Кабинет помощника начальника штаба полка был просторен и залит светом. Есаул, мужчина уже не первой молодости, пытался, казалось, вместить свои непомерные амбиции в три десятка квадратных саженей помещения, однако тяжелые шкафы, доверху набитые бумагами, стесняли его неуемную натуру.

К тому же присутствие гостя принуждало есаула к изрядной сдержанности.

— Господин полковник, я ведь не единожды имел честь докладывать вам, что людей для ваших надобностей в моем распоряжении нет, — с нажимом, едва скрывая досаду, промолвил хозяин кабинета.

— Ты мне зубы-то не заговаривай, казачок, — усмехнулся командир пехотного полка. Его регулярные части несли бремя непрерывных сражений, в отличие от иррегулярных казачьих формирований, которые привлекались к службе на контрактной основе — на время кампании или установленный срок, после чего возвращались в свои станицы.

— А вы, господин полковник, мне своих «турецких» вопросов не задавайте, — парировал есаул. — Людей нет. Вон, в последней стычке с японцами третья стрелковая сотня почти в полном составе легла.

— Неужто от всей сотни лишь одни калеки остались? — хитро прищурился пехотинец. — Не поверю, чтобы не нашлось пары толковых офицеров да пары десятков лихих молодцов. А ежели я с инспекцией нагряну? Да строй ваш проверю? Это я так, по-дружески говорю, прежде чем телеграмму по начальству о нужде подавать. Ты поразмысли, походи по сотням, присмотрись. Ну не поверю я, что у казаков дисциплинированных нарушителей не сыщется. Всяко бывает: и выпьют лишнего, и подебоширят, и в самоволку сбегают. Сергей, мне полк укомплектовать надобно. Хоть из ваших, вольных, хоть откуда — вынь да положь.

— Послушайте, Мирон Палыч, — тяжко вздохнул казак. — Вы же сами, чай, толковых бойцов требуете. А ежели я вам олухов в подмогу пришлю, вы же с меня потом голову снимете. У меня и так людей — раз-два и обчелся.

— Вот и смекай, кого снарядить, я насчет смотра ни единого слова шутливо не обронил, — гость поднялся, взял фуражку, лежавшую поверх развернутой карты, и направился к выходу.

Есаул нахмурился, впившись взглядом в план расположения подразделений на местности. И без того изрядно потрепанный в боях с японцами полк должен был лишиться еще двух отделений, дабы прикрыть чьи-то огрехи и уберечь высокопоставленные погоны от немилости начальства.

На раздумья ушел час, и в итоге решение было принято по принципу «тридцать на семьдесят». Тридцать процентов годных к делу, семьдесят — отъявленных смутьянов. С нижними чинами всё было ясно: из остатков третьей сотни отобрать пятерых посмышлёнее, а остальных набрать из тех, кто более всего отличился дурным поведением. С офицерами же дело обстояло куда сложнее. И все, что мог предложить есаул своему давнему приятелю, — это одного вахмистра, единственного уцелевшего представителя командного состава той злосчастной сотни.

Третья стрелковая сотня изначально была укомплектована не в полном составе. Обычно сотня состоит из четырех-пяти взводов, в каждом — по три десятка шашек. Взвод возглавляется офицером, как правило, хорунжим, изредка сотником, и совсем уж нечасто — вахмистром. В отличие от пехотных «регуляров», казаки на фронт прибывали со своим снаряжением. Привозили собственную винтовку, казачью шашку, пику, коня. Прочее — по желанию и достатку. Ежели станица зажиточная или отправляет целый отряд, могли и пулемет на телеге привезти, а случалось — и орудие прикатывали. Иррегуляры, что с них взять! Но винтовки да шашки у всех имелись — сие есть святая обязанность.

Третья стрелковая лишь по штатному расписанию числилась простой стрелковой. По сути же — это был эскадрон, способный действовать в пешем строю. Использовались мы как мобильная сила, «подвижный кулак», что появлялся в прорехах фронта, дабы нанести неприятелю удар внезапный и болезненный. Казаки окопов не рыли и в глухой обороне не сиживали. Ежели нужда припрет — могли, конечно, встать в траншеи, но, как правило, лишь усиливали уже закрепившиеся части регулярной пехоты, да и то в виде временной меры, до подхода главных сил.

По штату эскадрона бойцов в нас было меньше, чем в сотне: всего восемьдесят девять душ при трех взводах. Два взвода под командованием хорунжих насчитывали по тридцать пять конников каждый. Третий, сводный, подчинялся сотнику Гусько. Под его началом было лишь семнадцать казаков, зато это были две полноценные пулеметные команды — гордость всей сотни, ведь у прочих имелся лишь один пулемет! Командовал сотней подъесаул Хворин, а его помощником состоял я — вахмистр Гриневич. Вахмистров в сотне числилось несколько, но я выделялся тем, что для меня сия кампания — уже четвертая. Годков мне было, пожалуй, поболе, чем иным сотникам. За опыт да за бывалость меня уважали, а потому никто из хорунжих поперек слова не молвил. Свое же слово я всегда делом подкреплял. Хозяйственные полномочия я и вовсе сдал вахмистру Рогинко: он тому только рад был — при кухне крутиться да банькой заведовать.

— Батька, — как-то допытывался у меня командир первого взвода хорунжий Саянский, — ты все в вахмистрах ходишь, а чего в офицеры не выходишь?

Парень был молодой, по-хорошему наглый, годившийся мне едва ли не в сыновья. Прибыл на свою первую войну, и благодаря знатному роду уже носил погоны хорунжего, на пехотный манер — подпоручика, успев перед тем окончить какое-то военное училище.

Я в ту пору уже расположился на поваленном древе, винтовочку свою перед боем чистил. А то, пока через всю страну ее вез — решил упаковать по-людски. Обильно жиром смазал да в ветошь обернул, чтоб не заржавела, а то с этими поездами чудными, с бесконечными пересадками, всякое случалось. Бывало, целые сутки на вокзале куковать приходилось, подчас под проливным дождем, а я ведь не барин какой, да и лишнего гроша тратить не хотелось. Все, что зарабатывал, на жизнь уходило, домой почти ничего не привозил. Да и было бы куда везти… Так что единственной моей заботой всегда были справная одежда да исправное оружие. Вот и сидел теперь, лишний жир вытирал, дабы затвор в самый ответственный момент не подвел, коли ворог решит налететь, пока мы на позиции выдвигаемся.

— А вы сами поразмыслите, ваше благородие, — усмехнулся я, намеренно сокращая привычное обращение. До его чинов мне было, что до японских «шагоходов»: вроде где-то там, за рекой, они и рыщут, но покуда на горло не наступят — и смотреть на них нечего. Тем более что хорунжий накинул простую казачью бекешу, погоны с которой предусмотрительно спорол.

И не зря накинул. Сказывают, у японцев, хоть и глаза у них узкие, зрение в темноте, что у кошек. Во второй сотне уж двух офицеров снайперы сняли: те встали на стременах, подняли людей в атаку — и первыми же полегли. Командир полка тогда живо приказал всем господам офицерам погоны поснимать да с простыми казаками сравняться, чтоб строй в атаке от неразберихи не рассыпался.

— Дык, вахмистрам и жалование кладут поменьше, — зачастил он, загибая пальцы и перечисляя армейские горести. — И обращение опять же. Вот ты — вахмистр, тебя всякий окликнуть горазд, а ко мне — исключительно по чину, с «благородием». Георгиями не сыпят, да и отношение со стороны штабных…

— Вот вы, ваше благородие, когда сюда прибыли? Уж неделю как? — я добродушно улыбнулся, глядя на этого наивного хорунжего с жалостью. — А как прибыли, чем занимались? Из бумаг не вылезали. Циферки свои перебирали, коней считали, патроны да винтовки учитывали, рапорты строчили. Всю неделю офицеры глаз не смыкали. А я приехал, рапортишко подал, что прибыл при коне и оружии, лошадь в коновязь — и на покой. Завтра же начну с сотней учения, слаживание проводить. А через недельку в дело пойдем, и сотню в бой поведу я. Так стоит ли мне так уж стремиться в офицеры?

— Чудной ты, — рассмеялся господин хорунжий, а мне ни капли не обидно. Все они такие: молодые, горячие, охочие до наград и славы. Тешат себя мыслью, что еще немного лиха хватить — и покроются Георгиевскими крестами с головы до ног.

— Ваше благородие, — не отказал я себе в удовольствии и усмехнулся, — ежели вы все свои бумажные дела порешили и зашли лишь для того, чтобы потешаться надо мной, так лучше б с господами офицерами в карты в палатке резались. К чему вам о моих погонах печься? Вы вот за эту кампанию верным порядком сотника получите, авось и медаль жалованную — за усердие.

Сколько ж я таких казачат на своем веку видывал!

— А вот и получу! — оскорбился он. — И сотника, и медаль! И шашку наградную! Вот увидишь, вахмистр. Как стану командиром сотни, быстро тебя уму-разуму научу! На взвод назначу, а то ишь, разболтал казаков. Ты ходишь, трубку покуриваешь, а они на тебя глядят да ленятся! Уж я-то в тебя дисциплину вобью!

— На то ваша воля, — согласно кивнул я. — Да только мой вам совет, ваше благородие: посмотрите-ка на господина Гусько. Он уж сотник, а я с ним в одной заварушке побывал. Ох и много мы с ним турецкой крови пролили. Вы приглядитесь, что он делает, что говорит, как с казаками обращается. Вы-то, небось, военное училище кончали, пехотной науке обучались. А мы — не пехота. Мы — казаки.

Сколько таких «учителей» перебывало — не перечесть. Да только забывают они всю свою науку, как только в настоящем бою оказываются. Ну да Саянский, хоть и горячая голова, а свой, казак. Я ведь за каждого казачонка в сотне сердцем болею. Хворин в этом плане от меня не отстает: мы с ним люди зрелые, он меня на пару годков старше, так что за каждого солдата, как за родного сына, радеет. Потому у нас в сотне и люди, и кони всегда сыты, одеты, обуты, вооружены да обогреты.

Как только я проведал через полковых вербовщиков, что подъесаул Хворин принял командование сотней, так без промедления к нему и напросился. Встретил он меня, как родного брата. Сразу трубку набил из своих запасов, да и для сугреву выставил на стол. Хотя, правду сказать, здесь, у японцев, и без того жарковато, куда уж больше? Впрочем, не жарче, чем на турецком театре военных действий. Терпимо. А ежели конь выдюжит, то и казак потянет.

Такое братское расположение командира ко мне не укрылось от глаз хорунжего, вот он и решил, видать, поприставать с нравоучениями, да, получив достойный отпор, удалился обиженным. Оно и понятно: в нашей казачьей среде уважают не столько чины да звезды на погонах, сколько самого человека. Многие, кто в сотню записался, знали меня по прошлым кампаниям. Тут каждый третий под моим началом в атаку ходил, а каждый второй — хлебал пайку из одного котла. Народ подобрался по большей части молодой: ветеранов прошлых призывов в этот раз почти не брали. Видать, решено было, что и «молодых» хватит. Оттого-то многие в сотне пороху почти не нюхали, вот и хорохорились, шутки шутили.

— Да что нам те японцы? — заливался смехом один из молодцов. — У них же глаз — что игольное ушко! Он меня на скаку не то что не разглядит, он ружье свое со страху выронит.

— А я слыхал, будто бабы у них такие страшные, что лица пеплом белят! — подхватил другой. — Мужики сказывают, что они бледнее стен Ярославского кремля!

— Ну, ты, брат, загнул, — отмахнулся приказной, увешанный медалями «За храбрость» еще с турецкой кампании. — Брешут, поди. Девки — они везде девки. Ну какая станет лицо мазать? Ой, не дури, Петруха, не дури.

— А еще бают, будто тут все в занавески рядятся, — не унимался Петруха, вызывая новый приступ гомерического хохота среди казаков. — Шить-то местные совсем не умеют, дикари, ей-богу! Ходят все укутанные в тряпье, лишь поясами подвязываются — кимоно кличут.

Решив скрасить томительное ожидание и закончив с чисткой винтовки, я присел к казакам, дабы послушать, о чем нынче молодежь толкует. Слушать их всегда занятно: у молодых идеи — что вольный ветер, а в мои тридцать пять лет в голову такое уже не придет.

— Ох, и заливает же ты, соловьем! — хохотал приказной, хлопая парнишку по плечу. — Может, еще чего скажешь?

— Истину глаголю! Озерную тину жрут, — Петруха расправил плечи и с ехидной ухмылкой посмотрел на меня. — Собрают ту траву, что по болотам водится, раскатают в лепешку, на нее — вареную крупу да рыбу, а потом едят! «Суши» кличут. А вы, батька, чего скажете?

— А я не местный и не лазутчик, мне о повадках дикарей заграничных неведомо, — отозвался я, отчего казаки вновь разразились гоготом.

Посидели мы хорошо, душевно. И польза вышла: сплотились коллективом, да и Петруха оказался парень головастый, много интересного поведал. Выяснилось, что он сам из приграничья и полжизни через реку на этих японцев глядел. Я уж было решил придержать его подле себя, да не вышло: отказался переезжать. У него там, видать, друзья прикипели, да и соседствовать с нами, вахмистрами, он, похоже, побаивался.

Вахмистров-то нас всего трое: один — новоиспеченный, другой — сугубо по хозяйственной части, при кухне хлопочет, а из «боевых» лишь я один. Палатка нам, однако, положена большая, добротная — это я по старой привычке у местных интендантов-крохоборов выбил. А то ишь, привыкли пехотным прапорщикам за бутылку да старье фуфло подсовывать! Нет уж, увольте. Я, признаться, выпить не дурак, но комфортом своим ради минутного удовольствия не поступлюсь.

Ночка на армейских койках пролетела, словно и не бывало. Привык я спать в подобных условиях: случалось и на ящике ночевать, и в седле дремать. Всё ж по службе в сотне я более за разведку ответ держу. А вышло-то потешно: в прошлую кампанию, когда Хворин ещё взводным был, мы с ним пересеклись по долгу службы. Не ведал он, с какого я подразделения, и, когда я из вылазки турецкого офицеришку приволок, лихо определил меня в пластуны. Да только не кубанец я, и на Кубани-то толком не бывал. Меня и казаком-то почитают лишь по роду. Петербургский я, из «завезенных». Прадед — тот да, был казаком лихим, из терцев, а я так — поплевали да намазали. От казака одно название осталось: ни двора, ни кола, ни семьи. Лишь убогая квартирка да местечко в конюшне. А большего мне и не надобно.

Утро встретило нас резким звуком кавалерийского горна. В лагере началась побудка. Стояли мы, как и две другие сотни 1-го Верхнеудинского полка Забайкальской казачьей бригады, в перебросочном лагере близ железнодорожной станции. Здесь шло доукомплектование. Кампания тянулась уже некоторое время, и пушки вовсю гремели под Порт-Артуром, нам же через неделю предстоял марш-бросок. Куда именно — командиры покуда помалкивали, да оно и верно: нечего простым казакам голову ломать. Им лишь укажи, в какую сторону бить супостата, а там — само пойдет.

— Вахмистр Гриневич! — окрикнул меня посыльный. Мальчишка совсем, лет семнадцати, не больше. Видать, кто-то из старших привез сынка, чтобы поднатаскался в военном деле.

— Ну, я, — отозвался я, выбираясь из палатки и разминаясь. — Чего горланишь?

— Приказано организовать занятия с личным составом, вы назначены руководителем! — отчеканил юнец и, не дожидаясь ответа, припустил обратно в штаб.

— Ну, чего и следовало ожидать, — усмехнулся я, сдвигая кубанку на затылок, и, оглядевшись, рявкнул во всю мочь: — Третья сотня, построение через десять минут! Кто опоздает — на скамье разложу!

Были все. Старожилы, что со мною уж хаживали в походы, про скамью да про мою нагайку знали, а молодые испытывать судьбу не пожелали. В назначенное время я обходил строй из трех взводов, принимая рапорты от командиров о наличии личного состава. Пусть казачьи части и не слывут эталоном строевой выучки, да и дисциплина порою хромает, но наша сотня подобралась отменная. По крайней мере, я поставил себе целью сделать её лучшей в деле боевой слаженности.

— Здорово ночевали, братцы! — зычно крикнул я, выйдя на середину перед строем.

— Слава Богу! — грянуло в ответ почти сто глоток.

— Шапки долой! На молитву, — скомандовал я, первым снимая кубанку и подавая пример остальным.

Помолились. Затем — утренняя трапеза, а после — наука военная. Сперва занялись выездкой: пришлось натаскивать молодых взводных, чтобы они умели свою ватагу в конном строю держать. А то, глядишь, понесутся сломя голову да перестреляют друг друга к чертям собачьим.

В седле-то казаки держались лихо, да каждый норовил вперед вырваться, чтобы первым на супостата налететь. Для того мы слаживанием и занимались, чтобы в бою потом свалки не было. А после конной обкатки перешли к пешей: стрельбы, рубка лозы, приемы рукопашного боя. Забавно было наблюдать за господами хорунжими, особенно за Саянским. Уж его-то я от души по песку повалял.

Слишком уж наглым оказался. Его, видите ли, в училище учили приемам мудреным, и оттого он простых казаков валил, не напрягаясь. Решил я его слегка проучить. Вышел в круг, бекешу скинул, встал в стойку. Нас в академиях не обучали, зато в разведке волей-неволей научишься: там чаще в рукопашную сходишься, нежели шашками машешься.

— Вахмистр, не опасаешься, что руки-ноги тебе пообломаю? — бравировал хорунжий, закатывая рукава.

— Да ломайте, ваше благородие, — усмехнулся я, спокойно сближаясь. И, видать, настолько спокойно, что молодой не сразу уразумел, как дистанция стала уж больно тесной.

Короткий тычок в живот — и с лица его вмиг сошла улыбка. Нахмурился хорунжий, сжался, зубы стиснул. Кинулся на меня, точно ястреб на добычу, да всё без толку. Похожим манером на меня англичанин в окопах бросался, когда я во время ночного поиска часового на посту снял. Там, правда, места было в обрез, отступить я не мог, а здесь… Видать, Саянский ждал, что я назад подамся, но я вместо того нырнул к нему под руку. Ростом мы вышли почти одни, зато я его лихо под пояс подхватил и над землей вздернул.

