КОНСТАНЦИЙ – МАКСИМ. 1078 год от основания Рима. 327 год от Р.Х.

Констанций, консул этого года, по-видимому, не принадлежал к императорской семье.

Обретение Гроба Господня и Креста Христова.

Константин начинает строительство церкви Воскресения в Иерусалиме.

ЯНУАРИЙ – ЮСТ. 1079 год от основания Рима. 328 год от Р.Х.

Смерть святой Елены, матери Константина.

Начало строительства Константинополя. Константин сначала хотел построить город в Трое и даже начал работы. Но вскоре он отказался от этого плана и решил основать новую Римскую империю на месте Византия.

КОНСТАНТИН АВГУСТ VIII – КОНСТАНТИН ЦЕЗАРЬ IV. 1080 год от основания Рима. 329 год от Р.Х.

Есть основания и авторитетные мнения, позволяющие отнести основание Константинополя к этому году. Но принятая нами версия более вероятна.

ГАЛЛИКАН – СИММАХ. 1081 год от основания Рима. 330 год от Р.Х.

Освящение нового города, которому Константин дал свое имя, в понедельник 11 мая.

В Константинополе не совершается публичное отправление языческих культов. Его основатель сделал его полностью христианским городом.

Церковь Апостолов.

Из-за слишком быстрого строительства здания оказались недостаточно прочными.

Константин украсил свой город самыми прекрасными привилегиями: учредил в нем сенат, заботился о его заселении и менее чем за десять лет сделал его вторым городом Вселенной.

БАСС – АБЛАВИЙ. 1082 год от основания Рима. 331 год от Р.Х.

Церковь, построенная по приказу Константина в Мамвре. Эдикт о вечном освобождении от четверти налогов, взимаемых с земель.

К этому же году относят закон, разрешающий сторонам в судебных спорах обращаться к епископам. Жак Годфруа подозревает его в подложности.

ПАКАТИАН – ИЛАРИАН. 1083 год от основания Рима. 332 год от Р.Х.

Готы разбиты молодым Цезарем Константином. Сарматы вынуждены подчиниться.

ДАЛМАТИЙ – КСЕНОФИЛ. 1084 год от основания Рима. 333 год от Р.Х.

Далматий, консул этого года, является братом или племянником Константина.

Не подлежит сомнению, что Далматий-старший был удостоен звания цензора, и он последний, кто его носил.

Именно в это время Константин начал возвышать своих братьев и племянников, которых святая Елена всегда старалась держать в тени.

Констант, третий сын Константина, провозглашен Цезарем. К этому году можно отнести смерть философа Сопатра.

Посольства варваров Севера, Востока и Юга, прибывшие воздать почести величию Константина.

Император пишет Сапору в защиту христиан Персии.

Он пишет, а также его дети пишут святому Антонию.

ОПТАТ – АНИЦИЙ ПАУЛИН. 1085 год от основания Рима. 334 год от Р.Х.

Сарматы, разбитые своими рабами, ищут убежища на землях империи.

ФЛАВИЙ ЮЛИЙ КОНСТАНЦИЙ – РУФИЙ АЛБИН. 1086 год от основания Рима. 335 год от Р.Х.

Юлий Констанций, консул этого года, был братом Константина. Он был отцом Цезаря Галла и Юлиана Отступника.

Константин празднует тридцатилетие своего правления.

Со времен Августа ни один император не достигал этого срока.

Он делит империю между тремя сыновьями, определяя каждому его владения.

Он провозглашает Цезарем своего племянника Далматия и дает Ганнибалиану, брату Далматия, титул царя, назначив ему в удел Малую Армению, Понт и Каппадокию. Цезарь Далматий должен был получить Фракию, Македонию и Грецию. Этими распоряжениями Константин не лишал себя власти: он сохранял за собой все свои владения, которые должны были быть разделены только после его смерти.

Мятеж Калокера на острове Кипр.

НЕПОЦИАН – ФАКУНД. 1087 год от основания Рима. 336 год от Р.Х.

Непоциан, консул этого года, по-видимому, тот самый, кто захватил власть в 350 году и был сыном сестры Константина.

ФЕЛИЦИАН – ТИЦИАН. 1088 год от основания Рима. 337 год от Р.Х.

Персы, нарушив мир, вынудили Константина готовиться к походу против них, но он был поражен болезнью, от которой умер.

Он крещен Евсевием Никомедийским и умирает в день Пятидесятницы на 64-м году жизни и 31-м году правления.

ТИРАНЫ в правление Константина.

КАЛОКЕР в Египте. АЛЕКСАНДР правил три года в Африке, которую отнял у Максенция. ВАЛЕНТ и МАРТИНИАН были последовательно провозглашены Цезарями Лицинием.

Начиная историю правления Константина, я остерегаюсь подражать нелепой и кощунственной лести Евсевия Кесарийского, который не постеснялся написать, что лишь Бог достоин быть панегиристом этого императора. Я представляю читателю государя, дорогого и уважаемого христианством, которое он освободил от гнета и возвел на трон; великого талантами, великого добродетелями, но не без пятен даже после принятия нашей святой веры. Политическая расчетливость и излишняя доверчивость заставили его совершить непростительные ошибки, и он служит примером той слишком распространенной непоследовательности, которая, отдавая дань правилам на словах, во многих поступках от них отступает. Нас может утешать то, что последние десять лет его жизни, наполненные делами, вдохновленными ревностью о христианстве, уже не омрачены никакими пороками, и что крещение, принятое им перед смертью, стало спасительным очищением, избавившим его душу от прежних скверн и позволившим не лишиться награды за то, что он сделал для христианской Церкви.

Я помещаю его имя в заголовке, хотя вначале он не занимал первого места среди правителей империи. Верховная власть после смерти Констанция Хлора перешла к Галерию. И даже Константин, которого солдаты сразу провозгласили Августом, вскоре был им низведен до положения простого Цезаря, как мы увидим далее. Но поскольку он с самого начала участвовал в верховной власти и в итоге сосредоточил ее в своих руках, удобство изложения истории без перерывов показалось мне предпочтительнее излишней скрупулезности, которая могла бы повредить ясности.

Первым шагом Константина после того, как войска его отца провозгласили его Августом в присутствии Галерия, было обращение к Галерию с просьбой подтвердить действия солдат в его пользу. Для этого он, согласно установленному тогда церемониалу, отправил ему свой портрет, увенчанный лаврами. Галерий вовсе не был расположен принять это. Его планы и намерения были совершенно иными, как я уже говорил, и он не мог ожидать особой преданности и покорности со стороны Константина, которого жестоко оскорбил; поэтому в первом порыве гнева он едва не велел сжечь и портрет, и того, кто его принес.

Однако, с другой стороны, он понимал, что отказ даст повод к войне, исход которой был бы крайне неопределенным. Молодой принц был признан и любим во всех землях, подвластных его отцу; и, если верить Лактанцию, даже войска, окружавшие Галерия, симпатизировали ему. Таким образом, правитель империи не мог рассчитывать на их верность, если бы попытался направить их против Константина. Поэтому ему пришлось подчиниться обстоятельствам и согласиться с тем, чего он не мог предотвратить. Тем не менее он хотел хотя бы отчасти отстоять свои властные полномочия, которые не были должным образом соблюдены. Он даровал Северу титул Августа, освободившийся после смерти Констанция Хлора, а Константину, посылая ему пурпур, велел довольствоваться именем и почестями Цезаря. Константин, проявив достойную похвалы умеренность, принял это решение и безропотно опустился со второго места на четвертое.

Галерий не был полностью недоволен сложившимся положением: если он и не извлек из смерти своего соправителя той выгоды, на которую рассчитывал, то, по крайней мере, не потерял ничего из того, что ранее принадлежало ему. Константин не объявлял себя его врагом и даже в какой-то мере подчинялся его приказам. Однако новые волнения вызвали у Галерия новые тревоги и стали бедствием, с которым он не смог справиться.

Причину этого он должен был видеть в себе. Я уже говорил, что этот правитель приказал провести перепись имущества и населения во всех подвластных ему провинциях и что эта операция проводилась с такой суровостью, что превратилась в тиранию. Он вознамерился распространить ее даже на Рим и уже назначил чиновников, которые под предлогом переписи должны были разорить эту столицу империи и всего мира. Таким образом, он не только встревожил и ожесточил граждан, но и восстановил против себя солдат; продолжая начатое Диоклетианом, он ослабил преторианцев новыми сокращениями. Максенций, сын Максимиана Геркула и зять Галерия, видя такое брожение умов, воспользовался неосмотрительностью правителя, чтобы окончательно поднять мятеж и самому возвыситься до императорской власти. Ему было крайне тяжело видеть, как Север и Максимин, обойдя его, сына и зятя императоров, были назначены Цезарями в ущерб ему. Возвышение Константина, который оправился от подобной несправедливости, пережитой им ранее, стало для Максенция новым стимулом. Поддержанный своим отцом [1], тосковавшим по величию, от которого его вынудили отказаться, и заручившись поддержкой нескольких видных военных и городских чиновников, он встал во главе оставшихся преторианцев; провозглашенный ими Августом, он без труда овладел Римом, приказал казнить наместника Галерия и нескольких других должностных лиц и был встречен народом как освободитель. По данным Тиллемона, эта революция произошла 28 октября того же 306 года от Р. Х., с которого мы начинаем правление Константина.

Наши авторы не указывают, где в тот момент находился Север, в чьем ведении была Италия. Будь то по его небрежности или из-за дел, занимавших его в другом месте, его отсутствие в Риме, несомненно, способствовало успеху предприятия Максенция. Узнав о случившемся, он поспешил остановить развитие событий, грозивших лишить его власти; вооруженный полномочиями Галерия, который не желал вторично подчиняться чужой воле и всегда ненавидел своего зятя, он собрал все войска, какие только были в Италии, и двинулся на Рим. Но эти войска были крайне не расположены служить ему: они привыкли подчиняться Максимиану Геркулу и потому должны были сохранять привязанность к сыну этого принца. Кроме того, прелести столицы, которыми они долго наслаждались, побуждали их скорее желать спокойной жизни в ней, нежели штурмовать ее как враги. Чтобы укрепить их в этих настроениях, Максимиан вновь появился на сцене.

Этот беспокойный старик, снедаемый страстным желанием вернуться на трон, вероятно, хотел испытать судьбу через своего сына, и, увидев его успех, решил извлечь из этого выгоду для себя и довести дело до крайних пределов. Поэтому он прибыл в Рим под предлогом поддержки Максенция и объединения всех умов в пользу нового принца, который его вызвал. Едва он появился, его сын, ни о чем не подозревавший, предложил ему – а сенат и римский народ умоляли его – вновь принять пурпур. Не нужно было принуждать его, и Максимиан с радостью вновь обрел звание, от которого отказался лишь с сожалением.

Таким образом, в империи одновременно оказалось шесть правителей, Августов или Цезарей: Галерий, Север, Максимин, Константин, Максимиан Геркул и Максенций. Говорят, что Максимиан Геркул даже пытался увеличить это число до семи, написав Диоклетиану и призвав его последовать его примеру. Но он не смог поколебать эту твердую душу, не склонную к поспешным решениям и всегда учитывавшую последствия.

Сначала Максимиану и Максенцию все удавалось. Когда Север приблизился к Риму, его ненадежные солдаты, подкупленные деньгами его врагов, покинули его, так что ему не оставалось ничего иного, как бежать в Равенну. Максимиан преследовал его и осадил город. Но поскольку крепость была сильна и хорошо снабжена, он опасался, что, если осада затянется, Галерий успеет прийти на помощь своему верному и покорному соправителю. Тогда он прибег к вероломству: поскольку имел дело с доверчивым и робким человеком, он убедил его, что не покушается на его жизнь и что, как только тот перестанет быть его соперником, станет его защитником. Север поверил ему, отдался в его руки и вернул ему пурпур, полученный от него двумя годами ранее. Максимиан, как человек религиозный, не хотел нарушать клятву, но предоставил действовать своему сыну. Едва несчастный Север покинул Равенну и отправился к месту своего уединения, как попал в засаду, устроенную Максенцием. Его доставили в Три Таверны на Аппиевой дороге, и там единственное, чего он смог добиться, – это легкой смерти: ему позволили вскрыть себе вены. Он оставил сына по имени Севериан, которого постигла не лучшая участь: несколько лет спустя он был убит Лицинием, как мы расскажем в свое время. Смерть Севера, вероятно, произошла в первые месяцы 307 года от Р. Х.

Максимиан, избавившись от Севера, опасался Галерия. Поэтому он решил заручиться поддержкой против него, вступив в тесный союз с Константином. У этого молодого принца, как и у Максимиана, не было причин любить Галерия; кроме того, он начинал свое правление весьма блистательно: любимый внутри страны, грозный для внешних врагов. Первым проявлением его власти стало дарование христианам свободы вероисповедания путем прямого отмены [2] эдикта о гонениях, который его отец лишь отказался исполнять. Он обращался со всеми подданными с той добротой и мягкостью, пример которых оставил ему отец и которые он считал самой драгоценной частью своего наследия. В то же время он отражал набеги франков, которых ничто не могло удержать от опустошения Галлии и попыток закрепиться там.

Эти народы, едва лишь увидев, что Констанций переправился в Британию, воспользовались его отсутствием, нарушили мир и возобновили свои опустошительные набеги. Константин, наследовавший отцу, выступил против них, разгромил их в Галлии, взял в плен двух их царей – Аскарика и Гайзу – и, желая устрашить весь народ жестокой расправой над их правителями, приказал бросить их на растерзание зверям во время великолепного зрелища, устроенного после победы.

Не удовлетворившись этим, Константин перешёл Рейн и вторгся во владения бруктеров [3], предав их огню и мечу. Ничто не было пощажено: деревни сожжены, скот захвачен и перебит, мужчины и женщины вырезаны, а те, кто избежал меча и были взяты в плен, ожидала ещё более жестокая участь. Поскольку он считал их неспособными принести какую-либо пользу из-за их неукротимой гордости и вероломства, они были приговорены к той же казни, что и их цари, – их отдали на растерзание зверям, чью свирепость они сами уподобляли.

Этой беспощадной жестокостью он намеревался принудить германские племена к вынужденному миру. Предвидя, что обстоятельства могут потребовать его присутствия в других местах, он хотел обеспечить безопасность своей страны, прежде чем будет вынужден её покинуть. Он принял все возможные меры для укрепления естественного барьера, которым Рейн отделял Германию. На реке содержался флот, берег был усеян фортами, расположенными на расстоянии друг от друга, хорошо снабжёнными и охраняемыми. В Кёльне он начал строительство моста, чтобы обеспечить себе удобный переход на тот берег в случае необходимости. Ужас, внушённый этими приготовлениями, был так велик среди германских племён, что многие из них явились к Константину с мольбами о пощаде, предлагая заложников и заверения в нерушимой верности.

Таково было положение дел у Константина, когда Максимиан прибыл в Галлию в начале 307 года от Р. Х., чтобы заручиться его дружбой.

