наклонившись к больной, она зашептала ей на ухо:

– Отоми-тян, посмотри, пришел твой брат.

– Удивительное дело, – проговорила мать, вытирая заплаканные глаза. – Обычно он возвращается поздно, а сегодня пришел вовремя…

Отоми наверняка слышала все, что говорилось вокруг, но была не в силах произнести ни слова – видно, губы уже перестали ей повиноваться. Она лишь направила на брата свой долгий и пристальный, как у умной собаки, взгляд.

«Отоми, Отоми, почему ты смотришь на меня с такой укоризной? – мысленно спрашивал Сёдзабуро. – Я отругал тебя тогда не по злобе – даже не знаю, что на меня нашло. Пожалуйста, не сердись. Прости меня. Я ведь твой брат. И сегодня у меня было предчувствие…» Он тяжело вздохнул, обдавая окружающих винным перегаром.

– Послушай, может, попросим доктора ёсикаву сделать ей еще один укол? – спросила мать, обращаясь к мужу.

– Попросить-то можно, только это ничего не изменит. Сёдзабуро здесь, вся родня в сборе… Попытка насильно продлить Отоми жизнь обернется для нее только лишними мучениями. Нужно ее пожалеть… – Рот отца судорожно искривился в подобии улыбки.

Прошел час, заполненный горестным, гнетущим, удушливым молчанием. Внезапно губы Отоми шевельнулись, точно два неповоротливых слизня, и она произнесла:

– Мама, мне нужно… по-большому. Можно, я… прямо здесь?

– Да, да, конечно, доченька, – закивала мать, готовая исполнить любую просьбу умирающей.

На какое-то время к Отоми вернулось сознание, она обвела глазами родных и прерывающимся голосом сказала:

– Как это глупо… умереть в пятнадцать лет… Но мне ни чуточки не больно. Неужели умирать так легко?..

Все слушали ее, стараясь не пропустить ни звука, как слушают речь мудреца или философа. Это был голос души, приготовившейся покинуть тело. Мало-помалу дыхание Отоми стало затихать.

– Перед самым концом у больных случается предсмертная икота. Так обычно изображают это актеры на сцене. А наша девочка ни разу не икнула, – в недоумении проговорил отец, не сводя глаз с дочери.

Отоми все еще подавала слабые признаки жизни, но в какой-то момент плечи ее напряглись и застыли в неподвижности, рот приоткрылся, и наружу высунулся язык, похожий на поблекший лист травяного пиона. Мать завыла, как безумная, но отец одернул ее, и она, закусив рукав, в исступлении припала к мертвому телу…

По прошествии двух месяцев или около того Сёдзабуро дебютировал в качестве литератора, опубликовав рассказ собственного сочинения. По духу и манере письма он разительно отличался от модных в ту пору произведений натуралистической школы. Искусство новоявленного автора благоухало дурманяще-сладкими ароматами и черпало свой материал из причудливых и зловещих фантазий, перебродивших в его голове.

1917

Латинскими буквами А и В обозначены имена двух юношей и одновременно – две абсолютно несхожие между собой сущности, именуемые «душой», поэтому нашу повесть можно было бы озаглавить и так: «История двух душ».

Обладая абсолютно несхожими душами, А и В были двоюродными братьями и с младенчества воспитывались в одной семье. В доводился сыном дядюшке А с материнской стороны, но поскольку тот прозябал в бедности, родители А взяли мальчика на свое иждивение. Таким образом, братья росли вместе, вместе ходили в школу, а закончив ее, вместе поступили в гимназию. До этого момента их жизненные траектории полностью совпадали, но вскоре оба почувствовали вкус к сочинительству, и с тех пор их потянуло в совершенно противоположные стороны. Это обстоятельство сыграло исключительно важную роль в истории их душ. Вместо того чтобы содействовать сближению между братьями, литература развела их по разным полюсам.

На первый взгляд это может показаться странным, но, если задуматься, ничего странного тут не было. Встав на писательскую стезю, человек неизбежно сталкивается с проблемой собственной индивидуальности. Он начинает копаться в своей душе, доискиваясь до самых ее глубин, исследуя все ее тайные закоулки, и таким образом постигает сущность своего «я». В ходе этих поисков А и В обнаружили в себе совершенно разные личности. Иначе говоря, только теперь к обоим пришло ясное понимание того очевидного факта, что в плане духовном между ними нет ничего общего. По мере того как, вступив на литературное поприще, каждый из них стал публиковать свои сочинения, разделяющая их дистанция только увеличивалась.

Не претендуя на звание великого человека, В тем не менее считал себя выдающейся личностью, наделенной уникальными качествами и способностями. Чувство любви было неведомо ему от рождения. Любовь к ближнему, любовь к животным, любовь к вещам, любовь к себе – все эти любови, знакомые всякому обыкновенному человеку, для него ничего не значили, он никогда не испытывал ничего подобного. Зато он прекрасно понимал, что такое «хотеть», но при этом не ощущал ни малейшего умиления перед объектами своих желаний. Он мог воскликнуть: «О, как красиво!» или «Ах, как мило!» – однако эти слова выражали лишь чувственный восторг, но никак не трепет восхищенной души. Разумеется, такая душевная холодность была свойственна не одному только В – она характерна для большинства потенциальных преступников. Лишенные способности любить, они обрекают себя на муки одиночества и в попытке заглушить в себе эти муки принуждены постоянно творить зло. В этом смысле В мало чем отличался от обычных злодеев; единственная разница между ними заключалась в том, что за всеми его злодеяниями стояла некая благородная и даже, сколь ни парадоксально это прозвучит, святая вера. Он верил, что приверженность ко злу, непростительная для простых смертных, является условием его существования как художника. Приверженцы добра пустили в мир идею, согласно которой «всякое искусство проистекает от любви». Для чего же тогда рождаются подобные ему художники, начисто лишенные способности любить? Для того, чтобы на вечные времена засвидетельствовать реальность зла. На свете, считал В, много сторонников добра, но и злодеев тоже предостаточно, а значит, наряду с обществом, построенным первыми, должно существовать и общество, в котором властвуют вторые. Однако, как уже говорилось ранее, злодеи не ведают любви, каждый из них живет отдельной, обособленной жизнью, и по этой причине в человеческом обществе над всеми верховодят так называемые «добродеи». Подобно тому, как белые покорили чернокожих, добродеи подчинили себе злодеев и стали именовать их «нравственными калеками». Но как белые не составляют всего человечества, так и добродеи не могут считаться единственными полноправными его представителями. Возможно, жизнь у них складывается счастливее, чем у злодеев, но считать их более гуманными или более справедливыми никак нельзя. Понятия справедливости и несправедливости – всего лишь производное от выдуманных ими моральных норм, каковые признаются далеко не всеми.

В глубине души каждый из злодеев сознает, что им движут некоторые загадочные побуждения, абсолютно непонятные добродетельному человеку. Добродетельные люди клеймят злодеев злодеями по той причине, что не понимают их страданий. Подобно тому, как добродетельный человек не может не совершать добра, злодей не может не творить зла, но если первому делать добро приятно, то последний далеко не всегда получает удовольствие от своих злодеяний – он вынужден совершать их просто потому, что так назначено ему самой природой. Когда на добродетельного человека обрушиваются несчастья, на помощь ему приходят приспособленные к его нуждам религия, философия и искусство, злодею же не на что опереться, и это лишь умножает его страдания, соединяясь с муками одиночества, которых ему не с кем разделить. Именно так рассуждал В, исходя из собственного опыта. Возможно, иной добрячок полагает, что способен спасти злодея силой своей любви, но любовь бессильна в отношении человека, от рождения не ведающего, что это такое. Считать, что даже в сердце злодея отыщется уголок для любви, – не более чем наивный предрассудок. Спасти злодея невозможно, ему открыта только одна дорога – дорога тоски и страданий, таков уж его скорбный удел. Злодей является в полном смысле слова «прóклятым существом», но это не лишает его принадлежности к человеческому роду, а следовательно, он не только имеет право, но и обязан добиваться от общества признания того факта, что наряду со «счастливыми созданиями» в облике добрых людей на свете существуют люди вроде него. Если злодею вообще присуще какое-либо понимание долга, то разве только такое, и В, как глашатай зла в искусстве, видел свое предназначение в том, чтобы честно и мужественно исполнить этот долг. Он ощущал себя посланцем злодейского племени, заброшенным в мир добрых людей.

Таким образом, В старался целиком, без остатка воплотить в своем творчестве все зло, скопившееся в его душе. Как бы тяжело, как бы горько ему ни приходилось, он стремился, не обманывая себя и не идя ни на какие компромиссы, пестовать свою порочную душу. Он пытался до конца оставаться верным себе и был, если можно так выразиться, самым непогрешимым из злодеев. Однако здесь возникало некое противоречие: чтобы с помощью искусства внедрять в сознание общества мысль о реальности зла, требовалось взаимодействовать с этим обществом и хотя бы для видимости следовать его установлениям. Это делало задачу В трудной вдвойне. Он должен был выдавать себя за добропорядочного человека, но для злодея не существует понятия «должен». В его случае это было вынужденной мерой, и все же такая позиция выглядела довольно двусмысленно, лишая его права считать себя истинным поборником зла и создавая брешь между его искусством и реальной жизненной практикой. Но и помимо мудреных соображений морального порядка, В сталкивался с еще одной, не менее серьезной проблемой: как ни старался он хранить личину добродетели, прирожденная склонность ко злу то и дело вырывалась наружу. Стоило ему хоть немного ослабить бдительность, и он тут же совершал какую-нибудь подлость, после чего мог лишь воскликнуть: «Черт побери!» – или в недоумении развести руками – мол, что тут поделаешь?.. В конечном счете ему ничего не оставалось, как плыть по течению, избегая конфликтов со своими оппонентами, «хорошими» людьми, и прикрываясь собственным искусством. «Спору нет, время от времени В совершает весьма странные поступки, но он настоящий, серьезный художник и не может быть законченным злодеем», – твердили о нем «хорошие» люди в свойственной им манере выдавать желаемое за действительное. В, разумеется, считал подобные утверждения нелепыми и всячески их опровергал, однако «хорошие» люди ему не верили. С одной стороны, это его устраивало, но с другой, несказанно удручало, и чем больше он удручался, тем сильнее ему хотелось выставить напоказ дурные свойства своей натуры. Чтобы не поддаваться этому соблазну, он свел к минимуму круг своих знакомств и воздерживался от дружбы с «хорошими» людьми. Если же кто-то из них пытался сойтись с ним покороче, он немедленно делал ему какую-нибудь гадость, вследствие чего сразу же терял расположение к себе, либо держался с подчеркнутой индифферентностью и на любое подобное поползновение реагировал неохотно, сквозь зубы. В результате В приобрел репутацию «загадочной личности», «человека с двойным дном». Оказавшись в таком положении, он не знал, как себя вести – то ли смеяться, то ли плакать. Подобно полярному зверю, попавшему в тропики, В, посланец злодейского племени, затесавшийся в общество добрых людей, стал чахнуть и терять силы.

А, сызмальства привыкший видеть в нем родственную душу, был не в силах понять, что с ним происходит. И это не удивительно: в противоположность В, он принадлежал к племени добрых людей и даже на их фоне выделялся особой тонкостью чувств и трепетной любовью ко всем и вся. Он не мог не сокрушаться, чувствуя, как они с В все больше отдаляются друг от друга.

– Послушай, – говорил А брату, – ты не должен замыкаться в себе. Уж со мной-то ты можешь быть откровенен. Несмотря на все наши разногласия в вопросах искусства и споры по поводу всяких «измов», мы можем оставаться друзьями.

– Нет, не можем, – отвечал В. – Для меня не существует такого понятия, как дружба. В противном случае мое искусство было бы ложью, подделкой. Я общаюсь с тобой лишь по привычке, оставшейся с детских лет, да еще потому, что время от времени ты подкидываешь мне деньжонок. Вот и все, что меня с тобой связывает. Никакой любви или привязанности к тебе я не испытываю. И не думай, что я шучу, – я говорю это вполне серьезно. Считай, что так выражается мое дружеское расположение к тебе.

Услышав такое, любой другой возненавидел бы В, но А в силу своего благородства и великодушия лишь жалел его. «Пусть он отказывает мне в дружбе, – говорил себе А, – я не стану отрекаться от своего несчастного брата. Моя любовь к нему останется неизменной. Придет время, и в нем тоже проснется любовь, дремлющая в тайниках его души».

А полагал, что искусство, воспевающее зло, недолговечно. В любил повторять: «Кто такие Эдгар По и Бодлер? Слюнтяи, хлюпики. Истинный ученик дьявола – это я! Они предаются злу как бы понарошку, а на самом деле страшатся Бога и борются со своей греховностью. Чуть что, они заговаривают о “вечности”, но для настоящего злодея не существует ни вечности, ни Бога, ни греха. Он не способен принять их на веру, и в этом причина его страданий. Для него существует лишь зло как единственная данность». А считал подобные взгляды заблуждением, плодом помраченного сознания. Он надеялся, что, избавившись от этого заблуждения, обратив свои помыслы к Богу и исполнившись решимости побороть злое начало в себе, В сможет создать по-настоящему значительное произведение искусства. Именно тогда его недюжинное дарование заблещет в полную силу. А не сомневался в таланте В и надеялся, что такое время непременно наступит; это явилось бы великим благом и для самого В, и для всей литературы. Такова была позиция А, которую он отстаивал как в своих сочинениях, так и в публицистических статьях, стараясь обратить В в собственную веру. Любя и жалея брата, он подвергал его произведения беспощадной критике. Сердечная привязанность к В как к человеку не мешала А ненавидеть живущее в нем зло. Точно так же ненавидел он и ту литературную среду, которая лицемерно рукоплескала книгам, созданным этим злым гением. «Приходится лишь сожалеть о том, что существует такая литература и такая литературная среда, – писал он. – Что можно обнаружить в сочинениях В? Ущербную философию, дешевую софистику, надуманные коллизии и лишь изредка – новые, непривычные краски. Вот, собственно, и все, а между тем и коллеги-писатели, и критики превозносят его до небес. Ну да ничего, эти времена скоро пройдут». А видел свою задачу в том, чтобы силой своего добра уничтожить коренящееся в В зло. По сути дела, он объявил брату войну, но это было не чем иным, как попыткой его спасти и одновременно – проявлением дружбы в самом высоком смысле этого слова. Рано или поздно, надеялся он, литературная братия очнется от ядовитых чар его искусства, В окажется в тупике, и тогда наступит благоприятная пора для развития его дарования. А полагал, что сумеет приблизить это время силой своего искусства. Именно в этом он видел свою миссию как художника.

Таким образом, наполовину сознательно, наполовину бессознательно А и В вступили в единоборство друг с другом.

Их борьба длилась пять или шесть лет. Постепенно А стал одерживать верх над своим соперником, что выражалось и в количестве создаваемых им произведений, и в его растущей славе. «Время В прошло, наступило время А», – говорили все вокруг. Как и предвидел А, искусство В начало выдыхаться, из него ушли яркие, свежие краски, а изредка появлявшиеся в печати новые его опусы уже не привлекали к себе внимания критики. Казалось, талант В полностью иссяк.

– Ну что ж, твоя взяла, – однажды сказал В брату. – Как писатель я ничего не стою.

– То, что мода на тебя прошла, как раз хорошо. Именно этого я и ожидал, – ответил А. – Но отсюда вовсе не следует, что как писатель ты ничего не стоишь. Это всего лишь означает, что в твоей жизни наступил переломный момент. Ты наделен большим талантом и блестящими способностями, но, к сожалению, не сумел должным образом распорядиться этим богатством. Искусство, прославляющее зло, заведомо обречено на неудачу.

– Может быть, ты и прав. Возможно, зло в форме искусства и обречено на неудачу, но само оно непобедимо. Зло, живущее в моем сердце, никуда не делось. Я по-прежнему верю в реальность зла.

Видя, с каким упорством В не желает признать свое поражение, А невольно улыбнулся.

– Если так, почему ты не стремишься с еще большей энергией отстаивать свою веру? – спросил он. – Ты чувствуешь, что зашел в тупик, но разве сам этот факт не свидетельствует о ложности твоих убеждений?

– Конечно, нет. Вся беда в том, что зло как некая изначальная реальность не может быть воплощено с помощью искусства. Короче говоря, я ошибся в выборе средств для утверждения истинности зла. – На бледном лице В проступило скорбное выражение. – Попробую пояснить свою мысль. Вероятно, ты и тебе подобные склонны видеть причину моей неудачи в том, что я обманываю себя и в силу присущего мне извращенного характера не пытаюсь выразить в искусстве свою подлинную сущность. Да, у меня и впрямь извращенный характер, но он и является моей подлинной сущностью. Сколько ни заглядывай в мою душу, сколько ни копайся в ней, она насквозь порочна. Я ничуть себя не обманываю и честно выставляю напоказ все свои пороки, но вы утверждаете, что это неправильно, и уличаете меня во лжи. Все мои «доброжелатели» повторяют одно и то же: дескать, пока я не перестану лгать и наговаривать на себя, я не смогу превратиться в достойного человека, а то, что я просто не способен им стать, считают заблуждением. Но кто дал вам право решать за меня? С вашей точки зрения всякое зло является ложью, для меня же оно – единственная правда на свете. Я для того и стал писателем, чтобы поведать об этом вам, поборникам добра, и посетовать на то, что никто меня не понимает. Но вы превратно истолковали мои намерения. Было время, когда и читатели, и критики превозносили мои книги до небес, но, по правде говоря, меня это нисколько не радовало. Меня называли «апостолом болезненной красоты», «певцом чувственных радостей», «насмешливым исследователем человеческой души», но ни одно из этих определений не соответствует действительности. Я никогда не насмешничал и не лукавил в своих сочинениях, а открыто и прямо излагал свои взгляды, однако никто не удосужился вникнуть в их существо. Лишь некоторые псевдозлодеи из числа добродеев приходили в восторг от моих писаний, видя в них только то, что лежит на поверхности. Если бы они заглянули вглубь моей души, у них наверняка волосы встали бы дыбом от ужаса.

В состроил испуганную гримасу и захохотал. А смотрел на него с нескрываемым изумлением. Они знали друг друга с детства, но никогда еще В не приводил его в такую растерянность. «Конечно же, все это вздор, – подумал А, – но в чем-то он явно не лжет. Что же все-таки происходит в его душе?» Вконец озадаченный, он не понимал, чего В заслуживает больше: жалости или уважения.

– Все, что я писал, истолковывалось превратно, – продолжал В. – Высоколобые критики видели во мне гуманиста, а некоторые из них даже утверждали: «Сочинения г-на В проникнуты глубоким состраданием к падшим, чувством подлинной любви к человеку». Эта братия принимает меня за своего и думает, что я описываю злодеев с позиций человеколюбца. Какая чепуха! Я ведь открыто заявлял: «Поймите, я – злодей. Такие, как я, не ведают любви и потому обречены на невыносимые страдания. Что прикажете с этим делать?» Но меня не слышали и предпочитали выискивать за моими словами какую-то потаенную любовь к людям. Мне надоело читать про себя этот бред. Я не хочу, чтобы ты и тебе подобные выставляли меня скрытым сторонником добра. Я хочу, чтобы мои слова принимались за чистую монету. – В досадливо вздохнул, на его бледных, впалых щеках выступил румянец. Скрытный и молчаливый по натуре, он никогда еще не говорил так страстно. – Я стал размышлять: почему все, что я пишу, истолковывается превратно? Может быть, я просто не умею выражать свои мысли ясно и доходчиво? Или же все дело в читателях? В итоге я пришел к выводу, что вина лежит на искусстве как таковом, и вот почему. С самого своего возникновения искусство чуралось зла. Все лучшие, по-настоящему великие произведения искусства служат добру. Получается, что эта форма годится лишь для воплощения идеи добра, но никак не зла. Поэтому-то мне и приходится капитулировать перед тобой. Ты оказался прав в своем утверждении, что искусство и зло – понятия несовместимые. Искусство не может существовать отдельно от общества, а поскольку общество стоит на страже добра, злодеям нет в нем места, как нет в нем места и их искусству. По сути дела, то, что мы привыкли вкладывать в понятие искусства, обслуживает исключительно интересы сторонников добра. Оно изобретено ими, равно как религия и мораль, и служит лишь их целям и идеалам. И так будет до тех пор, пока злодеи не создадут своего собственного, особого общества и своего собственного, особого искусства. К сожалению, у меня не хватило ума, чтобы сразу это понять. Будучи злодеем, я затесался в чуждое мне общество добрых людей и пытался с помощью чуждого мне искусства отстаивать свои убеждения. Иначе говоря, я пытался петь свою песню, используя чужие слова, изначально наделенные смыслом, противоположным тому, который я желал им придать. Добродеи истолковывали все, что я писал, на свой лад, и в результате я сам против воли оказался в их компании. Я говорю это не для того, чтобы себя оправдать, а потому лишь, что именно здесь кроется причина моего фиаско. Критики видят ее в другом – в скудости моего дарования. Но посуди сам: любой человек, попавший в чужую страну, где ничто не соответствует его природе – ни воздух, которым он дышит, ни пища, которую ему приходится принимать, ни законы, которым он вынужден следовать, ни окружающие его люди с совершенно чуждыми ему интересами и наклонностями, – не может в полной мере себя проявить. Он чувствует себя беспомощным, потерянным и неизбежно начинает чахнуть. Какими бы дарованиями он ни был наделен, чтобы дать им расцвести, он должен вернуться на свою духовную родину. Поэтому мне ничуть не стыдно, когда все вокруг твердят, что талант мой иссяк. Я сам приложил руку к тому, чтобы это случилось. Слова о том, что я лишен таланта, означают лишь, что я лишен таланта, присущего поборникам добра, а это лишний раз доказывает мою непричастность к их племени.

В окинул брата торжествующим взглядом, но на душе у него было сумрачно и тоскливо. Почему? Потому что он разочаровался в искусстве и искусство предало его. Долгие годы он верил в свое высокое предназначение служить глашатаем зла в искусстве, но, как выяснилось, это была всего лишь иллюзия. Будучи, как все злодеи, одиночкой, он искал утешения в этой иллюзии, а теперь утратил и ее. Теперь ему уже нечем было гордиться ни перед добродеями, ни перед злодеями. Из избранника, глаголющего от имени всего злодейского племени, он превратился в обыкновенного, заурядного злодея.

– И что ты намерен делать дальше? Я не знаю, насколько ты прав в своих выводах, но если считать, что все обстоит именно так, как ты говоришь, в чем ты собираешься искать опору? – сочувственным тоном произнес А. Его все еще не покидало удивление от услышанного, но он не мог не признать, что В с ним не лукавит.

– Опору? Пока еще не знаю. Могу сказать только одно: все это время ты боролся со мной и всеми силами старался меня победить. Что ж, как ты и предсказывал, твоя взяла. Но, повторяю, ты одержал надо мной победу лишь в сфере искусства. Живущее во мне зло не потерпело поражения от твоего добра. Будет очень обидно, если моя «злая душа» останется неузнанной для таких блюстителей добра, как ты. Я постараюсь показать вам, что это такое. Чуть что, вы повторяете: «Спасение в любви. Даже самый отъявленный злодей не устоит перед любовью». Если ты всерьез так считаешь, что ж, попробуй меня спасти. Я-то как раз уверен, что ни один добродей не устоит перед злом. Ты еще не знаешь, на что я способен. До сих пор присущее мне зло находило выход лишь в искусстве, я старался не выказывать его напрямую, но теперь мне больше нет нужды себя сдерживать, все преграды рухнули. Я подобен летящему с горы камню, меня уже не остановить. Я и сам не знаю, на какое дно приведет меня это падение. Неужели ты и тогда сможешь меня любить и верить в мое спасение?

– Не будем забегать вперед, – ответил А. – Что бы с тобой ни случилось, моя любовь к тебе останется неизменной. Думаю, придет время, и я смогу тебя спасти. Но главное – чтобы ты сам этого захотел. Я вижу, как тебе тяжело, ты в отчаянии оттого, что никто тебя не понимает. Разве это ни о чем не говорит? Уже одно то, что ты испытываешь душевные страдания, служит залогом спасения. Вот почему я считаю, что в твоей жизни наступил переломный момент.

– Ну сколько можно повторять: я страдаю, потому что мне закрыт путь к спасению, – а ты в ответ твердишь: раз ты страдаешь, то непременно спасешься. Этак можно препираться до бесконечности. Приятно слышать от тебя уверения в братской любви, но пойми наконец: чем большей любовью окружают таких, как я, тем скорее мы скатываемся в пропасть.

Произнеся эту тираду, В подумал: «Наша с тобой борьба не окончена, главная схватка впереди. Как художник я тебе проиграл, но это ничего не значит. Ты еще узнаешь, на что я способен!» А был его смертельным врагом, и он считал для себя делом чести вступить с ним в поединок. Если в итоге А одержит победу и силой своей любви сокрушит живущее в нем зло, он падет перед ним на колени и взмолится о пощаде. Но все может обернуться и по-другому. Тогда В заставит брата ползать у своих ног и униженно причитать: «Да, ты оказался прав. Зло – такая же великая сила, как и добро. Я был слишком самонадеян, полагая, что моя любовь сможет тебя спасти. Прости меня!» Вот тогда-то в их противостоянии и будет поставлена последняя точка…

Слова В о летящем с горы камне оказались пророческими: с того самого дня он стал катиться все ниже и ниже по наклонной плоскости. Утратив интерес к искусству, бывший писатель превратился в бездельника и бродягу, находящего удовольствие лишь в вине, женщинах и деньгах.

В доме А жили три человека: он сам, его жена S***ko и его матушка. Это была прекрасная, скромная и благочестивая семья.

А и S***ko любили друг друга так горячо и беззаветно, как только могут любить друг друга вдохновенный художник и его верная спутница. Красота и душевное благородство жены питали творчество А, а оно, в свою очередь, помогало ей взращивать лучшие свойства своей натуры. Что же до матери, то она обладала не менее добрым и отзывчивым сердцем, чем А.

Матушка жалела В и называла его «бессчастным горемыкой». Ей было больно видеть, как опускается племянник, которого она воспитывала, не делая разницы между ним и своим родным сыном. «Всегда помните, это ваш брат», – постоянно говорила она сыну и невестке. Не разбираясь в сложностях писательского ремесла, она полагала, что немалая доля вины за постигшие В неудачи лежит на А. «Ты не должен был нападать на его книги, – упрекала она сына. – Если бы ты не хулил их, не называл никчемными поделками, его слава вряд ли обрушилась бы». А не чувствовал за собой никакой вины и каждый раз пытался себя оправдать, но старая женщина оставалась непреклонна.

Между тем В с трудом сводил концы с концами и, пользуясь ее сочувствием, то и дело являлся к ней за деньгами.

– Если бы я мог по-прежнему заниматься творчеством, мне не пришлось бы просить у вас денег, – плакался он. – Посмотрите, тетушка, до чего я докатился. А все благодаря братцу! Из-за его поношений я утратил веру в себя. Он ведь всегда видел во мне врага.

В всячески старался вбить клин между матерью и сыном, испытывая от этого особое удовольствие. Творить зло было его призванием. Ложь требовалась ему не для того, чтобы скрывать свои истинные намерения, – она стала для него образом жизни.

– Послушай, когда тебе понадобятся деньги, обращайся сразу ко мне, – как-то раз сказал ему А. – Не нужно возводить на меня напраслину и выставлять перед матерью в ложном свете.

– О чем это ты? – ухмыльнулся В. – Ну, если я сболтнул что-то сгоряча, прошу меня простить – последнее время я стал ужасно обидчив. Неужели так трудно хоть изредка мне посочувствовать?

А не рассказывал матери ничего, что могло скомпрометировать племянника в ее глазах. Он старался щадить ее чувства, даже в ущерб себе. Ему было довольно понимания со стороны любящей жены.

Супружеское счастье брата не давало покоя В, разжигало в нем ревность и злобу. Воспитанные в одной семье, они имели равное право на счастье, – считал он. Каждый из них жил в соответствии со своими природными наклонностями, и нельзя сказать, что на пути к успеху А прилагал больше усилий, чем В, однако почему-то счастье досталось именно ему. Мало того, он воспринимает это как заслуженную награду и имеет наглость жалеть своего невезучего брата. Где же тут справедливость? Переменить свою жизнь В не мог, зато он мог разрушить жизнь А, превратить его в такое же жалкое, никчемное существо, как он сам. Тогда они будут квиты.

В поочередно занимал деньги то у тетки, то у брата. При этом он ни разу не позволил А испытать удовольствие от собственной щедрости, а напротив, неизменно давал почувствовать, что водит его за нос. Он не столько занимал деньги, сколько вымогал их обманным путем. Не успев получить энную сумму у тетки, он тут же бежал к А за такой же или, ссылаясь на необходимость срочно вернуть какой-то несуществующий долг, униженно молил о помощи. Бывало, он выпрашивал у него «на время» книги или что-нибудь из одежды, а потом все это продавал и надолго исчезал из вида.

– Почему ты так с нами поступаешь? – чуть не плача, спрашивал его А. – И для матушки, и для меня ты родной человек. Зачем же нас обманывать?

– Да, я виноват, – отвечал В. – Мне и самому неприятно вас обманывать. До чего же горько сознавать, что я стал таким негодяем! Прости меня, я больше вас не побеспокою. – Говоря это, В пускал слезу, но не проходило и месяца, как он вновь брался за старое.

Так продолжалось год или два. Стараниями В привычная, мирная жизнь семьи была нарушена, тем не менее А все еще чувствовал себя счастливым. Невзгоды лишь упрочили любовь между ним и S***ko, дали ему возможность убедиться в искренности своих сыновних чувств и оценить душевную красоту матери, стремящейся наперекор всему спасти своего непутевого племянника. Время от времени в нем вспыхивало недовольство, однако оно почти не омрачало радужного настроения, в котором свойственно пребывать человеку, живущему в согласии с собственной совестью.

Но однажды в дом А пришла беда. Он допустил промах, из-за которого пострадал не только В, но и он сам. Неожиданно для себя В преуспел в том, чтобы превратить жизнь брата в кошмар.