— Ты что же творишь, окаянный⁈ — завопил опешивший хорунжий, да только я его уж плашмя спиной на песок приложил, да еще сверху своим весом придавил. Закашлялся молодой, весь дух из него разом вышибло.

— Что, такому в училище не обучали? — усмехнулся я. — Ну да, вы, ваше благородие, поди, привыкли больше за руки да ноги хватать, ломать их. Да только в окопах-то никто особо не церемонится. В чистом поле, оно, конечно, можно и пофехтовать, да только для того сперва шашку, револьвер и винтовку бросить надобно. Ближний бой — он ведь чаще в траншеях случается, а там уж не до прямых ударов. Это вам с вашими выкрутасами в кабацкой драке самое место, там, спору нет, вам равных не сыщется.

Я не удержался и позволил себе рассмеяться, а после протянул ему руку. Хорунжий её оттолкнул, явно оскорбленный моим наставлением, и поднялся самостоятельно.

Снова мы сошлись, и вновь моя бесхитростная, грубая сила взяла верх. Хватил он меня за кисть — думал, вывернет, — под локоть второй рукой подхватил, ну а я в обратную сторону рванул да подножку подставил. В другой раз Саянский попытался меня через бедро перекинуть, волчком крутанулся, да вот спину зря подставил. Тут же получил тычок в бочину, а следом я его сзади на удушающий прихватил.

— Сука, не прощу! — хрипел побитый хорунжий, поднимаясь в очередной раз с песка.

— Ваше благородие, я ж для вашего же блага стараюсь, — усмехнулся я. — В настоящем бою все ваши «училищные» приемчики против вас же и сыграют. Вот представьте: я вас кулаком в бока тычу, а ведь мог бы и засопожный нож пустить. Рукопашная схватка силу любит. Это околоточным приемы надобны, чтоб преступника изловить да руку ему вывернуть. А в пешей сшибке главная цель — противника лишить жизни. Бесхитростно и быстро. Коли придется — хоть ножом его затыкать. Сшибка, она как баба: не любит, когда ее бросают. Так что вы, коли есть охота, валяйте казачат по песку, да только в свободное время. Дело-то полезное, тело укрепляет. А для настоящего боя мы иное учить будем. Как супостата убивать.

На том мы с хорунжим и разошлись. Он отправился в свою палатку синяки замазывать, а я продолжил личный состав к делу готовить. Через неделю нам предстоял набег на Инкоу.

— Эх, Семен Семенович, вам бы в гренадеры, ей-богу! — смеялся Хворин, хлопая меня по плечу. К его потехе присоединилась добрая половина сотни. А причина тому была проста. При выдвижении на позиции мы нагнали отставшую вторую сотню, при которой имелась полевая пушка. Орудие увязло колесами в раскисшей грязи, а я как раз двигался в голове отряда в разведывательном разъезде.

Нагнал я встрявших пушкарей, спешился да, недолго думая, приподнял орудие, выставляя его на твердь. Ох и удивленно же глядели на меня пушкарские юнцы! Всем годков по двадцать, не более, а с ними хорунжий, видать, из недавних выпускников училища. Сразу начал мне предлагать в заместители к нему идти. А тут как раз и Хворин на своей лошадке подскакал. Как услыхал — так и покатился со смеху.

И ведь не скажешь, что вещь была неподъемная: трехдюймовое орудие — не бог весть какая тяжесть. Я у турок и помассивнее махины ворочал. Силушкой меня Господь не обделил, да и странствия по белу свету закалили изрядно. Опять же, годы: юнцы-то еще в соку, только зреют, да личики у них зеленые, бледные. А я — в самом расцвете мужской силы, жаром пышу. Никаких особых премудростей тут и нет, была бы сноровка.

— Успеется еще, ваше благородие, мне пока и в казачьей бригаде неплохо, — отмахнулся я, вскакивая в седло и поправляя чехол с винтовкой, притороченный к крупу коня. — Эй, пушкари! Не задерживайтесь, пристраивайтесь за нами!

Я с тройкой опытных казаков двинулся вперед. Наш разведывательный дозор шел на некотором отдалении от основных сил. Японцев здесь быть не должно — по крайней мере, крупных частей, — а на случай столкновения с вооруженными местными жителями мы и были приставлены: обнаружить, связать боем, а там уж основные силы подойдут да «пощелкают» супостата, если мы сами раньше не управимся. В чем я, признаться, сильно сомневался: не зря у меня на груди знак отличия за отличную стрельбу имелся, да и в группу я подобрал таких же стрелков. Для каждого из нас это была далеко не первая война — мужики подобрались толковые.

Но то ли выглядели мы слишком грозно в своих черных бекешах да папахах, то ли местные не были настроены враждебно, но никто на наш обоз не покушался. А ведь к боевым позициям наша бригада подходила разрозненно: решили не вести большой строй, дабы не давать неприятельской разведке точных сведений. Вот и заходили по две сотни за раз, вроде как на ротацию — навстречу нам даже тянулся обоз с ранеными. А фактически же полки прибывали один за другим и скрытно размещались на позициях.

Полевой лагерь здесь был похож на тот, пересылочный, разве что поменьше размером да окопан основательнее. Каждая палатка была обложена досками и мешками с песком: в случае артиллерийского обстрела можно было просто лечь на пол, и, глядишь, от осколков убережет, коли прямого попадания не случится. Видно было, что до нас здесь окапывались «по самое не могу»: одни габионы в полтора человеческих роста чего стоили.

— Третья и вторая сотни Первого Забайкальского? — встретил нас приказной, что примечательно — верхом. — Ступайте за мной. Нашего брата пехота не жалует, так что отвели нам место на самой окраине. Старший в колонне кто?

— Подъесаул Хворин, — ответил я, кивнув на своего командира. — Командир третьей сотни.

Приказной согласно кивнул и, дождавшись, пока остальной отряд подтянется к нашему разъезду, повел нас на место стоянки. Только я подумал, что удастся отдохнуть с дороги да друга своего четвероногого почистить, как пришел посыльный с вызовом в штаб. Что характерно, звал меня сам Хворин.

От наших палаток до штабной приходилось путь держать через пол-лагеря. Сдав все хозяйственные хлопоты заместителям, я зашагал следом за посыльным, попутно примечая, чем богаты. На пятачке земли, что был отведен под стоянку, кое-как разместился казачий полк, два пехотных да четыре эскадрона драгун. Артиллерия тоже имелась, да вот точного числа орудий я бы не назвал: их постоянно перебрасывали с места на место. Была тут и полевая артиллерия, и конная, причем меж собой пушкари собачились беспрестанно — всё же разница в мундирах, званиях да бытовых повадках порождала немалые трения, а в мужском коллективе, сами понимаете, такие мелочи не пустяк.

— Вахмистр Гриневич по вашему приказанию прибыл! — я откинул полог и заглянул внутрь.

Поторопился. Надо было б сперва у посыльного выспросить, кто внутри. Помимо Хворина в палатке собрался весь полковой штаб, со всеми заместителями да прочими господами офицерами. Человек сорок набилось — яблоку негде упасть. Мое появление осталось почти незамеченным, Хворин лишь рукой призывно махнул. Разве что начальник штаба с помощником глянули на меня волком. Впрочем, оно и понятно: поперек горла я им встаю уж которую кампанию. Они-то в штабе великие замыслы куют да стрелочки на картах рисуют, а я в реальности их схемы переиначиваю, людей да припасы берегу, врагу урон наношу. И выходит потом, что почести достаются не им за «правильные стрелки», а моим командирам — за верное разумение дела да удар в нужное время.

Минут пять еще рассаживались офицеры, шумели, бумаги перекладывали. Наконец, когда водворилась тишина, перед рядами поднялся седовласый полковник в пехотном мундире. Хмуро обведя всех присутствующих взором, он сухо прокашлялся и начал свою речь.

— Для тех, кто со мною не знаком: имею честь представиться — полковник Воронов Павел Павлович, командир Приморского драгунского полка. На вверенном нам участке именно я буду командовать сводной ударной колонной, — он подошел к карте, которую двое нижних чинов оперативно развернули на деревянном щите. — Главная цель нашего рейда — разрушение железной дороги и железнодорожных мостов на перегоне Ляоян — Ташичао — Дальний. Сие, в свою очередь, серьезно затруднит переброску осадной 3-й японской армии из-под Порт-Артура. Положение дел на фронте, признаться прямо, скверное. Неприятель хорошо вооружен, оснащен, а их разведка работает много искуснее нашей. Они наносят точечные удары и мгновенно растворяются на местности. Помимо нашей колонны будут действовать и другие. Командующий операцией, его превосходительство генерал-адъютант Мищенко Павел Иванович, стремится сохранить секретность всего замысла, а потому задачи наших «соседей» я доведу отдельно на совете старших офицеров.

Этот полковник пришелся мне по душе с первой минуты. Не было в нем ни тени той напускной драгунской спеси. Говорил кратко, по существу, четко определяя задачи вплоть до уровня командиров сотен и рот. И это кавалерист! Опытный, знающий офицер. А вот нашим штабным сие пришлось не по нраву. Мы с Хвориным держались спокойно, а вот командир второй сотни полез в перепалку. Начал доказывать, что его пушкари «в общем кулаке» с остальными не пойдут, а должны поддерживать исключительно его сотню, поскольку артиллеристы они казачьи, а не какие-нибудь пехотные или драгунские.

В итоге собрание превратилось в балаган, бряцание титулами и чинами. Благо, к тому моменту наша сотня задачу получила, и мы с подъесаулом поспешили организовать собственный внутренний совет, на котором присутствовали командиры взводов и их заместители.

— Значится так, братцы-казаки, — Хворин раскурил трубку. Склонившись над картой, он на мгновение задумался, после чего ткнул мундштуком в отметку населенного пункта. — Нашей сотне приказано провести конную доразведку по пути следования главных сил. Выдвигаемся ночью, разворачиваемся на данном рубеже. Гусько, твои расчеты — по флангам. Остальные — в центре, широкой цепью. Гриневич со своими ребятами скрытно подойдет к поселку, разведает обстановку, после чего сотня выдвигается и занимает пункт.

— А почему именно вахмистр идет? — возмутился Саянский. — Так-то и нас обучали…

— Вас-то обучали, а он через это всё хаживал, разницу чуешь? — холодно отрезал командир сотни. — Гриневич — пластун, хоть по лицу и не скажешь. И там, где вас учили, он, почитай, основы закладывал. К тому же зелен ты еще, чтобы в слепую разведку ходить. Всему свое время. А коли невтерпеж — передай командование взводом своему заму да сползай с вахмистром в дозор.

— Не желаю, — фыркнул хорунжий и недовольно поморщился, бросив на меня злой взгляд. Я лишь пожал плечами: кто я такой, чтобы спорить с подъесаулом? На том и порешили. Еще минут двадцать командир ставил задачи, которые меня уже касались мало: в позиционной свалке делать мне было нечего. Я уходил в разведку, где всякое решение принималось на мое усмотрение.

После собрания я все же подошел к Саянскому — просто, по-человечески поговорить. Чую нутром: затаил он обиду. Глупую, молодецкую, но обиду. А в настоящем бою такое к гибели привести может.

— Ваше благородие, — обратился я к нему, подходя с фляжкой. — Как-то неладно мы службу совместную начинаем. Может, по маленькой? За предстоящую кампанию да за успех нашего дела?

— Вахмистр, — строго произнес он. — Разве вас не наставляли, что нажираться перед делом — последнее дело?

— Ваше благородие, нажираться — это ежели я вам пару четвертей предложу, а я по крышечке, не более. Для сугреву, а то ночка нынче прохладная выдалась, — я постарался улыбнуться как можно добродушнее. То ли улыбка моя вышла располагающей, то ли желание промочить горло пересилило, но хорунжий согласно кивнул.

Мы отошли в сторонку и присели у небольшого костерка меж палаток, согнав с насиженного места парочку казачков, что следили за огнем. Те только рады были убраться с надоедливого поста — лихо подорвались с мест и поминай как звали. То ли вправду по нужде приспичило, то ли просто повод искали сбежать, зная, что пост в одиночку покидать не велено.

— Ну вот за что тебя так командир жалует? Чуть не в десны целует, — наконец произнес Саянский, когда мы ополовинили фляжку. Пили молча. Я не спешил наседать на него с расспросами, а он не торопился откровенничать.

— За опыт, — учтиво кивнул я, решив не бередить юношеское самолюбие. — Да и служили мы с ним прежде. В нашем ремесле как: либо умираешь молодым по глупости, либо живешь долго, благодаря науке. Вы вот, ваше благородие, наверняка офицер обученный, толковый. Вас учили окопы штурмовать, стрелки на картах рисовать, рапорты составлять…

— Да ни черта нас этому не учили! — отмахнулся хорунжий. — История, философия, математика, фехтование… Нет, военная наука тоже преподавалась, но я куда чаще решал уравнения да штудировал учебники по наукам мудреным, нежели постигал тактику. На балах танцевал. Разве что курс боевой магии был, вот это — дело интересное.

— Ну вот, вы хоть магии обучены, — рассмеялся я. — А я — простой казак. Ни заговоров не знаю, ни магические установки не запущу. Танцевать и то не умею. В бою я привык шашкой махать да из револьвера постреливать. А вы, поди, можете двигатель шагохода запустить или еще какую магическую штуку своей волшебой запитать.

— Ты просто не пробовал учиться, — возразил Саянский. — Магия-то в каждом человеке дремлет. Тут как с пением: нужна практика, но никогда не поздно начать, если есть хоть капля таланта…

— Посмотрите на меня, ваше благородие, — я лишь плечами пожал. — Мне тридцать пять годков. Магией не владею, жена ушла, детей нет. Батюшка с матушкой в глубокой провинции, и живы ли они — бог весть. Двадцать лет как: с войны да на войну. Служу по контрактам, по пять лет кряду. Война кончается — меня на пограничную стражу переводят. Так что зря вы на меня зуб точите. Я — просто ворчливый старик, которому только и остается, что воевать да молодых казачков учить, как в бою голову не сложить.

— Вот оно как, — тяжко произнес хорунжий. Он взял у меня фляжку и, не отрываясь, сделал добрый глоток, осушив ее на четверть. Поморщился, шумно выдохнул, глядя на огонь. — Ежели так рассуждать, то и правда — глупо было бы хмуриться. Однако же, я все одно не уразумею: чего ты в училище не пошел?

— Денег нема, — усмехнувшись, я забрал у него фляжку и плотно завернул крышку. — Это у вас, дворян, средства в достатке, хоть с пеленок под погоны становись. А я все до копейки в службу вкладываю. Казачат в кадетском корпусе поддерживаю, коней породистых закупаю. Сейчас вот на пулемет откладываю: вдруг в другой раз в сотню пулеметчиков не наберут? Так я свой привезу!

— Чудной ты, вахмистр, ох чудной! — рассмеялся Саянский, качая головой.

Долго мы еще с ним проговорили, пока смена не подошла. Казаки заняли наше место у костра, а я отправился на отдых. Перед ночным выходом требовалось хорошенько выспаться, чтобы в темноте глаза не слипались.

В палатке было тепло. Койки — один в один как в пересыльном лагере, разве что матрасов не полагалось. Да и ничего — укутался в бекешу, кубанку под голову примостил, вот и весь постель. Спи себе спокойно, обняв винтовку да шашку. В такой позе меня и разбудил один из наших пластунов — Сашка Алексеев. Настоящий пластун, из кубанских казаков, обучался в тамошней «учебке». К тому же, как и я, носил на груди знак «За отличную стрельбу». Формально — рядовой казак первого взвода, но я его сразу к себе в дозор присмотрел. Крепкий парняга, с меня ростом, — значит, добрых семь вершков с гаком будет.

— Просыпайтесь, господин вахмистр, — тихо шептал он, аккуратно расталкивая меня. — Время подошло. Выступаем прежде остальных. Хворин велел заранее выдвинуться, поселок в бинокли осмотреть. Говорит, чутье у него недоброе…

— Понимаю, — так же тихо отозвался я и приподнялся на локте. Проморгался, пришел в себя и споро вскочил с койки.

Быстро умылся, приводя себя в чувство ледяной водой. Облачаться почти не надо было — лишь пояс подтянуть да кубанку на затылок сдвинуть. В остальном же — готов к делу хоть сейчас.

Наша разведка состояла из четырех всадников; выдвинулись мы, как только солнце коснулось горизонта. Скакали резво, дабы не дать неприятелю шанса подцепить нас на марше. Путь предстоял неблизкий — верст пятнадцать до нужного поселка. И хорошо, что на конях! Будь мы на паровой машине или каком броневике, тащились бы часа два: дороги — хуже некуда, колея чисто тележная, разбитая. Встречались следы разъездов, но куда больше — отпечатков пеших людей.

— Стой! — негромко скомандовал я, осаживая коня на развилке и спрыгивая на чавкающую, размокшую землю. Внимание мое привлекли следы. Из соседнего селения в направлении нашей цели прошла толпа, да какая! Следы все больше гражданской обуви, сапоги армейские иную форму имеют, но была одна странность…

Люди шли строем — это читалось по одинаковым расстояниям между отпечатками. Шли, конечно, не в ногу, но организованно, а следом протащили несколько узких саней. След от полозьев был глубокий, словно на них сразу по двое здоровых мужиков сидело.

— Коней в перелеске схоронить, — приказал я, доставая из седельного чехла винтовку. — Спешиваемся, дальше на своих двоих пойдем. Да повнимательней: по всему видать, роты две прошло, да с пулеметами аль орудиями. Дай Бог, чтоб я ошибся.

Оставив одного казака при лошадях, втроем мы двинули вдоль дороги. Пока не крались — нужды не было, до селения еще добрых полторы версты. Сашка да Егорка — парни тертые, под ноги смотрели, ветками не хрустели, а все звенящие детали снаряжения заранее ветошью обмотали, чтобы не бряцало при ходьбе и уж тем более при ползании.