Между ними уже существовали тесные связи. Констанций Хлор был приёмным сыном Максимиана и женат на его падчерице, Феодоре, которая родила Константину нескольких братьев и сестёр. Максимиан ещё более укрепил этот союз, выдав за Константина свою дочь Фаусту. Судя по свидетельству панегириста, этот брак планировался давно, и у нас нет оснований сомневаться в этом, поскольку император Юлиан подтверждает, что это было согласованное решение между Констанцем Хлором и Максимианом.

Впрочем, Константин ранее был женат на Минервине, о которой больше ничего не известно, и имел от неё сына по имени Крисп, которому на тот момент могло быть около семи лет. Его трагическая кончина впоследствии стала главным пятном на репутации отца. Возможно, Минервина к тому времени уже умерла, а может, была отвергнута, чтобы освободить место Фаусте. Достоверно известно, что она была не наложницей, а законной супругой. Языческие авторы согласны с христианскими в том, что Константин отличался целомудрием и избегал запретных удовольствий.

Максимиан, сделав Константина своим зятем, также даровал ему титул и ранг Августа. Константин принял его, считая, что назначение от Максимиана – более весомый и бесспорный титул, чем провозглашение его императором солдатами после смерти отца. Однако Галерий признал его в этом статусе лишь год спустя.

Пока всё это происходило в Галлии, Галерий вторгся в Италию, чтобы отомстить за Севера и свергнуть Максенция. Согласно Лактанцию, чья ненависть к этому правителю неизменно сильна, его замыслы простирались не далее, чем истребить сенат и перебить народ Рима. Но задумать такое было легче, чем исполнить. Галерий вёл многочисленное войско, но не сумел привязать его к себе уважением и любовью. К тому же он плохо представлял себе то, на что отважился.

Он никогда не видел Рима и, подобно Титиру у Вергилия [4], воображал его похожим на знакомые ему города, с небольшими отличиями. Когда же он приблизился к нему, то был поражён его огромными размерами и начал сомневаться в успехе. Вскоре Максенций, искусный в совращении солдат противника, сумел подкупить войска Галерия. Соблазнённые деньгами и обещаниями, они стали возмущаться «недостойной войной между тестем и зятем», лицемерно ссылаясь на священные права родины – будучи римлянами, они якобы не могли поднять руку на Рим.

Но дело не ограничилось пустыми криками. Целые легионы переходили на сторону Максенция. Галерий оказался в положении, схожем с тем, в котором был Север, и опасался такого же разгрома. Он смирил свою гордыню: бросился к ногам оставшихся солдат и мольбами, слезами, обещаниями щедрых наград добился того, что те не покинули его и сопроводили при отступлении. Так он бежал, даже не обнажив меча и не испытав судьбу в бою.

Лактанций утверждает, что его можно было легко добить, если бы пустились в погоню. Но Максенций, столь же беззаботный и беспечный, сколь коварный и лживый, счёл себя счастливым, избежав опасности, и позволил Галерию беспрепятственно уйти. Тот, не ожидавший такой нелепой снисходительности, принял меры, соответствующие его натуре, чтобы обеспечить отступление. Он разрешил, даже приказал своим войскам грабить и опустошать все земли на пути. Этот приказ привёл к разорению большей части Италии. Солдаты, получившие полную свободу действий, творили любые зверства. Галерий извлёк из этого двойную выгоду: обогатил армию и оставил потенциальным преследователям лишь разорённую землю, где невозможно было найти пропитания. Так он вернулся в свои провинции, покрытый позором неудачи и с сильно поредевшим войском.

Максенций, избавленный от всяких страхов и опьянённый успехом, предался всем порокам тирании. Он считал своей добычей имущество граждан и честь женщин, творя насилие без всяких опасений. Он не знал, что новый враг угрожает ему со стороны собственного отца.

Максимиан, император без владений, не был из тех, кто довольствуется пустым титулом. Его зять правил в Галлии, сын – в Италии, но их власть не была его властью, и он жил в зависимости от них. Он попытался настроить Константина против Максенция, но, потерпев неудачу, отправился в Рим, полагаясь лишь на себя и решив – раз чужая поддержка ему недоступна – в одиночку осуществить замысел, от которого его необузданное честолюбие не позволяло отказаться.

Он воображал, что войска, некогда ему подчинявшиеся, с радостью вернутся под начало прежнего императора, а дурное правление сына казалось ему наилучшим поводом для мятежа. Он строил козни, вёл интриги и, будучи отчаянно смелым, легко убедил себя, что сил достаточно. Тогда он созвал собрание солдат и народа и там обрушился с обвинениями на правление Максенция, который присутствовал при этом. Он объявил его недостойным власти и попытался лишить её силой, сорвав с плеч пурпурную мантию.

Это странное насилие заставило г-на де Тиллемона усомниться в законности рождения Максенция. Некоторые писатели утверждали, что он не был сыном Максимиана, а подменным ребёнком, которого императрица Евтропия подложила из политических соображений. Подобное предположение само по себе маловероятно, авторы, его подтверждающие, не слишком авторитетны, а в действительности Максенций всегда признавался сыном Максимиана. Если старый император пошёл против него на столь крайние меры, то лишь потому, что его пожирало бешеное честолюбие. Максимиан был вполне способен попрать естественные права, лишь бы вернуть себе власть.

Но он плохо рассчитал свои меры: Максенций нашел поддержку среди солдат, которые открыто встали на его сторону против бесчеловечного отца, против беспокойного старика, который не сумел ни удержать власть, когда обладал ею, ни довольствоваться частной жизнью, на которую сам себя обрек, и теперь хотел вернуть себе путем ужасного преступления то, от чего отказался то ли по непостоянству, то ли по слабости. Максимиан подвергся опасности: он вынужден был спасаться бегством и, по словам Лактанция, был изгнан из Рима, как второй Тарквиний Гордый.

Он удалился в отчаянии и замешательстве, но неизменившимся, и прибыл в Галлию к своему зятю Константину, тщетно пытаясь заразить его своей яростью. Отвергнутый этим государем, который не пожелал ни ввязываться в его распри, ни помогать ему в мести, он обратился к Галерию, непримиримому врагу своего сына. Лактанций приписывает ему замысел, достойный его, но маловероятный в данных обстоятельствах, – убить Галерия и занять его место. Правда, целью всех его действий был трон, и это желание доводило его до безумия, побуждая уничтожать любые препятствия на своем пути. Но власть Галерия была слишком прочна, чтобы ее можно было легко поколебать, и планы Максимиана, по крайней мере напрямую, не были направлены на ее свержение. Он задумал, как мы увидим, другой план, который провалился; и единственным результатом его поездки стало то, что он стал свидетелем возведения Лициния в ранг Августа.

Галерий не признавал Константина Августом. Максенция он считал узурпатором и тираном. Более чем вероятно, что он считал незаконным поступок Максимиана, вновь облачившегося в пурпур, и не признавал за ним никакого другого статуса, кроме как бывшего императора. Таким образом, место Августа, которое занимал Север, по его системе оставалось вакантным, и он предназначал его Лицинию.

Лициний был его земляком и давним другом, оказавшим ему большие услуги в войне против персидского царя Нарсеса. Он слыл искусным в военном деле и умел поддерживать дисциплину в войсках. Но это было его единственным достоинством. В остальном же ничто не может быть отвратительнее того портрета, который рисуют ему даже язычники. Они приписывают ему постыдную скупость, разврат, жестокий и вспыльчивый нрав, невероятную ненависть к наукам, которых он совершенно не знал и потому презирал, называя их ядом и общественной чумой. Особенно он ненавидел юриспруденцию, но вообще любой, кто развивал свой ум благородными знаниями, вызывал у него подозрения; а так как к прочим порокам он добавлял жестокость, то часто философы, единственной виной которых была их профессия, осуждались им на муки, которые законы предусматривали для рабов.

Он был жестоким гонителем христиан, насколько ему позволяли обстоятельства; и если в некоторые периоды он щадил их или даже казалось покровительствовал им, то эта снисходительность объяснялась лишь политическими соображениями, умевшими приспосабливаться к обстановке. Это была свирепая душа, принесшая на трон все пороки деревенского происхождения и грубого воспитания, хотя он и приписывал себе некую знатность, возводя себя к императору Филиппу: выдумка, которая лишь добавляла к низости его происхождения смехотворность тщеславия. Однако от своего прежнего состояния он сохранил образ мыслей, достойный правителя. Родившись в дакийской деревне и с детства привыкнув к сельским трудам, он всегда благоволил к тем, кто занимался земледелием – части государства, слишком часто забываемой, но являющейся его основой и опорой.

Из этого описания характера Лициния видно, что нет ничего удивительного в том, что Галерий любил его, находя в нем почти свое второе «я». Уже давно, как я уже отмечал, он задумал возвысить его. Однако во время первого изменения системы власти, которое он инициировал, он не предложил его Диоклетиану в качестве Цезаря, потому что Лицинию тогда было уже за сорок, и он казался ему в том возрасте, когда можно сразу стать Августом. Он рассчитывал на место Констанция Хлора, но его план был нарушен возвышением Константина, и он воспользовался смертью Севера, чтобы наконец осуществить задуманное.

Узурпация Максенция и безумные амбиции Максимиана создавали новое препятствие; и я убежден, что именно из-за этих трудностей Галерий пожелал придать своим действиям видимость законности, заручившись согласием Диоклетиана, который был как бы отцом всех правящих тогда князей и чье достоинство, сохраненное им в отставке, все еще внушало почтение. Поэтому Галерий пригласил его прибыть в Карнунт в Паннонии, где он тогда находился, чтобы они могли посовещаться. Именно в этот город явился Максимиан, неожиданный и нежеланный, с планами, совершенно отличными от их замыслов. По-видимому, он намеревался добиться от Диоклетиана личными просьбами того, чего не смог достичь письмами, и склонить его вновь принять верховную власть, чтобы, как он говорил, империя, восстановленная и сохраненная их многолетними трудами, не оказалась во власти неразумной молодежи, которая сама себя впутывала в управление, к которому была неспособна. Диоклетиану нетрудно было разглядеть за этими красивыми словами и рассуждениями об общественном благе личный интерес, двигавший его коллегой; но, не вдаваясь в бесполезные объяснения, он ограничился восхвалением сладости покоя, которым наслаждался в отставке, и, вероятно, именно тогда привел в пример овощи со своего огорода, предпочитая их всем почестям. Таким образом, в Карнунте все прошло мирно. Лициний был провозглашен Августом Галерием в присутствии Диоклетиана и Максимиана 11 ноября того же 307 года, когда был убит Север, и получил в управление Паннонию и Рецию, ожидая, вероятно, Италию, когда Максенций будет лишен ее.

Назначив Лициния Августом, Галерий подтвердил и усугубил опалу Максимиана. Тем не менее, кажется, он хотел утешить его некоторыми знаками внимания и даже позволил ему сохранить почести и титул Августа, сделав его своим коллегой по консулату на следующий 308 год и даже предоставив ему первое место.

Здесь я должен предупредить, что со времени узурпации Максенция путаница, царившая в империи, внесла большой беспорядок в летописи, так что консулаты всех этих лет сильно запутаны. Максенций никогда не признавался Галерием, главой империи, и, в свою очередь, Галерий не признавался в Риме, где господствовал Максенций. Каждый из этих двух князей назначал своих консулов и не принимал назначенных другим. Отсюда множество недоразумений, которые часто очень трудно разъяснить. Здесь не место вдаваться в подобные дискуссии: любопытствующие могут обратиться к г-ну де Тиллемону.

Максимиан, Август по титулу и обладающий бесплодными почестями консулата, который даже не признавался в Риме, недолго оставался у Галерия. В 308 году он вернулся в Галлию, где Константин предоставил ему убежище, еще не научившись не доверять своему тестю и его неисцелимой страсти к власти, которая владела этим честолюбивым стариком. Тот, чтобы поддержать доверчивость зятя, сделал вид, что проявляет умеренность, и во второй раз сложил с себя пурпур. Он рассчитывал таким образом избавиться от всех подозрений и тем вернее восстановить свое положение, чем тише и скрытнее будут его маневры. Легковерие Константина способствовало коварным надеждам Максимиана. Молодой император не только обеспечил тестю жизнь в императорской роскоши в качестве частного лица, но и проявлял к нему крайнюю почтительность: он хотел, чтобы подданные почитали Максимиана и повиновались ему, и сам подавал им пример, следуя его советам, угадывая его желания, оставляя себе почти лишь почет верховной власти, а ему – ее реальную силу.

Такой щедрый образ действий удовлетворил бы душу, способную к умеренности. Но, как замечает по этому поводу даже оратор, которого я уже не раз цитировал [5], нет даров судьбы, которые могли бы насытить алчность тех, чьи желания не сдерживаются разумом. Они не чувствуют своего счастья, которое делает их лишь неблагодарными; и, вечно полные надежд, вечно лишенные благ, которыми могли бы наслаждаться, они теряют настоящее в погоне за неверным и опасным будущим. Какая разница, добавляет тот же оратор, между Максимианом и его соправителем! Этот божественный муж, который первым разделил власть, которой мог обладать единолично, и первым от нее отказался, не раскаивается в своем решении и не считает потерянным то, что добровольно уступил; поистине счастливый, будучи частным лицом, он видит, как повелители империи воздают ему почести как старшему.

Максимиану потребовалось некоторое время, чтобы устроить все согласно своим замыслам. Таким образом, он оставался спокойным весь 308 год и часть следующего.

В начале 308 года Константин еще пользовался титулом Августа только в провинциях, которые ему подчинялись. Честолюбие другого доставило ему преимущество быть признанным в этом качестве Галерием, а следовательно, и всей империей, за исключением областей, подвластных Максенцию. Максимин, который тремя годами ранее был назначен Цезарем Диоклетианом по представлению Галерия, с яростью увидел возвышение Лициния до ранга Августа. Он считал себя ущемленным, и его жалобы не были лишены оснований. Поскольку он обладал правом старшинства, которое говорило в его пользу, он полагал себя вправе не уступать первенство новичку и написал об этом Галерию, который был крайне раздражен, видя, как его племянник противится его воле. Он возвысил его из ничтожества, рассчитывая на слепое повиновение с его стороны, но, по правде говоря, не заслуживал его. Его собственный пример обратился против него; и после насилия, совершенного им над Диоклетианом, он не имел права жаловаться на отсутствие покорности у своих ставленников. Тем не менее он желал, чтобы ему повиновались, и ответил Максимину, что его распоряжения должны уважаться, а кроме того, возраст Лициния был веским основанием для предпочтения. Максимин настаивал с новой силой: дело перешло в переговоры; и Галерий, начав смягчаться, предложил упразднить титул Цезарей и даровать Максимину и Константину, чье положение было одинаковым, титул сыновей Августов. Эта перемена была иллюзией, которая не устраняла обиды, на которую, как считал Максимин, он имел право. Не сумев добиться справедливости, он взял ее сам. На созванном им собрании своей армии он был провозглашен Августом и известил об этом Галерия, притворяясь, что произошедшее было делом рук солдат. Я не устаю отмечать, какова тогда была власть военных в римском государстве. Галерий уступил и согласился, чтобы титул и почести Августа были распространены на четырех правителей: его самого, Лициния, Максимина и Константина. Максенций по-прежнему считался мятежником и тираном.