Среди вещей, оставшихся у матушки от покойного супруга, были швейцарские часы, которыми она очень дорожила. Когда-то он привез их из заграничной поездки и до самой смерти с ними не расставался. К цепочке часов крепился платиновый медальон с миниатюрными портретами отца и матери. Мать хранила эти часы в своей комнате, в ящичке под домашней божницей. И вдруг они исчезли – пропажу обнаружила S***ko. Никто в доме не понимал, как это могло случиться. Дело в том, что мать уже полмесяца лежала в постели с инфлюэнцей и не отлучалась из своей комнаты; при ней находились только сын, невестка и сиделка, по очереди дежурившие у ее изголовья. Раза два или три больную навещали родственники, но подозревать их было нелепо, что же до В, то он так и не собрался проведать тетку. «Не иначе это дело рук сиделки», – рассудила мать, и в ее словах был резон: за четыре или пять дней до этого женщина, к которой она успела особенно привязаться, под каким-то предлогом уволилась, и на замену ей спешно прислали другую. Сиделка не только ухаживала за своей подопечной, но и прибирала в комнате, а значит, имела доступ к заветному ящичку. Если часы и впрямь были похищены, то сделать это не мог никто, кроме нее.

Поскольку речь шла о драгоценной семейной реликвии, А, не поднимая шума, обратился в агентство по найму сиделок и попросил провести негласное расследование. Вскоре из агентства ему ответили: «В связи с имевшим место инцидентом нами было проведено тщательное расследование, однако работавшая в вашем доме сиделка категорически отрицает свою причастность к краже. Учитывая, что до сих пор она не была замечена в каких-либо неблаговидных поступках, мы не склонны верить в ее виновность, тем более что никаких свидетельствующих против нее улик не было обнаружено. Но коль скоро речь идет о пропавшей из вашего дома ценной вещи, мы советовали бы вам обратиться в полицию. Это отвечало бы интересам как нашей организации в целом, так и конкретного лица, оказавшегося под подозрением».

Стремясь во что бы то ни стало вернуть отцовские часы, А решил заявить о краже в полицию – помимо всего прочего, к этому подталкивали его заинтересованные лица в агентстве, на чью репутацию была брошена тень. Разумеется, в самом этом шаге не было ничего предосудительного, однако он совершил ошибку, не поставив мать в известность о своем решении. Состояние ее здоровья с каждым днем ухудшалось, жар не спадал, врачи опасались, что инфекция может перейти на легкие, и А не хотел ее волновать. Между тем полиция не бездействовала и вскоре схватила преступника. Как ни прискорбно, им оказался В.

Узнав об этом, старая женщина залилась слезами и стала укорять сына:

– Разве я просила тебя заявлять в полицию? Да, конечно, В совершил ужасный проступок, но в том, что его арестовали, повинен ты. Нужно было дать ему еще один, последний шанс исправиться. Что я скажу на том свете его покойному отцу?

А попытался отозвать свое заявление и добиться, чтобы В выпустили из-под стражи, но это оказалось невозможным: помимо кражи часов, совершенной месяц назад, он был уличен еще в целом ряде преступлений, и против него завели уголовное дело. Явившись в полицию за часами, А попросил о свидании с братом – он хотел повиниться перед ним и передать ему слова матушки, однако тот не пожелал его видеть. Спустя какое-то время его поместили в тюрьму, но и после этого А с женой не оставляли попыток с ним объясниться, однако В по-прежнему категорически отказывался от свиданий.

Но на этом злоключения А не закончились. Вскоре в его дом пришло настоящее горе: матушка скончалась от воспаления легких. До последнего часа она не переставала сокрушаться об участи племянника и умерла с его именем на устах.

А и S***ko были далеки от того, чтобы видеть причину ее смерти в инциденте с кражей часов и уж тем более считать В ее убийцей. Если на то пошло, во всем виновата судьба, – рассуждали они, но при этом было совершенно ясно, что связанные с В переживания усугубили состояние больной и приблизили печальную развязку. Так или иначе, супруги не могли рассматривать два эти события в отрыве друг от друга. Сидя у постели умирающей матери, А клятвенно обещал: «Мы с S***ko не перестанем любить В и во что бы то ни стало постараемся его спасти». Каждый раз, думая о томящемся в заключении брате, А вспоминал данное ей обещание.

Поневоле увязывая кончину матери с пропажей часов, он испытывал глубокое сожаление, а временами и злую досаду. Вне всякого сомнения, В оказался в тюрьме не без его участия, но брать всю вину на себя было бы несправедливо. Конечно, он совершил оплошность, но разве могло ему прийти в голову, что вором окажется свой, близкий человек? Он был виноват лишь в том, что не посоветовался с матушкой, прежде чем что-либо предпринять. Но даже если бы он проявил должную щепетильность, результат, скорее всего, оказался бы в точности таким же. Матушка ведь тоже не могла предположить, что это дело рук В, и наверняка одобрила бы действия сына. Все ее жалобы и упреки имели к нему лишь косвенное отношение. Вина В в краже часов была доказана и вкупе с попутно вскрывшимися преступлениями привела его на тюремные нары. Получалось, что совесть А чиста и ему не за что себя корить, но, вспоминая слезы матушки на смертном одре, он вопреки доводам разума испытывал жгучее чувство вины и не мог ничего с этим поделать. В словах матушки была своя правда. Ответственность за грехи В, считала она, лежит и на них, его близких, и эта святая материнская любовь обязывала А подняться над собственными горестями и обидами. Глядя на себя глазами покойной матери, он видел перед собой такое же жалкое и недостойное существо, как В. Ее предсмертные слова: «Ты должен спасти брата», – звучали для него как завещание. Она словно бы говорила ему: «Спасая его, ты возвысишь и собственную душу». Великая материнская любовь указывала ему путь, была залогом примирения между братьями.

Те же мысли внушала ему и S***ko.

– Матушка была права, – говорила она, – мы сами недоглядели за братом. Когда он выйдет на свободу, нужно сделать все, чтобы его спасти.

– Надеюсь, он и сам извлечет урок из случившегося. Как хорошо, что ты готова меня поддержать! Мне одному не справиться.

– Ради тебя я готова на все…

Супруги все еще ощущали себя счастливыми. А поскольку супружеское счастье было единственным, что у них осталось, чего никто не мог у них отнять, они тем более им дорожили, его с лихвой хватало, чтобы забывать об обрушившихся на них несчастьях.

Но что происходит с В? О чем размышляет он, сидя в одиночной камере? Тревога о нем не оставляла супругов ни на минуту. Если В способен взяться за ум и стать порядочным человеком, сейчас для этого самый подходящий момент, вторая такая возможность вряд ли еще представится. А всей душой надеялся – ради В, ради себя самого, ради покойной матери, – что допущенный им промах в конечном счете обернется благом. «Дорогой брат, теперь я думаю, что по-настоящему тебя любила только мать, – говорилось в письме, которое он отправил В после ее смерти. – Я не испытывал к тебе и половины ее любви. Я не задумывался о том, как горько и тяжело бывает у тебя на сердце. Я досадовал и злился на тебя. Увы, это так. А все потому, что я не желал войти в твое положение… Прости меня. После всего случившегося ты не можешь не таить на меня обиды, и все же постарайся меня простить, позволь мне искупить свою вину и взять на себя хотя бы часть твоих горестей. Я хочу разделить с тобой твои страдания, я хочу страдать вместе с тобой. Пожалуйста, доверься мне, открой мне свою душу, и ты встретишь с моей стороны такое же понимание и сочувствие, какое встречал со стороны покойной матушки. Только так мы оба сможем спастись – и ты, и я. Сколь бы глубоко ни коренилось в тебе зло, сейчас у тебя есть возможность трезво осмыслить свое прошлое и всерьез разобраться в себе… Не думай, что, говоря о спасении, я полагаюсь лишь на собственные силы, – нас обоих спасет дух покойной матушки. Если ты преодолеешь в себе зло и воспрянешь для новой жизни, мы сможем сказать, что исполнили ее волю, а я благодаря тебе смогу возвысить свою душу».

А всячески старался расшевелить сердце брата, но тот не только отклонял его просьбы о свидании, но и не отвечал на его письма. Даже когда А сообщил ему о кончине матери, В не счел возможным выразить ему соболезнование. S***ko постоянно носила в тюрьму передачи, но не было случая, чтобы он хоть как-то ее поблагодарил.

– Не пойму, что с ним происходит, – сетовала она. – Уж открытку-то он мог бы написать. Должно быть, его гложет жестокая обида.

– Да, судя по всему, это так, – соглашался А. – Боюсь, в тюрьме он еще больше озлобился. Как бы то ни было, особых оснований для оптимизма я не вижу.

Конечно, при желании молчание В можно было истолковать и в положительном смысле, но куда естественнее было предположить, что он затеял что-то недоброе. В словно бы грозил им: «Погодите, вы еще узнаете, на что я способен!»

– Если он и впрямь затаил на меня обиду, – предупредил А жену, – нас с тобой ждут суровые испытания. Ты должна быть к этому готова.

Тем не менее он с прежним упорством слал ему письма. Какую бы неприязнь ни выказывал им В, считал он, они не должны менять своего отношения к нему. Их долг – следовать завету покойной матери и любить его с той же самоотверженностью. Остерегая и утешая друг друга, супруги ждали выхода В из тюрьмы.

Долгожданная открытка от В пришла за день до окончания его тюремного срока. Это была первая весточка, которой он удостоил своих близких.

«Прошу прощения за долгое молчание, – писал В. – Завтра около десяти часов утра я буду у вас. Встречать меня у тюрьмы не нужно. Я заранее оповещаю вас о своем выходе на свободу, чтобы вы могли морально подготовиться к нашей встрече. Итак, до завтра».

Эти несколько строчек не стали для супругов неожиданностью: у них было достаточно времени, чтобы «морально подготовиться» к встрече с В.

Наступило утро. В ожидании брата А сидел в плетеном кресле на веранде и прихлебывал чай.

– Судя по открытке, В-сан очень на нас зол, – сказала S***ko, выйдя к мужу.

– Похоже на то. Чувствую, мы еще настрадаемся.

– Ты должен говорить с ним как можно мягче…

К глазам S***ko подступили слезы, готовые вот-вот скатиться по ее белым, как воск, щекам. Супругов пронзило чувство, сходное с печалью, но не темное и унылое, а светлое и чистое, как прозрачные воды родника.

– Конечно. Не беспокойся, – ответил А. В глазах у него тоже стояли слезы.

В явился ровно в десять часов, как и предупреждал. Он заметно исхудал, черты его мрачного бугристого лица заострились, глаза запали. Время от времени он покашливал, что, судя по всему, тревожило и его самого. Проведенный в кабинет, он опустился в кресло и заговорил:

– S***ko-сан, хочу поблагодарить вас за передачи. Да, и кстати… кажется, я еще не выразил соболезнования по поводу тетушкиной кончины.

Все это было сказано без аффектации, обычным, спокойным тоном. Какое-то время они мирно беседовали, потом В сделал паузу и, повернувшись к брату, все с той же будничной интонацией произнес:

– Я не отвечал на твои письма, однако в полной мере оценил твое доброе отношение. За эти годы я многое обдумал и на сей раз хочу всерьез просить тебя о помощи. – Слова «на сей раз» и «всерьез» он произнес с некоторым нажимом.

– Ну разумеется! – воскликнул А. – Как я тебе и писал, ты можешь рассчитывать на любую помощь с моей стороны. Так о чем идет речь?

– О моем будущем. – В бросил взгляд на S***ko и, почесав в затылке, добавил: – Прости, но я хотел бы обсудить это с тобой с глазу на глаз.

– Но почему? Чем может S***ko нам помешать?

– Так мне будет… удобней.

– У нас с женой нет секретов друг от друга. Ты не должен ее стесняться.

– И тем не менее… Но дело не только в этом. Я собираюсь просить о помощи только тебя, а не вас обоих. Ты ведь тоже в своих письмах предлагал мне помощь исключительно от своего имени.

– Ну что ж, S***ko, оставь нас наедине.

От лица А отхлынула кровь. В тоже побледнел, и по его бесцветным губам скользнула странная усмешка.

– Послушай, – начал он, когда за S***ko закрылась дверь, – прежде чем перейти к разговору о моем будущем, мне важно кое-что уточнить. Как я уже сказал, я ценю твое доброе отношение, но существует одна закавыка. В своих письмах ты ясно давал понять, что, спасая меня, рассчитываешь спасти и себя самого. А если совместного спасения не получится? Что тогда?

– Думаю, спастись можно только совместными усилиями.

– Нет уж. Если вопрос стоит так, я предпочту обойтись без твоей помощи. Меня не прельщает идея становиться орудием чьего-то спасения. Если ты рассчитываешь спастись заодно со мной, я вынужден отказаться от этой чести.

– Но объясни, почему? Неужели ты до такой степени на меня зол?

– Зол? Может быть. Но это не какая-то мелкая злоба. Я злюсь на тебя не за то, что ты упрятал меня за решетку. Как ты и предполагал, заключение пошло мне на пользу, я получил возможность многое обдумать, но в итоге лишь убедился в верности своих изначальных взглядов. Ты не представляешь, как внимательно я читал каждое твое письмо. Мне было больно от обрушившихся на меня несчастий, я готов был в слезах молить тебя о помощи. Однако, читая твои письма, я чувствовал, что между нами лежит пропасть, и от этого на сердце у меня становилось еще тоскливей и горше. Ты до сих пор совершенно не знаешь и не понимаешь меня, но при этом намереваешься меня спасти и навязываешь мне свою любовь. Мало того, ты надеешься возвыситься благодаря своей любви и требуешь, чтобы я тебе в этом помог. Что это, как не проявление вопиющего эгоизма и бессердечия?! Оттого, что ты возвысишься, я почувствую себя еще более униженным и одиноким. Исполнив волю покойной матери, ты сможешь порадоваться, для меня же никаких радостей в этом мире не существует. Разумеется, ты думаешь, что во мне говорит обида, но в моем положении это естественно. Поэтому я и заявляю: не нужно меня спасать и не нужно меня любить. И не пытайся спастись или возвеличиться за мой счет. Если ты действительно меня жалеешь, стань таким же пропащим, презренным существом, как я. Это единственный способ мне помочь.

– Прости, если я невольно обидел тебя своими письмами. Видимо, говоря о спасении, я выразился недостаточно точно. Мною двигало только одно желание – утешить тебя, разделить с тобой твои тяготы. Скажи, что тебя гнетет? Что я должен сделать, чтобы уменьшить твои страдания? Неужели ты и на сей раз отвергнешь мою помощь?

– Да нет, я пришел к тебе как раз за помощью. Если все, что ты говоришь, правда, я хочу о многом тебя попросить. Ну, во-первых, я нуждаюсь в средствах к существованию, и мне не к кому обратиться, кроме тебя. Если бы я мог творить, как прежде, дело другое, но сейчас у меня нет для этого ни сил, ни веры в себя, а жить все-таки надо.

– Не беспокойся, я уже давно решил, что буду заботиться о тебе, как заботился о покойной матери. Неужели ты думаешь, что я позволил бы тебе голодать?

– Спасибо. Раз так, я спокоен. Но помимо нужд материальных, существуют еще и нужды духовные. Даже если мне не придется волноваться по поводу заработков, снедающие меня горечь и тоска никуда не исчезнут. Не мог бы ты как-нибудь помочь мне и в этом смысле? Или я требую слишком многого?

– Напротив, это мой долг, и я рад, что ты об этом заговорил. У меня и в мыслях не было свести дело к одной лишь денежной помощи и на этом считать свой долг исполненным. Вероятно, у тебя есть какие-то конкретные соображения на этот счет. Если я могу хоть чем-то быть тебе полезен, только скажи.

– Видишь ли… Мне нужны не только деньги, но и слава – та самая слава, которой пользуются «достойные личности» вроде тебя. Наверное, это звучит слишком общо, но постараюсь объяснить. Когда-то я был писателем, властителем дум, и это позволяло мне высоко держать голову. Будучи злодеем, я не чувствовал себя посредственностью, меня уважали все вокруг, и это придавало мне уверенности в себе. Возможно, во мне говорило обыкновенное тщеславие, и все же в какой-то мере оно скрашивало мое одиночество. Так вот, я хочу вернуть себе утраченную известность. Я хочу, чтобы обо мне вновь заговорили как о большом художнике. И тут мне не обойтись без твоей помощи.

– Я готов сделать все, что от меня зависит. Но для того чтобы заслужить славу большого художника, ты должен им стать. Сколько бы я ни старался, мои усилия могут играть лишь второстепенную роль. В первую очередь ты должен развить то хорошее, что в тебе есть, а я со своей стороны буду всячески этому содействовать. О, как это было бы прекрасно! Как я об этом мечтал!

– Погоди, погоди. Кажется, ты меня не понял. Я не собираюсь заниматься творчеством, мне нужна только слава. Если паче чаяния из-под моего пера вдруг выйдет что-нибудь стоящее, я буду только рад, но сейчас речь не об этом. Я уже устал повторять, что во мне отродясь не было и нет ничего «хорошего», и, как бы ты ни старался, ни мой художественный талант, ни литературное мастерство не разовьются. Я не ставлю перед собой этих призрачных целей, все обстоит намного проще – мне нужна только слава, которую я намерен обрести с твоей помощью.

– Только слава? Каким же образом ты намерен ее обрести?

– Я хочу, чтобы твоя известность, твой авторитет в литературных кругах полностью перешли ко мне, а ты оказался в моем положении. Отныне все твои сочинения будут публиковаться под моим именем, а причитающиеся тебе почести вместе с гонорарами достанутся мне. Если ты действительно меня любишь, у тебя есть возможность это доказать.

А молчал, пытаясь побороть вспыхнувшее в нем возмущение. Между тем В продолжал:

– Ты много раз провозглашал, что истинный художник творит для вечности и не обременяет себя заботами о сиюминутной славе. Я не знаю, что такое вечность, но если ты всерьез веришь в нее, тебе будет нетрудно поступиться ради меня своей сиюминутной славой. В противном случае твои слова не стоят и выеденного яйца. В сущности, я не так уж много от тебя требую. Я не покушаюсь на то, чем ты по-настоящему дорожишь, я претендую лишь на самую малость, сущий пустяк, которым легко пожертвовать. Если задуматься, я вообще ничего у тебя не отнимаю.

– Да, конечно, отнять у меня мое искусство невозможно, но существует еще и понятие чести. Если мои произведения будут публиковаться под твоим именем, получится, что мы совместными усилиями морочим публику…

– Ну и что? Разве такой невинный обман способен кому-нибудь навредить? Если произведение преследует благородные цели, не все ли равно, чьим именем оно подписано? Оно будет проникнуто твоим духом, твоими идеалами. Скажу больше: отринув земные блага ради моего спасения, ты станешь еще ревностнее служить искусству. Если Бог и вправду существует, он тебя не осудит, а напротив, воздаст хвалу силе твоего духа.

– Пожалуй, я был неправ, упомянув о моральной стороне дела, – в замешательстве произнес А. – Что ж, я согласен принять твои условия. Но обернется ли это для тебя благом? Неужели ты думаешь, что, обманывая не только других, но и самого себя, сможешь избавиться от душевных мук?

– А что еще мне остается? Пойми, это не каприз, не желание тебе отомстить, я действительно верю, что только так смогу утешиться.

– Поясни свою мысль.

– Все очень просто. Я хочу, чтобы ты оказался в моей шкуре. Твои произведения будут печататься под моим именем, и я вернусь в литературу, но уже под видом гуманиста, полностью раскаявшегося в былых заблуждениях. Твое же имя начнет постепенно забываться, все вокруг станут говорить: талант А иссяк, как писатель он ничего не стоит, его время прошло, наступило время В… О том, как обстоит дело в действительности, будем знать только ты и я. Никто тебе не посочувствует, а уж я – тем более. Да, кстати, имей в виду: ты не должен посвящать в нашу тайну S***ko-сан, все свои рукописи ты будешь передавать мне тайком от нее… Представляешь, какой одинокой и несчастной станет твоя жизнь? А я, превратившись в художника-гуманиста, буду с гордым видом расхаживать по издательствам, лицемерно вздыхая о твоей скорбной участи. Вот тогда ты действительно поймешь, что значит подвергаться незаслуженным гонениям и носить на себе клеймо отщепенца, изгоя. Ты испытаешь на собственном опыте, каково живется таким злодеям, как я. Глядя на тебя, я смогу хоть немного утешиться и развеять свою тоску. В этом и будет состоять мое спасение. Мне не нужно, чтобы ты спасался вместе со мной и обретал величие за мой счет. Я пекусь лишь о собственном спасении, и ты должен мне его даровать. Все эти годы ты не уставал повторять, что любишь меня. Пришло время проверить, способна ли твоя любовь выдержать такое испытание. Если падшего и впрямь можно спасти силой любви, у тебя есть прекрасная возможность это доказать. Ты не раз упоминал о своем намерении исполнить волю покойной матери. Будь тетушка на твоем месте, она с радостью пошла бы мне навстречу. Сколько я ей ни лгал, сколько ни своевольничал, каких бы нелепых требований ни предъявлял, она ни разу на меня рассердилась. Я всегда слышал от нее только одно: «Хорошо, пусть будет по-твоему». А теперь, пребывая на небесах и взирая милосердными очами на грешников вроде меня, она и подавно встанет на мою защиту… Ну как, ты готов исполнить мою просьбу? Твое сердце готово проникнуться подобным милосердием? Ты готов пожертвовать ради меня своей земной славой в чаянии вечной жизни рядом со своей матушкой?

– Знаешь, брат, я от души тебе признателен. Ты указал мне единственно правильный путь. – В глазах А светилась искренняя благодарность с едва заметной тенью враждебности. Он одновременно чувствовал милосердие матери, дававшей ему шанс испытать свою душу, и козни дьявола, стремящегося утянуть его в ад. – Я не должен был оценивать происходящее, руководствуясь одной лишь мне удобной логикой. Для тебя не существует ничего, кроме земных благ, но в моем случае это не так – мне доставляют удовольствие и другие вещи. Я с радостью уступлю тебе славу, которой ты так жаждешь, и приму на себя твои страдания.

– Вот и славно! Тут даже такой злодей, как я, готов поклониться тебе в ножки. Но повторяю: ты должен сохранить наш уговор в тайне от жены. До тех пор, пока рукопись твоего произведения не попадет ко мне в руки, S***ko-сан не должна знать ни его названия, ни какой теме оно посвящено.

– Хорошо, – решительно произнес А, словно переступая через какую-то невидимую преграду.

– Так и быть, поверю слову «честного человека». Но имей в виду: я не потерплю никаких отговорок, – дескать, она сама догадалась. При всех обстоятельствах ты счастливее меня. Я одинок, как мало кто на свете, и буду утешаться тем, что владею тайной, к которой не имеет доступа даже твоя женушка.

– Этой тайной владеешь не только ты.

– Не только я?.. А-а, ты имеешь в виду дух своей усопшей матери? Вынужден тебя огорчить: ты сильно заблуждаешься, если думаешь, что его стараниями я превращусь в порядочного человека и верну тебе похищенную славу.

– Если тебе нравится глумиться надо мной, пожалуйста, сколько угодно.

– Ладно, не обижайся. В глубине души ты наверняка рассчитываешь на мое раскаяние, но я не из тех, кто привык отступать… Кстати, надеюсь, в один прекрасный день ты не заявишь мне, что внезапно утратил способность к творчеству, ведь соображения славы и успеха никогда тебя не вдохновляли. Насколько я понимаю, на фоне выпавших тебе испытаний твое человеколюбие должно только окрепнуть.

– Разумеется. Теперь я стану писать с удвоенной энергией. Отныне моя работа приобретает еще больший смысл.

– Вот именно. В противном случае все твои декларации окажутся не более чем красивой болтовней. Ну что ж, теперь мне не о чем беспокоиться. Прощай.

В был доволен. Все вышло в точности, как он ожидал. Его противостояние с братом вступило в новую, решающую фазу, которая выявит победителя… Впрочем, он и так уже ощущал себя в шаге от победы…

– Послушай, S***ko, я не могу тебе лгать. В попросил меня об одной услуге, но взял с меня слово, что я сохраню это в тайне ото всех, даже от тебя. Он хочет, чтобы ради его спасения я претерпел те же муки одиночества, с какими вынужден жить он сам.

– Не слишком ли много он на себя берет?

– Ты не должна на него сердиться. Попытайся взглянуть на вещи его глазами. Я вызываю у него ревность и злобу уже потому, что у меня есть ты. До сих пор я всегда рассчитывал на твою помощь, но это было эгоизмом с моей стороны. Если ты меня любишь, пожалуйста, больше ни о чем не спрашивай.

– Да, но когда я узнаю вашу тайну?

– Как только для этого придет время. Рано или поздно В поймет, что я желаю ему только добра, и изменится к лучшему.

– И все же, как скоро это произойдет? А если он не изменится, что тогда?

– Это непременно произойдет. Я не знаю, сколько времени для этого потребуется: пять или десять лет, – но когда-нибудь моя любовь сможет его спасти. Ты тоже должна в это верить и, набравшись терпения, ждать.

– Мы всегда жили с тобой душа в душу… Оставаться в таком положении пять или десять лет просто немыслимо! Позволь мне разделить с тобой все труды и тяготы, я ведь тоже считаю себя чадом твоей матушки.

– Да, я понимаю, но если ты хочешь спасти нашего падшего брата, если хочешь разделить со мной труды и тяготы, тебе придется смириться и пройти вместе со мной через все испытания. Что и говорить, наша жизнь будет печальна, но, положа руку на сердце, прежде мы не знали, что такое настоящие страдания. Если ты не готова страдать, не называй себя чадом моей матери. Разве мы не можем накрепко связать наши сердца, черпая силы в ее любви? Пожалуйста, не добивайся от меня ответов на свои вопросы, а просто доверься мне.

– Да, конечно… Только обещай, что когда-нибудь, когда В-сан переменится и встанет на праведный путь, ты все мне расскажешь. Обещай, что в конце концов я узнаю вашу тайну.

– Обещаю! Вот увидишь, я смогу его спасти. Придет время, и мы – все трое – посмеемся над нашими теперешними горестями.

– О, какое это будет счастье! Я уверена, матушка на том свете позаботится о том, чтобы приблизить этот благословенный миг.

– Так и будет, не сомневайся. А пока что запасись терпением и жди.

– Хорошо, я готова ждать, даже если на это уйдут годы…

Этот разговор между А и S***ko состоялся вечером того дня, когда их посетил вышедший из тюрьмы В. Супруги заключили друг друга в объятия и прослезились.

Новые отношения между братьями продолжались около двух лет. В печатал произведения А под своим именем, но от этого искусство А не только не пострадало, но стало еще более ярким. Лишь теперь он в полной мере изведал муки и радости художника, отбросившего помыслы о земной славе и творящего ради вечности. Между тем имя его в литературных кругах стало забываться.

Что же до В, то он испытывал несказанное удовольствие от возможности морочить общество и одновременно наблюдать за тем, как рушится карьера А. В глазах окружающих он выглядел новоявленным гуманистом, искренне раскаявшимся в прежних грехах. Чтобы поддерживать эту видимость, он со свойственными ему изобретательностью и хитроумием восполнял то, чего не хватало в рукописях А, публикацией своих «Тюремных записок» и «Исповеди», а также всякого рода откровениями в беседах с издателями и коллегами. «Я продолжаю дело А, – декларировал он. – Благодаря ему я воскрес к новой жизни, поэтому на всем, что я пишу, лежит печать его влияния». Говоря это, он старался ввести в заблуждение не только посторонних, но и себя самого. Ложь, обман требовались ему не для того, чтобы добиться успеха и благополучия, – в его понимании это означало оставаться верным себе. Интриги и козни питали его порочную душу, помогали ей расти и крепнуть. Он чувствовал, что теперь его жизнь наполнилась куда большим смыслом, чем во времена, когда он искал славы на поприще искусства. «Моя жизнь и есть мое подлинное искусство», – радовался он.

Как только рукописи А попадали к В, они сразу же становились его достоянием. В книги, рожденные благородной душой, проникала чужая, подлая душа. По мере того как в А нарастало чувство одиночества, усугублялось и одиночество В. Встречаясь, они с усмешкой признавались в этом друг другу, что не мешало каждому испытывать гордость и удовлетворение от достигнутого. Кто бы мог подумать, что добро и зло способны шагать рядом, взявшись за руки?

Как-то раз среди ночи, работая в своем кабинете, А услышал плач жены.

– S***ko, почему ты не спишь? – спросил он, приоткрыв дверь. S***ko рыдала, простершись на полу в темном коридоре.

– Каждый вечер ты запираешься у себя в кабинете. Скажи, над чем ты работаешь?

– Этого я не могу тебе сказать, не имею права… Ты же обещала не задавать никаких вопросов, касающихся моей работы.

– Да, но мне кажется, ты постоянно что-то пишешь. Если это так, просто кивни, и на душе у меня полегчает.

– Но почему? Что, собственно, произошло?

– Ты уже давно ничего не печатаешь, и все вокруг твердят, что на тебе как писателе пора поставить крест. Мне больно это слышать. Признайся, ты ведь действительно что-то сочиняешь? Пожалуйста, успокой меня.

– Если бы ты знала, как много значат для меня эти твои слова! Но я все еще не могу открыть тебе правду и рассказать, над чем сейчас работаю и работаю ли вообще. Могу лишь заверить тебя: на мне еще рано ставить крест.

– Я верю в это. Именно поэтому мне важно знать, что происходит на самом деле… Можно ли уже считать, что В-сан исправился и пересмотрел свои взгляды? Являются ли вещи, которые он публикует, его собственными сочинениями или же вы объединили усилия, чтобы обманывать меня и всех остальных? Когда-то ты обещал, что не будешь мне лгать…

– Все, что публикует В, написано им самим. Покамест он еще не исправился, но шаг за шагом приближается к этой цели. Думаю, матушка на том свете радуется за него. – Голос А звучал твердо, но взор его был полон мольбы.

– А когда ты наконец опубликуешь что-нибудь свое?

– Когда для этого наступит подходящий момент… Заклинаю тебя, больше ни о чем не спрашивай. Я не забыл про свое обещание. Придет время, и ты все узнаешь, но пока нужно потерпеть. Открыв тебе правду, я нарушил бы слово, данное брату. Твоя любовь не должна меня к этому подталкивать. Рядом с тобой я не чувствую себя одиноким, что уже нечестно по отношению к В. Надеюсь, ты меня поняла. А теперь ступай к себе и спи спокойно.

С этими словами А тихонько затворил перед ней дверь.

«Похоже, S***ko о чем-то догадывается», – подумал он, чувствуя себя виноватым перед В. Время от времени он с тревогой вспоминал слова брата: «Только не вздумай прибегать к отговоркам – дескать, она сама догадалась».

Чтобы сдержать данное ему обещание, А приходилось многое скрывать от жены. Тайком от нее он ночами работал над рукописями, тайком передавал их брату, а когда они появлялись в печати, делал вид, что принимает их за творения В. Необходимость хранить одну-единственную тайну вынуждала его постоянно лгать S***ko. Если так пойдет и дальше, от их супружества останется одно название. «Ничего, наступит время, и она все узнает», – утешал себя А. Но что, если его ожидания не оправдаются и такое время никогда не наступит? Неужели им так и придется маяться всю жизнь? При одной мысли об этом его охватывал ужас, и он боялся взглянуть жене в глаза.