— Вот те на… — прошептал я, взбираясь на небольшой пригорок в паре сотен метров от крайних домов.

Глазам своим не поверил: окна были заложены мешками с песком, перед домами натянуты ряды колючей проволоки, да вбиты заостренные колья. Местные словно ждали налета кавалерии, будто заранее к обороне готовились.

— Лихо они, — согласился Сашка, приседая рядом и выуживая из подсумка бинокль. Я тоже приложился к окулярам, принявшись вдумчиво осматривать укрепления.

Огонь в домах был потушен, но в тусклом свете всходящей луны было отчетливо видно, как плотно заложены окна. Внутри дворов также виднелись полевые укрепления: где-то перевернутая телега, а где-то — наскоро сбитые щиты, подпертые ящиками. На улочках в паре мест чернели добротные окопы да деревянные «ежи», густо обвитые колючей проволокой. От такой картины у меня нервно задергался глаз. Не зря его превосходительство Мищенко так пекся о секретности. Если в первом же селении нас ждет столь радушная встреча, то боюсь даже представить, как давно неприятель осведомлен о направлении нашего удара и что ему еще известно.

— Ну, что делать будем? — тихо поинтересовался Егорка, подползая к нам с винтовкой наготове.

— За вражеским начальством пойдем, — ответил я и кивнул Алексееву. — Ну что, братко, готов кубанкой рискнуть за честь пластунскую? Иль с молодым на посту останешься?

— А вы меня, господин вахмистр, «на понт» не берите, — хитро прищурился Сашка. — Коли пример покажете — я только за. А то словами кидаться да пугать — всякий офицеришка мастак.

— Ну, раз так, кинжал в зубы — и поползли, — усмехнулся я.

Я оставил в стороне винтовку, бекешу и кубанку. Из тяжелого взял лишь кинжал да саперные ножницы, чтобы при случае колючку перекусить. Из стрелкового при себе оставил только наган — и то, больше на всякий крайний случай. Почти в одной рубахе, с револьвером за поясом и клинком в руке, я по-пластунски прижался к земле. Сашка, нервно сглотнув, также принялся раздеваться, чтобы ползти следом.

— Вот ведь предупреждали меня, что вахмистр наш с придурью, — тихо ворчал пластун, ползя след в след по примятой траве. Полз он аккуратно, практически бесшумно. Я на его фоне казался неуклюжим увальнем, хотя старался двигаться без звука. Берег снаряжение, следил за каждым движением, ведь протереть брюхом землю на пару сотен метров — это не шутки, рубаха долго не сдюжит, даже самая добротная.

— Не бурчи, — осадил я его тихим шипением. — До ворога здесь рукой подать, так что рот на замок — и ползем.

Алексеев наказ принял и замолк. Я шел первым, оттого было сложнее следить за напарником. Пару раз оглядывался, убеждаясь, что не отстал. Убеждался всякий раз: выучка у пластуна что надо — лучше моей. Он даже не сбился с дыхания, а я, добравшись до наружного заграждения, уже натужно подвздыхал. Хорошо хоть у колючки тормознулись. Перевернувшись на бок, я вытащил саперные ножницы и жестом подозвал Сашку.

Перекусывать проволоку — наука особая. Если натянута крепко, спружинит да заденет соседние нити — будет лишний звон. Бывает, на проволоке банки пустые висят: стоит ослабить натяжение, они качнутся и загремят. Или колокольчики, но чаще — консервные банки гроздьями. Ох и шумят они, сталкиваясь!

Я молча указал Сашке на «колючку». Тот кивнул, подполз и аккуратно придержал проволоку двумя руками. Я подставил ножницы прямо между его ладоней. Приходилось давить с великой осторожностью, чтобы металл не стукнул. Я не столько резал, сколько плавно продавливал проволоку губками ножниц. Не пожалели японцы металла — в шесть рядов намотали, с шагом в ладонь. И таких заграждений штуки три. Между ними — колья, чтобы конь напоролся, да ямы-ловушки, маскированные травой: ногу сломать — пара пустяков. Подло, но действенно. И до боли знакомо — где-то я с таким уже встречался в прошлых кампаниях.

Благо, ни я, ни Сашка особой полнотой не отличались: хватило срезать по три нити в каждом ряду и аккуратно подвернуть концы, чтобы проползти. Заползали со стороны угла окраинного дома — там должна была быть «слепая зона», недоступная для взора из окон. Со стороны селения доносились негромкие команды на странном гнусавом наречии да мерный стук лопат о грунт.

— Окапываются, — одними губами прошептал я, пробираясь к следующей линии заграждений и стараясь не угодить в замаскированные ямы.

Прополз вперед и тут же сместился в сторону, давая путь Сашке. Негоже оставлять широкую прореху: чем больше пролаз, тем скорее обнаружит его патрульный, ежели выйдет «до ветру». Далее — по отработанной схеме. Без лишнего шума преодолели все три линии, хоть и убили на то немало времени. Но на то мы и скакали сюда галопом, чтобы выйти раньше остальных: штурм-то начнется лишь по нашему возвращении, запас времени у нас был.

Миновав крайнюю проволоку, я огляделся и, вскочив, коротким рывком перебежал к ближайшему забору, скрываясь в его тени. Саперные ножницы пристроил за пояс, а наготове держал кинжал — в короткой стычке он куда сподручнее любого ножа. Слыхал я, что многие японцы носят с собою тесаки, на манер наших шашек, только прямые и с рукоятью, будто палка. Видать, не от хорошей жизни.

Голос, отдающий команды, доносился из соседнего двора. Я глянул на Сашку: понял ли он чего? Тот лишь отрицательно качнул головой. Ну, хороши разведчики: пошли брать «языка», а речи супостата не разумеем. Коли документы найдем — не отличим любовное послание от важного донесения. Хотя, с другой стороны, наша задача — пулеметы посчитать да прикинуть численность гарнизона.

Только собрались перемахнуть через забор, как издалека донесся рокот ружейных выстрелов. Несколько нестройных залпов. Видно, услышали их не только мы: супостат всполошился, началась суета, в домах зажегся свет.

Я указал Сане на землю, беззвучно шепнув: «Жди здесь», — и первым нырнул за изгородь. С ходу налетел на японца, распахнувшего дверь. Видимо, встретить меня в своем огороде он никак не чаял, а я к такому повороту был готов. В два прыжка оказался вплотную: левой рукой намертво зажал ему рот, а правой вогнал кинжал под ребра, по самую середину клинка, тут же прокрутив его.

Сжимая челюсти врага до побеления пальцев, я втащил его обратно в дом. Огляделся — в прихожей пусто, в комнатах тоже. Выдернул клинок из груди солдата. Тощенький японец начал корчиться, пытаясь трясущимися руками зажать рану, но я с размаху нанес рубящий удар по горлу и лишь затем отпустил его лицо. Вместо крика — лишь тихий булькающий хрип.

Заглянув в комнату, окна которой выходили на проволочное заграждение, я едва сдержался, чтобы не выругаться в голос. Угол дома был ложным. В стене была аккуратная затычка, в размер бойницы, а рядом прибита полка с патронами; винтовка стояла тут же. Хорошая, замаскированная позиция, чтобы таких хитрецов, как мы, отстреливать. Реши мы взять поселок штурмом, эти гады устроили бы нам немало сюрпризов. Видно было, что готовились они загодя.

Помимо убитого мною, в доме проживало еще трое солдат, судя по числу коек, но те отсутствовали — верно, на дежурстве или на работах. Да и куда этот парняга направлялся? Видать, стрельба всполошила. На кадрового солдата не похож — мужик мужиком, поселенец какой-то.

Заметая следы, я оттащил тело в угол и спрятал под кровать. Крови, конечно, натекло порядочно, да кто ж в потемках на пол станет смотреть? А вот фуражку с него я снял. Мала она мне, да и желтый околыш больно в глаза бросается, но в деле всякая ветошь сгодится. Ежели кто впотьмах на лицо мое да на фуражку глянет, авось и не признает… Хотя, на что я надеюсь? Где моя откормленная харя и где эти тощие заморыши? Но фуражку все же прибрал.

На выходе из хаты огляделся: наблюдателей нет. Прокрался к плетню, разделявшему два двора. Заборчик хлипкий, одно название — руку меж бревен свободно просунешь. Да и сами бревна странные: тощенькие, хрупкие. Похоже, наспех возводили, чтоб сдержать натиск кавалерии да пехоте дать время оправиться.

Тем временем стрельба стихла, а вот гам в селении не унимался. Команды доносились всё громче и четче. Причем сперва кричал женский голос на одном наречии, а после — мужской, на другом, по всей видимости, отдавая приказания. Команду дублировали несколько раз, всё громче, с надрывом — видать, младшие чины орали на рядовых, чтоб те не плошали.

Я упорно шел на сближение, намереваясь выследить, что же там за командир. По уму, его бы ликвидировать — внести сумятицу в ряды неприятеля, а там, под прикрытием своих, и отойти. Все равно мне по всему поселку не рыскать: не установить уже точное число пушек и пулеметов. И так по укреплениям ясно, что встречать нас собрались со всей «любовью» — и «пряники» припасли, и «самовар» поди уже вовсю коптит.

Командир же словно чувствовал — от меня отдалялся. Мы играли в кошки-мышки, вот только он не подозревал, что сам — мышь, а вокруг рыщет свора голодных псов. Я то и дело замирал, припадая к земле и прячась за укреплениями, которые противник сам для себя и возводил. В какой-то момент я зашел в тыл одной из рабочих команд. И надо отдать японцам должное: коллективная работа у них поставлена мастерски. Двое подвозили на тачках мешки с песком от дальних участков. Пока один рыл землю, выбрасывая ее в ведро, второй наполнял мешки, которые придерживал третий. Четвертый укладывал готовые мешки в бруствер. Стоило копающему выдохнуться — его тут же подменял тот, что держал мешки. Вчетвером они вгрызались в грунт с бешенной скоростью.

Между ними курсировал унтер-офицер — я приметил его фуражку с тонкой черной полоской на желтом околыше. Я б ее и не разглядел, если б он не подсветил свою голову керосиновой лампой.

Впрочем, главный начальник обретался где-то дальше, пришлось обходить работяг дворами. Мне на руку сыграла новая перестрелка, уже куда ближе. Японцы принялись за работу еще усерднее, совсем перестав глядеть по сторонам. Из-за угла выскочил было рабочий с лопатой, пробежал мимо, даже не покосившись в мою сторону. А ведь я уже дернулся, чтобы схватить его за глотку, да сдержался. Парень был совсем юный. Хотя у них все такие — либо желторотые юнцы, которым и двадцати не дашь, либо старики под сорок. Промежуточного возраста, почитай, и не сыскать.

И ведь женщин в поселке как не бывало — верно, вывезли заранее, дабы уберечь от греха.

— Dépêchez-vous, les russes seront bientôt là! — вскрикнул женский голос, когда к залпам винтовок примешалась пулеметная дробь.

— Calmez-vous Madame Marie, les russes sont trop occupés avec nos mitrailleuses! — ответил грубый мужской голос и рассмеялся.

И до того мне стало гадко от этого смеха. Понимал: эта французская тварь сейчас глумится над тем, что мои браты ведут бой. Более чем уверен — именно эти сволочи устроили засаду на нашу колонну. Но ничего, знатно же Хворин удивится, когда я ему живого француза притащу на допрос!

Злость быстро наполнила разум, а кровь закипела от жажды расплаты. При этом рассудок оставался холодным — не первый год я по окопам да селениям ползаю. Двигался я бесшумно, точно дикий кот. Лавировал от укрытия к укрытию, местами переходя на четвереньки, словно зверь, чтобы пройти под окнами незамеченным. Не раз разминался со случайными прохожими. С окраины прошел уже с полдюжины дворов, пока не добрался до улочки, где и остановилась эта честная компания.

Охраняли их четверо японцев. Все с винтовками, глядели в сторону, откуда доносились пулеметные очереди — совсем близко, версты две, не больше. Француз тоже смотрел туда. Одет был в полевой мундир защитного цвета, а на поясе — кобура с револьвером да сабля. Погоны отсутствовали, но и без них видно: офицер. А вот японцы — нижние чины: фуражки без отличительных полосок, да и кители пустые. Во всей этой компании выделялась утонченная женская фигура. На вид — лет тридцать. Белая блузка, темная юбка, на плечи накинут жакет. Она была до того обыденна, что сразу бросалась в глаза. Точно гражданская: вздрагивает от выстрелов, морщится от треска очередей. В руках — тетрадка, делает какие-то зарисовки. И сразу видно: именно она руководит обороной — офицер слушается ее беспрекословно.

Я аккуратно вытянул свой наган и плавно взвел курок. Повезло зайти им слегка в тыл. Хотелось одним махом устранить охрану, да только что дальше? Офицера я в одиночку не уволоку, а вот девку… Да только какой прок от гражданской? А с другой стороны — что за потеха выйдет! Ушел в разведку за важным документом, а вернулся с иностранкой! Да еще и француженкой!

Хищно оскалившись, я вытянул руку с наганом и поймал на мушку крайнего японца. Сухой хлопок выстрела, казалось, на миг ошеломил их. Я тут же перенес прицел на второго, взвел курок и нажал спуск. Грохот второго выстрела потонул в женском вскрике. Как я и ожидал, француз упал на колено, заслоняя собой даму, и рванул из кобуры револьвер. Третья пуля настигла его в грудь, когда оружие уже оказалось в его руках.

Оставшиеся двое солдат вскинули винтовки, но я не стал отсиживаться — напротив, бросился в атаку, выстрелом снял одного, а под второго нырнул вплотную. Ему пуля досталась в упор: я попросту вдавил ствол револьвера ему под ложечку, чувствуя, как он упирается в ребра.

Француженка закричала, привлекая внимание патрулей. Я подхватил ее, закинул на плечо, а наган переложил в левую руку. Правой выхватил из слабеющих пальцев офицера его револьвер. Он хрипел, пыхтел, смотрел на меня с яростью, но сделать ничего не мог. Не зря я ношу знак за отличную стрельбу: с пробитым легким да поврежденным позвоночником особо не повоюешь.

— Laisse-moi partir! Putain de barbare! — вопила француженка, пока я что было духу летел через дворы. Вслед нам уже кричали японцы, но, видать, боялись задеть свою гостью — палили вразнобой, больше под ноги. Я петлял меж их же укреплений, и тут они сами себе насолили: оборона, выстроенная с таким тщанием, отлично работала в обе стороны. Солдаты, кинувшиеся в погоню, быстро теряли меня среди своих же заборчиков и перекрытий. Настигали, давали пару выстрелов навскидку — и снова теряли из виду. А у самой окраины меня огнем поддержал Алексеев. Со своего револьвера он уложил как минимум двоих — судя по истошным вскрикам, что донеслись сзади.

— Лови! — на бегу я бросил ему трофейный револьвер. Сашка, который явно берег патроны, понимая, что возможности перезарядиться может не представиться, довольно ухмыльнулся и, поймав оружие, прямо просиял. Я же с размаху нырнул к колючей проволоке, прижимая француженку к земле. Она отчаянно брыкалась, вырывалась, но я, словно дикарь, вцепился ей в волосы и рывком потянул в пролаз, пару раз для острастки влепив пощечину, чтобы привести в чувство.

— Либо ты ползешь как миленькая, либо я тебя на месте прирежу, — прорычал я ей в лицо, сверкнув окровавленным кинжалом. Подействовало. Девка враз стала смирной и даже начала помогать, стараясь аккуратно проползти. Цеплялась юбкой за «колючку», рвала ткань, но не отставала. А может, помогла моя «поддержка»: я-то ее за волосы волок, тут хочешь не хочешь — поползешь.

Когда преодолели все три линии заграждения, француженка вновь оказалась у меня на плечах. Я обернулся, припал на колено и выпустил оставшиеся пули из барабана в сторону японцев, которые уже выстраивались в ряд, намереваясь взять нас на мушку. Те немедля залегли, укрываясь в своих же окопах и за укреплениями. Сашка ужом проскользнул в проеме под проволокой, хлопнул меня по плечу, давая понять, что готов, и сам открыл ответный огонь.

— Егорка, мать твою! — гаркнул я, но было уже поздно. Парнишка и сам всё сообразил: открыл беглый огонь по японцам, заставляя тех еще плотнее вжаться в землю. Причем палил он часто — судя по всему, попросту менял винтовки, как только в предыдущей заканчивались патроны.

Это позволило нам с Сашкой добежать до холма, где мы оставили вещи. Егор к тому моменту «отстреливал» уже третью винтовку. Схватив свое снаряжение, мы что было духу кинулись вдоль дороги. Казачата на ходу досылали патроны в магазины. Алексеев накинул бекешу, а Егор подхватил на плечо мою, прихватив заодно шашку и винтовку. Уходили мы с шумом, не таясь. Японцы тем временем выслали за нами погоню, да не простую. Позади раздался мощный топот, от которого даже земля дрожала.

— Растудыть их в коромысло! — рычал я, чувствуя, как от столь внезапного марш-броска с «живым грузом» на плечах язык начал набок сползать. Хорошо хоть француженка притихла — перестала брыкаться, только шептала что-то да скулила, видать, молилась.

— Шагоход! — вскрикнул Егор, нервно сглатывая. — Господин вахмистр!

— Все чепуха, Егорка, прорвемся! — весело отозвался я, не сбавляя темпа. — Главное — не дрейфь, а то в мокрых портках бежать тяжело, да в сапогах хлюпать начнет!

— Лишь бы не кровушка в них хлюпала, — хрипел Сашка, бегущий с другого бока.

Мы неслись через густой подлесок, не разбирая дороги: ветки да кустарник хлестали по лицу и одежде, норовя сбить с ног. Под ногами чавкала сырая земля, и хорошо еще, что мы не решились бежать по проезжей дороге — там бы в раскисшей колее живо увязли да сапоги оставили, а следом — и голову.