Из этого соглашения, в котором сила играла не меньшую, если не большую роль, чем законы, возник спор о старшинстве между Августами. Галерий, несомненно, был первым; но трое остальных выдвигали взаимно противоречащие права и притязания. Лициний опирался на волю Галерия. Константин был первым из троих, кто носил имя Августа. Максимин ссылался на то, что он был старшим Цезарем. Этот спор разрешили события.

Константин подкреплял новые почести, которыми он был недавно удостоен, новыми подвигами против врагов империи. Франки вновь взялись за оружие и угрожали Галлии новым вторжением. Константину стоило лишь показаться, чтобы остановить их набеги, и это произошло дважды за очень короткий срок. Ибо происки Максимиана Геркулия вынудили молодого принца прервать свой первый поход, что дало франкам возможность возобновить свои действия и заставило его снова выступить против них – и всегда с тем же успехом. Как только он появлялся, все возвращалось к спокойствию; и если его отсутствие вдохновляло эти беспокойные народы на дерзкие выступления, его неожиданное и быстрое возвращение повергало их в ужас и заставляло разом выпустить оружие из рук.

Его вероломный тесть доставил ему еще более тяжкие тревоги своими домашними интригами, которые, смешавшись, как мы видели, с войной против франков, в конце концов погубили их зачинщика.

При первых известиях о восстании германских племен Константин, готовясь немедленно выступить для их усмирения, получил от Максимиана совет взять с собой лишь небольшую часть войск, как более чем достаточную против таких врагов. Этот совет вполне соответствовал характеру Константина – деятельному, пылкому, исполненному огня и превыше всего ценящему быстроту исполнения. Коварный старец, давая этот совет, руководствовался двойным злым умыслом. С одной стороны, он не терял надежды, что его зять, слабо сопровождаемый, погибнет в каком-нибудь сражении с воинственными племенами; с другой – он рассчитывал привлечь на свою сторону многочисленные войска, которые Константин оставлял в бездействии и которые, не сдерживаемые более присутствием своего принца, были бы более склонны поддаться соблазну. Преследуя эти цели, как только Константин удалился, он принялся вербовать сторонников среди офицеров и солдат; и когда узнал, что тот вступил на вражескую землю, сбросил маску, в третий раз облачился в пурпур, велел провозгласить себя императором и, завладев казной принца, щедро одарил всех, кто пожелал разделить с ним добычу. Но он не нашел все умы готовыми к этому, и верность многих не поколебали его дары. Это происходило в стране, которую мы называем Провансом.

Константин, находившийся тогда на Рейне, был быстро извещен об этом, и поскольку он уже одержал над франками некоторые успехи, обеспечивавшие ему безопасность с этой стороны, он не медлил ни мгновения, чтобы устранить угрозу, грозившую его гибелью. Рвение его войск равнялось его собственному; любая задержка казалась им ненавистной. С берегов Рейна они сначала двинулись к Шалон-сюр-Сон, не отдыхая на этом долгом марше. Там Константин посадил свои войска на корабли и спустился по Соне и Роне до Арля, где рассчитывал найти Максимиана; но старый честолюбец уже покинул это место. Застигнутый врасплох быстротой Константина и не успев укрепить и увеличить свою партию, он нашел спасение в бегстве в Марсель, где заперся и приготовился к обороне, намереваясь, как говорит Евтропий, выиграть время, чтобы бежать морем в Италию, и надеясь, что звание отца еще доставит ему покровительство Максенция. Вся страна, им покинутая, с радостью вернулась под власть своего законного государя; войска, поддавшиеся соблазну, поспешили возобновить ему свою присягу. Константина любили; и у Максимиана остались лишь солдаты, которых он увел с собой и которые, как показали события, были ему мало преданы.

Константину не составило труда одолеть такого слабого противника. Подойдя к Марселю, он сначала предпринял штурм города; но лестницы оказались слишком коротки, и он велел трубить отступление, сдерживая пыл своих солдат, не знавших преград и считавших для своего мужа ничего невозможным. Видимо, он хотел победить с меньшим риском и меньшими потерями, с помощью своих сторонников в городе: ибо когда Максимиан показался на стене, Константин завел с ним разговор и мягко упрекнул его за его поведение, на что старый император ответил лишь грубой бранью. Пока длилась эта беседа, горожане открыли одни из ворот, через которые внезапно ворвались люди Константина. Максимиан, схваченный на месте, был приведен к ногам победителя, который ограничился словесным выговором и пощадил его жизнь из уважения к родству, их связывавшему. Однако он принял необходимые меры для своей безопасности: лишил несчастного старика императорского пурпура и держал его при себе.

Максимиан оставался спокойным до конца 309 года, к которому, видимо, относится безумная затея, о которой я только что рассказал; но покой был для него мучителен. Уже в следующем, 310 году от Р. Х., он замыслил новое предательство, еще чернее предыдущего, которое наконец навлекло на него смерть, которой он искал.

Слепое злодейство и безнаказанность первых преступлений – приманка, толкающая дурное сердце на новые. Максимиан был достаточно злодейски и безумен, чтобы уговаривать свою дочь предать Константина его ярости. Мольбами, ласками, лестными обещаниями он старался склонить ее оставить ночью открытой спальню, где лежал император, и удалить стражу. Фауста оказалась в большом затруднении. С одной стороны, она, без сомнения, боялась гнева отца, если откажется исполнить его требование; с другой – была твердо решина не предавать мужа. Она обещала сделать, что от нее требовали, и обо всем рассказала Константину. Они условились устроить так, чтобы изобличить преступника и поймать его на месте. Для этого на ложе императора положили евнуха, которого не боялись пожертвовать; кажущаяся небрежность во всем покое как бы приглашала убийцу. Действительно, в полночь Максимиан поднялся и, видя стражу либо спящей, либо нерадивой, не усомнился, что Фауста сдержала слово. Он приблизился, подошел к ложу, убил того, кто на нем лежал, и, полагая, что убил Константина, уже предался взрывам радости, когда появился Константин в окружении вооруженных людей. Легко представить, каков был ужас преступника. Немая ярость сковала его. Он сам лишил себя всех средств защиты и не мог более надеяться на милость. Константин счел достаточным предоставить ему свободный выбор способа смерти; и Максимиан окончил веревкой, которой сам себя задушил, жизнь, запятнанную преступлениями. Ему было шестьдесят лет, и погиб он в Марселе.

Такова была позорная катастрофа принца, царствовавшего славно почти двадцать лет. Пока им руководил Диоклетиан, он пользовался счастливой и блистательной судьбой. Предоставленный самому себе, он прожил жизнь, сплошь состоявшую из безрассудных предприятий, преступлений и несчастий. Великая похвала мудрости того, чей авторитет и советы удерживали в границах характер, склонный ко всяким крайностям.

Максенций, желая казаться опечаленным смертью, которая, вероятно, была для него поводом для радости, приказал обожествить Максимиана и возвел в боги этого князя, ненавидимого небом и землей. Константин не оспаривал у него погребальных почестей и даже воздвиг ему великолепную гробницу. Считалось, что в 1054 году эту гробницу обнаружили в Марселе. Ее вскрыли, и тело, найденное нетленным, было брошено в море по совету Рамбо, архиепископа Арля.

Довольно странно, что Константин, одновременно с тем, как устраивал Максимиану почетное погребение, везде приказывал сбрасывать его статуи и уничтожать его изображения. Это действие, само по себе отвратительное, становилось еще более гнусным из-за того, что оскорбление падало и на Диоклетиана, чьи статуи и изображения обычно сопровождали статуи его соправителя. Мне кажется, Константин проявил бы больше великодушия, если бы пощадил памятники Максимиана ради Диоклетиана, чем вовлекая в общую немилость своего благодетеля вместе со своим врагом.

Смерть Максимиана относится к 310 году. Он был жестоким гонителем христиан и, как мы уже отмечали, начал преследовать их задолго до того, как эдикт Диоклетиана сделал это своего рода законом. Как первый из гонителей, он и погиб первым, со всеми знаками Божественного возмездия. Галерий вскоре последовал за ним. Он был главным виновником войны, торжественно объявленной слугам Божьим, и Бог покарал его непосредственно, не прибегая к посредничеству людей.

Этот князь, полный сознания своего величия, меньше всего думал о суровом наказании, которое ему угрожало. В начале 310 года он занимался подготовкой к празднованию двадцатилетия своего правления, которое намеревался отпраздновать 1 марта 312 года. И словно радости государя должны были обернуться несчастьем для народа, он не останавливался ни перед каким насилием над подданными, чтобы собрать огромные суммы и тем самым обеспечить великолепие своих виценналий. Мы уже видели, к каким поборам привела перепись, проведенная им по всей империи. Новый налог взимался с той же жестокостью. Повсюду солдаты, скорее исполнявшие роль палачей, вымогали деньги. Напрасно несчастные налогоплательщики ссылались на свою бедность – им приходилось либо терпеть невыносимые мучения, либо немедленно платить то, чего у них не было. Ни один гумн не оставался без безжалостного сборщика, ни один виноградник – без сторожа. Земледельцев и виноградарей, чей труд давал другим пищу и питье, доводили до голодной смерти. Помимо плодов земли, требовали еще золото, серебро и драгоценные ткани для украшения зрелищ, так что, лишая несчастных подданных империи естественных богатств и всех средств к существованию, от них тем не менее требовали то, чего они уже не могли добыть. Галерий разорял ради пустых забав всех, кому не посчастливилось подчиняться его законам. Но христианам, кроме того, приходилось терпеть жестокие гонения, длившиеся уже семь лет и с каждым днем становившиеся все более свирепыми.

Наконец, Бог отомстил этому непримиримому врагу Своего культа и поразил его неизлечимой болезнью, место поражения которой заставляет думать, что она была вызвана, как я уже отмечал, развратом. Евсевий и особенно Лактанций [6] оставили нам описание этой ужасной болезни. Я ограничусь лишь замечанием, что мучения были долгими, все искусство врачей и все хирургические операции оказались бесполезны; гниение проникло во внутренности, откуда выходило несметное количество червей, и даже облик больного стал чудовищным. Выше пояса он иссох до скелета, а нижняя часть тела так распухла, что нельзя было различить ни ног, ни ступней, и казалось, будто видишь надутую бурдюк.

Несчастный князь, испытывая невероятные страдания, сначала проявил свою обычную жестокость. В награду за услуги, оказанные ему врачами и хирургами, он приказал казнить нескольких из них и продолжал преследовать христиан с прежней яростью. Однако долгая болезнь, длившаяся целый год, в конце концов сломила его и пробудила в нем раскаяние за жестокости, совершенные против стольких невинных. Руфин сообщает, что один из его врачей, несомненно христианин, помог ему прийти к этому размышлению, смело указав, что его болезнь – явная Божья кара, не поддающаяся человеческим лекарствам; что он давно ведет войну против слуг Божьих, и потому Бог простер на него Свою десницу. Галерий не мог полностью отвергнуть эту мысль, которую подтверждала невыносимость его страданий. Подобно новому Антиоху, он испытал некое подобие раскаяния, но менее глубокое и искреннее, чем у этого древнего преступника. Его гордость не позволила ему полностью признать свою вину, и, издав эдикт о прекращении гонений, он хотел сохранить честь своего прежнего поведения.

Хотя этот эдикт был его произведением, в нем наряду с его именем стоят имена императоров Константина и Лициния. Имя Максенция там не упоминается, поскольку другие князья не признавали его. Непонятно, почему не назван Максимин. Скорее всего, его имя просто опущено по небрежности переписчиков. Эдикт был опубликован на латыни, языке империи, и Лактанций сохранил его оригинальный текст.

Галерий начинает с того, что хвалится своими благими намерениями реформировать злоупотребления согласно древней римской дисциплине. В число этих злоупотреблений он включает христианскую веру и обвиняет ее последователей в ослеплении, поскольку они отвергли заветы отцов, то есть идолопоклонство. Он признает жестокость и бесполезность мер, принятых им для уничтожения христианства, а также стойкость христиан, одни из которых приняли смерть, а другие, даже после закрытия их храмов, не стали посещать храмы имперских богов. Он заявляет, что тронут их положением – лишенными возможности исповедовать какую-либо религию, – и из снисхождения и милосердия разрешает им вновь собираться для почитания своего Бога по своему обычаю. В конце он повелевает им молиться Богу о его здравии.

Легко заметить, насколько это заявление далеко от признания несправедливости гонений. Страдания вынудили Галерия изменить свое поведение, но не заставили осудить содеянное. Тем не менее, это принесло благо: церкви обрели мир, узники, заключенные за христианскую веру, получили свободу, храмы истинного Бога были восстановлены. Но Галерий не заслуживал награды за мир, дарованный столь неохотно. Эдикт был выставлен в Никомедии 30 апреля 311 года, а император умер в следующем месяце, вероятно, в Сардике, столице Дакии, его родной земли. Умирая, он поручил свою жену Валерию и незаконнорожденного сына Кандидиана Лицинию, который вместо того, чтобы стать их защитником, как того требовали все разумные доводы, объявил себя их врагом (о чем мы расскажем позже) и через несколько лет предал их смерти.

Кажется, Галерий ценил и любил Валерию, в честь которой назвал небольшой округ в Паннонии, расчищенный им и сделанный пригодным для жизни путем вырубки больших лесов и осушения вод озера Пельсо [7] в Дунай. Его родина Дакия была ему дорога до предосудительной крайности, если правда, как пишет Лактанций, что он задумывал прославить ее, отменив название Римской империи и заменив его на Дакийскую империю. Все, что история рассказывает об этом принце, указывает на крайний, преувеличенный характер, не знавший меры. Даже если бы он не был ярым и жестоким гонителем христиан, честолюбие, суровость и несправедливость, царившие в его поведении, все равно заставили бы нас считать его дурным правителем. Он был неблагодарен к Диоклетиану, несправедлив к Константину и тираничен по отношению к народам. Его сильной стороной была война – но даже здесь он не преуспел против Максенция. Он правил девятнадцать лет, два месяца и несколько дней, начиная с момента назначения Цезарем; шесть лет и несколько дней – с момента получения титула Августа.

Не сказано, чтобы он сделал какие-либо распоряжения относительно своих владений. Однако можно с большой долей вероятности предположить, что он планировал сделать Лициния своим преемником. Но Малая Азия, которой он владел, слишком подходила Максимину, чтобы не разжечь его алчность. Как только он узнал о смерти Галерия, то немедленно начал захватывать эту прекрасную провинцию и, воспользовавшись медлительностью Лициния, который бездействовал, дошел до Вифинии, везде встречаемый с радостью, поскольку отменил обременительный закон о переписи, чтобы завоевать расположение народа. Лициний наконец выступил ему навстречу, и на берегах Фракийского пролива, или Босфора, оба правителя выстроили войска, угрожая друг другу войной, которой оба боялись. Спор был улажен соглашением: Лициний уступил то, что его более расторопный соперник уже захватил, и согласился, чтобы Максимин присоединил Азию к Востоку и Египту. Сам же он остался мирным владельцем Иллирии, к которой были как бы присоединены Фракия, Македония и Греция.