В, со своей стороны, не терял бдительности и внимательно наблюдал за братом и его супругой. Когда честный, порядочный человек попадается на удочку злодея, с этим еще можно смириться, ведь он окружен сонмом друзей и единомышленников, готовых ринуться ему на помощь. Совсем другое дело, если жертвой обмана становится злодей. Он одинок, как перст, и ему куда труднее это пережить. Только представьте, какую горечь он должен испытать, осознав, что оружие, всегда бывшее его привилегией и единственной надежной опорой, оказывается направленным против него самого! Неудивительно, что В не сводил с супругов своего недремлющего ока. «Уж не проболтался ли братец о чем-нибудь своей благоверной? А вдруг они сговорились и сообща водят меня за нос?» От этих подозрений кусок не шел ему в горло.

Однажды он наведался к А в его отсутствие и, беседуя с S***ko, как бы невзначай поинтересовался:

– Читаете ли вы мои новые романы?

– Да… Иногда…

– Что значит «иногда»? Это никуда не годится. Вы обязаны их прочесть. А что говорит А? Как всегда, наводит на меня критику?

– Нет, я такого не припомню. Наоборот, он говорит, что вас ждет слава великого писателя.

– Вот как? Неужели? Ну, если я действительно прославлюсь, то исключительно благодаря ему.

– Неправда, вы добились успеха собственным трудом.

– Тем не менее коллеги-литераторы усматривают в моих сочинениях заметное влияние вашего супруга. А вы так не считаете?

– Право, не знаю. Даже если какое-то влияние и прослеживается, слава великого писателя уготована вам, а не ему. Вы умело воспользовались его опытом.

В насторожился и пытливо посмотрел в лучистые глаза S***ko. Она ответила ему долгим, пристальным взглядом. В глубине этого загадочного взгляда скрывалось мучительное желание проникнуть в недоступную ей тайну.

– Кстати, давно хотел вас спросить: что происходит с А? Неужто он совсем перестал писать?

– Да нет, он говорит, что скоро вновь примется за работу. Но я опасаюсь, как бы после столь долгого перерыва у него не пропала способность к творчеству. Не могли бы вы его поддержать, внушить ему уверенность в собственных силах? Пожалуйста, прошу вас…

Слова S***ko допускали двоякое толкование, но в них звучала искренняя мольба, и В было приятно это сознавать.

– Чепуха! Не бойтесь, А еще покажет себя, – сказал он и, расплывшись в довольной улыбке, добавил: – Но даже если и нет, имя его не будет забыто, ведь из недр его творчества родился такой писатель, как я. Искусство А живет в моем искусстве!

– Думаю, уже одно это должно действовать на мужа вдохновляюще, – произнесла S***ko, и глаза ее загадочно сверкнули.

Минуло еще два или три года. Молодость братьев осталась позади, еще немного – и обоим исполнится по сорок.

В один из осенних вечеров, беседуя с А в его кабинете, В сказал:

– Сколько уж лет длится наш с тобой поединок, а победитель так и не определился. Похоже, нам придется воевать всю жизнь… А ты, я вижу, последнее время приуныл.

– Да, это правда. Но ведь и в тебе уже не чувствуется прежней бодрости.

– Что верно, то верно – с каждым годом на душе становится все тоскливей и тоскливей. Впрочем, я с самого начала был к этому готов. Но в данный момент меня тревожит другое… – Произнеся эту фразу, В закашлялся.

– Что именно?

– Да этот проклятый кашель – он совсем меня замучил. Я болен чахоткой и, по всей видимости, скоро умру.

– Может быть, стоит, не теряя времени, обратиться к врачу?

– Я давно уже обратился к врачу и даже по секрету от тебя провел какое-то время на морском курорте – это называется «лечением переменой климата». Мне хочется по возможности продлить себе жизнь, я не могу позволить себе умереть раньше тебя.

А молча слушал его, опустив глаза.

– Судя по твоему молчанию, ты понимаешь, к чему я клоню. Пока я жив, слава, сопутствующая моим публикациям, безраздельно принадлежит мне, но стоит мне умереть, и она развеется, как дым. На книгах, издававшихся под моим именем, появится твое имя, и моя известность перейдет к тебе. Благодаря моей смерти ты не только вернешь себе утраченное, но и удостоишься еще большего признания. Ты будешь благоденствовать, наслаждаясь любовью S***ko-сан и всеобщим уважением. В результате дело всей моей жизни окажется загубленным. Вот и выходит, что я должен любой ценой тебя пережить. В сущности, решение вопроса о том, кому из нас достанется победа, всецело зависит от того, кто из нас раньше умрет.

– Значит, и тебя посещают подобные мысли? – со вздохом произнес А. – По правде говоря, я предвидел, что рано или поздно мы к этому придем. Наша с тобой борьба все еще продолжается и, судя по всему, не закончится до тех пор, пока один из нас не умрет… Но позволь спросить, неужели тебя всерьез заботит посмертная слава? Ты ведь всегда утверждал: злодею совершенно безразлично, что будет после его смерти, ему важен лишь прижизненный успех.

– Да, я действительно так говорил, но теперь думаю иначе. Подобно тому, как ты стремишься увековечить присущее тебе добро, я стремлюсь увековечить живущее во мне зло. Я желаю и после смерти морочить публику. У меня есть намерение издать полное собрание своих сочинений, куда войдет все, что когда-либо публиковалось под моим именем, и оставить его в наследство грядущим поколениям. А как иначе убедить мир в неискоренимости зла? Если я умру прежде тебя, ты, конечно же, воспримешь это как свою победу и поспешишь воспользоваться ее плодами. «Будем считать, что душа В спасена», – скажешь ты для очистки совести и, не моргнув глазом, заграбастаешь дарованную мне славу, а все вокруг сочтут это справедливым. Могу ли я смириться с такой перспективой? Естественно, мне хочется, поелику возможно, отсрочить свой конец.

– В таком случае, – резко произнес А, – я предпочел бы тебя опередить. Если ты умрешь с подобными мыслями, во что превратится наша с S***ko жизнь? Пока ты жив, источаемое тобой зло только укрепляет мою веру в добро и помогает рождаться моему искусству. Пока ты жив, я способен терпеть и отверженность, и лишения, но что будет, когда ты умрешь? Надежда на твое спасение останется неосуществленной, я не смогу исполнить волю матери и убедиться в торжестве любви над злом. В итоге я утрачу способность творить, а значит, погибну и как художник, и как личность. Но это еще не все – что по-настоящему меня страшит, так это ощущение полного, безысходного одиночества. О том, что я достоин славы, известно лишь тебе одному, но ты отобрал ее у меня, и больше она ко мне не вернется. Я останусь ни с чем, и ладно бы только я – та же участь уготована и S***ko, так что впереди нас обоих ждет не жизнь, а унылое прозябание. Даже такой злодей, как ты, глядя на меня из могилы, наверняка испытает жалость. «Надо же, как он страдает, – подумаешь ты. – Уж лучше бы я перед кончиной отдал ему похищенную славу». Но что пользы махать кулаками после драки? Сколько бы я ни взывал к твоей душе, воскресить тебя я не смогу, а без твоего согласия я не смогу открыть нашу тайну S***ko. Если же, пытаясь вернуть ее любовь, я все ей открою, получится, что я нарушил данное тебе обещание, а значит, проиграл в нашей с тобой схватке. Вопреки твоим опасениям, лавры победителя мне не достанутся – отстаиваемое мною добро будет попрано твоим злом. Когда моя земная жизнь окончится и мы с тобой встретимся в царстве теней, ты со злорадной усмешкой скажешь: «Так вот какова цена твоим разглагольствованиям о братской любви?» – и мне будет нечем на это возразить. Я не хочу, чтобы так случилось, не хочу, чтобы ты одержал посмертную победу надо мной.

– Значит, если ты умрешь прежде меня, победа останется за тобой?

– Совсем не обязательно, но такая возможность существует. Как знать, быть может, моя смерть заставит твое сердце дрогнуть и ты по собственной воле вернешь мне отобранное имя, чтобы хоть так утешить S***ko. Я вполне это допускаю.

– Но кто сказал, что у тебя нет ни малейшего шанса на победу, если я умру первым? Впрочем, слово «если» тут вряд ли подходит, ведь и так ясно, что мне недолго осталось… Правда, этот шанс осуществим лишь при одном условии, и ты наверняка понимаешь, что я имею в виду… – В помедлил и устремил на брата пристальный, исполненный ненависти взгляд. – Вижу, что понимаешь. Ты надеешься, что на смертном одре я внезапно переменюсь и подобрею. Поверь, это беспокоит и меня самого. Я боюсь не столько самой смерти, сколько того, в каком состоянии духа ее встречу. Известно, что перед лицом смерти многие злодеи утрачивают свои исконные качества и превращаются чуть ли не в праведников. Если меня постигнет та же участь, если я раскаюсь в своих грехах и верну тебе все, что отобрал, на мне как на личности можно будет поставить крест. Вот почему я хочу любой ценой тебя пережить.

– Понятно… Пока мы оба живы, определить, кто из нас одержал победу, невозможно, это выяснится лишь в момент моей или твоей смерти. Я отнюдь не исключаю, что перед кончиной ты раскаешься, и всей душой надеюсь на это. Но для этого тебе совсем не обязательно умирать после меня. В любом случае сам факт твоего раскаяния будет означать, что ты проиграл.

– Ой ли? Если я умру после тебя, о моем раскаянии никто не узнает. Разумеется, желательно, чтобы к этому времени S***ko-сан тоже не было в живых. Вот-вот, нужно, чтобы я пережил вас обоих… Сколько бы я ни сожалел о своих грехах, у меня нет ни малейшей необходимости посвящать кого-либо в наш тайный уговор. Я ведь не силой отнял у тебя славу – ты добровольно отдал ее мне в знак братской любви. Отойдя в мир иной, ты забудешь обо всех земных привязанностях, я же, приняв дар твоей любви, сохраню его на этом свете под видом собственных сочинений, а когда наступит мой черед, еще раз с благодарностью склоню перед тобой голову. Если же никакого «иного мира» не существует, получится, что я одержал над тобой победу. Если загробная жизнь – всего лишь миф, нелепая выдумка, мне останется только пожалеть тебя. Мое зло навеки восторжествует в этом мире, и вопрос о том, кто из нас выиграл, а кто проиграл, будет решен окончательно. Мы с тобой исчезнем, но содеянное мною зло будет жить. Именно этого я добиваюсь, именно на это уповаю. Вот почему вопрос о том, кто из нас умрет первым, приобретает для меня такое значение.

– Уж не хочешь ли ты сказать, что в случае, если ты умрешь первым, моя надежда может осуществиться? Похоже, ты уже теперь думаешь о своем раскаянии как о чем-то неизбежном. Пойми меня правильно, я меньше всего желаю твоей смерти, но в моем нынешнем положении трудно отогнать от себя эти мысли. Если ты уйдешь первым и при этом уйдешь, не раскаявшись, мы с S***ko обречены страдать до конца наших дней. Когда-то я сказал: спасая тебя, я сам обрету спасение, – но разве это не так? Ключ к моему спасению находится в твоих руках. Счастье и несчастье всей моей жизни зависит от одного-единственного слова, произнесенного тобой на смертном одре. На карту поставлена моя судьба. Запомни это хорошенько.

– Не беспокойся, запомню и постараюсь сделать все, чтобы не дать твоей надежде осуществиться… – В закашлялся, и лицо его исказилось, словно в предчувствии близкого конца. – Что бы ни произошло, на мою помощь не рассчитывай. Я говорю это не по злобе, не из ехидства. Чтобы понять весь ужас моего одиночества, ты должен испить до дна чашу своих страданий. Какой бы мучительной ни казалась тебе твоя нынешняя жизнь, у тебя все еще остается надежда на будущее, ты видишь перед собой свет, как и положено истинному поборнику добра. Но все это – не более чем призрак, мираж. Вкусив одиночество в полной мере, ты узнаешь подлинную цену своей добродетели и сможешь по-настоящему понять меня, злодея. Если ты и впрямь любишь меня, прими все выпавшие тебе страдания и не ропщи на свою загубленную жизнь. Я же взамен готов принять ожидающие меня предсмертные муки. Как бы тяжко мне ни пришлось, я сохраню верность себе и своему злу. От имени всех злодеев спешу заверить тебя, что покаянные слова, произносимые ими на смертном одре, не идут от сердца – они проистекают от помутненного сознания и малодушия. Страх смерти заставляет злодея притворяться и протягивать руку своему врагу. Но если бы каким-то чудом он вдруг воскрес из мертвых, то начал бы снова творить зло. Злая душа, даже уязвленная страхом смерти, не может быть уничтожена. Как истинный мученик за свою веру готов поклясться: чтобы свидетельствовать о реальности зла и не запятнать своей злодейской чести, я намерен до последнего вздоха противостоять вам, поборникам добра, и встретить смерть, не дрогнув душой. Я хочу уйти из жизни достойно, сказав тебе на прощание: «Мне тоскливо и горько, но я ни в чем не раскаиваюсь. Этого не позволяет мне моя злодейская совесть». Я не перестаю молить судьбу о том, чтобы на пороге смерти мужество меня не покинуло. Не сочти это за издевку, но после всего, что ты здесь наговорил, я стану молиться об этом с еще большим усердием.

– Это ты сейчас так рассуждаешь. Многие злодеи, пока живы, питаются подобными иллюзиями, но стоит им оказаться на пороге смерти, и картина полностью меняется. Ты полагаешь, что, произнося покаянные слова, злодей притворяется, я же так не считаю – мне кажется, они абсолютно искренни. Когда в человеке начинает говорить душа, он поневоле переходит на сторону добра. Душа не может быть злой от природы. Думать так значит обманывать себя, но понять это можно лишь перед самой кончиной.

– Можешь сколько угодно убеждать себя в этом, – усмехнулся В. – Я даже благодарен тебе за эти бредовые фантазии – они придают мне куража. Теперь мысли о смерти меня уже не пугают. Я буду с нетерпением ждать ее, чтобы полюбоваться на твою вытянутую физиономию. – В глазах В полыхала неприкрытая ненависть, он словно бы говорил своему противнику: «Будь ты проклят!»

Мало-помалу к А пришло понимание, что В одерживает над ним верх, и он уже не мог писать, как прежде. При мысли о том, какой пустой и бессодержательной станет его жизнь после смерти брата, он приходил в такое уныние, что с трудом водил пером по бумаге, не видя никакого прока в своей работе.

– Похоже, как писатель ты кончился, – глядя на него, злорадствовал В. – Я все еще жив, а ты уже наполовину мне проиграл. Осталось подождать, когда я умру и выйду полным победителем!

Но чем чаще на его лице появлялась торжествующая усмешка, тем явственнее давала о себе знать его болезнь. Иной раз, приходя к А, он ернически замечал: «Что-то меня сегодня знобит. Не иначе смерть уже дышит мне в затылок», – или же вытаскивал склянку с лекарством и, морщась, его глотал, приговаривая: «Можешь уже теперь поздравить меня с победой».

А и сам понимал, что смерть брата не за горами, но в сердце у него все еще теплилась надежда. «Как бы В ни упирался, – говорил он себе, – перед кончиной он непременно раскается. Просто он еще не понимает величия смерти. Когда душа человека готовится покинуть земную юдоль, на него снисходит таинственная благодать – прекрасное, возвышенное чувство, о котором он прежде не подозревал. В этот миг гордыня и своеволие покидают его, и он получает возможность умереть, как святой». А взывал к покойной матери с мольбами о том, чтобы она силой своего милосердия наставила В на праведный путь. Он просил об этом не столько ради себя, сколько ради безвинно страдающей S***ko.

– Кажется, брату уже недолго осталось, – сказал А жене, и та не нашлась, что на это ответить.

Если смерть В разрешит терзающие ее сомнения, то, при всем сочувствии к нему, S***ko желала бы ее приблизить. О, как обрадовалась бы она, если бы ее догадка подтвердилась и она узнала, что книги, на протяжении долгих, долгих лет публиковавшиеся под именем В, на самом деле являются плодом труда и таланта ее мужа! Она охотно пожертвовала бы всем – и жизнью, и своей любовью, – лишь бы только услышать, что это действительно так. Чем томиться неопределенностью, как все это время, она с готовностью согласилась бы умереть, преклоняясь перед гением своего мужа, сознавая, что частица ее души будет вечно жить в его творениях, и благословляя судьбу за то, что не обманулась в своем доверии к нему… Да, но где порука, что после смерти В муж откроет ей правду? Удалось ли ему спасти своего заблудшего брата? «Как только это произойдет, я тебе скажу», – обещал он, но все еще молчит. Означает ли это, что его попытки не увенчались успехом? А если В умрет, так и не обретя спасения?..

А не стоило труда прочесть мысли жены – он без всяких слов понимал, что в душе S***ko живут те же надежды и те же сомнения, что и в его собственной.

Между тем состояние В заметно ухудшилось – он уже не вставал с постели. В один из дней А получил от него открытку с просьбой прийти. Усадив брата у своего изголовья, В слабым голосом произнес:

– Посмотри, во что я превратился – только кожа да кости остались. И жар который день не спадает. Развязка уже близка…

– Ну зачем так говорить? Не надо отчаиваться, ты еще поправишься.

– Глупости! Понятно же, что мне осталось всего ничего. В связи с этим я кое-что обдумал…

– Что именно?

– Когда-то я держался молодцом и похвалялся перед тобой силой характера, но с некоторых пор мужество стало меня покидать. Видно, и вправду перед смертью всякий человек слабеет духом, и я начинаю испытывать это на себе. – В сделал паузу, после чего со смешком добавил: – В точности как ты и загадывал.

А промолчал, однако в нем вновь шевельнулась надежда, что не замедлило отразиться на его лице. Словно не заметив этого, В продолжил:

– Но пока во мне еще сохраняются крупицы мужества, я позвал тебя для важного разговора. Прошу расценивать все, что я сейчас скажу, как мое завещание. Если когда-то вдруг… Я надеюсь, этого не произойдет, и все же… Так вот, если когда-то вдруг ты услышишь из моих уст слова покаяния, считай это минутной слабостью. Истинное свое завещание я произнесу сейчас. Ты готов его выслушать?

А помрачнел и чуть слышно промолвил:

– Да.

– Итак. Начну с того, что издательство «К…» планирует выпустить полное собрание моих сочинений, и я хочу, чтобы ты взял на себя труд по его подготовке к печати. В него должны войти все мои произведения, относящиеся как к раннему, «демоническому», периоду, так и более поздние, написанные в духе «гуманизма». Твоя задача – проследить, чтобы этот порядок был в точности соблюден и ни одно произведение, опубликованное под моим именем, не выпало из общего списка. А если к тому же ты напишешь еще и предисловие или вступительную статью, будет совсем хорошо.

– Благодарю за честь, но писать предисловие я не стану. Мне не по душе лгать читателям.

– Вот как? Ну ладно, не буду настаивать. Но выступить в качестве составителя и редактора ты согласен?

– Да. Это я могу тебе обещать.

– Ну что ж, спасибо и на том. Теперь я смогу умереть спокойно. Но хочу еще раз подчеркнуть: что бы я ни говорил перед смертью, считай это горячечным бредом и не думай, что с тебя снимаются все прежние обязательства. Да, и еще: когда я буду умирать, в комнате рядом со мной не должно быть никого, кроме тебя. Я не желаю, чтобы кто-то из посторонних слышал мои предсмертные слова, – мало ли что может сорваться у меня с языка… При одной мысли об этом мне становится не по себе…

На лице А, с юных лет не перестававшего любить брата и радеть о его благе, впервые в жизни проступило холодное, неприязненное выражение. Но это длилось лишь короткий миг, он тотчас овладел собой и бодрым голосом произнес:

– Не тревожься, я все исполню.

– Спасибо. Будем считать, что отныне все написанное тобой за последние годы навсегда переходит в мое владение. Премного благодарен!

В повернулся на спину и закрыл глаза. С нервных губ его долго еще не сходила привычная ядовитая усмешка.

Но вот и пробил последний час его жизни. Как он и просил, в комнате рядом с ним находился один только А. Чувствовалось, что конец приближается с каждой минутой. Когда А в очередной раз собрался пощупать его пульс, В перехватил его руку и, словно пытаясь удержать какую-то ускользающую от него мысль, тихим, но внятным голосом проговорил:

– Прости меня. Я перед тобой виноват и хочу на прощание все тебе вернуть. – В был в полном сознании, и слова его не походили на бред. – Ты победил. Я отменяю свое прежнее завещание. Истинны лишь те слова, которые человек произносит перед лицом смерти…

А молчал, и он с видимым беспокойством прибавил:

– Прошу тебя, прими назад свое достояние. Обещай, что примешь.

– Хорошо. Обещаю, – вымолвил А, однако В не отступался и требовал, чтобы он повторил это еще и еще раз.

Наконец лицо его приняло умиротворенное выражение, и он тихо отошел в мир иной.

Вечером после похорон S***ko спросила мужа:

– Как ты думаешь, В-сан обрел спасение?

– Скорее всего, да. Но я по-прежнему не могу открыть тебе правду.

А долго ломал себе голову над тем, которое из двух завещаний истинно, и в итоге решил последовать первому. Почему? Потому что не хотел идти против совести и лукавить с самим собой.

В положенный срок полное собрание сочинений В вышло из печати. Будь он жив, он мог бы с полным правом провозгласить: «Мое зло восторжествовало».

Шло время, и А влачил свои дни в мучительных сомнениях и горестных раздумьях. В какой-то момент он не выдержал и все рассказал жене. S***ko выслушала его со слезами радости на глазах. Ее терпение было вознаграждено. Что же до А, то творческий дух угас в нем безвозвратно – теперь он блистал лишь на страницах сочинений В.

Супруги прожили долгую жизнь вместе. Их жизнь была в меру тоскливой, в меру благополучной, а в общем – вполне заурядной.

На этом, пожалуй, можно и завершить нашу «Историю про А и В». Так кто же из них в итоге победил?..

1921

Эта жуткая болезнь обрушилась на меня в начале июня, когда, приехав в Киото, я пустился в загул, предаваясь неумеренным возлияниям и ночным кутежам с гейшами. Конечно, такого рода припадки случались со мной и раньше, в Токио, но полный отказ от спиртного, холодные обтирания и пилюли «Кэнноган»[23] сделали свое дело, и здоровье мое поправилось. Однако, очутившись в Киото, я опять взялся за старое, и все пошло насмарку.

Как объяснил мой приятель N, недуг, которому я подвержен, является одной из разновидностей нервных расстройств и носит немецкое название Eisenbahnkrank (железнодорожная болезнь). Не следует, однако, думать, что речь идет о тошноте, головокружении и прочих мелких недомоганиях, которые зачастую испытывают дамы во время путешествий, – в моем случае симптомы оказываются куда более зловещими и угрожающими. Достаточно мне сесть в поезд, услышать зычный паровозный гудок и вслед за ним тяжелый скрежет вращающихся колес, как у меня сразу же, словно под действием крепкого алкоголя, учащается сердцебиение, все тело покрывается холодным потом, руки и ноги начинают дрожать, как при ознобе. Я чувствую, что если не принять экстренных мер, кровь – вся кровь, циркулирующая в моих жилах, – прильет к расположенной над шеей твердой продолговатой впадинке и оттуда хлынет в мозг, после чего моя черепная коробка лопнет подобно переполненному газом воздушному шарику. А поезд тем временем равнодушно мчится вперед, набирая скорость и будто говоря: «Что мне за дело до какой-то одной человеческой жизни!» Извергая черные клубы вулканического дыма, он неостановимо, с ревом и грохотом несется сквозь мрачные туннели, по шатким железным мостам и длинным виадукам, проскакивает над реками, рассекает поля и огибает леса. Пассажиры с безмятежным видом читают газеты, курят, подремывают или же с любопытством смотрят на мелькающие за окном пейзажи.

«Кто-нибудь, помогите! – мысленно кричу я. – Мне плохо, я умираю!» В лице у меня нет ни кровинки, я судорожно хватаю губами воздух, словно в предсмертной агонии. Я бегу к умывальнику и брызгаю на голову холодной водой или, вцепившись в оконную раму, принимаюсь в исступлении топать ногами, как буйный помешанный. Мне необходимо вырваться наружу, я колочу в стены купе, разбивая в кровь кулаки и ярясь, точно брошенный в темницу преступник. Дойдя до пределов отчаяния, я готов открыть дверь вагона и выпрыгнуть на ходу из поезда или дернуть за сигнальный шнур. И все же неимоверным усилием воли мне удается себя сдержать и дождаться ближайшей станции. Кое-как, на ватных ногах, я выползаю на платформу и направляюсь к выходу. До чего же печальное, жалкое зрелище! Но вот что поразительно: стоит мне выйти из дверей вокзала, как сердцебиение тотчас унимается и возбуждение понемногу сходит на нет.

Должен сказать, описанное выше состояние настигает меня не только в поездах. Оно может возникнуть когда и где угодно: в трамвае, в автомобиле, даже в театре – везде, где движение, яркие цвета и резкие звуки будоражат мои болезненно чувствительные нервы. Но из трамвая или театра все-таки можно при необходимости сбежать, не доводя дела до полного безумия.

Итак, мой проклятый недуг вновь напомнил о себе в начале июня, в тот момент, когда я трясся в трамвае по улицам Киото. Это означало, что теперь я должен всячески избегать поездов и, следовательно, забыть о возвращении в Токио до тех пор, покуда эта фобия естественным образом себя не изживет. Между тем до исхода лета мне надлежало пройти медицинское освидетельствование, обязательное для всех призывников. Я стал разузнавать, нельзя ли сделать это где-нибудь поближе к Киото, куда не нужно добираться на поезде, но, как выяснилось, я опоздал – все призывные пункты в этом районе уже закрылись. К счастью, на помощь мне пришел мой осакский приятель О, служивший в банке «Сумитомо». Он разыскал какую-то рыбацкую деревушку в окрестностях Осаки и выхлопотал для меня возможность пройти комиссию там при условии, что за два-три дня до указанного срока я представлю необходимые документы. Комиссия была назначена на середину июня.

Я страшно обрадовался: добраться туда можно на электричке, а это во сто крат безопаснее, чем ехать курьерским поездом в Токио. Двенадцатого числа, около полудня, я сунул за пазуху копию метрического свидетельства, запрошенную в управе столичного района Нихонбаси, где проживала моя семья, а также свою официально зарегистрированную печать, нанял рикшу и отправился на станцию Годзё – Пятый проспект.

По-летнему яркое солнце освещало сухие, пыльные улицы Киото, безоблачное небо простирало над городом свой плотный ядовито-голубой шатер. На мне было выходное кимоно без подкладки и накидка из прозрачного шелка. Пот, сочившийся из-под отросших на висках волос, вязкими, как кровь, каплями скатывался у меня по щекам и падал за ворот. С моста Годзё открывался вид на гору Атаго. Ее подножие утопало в мареве горячего, как будто вырвавшегося из недр плавильной печи воздуха, дальние поля и леса подернулись туманной дымкой, и лишь черепичные крыши домов на близлежащих улицах, каменные ограды и воды реки Камогава вырисовывались четко и ярко, словно намалеванные свежей масляной краской, – от них делалось больно глазам.

Перед билетными кассами рикша остановился и опустил оглобли. Я стал вылезать из коляски и чуть не упал: полы кимоно прилипли к моим потным голеням и не давали двинуться.

Все это время я уговаривал себя: ничего, езда на электричке не причинит мне никакого вреда, – однако нервы были уже на взводе от нестерпимого зноя. Я купил билет до станции Тэммабаси, но вначале решил немного передохнуть и, опустившись на скамейку, стал блуждающим, как у нищего, взглядом смотреть по сторонам.

Электропоезда подходили один за другим и выглядели куда более массивными, чем городские трамваи. Мрачные и крепкие, словно клетки для перевозки диких зверей, они оглашали платформу своими гудками, исторгали из себя толпу прибывших из Осаки пассажиров и, заглотив новую порцию людской массы, пускались в обратный путь. Эта картина повторялась каждые две-три минуты. Собрав в кулак все свое мужество, я несколько раз поднимался и добредал до турникета, но дальше не мог ступить ни шагу – ноги меня не слушались, сердце было готово выпрыгнуть из груди, и я, шатаясь, возвращался на скамейку.

– Не угодно ли рикшу? – спросил подошедший ко мне возница.

– Нет-нет. Я еду в Осаку. Вот только дождусь знакомого и поеду.

«Я еду в Осаку», – сказал я, но для меня эта фраза означала: «Сейчас я умру». В романе «Преступление и наказание» есть сцена, в которой Svidrigailoff, поднеся к правому виску пистолет, произносит: «If any one should ask you, say I've gone to America!»[24] То-то перепугался бы рикша, увидев, как я, закатив глаза, корчусь у его ног!

Я посмотрел на часы: стрелка приближалась к единице. Скорее всего, деревенская управа закрывается часа в три или в четыре. Если сегодня не подать документы, мне не удастся пройти освидетельствование, и хлопоты приятеля пропадут даром. Но тут меня посетила счастливая мысль: я купил в ближайшем винном магазине фляжку виски и, плюхнувшись на скамейку, сделал несколько глотков. Я надеялся, что алкоголь успокоит мои нервы и не позволит страху дойти до высшей точки. У меня уже не раз была возможность в этом убедиться. Опьянев до бесчувствия, я смогу сесть в поезд и без особых приключений добраться до места.

Мало-помалу хмель разливался по моему отяжелевшему телу, туманя мне голову и притупляя все чувства. Устремив дремотный, осоловелый взгляд на пристанционную улицу, я наблюдал за коловращением пестрой, многоголосой толпы. Снующие у подножия моста Годзё люди с раскрасневшимися, потными лицами напоминали оплывшие от жары леденцовые фигурки. Даже хорошенькие молодые женщины в нарядах из тонкого шелка казались распухшими и жирными, как свиньи. Пот… Пот, источаемый несметным множеством людских тел, смешивался с душным, парным воздухом и прилипал к стенам, дощатым панелям, ко всему вокруг. Какой-нибудь поэт-декадент мог бы написать: «Над городом виснет дымка, сотканная из человеческих испарений…» Все, что попадало мне на глаза, искривлялось, теряло привычные очертания, двоилось – точь-в-точь, как изображения на мятом полотне экрана в кинематографе. Я чувствовал, что уже изрядно пьян, и сознание этого укрепляло меня, придавало мне смелости.

Решив, что пора трогаться в путь, я запасся еще одной бутылочкой виски на тот случай, если протрезвление наступит раньше времени, и купил строганого льда, чтобы при необходимости охладить голову.