И все-таки бодро началась моя кампания в Японии. Вот Хворин удивится! Главное теперь — чтобы наши пушкари по «шагоходу» отработали. А ведь машина эта, зараза, нагоняет — того гляди, не успеем уйти…

— Хватай девку да дуй к лошадям! Ежели не вернусь через полчаса — седлайтесь и полным галопом в штаб, барышню — к Хворину, — приказал я, сгружая француженку с плеч. Та вновь попыталась брыкаться, но я, не церемонясь, влепил ей пощечину. — Ой, молчи, дурная, не то пришибу к ядреной матери!

Иностранка враз обмякла — видать, и без языка поняла, что шутки кончились. Сашка вмиг подхватил её на плечо, запыхтев от натуги. Я же перехватил у Егора свою винтовку да шашку. Бекешу накидывать не стал — не до того, да и кубанку пока при Егорке оставил. Так и щеголял в японской фуражке, словно барин какой.

— Ну, с Богом, братцы-казаки! — перекрестил я их на дорожку, а сам — во весь опор навстречу чуду вражеской техники. Разведчики же припустили к леску, где нас дожидались наши коники.

Шагоход ревел, ломился сквозь чащу, круша деревца, да тяжело увязал в размокшей от дождей грязище. Машина сия, видать, для поддержки пехоты в наступлении создана, а не для погонь по лесам — не чета нашим коням. Раз уж выслали за нами такую махину, значит, конницы у японцев в том селении не имелось. Пешком бы они нас во век не догнали, а на такой машине — только пупок надрывать.

Машина нагоняла нас лихо. Фарами, словно прожекторами маяка, полосовала окрестности, выхватывая из темноты всё вокруг. Сама собой конструкция напоминала железнодорожную цистерну на массивных «ногах», по бокам которой грозно скалились орудия: слева — спаренные пулеметы, справа — пушка, на манер нашей трёхфунтовой. Такая вдарит — мало не покажется. Внутри, по моим прикидкам, сидели трое: механик-водитель, командир, он же наводчик, и заряжающий. Впрочем, если экипаж из японцев-маломерков, то могли и вчетвером набиться. Гадай теперь, кто где сидит… Да только вряд ли я эту «консервную банку» своей винтовкой вскрою.

— Ну и херовина, — процедил я сквозь зубы, нарочито ныряя в придорожную канаву и снимая японскую фуражку. Повесил её на ветку по ходу луча прожектора — пусть оператор потешится, наткнувшись на приманку. Сам же, пригнувшись, быстро пополз по низине.

Объективно говоря, шансов против такой махины у меня не было. Вообще никаких. Штука эта была предназначена для того, чтобы выкуривать пехоту из окопов и укрытий — этакая передвижная огневая точка. Вся наша казачья сотня вместе взятая не обладала такой мощью, какая была сконцентрирована в этой стальной «бочке». Однако не зря ведь такую технику без прикрытия пехоты в пекло не пускают. У каждой железки есть свои слабые места и «слепые» зоны. Разработка-то свежая, в войсках такие машины появились лишь крайние лет восемь. Будь я «первоходом» — давно бы портки сменил, а так — лишь одной штаниной, можно сказать, отделался.

«Консерва» неслась на полном ходу, и вот луч прожектора выхватил оставленную фуражку. Свет замер на миг, и в это мгновение я с короткой дистанции влепил пулю прямо в стекло. Сама машина, может, и бронирована, а стекло у фары — дело нехитрое. Разлетелось вдребезги, ослепляя экипаж. Но япошки оказались не промах: сразу срисовали, откуда прилетело. Дистанция — ближе некуда, пушку на меня не опустить, зато пулеметы заговорили сердито, лихо кромсая кустарник.

Я вжимался в канаву, пока сверху летели щепки. За грохотом спаренной установки я даже перестал слышать треск ломаемых деревьев. Патронов враг не жалел — давил и давил свинцом. Лишь когда щепки посыпались откуда-то издалека, перестав больно колошматить по спине, я решился сменить позицию. И не зря. Зажегся второй прожектор, курсовой — послабее, вроде как под ноги машине светить, но достаточный, чтобы высветить канавку, из которой я удрать успел.

Не обнаружив меня, махина начала ворочать корпусом из стороны в сторону, опасно водя пулеметами и давая короткие очереди по зарослям. Пули лишь сбивали ветки да перепахивали сырую землю. Я уже подобрался к «бочке» на два десятка шагов, поднялся на колено и вторым выстрелом ослепил её наглухо, выбив и курсовую фару. На сей раз ответили мне из пушки. Стрелок, видать, старался, но пока доворачивал орудие, я уже был в другой стороне. Взрыв снаряда догнал меня, обдав спину тяжелым потоком разлетевшейся грязи.

Мне удалось под шумок пересечь дорогу и, «закручивая» машину в смертельном танце, подкрасться к ней со спины. Не будь сейчас глубокая ночь, меня бы приметили в один из триплексов, но время играло мне на руку. Закинув винтовку за спину, я подпрыгнул, ухватился за приваренные скобы и начал карабкаться вверх. Громадина — высотой с трех человек. Не зря я сравнил ее с железнодорожной цистерной: туловище — метров шесть, а на ногах — все восемь будет. Наверняка японцы «усаживают» ее на задницу, чтобы экипаж мог попасть внутрь. Люк — с тыльной стороны, классический, со штурвалом, точно крышка на топливной бочке.

Снаружи его не открыть, если заблокирован изнутри: тут либо выламывать, либо вырезать. Но мне оно было без надобности. Все, что я искал, находилось в пределах досягаемости. Главное — тяга спуска орудия. Казенная часть пушки выходила на корпус, но стрелок физически не мог вручную досылать снаряды, значит, заряжание шло сбоку, а ударник, накольщик капсюля, находился позади. К нему в любом случае должна была идти механическая тяга или тросик для спуска курка.

— Эх, растудыть твою тудыть, — прорычал я, выхватывая из-за пояса саперные ножницы.

Упершись ногами в скобы на спине машины, я правой рукой обхватил ствол орудия, расправил плечи и потянул его на себя. Помимо скрипа металла, затрещали и мои мышцы — от натуги начала рваться даже добротная рубаха. Я не пытался вырвать пушку с корнем, лишь отвел в сторону, приоткрывая подвижный щиток, чтобы просунуть ножницы и, нащупав трос, перекусить его. С металлическим лязгом лезвия перекусили стальную нить, да не одну — я кромсал всё, до чего мог дотянуться. Внутри «консервной банки» поднялся крик: видать, экипаж там лютовал, матерясь на своем наречии. Я же продолжал работу, пока ножницы не уперлись в массивный металл. Пушку заклинило в отведенном положении, и я, шумно выдохнув, прижался к скобам, держась за них всеми конечностями. Короткая передышка была мне жизненно необходима: выдохся так, будто меня два коня в разные стороны тянули, а я их сдерживал.

Шагоход тем временем принялся кружиться, точно буйный конь, то приседая, то наклоняясь — пытался скинуть «блоху», коей я для него являлся. Продышавшись и разогнав кровь, я переполз к другому краю, хватаясь за пулеметную установку. Её отогнуть было куда сподручнее — легче орудия, да и размером поменьше. Зато проводов под щитком — тьма-тьмущая. Кромсал я их без жалости, пока всё не перерубил. Лишь тогда спрыгнул вниз и сразу отпрянул в сторону. Ослепленная и обезоруженная машина более не представляла угрозы. Разве что затоптать могла, но это надо, чтобы невезуха совсем накрыла. Иное дело — отскочить от такого «шатуна» любой сдюжит. Эти машины всё ещё слишком неуклюжи в сравнении с человеком. Хотя поговаривают, будто у англичан есть новые модели — бегающие, на кузнечика похожие, но пока сам не увижу — не поверю.

— Бывайте, ироды, чтоб вас черти в преисподней допекли! — прохрипел я, помахав «шатуну» на прощание, и что было мочи припустил вдоль дороги. Руки — как плети, ни на что силы нет. Прижал кулаки к груди, чтобы ни за что не зацепиться, а в голове — туман. И ножницы саперные где-то обронил… Жалко, добрый инструмент был.

Винтовка на ремне по боку лупит, да и то и дело норовит поддеть за ветки, вздернуть на месте. Пробежал пару сотен метров, пересилил себя, перекинул её на грудь, обнял, точно милую невесту. Вру, конечно: какая уж там невеста у служаки… А винтовка — это другое, это инструмент верный, «точного боя». Даром, что ли, я в ту фару махонькую почти вслепую угодил? Привык к ней за много лет, знаю до последнего винтика. Люблю и берегу. Она мне взамен верой и правдой служит, в лихой час не подводит.

Сколько бежал — того уж не упомню. До точки встречи домчался, словно загнанный конь в мыле, того гляди — повалюсь под ноги братьям-казакам. Благо, Егорка меня заприметил и молча кинулся наперерез. Подхватил под руку, доволок до коня, Сашка помог в седло взобраться. Винтовку в чехол сунули, бекешей укутали. А я и не чуял, как замерз: уши — как ледышки. Понял это только тогда, когда на голову натянули кубанку, и её край больно прижал озябшие кончики ушей к вискам.

— Ну что, братцы, — прохрипел я, кое-как перехватывая поводья. — Помчали в лагерь. Машину я им из строя вывел, так что не нагонит. Поди теперь встали, разбираются, что за лихо на них налетело.

— А чего сотворил-то, дядь Семен? — поинтересовался Сашка, впрыгивая в седло и поправляя лежащую поперёк коня француженку. Девица гневно дрыгала связанными ножками, что-то скулила через кляп, но казачата сработали на совесть: и руки, и ноги ей повязали крепко.

— Лапки ей перебил, — усмехнувшись, я первым пустил коня вскачь. Стоило доложить сотнику об успешно исполненном деле. Пущай задача стояла «просто разведать», да кто мы такие, чтобы выполнять приказ в точности? Мы ж не пехота, чтобы по линейке ходить!

Вот и вышло: вместо простой разведки похитил я ценную иностранку, шибко сведущую в фортификации — если я верно смекнул, зачем эта француженка японцам сдалась. К тому же вывел из строя бронешагоход, что мог бы немало крови попортить нашей колонне. В отличие от обычной пушки, эта зараза могла быстро менять позицию и сектор обстрела — сущий ад в условиях застройки или при прорыве укреплений.

На «Анну» это, конечно, не потянет — не дворянин я, — а вот на премию — вполне. А премия — дело завсегда доброе. Можно в кабаке гульнуть, да и сапёрные ножницы новые прикупить. Эх, жалко те, прежние! Добротные были, немецкой работы — у турецкого сапёра ещё подрезал. А тут, в Маньчжурии, оставил. Но ничего, будет какому японцу подарок. Пойдёт иной крестьянин хворост собирать или ягоду, а найдёт инструмент, что надо!

— Батька! — окликнул меня Сашка, когда я в седле зашатался. Накрывал отходняк. Плечи ныли нестерпимо — видно, сорвал мышцы, пока ту проклятую «консерву» курочил.

— Жив я, — отозвался я, поморщившись. Руками шевельнуть — словно каленым железом по жилам. Кажись, если не порвал, то растянул изрядно. Вот те и «хват» — в первой же вылазке по собственной дури такую небоевую травму схлопотал.

Тем временем мы мчались по ночной дороге, давая крюка, чтобы в случае чего оторваться от погони да следы запутать. К нашим позициям подходили с тыла. Проскакали мимо секретов — пехотинцы на дорогу было выскочили, да завидев наши погоны, решили не лезть. А там уже и палатки видны. Остановив коня у стойла, я сполз наземь, едва не кувыркнувшись через голову.

— Алексеев, девицу хватай и за мной, — начал было распоряжаться я, но нас перехватил посыльный.

— Эй, казаки, вы из разведки? — парнишка прибежал, запыхавшись, слова глотает. — Пленника, значится, привезли? Вас срочно в штаб вызывают! Его высокоблагородие полковник Воронов лично требует!

— Вызывают — значит, будем, — кивнул я. — Ты мне лучше скажи, подъесаул Хворин, командир третьей сотни нашего полка, там сейчас?

— Не ведаю, господин вахмистр, — ответил посыльный, вытирая пот со лба. — Третья сотня в полном составе на позиции убыла часа два как.

Понятно, что ничего не понятно. С чего бы сотне уходить, не дожидаясь нас? Неужто решили посёлок нахрапом брать? Хворин бы так не поступил — он бы в любом случае меня дождался. Да и на обратном пути я их не встречал. Внезапный приказ Воронова? Вполне возможно. Впрочем, чего гадать — в штабе всё и прояснится.

В штабе было пустынно. Пятеро офицеров склонились над бумагами, что-то старательно выписывая. Полковник Воронов стоял у карты, изучая новые отметки. Мы с Сашкой вошли, не привлекая лишнего внимания; полковник лишь бросил на нас беглый взгляд и кивнул на свободное место.

— Вахмистр, значит? А не ты ли на совете тогда сидел? — спокойно осведомился он. — Какая сотня?

— Так точно, ваше высокоблагородие. Третья. Прибыли с разведки населённого пункта, — начал было я, но Воронов приложил палец к губам и выразительно покосился на пишущих офицеров.

Я нервно сглотнул. Тяжело наше дело, если даже в штабе вражьи шпионы или местные предатели могут оказаться. Воронов же, не говоря ни слова, вывел нас из штабной палатки и повёл в соседнюю — видать, в личную. Внутри — две койки, шкаф, стол. Вторая кровать была пуста, но сразу чувствовалось женское присутствие. Неловко как-то: приволочь сюда пленную француженку, которая всю дорогу на горбу у Сашки проболталась.

— Ну, докладывай, вахмистр, — полковник подошёл к шкафу, достал графин с рюмками. — Вижу, досталось тебе. Стоишь, весь трясёшься, руки по швам прижал. Тебе бы в лазарет по-хорошему, да это позже. Говори, что видел.

— В указанном населённом пункте неприятель выстроил крепкую линию обороны, превратив каждый дом в огневую точку со скрытными бойницами, — доложил я, стараясь говорить четко, несмотря на боль. — В проулках — окопы, во дворах — баррикады. Посёлок опоясан тремя рядами колючей проволоки, перемешанной с кольями и волчьими ямами против нашей конницы. Ждут нас там, основательно подготовились. Гражданских в селении не осталось.

Я перевел дух и продолжил: — Обороной руководила пара французов. Мужчину я в ходе короткого боя уложил, при нём револьвер трофейный добыл. А вот инженерку их, что всеми работами заправляла, взял живьём. Охраняли её четверо японских солдат. Видать, девка эта для них особо ценная, да только я в их языках не силён, потому об истинной её должности судить не могу.

Воронов слушал внимательно, не перебивая, а я, пересиливая ломоту в плечах, добавил главное: — На отходе за нами погнался их шагоход. «Бочка» железная. Вывел я эту машину из строя: взобрался на неё, перебил рычаги управления пушкой и пулеметными установками, фары сбил винтовочным огнем. Японцам теперь не меньше суток на ремонт потребуется, если, конечно, запчасти под рукой имеются.

— Вот как? И прямо-таки, лично тобой выведена? — усмехнулся полковник, с прищуром вглядываясь в моё лицо.

— Так точно, ваше высокоблагородие! — тут же ввернул Сашка, чем вызвал у офицера искреннее удивление. — Господин вахмистр в одиночку кинулся супротив машины, пока мы отходили!

Полковник одобрительно покачал головой: — Мда… Мои корнеты порой в атаку-то идти робеют, а тут — один, да против машины… Ладно, оставляйте француженку здесь. Говоришь, языка не разумеешь? Это дело поправимое, я французским владею свободно. А теперь ступай, вахмистр, в лазарет. Пусть лекарь руки твои посмотрит, нечего геройствовать на износ.

— Ваше высокоблагородие, — негромко позвал я, пренебрегая этикетом. — А сотня Хворина куда направлена? Сказывают, пару часов как снялись и убыли.

— На отражение нападения на один из наших постов, — спокойно ответил полковник. — За братцев волнуешься? Тебе сейчас о своём здравии лучше радеть. Мне такие храбрые вахмистры нынче нужны как вода в пожар! Так что иди, лечись, приказ ясен?

Кто я такой, чтобы целому полковнику перечить? Тем более что организм уже вовсю молил о передышке. Поддерживаемый Сашкой, я побрел в сторону палатки с красным крестом. В конце концов, если сотня отправилась на отражение налета, ничего страшного не случится. Перещелкают они этих японцев, как щенят. Мы-то за вылазку скольких уложили: я — минимум шестерых, Егорка с Сашкой — ещё десяток сверху. А тот француз мне за четверых пойдёт, так что в расчёте. Может, и впрямь у япошек зрение не то, раз в нас попасть не могли? Надо будет у Петрухи потом выпытать, он здесь не первый год, поди знает повадки этой публики.

Лазарет — место дивное. Сюда иной раз приползёшь, точно в мясорубке побывавший, а глядишь — через неделю уже на коня взлетаешь. Бывает и наоборот: войдёшь с лёгким насморком, а вынесут вперёд ногами от какой-нибудь лихорадки. Контингент здесь пёстрый, со всех концов империи: некоторые умудряются даже «французской болезнью» обзавестись, не отходя от койки. Меня от соблазнов таких оберегал лишь вид мой потрепанный да возраст почтенный. Не интересен двадцатилетним девицам-сестричкам тридцатипятилетний «старикан». Дамы моего возраста тоже в лазарете обретаются, но всё больше в чинах да на руководящих должностях — им не до романтических бредней, государственные дела вершат.

— О, Гриня, и ты здесь? — усмехнулся лиховатый казачок в белом халате, наброшенном поверх гимнастёрки. Парнишке едва стукнуло двадцать пять, а он уже вторую кампанию тянет. Человек ученый, в Санкт-Петербурге медицину изучал, вот и пристроили его при штабе — по старой памяти в медсанбат.

— И тебе не хворать, Нуляра, — усмехнулся я, подходя к столу, за которым он восседал. — Тебя, как самого языкатого, на приёмку посадили, чтоб всяких праздношатающихся «головотяпов» отваживать?

— Исполняю по мере сил, — хихикнул сотник Нульцев, поправляя халат. — Теперь я, брат, без малого начальник приёмного отделения и дежурный лекарь при штабе.

— Растёшь, чёрт возьми, не по дням, а по часам, — я одобрительно кивнул и, отодвинув ногой табурет, тяжело уселся на него, чувствуя, как ноют мышцы.