Вот каким тогда был раздел империи. Константин, Лициний и Максимин, признавая друг друга Августами, но оспаривая первенство, правили: первый – в Галлии, Испании и Британии; второй – в Иллирии; третий – в Азии, на Востоке и в Египте. Центр империи, то есть Италия и Африка, находился под властью Максенция, которого остальные три правителя считали тираном.

Максенций, как я уже говорил, начал с захвата Рима. Именно в этом 311 году он присоединил к своим владениям Африку, которая сначала отказалась признать его, а затем провозгласила императором некоего Александра, правившего там более трех лет. Зосим – автор, который проливает больше всего света на эти события, но с присущей ему путаницей и неясностями, всегда сопровождающими его повествования.

Максенций, успешно отразив атаки Севера и Галерия и укрепив свою власть в Италии, потребовал Африку как зависимую территорию и часть владений побежденного им Севера. Он отправил туда своих магистратов – это была формальная процедура захвата. Похоже, это вызвало раскол среди африканских войск. Большая часть подчинилась Максенцию, но некоторые, сохраняя верность Галерию, отказались повиноваться его врагу. Будучи слабее, они решили отступить в Александрию, под защиту Максимина, правившего Египтом, но путь им отрезали, и они вынуждены были вернуться в Карфаген, подчинившись силе.

Максенций, не доверяя этой вынужденной покорности, задумал лично отправиться в Африку, чтобы утвердить свою власть. Кроме того, будучи жестоким и мстительным, он хотел наказать тех, кого пришлось силой подчинять. Наконец, он подозревал Александра, командовавшего в Африке как викарий префекта претория. Александр, однако, не был опасен – человек робкий, нерешительный, вялый по характеру, к тому же ослабленный старостью. Но Максенций во всех отношениях был еще хуже. Несмотря на веские причины, он не осуществил свой план из-за суеверной веры в гадания гаруспиков или, возможно, из-за трусости, которую прикрывал этим предлогом. Жрецы, исследовав внутренности жертв, не увидели благоприятных знамений, и он отказался от поездки в Африку, погрузившись в удовольствия Рима.

Тем не менее, он потребовал у Александра заложника – его сына. Александр, опасаясь за ребенка (нежного возраста и красивой внешности) из-за позорных и жестоких наклонностей тирана, отказался. Разгневанный Максенций подослал убийц, но это лишь ускорило мятеж. Убийц разоблачили, солдаты, справедливо возмущенные и помня старые обиды, свергли его власть и провозгласили своего командира императором. Это произошло в 308 году. Александр, несмотря на неспособность, благодаря противостоянию с Максенцием, спокойно правил в Африке более трех лет.

В 311 году Максенций наконец пробудился от бездействия и, готовясь к войне с Константином, решил сначала подчинить Африку. Это не потребовало больших усилий. Он отправил префекта претория Руфия Волузиана с небольшим отрядом, назначив ему в помощники малоизвестного, но считавшегося умелым полководцем Зенаса. Они разбили Александра, который был захвачен и задушен. Африка вновь подчинилась Максенцию.

Во время этих событий город Цирта в Нумидии пережил осаду – либо за Александра, либо против него (оригинальное выражение автора двусмысленно). Город сильно пострадал, но позже был восстановлен Константином и назван в его честь Константиной.

Максенций, одержав победу, злоупотребил успехом со всей жестокостью низкой души. Он разорил Африку тираническими мерами, используя мятеж Александра как предлог. Доносчики, по словам Зосима, получили возможность обвинять в поддержке мятежников всех, кого выделяло происхождение или богатство. Никто не был пощажен: многие погибли, остальные лишились имущества. Максенций даже хотел разрушить Карфаген, лишив Римскую империю одного из ее украшений, торжествуя, как будто Карфаген все еще был соперником Рима. Но ему не хватило времени завершить месть – война с Константином оказалась важнее.

Как я уже говорил, он притворялся, будто мстит за смерть отца, но на самом деле им двигали честолюбие и желание обогатиться за счет Константина. Он не осознавал, насколько опасен его противник. Ненавидимый и презираемый, он напал на правителя, которого все подчиненные уважали и любили.

Не только христианские писатели изображают Максенция в самых мрачных красках. Язычники также не благоволят к нему. Зосим утверждает, что Максенций предавался всякого рода жестокостям и разврату в Риме и по всей Италии. Аврелий Виктор добавляет к этим отвратительным излишествам трусость, робость и ленивую апатию, которая, по словам одного панегириста того времени, едва позволяла ему ступить за пределы своего дворца. Он не знал никаких военных упражнений; Марсово поле никогда его не видело. Его занятия ограничивались приятными прогулками по садам и мраморным портикам. Поездка в загородный дом была для него целым путешествием, и он гордился этим постыдным бездействием. Он даже откровенно заявлял, что он – единственный император, а другие князья сражаются за него на границах. Такова была изнеженность Максенция.

Что касается его других пороков, подробности нам сообщает главным образом христианский автор, но он лишь развивает то, что Зосим и Виктор выразили в двух словах.

«Максенций, – говорит Евсевий [8], – вначале, когда почувствовал себя хозяином Рима, хотел создать впечатление мягкости своего правления, прекратив гонения на христиан. Но эта мягкость была в нем притворной и скрывала истинную суть; и если религия его предков не трогала его сердце настолько, чтобы разжечь его жестокость, то его страсти, которым он давал волю, толкали его на самые ужасные насилия против всех его подданных без разбора. Грубо развратный, он похищал у мужей их жен и возвращал их обесчещенными. И это касалось не только простых семей: своими оскорблениями он нападал на самых знатных людей Рима и сената. Ничто не могло утолить ярость его желаний, которые, возрождаясь по мере их удовлетворения, переходили от одной жертвы к другой, не оставляя ни одной добродетели в безопасности. Однако он потерпел неудачу перед стойкостью христианских женщин, которые, боясь менее смерти, чем потери сокровища целомудрия, бросили вызов насилию тирана. Евсевий приводит в пример одну из них, которая, движимая благородством, которое языческая мораль могла бы оправдать, но которое евангельский закон не позволяет нам хвалить, сама лишила себя жизни, чтобы спасти свою честь».

Софрония [9], христианка, жена одного из самых знатных сенаторов, имела несчастье привлечь взгляд Максенция. Уже слуги тирана явились в дом, чтобы увести ее, а муж, по малодушной слабости, позволил им увести свою жертву. Она попросила мгновение, чтобы привести себя в порядок и принарядиться; и, оставшись одна, взяла нож и вонзила его себе в грудь. Не сказано, вызвало ли это трагическое происшествие какое-либо волнение в Риме, но оно ничуть не исправило Максенция, который до конца своей жизни и правления упорствовал в своей тиранической подлости.

Его жестокость, как я уже говорил, шла рука об руку с другими пороками. Подстрекаемый алчностью, он видел столько преступников, сколько богатых людей. Все, чьи владения могли соблазнить Максенция, не могли избежать смерти. Мягкость, покорность, терпение не смягчали его; тем более не действовало на него достоинство людей. «Невозможно сосчитать, – говорит Евсевий, – число сенаторов, которых он погубил под разными предлогами, меняющимися по обстоятельствам и всегда ложными».

Следуя правилу дурных правителей, он опирался исключительно на военных. Поэтому он осыпал их щедротами и истощал для них государственную казну. «Пользуйтесь, расточайте, тратьте, – говорил он им, – это ваша доля». В одной из стычек между народом и солдатами он позволил последним перебить горожан, и резня была ужасной. Давая таким образом войскам полную свободу, он обеспечивал себе послушных исполнителей всех своих насилий; и не только Рим, но и вся Италия была наполнена приспешниками его тирании.

Чтобы покрыть огромные расходы, которыми он привязывал к себе войска, государственной казны вскоре перестало хватать: к ней пришлось добавить несправедливые конфискации, налоги на все сословия, вплоть до земледельцев, и даже разграбление храмов. Следствием такого дурного управления стал недостаток предметов первой необходимости и голод, столь сильный, что никто из живших тогда не помнил подобного в Риме.

Максенцию не хватало только нечестия и колдовства, чтобы стать законченным чудовищем; но он не хотел, чтобы отсутствие этой черты делало картину неполной. Евсевий обвиняет его в том, что, готовясь к войне против Константина, он совершал отвратительные жертвоприношения, закалывая беременных женщин и малых детей, чтобы искать будущее в их трепещущих внутренностях и переложить на этих несчастных и невинных жертв бедствия, которыми ему грозили.

После этого портрета Максенция нет нужды говорить, что ничто так не отличалось от него, как Константин, обладавший всеми противоположными добродетелями и который в самый момент, когда их разногласия переросли в открытую войну, избавился от единственного пятна, общего с его врагом, – отказавшись от поклонения идолам и став почитателем истинного Бога.

Воинственный и благодетельный, Константин одинаково заботился об отражении внешних врагов и о благополучии своих подданных. Франки были постоянным объектом его триумфов. Большинство народов, входивших в этот союз, – бруктеры, хамавы, херуски и другие, – объединились в 310 году, чтобы предпринять более мощное наступление, и готовились вторгнуться в Галлию, где уже более шестидесяти лет безуспешно пытались закрепиться. Константин выступил против них и перед битвой совершил акт храбрости, который в князе скорее требует извинений, чем заслуживает похвалы. Переодевшись и сопровождаемый лишь двумя спутниками, он проник во вражеский лагерь и вступил в беседу с некоторыми из них, чтобы выведать их замыслы. Более удачливый, чем благоразумный, он вернулся неузнанным, а затем, атаковав франков с выгодной позиции, полностью разгромил их армию. Таким образом, объединение главных сил союза лишь сократило Константину путь к победе, которая потребовала бы гораздо больше времени, если бы ему пришлось покорять все эти народы поодиночке. Г-н де Тиллемон предполагает, что именно в честь этого важного подвига Константин принял прозвище «Максим» (Величайший), которое закрепила за ним потомство.

Он заслужил это не столько своими военными успехами, сколько добрым отношением к народам, жившим под его властью. Он подавил доносчиков суровыми законами и положил конец притеснениям, которым часто подвергались со стороны последних даже самые добродетельные люди. Он объезжал свои провинции, повсюду искоренял злоупотребления, наводил порядок и способствовал процветанию всех благ мира. Евсевий упоминает о путешествии, которое Константин совершил в Британию с такими же намерениями. Из панегирика Евмения мы узнаём, что Трир, бывший обычной резиденцией этого государя и сильно пострадавший от набегов варваров в прежние времена, возрождался и украшался его заботами: там он построил большой цирк, площадь, базилики и дворец для отправления правосудия. Этот оратор не желает для счастья своего родного Отёна ничего иного, кроме того, чтобы Константин соблаговолил посетить его.

Желание оратора исполнилось. Константин прибыл в Отён в 311 году и был тронут бедственным состоянием, в котором находились и город, и сельская местность, разорённые войнами и окончательно разрушенные суровыми налогами. Решив применить действенные меры, он даже не дал времени сенату и всем городским сословиям, вышедшим ему навстречу, изложить свои нужды; он предупредил их и сам спросил, что они считают необходимым для облегчения своего положения. Радость и благодарность заставили их пасть к его ногам. Константин не смог сдержать слёз при таком трогательном зрелище: «слёзы спасительные для нас, – говорит Евмений, – и славные для государя, который их проливал». Он ознакомился с их положением и тут же, не откладывая благодеяния, простил им задолженность перед казной за пять лет и сократил обычный ежегодный налог более чем на четверть. Город, желая почтить столь благодетельного правителя, принял его имя и стал называться Флавией; однако это название не смогло вытеснить имя Августодун, которое город носил со времён Августа и которое сохранилось.

Именно в этом же 311 году произошёл разрыв между Константином и Максенцием. Они никогда не были искренне едины, хотя никогда не воевали друг с другом и даже, по-видимому, признавали друг друга, по крайней мере некоторое время, коллегами. Это предположение я делаю на том основании, что статуи Константина, как мы увидим, стояли и почитались в Риме, которым владел Максенций. Но разница в характерах и принципах была слишком велика, чтобы под мирной внешностью не скрывалось действительного разъединения сердец.

Максенций поднял знамя войны. Константин соблюдал видимость единства, избегая открытых столкновений. Он даже сделал шаги навстречу своему шурину: призвал его жить в согласии и добром взаимопонимании. Его усилия остались без ответа. Максенций, надменный, столь же честолюбивый, сколь и бездарный, отверг его предложения. Он располагал многочисленными армиями и, гордый этим преимуществом, замышлял ни много ни мало как завоевать владения Константина, а возможно, даже и Лициния. Последнему он не объявил открыто войну, но явно спровоцировал Константина, приказав низвергнуть и подвергнуть поруганию его статуи. Это оскорбление было знаком враждебности; и оскорблённый государь, не видя более возможности сохранить мир, решил энергично вести войну против врага, столь же дерзкого, сколь и презренного. Более того, он даже радовался, что обстоятельства вынуждают его положить конец порабощению Рима ненавистным тираном. Чтобы облегчить успех, он заручился дружбой Лициния, и тогда же был задуман брак между его сестрой Констанцией и этим государем. Максенций, со своей стороны, заключил союз с Максимином. Но ни Лициний, ни Максимин не приняли активного участия в конфликте, который разрешился между Константином и Максенцием.

Соотношение сил двух враждующих государей. Это была великая война – не по продолжительности, но по важности цели, грозным приготовлениям и разнообразию подвигов, к которым она привела. Для нас же она ещё более значительна тем, что небо вмешалось в неё чудесным образом, и она стала эпохой обращения Константина, который даровал мир Церкви и положил конец непрерывным гонениям, с которыми ей приходилось бороться с самого её основания.

Даже самые скромные оценки сил Максенция приписывают ему сто тысяч вооружённых людей. Зосим насчитывает у него сто семьдесят тысяч пехотинцев и восемнадцать тысяч всадников. Армия Севера, которой он завладел, послужила основой, которую он затем увеличил новыми наборами в Италии и Африке. Для содержания столь многочисленных войск он сделал большие запасы зерна, которые, предназначаясь солдатам, оставляли народ в нищете. По тому же Зосиму, Константин выступил из Галлии с девяноста тысячами пехотинцев и восемью тысячами всадников – и мы придерживаемся этих цифр, не обращая внимания на слова панегиристов, которые, желая возвеличить блеск победы, преуменьшают силы, с которыми она была одержана, и дают Константину меньше войск, чем было у Александра при его походе против персов, то есть менее сорока тысяч человек. Однако мы охотно поверим им в том, что он не мог вести против Максенция все свои наличные силы, поскольку был вынужден оставить часть в Галлии для защиты от набегов германцев в его отсутствие.