Подготовившись таким образом, я затесался в суетливый поток пассажиров и добрался до турникета, где контролер прокомпостировал мой билет. Увы! – проклятье следовало за мной по пятам. Стоило мне шагнуть на платформу и увидеть перед собой фырчащую железную махину, готовую с грозным рыком сорваться с места, как мои нервы, забыв об усыпляющем действии алкоголя, тут же встрепенулись и заходили ходуном. Меня охватил неописуемый ужас, душа разрывалась на части. Казалось, еще мгновение – и я потеряю сознание или сойду с ума. Я опрометью ринулся назад к турникету.

– Послушайте! – прокричал я контролеру. – Вы только что пробили мой билет, но я должен дождаться одного человека и поеду следующим поездом.

Прикладывая ко лбу платок со льдом, я стал пробираться сквозь встречный поток пассажиров и в панике выскочил наружу, словно преследуемый самим дьяволом. Лишь оказавшись на знакомой скамейке, я смог наконец вздохнуть с облегчением. Не иначе, прохожие посмеивались украдкой, глядя на меня со стороны.

«Что за чертовщина! – подумал я. – Неужели мои нервы настолько расшатаны, что даже спиртное над ними не властно?»

Между тем время подходило к двум часам дня. Если мешкать и дальше, я не попаду на призывной пункт до закрытия и буду вынужден ехать домой, в Токио. Впрочем, можно вместо этого направить на имя начальника военного отдела нашей районной управы объяснительную записку такого содержания: «Поскольку езда на поезде чревата для меня безумием или даже смертью, я не смогу прибыть в Токио для прохождения медицинской комиссии». Мне, естественно, ответят: «Вы обязаны явиться на освидетельствование даже под угрозой безумия или смерти». В итоге я все же заставлю себя сесть в поезд и, явившись на комиссию в невменяемом состоянии, устрою бурную сцену. «Видите? – закричу я, сотрясаясь в рыданиях. – Вы добились своего, из-за вас я лишился рассудка! Это истинная правда – я действительно сошел с ума!» Интересно, как отреагирует на это военврач? Скорее всего, с холодным видом произнесет: «Вы правильно сделали, что приехали, пусть даже это обернулось для вас потерей рассудка. Ваша верность долгу весьма похвальна».

Потягивая из горлышка виски, я рисовал в своем воображении картины одна нелепее другой и сам же смеялся над ними, досадовал, возмущался, негодовал. Но если рассуждать серьезно, мне предстояло сделать выбор между тремя возможностями: умереть, сойти с ума или избежать возвращения в Токио. Поскольку я не хотел ни умирать, ни сходить с ума, оставалось только одно – побороть страх и немедленно отправляться в искомую деревушку. А если я потеряю сознание в вагоне? Что тогда?..

Тяжело вздохнув, я поднялся со скамейки и с ненавистью посмотрел на приближающийся к платформе электропоезд. Эх, хорошо бы сейчас рвануть к гейшам или просто побыть здесь еще часок-другой и успокоиться. Глядишь – солнце скроется за горизонтом, наступит вечер, потом ночь, а я так и буду сидеть на этой скамейке, пока в Осаку не уйдет последняя электричка. Тогда я ворочусь восвояси и с чувством облегчения скажу себе: знать, не судьба…

– А-а, Т-сан! – окликнул меня чей-то голос. – Далеко ли вы собрались?

Это был мой знакомый, г-н К. Одетый в легкое кимоно, со свежим румянцем на продолговатом лице, он выглядел на удивление бодрым и жизнерадостным. Из-под небрежно сдвинутой на затылок панамы выбивались пряди густых, расчесанных на пробор волос.

Вздрогнув от неожиданности, словно пойманный с поличным преступник, я глупо улыбнулся и пробормотал:

– В Осаку…

– Ну да, – понимающе кивнул г-н К. – Помнится, вы что-то говорили про медицинскую комиссию. А мне нужно по делам в Фусими. Получается, нам по пути.

– Гм…

Не обращая внимания на мое замешательство, г-н К продолжил:

– Позвольте представить вам моего друга, господина А, – и указал рукой на своего спутника, полноватого светлокожего мужчину лет тридцати двух или трех с очаровательными аккуратно подстриженными усиками. Г-н А оказался доктором медицины. – Ну что ж, пойдемте к поезду?

– Д-да, конечно… – все с той же нерешительностью промямлил я и нехотя поплелся к стоявшему на рельсах грозному чудовищу.

– Пожалуйста, пожалуйста, – несколько раз повторил г-н К, пропуская меня вперед и чуть ли не силой подталкивая к вагону.

«А, была не была», – решил я и, зажмурившись, вскочил на площадку.

Войдя в вагон, я одной рукой ухватился за подвесной поручень, а другой поднес ко рту бутылку виски и сделал глоток. Садиться мне не хотелось, я посчитал, что в таком положении, держась за поручень, будет легче увернуться от занесенной надо мной длани судьбы.

– А вы, я вижу, неравнодушны к спиртному, – заметил доктор.

– Знаете ли, я не выношу поездов и предпочитаю не ездить в них на трезвую голову, – ответил я, понимая, что такое объяснение вряд ли покажется доктору логичным.

Раздался гудок, и поезд тронулся.

«Вот она, моя смерть», – подумал я. Должно быть, нечто подобное испытывает человек, отправляясь на гильотину.

– Как по-вашему, – спросил г-н К, обращаясь к доктору, – сможет ли Т-сан успешно пройти медицинскую комиссию?

– Гм… – Доктор окинул меня оценивающим взглядом и произнес свой вердикт: – Что ж, вы вполне упитанны и находитесь в прекрасной физической кондиции. Полагаю, вас признают годным.

Поезд уже вырвался за черту города, в окнах вагона замелькали картины киотоских предместий – деревья с зелеными кронами, дороги, холмы. На меня снизошло спокойствие, и в груди шевельнулась робкая надежда: а что, может, я еще и доберусь до места назначения в целости и сохранности.

1913

Давным-давно в некотором царстве… Впрочем, нет – в данном случае этот традиционный сказочный зачин совершенно неуместен. История, которую я собираюсь рассказать, не похожа на старые сказки. Она произошла совсем недавно, и любезный читатель наверняка сделает круглые глаза, подумав: «Неужто в наш просвещенный век могут случаться такие глупые и нелепые истории?» Тем не менее это сущая правда.

Итак, во времена недавние в богатом особняке, расположенном в столичном районе Кодзи-мати, жила необычайно милая и простодушная девушка по имени Харуэ. Ей только-только исполнилось семнадцать лет, она окончила женскую гимназию, но идти замуж было еще рановато, и, чтобы не скучать без дела, она музицировала на фортепиано, брала уроки аранжировки цветов, обучалась игре в лаун-теннис, совершенствовалась в иностранных языках – словом, всячески пестовала свою прирожденную тягу к знаниям и изящным искусствам. Счастливо и безмятежно текли ее дни рядом с любящими отцом и матушкой.

И вот однажды в гости к ней заглянула Момоко-сан, ее лучшая гимназическая подруга. Выйдя в просторный сад возле дома, девушки прогуливались вокруг озера, когда Момоко-сан вдруг потупилась и сказала:

– Знаешь, Харуэ-сан, я выхожу замуж. – В голосе ее прозвучали одновременно и смущение, и радость. А живущая на озере цапля тотчас разразилась громким ликующим криком: «Га-а, га-а!» Застенчивая Момоко-сан еще больше смутилась и залилась краской.

– В самом деле? – воскликнула Харуэ-сан. – Поздравляю! Что же подарить тебе на свадьбу?

Она была искренне рада за подругу. Почему? Да потому, что хорошо знала человека, которого прочили ей в мужья. Это был молодой отпрыск графского рода, одаренный множеством талантов и вполне достойный того, чтобы его супругой стала такая красивая и добрая девушка, как Момоко-сан. «Рядом с ним она наверняка будет счастлива», – подумала Харуэ-сан.

– Как только определится день свадьбы, сразу же дай мне знать, – сказала она подруге и пообещала непременно присутствовать на торжествах.

Спустя полгода, когда на берегу озера зацвела магнолия, от Момоко-сан пришло приглашение на свадьбу, отпечатанное на плотной глянцевой бумаге европейского образца с золотым ободком. Под текстом стояли имена жениха и невесты, так превосходно гармонирующие между собой, что при одном взгляде на них возникало представление об идеальной супружеской паре.

Не выпуская карточки из рук, Харуэ-сан помчалась в комнату матери.

– Мама! У Момоко-сан скоро будет свадьба, я только что получила приглашение! Нужно спешно позаботиться о подарке. Как ты думаешь, что ей преподнести?

– Момоко-сан выходит замуж? Какое приятное известие! – с улыбкой проговорила мать. Из всех подруг Харуэ-сан она больше всего благоволила к этой девушке и обрадовалась за нее так, словно речь шла о ее родной дочери. – Что же ей преподнести? «Остров счастья»[26], кацуо-буси[27] или какую-нибудь из модных европейских новинок? Право, не знаю… Подумай сама и выбери то, что наверняка доставит ей удовольствие.

– Да, так я и поступлю. Поеду на Гиндзу[28] и поищу подарок, который уж точно придется Момоко-сан по вкусу.

– Правильно. Так будет лучше всего, – одобрила ее мать.

На следующий день Харуэ-сан, взяв с собой служанку Тамаю, отправилась на поиски свадебного подарка для своей подруги. Двигаясь от моста Нихон-баси в сторону Гиндзы, они шли вдоль длинной череды лавок и магазинов с нарядными витринами.

– У вас, барышня, глаз наметанный, – подбадривала хозяйку Тамая. – Я уверена, вы найдете для Момоко-сан что-нибудь необыкновенное. То-то она обрадуется!

Следуя за Харуэ-сан, девушка с любопытством рассматривала товары, выставленные в витринах галантерейных, парфюмерных, мануфактурных и ювелирных лавок. А Харуэ-сан размышляла, что бы такое выбрать. Кольцо с жемчужиной? Узорный атласный пояс? Или лучше эту нефритовую пряжку? Нет, коралловая заколка для волос выглядит намного эффектней. А какой прелестный черепаховый гребень!..

В теплых лучах весеннего солнца красующиеся за стеклом изящные безделицы сверкали, точно сокровища на дне морском. У Харуэ-сан разбегались глаза, будь ее воля, она разом скупила бы все это для своей любимой подруги.

– Послушай, Тамая, – сказала она служанке, – этак можно смотреть до бесконечности. Нужно что-то решать, но я не в силах определиться с выбором.

– Не беспокойтесь, барышня. К чему торопиться? Вот увидите, вам непременно что-нибудь да приглянется.

Переговариваясь таким образом, они добрели до перекрестка Овари-тё, где стоит высокое здание с часами, перешли на другую сторону и свернули к Симбаси. Вскоре на глаза им попалась прикрепленная к крыше какого-то магазинчика большая вывеска с золотой надписью: «Изготовление и продажа памятных подарков на все случаи жизни». Харуэ-сан не намеревалась дарить подруге что-то заведомо банальное и уже прошла было мимо, как вдруг остановилась, воскликнув:

– О, кажется, я нашла то, что нужно!

Внимание ее привлекла выставленная за стеклом большая матерчатая рыба. Там же стояли фигурки неразлучных супругов – старика и старухи из Такасаго[29], ширмочки с изображением сосны, бамбука и сливы[30], всевозможные «острова счастья», коробки с кацуо-буси, но Харуэ-сан на них даже не взглянула – взор ее был прикован к удивительной рыбе. Это был окунь[31] размером в три сяку[32], обшитый алой шелковой тканью. Он лежал на подставке из светлого дерева с вздернутым кверху хвостом, как у сказочных рыб, украшающих крыши старинных замков, по бокам у него топорщились плавники, а белые стеклянные глаза были широко раскрыты, придавая ему не то рассеянный, не то лукавый вид.

– До чего же интересный окунь! – восхитилась она. – Момоко-сан обожает кукол и картины в стиле «осиэ»[33]. Такой подарок несомненно ее обрадует.

– А какая искусная работа! – подхватила Тамая. – К тому же красный цвет[34] и пухлое брюшко как нельзя лучше соответствуют случаю. Отличный подарок на свадьбу!

Харуэ-сан сразу же купила матерчатого окуня и велела приказчику доставить его в особняк в Кодзи-мати. Вернувшись домой, она поспешила сообщить матери:

– Мама! Мама! Я нашла для Момоко-сан замечательный подарок! – и с гордым видом принялась его описывать.

– Ну что ж, прекрасная находка! – обрадовалась мать. – Мне уже не терпится увидеть этого окуня собственными глазами.

На следующий день подарок доставили из ма-газина. Окунь был упакован в красивый, добротный футляр и обложен ватой. Чтобы взглянуть на него, в гостиной собрались все обитатели дома, начиная от родителей и брата Харуэ-сан до многочисленной прислуги, и в один голос принялись хвалить ее вкус и изобретательность. От этих похвал Харуэ-сан еще пуще обрадовалась и возгордилась. А окунь невозмутимо лежал на подставке, широко раскрыв свои белые стеклянные глазки.

По прошествии двух или трех дней его снова бережно уложили в футляр и вручили облаченному в черные парадные одежды с гербами старичку дворецкому, чтобы он отвез его на рикше в Адзабу, где жила Момоко-сан.

Предвкушая удовольствие от подарка, присланного ее лучшей подругой, Момоко-сан сняла с футляра крышку и увидела очаровательного матерчатого окуня. Поделки из шелка тиримэн[35] с давних пор были ее страстью.

– Какая прелесть! – воскликнула она, повернув сияющее лицо к стоявшей рядом с ней старшей сестре.

– И впрямь чудесный подарок, – согласилась та. – Не иначе эту идею подсказала Харуэ-сан ее матушка.

– Нет, – покачала головой Момоко-сан. – Наверняка это придумка самой Харуэ-сан. Она лучше всех знает, к чему у меня лежит душа.

Спустя несколько дней алый шелковый окунь отправился вслед за невестой из Адзабу в Фудзими, где находилась усадьба графа. По окончании свадебных торжеств он еще какое-то время украшал собою парадную нишу в покоях новобрачных вместе с прочими дарами, полученными от членов царствующего дома и других знатных особ. Среди этих даров были куда более изысканные изделия вроде богато украшенной горки Хорай[36] или филигранных статуэток журавля и черепахи, но ни одна из них не выглядела так естественно и трогательно. Когда молодой супруг отлучался из дома, Момоко-сан подолгу сидела в своих покоях и тихо улыбалась, глядя на шелкового окуня. Чем внимательнее Момоко-сан его рассматривала, тем более загадочным он ей казался. Губы у окуня изгибались, словно он силился что-то сказать, хвост энергично задирался кверху – впору было подумать, что его застывшее в молчаливой неподвижности тело сделалось красным от натуги, совсем как у живого существа.

Прошло время, и все стоявшие в нише украшения были убраны, один лишь окунь оставался на прежнем месте. Момоко-сан привязалась к не-му так, как привязываются к домашним питомцам – птичке или кошке. Как-то раз в отсутствие супруга она по обыкновению сидела в своих покоях и самозабвенно разглядывала своего любимца.

– Чем ты занимаешься? – поинтересовалась вошедшая к ней свекровь.

– Любуюсь окунем, матушка, – простодушно молвила Момоко-сан. – Его преподнесла мне на свадьбу моя лучшая подруга. Какой он милый, не правда ли?

– Да, забавная поделка, – усмехнулась свекровь, – но свадебные торжества давно уже прошли, и до бесконечности держать этого окуня в нише не подобает. Надо как-нибудь им распорядиться. Раз это подарок твоей подруги, можно распороть шелковую материю и пустить ее на подкладку для твоего кимоно. Я сейчас же велю кому-нибудь этим заняться.

Так решила свекровь, и Момоко-сан не отважилась ей перечить. Как ни жаль ей было портить прекрасного окуня, слово свекрови для невестки закон. И она покорилась ее воле, об одном лишь попросила – чтобы распарывать ткань доверили ей, а не кому-то из посторонних.

На следующий день, после обеда, Момоко-сан вынесла своего любимца на залитую солнцем галерею и, достав из шкатулки для шитья, которую перед свадьбой вручила ей мать, новенькие ножницы, стала обрезать нитки. Вдруг, поднимая окуня с подставки, она нечаянно задела его бок острием ножниц.

– Больно! – тонким голосом пропищал окунь.

Момоко-сан несказанно удивилась и, пожалев о своей оплошности, ласково произнесла:

– Ой, прости, пожалуйста! Я не нарочно, не сердись на меня.

Окунь ничего не сказал в ответ, но из его стеклянных глаз закапали слезы.

– Неужели так больно? Ну, ну, не плачь.

– Я плачу не от боли, – задвигал губами окунь.

– Отчего же тогда? Что тебя так опечалило? – Отстранив руку с ножницами, Момоко-сан пристально следила за его губами.

– Горько сознавать, что с меня вот-вот сдерут мою красивую шелковую кожу. Оттого я и плачу. Прошу вас, барышня… то бишь, виноват, молодая госпожа… не распарывайте материю. Я хочу навсегда остаться в своем нынешнем теле.

При этих словах рыба еще пуще залилась слезами. От рождения наделенная добрым сердцем, Момоко-сан посочувствовала несчастному окуню и захотела ему помочь, но ослушаться свекрови она тоже не могла.

– Мне и самой жаль портить такую милую вещь, но я обязана исполнить волю матушки, – молвила она. – Если тебя распороть, получится большой лоскут шелка, который пойдет на подкладку для моего кимоно. Пожалуйста, перестань роптать и смирись.

Но окунь остался глух к ее увещеваниям.

– Какая невиданная жестокость – сдирать с меня кожу ради того, чтобы пустить ее на подкладку для кимоно! – воскликнул он.

– После этих слов я уж и не знаю, как быть, – в смятении проговорила Момоко-сан. – Но ведь ты не настоящий живой окунь, и тебе не должно быть жаль своей кожи. Разве не так?

– Ничего подобного! Я живой, и у меня есть душа!

– Что за вздор! Какая душа может быть у матерчатой рыбы?

Окунь раскрыл рот, как это делают резвящиеся в водоеме красные карпы, и хрипло рассмеялся.

– Такой умной барышне, как вы, не к лицу нести подобный вздор. Пусть я всего лишь искусная поделка, из этого никак не следует, что у меня нет души. Когда-то, давным-давно, я был живой рыбой и плавал в море.

– Вот так новости! Я не знала, что в море водятся окуни ярко-алого цвета, – молвила Момоко-сан, иронически подняв брови. Слишком уж нелепо выглядело это утверждение в устах ее матерчатого визави.

– А почему бы и нет? – возразил тот. – Море, в котором я плавал, состояло не из соленой воды, а из хмельного вина. Опьянев от этого вина, я и приобрел алую окраску. Уверяю вас, все, что я говорю, не ложь, а истинная правда. – Окунь расставил в стороны свои плавники и дернул головой, словно пытаясь отвесить ей поклон. Все это и впрямь напоминало повадку пьяницы.

– Что же, выходит, когда-то ты был настоящей рыбой? – пробормотала Момоко-сан, не подвергнув услышанное ни малейшему сомнению. – А где находится это винное море? Неужели все живущие там рыбы такие же пьяницы, как ты?

– Совсем не обязательно, – ответил матерчатый окунь и помотал головой. – По правде говоря, до того, как стать рыбой, я был человеком. И не просто человеком, а великим поэтом. Давным-давно, более тысячи лет назад, в Китае жил знаменитый поэт по имени Ли Бо. Вы, барышня… то бишь, простите, молодая госпожа… наверняка слышали об этом. Так вот, заявляю со всей ответственностью: я и есть поэт Ли Бо.

При этих словах окунь с торжествующим видом выпустил из жабер воздух и энергично взмахнул хвостом, точь-в-точь как иные гордецы подкручивают ус или молодецки поводят плечами.

– Ну и ну! Так значит, ты – Ли Бо? – в ошеломлении произнесла Момоко-сан. – Но если верить легенде, поэт Ли Бо, упав в реку, превратился отнюдь не в окуня, а в златоперого карася. А потом его проглотил кит. Будучи исторгнут из его чрева наружу, он взмыл в небо и стал звездой. Насколько мне известно, именно так гласит легенда. Но если ты и есть поэт Ли Бо, получается, что все это – не более чем досужая выдумка?

– Как вы сказали? Ли Бо превратился в звезду? – недоуменно переспросил окунь и задумался. – А-а, кажется, я понимаю, в чем дело. Не иначе вы, барышня… то бишь, виноват, молодая госпожа… прочли повесть Харуо Сато[37] и приняли на веру все, что там написано.

– Да, я как раз недавно ее прочла, – призналась Момоко-сан, пораженная проницательностью окуня.

– Все, что нагородил этот писака, – чепуха, да и только. К его россказням не следует относиться всерьез. – В стеклянных глазах окуня сверкнули насмешливые огоньки. – Он просто-напросто услышал где-то старинную китайскую легенду и перенес ее на бумагу. Впрочем, до того места, где описано, как Ли Бо падает в реку со скалистого берега в Цайши, все события изложены верно. Но рассказ о его превращении в златоперого карася, а потом и в звезду – откровенная выдумка, не имеющая ничего общего с действительностью. Кто бы что ни сочинял, истинный Ли Бо находится перед вами, – с гордым видом провозгласил матерчатый окунь.

– Да-да, я поняла, – поспешила заверить его Момоко-сан. – Ты и есть настоящий Ли Бо, а Харуо Сато – отъявленный лжец.

На лице окуня изобразилась недовольная гримаса.

– Ну нет, я вовсе не утверждаю, что этот литератор – лжец. Видимо, его ввел в заблуждение какой-то златоперый карась. После того как я, поэт Ли Бо, свалился в реку Янцзы, меня подхватило течением и унесло в южное море, где я превратился в красного окуня. Но, помимо меня, и в реке, и в море плавали сотни других рыб, и все они наперебой врали, выдавая себя за Ли Бо. Ладно бы еще это вранье исходило от какого-нибудь черного карпа или серебристого судака, так нет – даже осьминоги и медузы из тщеславия норовили присвоить себе мое имя. Ну не смешно ли это? Посудите сами, разве мог великий Ли Бо превратиться в такую посредственность, как карп, судак или обыкновенный златоперый карась? Думаю, одного взгляда на меня довольно, чтобы понять: я и есть великий Ли Бо, и лучшим доказательством тому служит тот неоспоримый факт, что я по сей день остался верен своему пристрастию к вину. – При этих словах изогнутые губы окуня расплылись в самодовольной усмешке.

Теперь уже у Момоко-сан не осталось ни малейшего сомнения в том, что перед ней находится не кто иной, как поэт Ли Бо. Она отложила ножницы в сторону и потихоньку от свекрови спрятала окуня в сундук. Впоследствии, улучив момент, когда поблизости никого не было, она нет-нет да и доставала его оттуда, но почему-то Ли Бо в рыбьем обличье больше ни разу с ней не заговаривал. Он выглядел в точности таким, каким его впервые увидела Харуэ-сан в витрине магазина на Гиндзе, и на красной его физиономии было написано все то же отчасти рассеянное, отчасти лукавое выражение.

1918

В один из дней в конце декабря, около пяти часов вечера, Сётаро Югава, состоявший юрисконсультом в токийской акционерной компании «Т&М», шел прогулочным шагом вдоль трамвайной линии по мосту Канасуги в сторону Симбаси. Дойдя до середины моста, он услышал, как кто-то окликает его сзади:

– Простите, пожалуйста, вы – господин Югава, не так ли?

Обернувшись, он увидел незнакомого мужчину весьма импозантной внешности. Учтиво приподняв котелок, тот приблизился к нему.

– Да, это так. Чем, собственно, обязан?.. – промолвил Югава, недоуменно моргая своими маленькими глазками. В тоне его сквозили почтительность и робость, как будто к нему обратился кто-то из руководителей компании.

В наружности стоявшего перед ним господина и впрямь чувствовалось что-то начальственное, и вместо того, чтобы возмутиться наглостью незнакомца, остановившего его посреди улицы, Югава мгновенно ощутил себя скромным служащим, живущим на жалованье. Незнакомец был одет в черное пальто из ворсистого, как шерсть спаниеля, сукна с бобровым воротником и полосатые брюки (под пальто, надо полагать, скрывалась визитка); рука его опиралась на трость с набалдашником из слоновой кости. Это был белолицый дородный мужчина лет сорока.

– Покорнейше прошу прощения, что заговорил с вами в столь неподходящем месте. Только что я наведался к вам в контору, воспользовавшись рекомендацией вашего однокашника и друга, господина Ватанабэ. – С этими словами незнакомец протянул Югаве две визитные карточки.

Югава взял их и принялся изучать при свете уличного фонаря. Одна из карточек, без сомнения, принадлежала его приятелю. Вверху рукой Ватанабэ было написано: «Позволь рекомендовать тебе г-на Итиро Андо, моего земляка и давнего знакомого, у которого возникла необходимость в получении информации об одном из сотрудников вашей компании. Прошу тебя оказать ему всемерное содействие». На второй карточке значилось: «Итиро Андо, частный детектив. Адрес конторы: р-н Нихонбаси, квартал Какигара, 3–4. Телефон: коммутатор “Нанива”, 5010».

– Стало быть, вы – господин Андо? – уточнил Югава и вновь внимательно его оглядел.

Частный детектив… Для Японии это было редкостью. Он слышал, что в Токио открылось пять или шесть подобных контор, но до сих пор не встречал ни одного живого частного детектива. «У нас они выглядят куда солидней, чем на Западе», – подумал Югава. Он любил кино и не раз видел таких сыщиков в европейских фильмах.

– Совершенно верно. Как сказано в записке господина Ватанабэ, мне требуется навести справки об одном из служащих вашей компании. По счастливой случайности выяснилось, что вы трудитесь в отделе учета персонала. Только что я побывал у вас на службе, однако вы уже ушли. Неловко вам докучать, но не могли бы вы, при всей вашей занятости, уделить мне немного своего времени? – В голосе детектива звучали властные, металлические нотки, подобающие людям его профессии.

– Я вполне свободен и готов принять вас в любой момент, – отреагировал Югава, выказывая собеседнику максимум предупредительности и дружелюбия. – Я с удовольствием отвечу на все ваши вопросы, находящиеся в сфере моей компетенции. Насколько срочно вам требуется со мной побеседовать? Если дело терпит, мы могли бы встретиться завтра. Впрочем, я и сейчас к вашим услугам, однако разговаривать здесь, на улице, как-то странно…

– Разумеется, вы правы, но с завтрашнего дня ваша компания закрывается на праздники, а беспокоить вас дома мне не хотелось бы. Если не возражаете, давайте немного пройдемся и побеседуем по дороге. Вы ведь любите ходить пешком, не так ли?

Андо испустил короткий добродушный смешок – к такого рода смешкам сплошь и рядом прибегают люди, изображающие из себя сильных мира сего.

Лицо Югавы приняло озадаченное выражение. В кармане у него лежала пачка банкнот – месячное жалованье плюс наградные, выплачиваемые в конце года. Для Югавы это была значительная сумма, и он чувствовал себя на седьмом небе от счастья. Сейчас он отправится на Гиндзу и купит жене вожделенные перчатки и накидку – роскошную меховую накидку, в которой пристало щеголять модницам вроде нее. То-то она обрадуется! И вдруг из-за какого-то сыщика по фамилии Андо все его мечты разбиваются в прах и радужное настроение улетучивается без следа. Мало того, этот Андо откуда-то проведал, что он любит ходить пешком, и шел за ним следом от самого здания компании. На то он и сыщик, конечно, но до чего неприятный тип! «И почему он знает меня в лицо?» От этой мысли Югаве стало не по себе. Помимо всего прочего, он был голоден.

– Ну, так как, может быть, прогуляемся вместе и заодно поговорим? Я не отниму у вас много времени. К тому же некоторые вопросы из тех, что я собираюсь вам задать, носят довольно щекотливый характер, поэтому лучше обсудить их в неофициальной обстановке.

– Хорошо, как вам будет угодно. – Югава подумал, что в словах незнакомца есть свой резон. Да и, признаться, ему совсем не улыбалась перспектива появления в его доме сыщика.

Андо вытащил из кармана сигару и молча ее раскурил. Они прошли уже метров сто, не меньше, однако тот все не приступал к разговору, а только попыхивал своей сигарой. Это выглядело как откровенное издевательство, и Югава невольно почувствовал раздражение.

– Итак, – наконец проговорил он, – позвольте осведомиться, кто именно из наших сотрудников вас интересует? Я готов ответить на все ваши вопросы, если, конечно, владею соответствующей информацией.

– Уверяю вас, вы в полной мере ею владеете, – произнес детектив и вновь умолк.

– Вероятно, это связано с какими-то матримониальными делами?

– Да, вы угадали.

– К нам часто обращаются с подобными запросами. Так о ком конкретно идет речь? – В глазах Югавы мелькнуло любопытство.

– О ком конкретно?.. По правде говоря, речь идет… о вас. Мой доверитель поручил мне навести справки о вашей персоне, и я подумал: вместо того, чтобы добывать необходимые сведения окольными путями, проще расспросить вас самого.

– Да, но… Возможно, вы не знаете, но я уже женат. По-видимому, произошла какая-то ошибка.

– Нет, тут нет никакой ошибки. Мне известно, что у вас есть супруга, однако ваш брак не зарегистрирован официально и вы преисполнены решимости как можно скорее узаконить ваши отношения.

– Ах, вот оно что? Теперь я понимаю: вас наняла родня моей жены.

– Я не вправе разглашать, кто меня нанял. Это профессиональная тайна. Достаточно того, что у вас имеются соответствующие предположения на сей счет, поэтому не будем углубляться в данную тему.

– Хорошо. Что же касается моей персоны, то вы вольны задавать мне любые вопросы. Для меня даже лучше, если вы получите искомую информацию из первых рук, а не путем опроса третьих лиц. Я искренне признателен вам за такой подход.

– Это весьма любезно с вашей стороны. Всякий раз, сталкиваясь с подобными делами, я предпочитаю действовать именно так. Когда речь идет о человеке достойном, занимающем определенное положение в обществе, разумнее всего побеседовать с ним напрямую. К тому же существуют обстоятельства, прояснить которые способен только он сам и никто другой.

– О да, это истинная правда! – радостно согласился Югава. У него заметно поднялось настроение.

– Скажу больше: зная о проблемах, связанных с регистрацией вашего брака, я искренне вам сочувствую. – Скользнув взглядом по оживившемуся лицу Югавы, детектив с улыбкой продолжил: – Чтобы их решить, вашей супруге необходимо как можно скорее помириться со своей семьей. В противном случае вам придется ждать три или четыре года, пока ей не исполнится двадцать пять лет. Но одних ее стараний недостаточно: важно, чтобы ее родители начали вам доверять. Это самое главное. Я со своей стороны попытаюсь сделать для этого все возможное, поэтому прошу вас отвечать на мои вопросы с предельной откровенностью.