— Ну, сказывай, с чем пожаловал? Голова трещит али в другом месте припекло? — врач окинул меня цепким, знающим взглядом, приготовившись к осмотру.

Головожопы, — они же болезные — в лазарете завсегда первые. Кто с похмелья за порошком от головы тянется, а кто — молодняк — с долгих выездов за мазью от натёртостей. В кровь ведь пах стирают, если с непривычки в седле часами болтаться. Ко всему сноровка нужна, а казак с протёртым «хозяйством» — не воин, а мученик, только и может, что скрючившись ползать. Старики-то своё добро всегда при себе имеют, а молодые в лазарет бегут. Бывает, в походе и портянки сменить негде, и постираться не выйдет, вот мази да жирные притирки и выручают.

— Руки, видать, сорвал, — признался я, пожав плечами. — Пушку вражью ворочал, мышцы, кажись, потянул — огнём печёт.

— Эка ты, батька, удружил, — участливо покачал головой Нульцев. — Ну, это мы мигом поправим. Специально для тебя, Гриня, лучшие припарки от доктора Пилы!

— Что за доктор такой? — удивился я. — Впервые фамилию слышу.

— А ты прислушайся, — хихикнул сотник, приложив палец к губам.

Я навострил уши. Среди привычного лагерного гула, что пробивался сквозь брезент, из глубины палатки доносились злые, отрывистые голоса.

— Пилять, я тэбэ сейчас руку-то обратно сломаю, слышишь, да⁈ — разносился из-за полога злой, гортанный голос. Акцент у доктора был мудрёный, не то кавказский, не то иноземный, а ругался он с каким-то особым, хирургическим смаком. Видать, отчитывал какого-то бедолагу-казачка, решившего, что лазарет — место для амурных дел с сестрами милосердия.

— Это он, что ль, Пиля? — прыснул я, кивнув на полотняную перегородку. — Его, что, за это «Пилой» кличут, что он через слово «пилятькает»?

— Тише ты, — ухмыльнулся Нульцев, беря со стола бланк с контурами человеческого тела и принимаясь выводить на нём каллиграфические вензеля. — У него своя правда: человек бывший флотский, лекарь корабельный, на берег списанный. Матом-то ему религия, видать, не позволяет, вот он и изгаляется, как может. Ну-с, вахмистр Гриневич, давай-ка обмундирование долой, будем смотреть, что ты там себе в бою наворотил.

— А что, — выдохнул я с деланной печалью, — никакая молоденькая сестричка руки мои не осмотрит? Эх, беда… А рубаху скинуть — не обессудь, сил нет. Плечи раздуло так, что дышать больно, не то что пуговицы расстегивать.

— Ну, батька, тогда не серчай… — сотник поднялся со своего места и, перехватив край моей гимнастерки, потянул её вверх.

Видит Бог, лучше бы он этого не делал. Я едва удержал в зубах стон, когда ткань с натужным шорохом поползла по израненной коже. Казалось, мышцы под кожей вздулись, точно налитые свинцом, а под подмышками расцвели безобразные, багрово-сизые кровоподтёки. Нульцев, до того беззаботный, помрачнел в одно мгновение. Он нахмурился, вглядываясь в мой «узор» на плечах, и, окрикнув пробегавшую мимо девчушку-санитарку, сухо приказал:

— Срочно неси инструментарий и припарки! Да не мешкай, видишь — человека в куски разрывает!

В итоге резал он меня прямо там, на столе. Сунул в зубы какую-то щепку, чтобы язык не прикусил да зубы не раскрошил, — я её и стиснул со всей дури. Орал я так, что, поди, в штабе слышно было. Доктор даже не думал утешать какими-то байками про «укус пчёлки» — просто придавил мою руку к столу да полоснул. Кровушка из раны так и хлынула, густо, по руке потекла. А он всё шурует инструментами внутри пореза, вычищает что-то, мазями да травами обкладывает. Никакого обезболивающего не вколол. Лишь когда рану нитками стянул да повязкой запеленал, плеснул мне стопку. Я к тому времени уже взмок, будто снова от той проклятой «бочки» по лесам драпал.

— Пей, Гриня, не робей, — хлопотал врач, помогая мне удержать деревяшку у губ и заливая в рот какую-то ядрёную настойку. Не самогон, и на водку по вкусу не похоже — неужто коньяк? Впрочем, с Нульцева станется. Он иной раз такие виски притаскивал — ума не приложу, где брал. Верно, в карты у господ офицеров выигрывал или в качестве гостинца получал.

— Живодёр… — прохрипел я, морщась то ли от боли, то ли от спирта, что обжёг пустой желудок, в котором маковой росинки с самого утра не было.

— А что поделать? — вздохнул он участливо. — Сам виноват, дурной. Здоровенный, как лось, а боли, небось, и не чувствовал, пока адреналин играл? Вот мышцы и пошли на разрыв, сосуды полопались. Ты, Гриня, в следующий раз так себя не жалей — может и не повезти вовсе. Всё, молчи, пьянь, не дыши на меня перегаром!

Он снова сунул мне в зубы деревяшку и принялся за вторую руку. Уж не ведаю, сколько времени он меня кромсал, да только кровушки натекло порядочно — пришлось до своей палатки ковылять, портки менять, а то закапало их по самое не балуй. Так и пошёл, лишь рубаху на плечи накинул. Руки хоть как-то слушались: побаливали, конечно, да что поделать? По уму-то, после такой «операции» мне сутки покоя положены, да где ж их взять?

Только я в палатку заскочил, штаны сменить, как снова посыльный летит. Опять в штаб требуют! Тихо чертыхаясь на судьбу злодейку да на японских «шатунов», я натянул чистую рубаху, а поверх накинул бекешу — прямо на плечи, чтобы не околеть, ибо от потери крови меня всего колотило, точно в лихорадке.

— Вызывали, ваше высокоблагородие? — спросил я, заглядывая внутрь.

Штабных офицеров прибавилось, все вокруг карты толпятся, о чём-то спорят. Полковник, завидев меня, усмехнулся:

— А вот и ты.

Он обернулся к коллегам и представил меня с видимым удовольствием:

— Господа, это вахмистр Гриневич. Тот самый разведчик, что приволок из японского селения ту самую француженку.

Офицеры согласно закивали, поглядывая на меня с любопытством, но от их одобрения мне ни тепло ни холодно. Дали бы отлежаться, гады! Судя по всему, опять в какую-нибудь задницу пошлют, чтобы на сей раз я им англичанку притащил, а то и американку. Глядишь, скоро каждому штабному по бабе в личное пользование подавай будет.

— Без лишних размусоливаний, — Воронов нахмурился и ткнул пальцем в карту. — Вот здесь, по словам той француженки, японцы артиллерийскую батарею окапывают. Руководит строительством другой инженер, тоже не из местных. Батарея эта стоит прямо на пути движения соседней колонны. Весточку мы им отправили, да только пока дойдёт, пока расшевелятся — их уже на марше в щепу разнесут. Так что слушай мой приказ, вахмистр. Бери своих людей, с которыми в посёлок хаживал, и скачите во весь опор к этой позиции. Составьте план-схему пункта, инженера захватите или пустите в расход, а саму батарею — выводите из строя. Взрывчатку получите на пороховом складе, распоряжение уже дано. Выдвигаетесь через час. Исполнять!

От такой задачи у меня чуть глаз не задёргался. Вот те на — повысил планку! Четырьмя казаками да целую батарею развалить… То ли лицо моё выдало все мысли, то ли полковник сам решил пояснить:

— Ну чего замер, казак? Разведчиков таких дерзких у меня в полку по пальцам пересчитать, а ты — боец хоть куда. Вам дотуда скакать часа четыре, а колонна будет на месте через шесть. Всё равно напорется. Так лучше они просто под ружейный огонь попадут, чем под артиллерию. Раз уж мы знаем про засаду, надо попытаться людей сберечь, — он нахмурился, неверно истолковав моё молчание. — Справишься — лично буду ходатайствовать о награде, о звании…

— Не нужно мне ни званий, ни медалей, всё равно в штабных бумагах затеряются, — буркнул я. — Лучше уж денежным довольствием да отпуском… Эх, будет исполнено, ваше высокоблагородие.

Я тяжко вздохнул, сдвинул кубанку на затылок и зашагал к своим. Паршивая складывалась обстановка: «иди туда, не знаю куда, уничтожь то, не знаю что». А впрочем, чего сетовать? Мы — разведка, у нас служба такая.

Нашёл я своих ребят у костра — животы набивали, не теряли времени. Не будь дураком, сходил я до кухни, взял миску рисовой каши с гуляшом из тушёнки и уселся к ним. Пока ели, я обрисовал план: дело нехитрое, суть одна — скрытно подойти, коней оставить в затишке и идти в разведку. Ванька, что в прошлый раз коней стерёг, тут же вызвался на ту же должность. Жалость взяла: парнишке всего семнадцать, первая кампания, а всё туда же. Взял я его по рекомендации Сашки — малый крепкий, работящий, в седле сидит крепко, да и наглости в меру, не трусит. Пусть пока при лошадях, но каждый ведь с чего-то начинает.

— Ну, я тогда за гранатами? — довольно ухмыльнулся Егорка. — Шашками пушки хорошо крошить, да без гранат нам оттуда живыми не уйти. Предлагаю так: по четыре штуки на брата, а тебе, батя, пять.

— Это с чего же мне пять, а вам по четыре? — удивился я.

— А потому, что ты, батя, помудрее нас будешь — поди, этой лишней гранатой инженеришку и приголубишь, — подхватил Сашка, потешаясь. — Так что бери, пока дают. А ежели тяжко нести — не вопрос, я на себя возьму. Сейчас вещмешок у кого-нибудь подрежу, туда гранаты и свалим. А если нужда прижмёт — всей охапкой и громыхнём!

— Егор, дело говоришь, — кивнул я, принимая решение. — Бери гранаты, да и шнура побольше прихвати: свяжем всё в один узел, чтоб разом рвануло, наверняка.

Лихо мы замахнулись: батарею всю разом в щепу пустить! Однако ж и я в подрывном деле не профаном слыл, так что стоило попытать счастья. Одно смущало: охраны там наверняка поболе, чем четыре японца, тут одним револьвером не отмахаешься. Трофейный «Шамело-Дельвинь», что я у инженера отбил, пришёлся как нельзя кстати. Подивился я, когда у наших казаков патроны к нему отыскались — иррегулярная вольница наша с чем только не воевала! Один станичный товарищ, обладатель такого же «француза», отсыпал мне дюжину патронов — два полных барабана, считай. В горячке боя не до перезарядки будет, так что один барабан я зарядил, а остальное — рассыпухой в газырь. Приспособил для дела брезентовую газырницу через плечо: туда же подсыпал патронов к «Нагану» и обойм к своей винтовке. Оружие у меня доброе, «казачья» короткая — самое то для конного строя. Уповал я на то, что всё тихо пройдёт, а пушки рвать будем, когда уже из-под носа у супостата уползём.

Когда же вернулся Егорка, я чуть седины не прибавил. Он-то стоит, довольный, а я на его ношу смотрю — и душа в пятки уходит.

— Ты чего, парень, удумал⁈ — я вертел в руках брикет взрывчатки.

Масса невеликая, но на вид брикет потрёпанный, залежалый — небось, потому пороховники и выдали их с таким избытком, почти по три кило на брата. Этим добром не то что пушку — мост через реку поднять можно! Да только мелинит — штука норовистая, с ним шутки плохи, громыхает будь здоров. А гранаты, как на грех, всё старые — фитильные, пироксилиновые, в простых гильзах. Хотя, постой…

Я присмотрелся к паре штук, что лежали отдельно. Вид у них был непривычный, диковинный, каких раньше встречать не доводилось. О чём я немедля и спросил у Егора.

— Лишёнки, — неопределённо буркнул он. — Говорят, штабс-капитан какой-то совсем недавно спроворил. Здесь же, на фронте. Видать, и его старые фитильные в печёнках сидят. А эти — новинка, в бою ещё не пытали. На склады лишь на днях подвезли, вот и выдали нам на пробу — мол, потом отчёт подадите. Ты глянь, батька, какие ладные: рукоятка форменная, в руке лежит как влитая, на картофельную толкушку похожи, одно слово — сподручные.

— Вот и затолкаем такую «толкушку» инженеру в самую… — начал было Сашка, да я его оборвал на полуслове:

— Отставить балаган! Собирайтесь и по коням. Чем раньше на месте объявимся, тем больше времени на зарисовки останется. Не улыбается мне одной рукой гранату супостату в портки совать, другой пушки рвать, а третьей ещё и план-схему вычерчивать. А чертить надо справно, по всей форме: не разберёт пехота, где наши окопы, а где вражье пулемётное гнездо — полковники нам потом такие «стрелочки» нарисуют, что век переписывать будем.

— Это уж они могут, — хмыкнул Алексеев. — Но, благо, мы, казаки, люди простые, безграмотные — это тебе, батька, со всякими чинами расшаркиваться да карты малевать. Наше дело — зайти да выйти, «приключение» на полчаса и три кило мелинита в придачу.

На том наше военное совещание и завершилось. Погрузились мы по полной, да что для казака наша нагрузка? Скачем-то налегке, не походной колонной, а разведывательно-диверсионным отрядом. Пока основные силы перебазируются, выходят на рубежи развёртывания, нам самый простор. До полномасштабного наступления ещё дни, а из приграничных лагерей колонны выходят разрозненно, чтоб потом, в назначенный срок, сжаться в единый стальной кулак.

Наша задача — чтоб эти колонны на марше не потрепали, вот и отрабатываем свой хлеб. Хотя, если честно, сердце не на месте — лучше б я сейчас со своей сотней был. Тревожно за братушек: угнали их по заданию раньше срока. Да и с тем посёлком одни загадки. Глянул я на карту в штабе: ушла туда пехота, причём силы солидные, никак не меньше трёх сотен. Поди, штурмом брать будут. Да и что тут мудрить? Обработают укрепления артиллерией с подлеска прямой наводкой, стрелков подавят ружейным залпом, а уж как до городского боя дойдёт — тут японцам и крышка. Наши-то ребятки плечистые, в штыковом деле — мастера, а у япошек я винтовочных штыков и не видел, всё какие-то кортики странные. Ну куда с таким «ножиком» супротив нашей шашки али трёхлинейки? Тут исход предрешён: в ближнем бою им несдобровать.

— Ну что, двинули, — я вскочил в седло, на ходу подтягивая ремень и перевязывая брезентовую стропу, чтоб сумка в бока не колотила на скаку.

Оглядел своих — и на душе потеплело. Ребята-то после первой вылазки словно в плечах подались, возмужали. Егорка в седле сидит, как влитой, винтовку ладит. Сашка и вовсе «Лишёнки» свои в ленту пулемётную приспособил — и где ж её, негодник, раздобыл? Распорол ячейки, чтобы гранаты входили, да туда же восемь обойм винтовочных натолкал. Прямо склад боеприпасов на колёсах, а не разведчик! Это от неопытности — поначалу сам таким же был, тащил всё, что под руку попадёт, а уж потом, с годами, понял: сила разведчика не в грузе, а в голове, чтоб из малого — многого добиться. Перекрестил ребят, осенил крестом и себя.

— Ну-с, смелость успех даёт, а успех — смелость, — изрёк я философски и, тронув поводья, первым пошёл в сторону от лагеря.

Пропустили нас без задержек, даже пропуска не спросили. Глянул я на часы и тяжко вздохнул: скакать до рассвета, потом по сопкам ползать… Хотя, может, оно и к лучшему: подкрадёмся к сонным японцам, когда у них веки от дрёмы слипаются. Я в своей бекеше там как по Невскому проспекту прогуляюсь! Одно опасение: как бы наши же караульные на обратном пути, когда будем к своим прорываться, спросонья не пристрелили. А кто в соседней колонне старшим значится — нам даже не сообщили. То ли сами не ведают, то ли не верят, что мы вернёмся. Ну да ладно, план-схему на месте старшему вручу, а не в лагерь попру. Разберёмся, как и всегда.

Три часа верхом, да на пределе — эдак и лошадей загнать немудрено. Мы то и дело сбавляли ход, переходя на рысь, особенно на лесных прогалах — не хватало ещё напороться на вражий разъезд. Поля-то пролетали, будто не замечая, а вот деревни да хутора обходили стороной, чтоб не поднять шума. Ночью и без карты ориентироваться сподручно, а лезть в сумку за бумагами да карандашами было лень — руки и так еле пристроил.

А в седле держаться — одно мучение. Ужасно ныли свежие порезы на руках. Пусть доктор и напичкал меня чудотворными мазями да снадобьями, но надеяться на чудо — дело пустое. Тут бы эликсир какой знатный, да где ж его взять? Разве что у тех некромантов поспрашивать… Да куда там! Ушлые они, до ужаса. Вспомнить хоть ту кампанию против турок: эти «чернорясые» только офицерство да «благородий» из петли вытаскивали, а на нас, простого солдата, плевали с высокой колокольни. Той самой колокольни, которую, ирония судьбы, мы же им потом и выстроили. Уж больно им по душе было свысока на мир грешный поглядывать.

— Где-то здесь, — бормотал я себе под нос, делая широкий крюк мимо густого ельника.

Согласно штабной карте, сразу за лесом открывалась поляна, а посреди неё — холм. Невеликий, метров десять над дорогой, да стратегически важный: отличная позиция. Вот там-то, судя по всему, японцы и окопались, превратив высоту в занозу для наших колонн.

Решено было спешиваться у опушки. Ванька, по обыкновению, отвел коней под сень деревьев, где и притаился в густой тени, маскируя животину лапником и оставаясь на охране. Мы же с Егором да Александром, оставив седла, двинули сквозь чащу, держа винтовки на изготовке. Вариант разведки боем мы тоже помышляли, да только супротив такой силы с нашим числом соваться — чистое безумие; подобные дела вершатся силами сотни, ну, в крайнем случае, крепкого взвода.

— Мать честная, — ошарашенно выдохнул Сашка, первым добравшись до края леса и замерши за старой сосной, прильнув к биноклю.