Кажется, Константин всё же был поражён неравенством своих сил с силами врага; и Бог воспользовался этой тревогой, чтобы отвратить его от поклонения беспомощным идолам и привести к познанию Себя. Он готовил его к этому давно. Рождённый отцом, питавшим уважение и расположение к христианам, Константин с ранних лет воспринял те же чувства. Жестокости, совершаемые над ними Диоклетианом и другими государями, внушали ему ужас. Он внимательно наблюдал за Божьей карой, постигшей Максимиана и Галерия. В результате этих впечатлений он всегда благоволил к последователям христианского закона, и первым действием его императорской власти, как мы уже сказали, было уничтожение всех следов гонений. Однако он не освободился от ложных представлений о множестве богов, в которых был воспитан. Он считал правильным, чтобы каждый чтил своего бога; сам же воздавал почести тем, кого научили почитать, не зная о ревнивом Боге, Который желает быть чтимым единственно, ибо только Он достоин нашего поклонения. Величие опасности, которой он подвергался, сражаясь с Максенцием, заставило его глубоко задуматься. Он знал, что его враг прибегает к колдовству и магическим жертвоприношениям, чтобы заручиться помощью адских сил.

Он же, напротив, взывал к Богу, Которого знал ещё неясно и смутно, и молил Его явить Себя и объявить Своим защитником. Бог услышал его молитву, исходившую от искреннего сердца, и – по милости, имевшей в виду не одного Константина, но простиравшейся на всю христианскую Церковь – даровал ему знаменательное чудо, которое, по словам Евсевия, было бы трудно поверить, если бы не было засвидетельствовано столь авторитетно. Но я передаю рассказ самого императора, который клятвенно подтвердил его истинность.

Во время похода с армией, после полудня, когда день уже склонялся к вечеру, Константин увидел в небе над солнцем изображение светящегося креста с надписью: «Сим победиши». Его армия, как и он сам, была свидетельницей этого чудесного явления, поразившего всех зрителей великим изумлением. Константин, хотя и жил среди христиан и был к ним добр, всё же так мало знал о христианстве, что не понял значения этого креста. Разъяснение пришло во сне. Ночью ему явился Иисус Христос с крестом и повелел сделать изображение, подобное увиденному, и использовать его в битвах как верную защиту от всех врагов. Константин повиновался. Едва проснувшись, он призвал мастеров, передал им запечатлевшийся в памяти образ, велел нарисовать эскиз и изготовить его великолепно. Вот описание, которое даёт нам Евсевий.

Длинное позолоченное копьё пересекалось на определённой высоте перекладиной, образуя крест. В верхней части, возвышавшейся над перекладиной, была прочно прикреплена сияющая корона из золота и драгоценных камней, в центре которой находился монограмм Христа, составленный из двух греческих букв Χ и Ρ, перекрещивавшихся известным образом. С обеих сторон креста свисало пурпурное знамя, сплошь покрытое золотым шитьём и сверкающими драгоценными камнями. В нижней части креста, под короной и монограммой, Константин поместил свой золотой бюст и бюсты своих детей. Этот крест стал императорским штандартом Константина. Римские императоры всегда имели собственный штандарт, называемый лабарумом, который, украшенный изображениями ложных божеств, был предметом религиозного почитания войск. Константин, заменив на лабаруме языческих богов именем Иисуса Христа, отучал солдат от нечестивого культа и мягко направлял их к поклонению Тому, Кому оно подобает.

Примечание: Текст содержит исторические детали, требующие проверки, особенно описания чудесных событий, которые могут интерпретироваться по-разному в зависимости от религиозных и научных взглядов.

Упомянутые цифры войск, особенно у Зосима, могут быть преувеличены, что характерно для античных источников.

Описание лабарума и его символики важно для истории христианской иконографии.

Это драгоценное знамя было вверено пятидесяти телохранителям императора, выбранным из самых крепких телом, храбрейших и благочестивых, которые должны были окружать его, защищать и поочередно принимать на свои плечи, когда тот, кто его нёс, уставал. Константин приказал изготовить другие знамёна по тому же образцу, но не с такой же пышностью, чтобы служить военными штандартами для всех войсковых частей, составлявших его армию. Он пожелал, чтобы само оружие солдат несло на себе изображение креста, и приказал выгравировать его на их щитах и шлемах.

Точное место явления чудесного креста Константину неизвестно; но последовательность событий у Евсевия, как и мнение г-на де Тиллемона, склоняет нас к мысли, что это небесное чудо произошло в Галлии. Время события точно определено – 311 год от Р. Х., когда Константин готовился к войне против Максенция.

Достоверность этого факта, подтверждённая свидетельством самого Константина, не подлежит никакому сомнению. Чудо было явным, и языческий оратор того времени, хотя и приукрашивает его, излагая в духе древних легенд, тем не менее явно на него указывает. Назарий утверждает, что видели небесное воинство, ставшее во главе армии императора, и воины которого призывали друг друга помочь ему. В этом искажённом повествовании всё же просматривается идея чудесной помощи, ниспосланной с небес.

Я уже отмечал, насколько мало Константин был знаком даже с основами христианства. Как только чудо, о котором я только что рассказал, вдохновило его принять нашу святую веру, он призвал к себе епископов, чтобы они наставили его в основных положениях христианского учения. Довольно удивительно, что Евсевий не называет учителей столь знаменитого прозелита. Злоба побудила Зосима высказаться подробнее. Этот писатель, исполненный желчи против Константина и христиан, приписывает перемену, которую он называет нечестием, урокам некоего египтянина, прибывшего из Испании: расплывчатое указание, но, отделяя правду от лжи, можно узнать в нём Осия, величайшего мужа Церкви того времени. Осий не был египтянином, но он был епископом Кордовы в Испании; и исключительные знаки уважения, почтения и доверия, которые Константин неизменно оказывал ему всю жизнь, дают нам основание полагать, что он видел в нём апостола своего обращения.

Император, став христианином, привёл всю свою семью к исповеданию истинной веры. Его дети были воспитаны в ней. Его тёща Евтропия, вдова Максимиана Геркулия, его жена Фауста, его сестра Констанция – все приняли христианство. Но самой славной его победой в этом отношении была его мать Елена, которая не только уверовала во Христа, но и строго следовала евангельским заповедям и своей выдающейся благочестивой жизнью заслужила быть причисленной к лику святых, которых Церковь почитает и предлагает в пример своим чадам.

Уверенность в небесном покровительстве была для Константина мощным подспорьем в войне против Максенция. Кроме того, за исключением численности войск, он имел все преимущества перед своим соперником – как в личных качествах, так и в праве сторон и различии их целей. Даже если ограничиться рассказом одного Зосима, очевидно, что благо империи требовало победы Константина.

Он делал всё необходимое для победы, везде возглавляя свои войска, в то время как Максенций спокойно сидел в Риме, ведя войну лишь через своих легатов. Константин сначала подошёл к Сузе, которая, как известно, является ключом к Альпам и Италии. Этот город, тогда очень укреплённый и имевший хороший гарнизон, отказался сдаться без боя, несмотря на обещание самых благоприятных условий. Константин не хотел терять драгоценное время на осаду по всем правилам. Он приказал приставить лестницы к стенам, поджёг ворота, и огонь распространился с такой быстротой и силой, что жители и гарнизон стали умолять о пощаде того, чьи предложения они отвергли. Победитель внял их мольбам. Войдя в Сузу, он приложил все усилия, чтобы потушить пожар, опасаясь, что город будет полностью уничтожен; а затем, овладев проходом в Италию, двинулся к Турину.

Там его ждала выстроившаяся в боевой порядок армия, готовая дать сражение. Главной её силой был отряд кавалеристов, закованных в железные доспехи, подобно восточным катафрактариям. Константин смело атаковал врага, лично встав против катафрактариев. Бой был жестоким, и пролилось много крови. Похоже, что поражение катафрактариев решило исход всей битвы. Константин, зная, что они и их кони, закованные в доспехи, могли двигаться только вперёд, а малейший поворот или отступление давались им с огромным трудом, приказал разомкнуть ряды, чтобы пропустить их, а затем окружил и атаковал солдатами, вооружёнными дубинами. Те, нанося мощные удары по людям и коням, перебили их, как стадо животных, не потеряв при этом ни одного своего воина. После уничтожения этого отряда, на который армия Максенция особенно надеялась, остальные не устояли. Все бежали к Турину, но город закрыл перед ними ворота, что привело к жестокой резне беглецов. Турин с радостью принял победителя и подал сигнал всей Транспаданской Галлии присоединиться к стороне Константина. Вскоре он вступил в Милан под ликующие крики и приветствия; и вся территория к северу от По, от Турина до Бреши, признала его власть. Его милосердие значительно облегчало завоевания. Это был не тот победоносный враг, который сеет повсюду ужас и разрушения. Города, которые подчинялись ему, могли благословлять свою судьбу, ибо видели от него лишь доброе обращение.

У Бреши ему навстречу вышло большое кавалерийское соединение, но вскоре, обращённое в бегство, оно отступило к Вероне, где по приказу Максенция собиралась новая армия. Ею командовал Руриций Помпеян, опытный военачальник, который намеревался остановить Константина у этого города и сделать его преградой на пути стремительного победителя. Он предавался тщетным надеждам и даже начал с ошибки, свидетельствующей о его неспособности. Ему следовало тщательно охранять берега Адидже, которые враг должен был перейти, чтобы добраться до Вероны. Он пренебрёг этой необходимой предосторожностью, и Константину для этого решающего манёвра потребовалось лишь отправить отряд к верховью реки, где она была уже, слабее и совсем не охранялась, что позволило ему осуществить желаемую переправу. Как только он перешёл Адидже, то осадил Верону.

Руриций предпринял несколько вылазок, но все они оказались неудачными, так что, опасаясь быть разгромленным, он тайно покинул город, чтобы собрать другие войска, с которыми вернулся, решив дать бой Константину и заставить его снять осаду. Таким образом, император оказался между осаждённым городом и значительной вражеской армией. Он разработал план как храбрый и умелый воин и, оставив часть войск в лагере для продолжения осады, с другой частью выступил навстречу Рурицию. У него было меньше людей, чем у противника, и он был вынужден выстроить всю свою армию в одну линию, чтобы уравнять фронт с вражеским. Но его умелое руководство и храбрость восполнили недостаток численности. Отдав приказы, он сам бросился в самую гущу схватки, рискуя в самых опасных местах: словом, он так мало берег себя, что после победы его главные офицеры сочли нужным выразить ему своё недовольство. «О чём вы думаете, государь, – говорили они, – подвергая нас всем опасностям вашей особы? На что нужны наши руки, если это вы сражаетесь за нас?» Битва началась под вечер и продолжалась далеко за полночь. Руриций был убит на месте, его армия уничтожена или рассеяна; а Верона, не имея больше ни надежды, ни средств к сопротивлению, сдалась на милость победителя. Константин умеренно воспользовался своими преимуществами. Он не лишил жизни никого из сдавшихся, но взял солдат в плен, а поскольку их число было слишком велико, чтобы легко их охранять, он велел сковать их их же собственными мечами, перекованными в цепи; так что, как отмечает панегирист, их оружие, не сумевшее послужить им для защиты, послужило для обеспечения их плена.

Аквилея с одной стороны, Модена с другой – последовали примеру Вероны; и вся страна вплоть до Рима открылась Константину. Но Рим не был легкой добычей, если бы Максенций упорствовал в том, чтобы оставаться за его стенами. Ни одно событие еще не могло заставить его выйти, и его средством против стольких несчастий, обрушившихся одно за другим, было подавлять новости о них, насколько это было в его силах. При приближении врага он изменил свое решение, скорее по ослеплению, чем по разумному расчету, – в чем даже язычники усмотрели перст Божий. Он льстил себя надеждой переманить армию Константина теми же уловками, которые полностью удались ему против Севера и отчасти против Галерия. Кроме того, гаруспики и Сивиллины книги, которые он consulted, единогласно предсказали ему, что в предстоящей битве погибнет враг Рима. Двусмысленный ответ, но он истолковал его в свою пользу, не сомневаясь, что тот, кто идет на Рим с армией, должен считаться его врагом. Наконец, его мужество могло быть подкреплено небольшим неуспехом, который Константин недавно потерпел в незначительной стычке. По этим разным причинам, а еще уязвленный криками народа, который во время цирковых игр упрекал его в трусости, он вышел из города во главе своего войска и расположился лагерем вдоль Тибра между Мульвиевым мостом и местом под названием Красные Скалы. Там он сам приготовил орудие и причину своей гибели. Он соорудил на реке мост, состоявший из двух частей, соединенных лишь железными болтами, которые можно было легко вынуть; благодаря этому мост разъединялся, оставляя середину русла пустой. Его план состоял в том, чтобы заманить Константина на этот мост, затем убрать связующие элементы и таким образом утопить врага. Но его хитрость обернулась против него самого.

Константин, подкрепленный более обоснованными надеждами, воодушевленный предыдущими успехами и еще более – верой в Бога, Которого он почитал, незадолго до битвы получил новое доказательство небесного покровительства. Ему было возвещено во сне снабдить оружие своих солдат знаком креста или монограммой Христа, которая до того времени появлялась только на лабаруме; и тогда он ввел эту святую практику, о которой я уже упоминал ранее.

Он очень радовался тому, что Максенций вышел ему навстречу и решил доверить свою судьбу исходу сражения. Для него уже было победой то, что он мог сразиться. Поэтому, как только он приблизился к врагу, он приготовился к схватке. Максенций тоже подготовился, но плохо рассчитал свои силы. Он оставил себе так мало места, что последние ряды его войска стояли у самой кромки Тибра: так что, будь они даже слегка оттеснены, они неминуемо погибли бы, сброшенные в реку.

Константин, как обычно, исполнил долг и солдата, и полководца. Он удачно расположил свою армию, отдал хорошие приказы, храбро сражался лично и был полностью поддержан войсками, всегда побеждавшими под его командованием. Войска Максенция были многочисленны и храбры, но им не хватало вождя. В том, кто ими командовал, они не находили ни умения, ни мужества, ни присутствия духа, ни изобретательности. Поэтому они не могли долго сопротивляться. При первом же ударе они были разбиты. Самые храбрые погибли на своих позициях; остальные, растерянные и ослепленные, бросились в Тибр, и большинство из них утонуло. Сам Максенций устремился к своему мосту. Но то ли из-за множества людей, переходивших вместе с ним, то ли по иной случайности, ненадежный мост рухнул: все, кто был на нем, упали в реку; немногие спаслись вплавь, Максенций же утонул.

Это случилось 28 октября, в день, когда шесть лет назад он захватил Рим и императорскую власть. Его несчастная судьба, которую он вполне заслужил, повлекла за собой исчезновение или, по крайней мере, полное забвение всего, что было с ним связано. Его жена (была ли она дочерью Галерия или другой – неизвестно) еще жила, когда он погиб. У него также был живой сын. После его смерти ни о том, ни о другом в истории больше не упоминается. Старший сын по имени Ромул, которого он сделал Цезарем и дважды консулом, умер раньше него, и у нас есть монеты этого юного принца, свидетельствующие о его обожествлении. Это все, что мы о нем знаем.

На следующий день после победы Константин триумфально вошел в Рим, где радость всех сословий равнялась его собственной. Ужас перед именем Максенция был так велик, что сначала никто не хотел верить в известие о его смерти, опасаясь страшной мести, если слух окажется ложным и будет опровергнут. Но когда тело тирана, застрявшее в иле, было найдено и опознано, ему отрубили голову, и Константин в своем триумфе велел нести ее на копье перед собой как доказательство и залог освобождения римлян. Этот ужасный предмет стал для народа поводом для ликования и восторга; и они с не меньшим жаром взирали на эту бледную и окровавленную голову, чем на лицо победителя, сияющее славой.