– Конечно, конечно. Пожалуйста, не стесняйтесь и спрашивайте меня обо всем, что вас интересует.

– Тогда приступим. Насколько мне известно, вы учились в университете на одном курсе с господином Ватанабэ и, следовательно, окончили его в тысяча девятьсот тринадцатом году.

– Совершенно верно. А по окончании университета сразу же поступил на службу в компанию «Т&М».

– Сразу по окончании университета поступили на службу в компанию «Т&М»… Да, этот факт мне известен. А когда вы женились на своей первой супруге? Должно быть, примерно тогда же?

– Да. В компанию я поступил в сентябре, а через месяц, в октябре, состоялась наша свадьба.

– Таким образом, вы прожили вместе… – Андо принялся загибать пальцы на правой руке. – Вы прожили вместе ровно пять с половиной лет. Ваша первая супруга скончалась от тифа в апреле тысяча девятьсот девятнадцатого года, не так ли?

– Да…

Лицо Югавы вновь помрачнело. «Странно, – подумал он. – Минуту назад Андо заявил, что не станет собирать сведения обо мне через третьих лиц, а между тем уже успел многое разнюхать».

– Судя по всему, вы очень ее любили?

– Да, но это не означает, что свою теперешнюю жену я люблю меньше. Конечно, первое время я ужасно тосковал, но, к счастью, это продолжалось недолго. Кумако – так зовут мою нынешнюю жену… впрочем, вы наверняка и это знаете – исцелила меня от тоски, и я считаю своим долгом узаконить наши с ней отношения.

– Разумеется, разумеется, – произнес сыщик, оставив без внимания его высокопарный тон. – Кстати, имя вашей прежней супруги мне тоже известно: ее звали Фудэко-сан. Насколько я понимаю, у нее было чрезвычайно слабое здоровье и в последние годы жизни она много и тяжело болела.

– Браво! Как истинный профессионал своего дела, вы знаете решительно все. При такой осведомленности у вас вряд ли есть нужда в дальнейших расспросах.

– Ах-ха-ха! Вы явно мне льстите. Что поделаешь, такая уж у меня работа, и негоже надо мной издеваться! Но вернемся к нашей теме… Фудэко-сан была на редкость болезненной женщиной и перед тем, как захворать тифом, перенесла паратиф. Если не ошибаюсь, это случилось осенью тысяча девятьсот семнадцатого года, в октябре. Состояние ее было тяжелым, жар долго не спадал, и, по слухам, вы сильно за нее тревожились. А спустя несколько месяцев, в январе следующего года, она слегла с простудой и почти неделю не вставала с постели.

– Да, кажется, так и было.

– Далее: летом того же года она трижды – один раз в июне и два раза в августе – страдала расстройством кишечника, но если в первых двух случаях заболевание протекало в легкой форме, то на третий раз оно сопровождалось весьма неприятными симптомами. А осенью разразилась эпидемия инфлюэнцы, и Фудэко-сан сразу же стала ее жертвой, однако довольно скоро поправилась. Но под Новый год она заболела снова и на сей раз серьезно – у нее развилось воспаление легких, и несколько дней она находилась на грани между жизнью и смертью. В конце концов ей все же удалось выздороветь, но не прошло и двух месяцев, как она заразилась тифом и умерла. Такая вот история… Надеюсь, я все изложил верно?

– Да, – коротко отозвался Югава, глядя себе под ноги и судорожно что-то обдумывая.

Они миновали Симбаси и вышли на празднично освещенную Гиндзу.

– Бедная Фудэко-сан! Мало того, что за шесть месяцев, предшествовавших ее кончине, ей пришлось перенести два тяжелых недуга, грозивших смертельным исходом, она едва не пострадала от отравления газом. Когда, бишь, это случилось? – Видя, что Югава молчит, сыщик покивал головой и продолжил за него: – Ваша супруга только-только пошла на поправку после воспаления легких и даже начала понемногу вставать, но ее подстерегала новая беда: газовый обогреватель в ее комнате оказался неисправен… Это было зимой, скорее всего, в конце февраля… Вентиль, перекрывающий газ, внезапно вышел из строя, и если бы Фудэко-сан не проснулась среди ночи, трагедии было бы не миновать. К счастью, в итоге все обошлось, но она была вынуждена провести в постели лишних два или три дня. Однако на этом ее злоключения не закончились. Спустя какое-то время она попала в аварию – автобус, в котором она ехала, столкнулся с поездом. Еще немного, и…

– Позвольте, позвольте! При всем уважении к вашей профессиональной въедливости, я не могу понять, ради чего вам понадобилось вникать во все эти подробности.

– Никаких особых причин для этого не было. Просто во мне говорит инстинкт ищейки, к тому же я тщеславен и люблю поразить собеседника степенью своей осведомленности. Я и сам понимаю, что это дурная привычка, но никак не могу от нее избавиться. Совсем скоро мы доберемся до главного, а пока прошу вас еще немного потерпеть. Итак, в результате аварии ваша супруга получила несколько ранений осколками оконного стекла.

– Фудэко с ее беспечным характером постоянно попадала в какие-нибудь передряги, и я ничуть этому не удивился. Да и ранениями это не назовешь – она отделалась всего-то несколькими мелкими царапинами на лбу.

– Тем не менее я полагаю, что ответственность за случившееся лежит на вас.

– Как это? Почему?

– Потому что именно вы убедили ее ехать не на электричке, а на автобусе.

– Может быть. Сейчас я уже не помню всех деталей, но, вероятно, вы правы. Ах, ну да, действительно, это была моя идея, и она пришла мне в голову не просто так. Фудэко только-только во второй раз переболела инфлюэнцей, при этом газеты писали, что в период эпидемии езда в переполненных поездах представляет наибольшую опасность. Естественно, я подумал, что предпочтительнее воспользоваться автобусом. Разве я мог предвидеть, что она попадет в аварию? Возлагать на меня ответственность за это просто абсурдно. У самой Фудэко и в мыслях не было меня винить – напротив, она была благодарна мне за заботу.

– Еще бы, Фудэко-сан до последнего часа только и знала, что благодарить вас за заботу. Разумеется, внушая ей, что лучше ехать на автобусе, вы объяснили это беспокойством о ее здоровье. Но я по-прежнему считаю, что ответственность за случившееся лежит на вас.

– С какой, интересно, стати?

– Если вы не понимаете, попытаюсь объяснить. Вы сказали: «Разве я мог предвидеть, что она попадет в аварию?» Но это был не единственный случай, когда ваша супруга пользовалась автобусом. Она только что перенесла серьезное заболевание и нуждалась в регулярных врачебных осмотрах, поэтому каждые два дня ей приходилось ездить от своего дома в Сибагути в клинику, расположенную в районе Мансэйбаси. С самого начала было известно, что ее визиты к врачу будут продолжаться не меньше месяца. В ту пору автобусы еще только начинали курсировать по городу, аварии случались довольно часто, и люди осторожные, мнительные относились к ним с недоверием. Вы как раз такой человек, и то, что вы отважились посадить любимую жену в автобус, выглядит по меньшей мере неразумно. Получается, что в течение месяца она не один, а тридцать раз подвергалась риску попасть в аварию.

– Право же, это смешно! Похоже, по части мнительности вы дадите мне сто очков вперед! Слушая вас, я восстановил в памяти ход своих тогдашних мыслей. Конечно, определенные опасения не были чужды и мне, но я задался вопросом: какой из шансов перевешивает – попасть в аварию в автобусе или подхватить инфекцию в электричке? Если шансы равны, в каком случае из двух угроза для жизни наиболее вероятна? Взвесив все «за» и «против», я пришел к выводу, что езда в автобусе куда безопасней. Как вы только что заметили, Фудэко предстояло совершить за месяц в общей сложности тридцать поездок в клинику и обратно. При наличии в любом из поездов возбудителей инфекции вероятность заразиться весьма высока. Если учесть, что в тот момент эпидемия была на подъеме, подобное соображение представляется вполне оправданным. Автобусная авария же – всего лишь случайность. Разумеется, ни один автобус не застрахован от столкновения, однако оно не является чем-то заведомо неизбежным. Не будем забывать: Фудэко дважды переболела инфлюэнцей, а это означало, что она гораздо более восприимчива к инфекции, чем кто-либо еще. Следовательно, из всех пассажиров поезда она в наибольшей степени подвергалась риску заражения. В автобусе же риск попасть в аварию одинаков для всех пассажиров. Помимо всего прочего, я не мог не задуматься и о тяжести последствий. Если бы она в третий раз подхватила инфлюэнцу, это опять вылилось бы в воспаление легких, и тогда уже спасти ее вряд ли удалось бы. Я знал, что воспалением легких можно заболеть повторно, к тому же Фудэко еще не полностью оправилась от предыдущего, так что мою тревогу нельзя назвать безосновательной. Аварии же редко приводят к смерти. Даже в самых неблагоприятных случаях дело, как правило, заканчивается ранением, но не потерей жизни. Как видите, я не ошибся в своих расчетах: Фудэко тридцать раз пользовалась автобусом, но при этом только однажды попала в аварию, да и то отделалась легким испугом.

– Что и говорить, на первый взгляд ваша логика кажется безупречной, даже не подкопаешься. Однако кое о чем вы умолчали. Я имею в виду ваши рассуждения по поводу рисков, которым Фудэко-сан подвергалась в поезде и в автобусе. Вы утверждаете, что при езде в автобусе риск был минимальным, что даже в самом неблагоприятном случае никакие серьезные последствия ей не грозили и что сам этот риск был одинаков для всех пассажиров. Я же думаю иначе: и в поезде, и в автобусе ваша супруга подвергалась наибольшему риску по сравнению с прочими пассажирами. Это неправда, что она находилась в одинаковом положении со всеми остальными.

– Не понимаю, к чему вы клоните.

– Так-таки не понимаете? Странно… Убеждая Фудэко-сан ехать на автобусе, вы велели ей непременно садиться на переднее сиденье, – дескать, там безопаснее всего…

– Естественно. Именно это я и имел в виду.

– Одну минуточку, позвольте мне договорить. Вы объяснили ей, что в автобусе тоже могут наличествовать возбудители болезни и, чтобы уберечься от инфекции, лучше сидеть с наветренной стороны. Иными словами, вы дали ей понять, что даже при отсутствии давки, как в электропоездах, вероятность заразиться и там не равна нулю. Однако излагая мне свои доводы, вы упустили эту подробность. В разговоре с женой вы наверняка упомянули и о том, что на передних местах меньше трясет, а ей в ее состоянии следует избегать тряски. Выдвинув эти два аргумента, вы посоветовали своей супруге, а лучше сказать, принудили ее воспользоваться автобусом. Фудэко-сан с ее доверчивостью не сочла возможным вас ослушаться и в ответ на проявленную вами заботу покорно следовала вашим указаниям.

Югава молчал.

– Так что же получается? – продолжал Андо. – На самом деле риск подхватить в автобусе инфекцию не принимался вами в расчет. Это был всего лишь предлог. Зато вы всерьез рассматривали риск аварии, но в разговоре с Фудэко-сан предпочли об этом умолчать. Между тем в случае аварии пассажиры, сидящие на передних местах, подвергаются наибольшей опасности. Так, собственно, и произошло: из всех пассажиров, ехавших в том автобусе, пострадала только ваша супруга. Если бы столкновение оказалось более серьезным, она получила бы тяжелые ранения, в то время как остальные отделались бы мелкими ссадинами. Ну а в случае крупной аварии она, скорее всего, лишилась бы жизни, тогда как все прочие получили бы тяжелые ранения… Разумеется, вы правы: всякая авария является делом случая, но коль скоро она происходит, для Фудэко-сан неблагоприятный исход становится прямой неизбежностью.

Сыщик с Югавой миновали Кёбаси, но ни тот ни другой этого не заметили – один с жаром говорил, другой молча его слушал.

– Таким образом, вы подвергли свою супругу потенциальному риску, который при определенном стечении обстоятельств мог оказаться вполне реальным. А это уже не назовешь чистой случайностью. К тому же еще неизвестно, грозила ли ей какая-либо опасность при езде в электричке. Она только что во второй раз переболела инфлюэнцей, и естественно предположить, что у нее выработался иммунитет к этой инфекции. Я считаю, что на тот момент опасность заразиться ей никоим образом не грозила. Если кто-то и мог не беспокоиться на этот счет, то именно она.

– Да, но, как выяснилось, иммунитет срабатывает далеко не всегда, – возразил Югава. – Судите сами: переболев инфлюэнцей в октябре, под Новый год Фудэко заразилась снова…

– Эти два события отстоят друг от друга более чем на два месяца. На момент аварии Фудэко-сан еще не до конца выздоровела и продолжала кашлять, так что она скорее заразила бы кого-то, чем заразилась сама.

– И все же по поводу той аварии… Понятно, что подобные происшествия абсолютно случайны и если и содержат в себе нечто неизбежное, то крайне, крайне редко. Между неизбежностью, содержащейся внутри случайности, и неизбежностью в чистом виде существует большая разница. Применительно к данному случаю неизбежность свелась к получению нескольких мелких ссадин, но отнюдь не к потере жизни.

– Если бы – по чистой случайности – авария оказалась намного более серьезной, неизбежным следствием ее была бы потеря жизни. Разве такой вывод не напрашивается?

– Может быть, и напрашивается, но я не вижу смысла в подобных логических играх.

– Ха-ха-ха! Вы называете это логической игрой? Каюсь, мне по нраву такие игры, однако, похоже, я и впрямь чересчур увлекся. Совсем скоро я доберусь до сути, но перед этим все же закончу свою логическую игру. Думаю, это и вам будет небезынтересно. Вы ведь тоже, хоть и посмеиваетесь надо мной, предпочитаете во всем опираться на логику, причем не в меньшей, а может быть, даже в большей степени, чем я. Так вот, если связать нашу дискуссию о случайности и неизбежности с психологией некоего конкретного индивида, нам откроется немало любопытного и логика перестанет казаться чем-то сугубо абстрактным.

– Для меня это звучит слишком мудрено.

– Неужели? Что же тут мудреного? Я имею в виду психологию индивида, приводящего в исполнение свой преступный замысел. Предположим, некий человек втайне намеревается убить другого человека. Если слово «убить» звучит недостаточно деликатно для ваших ушей, скажем так: «довести до смерти». С этой целью он старается подвергнуть его как можно большему числу опасностей. Чтобы жертва ни о чем не догадывалась и служила всего лишь пешкой в его игре, все эти опасности должны носить случайный характер. При этом идеально, чтобы каждая из случайностей заключала в себе толику неизбежности. Не кажется ли вам, что ваша затея усадить Фудэко-сан в автобус внешне укладывается в эту схему? Обратите внимание, я нарочно употребил слово «внешне», дабы не задеть ваших чувств. Я отнюдь не утверждаю, что вами руководил какой-то преступный умысел, но понять психологию такого человека вы наверняка способны.

– Боюсь, по роду своей профессии вы склонны к весьма причудливым фантазиям. Оставляя эти измышления на вашей совести, скажу только одно: считать, что, уговорив жену тридцать раз проехаться в автобусе, можно довести ее до смерти, способен лишь глупец или безумец. Ни один человек в здравом рассудке не стал бы полагаться на столь призрачный шанс.

– Да, конечно, чтобы сразу добиться желаемого результата, этого явно недостаточно, но если создать вокруг жертвы как можно больше опасностей и сделать так, чтобы одна случайность наслаивалась на другую, вероятность успеха многократно возрастает. Главное – позаботиться о том, чтобы все факторы риска сошлись в одной точке, и тогда фатальный исход превращается из случайного в неизбежный.

– И каким же образом этого можно достичь?

– Ну например… Некий мужчина задумал убить – или, если угодно, довести до смерти – свою жену. Он знает, что у нее от рождения слабое сердце. Уже сам этот факт таит в себе определенную опасность для жизни. Чтобы увеличить эту опасность, муж намеренно прививает ей привычки, отягощающие ее состояние. Для начала он старается приучить ее к хмельным напиткам. Сперва он предлагает жене выпить бокал вина перед сном, потом как бы невзначай подносит ей еще один бокал за обедом. Однако пристрастить ее к алкоголю не удается, и тогда муж прибегает к следующему средству, а именно к табаку. Он говорит: «Женщинам вовсе не обязательно отказывать себе в этом удовольствии», – и кладет перед ней сигареты с душистым импортным табаком. На сей раз его попытка увенчивается успехом: не проходит и месяца, как жена становится заядлой курильщицей и уже не может избавиться от этой пагубной привычки. Вскоре муж узнает, что людям со слабым сердцем противопоказаны холодные ванны, и настоятельно рекомендует супруге их принимать. «Ты подвержена простудам и должна каждое утро, не манкируя, закаливать себя холодной водой», – заботливо говорит он ей. Исполненная доверия к супругу, она следует его совету, не подозревая, что тем самым наносит вред своему здоровью. Однако на этом муж не останавливается. Чтобы его план скорее осуществился, необходимо подвергнуть ее сердце более мощному удару с помощью какой-нибудь болезни, сопровождающейся высокой температурой. Вначале муж делает ставку на тиф. С этой целью он побуждает супругу употреблять в пищу продукты, изобилующие тифозными бактериями. «Американцы, – сообщает он ей, – имеют обыкновение пить за едой сырую воду. У них это считается the best drink – лучшим напитком». Он вводит в ее ежедневный рацион сасими[38], сырых устриц, токоротэн[39]. Разумеется, и ему самому приходится все это есть, но в прошлом он уже переболел тифом и приобрел к нему иммунитет. Сразу достичь поставленной цели ему не удалось, но в значительной степени он все же преуспел: жена заболела паратифом и целую неделю пролежала с сильным жаром. Однако смертность от паратифа составляет лишь около десяти процентов, и жену – уж не знаю, к счастью или к несчастью – удалось спасти. Тем не менее муж не терял надежды и по-прежнему бдительно следил за тем, чтобы она употребляла в пищу сырые продукты. К его разочарованию, тифом она не заболела, но спустя какое-то время ему неожиданно повезло. Осенью позапрошлого года разразилась эпидемия инфлюэнцы, и он не замедлил этим воспользоваться. Почти сразу же, в октябре, жена подхватила эту инфекцию. Почему это случилось? Очень просто: дело в том, что муж посоветовал ей в целях профилактики полоскать горло крепким раствором перекиси водорода, из-за чего у нее развился катар и опасный недуг лег на подготовленную почву. Как раз в это время инфлюэнцей заболела тетушка мужа, и он велел жене регулярно ее навещать. После пятого визита у несчастной поднялась температура, но вскоре все прошло. Однако под Новый год она заразилась повторно и в результате получила воспаление легких…

Сыщик прервал свой монолог и сделал странную вещь: стряхивая пепел с сигары, он несколько раз коснулся руки Югавы, словно подавая ему какой-то знак. Они уже приближались к мосту Нихон-баси, но за банком «Мураи» Андо внезапно свернул направо и зашагал в сторону Центрального почтамта. Югаве ничего не оставалось, как следовать за ним.

– Это опять-таки было подстроено ее мужем, – продолжал сыщик. – Узнав, что ребенок кого-то из ее родственников помещен в больницу на Канде с тяжелой формой инфлюэнцы, муж по собственной инициативе, без каких-либо просьб, отрядил ее ухаживать за ним. «Эта хворь чрезвычайно заразна, и близким малыша опасно находиться с ним рядом, – заявил он. – Моя жена только что переболела инфлюэнцей, у нее возник иммунитет, и она отлично справится с ролью сиделки». Жена, естественно, сочла этот довод убедительным и, ухаживая за больным, во второй раз подхватила инфекцию, которая затем перешла на легкие и поставила ее жизнь под угрозу. Еще немного, и расчеты мужа полностью оправдались бы. Сидя у постели умирающей, он каялся и винил себя за проявленное легкомыслие, но жена не только не гневалась на него, но, напротив, благодарила за любовь, которой он окружал ее все годы их брака. Однако и на сей раз судьба пощадила ее. Казалось, до победы было уже рукой подать, и вдруг – такая незадача! Но муж не растерялся и придумал новую уловку. На болезнях свет клином не сошелся, существуют и другие способы, – рассудил он и решил воспользоваться стоявшим в комнате жены газовым обогревателем. Жена стала выздоравливать после воспаления легких, сиделки рядом с ней уже не было, но, соблюдая карантин, супруги еще неделю должны были спать порознь. И тут он сделал несколько интересных наблюдений: перед сном жена из осторожности всякий раз выключала обогреватель; вентиль, перекрывающий газ, располагался возле порога, отделяющего ее комнату от коридора; среди ночи она как минимум раз поднималась и выходила в уборную, при этом подол ее длинного ночного кимоно неизменно задевал за вентиль; комната жены, хоть и оборудованная на японский лад, имела прочные стены, не пропускающие воздух снаружи. Таким образом, все необходимое для несчастного случая было наготове. Оставалась лишь самая малость – вывести из строя запорный вентиль. И вот в один прекрасный день, пока супруга спала после обеда, муж смазал вентиль растительным маслом. Никто не должен был застать его за этим занятием, но, к несчастью, вышло иначе: работавшая в их доме служанка все видела. Эту девушку привезла с родины его супруга, выходя замуж. Она была искренне предана хозяйке и к тому же весьма смышлена. Но это уже совсем другая, отдельная история…

Оставив позади Центральный почтамт, сыщик с Югавой миновали два моста: Кабуто-баси и ёрои-баси – и вышли на улицу перед храмом Суйтэнгу.

– В итоге муж и на сей раз не достиг желаемого результата. Его супруга едва не отравилась газом, но успела вовремя проснуться и подняла шум. Причина утечки газа была установлена мгновенно, и, как водится, виноватой в случившемся оказалась она сама, ее собственная неосмотрительность. Далее муж сделал ставку на автобусную аварию. Как я уже говорил ранее, он использовал любую возможность, чтобы осуществить свой коварный замысел. Идея с автобусом не удалась, однако вскоре у него появился новый шанс. Этот шанс предоставил ему доктор, лечивший его супругу. Он сказал, что для окончательного восстановления здоровья ей было бы целесообразно сменить климат, и рекомендовал отправить ее на месяц на какой-нибудь курорт, где она могла бы дышать чистым воздухом. Муж немедленно ухватился за эту мысль и сказал жене: «Ты постоянно болеешь, так не лучше ли нам вместо курорта перебраться отсюда в другой район с хорошим, чистым воздухом? Мы могли бы, например, переехать в Омори. Там море неподалеку, да и мне будет удобно добираться до службы». Жена сразу же согласилась. Не знаю, приходилось ли вам слышать об этом или нет, но вода в Омори из-за своего дурного качества совершенно непригодна для питья. Неудивительно, что кишечные инфекции там не переводятся, особенно тиф… Короче говоря, потерпев неудачу в расчетах на несчастный случай, муж решил вновь прибегнуть к уже испытанному средству и после переезда стал с еще большим рвением понуждать жену пить сырую воду и употреблять в пищу сырые продукты. При этом он не забывал и про холодные ванны и по-прежнему поощрял ее к курению. Занявшись садом, он насадил там множество деревьев, вырыл пруд и перенес уборную в тенистую, западную сторону. Для чего? – спросите вы. Чтобы в доме постоянно роились комары и мухи. Но этим дело не ограничилось: когда кто-либо из знакомых заболевал тифом, он, ссылаясь на свой иммунитет, непременно его навещал, а нередко брал с собой и жену. Он действовал терпеливо, не спеша, но результат сказался на удивление быстро – не прошло и месяца с их переезда, как все задуманное наконец осуществилось. В один из дней он проведал своего приятеля, слегшего с тифом, и сразу после этого – уж не знаю, к какому хитроумному средству он прибег на сей раз, – этой болезнью заразилась его супруга и вскоре умерла… Признайтесь, рассказанная мной история ничего вам не напоминает?

– Гм… Разве только внешне…

– Ах-ха-ха! Коли так, позволю себе прибавить к ней последний, завершающий штрих. Вы любили свою первую жену, но «разве только внешне» и при этом на протяжении двух или трех лет тайком от нее встречались со своей нынешней супругой, в которую были влюблены уже не «внешне», а по-настоящему. С учетом этого факта сходство между вашей и рассказанной мной историями становится далеко не внешним.

Свернув направо, они очутились в узком переулочке, где с левой стороны стояло похожее на контору здание с большой вывеской: «ЧАСТНЫЙ ДЕТЕКТИВ». И внизу, и на втором этаже в окнах горел яркий свет. Громко рассмеявшись, Андо обратился к своему спутнику:

– Вот мы и пришли. Теперь вам уже нет смысла отпираться. О, я вижу, вы дрожите. Здесь, в моем доме, вас дожидается отец вашей первой супруги. Ну что же вы? Смелее! Добро пожаловать!

Схватив Югаву за руку, сыщик толкнул дверь плечом и втащил его внутрь. В свете электрических ламп лицо Югавы казалось мертвенно бледным. В полной прострации он, пошатываясь, добрел до кресла и рухнул в него.

1919

Это произошло много лет назад. В ту пору я учился в знаменитой Первой гимназии[40], готовясь к поступлению в университет. Вечерами после отбоя, когда в общежитии выключали свет, мы с моими соседями по комнате занимались тем, что на нашем гимназическом жаргоне называлось «учебой при свечах». На самом деле никакой учебы не было и в помине – мы усаживались вчетвером возле зажженной свечи и до глубокой ночи болтали о всякой всячине.

Так было и в тот вечер. Помнится, вначале мы с присущим нашему возрасту пылом разглагольствовали о любви, а потом разговор как-то само собой перескочил на преступления, и мы углубились в такие темы, как убийство, мошенничество и воровство.

– Мне кажется, из всех преступлений, на которые способен человек, наиболее понятным является убийство, – заявил Хигути, сын известного профессора. – Я бы, например, никогда не совершил кражи. Ни при каких обстоятельствах! И мог бы дружить с кем угодно, но только не с вором. Вор для меня – существо какой-то совершенно иной породы.

Хигути брезгливо скривил губы, что придало его благородному лицу еще больше благородства.

– Говорят, последнее время в общежитии участились кражи, – заметил другой мой сосед, Хирата, и, повернувшись к третьему, Накамуре, уточнил: – Или я ошибаюсь?

– Да, это так. Причем, похоже, злоумышленником является кто-то из гимназистов.

– Откуда это известно? – спросил я.

– Подробностей я не знаю, но… – Накамура понизил голос и с заговорщическим видом продолжил: – Поскольку кражи совершаются регулярно, ясно, что орудует не залетный вор, а кто-то из своих.

– Это еще не все, – добавил Хигути. – Недавно парень, живущий в седьмом номере северного крыла, подошел к своей двери, а она вдруг распахнулась, и на него выскочил какой-то человек. Сбив его с ног, он быстро-быстро побежал по коридору. Тот бросился его догонять, но пока он спускался по лестнице, молодчика и след простыл. Когда он вернулся в свою комнату, оказалось, что там все перевернуто вверх дном, вещи и книги разбросаны по полу. Не иначе, это и был преступник.

– А пострадавший разглядел его лицо?

– Нет, все произошло слишком быстро. Но, судя по одежде и прочему, это был кто-то из нашей братии. Убегая по коридору, он закрыл голову накидкой с гербом в виде двух цветков глицинии. Это – единственное, что тот парень успел разглядеть.

– Герб в виде двух цветков глицинии? Ну, это еще ни о чем не говорит, – произнес Хирата, бросив быстрый взгляд на меня. Впрочем, мне могло показаться. Однако при упоминании о гербе у меня невольно вытянулось лицо. Почему? Да потому, что это герб моей семьи и у меня была такая же накидка, которую я время от времени надевал.

– Если речь идет о ком-то из нашей братии, его будет не так-то просто поймать, – сказал я, устыдившись своей минутной растерянности. – Никому не хочется думать, что вором может быть любой из нас.

– Да нет, его поймают со дня на день, – уверенно проговорил Хигути, сверкнув глазами. – Вообще-то это секрет, но поскольку чаще всего кражи происходят в банной раздевалке, здешние надзиратели установили за ней наблюдение. Они прячутся на чердаке и следят за всем, что там происходит, сквозь щелку в перекрытии.

– Надо же! А ты откуда знаешь? – спросил Накамура.

– Мне рассказал один из надзирателей. Только вы об этом помалкивайте.

– Если это известно тебе, то вору уж и подавно, – ядовито проговорил Хирата.

Здесь я должен оговориться, что отношения между мной и Хиратой были довольно-таки натянутыми. Мы и прежде недолюбливали друг друга, но с некоторых пор дело дошло до откровенной неприязни. Я сказал «мы», однако враждебность исходила именно от Хираты. По словам одного из моих товарищей, однажды он презрительно высказался обо мне: «Судзуки – совсем не тот честный малый, за какого вы его принимаете. У меня был случай в этом убедиться». А еще кому-то он признался: «Этот тип не внушает мне ни малейшего доверия. Я общаюсь с ним только из жалости, ни о какой дружбе не может быть и речи».

Все эти разговоры он вел у меня за спиной, сам я ни разу не слышал от него ничего подобного, но было совершенно ясно, что он ненавидит и презирает меня. Однако я не таков, чтобы приставать к товарищу и требовать от него объяснений. «Если Хирату что-то не устраивает в моем характере или поведении, – рассуждал я, – он должен высказать это мне напрямую. Если же ему не хватает для этого обыкновенной доброты или он считает это ниже своего достоинства, то и мне не нужен такой друг». Разумеется, рядом с ним я чувствовал себя неуютно, но не могу сказать, что это как-то особенно меня тяготило.

Статный и физически крепкий, Хирата служил образцом «сильного и здорового юноши», на который должны были равняться все воспитанники нашей славной гимназии, ну а я со своим худосочным сложением, бледной физиономией и нервическим темпераментом даже в подметки ему не годился. Мы не только разительно отличались друг от друга внешне, но и жили как бы в двух разных мирах. Ко всему прочему, он имел третий разряд по дзюдо и с гордостью демонстрировал нам свою мускулатуру, словно говоря: «Берегитесь! Если что, я накостыляю вам шею!» То, что я не решался в открытую ему противостоять, может показаться трусостью – не стану скрывать, я действительно побаивался его кулаков, – и все же дело было в другом: по счастью, мне совершенно чужды такие малопочтенные качества, как ложная гордость и честолюбие. «Сколько бы Хирата меня ни презирал, важно не терять веры в себя. Тогда мне не придется его ненавидеть», – решил я и положил себе за правило отвечать на заносчивость своего недоброжелателя холодной снисходительностью. Я даже говорил приятелям: «Хирата мне не доверяет, и тут я бессилен что-либо изменить, но это не мешает мне видеть в нем хорошее». Я искренне так думал. Я не считал себя трусом и, признаюсь, испытывал некоторое удовольствие при мысли о том, что только по-настоящему благородный человек может, не кривя душой, воздавать должное врагу.