Я аккуратно придвинулся к нему. Как чуял, что свой окуляр в спешке забуду — надеялся на Алексеева, и не ошибся: тот без лишних слов ссудил мне оптику. Прильнул я к стеклам, глянул — и сердце упало.

— Нет, Сашенька, это уже не «честная», — прошептал я, едва сдерживая дрожь в голосе.

Передо мной был не просто пологий холм, а самый настоящий укреплённый район: с хитроумными привязками, траншеями и засеками, которые так просто не возьмешь.

Японцы выбрали позицию на славу. Дорога тянулась вдоль холма на расстоянии двухсот метров — как раз под прямой прицельный огонь. Пространство между лесом и холмом, протяжённостью в сто метров, было сплошь усеяно колючей проволокой; спонсоры супостата на заграждения не скупились. Плетение проволоки было столь густым и хаотичным, словно витки укладывали один поверх другого: проползти было невозможно, а попытка прокусить проход заняла бы не менее двух часов.

Тыловая дорога, свежая и накатанная, также была наглухо перекрыта колючкой, создавая впечатление, будто узкоглазые заперлись на этом холме всерьёз и надолго. По контуру возвышенности тянулись траншеи с брустверами, сложенными из мешков с песком, плетёных фашин и укреплений из дерева. Укрепления так густо покрывали склон, что самого холма, диаметром чуть более пятисот метров, почти не было видно за насыпями и торчащими отовсюду стволами. Хотя артиллерию скрывали, я был уверен, что она укрыта в закрытых позициях на самой вершине. На нашу сторону глядели как минимум два пулемёта и около десяти стрелковых ячеек.

— Ну и как полезем? — робко спросил Егор, с трудом сглотнув ком в горле.

Сашка, не ходивший с нами в тот посёлок, откровенно трусил. Он вцепился в бинокль, когда я вернул его обратно, надеясь, видимо, отсидеться в сторонке в качестве наблюдателя, но надеждам его сбыться было не суждено.

Я тяжко вздохнул, сдвинул кубанку на затылок и обернулся к бойцам.

— Шапки долой, братцы, — тихо произнёс я.

Сашка и Егор послушно стянули кубанки. Я шумно выдохнул и перекрестился; они в точности повторили мой жест, следя за каждым движением, как за движениями старшего и бывалого. Я уже хотел было начать молитву, но вовремя осёкся: долгие псалмы лишь размажут дух, вызовут недобрые мысли о конце. Вместо этого, глядя в суровые лица ребят, я негромко выговорил:

— Чаю воскресения мертвых и жизни будущего века… Аминь. Ну что, братцы, покажем этим япошкам, что от казака спасения нет?

— Веди, батька, — тихо, но твёрдо отозвался Сашка, поправляя кубанку и выпрямляясь, будто с плеч его разом спала всякая робость.

Приосанившись, мы снова припали к биноклю, выискивая слабое место в этой ощетинившейся колючкой твердыне. Теперь, когда страх был отброшен, нужно было думать лишь о том, как нам, трём казакам, достать врага в его же берлоге.

Наша тройка осторожно двинулась вдоль опушки. До рассвета оставался час — самое время, чтобы попытаться просочиться в логово неприятеля. А окопался супостат на совесть, словно местный инженер приехал с сундуком золота и решил воплотить в жизнь все свои фортификационные кошмары. Впрочем, военные везде одинаковы: с той стороны, где пролегла накатанная дорога, обнаружилась тропка. Тонкая, едва приметная, но выданная утренним инеем. Солнце едва начало выбираться из-за горизонта, и кристаллы льда на траве вспыхивали, словно россыпь алмазов. Там, где недавно прошли люди, трава казалась темнее — иней был примят, отражение света сменилось. Снега не было, а земля за ночь схватилась морозцем, так что следов не отпечаталось, приходилось уповать лишь на внимательный глаз. Но даже так, путь я высмотрел. То, что дорогу стерегут — к гадалке не ходи. Я вновь оглянулся на бойцов: наши бекеши да кубанки на фоне стылой земли маячили, словно вывески, но пока спасала предрассветная серость. Главное — не захрустеть промерзшей травой под сапогами.

Я ступал первым, наказав ребятам идти след в след. Сапоги то и дело тяжело вдавливали траву, и та тихонько похрустывала, отчего сердце ёкало. Но то ли караульный на посту «закемарил», то ли отошёл по нужде — мы беспрепятственно добрались до колючей проволоки, что перекрывала путь к первой линии. А там, под самой проволокой, уже виднелся аккуратный лаз. Нырнув в него, я выпрямился с другой стороны и тут же прижался к шершавым мешкам с песком. Дорога пролегла меж двух огневых точек: одна смотрела прямо на тропу, вторая — чуть вбок, но с неё запросто можно было накрыть «подошвенным огнём» любого, кто осмелился бы подобраться к брустверу. Но и там, по всей видимости, никого не было. Оно и понятно: укрепление не в осаде, и никто не станет смотреть в оба на тыловых подступах, когда дорога впереди важнее. Скорее всего, дозорные дремали в полный рост. На часах — половина шестого, светать только-только начало.

Махнув рукой, я подозвал Сашку и указал ему на бойницу по ту сторону дороги. Егорку же притянул к себе, прижал спиной к мешкам с песком и лёгким хлопком по плечу велел пригнуться. Он сразу смекнул, что к чему, и подставил ладони «лодочкой». Опираясь на них, я оттолкнулся и перемахнул через мешки, тут же нырнув в траншею.

Что и требовалось доказать: боец на посту отсутствовал, бойница пустовала. Это была крайняя позиция в линии, за которой траншея уходила кругом. Заглянув за поворот, я приметил небольшой отворот, где у тлеющего костерка прикорнули несколько японцев. Бедолаги едва держались на ногах, вздрагивая от любого шороха и что-то бормоча во сне. Дальше ход сообщения уводил вглубь холма, где, по всему видать, располагался блиндаж с отдыхающим гарнизоном.

Ох и зудело же в руках — хотелось подобраться с кинжалом, вскрыть глотки спящим, а после учинить кровавую расправу в самом блиндаже. Да только понимал: не с руки это, драгоценное время уйдет. Скрепя сердце, я вернулся к бойнице, ухватился за верхний ряд мешков и, подтянувшись, перевалился обратно наружу.

Хитро осклабившись в ответ на недоуменные взгляды своих казачат, я, не таясь, бросился по дороге, лишь слегка пригнувшись. Парни, хоть и опешили сперва, смекнули, что враг нас здесь совсем не ждет, и припустили следом. Мы проскочили вторую линию окопов, что притаилась в двадцати шагах позади первой, и уперлись в деревянный частокол пулеметного гнезда. По сути, мы пронеслись прямо под носом у пулемета, но ствол его в бойницу выставлен не был — мы зашли туда, где нас и в помине не чаяли. Теперь оставалась задача посложнее: не просто здесь оказаться, а выполнить приказ и, что немаловажно, выбраться живыми.

Обогнув стену с правой стороны, мы вышли к небольшому лагерю. На площадке диаметром в полторы сотни шагов замерли шесть орудий неизвестной мне конструкции. Скрытые за деревянным щитом, они ждали своего часа, а рядом с ними зиял вход, похожий на погребной — явно пороховой склад. И вот у входа в этот «погреб» стоял часовой. В отличие от тех, что дремали у костра, этот службу нёс справно: переминался с ноги на ногу, напевал что-то себе под нос, чтобы сон отогнать, а винтовку держал на манер посоха, уперев приклад в землю. На конце ствола у него красовался тот самый диковинный кинжал, что у японцев вместо штыка идёт.

Палатки в лагере выглядели не по-армейски: скорее как гражданские шатры серого цвета, что наводило на мысль об офицерских или артиллерийских квартирах. Из труб тянулся лёгкий дымок, свидетельствовавший о том, что внутри установлены походные печи. На первый взгляд караульных у палаток не было, однако при внимательном наблюдении в тени одной из них обнаружился силуэт. Фигура прислонилась к стене, выходящей на дорогу, и отчётливо ёрзала от холода, пытаясь согреться; для японцев такие десять градусов мороза были аномальными, тогда как нам такая погода привычна.

Отвернувшись от лагеря, я тихо проинструктировал бойцов, притянув их за уши, чтобы обеспечить скрытность:

— Караульных двое, — шепнул я, притянув ребят так, что те аж пригнулись, впитывая каждое слово. — Один у погреба, другой — у забора. Сашка, сейчас я тебя подсажу, ты на ту сторону кошкой прыгай да за погребом хоронись. Я же меж палаток ужом проскользну, прямо к тому, что у забора стоит. Как увидишь, что я своего в оборот взял — тут же на своего сигай. Егорка, ты Сашке подсобишь, коли что пойдёт не так. И глядите мне: ни звука, чтоб ни единой души не спугнуть!

Спина моя от таких гимнастических упражнений ныла немилосердно, да и руки, после недавних-то порезов, протестовали. Впрочем, сейчас, на этаком лютом азарте, боль словно бы притупилась, отошла на задний план. Главное — чтобы кураж этот не испарился раньше срока, а то ведь скрутят нас, сирых, и не пикнем. Попасть в плен — дело нехитрое, да позорное: потом в штабах будут рассказывать, мол, «казак до последнего не сдавался», хотя на деле просто пошевелиться не смог.

Сашка с глухим стуком, точно кошка, приземлился на ту сторону стены. Я же, не теряя ни мгновения, пригнулся и перебежал к противоположному краю, ныряя в спасительную тень первой палатки. Шёл вдоль забора, стараясь слиться с темнотой, а слева, из-за натянутого брезента, доносился мощный, размеренный храп. Поди знай, во сколько у них здесь побудка, но бог весть, как бы им не приспичило вставать ни свет ни заря.

Насчет наблюдателя я оказался прав: узкоглазый, укутавшись в шубейку да замотав лицо тряпками, дежурил с биноклем, высматривая дорогу. Оружия при нем не приметил — небось, схоронил под одежей, да только что его короткий ножишко супротив моего кинжала? Не раздумывая, рванул я к нему. Враг успел лишь издал короткий гортанный вскрик, но я уже мертвой хваткой прижал его к стене, одновременно загоняя клинок под ребра, снизу вверх. Кисть моя сама собой довернула сталь, потроша нутро, а чтоб наверняка — выдернул лезвие и тут же всадил его снова, уже в шею под самую челюсть, целясь прямо в основание черепа. Еще подрагивающее тело обмякло, и я плавно уложил его наземь. Кинжал вытирать не стал — так, в крови, и прибрал, зато бинокль, добытый с супостата, ладно лег в мою сумку.

Оглянулся на пороховой погреб: Сашка с Егоркой, молодцы, уже тащили тело второго часового за бугор, скрывая с глаз долой. Верно рассудили: мертвеца как живого не припрячешь. Теперь оставалось лишь прочесать палатки, найти инженера, да пушки отправить к праотцам.

Нужную палатку я почуял сразу. Среди ряда однообразных серых шатров, приземистая коричневая палатка выделялась чужеродным пятном. Видал я такие еще во время своей африканской кампании, когда мы плечом к плечу с бурами англичанам бока намяли. Точь-в-точь в таких укрывались французские офицеры, что прибывали помогать бурам. Сразу видать — заезжий специалист пожаловал.

Подобравшись к палатке, я осторожно отогнул край полога и заглянул внутрь. Там, на походной койке, в коконе из одеял, угадывался очерк человеческого тела. Я двинулся следом, сжимая в деснице кинжал. Внутренняя тьма шатра, густая, словно дёготь, не давала ничего разглядеть, и мне пришлось замереть, давая глазам свыкнуться с мраком, дабы не совершить роковой ошибки впотьмах.

Видать, моё присутствие, само дыхание незваного гостя потревожило спящего — тело на кровати едва заметно шевельнулось. Мужчина плавно потянул руку к изголовью, под подушку. Глаза мои ещё не до конца притерпелись к темноте, но медлить было смерти подобно: миг — и он выхватит оружие, сорвёт всю нашу затею. Я, не раздумывая, навалился всем весом на койку, рванул одеяло в сторону и локтем пригвоздил его руку, тянувшуюся к револьверу.

Схватка вышла короткой, но жаркой. Я скрутил руки француза, заломив их ему за голову, и налёг всем боком на грудь, а предплечьем так притиснул его к ложу, что горло у него перехватило, лишая возможности издать хоть писк.

— Vous êtes venu me tuer? — прохрипел он, едва ворочая языком, выпучив глаза в безуспешной попытке разглядеть меня в полумраке.

Я надавил на горло ещё безжалостнее, перекрывая ему воздух.

— Vous êtes russe, n'est-ce pas? Épargnez… — сипел он, захлёбываясь хрипом, и в его голосе отчётливо дрожал животный страх перед скорой расправой.

Договорить он не успел — я прижал его к ложу пуще прежнего, всем весом навалившись на собственную руку. Француз забился, словно пойманная в садок рыба, но кровать, на диво, не скрипнула — лишь одеяла с шорохом соскользнули на пол. Брыкался он на удивление яростно, минуту, не меньше, пока совсем не обмяк. Для верности я, не разжимая хватки, плавно вогнал кинжал под самую челюсть, второй рукой надавив на макушку — знаю я этих «доходяг», притворится околевшим, а в спину пустит свинец. И чутье не подвело: под подушкой обнаружился револьвер, точь-в-точь как у того, первого, — тяжёлый, снаряжённый, готовый к бою.

Пока время позволяло, я рысью обшарил форму, висевшую на стенке, и удача мне улыбнулась. Небольшая сумка с картами, схемами, личным блокнотом и патронами пришлась впору, аккурат в мою заплечную торбу, благо место в ней освободилось. Шашки со взрывчаткой я прихватил и поспешил к орудиям. Там Сашка с Егоркой уже вовсю орудовали: укладывали бруски в казенники, выводя шнуры наружу. И правильно — мало просто ствол попортить, надо саму казенную часть изувечить, патронник деформировать, чтобы при попытке выстрела пушку разнесло в щепки, а гильзу в ней намертво закусило. На что именно «япошки» рассчитывали, не ведаю, но калибром их орудия походили на наши полевые.

Оставив молодняк у пушек, я поспешил к пороховому складу — грех было не пустить его на воздух за компанию. Но только я заложил бруски меж стеллажей со снарядами да потянул шнур, как над лагерем истошно завыл горн, созывая всех к побудке. Судя по нарастающему гвалту и суматошным крикам, дело пахло уже не подъемом, а полноценной обороной. Вслед за этим раздались первые ружейные залпы — с той стороны, где мы оставили дорогу, наши уже вовсю схлестнулись с врагом.

Тихо выматерившись сквозь зубы, я швырнул горящий шнур вглубь погреба, даже не тратя время на его аккуратную укладку, и стремглав выскочил наружу.

В лагере поднялся невообразимый гвалт, но Сашка уже был там: выхватив с перевязи «Лишенки» одну за другой, он закидывал их прямо в офицерские палатки. Егорка в это же время запалил шнуры у пушек. Спустя мгновение земля содрогнулась от глухих разрывов — это гранаты начали свою кровавую жатву в тесных шатрах. И хоть Сашка, азартный негодник, и выгреб у Егора все запасы, палаток было столько, что всем достаться не могло. Да только цель была достигнута: паника и неразбериха сковали врага. Солдаты и офицеры, в чем мать родила выскакивавшие из шатров, даже не глянули в нашу сторону — мы же, не теряя ни секунды, тенью прошмыгнули за частокол.

С высоты нам было как на ладони видно, как засуетились японцы в траншеях вдоль дороги. Я побросал парням припасенные «Лишенки» — Сашка с Егором, не раздумывая, метнули их в бойницы, где уже начали занимать места проснувшиеся враги. Оставшиеся три снаряда я зашвырнул в ту сторону, что перекрывала нашу тропу отхода. Взрывы ударили нам в спину, когда мы уже ползком пробирались под проволокой. Пока по нам не стреляли, но стоило добежать до опушки, как за спиной полыхнул пороховой склад. Да так рванул, что горячая волна чуть не сбила с ног, опалив спины. Хотелось бы оглянуться на фейерверк, да не до того: как только мы оказались у кромки леса, воздух задрожал от пулеметной очереди. Опомнились, черти, заметили нас на фоне встающего солнца!

Впрочем, было поздно: со стороны наших позиций на дороге уже грозно ухнули тяжелые орудия, начав методично перепахивать укрепрайон, который теперь мог отвечать лишь редкой ружейной дробью да парой замолчавших пулеметов.

Хохот прорвался из груди помимо воли — дикий, надрывный, сродни ржанию степного жеребца, почуявшего волю. Я бежал по лесной чаще, и с каждым вдохом этот смех становился всё неудержимее, заглушая даже рокот артиллерийской канонады за спиной. Руки начало скручивать судорогой, правая — в огне, словно её клещами драли. Не стерпел, сбросил с плеча бекешу — на рубахе, пропитав полотно, расплывалось багровое пятно. И от этой картины меня накрыло новой волной веселья — так захотелось хохотать, что аж дух перехватило.

— Батька, кажись, того… контузило тебя, — отозвался Сашка, сноровисто подлетая к коню. Ванька, почуяв неладное с первых же залпов, уже держал коней наготове, спрятав их в лощине за густым кустарником.

— Братцы, а ведь смогли! — выдохнул я, едва сдерживая улыбку, и, ухватившись за седло левой рукой, одним махом, через боль, вскочил в седло. — Сдюжили! Теперь наши не просто пройдут, они тем укрепрайоном, как лафетом, переедут! Ну-с, братцы, давай, не зевай! Помчали, пока след не простыл, а там я им такую зарисовку сделаю, какую только пожелают. Осталось лишь свою подпись на той французской схеме поставить — и дело в шляпе!

Мы рванули с места, оставляя позади горящий холм и гремящие выстрелы, и в этом бешеном скаку я чувствовал, как жизнь, выплеснутая в такой риск, возвращается ко мне сторицей. Нас ждала дорога, и теперь, когда вражья оборона была вскрыта, успех был лишь вопросом времени.

— Как бы нас на всём скаку из «Максима» не прошили, — сетовал Егорка, когда мы уже вовсю неслись вдоль проселка, заходя с фланга к растянувшейся походной колонне.