Оратор Назарий воспевает великолепие этого славного дня с красноречием, подчеркивающим его блеск и ясно показывающим веские причины народной радости. «Никогда, – говорит он [10], – со дня основания города не было для него более счастливого дня, чем этот; ни один из триумфов, прославленных древностью, не может сравниться с триумфом Константина. Не было видно, как перед колесницей победителя идут закованные в цепи вражеские полководцы, но вся римская знать была освобождена от оков, которые носила. Не были брошены в тюрьмы варвары, но из нее вышли консуляры. Не чужеземные пленники украшали этот праздник, но сам Рим, возвращенный к свободе. Он ничего не приобрел за счет врага, но вернул себя себе; он не обогатился новой добычей, но перестал быть добычей тирана; и, что есть верх славы, вместо рабства, которое он терпел, он вновь обрел права империи. Вместо военнопленных каждый в мыслях подставлял другой вид пленников: казалось, что скованы самые страшные чудовища человеческого рода – нечестие побеждено, коварство повержено, дерзость доведена до отчаяния, тирания, ярость, жестокость, гордость и надменность, распутство и разврат – свирепые враги, чьи бесчинства мы испытали и которые дрожали от бессильной злобы, видя, что не могут больше вредить нам».

Константин довершил свою славу благородным использованием победы. Зосим пишет, что он предал смерти лишь главных сторонников тирана. Некоторые современные авторы полагают, что сын Максенция был среди них. Но молчание истории об этом ребенке-принце вовсе не доказывает, что Константин лишил его жизни; и я предпочитаю довериться свидетельству современного оратора, который утверждает прямым текстом, что меч победителя не выходил из ножен после окончания битвы и что он пощадил даже тех, чью смерть требовали крики римского народа.

Я нахожу достоверным лишь один акт строгости со стороны Константина после победы над Максенцием, но без кровопролития и по весьма законной причине. Преторианцы – этот развращенный и изнеженный городскими удовольствиями отряд, крайне мятежный, не раз запятнанный кровью своих императоров, почти никогда не терпевший ни одного хорошего правителя и возведший на трон столько дурных, – в последнее время всецело предались службе Максенцию. Константин распустил их и разрушил их лагерь, построенный, как мы видели, Сеяном при Тиберии. Поступая так с преторианцами, он действовал на благо Рима и империи и не лишал себя необходимой охраны. Ибо уже существовали другие отряды, как мы уже говорили, учрежденные прежними императорами под названиями protectores и domestici. Можно предположить, что городские когорты и стража были сохранены для поддержания общественного порядка.

Прочие войска, оставшиеся от армии тирана, должны были вызывать подозрения у Константина. Он счел нецелесообразным держать их близ себя и отправил их на Рейн и Дунай, чтобы они забыли удовольствия Италии и сражались против варваров. Возможно, он включил в их число и только что распущенных преторианцев, понизив их таким образом до статуса легионеров.

Сенат, который был жестоко угнетён и притесняем Максенцием, обрёл в Константине освободителя. Мы видели, как оратор Назарий [Nazaire] считал величайшим украшением триумфа этого великодушного победителя возвращение знатных сановников и консуляров, извлечённых из темниц, куда их бросил тиран. Константин также вернул изгнанников и восстановил в правах собственности тех, кто был несправедливо её лишён. Помимо этих благодеяний, оказанных множеству частных лиц, он и словами, и делами демонстрировал горячее рвение к чести сената в целом, вернув ему прежние права и умножив его блеск, введя в его состав самых знатных лиц из различных провинций, дабы это августейшее собрание объединяло цвет и элиту всего [мира].

Он сумел снискать любовь народа, не прибегая к лести и не развращая его. Он щедро раздавал милостыни бедным. Мягкий, доступный, приветливый, он сочетал на своём лице величавость с безмятежностью. Зная, как жадно Рим жаждал зрелищ, он устраивал игры, присутствовал на них, проявляя снисходительность, выходившую за пределы, дозволенные христианством, – возможно, он ещё не осознавал всей его строгости. Но, с другой стороны, он строго пресекал любые беспорядки, которые могли нарушить спокойствие города. Он удерживал народ в повиновении мудрой твёрдостью, столько же благодаря любви и уважению, которые внушал, сколько и из страха перед наказанием.

Он также заботился о благоустройстве города: построил бани, украсил Большой цирк и несколько портиков новыми великолепными украшениями – скромные расходы, связанные с памятниками, где он мог выступать лишь на вторых ролях.

Одним из самых ненавистных проявлений тирании Максенция была безудержная развращённость, не признававшая никаких законов и не гнушавшаяся насилием, если соблазн не срабатывал. Константин же, всегда благоразумный и целомудренный, знал лишь дозволенные удовольствия. При его правлении ни одна женщина, наделённая природной красотой, не раскаивалась в даре, полученном от природы. Красота была для него не приманкой для распутства, а украшением целомудрия.

Я уже говорил, что Константин издал закон против доносчиков. Гражданская война и последовавшая за ней революция стали благодатной почвой для этой вредоносной породы людей. Сколько бы расследований, сколько бы обвинений последовало, если бы победитель склонил к ним ухо? Константин предупредил это зло, готовое возродиться, издав ещё более суровые законы, чем прежде, карающие доносчиков смертью, если они не смогут юридически доказать свои обвинения.

Другой закон, достойный справедливости и человеколюбия великого и доброго государя, был направлен на облегчение участи бедных, которых сборщики податей часто облагали непомерными поборами в угоду богатым. Константин установил правила, дабы предотвратить эту гнусную и тираническую несправедливость.

Столь мудрым правлением он, если верить панегиристу, за два месяца исправил зло шестилетней тирании – или, если в этих словах есть преувеличение, нельзя по крайней мере отрицать, что он вернул Рим на путь к процветанию, подобающему столице мира.

Такое множество добродетелей, сменивших скопление всех пороков, не могло не принести Константину восхищения, уважения и любви народа. Со всех концов Италии стекались люди, чтобы своими глазами увидеть благодетеля и освободителя империи, в котором достоинства ума и сердца сочетались с телесными преимуществами: героическим станом, благородным лицом, достойной и при этом народной манерой общения, мужественной силой без грубости – и всё ещё сохраняющим блеск юности.

Африка, которую Максенций, как я уже упоминал, отвоевал и присоединил к своим владениям за год до своего падения, с радостью перешла под власть Константина. Туда отправили голову тирана, разорившего её поборами и жестокостями. Для несчастной провинции это стало сладостным зрелищем и призывом добровольно подчиниться власти государя, отомстившего за неё.

Сенат выразил свою благодарность Константину, присвоив ему первое место среди августов. Максимин мог бы претендовать на него как на более давнего соправителя в императорском достоинстве. Но добродетели Константина, по справедливому мнению сената, решили вопрос в его пользу.

Это был не единственный знак народной любви к этому государю. Все было принесено в дар, чтобы увековечить его память: статуи, щиты, золотые и серебряные венки; здания, освященные его именем и славой, хотя и возведенные Максенцием. Я уже говорил, что город Цирта в Африке, который Константин помог восстановить после бедствий, причиненных тем же тираном во время войны с Александром, принял имя Константина. Но самым прекрасным и долговечным памятником победы над Максенцием является триумфальная арка, воздвигнутая в честь Константина сенатом и римским народом и сохранившаяся до наших дней. Ее надпись заслуживает того, чтобы ее привести:

IMP. CÆS. FL. CONSTANTINO MAXIMO

P. F. AUGUSTO S. P. Q. R.

QUOD INSTINCTU DIVINITATIS MENTIS,

MAGNITUDINE CUM EXERCITU SUO

TAM DE TYRANNO QUAM DE OMNI EJUS

FACTIONE UNO TEMPORE JUSTIS

REMPUBLICAM ULTUS EST ARMIS

ARCUM TRIUMPHIS INSIGNEM DICAVIT.

То есть: «В славу императора Цезаря Флавия Константина Августа, величайшего, благочестивого, счастливого, который, по внушению божества и величием своего мужества, при поддержке доблести своего войска, отомстил за республику и, восторжествовав своим столь же справедливым, сколь и могущественным оружием, освободил ее одновременно от тирана и всей поддерживавшей его партии. В знак признательности за это благодеяние сенат и римский народ посвятили ему эту триумфальную арку».

На одной стороне большой арки начертаны слова LIBERATORI URBIS – «Освободителю города», на другой – FUNDATORI QUIETIS – «Устроителю общественного спокойствия».

Стоит отметить, что в надписи не упоминаются прежние титулы, которые принимали императоры. В ней нет ни трибунской власти, ни проконсульской власти, ни даже консульств Константина: это делает менее значительным отсутствие титула «великого понтифика», который в ином случае заслуживал бы внимания.

Упоминание армии и приобщение ее к славе подвига и памятника – это следствие и проявление огромного влияния, которое военные приобрели в империи.

Антиквары и знатоки замечают, что на этой арке присутствуют барельефы и скульптурные работы двух совершенно разных стилей. Верхние выполнены хорошо, и, кажется, были заимствованы и перенесены с площади Траяна: на них, как утверждают, можно узнать самого этого императора и некоторые из его деяний. Другие же относятся ко времени, когда арка была посвящена Константину, и своей грубостью доказывают, что к тому времени искусства уже пришли в упадок.

Указ о возведении арки был, без сомнения, издан сразу после поражения Максенция, но сам памятник свидетельствует, что он был завершен и освящен лишь на десятом году правления Константина, то есть в 315 или 316 году.

Слава христианского государя была бы неполной, если бы он не приписал Христу победу, которой обязан Его божественному покровительству. Константин верно исполнил этот долг. Он не возгордился ни бесконечными похвалами, которые получал, ни почестями, которыми его старались осыпать: желая возвести их к истинному источнику, он повелел, чтобы статуя, воздвигнутая ему в самом людном месте города, держала в правой руке крест с надписью, в которой он сам обращался к римлянам:

«ЭТИМ СПАСИТЕЛЬНЫМ ЗНАМЕНИЕМ, ТРОФЕЕМ ИСТИННОЙ ДОБЛЕСТИ, Я ОСВОБОДИЛ ВАШ ГОРОД ОТ ИГА ТИРАНА И ВОССТАНОВИЛ СЕНАТ И РИМСКИЙ НАРОД В ИХ ПРЕЖНЕМ ВЕЛИЧИИ».

Мы охотно привели бы эту надпись в оригинале, но располагаем лишь ее греческим переводом, сделанным Евсевием.

Для Константина также было религиозным долгом освободить христиан, своих братьев, от угнетения, под которым они стенали уже десять лет. Еще в начале своего правления он даровал им свободу совести в своих владениях. В землях, отвоеванных у Максенция, он нашел их обладателями того же права. Лициний, в то время его союзник и друг, не мог не защищать их по его рекомендации. Оставался Максимин, который, прервав гонения на них после эдикта Галерия, вскоре возобновил их с новой яростью, как я расскажу впоследствии подробнее. Кроме того, Константин считал его скрытым врагом, и бумаги Максенция раскрыли ему тайну их взаимного согласия. Однако обе стороны делали вид, что ничего не происходит, и внешние проявления дружбы сохранялись. Поэтому Константин не сомневался, что приличие и страх заставят Максимина последовать воле своих соправителей. С этой мыслью, еще находясь в Риме, он издал от своего имени и от имени Лициния эдикт, которым, расширяя прежние милости, дарованные христианам, разрешал им публично собираться и строить церкви.

Он отправил свой эдикт Максимину, что крайне его оскорбило. Этот государь ненавидел христиан и не любил, когда его вынуждали – причем соправители, казавшиеся ему скорее соперниками, – действовать в своих владениях вопреки своим желаниям. С другой стороны, отказать им означало объявить им войну. Он избрал средний путь и в рескрипте, адресованном Сабину, своему префекту претория, после упоминания Диоклетиана и Галерия [11], которых называет «своими господами и отцами», сначала выражает желание, следуя их примеру, поддерживать культ богов империи. Но поскольку христиан слишком много, и, преследуя и изгоняя их, государство лишается полезных подданных, он запрещает подвергать их каким-либо притеснениям и объявляет, что намерен лаской и мягкостью вернуть их на то, что он называет «добрым путем». Таково было облегчение, которое благочестие Константина доставило христианам Азии и Востока. Открытая война против них прекратилась, но они не получили свободы исповедовать свою веру; более того, они не были полностью избавлены от опасности насильственной смерти. Если Максимин находил возможность тайно бросить какого-нибудь христианина в море, он ею не пренебрегал. Однако, поскольку публичные казни прекратились, а законы прямо запрещали, по крайней мере, любое насилие против христиан, Евсевий [12] считает этот год (312 от Р. Х.), десятый от начала гонений, начатых Диоклетианом, последним и временем возвращения мира Церкви. Лактанций же отодвигает этот срок до падения Максимина.

Этот же год (312) считается, по мнению многих ученых, началом римской индиктионы, происхождение и применение которой мы оставляем на рассмотрение тем, кто занимается хронологией.

Константин, пробыв в Риме чуть более двух месяцев [где, вероятно, вступил в должность третьего консула 1 января 313 года], отправился в Медиолан (Милан) для празднования свадьбы своей сестры с Лицинием. До этого момента оба императора всегда жили в полном согласии и были рады еще теснее укрепить узы своего союза семейным и личным родством.

Пока они находились вместе в Медиолане, они издали новый эдикт в пользу христиан, разъясняющий и расширяющий положения предыдущего, принятого в Риме. К нему добавили важную статью, разрешающую христианам беспрепятственно и безвозмездно вернуть себе свои церкви и кладбища, от которых они были отчуждены. Поскольку эти места перешли в руки частных лиц через продажу или императорские дарения, эдикт предписывал казне возместить убытки тем владельцам, которые лишатся своей собственности.

Впрочем, этот эдикт касался не только христиан: он даровал свободу совести всем, кто исповедовал какую-либо религию. В нем даже встречались выражения, довольно далекие от ортодоксальности и более соответствующие языческим представлениям о божественной природе, чем четкой системе христианства. Из этого следует, что Константин еще мало разбирался в вопросах веры и считал возможным идти на большие уступки своему соправителю, который так и не стал христианином, а также подданным, большинство которых твердо придерживалось старых заблуждений.

Константин не задержался надолго в Медиолане. Уже в начале весны он был на берегах Нижнего Рейна, куда его призвала новая угроза со стороны Галлии, и его прибытие предотвратило переход франков через реку. Однако его планы не ограничивались обороной: он хотел преподать им суровый урок, чтобы отбить у них, хотя бы на время, желание совершать набеги на земли империи. С этой целью он устроил ловушку: распустил слух, что внезапные волнения на Верхнем Рейне вынуждают его отправиться туда, и действительно удалился на некоторое расстояние, оставив на месте войска с приказом держаться скрытно. Франки, обманутые видимостью и решив, что путь свободен, переправились через реку и начали грабить равнинные земли. Тогда Константин, имевший наготове флот, стремительно спустился по Рейну, а замаскированные войска нанесли врагу сокрушительный удар. Окруженные мародеры, не имея возможности отступить ни по суше, ни по воде, были изрублены в куски. Помимо множества убитых, римляне взяли в плен большое число франков, и Константин вновь применил к ним суровую кару, которую уже использовал в подобных случаях: он отдал их на растерзание диким зверям. Это было жестокое наказание, если только оно не являлось абсолютно необходимым.