Однако в тот вечер, когда при упоминании о гербе с двумя цветками глицинии я поймал на себе колючий взгляд Хираты, у меня неожиданно дрогнули нервы. Что означает этот взгляд? Хотел ли Хирата показать, что прекрасно знает: это мой семейный герб? Или мне просто почудилось? Если он действительно меня подозревает, как я должен себя повести? Простодушно рассмеяться и с невинным видом признать, что теперь я тоже под подозрением? Если остальные трое добродушно засмеются в ответ, можно не беспокоиться. Но что, если кто-то один – Хирата, разумеется, – без тени улыбки состроит еще более суровую физиономию? Как быть тогда? Стоило мне вообразить эту картину, и я сразу же прикусил язык.

Наверное, задумываться о таких пустяках было глупо с моей стороны, но в тот момент самые разные мысли проносились у меня в голове. Очутившись в подобной ситуации, и настоящий преступник, и невиновный человек ощущают себя совершенно одинаково. Я вдруг понял, что испытываю такое же чувство страха и отверженности, какое испытывал бы настоящий преступник на моем месте. Еще минуту назад я был их товарищем, принадлежал к избранному кругу воспитанников Первой гимназии, на которых с завистью смотрят учащиеся всей страны, а теперь превратился в чужака, изгоя. Из-за какой-то нелепой случайности я больше не вправе рассчитывать на их доверие и вынужден с тревогой следить за каждой жилкой на лице Хираты, хотя, казалось бы, мы с ним должны быть на равных.

«Вор для меня – существо какой-то совершенно иной породы». Вероятно, Хигути сказал это без всякого умысла, но теперь его фраза зловещим эхом отдавалась в моих ушах. Существо иной породы… Вор… До чего же противное слово! Если задуматься, главным, что отличает вора от обычного человека, является не преступное деяние как таковое, а стремление любой ценой его утаить, как можно скорее выкинуть из головы и одновременно – страх разоблачения, из-за которого на душе становится муторно и мрачно. И теперь частица этого мрака поселилась в моей душе. Мне не хотелось верить, что я попал в число подозреваемых. Я испытывал страх, о котором невозможно поведать даже близкому другу. Без сомнения, Хигути мне доверял, иначе он не стал бы рассказывать об услышанном от надзирателя в моем присутствии. «Только вы об этом помалкивайте», – предупредил он, и я обрадовался, но в этой радости было что-то недостойное, унизительное. «А чему, собственно, радоваться? – подумал я. – Хигути ведь с самого начала меня не подозревал». Тогда зачем он вообще затеял этот разговор?

Я подумал, что в каждом, даже самом добродетельном человеке таятся какие-нибудь преступные наклонности, а раз так, то не один я способен представить себя на месте вора. Не исключено, что остальные мои приятели в той или иной степени ощутили такую же радость и такую же тревогу, как и я. Конечно же, Хигути хотел покрасоваться перед нами, ведь именно ему доверили тайну, о которой никто, кроме него, не должен знать. Уж он-то явно не относится к «существам иной породы» и, будучи выходцем из богатой семьи, да к тому же профессорским сынком, заведомо внушает доверие к себе. Что ж, мне оставалось лишь завидовать этому счастливчику. Подобно тому, как благородное происхождение автоматически обеспечивало ему моральное превосходство, моя социальная принадлежность – я вырос в бедной крестьянской семье и имел возможность учиться только благодаря стипендии, выплачиваемой из префектуральной казны, – естественным образом ставила меня в уязвимое положение. Я всегда робел перед ним, и в этом смысле было совершенно не важно, вор я или не вор. Мы действительно были существами разной породы. Как человек искренний и чуждый предрассудков, Хигути держал меня за равного, но чем больше он мне доверял, тем глубже становилась пропасть между нами. Чем ближе мы сходились, чем чаще дурачились, шутили и зубоскалили вместе, тем острее я чувствовал, сколь многое нас разделяет. Как ни старался, я не мог ничего с этим поделать…

Долгое время мне не давала покоя мысль о злополучной накидке. Следует ли мне хотя бы изредка ее надевать? Возможно, если я с невозмутимым видом появлюсь в ней на людях, никто не обратит на это внимания. А вдруг все уставятся на меня, словно говоря: «Видали? Это же та самая накидка!»? Кто-то решит, что я и есть вор, кому-то станет неловко от этой догадки, а кто-то мне посочувствует. В любом случае я поставлю себя в проигрышное положение не только перед Хиратой и Хигути, но перед всеми своими однокашника-ми. Если же, испугавшись, я перестану ее носить и спрячу куда-нибудь подальше, это будет выглядеть еще более подозрительно. Я опасался не столько самих подозрений, сколько тех низменных чувств, которые эти подозрения могут всколыхнуть в окружающих. Ощущая себя преступником, я способен лишь посеять в них сомнение и воздвигнуть преграду между собой и товарищами, с которыми до сих пор был запанибрата. Само по себе преступление куда менее отвратительно, чем злые чувства, им порождаемые. Никто из моих товарищей не хочет видеть во мне вора; до тех пор, пока не будет доказано обратное, они предпочитают мне верить и общаться со мной по-прежнему. А иначе что такое дружба? Разрушить дружбу – грех более тяжкий, чем украсть что-либо у товарища, следовательно, я не имею права давать кому бы то ни было повод для сомнений в моей невиновности. Это было бы намного преступнее любой кражи. Если бы я был умным и хитрым вором… нет, не так… если бы я был совестливым вором, хоть немного думающим о других, я старался бы всеми силами сохранить свои отношения с друзьями, выказывая им неподдельную симпатию, преданность и теплоту, а тем временем исподтишка проворачивал бы свои темные делишки. Вероятно, именно про таких говорят: «Одной рукой дает, другой отнимает». Но если встать на точку зрения вора, получится, что это самая честная позиция. «Да, я обкрадываю вас, это правда, но правда и то, что я дорожу нашей дружбой, – скажет он и добавит: – Такова отличительная особенность вора, потому-то он и является существом иной породы». Как бы то ни было, начав рассуждать таким образом, я все глубже погружался в воровскую психологию и все яснее ощущал дистанцию, лежащую между мной и моими друзьями. Мне словно бы вдруг открылось, что значит быть настоящим, закоренелым вором.

В один из дней, собравшись с духом, я надел накидку с гербом и спустился во двор. Там мне повстречался Накамура, и мы пошли вместе.

– Кстати, – заметил я, – кажется, преступника все еще не поймали.

– Да, – ответил Накамура, внезапно потупившись.

– Как же так? Выходит, затея с раздевалкой себя не оправдала?

– Вор там больше не появлялся. Но кражи продолжаются. Пару дней назад надзиратели вызвали Хигути и устроили ему головомойку за то, что он разболтал про устроенную ими засаду.

– Неужели? Бедный Хигути! – Я почувствовал, как от лица у меня отливает кровь.

– Да… – Накамура тяжело вздохнул, и в глазах у него сверкнули слезы. – Послушай, Судзуки… Прости меня! До сих пор я молчал, но, думаю, ты должен об этом знать. Дело в том… Дело в том, что надзиратели подозревают тебя. Мне ужасно неприятно об этом говорить. Сам я нисколько в тебе не сомневаюсь и по-прежнему тебе верю. Именно поэтому мне было так трудно, так невыносимо молчать. Пожалуйста, не сердись на меня.

– Спасибо, что ты меня предупредил. Поверь, я искренне тебе благодарен.

Слова Накамуры тронули меня до глубины души, но одновременно я с горечью подумал: «Ну вот и все». Мое предчувствие оправдалось: то, чего я так опасался, произошло.

– А теперь давай забудем об этом, – произнес Накамура, стараясь меня ободрить. – После того как я все тебе рассказал, на сердце у меня полегчало.

– Нет уж, мы не можем выбросить эту историю из головы только потому, что нам неприятно ее обсуждать. Я ценю твое дружеское расположение, но позорное пятно легло не только на меня – ты как мой товарищ тоже оказался запятнанным. То, что я попал под подозрение, делает меня недостойным твоей дружбы. Что ни говори, мое доброе имя загублено, разве не так? А это значит, что в конце концов ты тоже отвернешься от меня.

– Клянусь, этого никогда не случится! – воскликнул Накамура. Он впервые видел меня в таком отчаянии. – Я не считаю, что дружба с тобой бросает на меня тень. И Хигути так не считает. Ты не представляешь, как яростно он защищал тебя перед надзирателями. Он прямо сказал: «Для меня сомневаться в своем друге то же самое, что сомневаться в себе!»

– Тем не менее они по-прежнему меня подозревают? Не стесняйся, расскажи мне все как есть.

– Понимаешь, – смущенно проговорил Накамура, – к надзирателям поступают всякие жалобы и доносы как в письменной, так и в устной форме. К тому же после того, как Хигути разгласил их хитрую задумку, кражи в раздевалке прекратились, поэтому они решили, что все указывает на тебя.

«Хигути рассказал о раздевалке не мне одному!» – едва не крикнул я в возмущении. На душе у меня стало еще горше и тоскливей.

– Каким же образом они узнали, что Хигути выдал их планы? В тот вечер нас было четверо, и если вы с Хигути на моей стороне, то получается…

– Делай выводы сам, – с удрученным видом произнес Накамура. – Такой уж он человек. Конечно, насчет тебя он явно заблуждается, но я не берусь его осуждать.

«Значит, это Хирата!» У меня все похолодело внутри, я словно почувствовал на себе его упорный, ненавидящий взгляд.

– Ты говорил с ним обо мне?

– Да… Но вся беда в том, что и он, и ты – вы оба мои друзья. Вчера вечером у меня и Хигути вышла с ним стычка, и в результате он заявил, что завтра же съедет из общежития. Получается, что из-за одного друга я вынужден терять другого.

– Неужели вы поссорились с ним из-за меня? Мне ужасно жаль…

Я схватил его руку и крепко ее пожал. Из глаз у меня покатились слезы. Накамура тоже заплакал. Впервые в жизни я понял, что значит человеческое тепло. Все это время, терзаясь тоской одиночества, я мечтал о такой минуте. Каким бы злостным вором я ни был, я не смог бы ничего украсть у Накамуры…

– Но послушай, – продолжил я после паузы, – я не стою таких жертв, правда. Мне трудно оставаться безучастным, зная, что из-за меня вы лишаетесь такого прекрасного друга. Как бы плохо он ни думал обо мне, я его уважаю. Он намного лучше, достойнее меня. Поверь, это не пустые слова. Если кто-то и должен съехать, так это я, и, пожалуйста, не надо меня отговаривать. Вы останетесь с ним и будете дружить по-прежнему. А мне будет даже легче одному.

– Ничего подобного! – взволнованно запротестовал добряк Накамура. – С какой стати ты должен съезжать? Я тоже по-человечески его уважаю, но в данном случае, видя, каким несправедливым гонениям ты подвергаешься, я не могу безоговорочно принять его сторону. Если ты не останешься, мы тоже уедем. Хирата – известный упрямец, и гонора у него хоть отбавляй. Если он что-то решил, его не переубедишь. Пусть поступает, как хочет. Ничего, со временем он образумится, поймет, что был неправ, и придет к нам извиняться. Думаю, долго ждать не потребуется.

– Он не из тех, кто станет извиняться. Его ненависть ко мне никуда не денется.

Как видно, уловив в моих словах невольно выплеснувшуюся обиду, Накамура замахал на меня руками:

– Что за чепуха! Да, он привык стоять на своем – в этом его сила и в этом же его слабость. Но он умеет признавать свои ошибки и от всего сердца извиняться, если был неправ. Это одно из самых привлекательных его качеств.

– Хорошо, если все будет именно так… – произнес я в задумчивости. – Может быть, к вам он и вернется, но со мной вряд ли когда-нибудь помирится… Но ты прав, он действительно парень что надо! Я бы тоже хотел иметь такого друга.

Накамура положил руку мне на плечо, словно защищая своего горемычного товарища от обрушившихся на него невзгод, и мы побрели вдоль заросшей травой лужайки. Спустились сумерки, все вокруг заволоклось туманной дымкой – казалось, мы находимся на острове посреди бескрайнего серого моря. Время от времени навстречу нам попадались небольшие группки гимназистов; бросив быстрый взгляд на меня, они поспешно проходили мимо. «Все уже знают, – подумал я, – и смотрят на меня, как на отверженного». Острое чувство досады пронзило мне грудь.

Однако Хирата, как видно, передумал выселяться – во всяком случае, и он, и его вещи оставались на месте. За весь вечер он не перемолвился ни единым словом не только со мной, но даже с Хигути и Накамурой. В этой ситуации для меня было бы естественным уехать самому, но я не хотел огорчать своих друзей, к тому же мое внезапное исчезновение могло быть превратно истолковано и стать дополнительным аргументом в пользу моей виновности. Словом, я решил подождать.

«Не волнуйся, – твердили мне друзья, – со дня на день вора поймают, и все само собой уладится». Между тем прошла неделя, а вор был по-прежнему неуловим и кражи не прекращались. В конце концов в числе пострадавших оказались Накамура и Хигути: у них похитили деньги и несколько иностранных книг.

«Поздравляю! Значит, вас тоже обчистили? – усмехнулся Хирата. – Но готов побиться об заклад: двум другим членам нашей теплой компании это не грозит». Я до сих пор помню, каким ерническим тоном это было сказано.

По вечерам Хигути и Накамура имели обыкновение заниматься в библиотеке, и мы с Хиратой оставались в комнате один на один. Для меня это было сущей пыткой, поэтому я тоже старался куда-нибудь уходить – либо в библиотеку, либо на прогулку. И вот однажды, вернувшись с прогулки около половины десятого, я, как ни странно, не застал в комнате ни своего недруга, ни своих неразлучных товарищей. Я заглянул в спальню, но и там никого не было. Тогда я подошел к столу Хираты, тихонько выдвинул ящик и обнаружил в нем конверт с заказным письмом, которое он получил из дома несколько дней назад. В конверте было три чека на сумму десять иен каждый. Я неторопливо вытащил один из них и сунул себе за пазуху, после чего задвинул ящик и с невозмутимым видом вышел в коридор. Спустившись во двор, я пересек теннисный корт и направился к зарослям травы, где был небольшой грот, в котором я прятал похищенное добро. Внезапно сзади послышалось: «Вор!» – и в тот же миг кто-то набросился на меня со спины и мощным ударом сбил с ног. Это был Хирата.

– Ну-ка, показывай, что у тебя за пазухой! – прокричал он.

– Тише, тише! Зачем же так кричать? – со спокойной улыбкой произнес я. – Да, я украл твой чек и готов его вернуть. Не бойся, я целиком в твоей власти, так что можешь не кипятиться.

Хирата на мгновение растерялся, но тут же опомнился и принялся яростно хлестать меня по щекам. Боль от этих оплеух была мне даже приятна, как будто я наконец освободился от тяжкого груза, который носил в себе все это время.

– Ты напрасно тратишь на меня силы, ведь я не случайно угодил в твою западню. Я решился на этот шаг, потому что мне надоело смотреть, как ты задираешь нос. «Какого черта! – подумал я. – Неужто я не способен умыкнуть что-нибудь у этого зазнайки?» Это было ошибкой с моей стороны, и ты сумел вывести меня на чистую воду. Как говорится, инцидент исчерпан! Когда-нибудь мы еще посмеемся, вспоминая эту историю.

Я попытался дружески пожать ему руку, но он схватил меня за шиворот и поволок в общежитие. Пожалуй, это был единственный случай, когда он показался мне мелким, ничтожным человеком.

– Полюбуйтесь, вор перед вами! Как видите, я оказался прав! – крикнул Хирата, втащив меня в комнату и швырнув на пол перед вернувшимися из библиотеки Хигути и Накамурой. В дверях толпились сбежавшиеся на шум гимназисты из соседних комнат.

– Хирата прав, я и есть вор, – сказал я, поднимаясь на ноги и глядя в глаза своим друзьям. Я старался говорить в своей обычной непринужденной манере, но в лице моем, наверное, не было ни кровинки. – Не сомневаюсь, вы меня презираете, вам стыдно за меня… Вы оба – хорошие, честные парни, но, увы, легковерны до глупости. Разве я когда-нибудь лукавил с вами? Разве не давал вам понять: «Я совсем не тот, за кого вы меня принимаете. Если кому-то и следует верить, так это Хирате. Его на мякине не проведешь!»? Но вы пропускали мои слова мимо ушей. Я говорил: «Возможно, с вами он и помирится, но со мной – ни за что». Мало того, я утверждал: «У Хираты поразительный нюх. Уж я-то знаю это лучше, чем кто-либо еще». Неужели не помните? Я никогда намеренно вам не лгал. Но вы спрóсите: почему я не говорил вам всей правды? Вероятно, вам кажется, что я только и думал, как бы половчее спрятать концы в воду, но попробуйте посмотреть на это моими глазами. К сожалению, я вор от природы и не могу ничего с этим поделать. Я не хотел вас обманывать и старался говорить вам правду, только не напрямую, а окольным путем. Большей честности я не мог себе позволить, и если вы не понимали моих намеков, пеняйте на себя. Быть может, вы назовете такую логику извращенной, но прошу выслушать меня серьезно. Вас наверняка интересует вопрос: как можно пытаться быть честным и при этом безостановочно красть? Мне нечего на это ответить. Я родился вором и старался дружить с вами настолько искренне, насколько позволяла мне моя воровская натура. Никакими иными возможностями я не располагал. Естественно, время от времени меня мучила совесть. Узнав о намерении Хираты съехать из общежития, я сразу сказал, что сделать это должен не он, а я. Это были не пустые слова, я действительно считал, что так будет лучше для вас. Да, я в самом деле вас обкрадывал, но это не мешало мне испытывать к вам по-настоящему дружеские чувства. Поймите же наконец, что даже вор способен на такие чувства!

Накамура и Хигути молчали и только хлопали глазами в полном ошеломлении.

– Наверняка, глядя на меня, вы думаете: до чего же бесстыжий малый! Конечно, вам меня не понять. Ведь для вас я «существо совершенно иной породы». – Я усмехнулся, стараясь не выдать лежащей у меня на сердце горечи. – И все же на правах бывшего друга хотел бы дать вам добрый совет, ведь не исключено, что нечто подобное может случиться и в будущем. Вы подружились с вором из-за своей чрезмерной доверчивости. Так что впредь будьте осторожней! Иначе во взрослой жизни вам не миновать крупных неприятностей. Спору нет, по успеваемости вы лучшие в классе, но по сообразительности Хирата даст вам сто очков вперед. Уж его-то не перехитришь!

Услышав из моих уст эту похвалу, Хирата потупил глаза и отвернулся. Никогда еще я не видел на его мужественном лице такого потерянного выражения.

С тех пор много воды утекло. Я стал профессиональным вором и не единожды побывал за решеткой, но эта давняя история все еще жива в моей памяти. И уж тем более я не в силах забыть Хирату. Каждый раз, совершив очередную кражу, я словно вижу перед собой его суровое, надменное лицо и слышу презрительную усмешку: «Ну что? Выходит, не зря я тогда тебя подозревал!» Да, это был настоящий умница, человек с характером, подававший большие надежды.

Однако жизнь – загадочная штука. В отношении простачка Хигути я оказался неправ: мое пророчество, что в будущем его не минуют крупные неприятности, не сбылось. Во многом благодаря своему знаменитому папочке он сделал блестящую карьеру и теперь разъезжает по заграницам, имеет ученую степень и занимает одну из руководящих должностей в Министерстве железнодорожного транспорта. Что же до Хираты, то о его успехах так ничего и не слыхать. Недаром говорят, что людские судьбы непредсказуемы.

Хочу заверить любезных читателей: все, о чем я здесь рассказал, – истинная правда. Я не выдумал и не прибавил от себя ни единого слова. Не знаю, как Хигути и Накамура, но вы, надеюсь, поняли, что даже вору не чужды тонкие, благородные чувства.

Впрочем, вряд ли вы мне поверили. Разве только в том случае – спешу извиниться за подобное предположение, – если среди вас оказалось хотя бы одно существо той же породы, что и я.

1921

Это было в самом начале марта. День выдался ясный, погожий, и после обеда мне захотелось пройтись по парку на развалинах старого замка, а оттуда прогуляться к холмам с виднеющимися тут и там виллами и особняками. Взяв дорожный посох, я вышел из дома.

В этот приморский городок, расположенный неподалеку от Токио и славящийся своим мягким климатом, я перебрался с полгода назад в надежде поправить здоровье и нанял там маленький домик под камышовой крышей. Всю зиму я почти безвылазно просидел, затворившись в своем кабинете, но в тот день небо так ласково сияло своей голубизной, что меня вдруг потянуло на природу.

Как я и ожидал, сливы на крестьянских дворах и приусадебных участках почти отцвели, зато посаженные вдоль дороги молодые деревца сакуры ярко розовели набухшими бутонами, знаменуя приход весны. В Токио в это время еще держатся холода, в здешних же краях это самая благодатная пора. С южной стороны городок омывается морем, а с севера и востока его обступают отвесные горы, поэтому зимой здесь не бывает пронизывающих студеных ветров и разлитая вокруг тишина успокаивает нервы. В марте и апреле с моря начинают прилетать теплые, влажные бризы, но они не приносят с собой изнуряющей духоты, и даже в самые жаркие дни воздух остается прозрачным и свежим, способствуя ясности мыслей и бодрому настроению.

Столичные нувориши давно уже облюбовали это курортное местечко и понастроили для себя загородных домов, которые далеко не всегда выглядят вульгарно и зачастую имеют вид не менее благородный и респектабельный, чем тихие особнячки, в каких доживают свой век удалившиеся на покой государственные чиновники или отошедшие от дел богатеи старой закваски. Глядя на эти постройки, невольно ловишь себя на мысли, что здешние места с их умиротворяющей атмосферой и скромной, ненавязчивой красотой напоминают пригороды Киото, а вырытые повсюду канавы, по которым струится сбегающая с гор кристально чистая вода, и густые бамбуковые рощи только усиливают это сходство. Должно быть, именно так выглядело когда-то знаменитое «селение Нэгиси[41]». В отличие от Токио, где почти не ощущается запах цветов, в этом городке воздух напоен ароматами: бывало, идешь по улице, и до тебя доносится благоуханье цветущей сливы или гвоздичного дерева. Кстати сказать, земля здесь тоже особенная – влажная, мягкая и темная, дороги не пылят и не покрываются слякотью, вероятно, потому, что под почвенным слоем залегает скальная порода (недаром же горы находятся совсем рядом), и после дождя вместе с паром от земли поднимается терпкий травяной дух.

Я шел по дороге, сопровождаемый немолчным щебетанием порхающих в деревьях птичек – судя по голосу, это были славки, – и вскоре оказался за чертой города. Чтобы попасть в парк, нужно пересечь железнодорожную линию, по которой курсируют поезда от станции до горячих источников, находящихся в горах на расстоянии каких-нибудь двух-трех ри отсюда. Горные вершины все еще серебрились своими снежными венцами, но стелющаяся понизу дымка уже успела окраситься в весенние тона, и было любо-дорого смотреть, как она легкими лиловыми складками ложится на крыши домов. Там, где подножья гор покато спускаются к долине, расположено несколько невысоких живописных холмов. Их отлогие южные склоны обращены в сторону моря и засажены мандариновыми садами, вокруг которых среди сосновых, сливовых и бамбуковых рощ красуются нарядные особняки, в том числе и белокаменная вилла с балконом и остроконечной башенкой, по слухам, принадлежащая кому-то из членов императорской фамилии.

Обогнув холмы, я миновал замковый ров и вышел к парку. Хоть он и зовется парком, размеры его весьма невелики. С трех сторон его амфитеатром обступают упомянутые мной живописные холмы, а посередине простирается ровная, без единого деревца лужайка, где любят резвиться ребятишки. Чуть дальше, на пригорке с северной стороны, раскинулась великолепная сливовая роща, считающаяся одной из достопримечательностей этого городка. Что же до лужайки, то говорят, в старину она служила манежем; я представил себе, как долгими тихими весенними днями княжеские воины занимались здесь выездкой лошадей, и невольно почувствовал зависть к отошедшей в прошлое самурайской жизни. Неподалеку отсюда находится школа, и мне нередко доводилось видеть учеников, которые по вечерам играли на этой лужайке в бейсбол. На сей раз я пришел в парк раньше обычного, и там не было ни души. Поднявшись к сливовой роще, я купил себе в чайной несколько мандаринов, сел на скамейку и стал ими лакомиться, любуясь окрестным видом и чувствуя, как все мое существо проникается давно не испытанным ощущением блаженства и покоя.

Выйдя из парка, я обошел его с тыльной стороны и направился к холмам с особняками и виллами. Дорога вверх оказалась довольно крутой, но когда я взобрался на вершину холма, передо мной предстало упоительное зрелище: южный склон полого спускался вниз, а вдали расстилалось море. С того места, где я стоял, было видно, как вдающийся в море горный кряж, образуя нечто вроде полуострова, огибает лагуну, по берегам которой растут сосны с причудливо изогнутыми ветвями, похожими на лошадиную гриву. Поверхность моря перекатывалась тяжелыми цепями волн, с пеной набегавших на берег. Кое-где на фоне синих вод отчетливо белели паруса рыбачьих лодок. Подобный пейзаж, запечатленный на множестве старинных литографий, может показаться банальным, но я созерцал его воочию, и он подействовал на меня освежающе. Взбираясь на холм, я успел изрядно вспотеть – недаром это солнечное место считается самым теплым и светлым во всей округе. Что и говорить, оно идеально подходит для строительства загородных резиденций, однако ведущая сюда каменистая дорога довольно узка да к тому же изобилует крутыми ступенями, а поскольку автомобилю по ней не проехать, обжитых участков здесь не так много, как можно было бы ожидать. За все мое пребывание в этом городке я был здесь всего лишь раз или два и теперь при виде какой-нибудь утопающей в зелени усадьбы с затейливыми воротами или изящного коттеджа, ловко примостившегося к наклонному боку холма, или деревянной ограды с проглядывающими сквозь нее цветочными клумбами и беседкой, мысленно восклицал: «Надо же, сколько здесь еще прелестных уголков!»

Спустившись к подошве холма, я прошел с половину тё[42] и, огибая какую-то живую изгородь, неожиданно увидел справа от себя узенькую тропинку, которой прежде не замечал. Я свернул на нее и вскоре очутился перед полуразрушенной каменной стеной, заросшей плющом и бурьяном. Судя по всему, она простояла не одну сотню лет и так разительно отличалась от всех прочих здешних сооружений, что я нисколько не удивился бы, обнаружив за ней останки старинной самурайской усадьбы или чье-то заброшенное родовое гнездо. Я собрался уже было пройти мимо к видневшейся за поворотом бамбуковой рощице, как из-за стены вдруг послышались пронзительные крики, не то птичьи, не то человечьи. Я приложил ухо к камням – крики не прекращались. Упираясь ногами в выступы в стене, я вскарабкался на нее, благо она была не слишком высока, и, пряча лицо в зарослях плюща, заглянул внутрь. Первым, что бросилось мне в глаза, был решетчатый навес, увитый ползучими стеблями глициний, старый пруд и на его фоне две фигуры: журавля и девочки, одетой по-китайски. Эта картина выглядела настолько неправдоподобно, что казалось, будто я вижу ее не наяву, а во сне…

Итак, передо мной предстал сад. Он располагался в небольшой круглой котловине, вырытой на отроге холма, и хранил на себе ту же печать старины, что и возвышающаяся над ним стена, но в облике его чувствовалась неподвластная времени красота и гармония. Более всего это выражалось в умелом использовании неровностей ландшафта, позволяющем придать пейзажу необходимое разнообразие, в продуманном расположении всех его частей, будь то темные заросли деревьев, открытый солнцу склон или окаймляющая пруд дорожка. Прямо напротив меня на удалении примерно десяти цубо[43] громоздилась испещренная глубокими щербинами, готовая вот-вот осыпаться скала высотой в два-три дзё, а в ее сумрачной влажной тени росли молоденькие, казалось, только что пробившиеся из-под земли бамбуковые деревца с тонкими, словно нарисованными зеленой краской стволами. Струящийся меж ними ручеек обтекал навес с глициниями и впадал в затянутый ряской пруд, по сонной поверхности которого время от времени пробегала рябь, показывая, что он еще не заглох окончательно. Из-под навеса выступала густо поросшая мхом каменная плита, такими же плитами был выложен зигзагообразный мостик через пруд. На противоположном берегу, окутанная облаком юной листвы, стояла плакучая ива, склонив к воде свои длинные ветви. В этом месте огибающая пруд дорожка уходила влево, к озаренному солнцем пригорку, где среди декоративных скал, похожих на камни с озера Тайху[44], красовалось пять или шесть сливовых деревьев, столь же могучих и статных, как те, что я видел в парке. Дальше я уже не мог ничего разглядеть, разве только краешек черепичной крыши, – должно быть, по ту сторону пригорка располагался главный дом усадьбы.

И все же, если бы в этом саду не было ничего сверх уже описанного мною, он мало чем отличался бы от многих других. Истинную неповторимость ему придавал павильон в китайском стиле, выходивший лицом на пруд и одним боком повернутый к темным зарослями бамбука, а другим – к залитому светом пригорку. Это было довольно миниатюрное, похожее на игрушечный домик двухэтажное строеньице, обшитое дощечками из сандалового дерева разных оттенков наподобие мозаики Хаконэ[45]. Чтобы дать представление о его размерах, скажу лишь, что росший возле него мирт с гладкой, словно отмытой дочиста коричневой корой доходил ему едва ли не до крыши. Но, пожалуй, главным, из-за чего этот домик производил впечатление игрушечного, была нарядная, отсвечивающая фарфоровым глянцем черепица. На фоне общего запустения он выглядел так, как будто его только что натерли воском и тщательно отполировали. Загнутые кверху уголки крыши и ограждение балкона с ажурной резьбой в виде сцепленных между собой знаков «мандзи»[46] создавали причудливую игру извилистых линий, нехарактерных для японской архитектуры. Было не совсем понятно, каково назначение этого павильона, – вряд ли ему отводилась одна лишь декоративная роль, для этого он был слишком солиден и помпезен. Судя по одеянию девочки, там обитала какая-то китайская семья, но за все время, что я вел свое наблюдение, оттуда не донеслось ни единого звука. Плотно прикрытые окна и входная дверь были забраны резными решетками с таким же узором, что и наверху, только помельче, сквозь которые поблескивали стеклянные рамы. Над входом висела табличка – издалека ее было трудно разглядеть, и, лишь напрягшись, я прочитал написанные уставом знаки: «Чертог безмятежности». На колоннах по обе стороны от входа виднелись еще две парные каллиграфические надписи, но их я уже не смог разобрать. К двери вели гранитные ступени, слева от которых стояла большая, на удивление рослая дикая маслина, а за ней – две или три банановые пальмы.