— Ага, «самураи» доморощенные, — усмехнулся Сашка, нарочно прищурив глаза и кривя рот в издевательской гримасе. — Я — Ми-Хер-Сунь-Чай, великий воин из династии Хер-Сунь! Представляю знаменитое японское казачество, ваше благородие!

— А что, похож, — хохотнул Ваня.

Он единственный среди нас выглядел по-настоящему расслабленным. То ли по молодости лет, то ли от того, что не видал воочию того осиного гнезда, из которого мы только что едва выкарабкались. А мне от его слов стало не по себе. Тревога Егора была мне куда ближе: зазевается какой-нибудь пулемётчик из флангового дозора наших же войск, примет в горячке боя за супостатов — и свинцовый дождь нам обеспечен. У них ведь в донесениях значилось, что в сем районе наших пластунов и в помине нет. А тут мы — «красивые», пыльные, на взмыленных конях, во весь опор летим прямо под свои же стволы.

— Попридержите коней, — буркнул я, чувствуя, как рана на плече отдает в такт каждому прыжку лошади. — Сигналим, как учили. Сбросить шапки, поднять ружья вверх стволами, чтоб издалека видать было — свои! Иначе положат, не спросят, как звать.

Смерть от «своей» пули была куда обиднее, чем от японской, и эта мысль, холодная, как утренний иней, вмиг остудила мой боевой раж. Мы летели навстречу своим, надеясь, что нас признают прежде, чем ударят по нам.

И чутьё меня не подвело: охранение я приметил раньше, чем они нас. Десяток бойцов, сгрудившихся в телеге, напряжённо вслушивались в далёкий гул сражения. Наше внезапное появление из лесной чащи стало для них полнейшей неожиданностью.

— Фьють! Фьють, фьюююють! — я свистнул в два коротких и один длинный. Неведомо, как у других, а у нас этот сигнал служил верным опознаванием «свой-чужой». Слова можно подслушать, условные знаки — разгадать, да и цифры подогнать, но такой свист — дело навыка, его за пять минут не зазубришь. А уж тем более — так громко и чисто.

Мужики на телеге всполошились не на шутку. Винтовки в нашу сторону вскинули, однако, к счастью, с пальбой повременят. Встал их старшой — усатый малый лет двадцати пяти, на плечах — ефрейторские погоны, самый, видать, бывалый среди рядовых.

— Стопорись, казаки! Чьи будете⁈ — зычно крикнул он, недвусмысленно наставив на меня наган.

— Вахмистр Гриневич! — отозвался я, поводя конём и сбавляя ход, чтобы не задеть никого сгоряча. — Заместитель командира третьей сотни Первого Верхнеудинского. Командир разведывательно-диверсионной группы. У нас срочное донесение до старшего колонны, живо проводите!

— А откель мне знать, что вы не шпионы? — осклабился ефрейтор, но револьвера не опустил. Стрелки, попрыгавшие с телеги и укрывшиеся за её бортом, напряглись, взяв нас на мушку, пальцы легли на спусковые крючки.

— Можем и постреляться, коли охота пуще неволи, — отрезал я, не сводя с него глаз. — У меня три револьвера в кобурах, у ребят — по паре у каждого. Только коли положишь нас, выжившим из твоей десятки достанется донесение, которое срочно должно быть в руках у старшего. И когда полковник Воронов, командующий южным направлением, проведает, что ефрейтор не пустил его разведывательный дозор, поминай как звали — одним трибуналом не откупишься. Не дури, парень, у самих кровь кипит, и на глупости времени нет.

Видать, имя Воронова да угроза судом подействовали отрезвляюще: ефрейтор с досадой прищелкнул кобурой, убирая наган, и козырнул.

— Старший колонны, полковник граф Шувалов, следует ближе к голове, — доложил он, уже без прежнего гонора.

Мы, не теряя ни секунды, тронули коней и поскакали дальше. Удивительно, конечно, что такой важный барин, как граф, лично ввязался в наступление на столь горячем участке. Хотя, если помыслить, оно и ясно: карты сказывали, что иного перевалочного лагеря, подобного нашему, у них поблизости нет. Наш полк стоял ближе всех к передовой, и по всему выходило, что Воронов использует нас лишь как прикрытие, бросая казачьи сотни в разведку и отвлечение врага, пока основные силы колонны только подтягиваются. Слишком уж спокойно он вёл дело, не выводя ни пехоту, ни драгун за пределы лагеря, полагаясь в деле лишь на казачью удаль.

Колонна графа растянулась доброй верстой, если не двумя. Чего тут только не было: и конные строи, и пехота, и обозы снабжения, и артиллерийские передки — в общей сложности тысячи две душ наберётся. Меж ними то и дело мелькали кареты — видать, уже успели что-то трофейное отжать. Вся эта рать пялилась вперёд, где головной дозор, судя по гулу, схлестнулся с врагом на высотах: треск ружейной пальбы мешался с сухим лаем пулемётов. Пока мы пробирались сквозь этот поток, я, не теряя времени, выудил французскую схему и быстрым, уверенным росчерком карандаша нанёс пометки, скрепляя всё своим «автографом».

Штабных признал сразу. Десяток офицеров, укрывшись за грудой телег, разложили на импровизированном столе карту. Иные то и дело отбегали к самому краю, выглядывая из-за повозок, чтобы доложить обстановку.

Наше появление вновь встретили вскинутыми винтовками — охранение штаба сработало на диво. Два десятка молодцов в ладных, припыленных, цвета промёрзлой земли одёжках, выросли перед нами словно из-под земли. Ловко, черти, настолько, что я сам чуть не напоролся на выставленный в мою сторону штык. Лица у них были укутаны тряпицами по самые переносицы, а из-под низко надвинутых шапок смотрели лишь зоркие, настороженные щели глаз. Настоящие пластуны, отборная косточка.

— Стой, казаки! — голос старшего, вышедшего из-за телеги, был сухим и холодным, как мартовский наст. — Куда прёте? Господин полковник заняты!

Я осадил коня, вскинул левую руку, демонстрируя, что намерения мои мирные, и прямо глянул в глаза часовому:

— Вахмистр Гриневич, — отчеканил я, не дожидаясь приглашения. — Донесение от разведывательной группы Первого Верхнеудинского. Дело государственной важности, шкуру на кону держим. Доложи графу — или он сам выйдет, или мы пойдём к нему через ваши штыки.

— Эка вас занесло, вахмистр! — осклабился капитан, окидывая нас внимательным, оценивающим взором. — Взрыв на горе и пожарище — ваших рук дело?

— Точно так, ваше благородие, — ответил я, не сводя глаз с графа. — Моя группа вывела из строя шесть орудий, прибрала иностранного инженера-фортификатора, француза, да приложила руку к уничтожению двух десятков японцев вместе с их пороховым погребом.

— Лихо, ничего не скажешь, — полковник Шувалов, до того скрытый за широкими спинами адъютантов, шагнул вперёд, и в его взгляде читалось неподдельное одобрение. — А что с донесением?

— План-схема укреплений и сумка с бумагами, взятая в палатке того самого француза, ваше сиятельство! — я сдержанно кивнул и шагнул к столу.

Разведчики, до того преграждавшие путь, по едва заметному знаку своего старшего мгновенно растаяли в тенях телег и кустарника, будто их и не было. Документы мои пришлись как нельзя кстати: в этот самый миг к столу притиснулся артиллерийский офицер. Вид у него был озабоченный — доложил, что батарея развёрнута и готова бить навесом через лесную чащу, да вот беда: без точного целеуказания огонь будет впустую. Требовался опытный человек, способный пробраться к японским пулемётным гнёздам и навести артиллерию.

Я почувствовал на себе взгляды офицеров. Теперь, когда карта легла на стол, а моё слово подтвердилось делом, стало ясно: наш «рейд» был лишь прелюдией. Настоящая работа только начиналась.

— Окак, оперативно, — ошарашенно протянул артиллерист, с жадным любопытством впиваясь взором в схему.

— А то ж! — граф довольно хохотнул, поглядывая на меня с таким выражением, будто я был редким зверьком, принесшим ему на блюдечке победу. — Да и в ответ по вам никто не огрызнётся.

— Это как так, позвольте? — удивился командир батареи, хлопая глазами. — Ваша светлость, там же наверняка пара орудий притаилась!

— А вот казаки подсобили, — полковник расплылся в довольной улыбке. — Шесть орудий подорвали, да склад в щепки. Слыхал, как громыхало? Вахмистр, это на Георгия тянет, не меньше!

— Служу Отечеству и вере православной! — ответил я, чеканя слова, хотя нутром чуял всё лицемерие полковничьей речи.

Внутри всё кипело от горького понимания: уничтожение вражеской батареи припишут какому-нибудь холёному лейтенантику из штабных, что трётся при Воронове. Официально-то нас здесь и духу не было — не посылали, не приказывали. Лейтенантик потом поднесёт полковнику подарок, смажет лапу, и тот ни в жизнь не признает, что горстка казаков с риском для жизни вскрыла японскую оборону. Не было нас здесь. И быть не могло по бумагам.

— Отдыхайте, казаки. А вы, вахмистр, ступайте к врачевателям, пусть вашу руку посмотрят, — граф обронил это с напускной заботой, а в глазах читалось явное желание поскорее спровадить меня подальше. Дабы не мозолил глаза своим запыленным видом, не смущал «бравых» офицеров, что благоразумно укрылись за повозками, в сотне метров от опасной передовой.

Я отвесил поклон, как того требует устав, и подался прочь. Вскочил в седло, бросил ребятам команду на отход в тыл колонны, но на полпути всё же не сдержался — обернулся. И меня пробило на горькую, тихую усмешку: над столом, где лежала моя схема, рука офицера уже шустро затирала мою фамилию. Всё верно: подвига не было. Вернее, не было моего подвига, как и меня самого в этой войне, пока не пришло время снова умирать за чужие звёзды на погонах.

Молодые, глупые, они и не чуяли, как легко их мечты разбиваются о гранит штабного равнодушия. Весело переговаривались, впитывая слова графа про Георгиевский крест, точно те уже жгли им грудь.

— А долго наградная идёт? — вклинился Ванька, и в глазах его уже полыхало видение: вот он, при параде, возвращается в родную станицу, а грудь сияет серебром. — К весне успеет дойти? У меня контракт-то до середины мая, боюсь, как бы не затерялась где по дороге, пока домой буду добираться.

— А ты не бойся, Вань, — усмехнулся я, глядя в сторону штабных повозок. — Она обязательно затеряется. Как пить дать.

Сашка, услышав мой горький ответ, заржал на весь лес, точно конь, почуявший овёс. Повернулся к пареньку, начав подтрунивать, пугая тем, что штабные, не ровен час, сглупят и дадут ему сразу третью степень, минуя четвёртую, да ещё и именную, с грамотой в пол-аршина. И обязательно впишут туда «доблестное несение службы по охране коней», пока мы, мол, там «прохлаждались» да трубки курили.

— Так и напишут в приказе: «лично сотню супостатов положил»! — продолжал издеваться Алексеев, не в силах остановиться.

Ванька, ещё не смекающий, куда клонит Сашка, лишь насупился, честно пытаясь понять причину такого веселья.

— А чего сотню-то? — проворчал он, не находя в словах товарища ничего смешного.

— А чего их, басурман, жалеть? — Сашка, задыхаясь от хохота, хлопнул молодого по плечу так, что тот едва из седла не вылетел. — Ну, коли тебе мало — так и две сотни впишут, не жалко!

Глядя на них, я лишь сильнее сжал поводья. Пусть смеются. Пока они смеются — они живы. А до правды, что наши кресты уже давно поделены между теми, кто сидел за телегами, им ещё расти и расти.

В какой-то миг мне стало до боли жалко этого простодушного мальчишку, и я прикрикнул на Сашку, чтобы он унял свои насмешки. Одно дело — подтрунить по-братски, а другое — изводить человека до того, что и в морду схлопотать недолго. Драк нам сейчас только не хватало: в вылазках, почитай, без увечий обошлись, не хватало ещё сейчас, на обратном пути, физиономии друг другу разрисовывать.

Впрочем, насчёт отсутствия травм я, видать, сглазил. Едва мы добрались до медицинской повозки, лекари обступили меня со всех сторон, точно коршуны. На счастье, среди них оказался толковый врачеватель — сработал как надо: заговором да умелым руконаложением боль снял в один миг. А дальше всё пошло по привычному сценарию: дощечку в зубы — чтоб не орал да челюсть в пылу не повредил, руку на стол, и ну колупаться, вскрывать, да латать разошедшиеся швы. Доктор ругался так, что уши вяли, и всё грозился списать меня в тыл. Я в ответ лишь зубы скалил, а он, не шутя, бумагу выправил.

— Ваше благородие, может, не стоит? — я покосился на заполняемую справку, чувствуя, как внутри всё протестует. — Я ж ещё в силе, повоевать годен. Хоть сейчас в строй! Да разве ж это рана, так, царапина…

— Вахмистр, — он зыркнул на меня исподлобья, с тяжёлым недовольством. — Ты чего, без рук остаться мечтаешь? Всё, разговор окончен. Твоя война на этом завершена, слышишь меня? В госпиталь, на излечение. Месяц — это минимум, поменьше даже не проси!

Оставалось мне лишь тяжко вздохнуть да принять злосчастную бумагу, хотя на душе кошки скребли: врач, супротив моих надежд, не поленился сделать пометку в своей книге. Впрочем, много ли шансов, что он вспомнит о моём скромном лице? Стоило нам отъехать от колонны на сотню шагов, как я решительно скомкал предписание, чиркнул спичкой и скормил бумажку огню. Ишь чего удумали — в тылы меня списать! Вернёмся в лагерь — Нуляра, если прижмёт, подлатает куда вернее всякого штабного эскулапа.

Выкинув в поле догорающий огарок, я пришпорил коня, направляясь к нашему стану. Казачата, сперва приунывшие из-за моей «отставки», теперь глядели на меня с нескрываемым изумлением, наблюдая, как справка обращается в пепел. И пускай эта бумага была единственным свидетельством того, что я вообще находился здесь, в этом аду — цепляться за неё было пустой тратой времени. Давно уж я отучился искать правду в армии. Мы, иррегуляры, для них — лишь расходный материал, годный только на то, чтобы затыкать дыры там, где честная пехота пасует. За это, конечно, и деньгами не обижают, и в чинах прибавляют прытче, и даже землицей за особые заслуги пожаловать могут. Да вот беда: для таких милостей нужно с начальством дружить, в десны целоваться, а я — птица вольная, для штабных неудобная, да, как на грех, до неприличия живучая. Будь я дворянином — вся грудь бы в Георгиях сияла, а так — всего лишь вахмистр.

Обратный путь выдался на диво скучным. Где прошла такая прорва армейского люда, партизанам ловить было нечего: всех их либо перещёлкало дозорное охранение, либо выбили императорские разведчики из Особой сотни, шедшие в составе колонны.

— А в лагере сейчас поди кашу с тушёнкой подают, — мечтательно протянул Егорка, когда мы уже час как были в пути, сглатывая слюну от голодных дум.

— Ну вот приедем и пожрём, не дави на больное, — недовольно буркнул Алексеев, которому пустой желудок не давал покоя больше, чем свежая рана.

Я лишь усмехнулся про себя: этим троим после прибытия, глядишь, и удастся выгадать пару часов на отдых, а вот мне покоя не видать. Предстоял доклад полковнику, а Воронов, зная его натуру, вряд ли даст передышку — наступление-то уже на носу. Я был уверен: едва успею глаза сомкнуть, как снова пошлют в какую-нибудь деревню «досматривать» да вынюхивать.

Однако судьба распорядилась иначе. Едва мы поравнялись с въездом в лагерь, как путь нам преградили караульные.

— Группа вахмистра Гриневича? — строго поинтересовался пехотинец, перехватив винтовку наизготовку.

Я молча кивнул в ответ.

— Вам приказано: по прибытии немедленно следовать в расположение сотни для проведения реорганизационных мероприятий, — отчеканил боец.

Слова про «реорганизационные мероприятия» отозвались в груди странной тяжестью, какой-то нехорошей догадкой. Смысла я до конца не уловил, но почуял — дело пахнет переменами, и вряд ли они придутся мне по душе. Не дожидаясь лишних вопросов, я лишь коротко кивнул караульному и, пришпорив коня, повёл парней прямиком к нашим палаткам, гадая, что же там стряслось за время нашего отсутствия.

У костра, словно на привале у лихих разбойников, кучка казачат в грязище по самые уши прихлёбывала спиртное, горланя непотребные песни. Вокруг же суетились тыловики, сноровисто разбирая наши палатки и растаскивая койки, будто нас решили извести под корень или враз перебросить на другой край света.

— Чего буяните, казарла⁈ — рявкнул я, едва сдерживая ярость при виде этой вакханалии. — А ну, по струнке, пока нагайки не отведали за бесчинство! Где ваш командир, чёрт возьми⁈

— Убили, — донёсся глухой, до боли знакомый голос.

Я в один прыжок спрыгнул с седла и, не раздумывая, шагнул к компании. Под коркой запекшейся крови и дорожной пыли я не сразу признал Петруху — нашего балагура, что знал все местные обычаи назубок. Сейчас от него осталась лишь тень.

— Как убили⁈ — прохрипел я, глядя, как он, не мигая, вновь прикладывается к бутыли с мутной сивухой.

— Вот так… убили, — тяжко уронил он слова, глядя куда-то сквозь меня, в пустоту.

— А ну, стройся! Живо! — гаркнул я, не давая оторопи взять верх.

Пришлось с силой выпинывать одуревших казаков из палаток, отгонять их от костров, приводить в чувство. Итого насчитал восьмерых — всё мальчишки, ни единого офицера, ни одного усатого дядьки, кто мог бы взять на себя командование. Ещё четверо, как выяснилось, лежали в лазарете при смерти, ожидая отправки в глубокий тыл. От нашей лихой сотни остался сущий ошмёток, растерзанный и осиротевший.

Осознание ударило под дых, тяжелее любого кавалерийского удара: пока мы рыскали по вражьим тылам, уничтожая их орудия, нашу собственную сотню перемололи в труху.