Пока Константин одерживал победы и над тиранами, и над варварами, Диоклетиан наконец понес кару за свою ненависть к христианству и закончил свою жизнь мучительной смертью после долгих лет скорби, преследовавшей его с тех пор, как он подписал роковой эдикт, развязавший гонения на почитателей истинного Бога. С того времени он страдал затяжной и тяжкой болезнью, от которой так и не оправился полностью. Позже, будучи вынужден против воли сложить с себя власть, он, казалось, мог хотя бы обрести покой в уединении – но вместо этого вкусил лишь горечь. Первым ударом для него стало низвержение его статуй вместе с изваяниями Максимиана Геркулия, с которыми они стояли рядом. Однако несчастная судьба его жены Приски и дочери Валерии повергла его в глубочайшую скорбь.

При жизни Галерия, супругом которого была Валерия, они пользовались почестями, подобающими их статусу, и, по-видимому, Приска оставалась при его дворе вместе с дочерью. Умирая, Галерий поручил свою жену Лицинию, которому полностью доверял, помня о его благодеяниях. Но Лициний оказался бессердечным: вместо того чтобы почитать вдову человека, которому был всем обязан, он вступил с ней в спор о наследстве и даже, как можно предположить из последующих событий, попытался принудить ее выйти за него замуж. Валерия надеялась найти больше безопасности у Максимина, который был женат, и бежала в его владения вместе с матерью, Кандидианом (приемным сыном своего покойного мужа) и Северьяном, сыном Севера. Однако ее ожидания жестоко обманулись: Максимин, чьи страсти не знали узды и который, возможно, рассчитывал использовать права дочери Диоклетиана на империю, едва она прибыла ко двору, стал добиваться ее руки, предлагая ради этого развестись со своей женой. Валерия, добродетельная княжна, сохранившая благодаря прежней приверженности христианству строгость нравов, ощутила всю непристойность его предложения. Она твердо ответила, что брачное предложение неуместно, пока она еще носит траур по мужу, который был приемным отцом того, кто хочет его заменить; что готовность Максимина отвергнуть супругу говорит о его жестокости, которая ожидает и ее, если она согласится; и, наконец, что особа ее положения не может вступать во второй брак.

Максимин, взбешенный отказом Валерии, отомстил ей по-тиранически: лишил имущества, отнял придворных дам и даже велел казнить по ложному обвинению в прелюбодеянии тех, кого она особенно любила и кому доверяла; евнухов, служивших ей, предал жесточайшим пыткам; наконец, сослал ее саму вместе с матерью, постоянно меняя место их изгнания. Из глубин сирийских пустынь Валерия написала отцу о своих страданиях. Диоклетиан был глубоко потрясен. Он требовал – и письмами, и через послов – вернуть ему дочь, но ничего не добился. Он испытывал мучительную боль от сознания своего бессилия спасти от нищеты и неволи самых дорогих ему людей.

К этой неизбежно тяжелой скорби добавился новый удар, окончательно сокрушивший его. Константин и Лициний пригласили его в Медиолан на свадьбу Констанции, но он отказался, ссылаясь на старость и нездоровье. Его отказ был воспринят плохо. Оба правителя написали ему угрожающие письма, обвиняя в поддержке Максенция и тайном союзе с Максимином. Эти упреки не имели ни малейшего основания, и хочется верить, что несправедливость их лежит скорее на Лицинии, чем на Константине. Диоклетиан был напуган: он опасался за свою жизнь. Его рассудок, ослабленный годами и болезнью, не выдержал этого удара. Он впал в ужасное смятение, отразившееся и на теле: ни днем, ни ночью не находил покоя, метался по постели и по полу, проводя все время в стонах, рыданиях и слезах. Такое состояние могло быстро привести дряхлого старика в могилу. По словам многих авторов, он не стал ждать естественного конца и покончил с собой – либо голодом, либо ядом.

Этот памятный пример должен был бы навсегда отвратить государей от мысли отрекаться от власти. С человеческой точки зрения, можно пожалеть участь Диоклетиана. Но в очах Божьих этот князь заслужил глубокого унижения за свою гордыню и гибельной кончины за жестокости, совершенные против святых.

Он умер в своем уединении в Салонах на девятом году после отречения, в возрасте шестидесяти восьми лет, в 313 году от Р. Х. Память его была почтена с великими почестями: ему воздвигли великолепную гробницу, которая еще во времена Констанция, сына Константина, была покрыта пурпуром. Он был даже причислен к богам: «уникальная привилегия», – говорит Евтропий, – для человека, умершего в частном звании. Это обожествление, столь же неуместное, сколь и нечестивое, никоим образом нельзя возлагать на Константина, который тогда уже исповедовал христианство: оно должно быть приписано Лицинию и Максимину, которые при жизни оскорбляли Диоклетиана, но которым ничего не стоило воздать ему почести после смерти.

Возможно, это был последний совместный шаг этих двух правителей. Вскоре между ними вспыхнула война, которая принесла новые перемены в империю, и здесь уместно вспомнить ее тогдашнее состояние.

После поражения и гибели Максенция Римская империя оказалась разделенной между тремя владыками: Константином, который владел всем Западом, за исключением Иллирии; Лицинием, правившим в Иллирии, куда входили Фракия, Македония и Греция; и Максимином, в чьей власти находились Малая Азия, Сирия и Египет. Константин и Лициний были союзниками. Максимин притворялся, что желает поддерживать добрые отношения с коллегами, но в глубине души ненавидел их и сам был им подозрителен. Помимо его связей с Максенцием, другие причины вражды создавали между ними непреодолимый разлад, несмотря на внешние проявления доброжелательства, которые политика вынуждала их сохранять.

Напомним, что Максимин был провозглашен Цезарем в ущерб Константину, а Константин, в свою очередь, был недавно объявлен сенатом первым Августом в ущерб Максимину. Наследство Галерия едва не разожгло войну между Максимином и Лицинием, и договор о разделе, заключенный ими по необходимости и из-за взаимного страха, не погасил ни их притязаний, ни их вражды.

Даже христианство стало для трех правителей поводом и семенем ненависти. Константин исповедовал его, Лициний покровительствовал ему, а Максимин показал себя его непримиримым врагом. Этот последний пункт требует здесь некоторых подробностей и разъяснений.

Максимин, племянник и ставленник Галерия, не мог не разделять чувств своего дяди и благодетеля. По природе он был склонен к суеверию до такой степени, что учреждал новых жрецов и понтификов во всех городах и селениях своих владений, до слепой доверчивости полагаясь на прорицателей и астрологов, которыми наполнил свой двор. Этого, без сомнения, было более чем достаточно, чтобы сделать его яростным гонителем христиан, чья добродетель, к тому же, не могла не быть ему ненавистна, ибо он соединял в себе все пороки: жадность к поборам, разорявшим провинции; неумеренность в вине, помрачавшую его разум и часто заставлявшую отдавать приказы, о которых он жалел на следующий день; необузданный и тиранический разврат, толкавший его на такие крайности, которые целомудренное перо не осмеливается описать.

Увенчивая столь дурные качества безумной приверженностью к идолопоклонству, он сперва проливал потоки крови праведников и святых. Затем, видя, что пытки и самые жестокие виды казни умножают христианство, вместо того чтобы уничтожить его, он принял решение, которое хвалил за мягкость и снисходительность и которое заключалось в том, чтобы выкалывать правый глаз христианам, заключенным в тюрьмах, перерезать или выжигать сухожилие левой ноги и отправлять их в таком состоянии работать в рудники, где их смиряли самыми суровыми обращением.

Эдикт, изданный Галерием перед смертью о прекращении гонений, вынудил Максимина дать христианам некоторую передышку, но ненадолго. Освобожденный смертью этого императора и получив возможность следовать своим наклонностям, он возобновил ярость против них, стараясь, однако, чтобы не противоречить себе самому, придумывать предлоги и прикрывать насилие хитростью.

Чтобы опорочить христианство в его Основателе, он с особым тщанием распространял подложные акты о смерти Иисуса Христа, недавно составленные с такой дерзостью и невежеством, что смерть Спасителя, якобы предписанная Пилатом, была датирована четвертым консульством Тиберия, то есть годом, который на целых пять лет предшествовал вступлению Пилата в Иудею. Тем не менее, поскольку эти акты были наполнены оскорблениями и богохульствами против Христа, они стали драгоценны для Максимина. Он приказал вывесить их во всех общественных местах – в городах и сельских местностях, а учителям грамматики – заставлять своих юных учеников заучивать их наизусть.

В то же время один дукс (военачальник) римских войск в Сирии, схватив на площади Дамаска двух женщин дурной славы, принудил их под страхом пыток заявить, что они были христианками и в этом качестве – свидетельницами мерзостей, которые христиане совершали на своих собраниях. Он составил протокол этого показания и отослал его императору, который торжествовал и велел обнародовать его по всей своей империи.

Люди, столь опороченные, могли казаться достойными объектами общественного гнева. Однако Максимин, продолжая играть роль притворной мягкости, не хотел действовать против них по собственной инициативе, но подстрекал города требовать изгнания христиан, общение с которыми якобы оскверняло их. Антиохия подала пример, вскоре подхваченный остальными: это был способ угодить государю. Максимин благосклонно ответил на эти прошения, тайным автором которых был он сам, и издал соответствующий указ, который, будучи выгравирован на бронзе (дабы увековечить позор тех, кого он ненавидел), был выставлен во всех городах.

В этом указе, который сохранил для нас Евсевий, император восхвалял счастье своего правления, которое он считал наградой за свое усердие в почитании богов. Он гордился плодородием земель, щедро возвращающих вложенные в них семена; неизменным порядком времен года, не знающих вредных для здоровья нарушений; глубоким миром, которым наслаждались его владения. Но Божественное Провидение опровергло и посрамило эти горделивые и нечестивые речи, наслав бесплодие и голод, опустошившие страну; заразную болезнь, довершившую ее обезлюдение и особенно поражавшую глаза – в явное отмщение за стольких христиан, лишенных правого глаза по приказу тирана; наконец, неудачную войну, которую сама безрассудность Максимина вызвала к жизни и чей неуспех стал лишь началом его бедствий.

Эта война имеет особый характер: она первая, предпринятая по религиозной причине. Дай Бог, чтобы она была последней! Максимин, в приступе нелепого своенравия, не довольствуясь гонением христиан в своих владениях, распространил свою яростную ревность даже на народ, не подвластный империи. Христианство процветало среди армян, хотя мы не можем точно сказать, когда и как оно туда проникло. Римский император объявил им войну, чтобы принудить их вернуться к поклонению идолам. Он не приобрел ничего, кроме изнурения и бедствий для себя и своей армии: ему пришлось прервать поход, по-видимому, из-за страха перед союзом Константина и Лициния и из-за необходимости, как он считал, разрушить этот союз, если он сам не хотел погибнуть.

Бедствия, ниспосланные гневом Небес, не только отомстили за христиан, но и обратились к их пользе и славе благодаря делам милосердия, которые они получили возможность совершать. Среди ужасов голода и чумы только они проявляли нежные и сострадательные сердца, погребая умерших от болезни, раздавая хлеб страждущим от голода беднякам; и таким поведением они заставили даже язычников восхвалять и благословлять Бога, чьи почитатели так добросовестно исполняли обязанности человечности.

Так обстоятельства смягчались и готовили освобождение христиан; и именно в это время их гонитель, получив от Константина и Лициния эдикт, изданный в Риме в их пользу, счел себя обязанным последовать ему, хотя бы отчасти, как он и сделал в указе, краткое содержание которого я привел выше. Он смягчал свои жестокости весьма неохотно и считал новым оскорблением необходимость, навязанную ему в этом отношении его соправителями. Тем не менее, он скрывал свои чувства, тайно готовясь внезапно напасть на Лициния и застать его, если возможно, врасплох.

Он чуть не преуспел. Пока Лициний находился в Милане по случаю своей свадьбы, Максимин, собрав в Вифинии армию в семьдесят тысяч человек, возглавил ее, беспрепятственно переправился через пролив и, овладев Византией после одиннадцатидневной осады, а затем и Гераклеей, двинулся дальше, когда Лициний выступил ему навстречу. Этот государь, предупрежденный об опасности, поспешно покинул Италию и прибыл в Андрианополь с очень малыми силами. Оттуда он отдал приказ спешно собрать ближайшие войска и, собрав тридцать тысяч человек, выступил с такими неравными силами, скорее чтобы задержать врага, чем чтобы сразиться с ним.

Максимин был полон уверенности: численность его войск, первые успехи раздували его отвагу; но более всего он полагался на предсказания своих жрецов и гадателей, которые сулили ему верную победу, и в порыве суеверного восторга он дал обет Юпитеру искоренить христианство после победы над Лицинием. Он даже льстил себя надеждой, что ему не придется сражаться. Поскольку он щедро одаривал солдат, тогда как Лициний держал их в строгости, он надеялся, что армия противника сама перейдет под его знамена; но его замыслы этим не ограничивались. Покончив с Лицинием, он намеревался обрушиться на Константина, низложить его и стать единоличным владыкой всей империи.

Но Лициний был защищен Небом: в этом нельзя сомневаться, раз он остался победителем. Если верить свидетельству Лактанция, что ангел явился ему во сне и продиктовал молитву, которую он запомнил, велел выучить наизусть офицерам и всем солдатам своей армии и которая, будучи прочитанной перед битвой, даровала ему победу – то тут я не решаюсь утверждать. Столь явная милость к языческому правителю, который вскоре станет жестоким гонителем христианства, кажется весьма удивительной.

Достоверно то, что битва, состоявшаяся в последний день апреля на равнине, называемой Серена, между Андрианополем и Гераклеей, завершилась полной победой Лициния, несмотря на неравенство сил. Большая часть армии Максимина погибла, остальные покинули его; и этот несчастный государь, вынужденный переодеться рабом, чтобы скрыть свое бегство, почувствовал себя в безопасности лишь тогда, когда море отделило его от победителя, и он достиг Никомедии. Но и там он не задержался, продолжая путь на Восток, и остановился только в Каппадокии, где собрал несколько войск, с которыми, как он считал, мог снова попытать счастья.

Лициний вступил в Вифинию, но не стал энергично преследовать беглеца, который не мог от него ускользнуть. Он был еще в Никомедии 13 июня, когда приказал обнародовать эдикт, изданный им совместно с Константином в Милане, даровавший всем подданным империи свободу совести и содержавший особо благоприятные постановления для христиан. Прошло десять лет и около четырех месяцев с тех пор, как Диоклетиан повелел вывесить в том же городе свой первый эдикт о гонениях.

Тогда мир Церкви стал полным и всеобщим, ибо Максимин, со своей стороны, признав, что жрецы его богов обманули его, сначала обрушил на них свой гнев и перебил тех, кто находился при его особе. Затем он восстановил справедливость по отношению к христианам и издал эдикт, полностью им благоприятствующий.