Я перевел взгляд на пруд и стал свидетелем трогательной сцены: девочка сидела на корточках посреди каменного мостика и держала в руках кувшин с какой-то мелкой рыбешкой вроде вьюна; цокая языком, она подзывала стоящего в воде журавля, наклоняла к нему кувшин и что-то звонко щебетала на певучем китайском языке. Грациозно изогнув шею, журавль запускал в кувшин свой длинный, похожий на железные щипцы для углей клюв, хватал добычу и в два-три приема, не без усилия, но с явным удовольствием заглатывал извивающуюся всем своим упругим, как резина, телом рыбку подобно тому, как мы, люди, заглатываем тягучую гречневую лапшу. Проглотив угощение, журавль вскидывал голову и, глядя в небо полными слез глазами, – так мне, во всяком случае, казалось, – испускал громкий вопль, не то отчаянный, не то ликующий. Именно эти вопли я слышал, проходя мимо стены. Голос журавля принято считать царственным, но я не уловил в нем особого благородства: зычные возгласы «га-а, га-а» скорее напоминали гусиный гогот. Иное дело его исполненная гордого достоинства фигура – облитая послеполуденным солнцем, она так ослепительно сияла своей белизной, так эффектно контрастировала с красочным нарядом девочки, что я долго не мог отвести от нее восхищенного взора. Стоило журавлю переступить с ноги на ногу, как от него по тихой поверхности пруда расходились круги и его собственное зыблющееся отражение смешивалось с отсветами ярких китайских одежд; проникающие сквозь листву ивы и глициний солнечные лучи золотыми крапинами ложились на зеленое кружево ряски, и все это соединялось в многоцветное узорчатое полотно, на фоне которого совершалось заворожившее меня действо.

На вид девочке можно было дать лет двенадцать-тринадцать. Круглолицая, светлокожая, с ясными, смышлеными глазами, она была одета в расшитую цветами курточку из пунцового атласа и темно-зеленые брюки; на ногах у нее были розовые носочки и алые парчовые башмачки – в этом наряде она походила на старинную китайскую куколку. Прическа с аккуратно подстриженной полукруглой челкой, при всей своей необычности, придавала ее лицу удивительно милое, по-детски наивное выражение. Шелк ее одежд, нефритовые сережки в ушах, браслет на руке сверкали и переливались на солнце, словно чешуя золотой рыбки, привнося в сумрачную атмосферу сада блеск и очарование погожего весеннего дня. Оставалось лишь недоумевать, каким чудом сюда попало это сказочное существо. Я ни разу не слыхал, чтобы в здешних местах жили китайцы и чтобы кто-то держал у себя на дворе ручного журавля. Потеряв счет времени, ухватившись за край стены, я продолжал следить за происходящим.

Между тем журавль покончил с трапезой и неловко, вперевалку заковылял к берегу, где росла плакучая ива. Девочка последовала за ним. В этот миг послышался тяжелый скрип отворяемой двери, и из павильона появился худощавый китаец лет сорока в черном атласном халате. На его желтом лице с отвислыми усами и жидкой бородкой было написано угрюмое, брюзгливое выражение. Заложив руки за спину, отчего его фигура казалась не по возрасту сутулой, он в хмуром молчании прошествовал к навесу с глициниями и вышел к пруду. При виде девочки китаец что-то пробурчал себе под нос и остановился в замешательстве. Радостная улыбка, вспыхнувшая было на губах у девочки, мгновенно погасла, и она тоже застыла на месте, пытливо всматриваясь в лицо мужчины, но тот ни словом, ни жестом не поощрил ее подойти ближе и только время от времени искоса на нее поглядывал. Умные глаза девочки наполнились слезами – казалось, еще немного, и бедняжка расплачется. Забыв о журавле, она помедлила в нерешительности, а потом с вымученной улыбкой робко направилась к китайцу. Тот пришел в еще большую растерянность и едва не обратился в бегство, но она вплотную приблизилась к нему и не то заискивающим, не то умоляющим тоном что-то ему сказала. В ответ китаец скороговоркой пробормотал две-три фразы на своем языке, которых я не мог ни расслышать, ни понять, после чего вдруг поднял голову и посмотрел вокруг. В какой-то момент его опасливый, подозрительный взгляд скользнул по стене и остановился на моей высовывающейся из зарослей плюща физиономии. Прятаться было уже поздно, да и неловко, поэтому я предпочел не двигаться. Похоже, он не сразу сообразил, что из-за стены виднеется чья-то голова, а сообразив, оторопело вытаращил глаза и в упор уставился на меня. Это длилось каких-то полминуты, и неизвестно, чем бы все кончилось, подожди я еще немного, – скорее всего, он обругал бы меня последними словами или свирепо пригрозил кулаком. В любом случае, его тяжелый, исполненный ненависти взгляд не сулил мне ничего доброго. «Да ведь он сумасшедший», – подумал я. Замершая на его желтом лице гримаса казалась настолько зловещей, что я поспешно слез со стены и устремился к бамбуковой роще, пересек территорию буддийского храма и спустился к железнодорожной линии.

– Ох, ты не представляешь, каких чудес я сегодня навидался, – сказал я жене, воротившись домой, и живописал ей свое приключение.

Как выяснилось, она была наслышана об этой усадьбе и не преминула посмеяться над моим неведением и безрассудством.

– Но я-то ничего этого не знал!

– Еще бы! Ты только и знаешь, что сидеть в своем кабинете, и лишний раз ни с кем словом не перемолвишься. Не удивительно, что то, о чем давно известно всему городу, становится для тебя новостью.

– Пусть так, но любой на моем месте опешил бы, столкнувшись с подобной экзотикой. Кто они, эти китайцы? Вероятно, отец и дочь?

– А сколько лет девочке, о которой ты говоришь?

– На вид лет двенадцать-тринадцать.

– В таком случае это действительно отец и дочь. Только они вовсе не китайцы.

– Но при этом носят китайскую одежду и общаются между собой по-китайски?

– Да… – произнесла жена и рассказала мне все, что знала об этой усадьбе и ее обитателях.

Ее рассказ настолько меня заинтриговал, что впоследствии каждый раз, встречаясь со своими местными знакомыми, я старался выведать у них как можно больше подробностей о «китайском» семействе. В итоге из всего услышанного сложилась следующая история.

Во времена сёгуната здешними землями владел какой-то удельный князь с ежегодным доходом в несколько сот коку[47], и этот городок был призамковым посадом. Интересующая нас усадьба принадлежала семейству Хосиока. Выходцы из этого семейства на протяжении нескольких поколений служили лекарями при княжеской особе, а после Реставрации Мэйдзи[48] и вплоть до 1897 года там жил дед нынешнего ее хозяина. Свободное от основных занятий время он посвящал изучению китайских классических книг и чтению стихов и прозы на китайском языке. При нем сад приобрел тот вид, в котором существует и поныне. Само собой разумеется, что «Чертог безмятежности» был сооружен много позже, – прежде на этом месте стояла «хижина отшельника», а проще говоря, небольшой флигель под названием «Сливовый утес», куда старик переселился, удалившись на покой. Он дожил до восьмидесяти с лишним лет, а поскольку Харуноскэ, нынешний владелец усадьбы (тот самый мужчина в черном китайском халате), рано лишился отца, его воспитывали мать и дедушка. Он был единственным ребенком в семье и с детства отличался своевольным и капризным нравом. После смерти деда они остались вдвоем с матерью и влачили унылое существование, что не могло не сказаться на его характере: повзрослев, он часто впадал в меланхолию и, чтобы развеяться от тоски, приобщился к разгульной жизни, держа мать в постоянной тревоге о нем. В девятьсот четвертом или пятом году он окончил Токийский Императорский университет по факультету гуманитарных наук, и с тех пор его пагубные наклонности расцвели буйным цветом. Имея на руках диплом бакалавра литературы, он не думал о карьере и по большей части бездельничал, а когда у него заводились деньги, отправлялся за развлечениями в Токио, где пропадал несколько дней; вернувшись же, уединялся во флигеле и читал оставшиеся от деда книги. В юные годы он мечтал посвятить себя литературе, но мать категорически воспротивилась этому и настаивала, чтобы он, следуя семейной традиции, занялся медициной, тем более что дед желал того же. Харуноскэ не послушался ее совета и поступил на отделение английской филологии, однако, проучившись год, утратил интерес к этому предмету и перевелся на философское отделение, но вскоре философия ему тоже наскучила, и он переключился на изучение китайской словесности. Так в метаниях пролетели пять его университетских лет.

Мать из кожи вон лезла, пытаясь остепенить сына, однако все ее усилия были тщетны. Жениться он не хотел и по-прежнему пропадал в домах свиданий – не потому, что обзавелся какой-то зазнобой, а просто от скуки и желания выпить в веселой компании. Если же он оставался дома, то целыми днями угрюмо молчал или слонялся без дела. Чуть что, Харуноскэ повторял свою любимую фразу: «Япония – никчемная страна, надо как можно скорее бежать отсюда». Когда кто-либо подступал к нему с разговором о сватовстве, он с сумрачным видом бормотал: «Если бы не мать, я давно уже уехал бы за границу».

Но в один прекрасный день взбалмошный сын ни с того ни с сего отказался от этой затеи и, вняв уговорам матери, неожиданно женился. К тому времени ему уже исполнилось двадцать семь лет. Невеста – ее звали Сидзуко – происходила из почтенного самурайского рода (ее предки служили советниками у князя) и на весь город славилась своей красотой, так что Харуноскэ было не к чему придраться. «Немудрено, что он так легко согласился взять ее в жены», – судачили люди.

Первые год или два все шло как по маслу: Харуноскэ изменился до неузнаваемости, нашел себе дело по душе, устроившись в местную школу преподавателем классического китайского языка, отношения его с матерью тоже наладились. Молодые супруги жили дружно, и вскоре у них родилась дочка, Тэруко. Наконец-то мать могла вздохнуть спокойно, не тревожась о сыне, но спустя какое-то время она заболела и зимой 1909 года скончалась. После этого Харуноскэ стал все чаще уходить в себя и погружаться в уныние, совсем как в юношеские годы.

Возможно, одной из причин его меланхолии послужило разочарование в супружеской жизни. Воспитанная в старозаветной семье, тихая, сдержанная Сидзуко, при всей ее красоте и душевном благородстве, производила впечатление натуры замкнутой и холодноватой. Харуноскэ не выказывал жене своего недовольства и ни в чем ее не упрекал, но держался с ней все более отчужденно. Бывало, за весь день он не удостаивал ее ни единым словом, за столом почти не притрагивался к еде, а то и вовсе втихомолку затворялся в дедовом флигеле и просиживал там сутки напролет. «Если вам что-то не по нраву, не таитесь, скажите мне», – просила Сидзуко мужа, но тот лишь отмахивался: «Что толку рассуждать об этом? Не беспокойся, ты ни в чем не виновата». Казалось, он проникся отвращением не только к жене, но ко всем вокруг, а может быть, и вообще к жизни как таковой. Учительство он, разумеется, бросил, тяжелая тоска одолевала его еще сильнее, чем прежде, и ни вино, ни кутежи с гейшами не помогали ему забыться. Что делал он в такие часы уныния и одиночества? Рыскал по книжным полкам, набитым старинными китайскими фолиантами, и читал все, что попадалось под руку, будь то поэзия, драматические произведения, повести или исторические романы. В свое время его дед обменивался стихами с такими корифеями, как Кайнан и Кидзан[49], и среди его бумаг сохранилась рукопись под названием «Стихи и наброски из хижины “Сливовый утес”», которую Харуноскэ постоянно держал при себе. Он и сам писал стихи, но никому их не показывал, поэтому вопрос об их качестве остается открытым, однако мы вряд ли ошибемся, предположив, что он изливал в них свои горестные чувства.

Нечего и говорить, что все без исключения жители городка жалели Сидзуко и восхищались ее преданностью и кротостью. Чем больше муж привередничал, чем явственнее ею пренебрегал, тем с большим усердием и терпением она о нем заботилась, надеясь, что рано или поздно сумеет лаской растопить его сердце.

Между тем никакого просвета в их безрадостной жизни не наступало, и однажды Харуноскэ объявил ей, что уезжает в Китай, причем не на время, а навсегда. Что именно подвигло его на это решение, до сих пор остается неизвестным. Знать об этом могла лишь Сидзуко, но и ей он, похоже, ничего толком не объяснил. Скорее всего, причиной стало его давнее преклонение перед этой страной – он не только превозносил до небес китайскую литературу, но даже в личном обиходе отдавал предпочтение всему китайскому. «Что значит просто так взять да уехать? – осуждали его знакомые. – В прихотях тоже надо знать меру». Однако Харуноскэ оставался непреклонен. Вот лишь некоторые из его высказываний, относящихся к тому времени: «Я желаю жить и умереть в окружении китайских традиций; если мне и моему деду удавалось хоть как-то мириться с убогой японской жизнью, то исключительно благодаря той отдушине, которую давало нам погружение в великое наследие китайской цивилизации; со времен предков в моих жилах течет кровь китайской культуры, только в этой благословенной стране я смогу излечиться от тоски и отчаяния…»

Чтобы воплотить свое решение в жизнь, Харуноскэ тщательно все обдумал и дал подробные наставления Сидзуко, как ей следует себя держать, вести хозяйство и распоряжаться собственностью в его отсутствие. «Спасибо тебе за все, но больше мы с тобой никогда не увидимся, – сказал он ей напоследок. – Что бы со мной ни случилось, тебя это не должно касаться. Прошу лишь об одном: береги Тэруко. Можешь считать это моим завещанием». Он переписал усадьбу и всю недвижимость на жену и позаботился о том, чтобы после его отъезда они с дочерью ни в чем не нуждались. Вначале он намеревался официально с ней развестись, но Сидзуко не пожелала об этом слышать. «Я хочу до конца своих дней оставаться вашей женой и носить фамилию Хосиока, – возразила она. – После вашего отъезда я буду вести дом и заботиться о Тэруко точно так же, как до сих пор». Харуноскэ не стал настаивать. Распродав принадлежавшее ему движимое имущество, он выручил за него не то двадцать, не то тридцать тысяч иен (впрочем, кое-кто из моих собеседников называл цифру в два или три раза большую) и с этими деньгами отбыл в Китай.

С тех пор никаких вестей о себе он не подавал. Сидзуко, оставшись с пятилетней дочерью на руках, ревностно исполняла данное мужу обещание и стойко сносила выпавшие на ее долю тяготы. Каждый раз, накрывая на стол, она ставила прибор для отсутствующего супруга, исправно поминала в молитвах свекровь и его покойного деда – среди жителей городка по сей день ходят легенды о ее преданности и благочестии.

Так прошло шесть или семь лет. И вот, чуть больше года назад, в один из холодных январских вечеров, Харуноскэ неожиданно вернулся восвояси и постучал в ворота, казалось бы, навсегда покинутого им дома. Исхудавший, оборванный, без гроша за душой, он являл собою жалкое зрелище. Упав перед женой на колени, он обратился к ней с такими словами: «Сидзуко, прости меня! Я несчастный, презренный человек. Пожалуйста, сжалься надо мной и пусти меня в дом». Сидзуко и подросшая Тэруко встретили его со слезами радости на глазах. Однако Харуноскэ вернулся из дальних краев не один – он привез с собой журавля и очаровательную девушку-китаянку, которые должны были всечасно напоминать ему о любимом Китае. Отныне его цель состояла в том, чтобы вернуть себе усадьбу, обрести крышу над головой и зажить в свое удовольствие, не ведая тревог и волнений.

Чем занимался Харуноскэ на чужбине и на что истратил привезенные с собой деньги, доподлинно неизвестно. Судя по всему, просто скитался с места на место, не ограничивая себя в дорогих удовольствиях и увеселениях. Как-то раз Тэруко спросила его: «Папа, а Китай – красивая страна?» – «Очень, – мечтательно проговорил он. – Как на картине». Что же касается молодой китаянки, то в ответ на расспросы Сидзуко он с некоторым смущением в голосе, не вдаваясь в подробности, объяснил, что родом она из провинции Янчжоу и что их отношения длятся уже пять лет. Какое-то время они жили в Ханчжоу, потом обзавелись хозяйством в Сучжоу, оттуда перебрались в Чжэньцзян, а затем в Нанкин; после этого они объездили все побережье Янцзы, побывали в Аньцине, Уху, Наньчане и Юэчжоу, затем переехали в Хуцзэ и в конце концов нашли себе прибежище в окрестностях Чэнду, неподалеку от того места, где в старину находилась тростниковая хижина поэта Ду Фу[50]. Там они провели больше года, а позапрошлым летом снова вернулись на юг. Харуноскэ прямо сказал жене, что не может ни дня прожить без этой девушки, и если Сидзуко желает ему добра, она обязана проявлять к ней должное уважение. Пока его подруга находится рядом с ним, он может жить в Японии, не изнывая от тоски по Китаю. Он любит ее так же страстно, как любит Китай. Все самое дорогое, что связано для него с этой страной, теперь воплощают в себе эта девушка и журавль. Выслушав мужа, Сидзуко окончательно поняла, что его возвращение в семью было всего лишь видимостью. Вместо того чтобы утешиться, она только и знала, что терзаться душой, и жизнь ее сделалась еще горше, чем прежде.

Вскоре из Китая прибыл груз: доски, черепица и прочие строительные материалы. Харуноскэ тотчас же нанял плотников и велел им снести пришедший в ветхость, но, казалось бы, столь памятный ему дедовский флигель, после чего на этом месте под его непосредственным руководством был возведен уже знакомый нам китайский павильон. Как только строительство «Чертога безмятежности» закончилось, Харуноскэ вместе со своей возлюбленной водворились в нем и зажили своей обособленной жизнью.

Такова в общих чертах история этой старинной усадьбы, и Тэруко была той самой девочкой, которую я увидел у пруда. Но почему она была одета в китайский костюм и говорила по-китайски? С этим связана еще одна, не менее печальная повесть.

На первых порах Харуноскэ держался с ней и ее матерью довольно приветливо, но стоило ему перебраться во вновь отстроенный павильон, как он мгновенно переменился и перестал их замечать. Он больше не произносил ни слова по-японски, зато охотно беседовал со своей китайской подругой на ее языке. В такие минуты он словно преображался, и до Тэруко то и дело доносился его добродушный смех. Никому из домочадцев не позволялось приближаться к павильону, но когда девочка нарушала этот запрет, Харуноскэ не выказывал особого недовольства, – видно, отцовские чувства еще не до конца в нем угасли. Она подходила к пруду и подолгу в грустной задумчивости стояла на берегу. С детства не знавшая родительской ласки, Тэруко унаследовала характер отца и росла впечатлительным, нервным ребенком. Завидев у пруда ее одинокую фигурку, Харуноскэ, как правило, напускал на себя равнодушный вид, но порой во взгляде его сквозило нечто похожее на нежность, а если их глаза ненароком встречались, он сразу смущался и краснел. Бывало, они вместе с китаянкой смотрели на нее с балкона и оживленно о чем-то шушукались. Постепенно Тэруко осмелела, стала регулярно появляться в саду и подружилась с журавлем. Китаянка с интересом наблюдала за ними и время от времени по-доброму заговаривала с девочкой. Это приводило отца в хорошее расположение духа, и Тэруко было приятно ловить на его лице улыбку.

Идея нарядить дочь в китайский костюм принадлежала Сидзуко. Отвергнутая мужем, она посчитала, что девочка уж точно не должна страдать без отца, и, чтобы ему потрафить, съездила тайком в Иокогаму и купила ей этот наряд. Когда Харуноскэ увидел ее в обнове, на лице у него мелькнуло какое-то особое, непривычное выражение – радостное и одновременно печальное; с тех пор он словно бы оттаял, стал чаще улыбаться. В один из таких моментов Тэруко набралась храбрости и попыталась с ним поговорить, но тот лишь процедил сквозь зубы: «Я не разговариваю по-японски», – и поспешно скрылся в доме. Каково же было его изумление, когда месяц спустя она снова обратилась к нему, но уже по-китайски, да к тому же на мудреном чжэцзянском наречии! Общение с чужестранкой не прошло даром – поначалу, слушая ее, Тэруко ничего не понимала, но постепенно усвоила отдельные слова и стала кое-как объясняться с ней на ломаном китайском языке. Жалея девочку, китаянка постоянно что-нибудь ей дарила – то какую-то красивую одежку, то шелковые башмачки, то заколку для волос или сережки, учила ее делать разные прически, и та довольно быстро навострилась говорить по-китайски. Вот тогда-то она и спросила отца: «Папа, когда ты снова перейдешь на японский язык?» – «Никогда», – отрезал Харуноскэ и сердито нахмурился. Теперь уже ни о каких искренних, непринужденных отношениях между ними не могло быть и речи.

Наслушавшись этих историй, я захотел хоть одним глазком взглянуть на таинственную китаянку и в середине мая вновь наведался в те края и взобрался на знакомую стену.

В саду было тихо и пустынно, только журавль одиноко бродил возле пруда. Двери павильона были наглухо затворены. Увитый глициниями навес украсился гроздьями лиловых цветов, на воде покачивались кувшинки, плакучая ива сверкала на солнце своими длинными, похожими на мокрые кудри ветвями, а на пригорке с южной стороны среди декоративных скал пышно цвели пионы. Вот и все, что мне удалось увидеть.

Но не прошло и недели, как я узнал, что в этом прекрасном, тихом саду случилась трагедия, всколыхнувшая весь город: Тэруко заколола кинжалом возлюбленную своего отца.

Это жестокое, с привкусом мелодрамы убийство произошло средь бела дня, погожего и ясного, как всегда в преддверии лета. Игравшая с журавлем девочка внезапно набросилась с кинжалом на подошедшую к ней китаянку. Та кинулась прочь, оглашая сад громкими воплями, но никто не обратил на них внимания, решив, что кричит журавль. Миниатюрная, ростом с Тэруко, она обежала пруд, мелко перебирая своими крошечными ножками, и вскарабкалась на южный пригорок. Тэруко настигла ее возле цветущих пионов и повалила наземь. Между ними завязалась борьба; сцепившись, они кубарем скатились вниз, и там, под сенью плакучей ивы, девочка вонзила ей в горло кинжал, прошептав по-японски: «Это тебе за маму!»

Надсадный клекот умирающей был опять-таки неотличим от крика журавля.

1921

«А ты, я вижу, еще похудел. С чего бы это? Да и выглядишь неважно…» Это замечание, брошенное его приятелем Т, которого они только что встретили на перекрестке Овари-тё, заставило Окаду вспомнить бурную ночь с Агури, и он почувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Вряд ли Т подтрунивал над ним, намекая на его связь с этой девушкой, – их роман не составлял ни для кого секрета, и в том, что они с Агури решили вместе прогуляться по Гиндзе, не было ничего удивительного, но для Окады с его мнительностью и тщеславием слова приятеля прозвучали как гром среди ясного неба.

С некоторых пор все вокруг отмечали, как сильно он похудел. Это обстоятельство тревожило и его самого. Последние полгода он буквально таял на глазах, от его былого дородства не осталось и следа. Каждый раз, приняв ванну, он рассматривал свою тщедушную фигуру в зеркале, и это зрелище повергало его в ужас. Еще два-три года назад все находили, что у него женское сложение. Он гордился своим гладким, упитанным телом и, бывало, сидя в бане с друзьями, говаривал с лукавой усмешкой: «С такими телесами меня можно принять за женщину, не правда ли? Только чур не подумайте чего-нибудь этакого!»

Окада помнил, как некогда стоял перед зеркалом, любуясь своим отражением и поглаживая себя по ягодицам, белым и круглым, как у молоденькой девушки. Ляжки и икры у него были, пожалуй, чересчур толстыми, под стать подавальщице в мясном ресторане, но когда они вместе с Агури нежились в ванне, ему доставляло удовольствие сравнивать ее точеные, упругие бедра со своими «свиными окороками». Ножки у нее были прямыми и стройными, как у европейских женщин, и по контрасту с его собственными казались еще более изящными, что радовало его не меньше, чем саму Агури. Истинная проказница, она частенько опрокидывала его навзничь, садилась на него верхом, топтала ногами, мяла ступнями его чресла, как мнут тесто… А что теперь? Какими тощими и уродливыми стали его ноги! Там, где прежде на коленях и лодыжках виднелись аппетитные ямочки, сейчас торчат голые кости, и можно без труда проследить, как они двигаются под кожей. Вздувшиеся вены выпирают наружу, словно жирные черви. Ягодицы стали дряблыми и плоскими – если сесть на что-то твердое, кажется, будто две деревяшки ударились друг о друга. А с недавних пор у него начали проступать ребра, одно за другим, снизу доверху – еще немного, и он превратится в страховидное пособие для занятий по анатомии, на которых изучают строение человеческого скелета… Будучи смолоду изрядным чревоугодником, он отрастил себе солидное брюшко, за которое, казалось бы, можно не опасаться, однако и оно постепенно втянулось. Если так пойдет и дальше, скоро сквозь него станут просвечивать внутренности! Еще недавно особым предметом его гордости служили полные, холеные руки: при всяком удобном случае он закатывал рукава, выставляя их напоказ. Таким рукам могла позавидовать любая женщина, и он охотно шутил на эту тему со своими подружками. Куда же подевались эти «женственные руки»? Теперь даже самый благосклонный взгляд не отыщет в них ничего женского, как, впрочем, и мужского. Неужели кому-то придет в голову назвать человеческими руками эти две палки, эти два карандаша, свисающие по бокам его тела? Впадины между костями гротескно обнажились, лишившись мяса и жира. «Сколько же можно еще худеть?» – спрашивал себя Окада. Удивительно, что при таком истощении он все еще жив и способен двигаться…

От одной этой мысли Окаде сделалось не по себе, у него закружилась голова, затылок будто онемел, ноги стали ватными. Того и гляди он рухнет наземь. Без сомнения, расшатанные нервы – дело нешуточное, но он прекрасно понимал, что главной причиной его нынешнего состояния служат многолетние излишества в чувственных удовольствиях; отсюда же, по-видимому, проистекал и его диабет со всеми характерными признаками. Теперь уж было поздно об этом сожалеть, но до чего же обидно, что расплата настигла его так скоро, причем удар пришелся по самому ценному его достоянию – презентабельной внешности! «А ведь мне еще нет и сорока, – сокрушался он. – Неужели я так и зачахну в расцвете лет?» Ему только и оставалось, что плакать и топать ногами от отчаяния…

– Ой, смотрите! – неожиданно воскликнула Агури, потянув его за рукав. Остановившись перед ювелирной лавкой, она разглядывала выставленные в витрине драгоценности. – Какое шикарное кольцо! Кажется, это аквамарин? Интересно, мне пойдет такое?

Она поднесла ладонь к лицу Окады и растопырила пальцы. В ярких лучах майского солнца ее миниатюрные, нежные пальчики, казалось, созданные лишь для того, чтобы порхать по клавишам фортепьяно, выглядели еще грациознее и соблазнительнее, чем обычно. Когда-то, во время поездки в Китай, Окада увидел в Нанкине певичку – она сидела, положив руки на стол. Ее гибкие, изящные пальцы были похожи на лепестки какого-то диковинного, выращенного в теплице цветка, и он подумал, что на свете нет ничего более утонченного и прекрасного, чем руки китаянок. Руки Агури были чуть крупнее и выглядели не столь эффектно – они напоминали не парниковые, а свежие полевые цветы, но их естественная прелесть еще сильнее волновала душу. Как мило смотрелись бы такие «лютики» в горшочке с землей!..

– Ну же, пойдет или нет?

Положив ладони на перегородку у витрины, Агури принялась выгибать их на манер танцовщицы, проделывая ими плавные волнообразные движения. Казалось, она уже забыла про аквамарин и целиком сосредоточилась на своих руках.

Окада пробормотал в ответ что-то невнятное и тоже устремил взгляд на ее руки, с которыми у него было связано столько сладостных воспоминаний. Уже не один год прошел с тех пор, как он начал забавляться этими лакомыми частичками ее плоти – мять их в своих ладонях, словно глину, класть себе за пазуху, как грелку, брать в рот, стискивать под мышками, прижимать подбородком. По мере того как он старел, ее руки удивительным образом делались все моложе. Когда Окада впервые увидел ее, кожа на них имела желтоватый оттенок, была сухой и шершавой, а теперь стала белой, шелковистой и даже в зимнюю пору оставалась безупречно гладкой, словно напитанная изнутри маслянистой влагой, способной затуманить ободок ее золотого кольца. О, эти руки, беспомощные и невинные, как у младенца, дерзкие и бесстыдные, как у проститутки, прекрасные юные руки, неустанно ищущие наслаждений!.. Почему же сам он превратился в такую развалину? Одного взгляда на руки Агури было довольно, чтобы вспомнить все, что происходило в тайных убежищах, где они с ней встречались. Окада почувствовал, как кровь приливает к его вискам. Средь белого дня, на шумной улице он словно наяву видел ее обнаженные плечи, груди, живот, ягодицы, ноги… Одно за другим эти видения проплывали у него перед глазами, принимая все новые, все более причудливые очертания. Он не просто созерцал ее тело, но ощущал его тяжесть. На какое-то мгновение Окаде показалось, что он теряет сознание, голова пошла кругом, он едва держался на ногах… «Идиот!» – мысленно обругал он себя, пытаясь прогнать наваждение.

– Так мы едем в Иокогаму? – спросила Агури. – Может, купите мне там такое кольцо?

– Д-да, конечно…

Они направились к станции Симбаси, чтобы сесть в электричку.

Сегодня у Агури было отличное настроение: Окада обещал купить ей новые красивые наряды. «В Иокогаме у иностранцев можно найти все, что душе угодно, – сказал он. – Я поведу тебя в квартал Ямасита, мы наведаемся в магазины Артура Бонда и Лейна Крофорда, заглянем в лавки индийских ювелиров и китайских портных. Тебе с твоей экзотической внешностью не идет японская одежда. Кимоно стоят непомерно дорого, но даже в самом изысканном из них ты будешь выглядеть заурядно. Посмотри на европейских дам и китаянок: они знают, как подчеркнуть достоинства своей фигуры и при этом избежать лишних трат. Ты должна следовать их примеру». Неудивительно, что Агури с нетерпением ждала этой поездки. Следуя за своим спутником, она чувствовала, как ее нежная кожа задыхается и потеет под плотным фланелевым кимоно, сковывающим движения ее сильных, молодых ног. Ей хотелось поскорее сбросить с себя эту хламиду, облачиться в блузку из легкого полупрозрачного шелка или батиста, вдеть в уши сережки, украсить шею ожерельем, пройтись на пальчиках в изящных туфельках с высокими каблуками. Глядя на идущих по улице иностранок, она представляла себя одной из них, внимательно осматривала каждую с головы до ног и без конца теребила Окаду: «Как вам эта шляпка? А бусики?»

Те же фантазии владели и Окадой. Всякий раз, когда на глаза ему попадалась молоденькая иностранка, он видел на ее месте Агури, преображенную европейским нарядом, и думал: «Я куплю тебе такое же платье, такие же туфельки…» Но отчего на душе у него так тоскливо? День выдался чудесный, на небе ни облачка, веет свежий ветерок. Что может быть лучше такой погоды для прогулки с любимой женщиной? Сегодня он купит Агури новый, воздушный наряд, разоденет ее, как куколку, как фею: «насурмленные брови-бабочки, башмачки из алой парчи…» А потом они сядут в поезд и отправятся на поиски какого-нибудь укромного местечка. Пусть это будет домик с верандой на живописном морском берегу или гостиница на горячих источниках, сквозь стеклянные двери которой проглядывают деревья с яркой весенней листвой, или темноватый, неприметный дом свиданий, затерянный в иностранном квартале. Там они начнут свою игру – упоительную игру, о которой он мечтает во сне и наяву, ради которой только и живет. Агури уляжется рядом с ним, словно тигрица, с серьгами в ушах и ожерельем на шее. Прирученная и воспитанная как домашняя кошечка, она умеет угодить своему хозяину, но повадки хищного зверя то и дело прорываются наружу, заставляя его сжиматься в комок. Резвость переходит в ярость, она царапается, осыпает его ударами, наскакивает на него, чтобы под конец разорвать на куски и высосать мозг из его костей. Смертельная игра!.. Стоило Окаде вообразить все это, как душа и тело его содрогнулись в страстном экстазе, перед глазами снова поплыли круги. Сейчас он упадет, свалится замертво, не дожив до тридцати пяти лет…

«Ой, что это с ним? Кажется, он умер… Вот незадача!.. – рассеянно проговорит Агури, глядя на бездыханное тело, простертое у ее ног. Послеполуденное солнце бьет ему в лицо, высвечивая острые скулы и впалые щеки. – Если уж ему так приспичило, мог бы подождать до вечера, пока мы съездим в Иокогаму и сделаем все покупки». Агури цокает языком, не в силах сдержать досаду. Ей не хочется впутываться в эту историю, но бросить труп посреди улицы она тоже не может. К тому же карманы у него набиты стоиеновыми ассигнациями. «Эти деньги предназначались для меня, – думает она. – Нет чтобы перед смертью вручить их мне! А впрочем… Бедняга был влюблен в меня без памяти и вряд ли рассердится, если я возьму эти денежки, куплю на них все, что пожелаю, и стану строить глазки всем, кому пожелаю. Он знал, как я любвеобильна, и не только смотрел на это сквозь пальцы, но иной раз даже получал от этого удовольствие».

Она вытаскивает из карманов покойника вожделенные банкноты. Чего ей опасаться? Даже став бесплотным духом, призраком, он не посмеет ей перечить. Все будет так, как она пожелает!..

«Господин Призрак, взгляните! На ваши деньги я купила это кольцо. И эту нарядную юбку с кружевной отделкой, – скажет она, приподнимая подол. – Взгляните на мои точеные ножки, которыми вы всегда восторгались! Я купила себе белые шелковые чулки и розовые подвязки – тоже на ваши деньги. Согласитесь, у меня отличный вкус. Я выгляжу божественно, не правда ли? Наконец-то я выбрала одежду, которая мне к лицу, как вы и хотели, и чувствую себя в ней великолепно. Я счастлива, по-настоящему счастлива! Порадуйтесь же за меня! Вы умерли, но ваши мечты будут жить во мне, такой красивой и полной сил! Господин Призрак, мой бедный, по уши влюбленный в меня господин Призрак, ваша душа и на том свете не найдет покоя. Ну же, улыбнитесь мне хоть разок!»

Она обхватит хладный труп руками и станет душить его в объятиях. В какой-то момент его иссохшие кости затрещат и он в слезах взмолится о пощаде, но она не отступится и будет терзать его своими ласками до тех пор, пока не изорвет в клочья его кожу, не выжмет из него всю кровь и пока его бренные останки не распадутся на части…

– Что с вами? О чем вы задумались?

– Так… Ни о чем… – пробормотал Окада.

Со стороны казалось, что они наслаждаются приятной прогулкой – прогулка и впрямь обещала быть чрезвычайно приятной, – но Окада не мог разделить лучезарного настроения своей подруги. Мысли, одна мрачнее другой, осаждали его. Еще до начала их сегодняшнего приключения он ощущал себя совершенно разбитым. «Ничего, это всего лишь нервы, – подумал он. – Стоит выйти на свежий воздух, и все пройдет». Но, как выяснилось, дело было не только в нервах. Руки и ноги отказывались ему повиноваться, суставы похрустывали при каждом шаге. Легкая, мимолетная усталость способна доставить удовольствие, но, накапливаясь и нарастая, она превращается в грозный симптом. Что, если в его теле гнездится какая-то опасная болезнь? Не подозревая об этом, он бредет к станции, а болезнь не дремлет и вот-вот свалит его с ног. Впрочем, лучше уж грохнуться наземь, чем превозмогать эту проклятую слабость. Как хорошо было бы сейчас оказаться в мягкой постели! Его изможденное тело давно уже требует отдыха. Глядя на него, любой доктор воскликнул бы с укором: «Это никуда не годится! Кто позволил вам выйти из дома в таком состоянии? Неудивительно, что у вас кружится голова!»

Эта мысль привела Окаду в еще большее смятение. Когда-то ему было радостно пройтись пружинистой походкой по каменному тротуару на Гиндзе, но теперь каждый шаг отдавался болью в висках. Ногам было невыносимо тесно в узких коричневых штиблетах из телячьей кожи. Европейская одежда хороша для здоровых, пышущих энергией мужчин, доходягам вроде него она явно не подходит. Талия, плечи, подмышки, шея сдавлены и перетянуты бесчисленными пуговицами и застежками, ремнями и резинками – можно подумать, что тебя распинают на кресте. Прежде чем сунуть ноги в ботинки, полагается надеть носки и закрепить их на голени подтяжками. Чтобы брюки лучше держались, необходимы помочи – их цепляют к поясу сзади и перекидывают через плечи вперед, при этом металлический зажим немилосердно впивается в спину. Шея стиснута жестким воротничком, поверх которого нужно повязать галстук-удавку, да еще вставить в него заколку. Мужчине в теле все это нипочем – чем сильнее его сжимают, тем более крепким и бодрым он кажется, – но для человека истощенного ношение такой одежды превращается в настоящую пытку.

Окада почувствовал, что ему нечем дышать, руки и ноги дрожали от слабости. Если бы не этот дурацкий костюм, он, наверное, давно уже обмяк и не мог пройти ни шагу. Но почему он должен ощущать себя так, словно его заковали в панцирь, надели на ноги кандалы и гонят вперед, приговаривая: «А ну не раскисай! Соберись с духом и не смей падать!»? Тут любой на его месте разрыдался бы от жалости к себе…

Перед глазами у Окады предстала чудовищная картина: одетый с иголочки господин средних лет, совершающий променад по Гиндзе в компании молоденькой барышни, вероятно, своей племянницы, вдруг, ни с того ни с сего, теряет человеческий облик и заходится слезами, как ребенок. Остановившись посреди улицы, он начинает капризничать: «Агури-тян! Агури-тян! Я не в силах больше идти, понеси меня на спине!»

«Что случилось? – тоном строгой тетушки спрашивает Агури, гневно сверкнув очами. – Прекратите немедленно! На вас все смотрят!»

Похоже, Агури не понимает, что он не в себе. Ей не впервой видеть его в слезах. На людях такого еще не случалось, но когда они остаются наедине, дело всегда заканчивается этим. «Вот ведь дурачина! – думает она. – С чего это его вдруг разобрало? Мог бы дождаться ночи, уж я дала бы ему возможность поплакать вволю».

«Ш-ш-ш! Успокойтесь же наконец! Вы позорите меня!»

Но Окада не может успокоиться. В остервенении он срывает с себя галстук и воротничок и отшвыривает их прочь, а потом, как подкошенный, падает на тротуар, хватая губами воздух. «Я не в силах идти дальше, – бормочет он, словно в забытьи. – Я болен… Сними с меня этот чертов костюм и переодень во что-нибудь мягкое! Постели мне постель! Да, прямо здесь, посреди улицы!..»

Агури растеряна, смущена, ее лицо залито краской стыда. Она бы рада сбежать, но вокруг уже собралась толпа зевак. Появляется полицейский и на глазах у всех начинает ее допрашивать. «Кто эта девушка?» – переговариваются между собой люди. «Видимо, дочка какого-нибудь богача». – «Да нет, вряд ли». – «Может, артистка?» Полицейский подходит к Окаде и пытается его урезонить: «Прошу вас, поднимитесь. Здесь лежать не полагается». Он обращается с ним, как с умалишенным. «Нет! – мотает головой Окада, жалобно всхлипывая. – Сколько можно объяснять: я болен! Я не в силах подняться!..»

Эта сцена рисовалась в его воображении так живо и явственно, как будто происходила наяву. Ему чудилось, что он и впрямь лежит на тротуаре, заливаясь слезами.

Вдруг кто-то тихонько позвал его: «Папа!.. Папа!..» Этот милый детский голосок принадлежал не Агури, а одетой в узорчатое муслиновое кимоно круглолицей четырехлетней девочке, тянущей к нему свои ручки. Позади нее стояла женщина с убранными в японскую прическу волосами – должно быть, ее мать. «Тэруко, детка, я здесь!.. А это ты, О-Саки? Ты тоже пришла?» В следующее мгновение Окада увидел свою мать, умершую несколько лет назад. Она возбужденно жестикулировала и пыталась что-то ему сказать, но издали было трудно что-либо разобрать. Сквозь разделяющую их завесу тумана Окада видел только, как по щекам у нее катятся слезы тоски и одиночества…

«Ну все, довольно, – одернул себя Окада. Сколько можно думать о грустном – о матери, об О-Саки, о маленькой дочке, о смерти?..» Но почему эти мысли неотступно преследуют его? Виною всему пошатнувшееся здоровье. Два-три года назад, пока он был бодр и полон сил, они не особенно его тревожили, а теперь, вкупе с физической усталостью, отравляют ему кровь, не дают ей свободно бежать по жилам. Плотские желания лишь усугубляют это тягостное ощущение, делают его еще более мучительным… Идя по озаренной майским солнцем улице, Окада не видел и не слышал ничего вокруг, он был целиком сосредоточен на себе, на своих мрачных думах.

– Если у вас останутся деньги, может, купите мне наручные часики?

Впереди показалась станция Симбаси с большими круглыми часами перед входом; должно быть, они и навели Агури на эту мысль.

– Я видел в Шанхае отличные дамские часы. Надо было привезти их тебе оттуда…

На мгновение Окада вновь перенесся в Китай. Он вспомнил Сучжоу, ворота Чанмэнь и прогулочную лодку, скользящую по тихой воде канала в сторону пагоды на Тигрином холме. Рядом с ним в лодке, прижавшись друг к другу, словно пара мандаринских уточек, сидят двое влюбленных. Ему представилось, что это он и Агури…

Если бы кто-нибудь спросил его, любит ли он Агури, он ответил бы: конечно! Когда он думал о ней, перед его взором возникало нечто вроде декораций, на фоне которых любят выступать фокусники-иллюзионисты, – темная комната с черными бархатными портьерами, а посреди этой комнаты стоит мраморное изваяние женщины. Он не мог бы поручиться, что эта женщина и есть Агури, но ему казалось именно так. Агури, которую он любил, была женщиной из мрамора, рожденной его воображением. Вот она идет рядом с ним по иностранному кварталу в Иокогаме, одетая в мешковатое фланелевое кимоно, но он видит, как сквозь него проступают контуры ее божественного тела, высеченного искусным резцом ваятеля. Сегодня он украсит эту статую драгоценностями и шелками, сорвет с нее уродливый японский наряд и оденет в европейское платье. Он выставит напоказ каждый изгиб ее фигуры со всеми округлостями и впадинками, придаст ее формам сияние и объем, подчеркнет природную красоту и гибкость ее стана. Обнаженные запястья, щиколотки, шея обретут еще большую стройность и изящество. Что может быть отраднее, чем выбирать для любимой женщины обновы, делающие ее неотразимой! Это похоже на сон, на сбывшуюся мечту.

Все, что происходило сейчас с Окадой, было из разряда снов наяву… Они вышли на тихую, почти безлюдную улицу, по обеим сторонам которой стояли массивные здания европейской постройки. В отличие от Гиндзы с ее шумом и толчеей, здесь даже среди дня царило безмолвие, и было трудно поверить, что за этими толстыми серыми стенами есть кто-то живой. Лишь в сверкающих, как рыбьи глаза, витринах отражалось голубое небо. Все здесь напоминало скорее музей, нежели торговую улицу. Выставленные за стеклом товары, при всей их реальности и осязаемости, казались причудливыми, таинственными видениями, словно цветы из сказочного сада на дне морском.

На глаза Окаде попалась вывеска антикварного магазина: «ALL KINDS OF JAPANESE FINE ARTS: PAINTINGS, PORCELAINS, BRONZE STATUES». Рядом располагалась лавка китайского портного: «MAN CHANG DRESS MAKER FOR LADIES AND GENTLEMEN». За ней следующая: «JAMES BERGMAN JEWELLERY: RINGS, EARRINGS, NECKLACES»… И дальше: «E&B Co. FOREIGN DRY GOODS AND GROSERIES»… «LADIES' UNDERWEARS»… «DRAPERIES, TAPESTRIES, EMBROIDERIES»…[52] Уже сами эти названия звучали как торжественная, чарующая музыка. Чтобы добраться сюда, потребовался всего лишь час езды на электричке, но Окаде и Агури казалось, что они попали в какую-то далекую, неведомую страну. Сколь ни заманчиво выглядели вывески, войти внутрь они не решались, – их отпугивала тишина, царящая за плотно прикрытыми дверями. Красующиеся в витринах товары, рассчитанные преимущественно на иностранцев, взирали на них холодно и безучастно – не то, что на Гиндзе, где каждая вещь старалась привлечь к себе внимание, словно говоря: купите меня! За прилавками не было видно ни продавцов, ни приказчиков; тускло освещенные торговые залы казались сумрачными, словно буддийский храм, но, как ни странно, это придавало лежащим на полках сокровищам еще большую таинственность и притягательность.

Окада и Агури прошли мимо обувного и шляпного магазинов, мехового салона, ювелирной, галантерейной, мануфактурной лавок… Стоит ему раскошелиться, и любая из выставленных там вещей тотчас перейдет во владение Агури, сделается неотъемлемой частью ее самой. Европейская одежда предназначена не для того, чтобы ее носить, – она становится второй кожей. Эту одежду не надевают – она прирастает к женскому телу, впечатывается в него, как татуировка. Окада смотрел на витрины и мысленно говорил своей возлюбленной: «Если ты купишь эти нефритовые сережки, они раскроются на мочках твоих ушей, словно два прелестных бутона. Надев эту беличью шубку, ты превратишься в пушистого зверька с блестящей бархатистой шерсткой. Эти чулки обтянут твои ножки шелковой паутиной, согретой твоей собственной кровью. В этих лаковых туфельках твои нежные пяточки засияют эмалевым глянцем. Агури, радость моя! Все эти вещи созданы для тебя, для высеченной из мрамора женщины, которую ты собой являешь. Они – всего лишь твои разноцветные оболочки: голубая, лиловая, алая, пятнистая, – и каждая из них только и ждет, чтобы ты вдохнула в них жизнь. Зачем же при обилии таких изысканных нарядов кутать себя в бесформенное фланелевое кимоно?»

Исходив из конца в конец всю торговую улицу, они решились войти в небольшой магазинчик готового дамского платья.

– Добрый день! – приветствовал их возникший из сумрака приказчик-японец. – Желаете приобрести что-то для барышни? – И, окинув Агури оценивающим взглядом, уточнил: – Что именно ее интересует?

Они выбрали этот магазин, прельстившись его видом, куда менее чопорным и неприступным, чем остальные. Он и внутри выглядел весьма непритязательно, но по обеим сторонам узкого помещения располагались стеклянные шкафы с разнообразными платьями, а сверху свисали дамские бюсты и бедра с надетыми на них блузками и юбками. В центре стоял низкий стеклянный стеллаж, на полках которого было разложено белье: нижние юбки, шемизы, корсеты, чулки, кружевные подвязки. Эти милые принадлежности дамского туалета были сотворены из нежнейших – еще более нежных, чем женская кожа, – прохладных, скользящих шелковых материй: крепдешина, хабутаэ[53], атласа… Представив себя в этом белье, Агури невольно смутилась и попятилась назад, избегая направленного на нее взгляда приказчика. От ее всегдашней живости и бойкости не осталось и следа, но глаза у нее сверкали, словно говоря: «Хочу и это, и то, и вот это».

– Я не знаю, что мне выбрать… – в замешательстве прошептала она, прячась за спину Окады. – А вы как думаете?

– Если речь идет о платьях, вам пойдет любое, – произнес приказчик и, сняв с вешалки белое полотняное одеяние, подал ей. – Как вам, например, это? Приложите его к себе – зеркало находится вон там.

Агури подошла к зеркалу. Прижав ворот платья подбородком, она расправила его на себе и с видом капризного ребенка взглянула на свое отражение.

– Ну что? Нравится? – спросил Окада.

– Да, кажется, неплохо.

– А что это за материя? На лен как будто не похоже.

– Это хлопковая вуаль, – отчеканил приказчик. – Легкая и чрезвычайно удобная в носке ткань.

– И сколько стоит это платье?

– Одну минуточку… – Повернув голову в сторону подсобной комнаты в дальнем конце зала, приказчик крикнул кому-то: – По какой цене у нас идет платье из хлопковой вуали? По какой? Сорок пять иен?

– Нужно будет подогнать его по фигуре, – сказал Окада. – Вы сможете сделать это сегодня?

– Сегодня? Вероятно, завтра вы отплываете куда-то на пароходе?

– Нет, дело не в этом, но мы торопимся.

– Послушай, они хотят забрать платье уже сегодня, – вновь прокричал приказчик в подсобку. – Ты сможешь управиться?.. Ничего, постарайся!

Несмотря на грубоватую манеру изъясняться, приказчик производил впечатление славного, добродушного малого.

– Мастер приступит к работе прямо сейчас, – объявил он Окаде, – но это займет не меньше двух часов.

– Хорошо. Нам еще нужно купить туфли, шляпку и прочее. Моя спутница хотела бы сразу переодеться в обнову, но для нее это первый опыт ношения европейского платья, и она не знает, что полагается надевать под него.

– Не беспокойтесь, у нас есть все, что требуется. Сейчас я вам покажу. Первым делом надевают это. – Он достал с полки шелковый бюстгальтер. – Затем вот это. Что касается панталон, то они представлены в двух видах. На этих разрез отсутствует, и, чтобы справить малую нужду, их приходится снимать, поэтому европейские дамы стараются терпеть до последнего. Вторая модель намного удобнее: здесь есть пуговка, видите? Достаточно ее отстегнуть, и никаких затруднений не возникнет… Шемиз, то бишь нижняя сорочка, обойдется в восемь иен, нижняя юбка стоит около шести иен. В сравнении с японскими кимоно это сущая чепуха, но посмотрите, из какого превосходного шелка они сделаны! А теперь прошу вас подойти сюда, я сниму с вас мерку.

Вооружившись сантиметровой лентой, он принялся обмерять Агури под мышками, вокруг бедер и в прочих местах, определяя объем скрытых под кимоно форм. «Сейчас он прикидывает в уме, сколько стоит эта женщина», – вдруг подумал Окада. У него было такое чувство, словно он привел Агури на невольничий рынок и выставил ее на продажу, а теперь ждет, какую цену ей назначат.

Около шести часов вечера они вернулись в ма-газин со сделанными поблизости покупками – туфлями, шляпкой, аметистовыми сережками и жемчужным ожерельем.

– А-а, добро пожаловать! Вижу, вы не теряли времени даром! – Приказчик встретил их по-свойски, как старых знакомых. – У нас все готово. Можете пройти в примерочную и переодеться.

С перекинутым через руку ворохом легких, белоснежных одежд Окада вместе с Агури проследовал за ширму. С лица Агури по-прежнему не сходило сосредоточенное, напряженное выражение. Подойдя к большому, в полный рост зеркалу, она стала медленно развязывать пояс…

Перед Окадой стояла мраморная женщина из его грез. Тонкие, невесомые шелка цеплялись к его пальцам, пока он помогал ей надевать белье, завязывал ленточки, застегивал пуговички и крючки. Внезапно на лице Агури вспыхнула ликующая улыбка. В голове у Окады помутилось, и в глазах вновь поплыли круги…

1922

Хуасюй – согласно древним китайским легендам, страна всеобщего благоденствия, где нет ни начальников, ни подчиненных, где люди живут долго и счастливо в гармонии с природой и друг с другом. – Здесь и далее примеч. пер.

Сиюминутный каприз (англ.)

Кусуноки Масасигэ (1294–1336) – знаменитый японский полководец, вошедший в историю как символ воинской доблести и беззаветной преданности императору. О его подвигах повествуется в феодальной эпопее «Сказание о Великом мире» (XIV в.).

Минамото ёсицунэ (1159–1189) – отважный военачальник, прославившийся в сражениях с боевыми дружинами враждебного клана Тайра. Героическая и печальная судьба ёсицунэ (он погиб, став жертвой клеветы и коварства) сделала его одним из любимейших персонажей эпических сказаний, рыцарских романов и театральных драм.

Дзё – единица измерения жилой площади, около 1,5 кв. м.

Бо Цзюйи (772–846) – знаменитый китайский поэт.

Перевод Л. З. Эйдлина.

Эдокко – уроженец Эдо (старое название Токио); согласно распространенным представлениям, характеру коренного эдосца присущи энергичность, целеустремленность, деловитость.

ёсидзуми Косабуро (1876–1972), Токивадзу Ринтю (1843–1906) – прославленные исполнители песенных баллад.

Тоётакэ Росё (1874–1930) – исполнительница драматических сказов (дзёрури). «Чудо в храме Цубосака» («Цубосака рэйгэнки») – пьеса из репертуара кукольного театра Бунраку.

Нагаута (букв.: «длинная песня») – лирическая баллада, исполняемая под аккомпанемент сямисэна.

ёсимура Идзюро (1859–1935), Фудзита Отодзо (1874–1928) – знаменитые исполнители нагаута.

Киёмото – одна из разновидностей лирических баллад. «Северная провинция» («Хокусю») – другое название «веселого» квартала ёсивара, расположенного в северном предместье Токио.

Наканотё – центральная улица в квартале ёсивара.

Киёмото, токивадзу, гидаю-буси, нагаута – виды традиционного песенного искусства, различающиеся по стилю, мелодике, музыкальной аранжировке.

Янагия Косан (1857–1930) – известный исполнитель эстрадных комических рассказов.

Речь идет о пятистишии знаменитого японского поэта Аривара-но Нарихира (825–880). Первые три стиха цитируются далее в тексте, а заключительное двустишие гласит: «Всегда прозрачные, // Вдруг стали ярко-алы!» (Перевод А. Е. Глускиной.)

Кодан – одна из разновидностей устных рассказов, произносимых с эстрады.

Дзюнтэндо – клиника при одноименном университете, основанная в 1838 г. и ставшая первым в Японии лечебным заведением, которое в своей практике опиралось на достижения западной медицины.

Хибати – переносная жаровня, традиционное средство отопления в японском доме; нередко имела вид низкого деревянного шкафчика: сверху помещался металлический лоток с тлеющим древесным углем, а сбоку располагались выдвижные ящички для хранения мелких вещей.

Десятисэновая монета. – Сэна составляет сотую часть иены.

Сёдзи – легкие деревянные рамы, оклеенные белой бумагой; заменяют окна в традиционных японских помещениях.

Асакуса – район Токио, знаменитый своими увеселительными заведениями.

«Кэнноган» – лекарство на растительной основе, способствующее улучшению работы мозга.

Слова из предсмертного разговора Свидригайлова с караульным, стоявшим у ворот «большого дома с каланчой»: «Коли тебя станут спрашивать, так и отвечай, что поехал, дескать, в Америку». Танидзаки познакомился с романом Ф. М. Достоевского в английском переводе Фредерика Уишоу (Frederick Whishaw).

Ли Бо (701–762) – великий китайский поэт. Еще при жизни его называли «бессмертным, низвергнутым с небес», «святым безумцем», «гением вина». Имя Ли Бо овеяно множеством легенд; самая известная из них повествует о том, как, опьянев от вина, он упал в реку и утонул, пытаясь поймать прекрасное отражение луны.

«Остров счастья» – аксессуар свадебной церемонии, деревянный поднос на ножках, украшенный карликовой сосной, бамбуком, фигурками журавля и черепахи и прочими эмблемами счастья и долголетия.

Кацуо-буси – продукт, полученный из подвергшихся термической обработке, копчению и вялению филейных частей полосатого тунца. Мясо, срезанное со спины, называется «обуси» («мужской отруб»), а с брюха – «мэбуси» («женский отруб»). Сложенные вместе, спинная и брюшная части идеально подходят друг к другу, отсюда традиция использовать кацуо-буси в качестве подарка на свадьбу.

Гиндза – одна из главных торговых улиц Токио, расположенная в центральной части города.

Такасаго («Песчаные Холмы») – местность в провинции Харима на берегу Внутреннего моря в центре острова Хонсю. Согласно древнему преданию, там жили супруги, до глубокой старости хранившие любовь и преданность друг другу. После долгой жизни они превратились в две сосны, растущие из одного корня. Фигурки этих неразлучных супругов принято подносить в дар вступающим в брак.

Сосна, бамбук и слива – три растения, олицетворяющие долголетие, стойкость, силу духа.

Морской окунь (тай) издавна считается в Японии самой благородной из рыб, приносящей здоровье, удачу и благополучие.

Сяку – мера длины, равная 30,3 см.

«Осиэ» (буквально: «тисненая картина») – один из видов традиционного декоративного искусства. Следуя эскизу художника, мастер вырезает из плотной бумаги или картона детали будущей картины, которые затем обтягиваются тканью (парчой, шелковым крепом и т. п.); внутрь помещается слой ваты для придания объема изображаемому.

Красный цвет символизирует жизненную силу, могущество, процветание.

Тиримэн – разновидность шелкового крепа с зернистой матовой фактурой.

Хорай (кит. Пэнлай) – мифический остров в океане с горой Счастья, на которой обитают бессмертные. Символические изображения этой горы принято дарить на свадьбу.

Харуо Сато (1892–1964) – японский писатель. В 1918 г. опубликовал романтическую повесть под названием «Ли Бо. А fairy tale», основанную на китайских легендах. Рассказ Танидзаки явился пародийным откликом на это произведение.

Сасими – традиционное японское кушанье: нарезанные ломтиками деликатесные части сырой рыбы с острой приправой.

Токоротэн – прозрачная лапша, приготовленная из застывшего отвара водорослей-агарофитов; ее принято есть летом, приправляя соевым соусом и пряностями.

Первая гимназия – специализированная мужская школа-интернат, созданная в 1886 г. по образцу английских и американских колледжей. Учебная программа гимназии была разработана таким образом, чтобы подготовить воспитанников к поступлению в престижный Токийский университет.

Нэгиси – живописная деревушка, располагавшаяся у холма Уэно неподалеку от японской столицы и славившаяся своей особой, поэтической атмосферой. В эпоху Токугава (XVII – первая половина XIX в.) там вдали от житейских бурь селились люди искусства – писатели и художники, а богатые купцы строили для себя загородные особняки. Ныне входит в черту г. Токио.

Тё – мера длины, чуть больше 109 м.

Цубо – 3,3 кв. м.

Тайху – третье по величине озеро Китая, расположенное на юге провинции Цзянсу. Камни, добытые вблизи этого озера, представляют собой крупные известняковые образования, изобилующие порами и отверстиями; благодаря своей причудливой, диковинной форме издавна служат украшением традиционных китайских садов и парков.

Мозаика Хаконэ – один из видов японского прикладного искусства, получивший распространение в горной местности Хаконэ. Мастера создают сложные геометрические узоры, используя древесину различных пород, оттенков и текстур.

Мандзи – древний индийский знак, символизирующий космос, божественное начало, счастье, добродетель.

Коку – мера емкости для риса, равная 180 л или 150 кг. В феодальной Японии владетельные князья (даймё) делились на категории согласно доходам – по количеству собранного в их владениях риса.

Реставрация Мэйдзи – так в японской историографии называются революционные события 1868 г., в результате которых был свергнут феодальный дом Токугава и власть в стране была возвращена императору.

Мори Кайнан (1863–1911), Кисо Кидзан (1857–1916) – известные японские поэты, слагавшие канси – стихи на китайском языке.

Ду Фу (712–770) – один из величайших поэтов Китая. В 759 г., спасаясь от охватившей столицу смуты, бежал в провинцию Сычуань и построил у реки в западном пригороде Чэнду тростниковую хижину, в которой прожил около четырех лет. Сейчас на этом месте сооружен большой музейный комплекс в память о поэте.

В заглавии этого рассказа содержится провокативный намек на роман Новалиса (1772–1801) «Генрих фон Офтердинген», который был переведен на японский язык под названием «Голубой цветок» («Аой хана») и пользовался известностью в Японии 10-х – 20-х гг. прошлого века. И у Новалиса, и у Танидзаки голубой цветок символизирует тоску по бесконечной, несбыточной любви, но если для протагониста немецкого романа поиск идеальной возлюбленной сопряжен с восхождением по лестнице духовного совершенства, то герой рассказа Танидзаки претерпевает совершенно иную метаморфозу.

«Все виды японского искусства: живопись, фарфор, бронзовые статуэтки»… «Ателье Мань Чана для леди и джентльменов»… «Ювелирные изделия Джеймса Бергмана: кольца, серьги, ожерелья»… «E&B Co. Импортная галантерея и бакалейные товары»… «Дамское нижнее белье»… «Портьеры, гобелены, вышивки»… (англ.) – Примеч. ред.

Хабутаэ – легкая, но прочная шелковая ткань наподобие твила.