Но его покаяние было так же лживо, как и покаяние Галерия, и оно имело тот же исход: не смогло смягчить гнев Божий, справедливо разгневанного. При приближении Лициния, выступившего, чтобы довершить разгром своего противника, Максимин отступил в Тарс в Киликии, оставив свои лучшие войска для охраны перевалов Таврских гор. У него не хватило духа возглавить этот отряд, бывший его последней надеждой, и, узнав о его поражении, он впал в отчаяние. Он уже не видел перед собой ничего, кроме смерти, и, предавшись вину и яствам, словно для последнего прощания с удовольствиями, принял яд. Пища, переполнившая его желудок, замедлила действие яда, но лишь ослабила его эффект и отсрочила смерть, продлив мучения. В течение нескольких дней он чувствовал, как огонь пожирает его внутренности, действуя с такой силой, что, иссохший и словно обгоревший, он превратился в настоящий скелет. Чтобы его наказание явнее соответствовало преступлениям, которые он совершил, глаза его вылезли из орбит, и, ослепнув, он видел, как Христос готовится судить его. Он умолял Его о пощаде, молил сохранить ему жизнь, и среди этих ужасных телесных и душевных мук он испустил дух около августа 313 года от Р. Х.

Лициний, победитель, истребил семью этого несчастного князя и всё, что осталось от рода гонителей. Жена Максимина была утоплена в Оронте, приняв ту же казнь, которую она сама нередко подвергала невинных и добродетельных женщин. Его восьмилетний сын и семилетняя дочь, уже обручённая с Кандидианом, сыном Галерия, были преданы смерти. Сам Кандидиан и Северьян, сын Севера, также лишились жизни, будучи заподозрены в интригах и попытках отстаивать свои притязания на империю. Наконец, Приска и Валерия – первая вдова, а вторая дочь Диоклетиана, – скрывавшиеся и преследуемые в течение пятнадцати месяцев, постоянно меняя убежища, чтобы не попасть в руки своего беспощадного врага, не смогли избежать небесной кары, орудием которой был Лициний. Они были обнаружены в Фессалониках, осуждены, публично казнены, а их тела брошены в море.

Нам не сообщают, в чём именно их обвиняли. Вероятно, их сочли виновными в сношениях с Кандидианом и Северьяном, которым они могли доверять больше, чем Лицинию, всегда их преследовавшему. Но истинная их вина перед Богом заключалась в том, что они, познав истину, проявили слабость и отреклись от неё, осквернив себя, вопреки голосу совести, идоложертвоприношениями. Нет никаких указаний на то, что они поднялись после этого падения, и есть все основания полагать, что до самой смерти они оставались приверженцами языческого нечестия.

Максимин был лишён даже того малого преимущества, которое имели другие гонители-князья – быть почтёнными после смерти. Поскольку его преемником стал тот, кто одолел его оружием, память о нём была запятнана самыми позорными указами. Он был объявлен тираном и врагом государства, его почести уничтожены, памятники разрушены, статуи низвергнуты, изображения стёрты или зачернены. Не было такого бесчестья, которым не старались бы его покрыть, и он заслуживал этого больше, чем был достоин тех почестей, для которых не был рождён и которыми злоупотребил.

Зосим отмечает, что в год третьего консульства Константина и Лициния, когда Максимин был разгромлен и погиб, должны были состояться секулярные игры – спустя сто десять лет после тех, что дал Септимий Север. Этот автор не упоминает об играх императора Филиппа, о которых, возможно, не знал. Будучи ревностным язычником, он крайне неодобрительно отзывается о Константине за пропуск этого важного обряда, от которого, по его мнению, зависело благополучие Римской империи. Тем самым он невольно свидетельствует о благочестии Константина, упразднявшего или допускавшего упразднение самых торжественных празднеств язычества.

После гибели Максимина в империи осталось лишь два правителя – Константин и Лициний, до этого момента действовавшие в союзе, но вскоре разделённые противоположностью характеров и интересов. Зосим свидетельствует, что Константин потребовал от Лициния нового раздела владений, и я не вижу в этом притязании ни чего-то трудновероятного, ни даже неразумного. Поскольку августов теперь было только двое, их доли должны были быть равными. Однако если Лициний присоединил к Иллирику (в уже неоднократно указанных мною границах) земли, подчинявшиеся Максимину – Малую Азию, Восток и Египет – его доля значительно превышала владения Константина, включавшие лишь Италию, Африку, Галлию, Британию и Испанию. И даже если бы Лициний ссылался на право завоевания, это было бы бесполезно. Помимо того, что Константин мог претендовать на участие в победе (поскольку обеспечил безопасность операций Лициния, защищая границы империи от северных варваров), основа его права заключалась в самой природе и устройстве государства. Они с Лицинием были не союзными правителями, а коллегами. Их владения не были обособлены. Хотя связи и взаимодействие между ними были куда слабее, чем между Диоклетианом и Максимианом, они оставались двумя главами единой империи. Следовательно, между ними должно было сохраняться равенство; и тот, чья доля оказывалась меньшей, имел не только интерес, но и полное право требовать увеличения владений для восстановления баланса. Поэтому я не вижу оснований для обвинений Зосима в адрес Константина – если только не существовало неких предварительных соглашений, о которых автор умалчивает.

Лициний вовсе не принял доводов Константина: он воспринял саму идею уступки территорий как оскорбление; и будучи храбрым и опытным полководцем, не испугался необходимости защищаться оружием.

Вот подлинная причина войны, вспыхнувшей между Константином и Лицинием уже в год смерти Максимина. Добавляют также, что Лициний поддержал заговор против коллеги в Италии – что стало дополнительным оправданием для Константина.

Оба императора со своими армиями сошлись у Цибал в Паннонии. Этот город располагался между Дравой и Савой, недалеко от Сирмия. По этому расположению видно, что Лициний допустил оплошность, позволив войне перекинуться на свои земли. Против него был полный решимости противник, чьей энергии хватало на всё: даже ведя тяжёлую и рискованную кампанию лично, он одновременно организовал в Арле собор по делу донатистов [этот факт, однако, выходит за рамки моего повествования].

Сражение было ожесточённым и длилось с утра до ночи. Победа правого фланга Константина решила исход битвы. Разбитый Лициний, не видя возможности продолжать бой, бежал в Сирмий, разрушил мост через Саву и отступил в Андрианополь, намереваясь собрать новые силы.

Константин, овладев полем боя и лагерем противника, восстановил мост и без промедления начал преследование. Пройдя через Верхнюю Мезию и Дакию Аврелиана, он достиг Филиппополя во Фракии, где Лициний предложил переговоры. Но сам же осложнил положение необъяснимым поступком: после битвы при Цибалах он провозгласил цезарем никому не известного Валента – человека, к которому Константин (согласно сохранившемуся у Петра Патрикия ответу) испытывал глубочайшее презрение и который не имел никаких заслуг, даже знатного происхождения. Отречение Валента стало условием Константина для начала переговоров; после отказа последовала новая битва у Мардии между Филиппополем и Андрианополем.

Исход этого сражения остался неясным. Ни одна из сторон не одержала победы, и взаимные уступки позволили достичь соглашения.

Условия продиктовал Константин. Валент был низложен и убит по приказу самого Лициния, который пожертвовал им, как только тот стал обузой. Но болезненнее для Лициния стала утрата большей части европейских владений: по договору за ним сохранялись лишь Фракия, Нижняя Мезия и Малая Скифия у устья Дуная, тогда как Македония и Греция отошли к Константину.

Этот мир, несмотря на неравные условия, не стал краткой передышкой перед новой войной: он продлился восемь лет, позволив империи оправиться от потрясений после смерти Констанция Хлора. Оба императора, взаимно опасаясь друг друга, поддерживали видимость согласия. Через три года после Андрианопольского мира (317 г. от Р.Х.) они совместно возвели своих сыновей в ранг цезарей. У Константина было двое сыновей: Крисп (от первого брака с Минервиной, достигший подросткового возраста) и Константин Младший (старший сын от Фаусты, родившийся, вероятно, в 316 г.). У Лициния от Констанции был двадцатимесячный сын. Все трое были провозглашены цезарями и назначены консулами на следующие три года; чтобы подчеркнуть единение династий, Лициний разделил консульство с Криспом, а Константин – с его сыном.

В 321 году согласие [между Константином и Лицинием] начало нарушаться. Я сужу об этом по изменению поведения Лициния по отношению к христианам. До этого он их защищал: теперь же изгнал из своего дворца; и это доказывает, что он больше не считал нужным сохранять дружбу Константина, чье рвение к своей религии и нежную привязанность ко всем ее последователям хорошо знал. И действительно, именно это соображение внушало Лицинию подозрения против христиан. Он воображал, что те, кто находился в его владениях, всей душой преданы Константину, что они молятся за него и желают видеть его своим господином. Однако он не мог упрекнуть их ни в мятеже, ни в восстании. В истории нет упоминаний о том, чтобы какой-либо христианин conspирировал против Лициния или отказывал ему в повиновении в чисто светских делах. Но этот государь хотел убедить себя, что они ненавидят его в глубине души, и потому ненавидел их сам и объявил бы им открытую войну, если бы страх перед Константином не удерживал его. Так, разрываемый двумя противоборствующими чувствами, он избрал средний путь и, не смея нарушить закон, который сам издал совместно с коллегой, даровавший христианам свободное исповедание их религии, решил, не объявляя прямого гонения, изнурять их придирками, дабы достичь того же эффекта.

С этой целью он издал закон, запрещавший епископам всякое общение между собой, воспрещавший им посещать друг друга и, главное, созывать собрания и соборы для обсуждения общих дел своих церквей. «Это была, – говорит Евсевий, – очень искусно придуманная уловка, чтобы получить предлог для гонения на нас. Одно из двух: либо мы нарушаем это постановление и подпадаем под наказание, либо, подчиняясь ему, преступаем законы Церкви; ибо невозможно иначе разрешать важные возникающие вопросы, как только через соборы».

В то же время Лициний, как я уже сказал, удалил от своего двора и от своей особы всех, кто исповедовал христианство. Старые служаки, по-видимому евнухи или вольноотпущенники, чья долгая служба заслужила им высокие должности, были не только с позором изгнаны, но и лишены имущества, которое князь конфисковал в свою пользу, а сами они были отданы в рабство частным господам, под властью которых терпели все унижения неволи.

Чтобы оправдать клевету, распространяемую против христиан, этот император, предававшийся самым гнусным развратом и запятнанный бесчисленными прелюбодеяниями, притворился ярым поборником нравственной чистоты и взялся исправлять то, что вовсе не нуждалось в исправлении. Вторым законом он запретил христианским женщинам собираться в одних церквях с мужчинами и слушать те же наставления: он требовал, чтобы епископы, вместо того чтобы самим объяснять им догматы и таинства их веры, избирали женщин для наставления женщин. Это правило было явно неисполнимо и вело к лишению половины человечества самых необходимых знаний. Его так же мало соблюдали, как и первое, что не помешало Лицинию издать третий закон, подобный двум предыдущим, и повелеть – якобы «из уважения к общественному удобству» – чтобы собрания христиан происходили не внутри городов и в закрытых помещениях, а в сельской местности, под открытым небом.

Несоблюдение этих различных постановлений дало Лицинию искомый предлог, чтобы сбросить маску и действовать с большей жестокостью. Он начал с городских стражников, которым приказал принести жертвы идолам под угрозой увольнения. Затем он обрушился на епископов – не открытым и всеобщим гонением, но, не показываясь сам, натравливал на самых видных из них провинциальных правителей, которые по обвинениям столь же лживым, сколь и чудовищным, подвергали их истязаниям, бросали в тюрьмы, а часто и осуждали на смерть. И для них не ограничивались обычными казнями: их тела разрубали на куски и бросали в море на съедение рыбам. После смерти пастыря овцы рассеивались, и леса, пещеры, пустыни вновь, как во времена гонений Диоклетиана, становились убежищами святых. Особенно свирепствовали эти жестокости в Понте; и в то время, как лилась кровь епископов, церкви закрывались или даже разрушались. К этому же времени относится и славная победа сорока мучеников в Севастии Армянской.

Важно отметить, что не одни христиане имели причины жаловаться на правление Лициния. Он стал несчастьем для всех своих подданных. Им владели все пороки: распутство, жадность, жестокость. Отсюда – тысячи отвратительных притеснений народа, насилия над знатными женщинами, прославившимися добродетелью и высоким положением, казни и изгнания первых людей государства. Этот варварский князь дошел до полного забвения человеческих чувств, карая даже сострадание к несчастным. Особым законом он установил наказание для тех, кто приносил заключенным облегчение или пищу.

Такой государь, взявшийся за уничтожение христианства, не собирался останавливаться на полпути. После трех лет работы в этом направлении, в начале 323 года, он готовился нанести последний удар и издать эдикт о гонении, подобный диоклетиановским или даже более суровый, – как вдруг вспыхнула война между ним и Константином.

Трудно сказать, кто из них был зачинщиком. Если верить выражениям и словам Евсевия, это был Константин, который, после неоднократных и бесплодных увещеваний Лициния пощадить его верных подданных, наконец решил взять в свои руки защиту гонимых и угнетенных слуг Божьих. Согласно другому современному писателю, Лициний первым разорвал притворную дружбу, которую долго сохранял внешне: он возмутился тем, что Константин, отражая набег готов, вступил с оружием на его земли или, по крайней мере, приблизился к ним с армией слишком близко; он жаловался на это как на нарушение договоров и упорно требовал удовлетворения за мнимую обиду. Этот повод был бы слишком ничтожен, если бы он был единственным. Скорее, оба государя хотели войны; рвение одного, опасения другого, политические расчеты обоих – все способствовало неизбежности разрыва; и не так уж важно, кто начал то, чего оба одинаково желали.

Не похоже, чтобы Лициний [Licinius] вел какие-либо войны после Андрианопольского [Andrinople] договора. В тот же период Константин [Constantin] также был занят преимущественно мирными делами. В 315 году он отпраздновал в Риме десятилетие своего правления [sa dixième année], и Евсевий [Eusèbe] свидетельствует, что, предоставив народу светские увеселения, этот благочестивый князь возносил молитвы и благодарения единственному истинному Богу. Он издал множество законов, о которых мы расскажем впоследствии. Однако его оружие не оставалось вовсе бездейственным, а войска – без упражнений. В 320 году его сын Крисп Цезарь [Crispus César] одержал победу над франками. Два года спустя сам Константин несколько раз сражался в Паннонии [Pannonie] и Мезии [Mésie] против сарматов [Sarmates], перешедших Дунай, и всегда с успехом. Заставив их покинуть римские земли, он переправился вслед за ними через реку и разбил их на их собственной территории. Я уже упоминал о его походе против готов [Goths], за которым, возможно, скрывался более масштабный замысел. Достоверно известно, что к началу 323 года все его приготовления к войне против Лициния были завершены.

По той же религиозной причине Константин запретил и обычай перебивать ноги преступникам – вид казни, который часто сопровождал распятие, как видно из примера двух разбойников, распятых вместе с Иисусом Христом.