— Господин вахмистр, — выдохнул Петруха, с трудом удерживаясь на ногах. — Разрешите доложить?

Я кивнул, чувствуя, как внутри закипает ярость, сменяющаяся мертвым холодом. Случилось ровно то, чего я опасался: когда нашу сотню бросили в поддержку пехоте, те легко отбили японскую атаку. Враг побежал, и молодой хорунжий Саянский, решив, что схватил бога за бороду, бросил свой взвод в конную атаку, намереваясь ворваться на плечах отступающих прямо в их окопы. Хворин, прикрывавший другой фланг, увидел этот безумный маневр слишком поздно — хорунжий был уже далеко, и вернуть его назад было невозможно.

Понимая, что взвод несётся прямо в пасть к зверю, Хворин поднял оставшиеся два взвода и бросился следом, пытаясь вытащить «героя» из западни. Как и следовало ожидать, сотня угодила в грамотно расставленную засаду и была встречена яростным пулеметным огнем с флангов. В кровавой кутерьме пешими удалось выбраться лишь горстке бойцов под началом приказного — того самого, что сейчас лежит в лазарете с пулей в боку.

Полковник Воронов воспринял весть о гибели сотни с ледяным равнодушием. Наш командир полка об этом побоище ещё не ведал, находясь в отлучке со второй и третьей сотнями, а штабные лишь отмалчивались, как воды в рот набрав. Только начальник штаба в разгар всего этого куда-то таинственно убыл.

Слова застряли в горле. За двадцать лет службы я хоронил товарищей, терял командиров, но чтобы вот так — одним махом выкосить почти всю сотню?.. Семь десятков крепких мужиков сгинули из-за мальчишеского азарта одного-единственного хорунжего, возжелавшего орденов на чужих костях. Глядя на опустошенные лица своих парней, я не чувствовал ничего, кроме тяжелой, давящей пустоты. Распустил строй, перебранкой вырвал у тыловиков право на одну целую палатку — больше нам не требовалось.

Дни потянулись серые, тягучие. Я гонял казаков до седьмого пота: помывка, стирка, чистка винтовок, которые у многих были в таком состоянии, будто их неделю в болоте топили. Кто-то из молодых в панике бросил оружие, когда оно заклинило на морозе — пришлось восстанавливать, выбивать, рыскать по обозам.

Вечером заявился корнет-драгун: мол, заступайте в караул. Пришлось ставить на посты моих ребят-разведчиков — остатки сотни лежали мертвецки пьяные, заливая горе дешевой сивухой, и поднять их было невозможно.

Пока армия снималась с места и уходила маршем на Инкоу, мы превратились в обыкновенных сторожей при брошенном лагере. А тридцатого декабря вернулся начальник штаба. Даже не потрудился выйти к нам лично: прислал посыльного с клочком бумаги. «Явиться в тылы для рассортирования». Ни благодарности за разведку, ни разбора побоища, ни даже офицерского рукопожатия. Нас просто вычеркивали, как бракованный товар.

Собрал я оставшуюся дюжину бойцов — вот и всё, что осталось от сотни, — и двинулся к железнодорожной станции. Идти было тошно: казалось, что с каждым шагом мы всё дальше уходим от той войны, где ещё имели значение честь и присяга, в ту, где мы — лишь досадная помеха в штабных бумагах.

На самой станции, нас встретил молодой хорунжий, двигавшийся нам на встречу. Вытянутый, плечистый, с тем самым горящим взглядом, с каким когда-то в бой рвался Саянский — вылитый Хворин в свои лучшие годы. Ещё один «герой», ещё одна будущая жертва чужого тщеславия и пулеметных очередей.

— Эй, вахмистр! — крикнул он, гарцуя на коне у самой платформы. — Где тут первый Верхнеудинский базируется?

Я стоял у обшарпанного вагона, наблюдая, как мои притихшие бойцы — остатки того, что когда-то было боевой сотней — тяжело грузятся внутрь. Посмотрел на хорунжего, на его новенькую, еще не успевшую пропитаться гарью форму, и в душе шевельнулось гадливое чувство.

— А вы кем приходитесь? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Командир первого взвода четвертой сотни, хорунжий Чугуевский! — отозвался он с такой лихостью, что зубы свело.

Я указал рукой в сторону пыльной дороги, уходящей за горизонт:

— Как от станции поедете, второй отворот направо. Через два посёлка, и прямиком к лагерю выйдете. Не ошибётесь.

— А вы кем будете? — напористо уточнил казачок, с любопытством разглядывая наши измождённые, серые от пыли лица.

— Бывший заместитель командира третьей сотни Первого Верхнеудинского, — ответил я, чувствуя, как внутри всё перегорело. — Удачи тебе, хорунжий. Она тебе там очень понадобится.

Я печально усмехнулся — не ему, а самой судьбе, что снова посылает на убой свежее мясо. Шагнул на подножку, ухватился за поручень и запрыгнул в вагон. Внутри пахло прелой соломой, гарью и гнилью. Поезд дёрнулся, тяжело лязгнул сцепками и медленно, со стоном, пополз прочь от фронта. Назад, в глубокий тыл, где нас ждало только расформирование и забвение, но зато — там не было пулеметов и штабных «стратегов».

Пока эшелон неспешно тащился через заснеженные просторы, в вагоне стояла гнетущая тишина, прерываемая лишь скрипом пера по бумаге. Казачата писали письма домой — единственное, что связывало их с нормальной жизнью. Опытных бойцов, кроме Алексеева, почти не осталось, и потеря большинства товарищей подломила ребят: даже Ванька, вчерашний мальчишка, постарел лет на десять. Только Петруха держался бодрячком, хотя я нутром чуял, что это лишь до поры до времени.

Правду о нашем пути знал лишь я. Ребята тешили себя надеждами на тыловой покой, но предписание было неумолимо: нам предстояло явиться в штаб 171-го Кобринского полка, сражавшегося в составе 2-й Маньчжурской армии. Путь наш лежал к станции Суцзятунь, и, наперекор всем армейским байкам о «забытых и брошенных», нас там действительно поджидали.

Едва состав лязгнул буферами и замер на станции, в вагон, не дожидаясь приглашения, вскочил юный ефрейтор. Взгляд его, цепкий и торопливый, сразу выделил нашу группу.

— Казаки? — бросил он, хотя ответ читался по нашим потрёпанным бекешам и помятым кубанкам.

Не дожидаясь ответа, он махнул рукой в сторону выхода:

— Отлично, не задерживайтесь! Все за мной!

Мы выгрузились молча. Глядя на моё невозмутимое лицо, казачата тоже прикусили языки и потянулись следом за ефрейтором в сторону полевого лагеря. Это был настоящий острог: брёвна, насыпные габионы — всё говорило о том, что здесь совсем недавно полыхал бой, а теперь армия спешно окапывалась, готовясь к новому витку противостояния.

Ефрейтора с ребятами отправили на постой, а меня, как «старшего по званию», повели прямиком к штабу — основательному двухэтажному дому. На входе упёрся в постового, который даже на моё предписание лишь хмыкнул — пришлось ждать, пока спустится посыльный. В итоге на второй этаж, в кабинет, я поднялся под конвоем. Ожидал увидеть командира полка, но попал к подполковнику.

— Вахмистр Гриневич, — начал я, но он оборвал меня на полуслове.

— Сколько с тобой прибыло? — вопрос прозвучал резко, по-деловому.

— Одиннадцать казаков, ваше благородие. При каждом — винтовка и шашка. У меня и троих моих разведчиков — дополнительно револьверы, — доложил я, стараясь быть кратким.

Подполковник нахмурился, и на его лице промелькнуло явное удивление.

— Разведчиков? — переспросил он, прищурившись. — Разве ты не заместитель командира сотни? Не фельдфебель?

— Командир разведывательной группы, ваше высокоблагородие. Сотенным хозяйством ведал вахмистр…

— Насрать, — отрезал офицер, едва заметно усмехнувшись уголками губ. — Ныне уже насрать. Стало быть, на тебе сотенная разведка держалась… Это хорошо. Весьма хорошо! Видишь ли, любезный, ваш штабной полковник обязан мне был парой офицеров и двумя десятками казаков в подкрепление полка нашего. А вышло так, что прислал этот негодяй лишь тебя да неполную дюжину… Однако ж, слава Богу, что разведчик. Стало быть, вся группа при тебе? Чую, живы вы остались токмо потому, что в поиске были. Слышал я, сотню вашу наголову разбили, почитай, под корень извели.

— Истинно так, ваше высокоблагородие, — ответил я, вытянувшись во фрунт. — Из изначального состава только трое казаков при мне. Господин подполковник, если будет на то ваша милость, дозвольте мне с моими людьми врозь держаться. Группу мою прошу укомплектовать ещё одним бойцом, а прочих, что со мною прибыли — в караул определить. Пущай по нарядам ходят, ибо сопляки они, пороху толком не нюхавшие, чудом смерти избежали.

— Понимаю-с… Ну что ж, вахмистр, будем знакомы: Василий Иванович Солонина, командир стрелкового батальона. Выходит, нуждался я в стрелках, а пожаловали ко мне «пластуны» да охранная прислуга, — он задумчиво поскрёб щетину на подбородке. — Ну… И то хлеб. Слушай же, вахмистр: будешь при батальонной разведке. Ни в чьё подчинение тебя не отдам, будешь лично мне докладывать, по моим приказаниям работать. Ты ведь не юнец безусый, чтоб под началом всяких соплежуев бегать, к тому же казак… Небось действительно пластун? Моим разведчикам, поди, уж морды набьёшь, а они народ гордый, обидчивый, из-под тишка гадить начнут. А лет тебе, часом, сколько? Небось уж яйца сединой поросли?

— Тридцать пять будет, Василий Иванович, — признался я, не удержавшись от кривой усмешки. — Вот такой подход мне по душе. Коли мы будем под вашей прямой десницей, то готовы хоть к чёрту в пекло полезть, да хоть хвост ему вырвать. Группа моя в деле не раз бывала, сработана на совесть, как братья родные.

— Ну, хвастай, хвастай, вижу, что глаза у тебя горят, — рассмеялся Солонина, и в его взгляде, до того холодном и цепком, промелькнула теплота.

— Да что там хвастать, ваше высокоблагородие. Под покровом ночи в укреплённый посёлок просочились, инженера-француза супостатского упокоили, девицу его похитили — доставили в штаб. При отходе малый шагоход их разворотили. А в другой раз, во время вылазки, того же инженера-фортификатора на тот свет отправили, десяток офицеров ихних прибрали, да полсотни солдат положили. Шесть орудий под корень извели, склад артиллерийский в щепки разнесли. Только фамилий наших вы в бумагах не сыщете. В первый раз полковник Воронов похищение француженки себе в заслугу поставил. Во втором случае — полковник Шувалов, — тут я, не моргнув глазом, выложил всю правду-матку, сдавая этих господ с потрохами. — Работаем мы честно, Василий Иванович. Наград не выпрашиваем, лишь бы руки не связывали.

Солонина покачал головой, глядя на меня с долей сожаления.

— А вот это, вахмистр, ты зря. Зря не просишь. У нас в полку порядки иные — всё чин по чину. У меня даже иные рядовые с медалями «За храбрость» ходят. А коли ты со своей бандой по моим задачам работать будешь — не обделим, по справедливости всё будет. Но учти: задачи предстоят не из лёгких, сродни той, что вы в посёлке провернули. Сейчас ступай, располагайся. Ты со своими разведчиками особняком заселяйся, подальше от остальной оравы. Скоро будет вам работа, не сомневайся. Ступай, оформляйся.

Я козырнул и, покинув штабные покои, принялся за хлопоты. День выдался беготливый: отметился в строевой, к тыловикам на довольствие встал, у оружейников боезапас вытребовал. Заглянул и к эскулапам, чтоб карты сдать. Врач, приметив мою руку, ругался изрядно, причитал, но резать, слава Богу, не стал — обошёлся привычным делом: наложил повязку с мазью столь ядрёной, что глаза слезились.

Лишь к обеду добрался до своих. В разведчики я первым делом Петруху взял — парень башковитый, местные обычаи знает, такой в поиске на вес золота будет. Остальных же, что побезливее, ефрейтор под руку подхватил и увёл в казармы — сторожить склады да ворота. Нас же, разведчиков, поселили особняком, поближе к ангарам. Поначалу-то я и внимания не обратил, думал — цеха или склады какие, ан нет — то были ангары для шагоходов.

Поселили нас в одном здании с технарями, и, как выяснилось, не без умысла. Тут же, за стенкой, располагался класс, где экипажи машин науку постигали. Нас определили в бытовку: выставили раскладушки, матрасы кинули, овчинные одеяла выдали — жить можно.

— Александр Щербак, — представился коренастый, крепко сбитый мужчина в поручичьих погонах, подавая руку для крепкого рукопожатия. — Командир звена шагоходов, а за одно и начальник всей нашей технической части.

— Семен Гриневич, — ответил я, отвечая на его жест. — Командую отдельной казачьей разведывательно-диверсионной группой. По высочайшему распоряжению подполковника Солонина работаем при нём напрямую.

— О-о, значит, теперь вы — наши «глаза и уши», — одобрительно закивал Щербак, поблескивая глазами. — Давно я Василию Ивановичу твердил, что без пешей разведки в нашем деле — никуда. У меня-то звено из легких машин состоит, вооружены они по большей части спаренными пулеметами крупного калибра да установками бомбардными. Коли есть охота — милости прошу в ангар, покажу товар лицом.

— Позвольте, Александр, а разве шагоходы не для того сотворены, чтобы пехоту в наступлении поддерживать? — удивился я, припоминая наставления. — Слышал я: коли пехота в цепь развернётся, шагоходы следуют позади и поливают супостата свинцом, словно артиллерия подвижная.

Щербак лишь досадливо махнул рукой:

— То — машины средние и тяжелые, им такая роль в самый раз. Да только нет их здесь, не подвезли-с ещё. В наличии токмо легкие, а они — зверь иной. Ох и хлебнули мы горя после боев за реку Шахэ, когда технику в дело ввели! Ведь как думали: пройдёмся лёгким маршем, а погоды-то и не рассчитали. Да и кто же мог предугадать, что самураи у реки свои машины выкатят, да с таким прицелом, что весь наш расчёт — в тартарары?

— Ты про те «бочки»? — поинтересовался я, живо припоминая, как в одной из стычек мне довелося перебить орудийную установку такому «гостю».

— Про них самых, — подтвердил поручик, кивнув. — Японский лёгкий шагоход. Имена у них мудрёные, по-нашему не выговоришь, но да — «бочки». По обыкновению несут трёхфунтовую пушку да пулемёты: бывают одиночные, случаются и спаренные, а иные модели ещё и зенитным сверху оснащены. Машины сии универсальны, но в основном японцы пользуют их как маневренную полевую артиллерию. Боезапас — тридцать снарядов к орудию да восемьсот патронов к пулемётам. Что же касательно наших «Скоморохов»… Машины совсем иного толка. Боезапас — четыре сотни патронов да всего шесть бомб. Назначение их — быстрые рейды, дерзкие налёты. А бомбарды те — только в ангаре и зарядить. Но чего я всё языком чешу? Пойдём, покажу!

Щербак буквально горел своим делом, едва ли не светясь от нетерпения предстать перед вверенной ему техникой. Мне же, признаться, самому было крайне любопытно взглянуть на это диво дивное. Оставив своих ребят на отдых, я последовал за поручиком, который провёл меня в ангар через неприметный служебный ход.

Ишь, как широко живут — места для железа не жалеют! В ангаре, где можно было бы без тесноты разместить четыре японские «бочки», сиротливо приютились всего два шагохода. В высоту они были метра под четыре, ладные, на двух ногах, коленями выгнутых назад. Тушка у них — не чета бочкообразной японской, а складная, как коробок. Спереди моторное отделение, а позади — два места: водителю да стрелку. Окна — всё как полагается, решётками и бронелистами наглухо прикрыты.

С правого борта «Скомороха» пулемёты спаренные висят — грозные, стволы длиннющие, вдвое против наших станковых, да и калибр, судя по всему, никак не меньше тридцати пяти миллиметров! И что примечательно — без кожухов водяного охлаждения, видать, конструкция позволяла обходиться так. С левого борта — блок диковинный, с шестью сквозными отверстиями. Сразу смекнул: это и есть бомбомёт. Как раз в этот миг техники, одетые в чёрные рубахи да штаны, снаряды грузили: тащили длинные трубы и укладывали их на ложементы позади машин.

— Впервые вижу такое, — указал я на запаянную с двух сторон трубу. — Неужто бомба столь странного вида?

— Для разумения простого вояки — да, сойдёт за бомбу, — кивнул Щербак. — Но мы-то зовём её торпедой. Устройство хитрое: треть — боевая часть с начинкой взрывчатой да оболочкой, что при разрыве на смертоносные осколки разлетится, а прочее — сжатый воздух да пороховой заряд. В блоке механизм особый: порох поджигается, вышибает торпеду из направляющей, как пулю, она разгоняется, а дальше, за счёт резкого выпуска сжатого воздуха, и управляется в полёте. Но это, если совсем по-простому, без лишней механики.

— Ясно, — протянул я, подходя к шагоходу и вглядываясь в спаренные стволы снизу. — А на какую дистанцию эта штука бить может? С пулемётами-то ясно, пуля летит, пока заряд есть… Кстати, какой у них калибр? Это ведь почти что пушка!

— А это, любезный, самая что ни на есть пушка, да автоматическая! Подобна пулемёту, только калибр солидный — тридцать семь миллиметров. Закупаем такие у англичан: по их табели проходит как однофунтовое скорострельное орудие. Почитай, тот же «Максим», кабы ему раздаться в плечах, — усмехнулся технарь, подходя к машине и с нежностью, словно к верному коню, поглаживая броню на сочленении ноги. — Коли спросишь про дистанцию — до трёх вёрст из пушки приложиться можем весьма лихо. Торпеду же на версту пускаем, но сие, конечно, при идеальном штиле. Самый же удачный наш промысел случился седмицу назад. Японская «бочка» с пешим дозором наши позиции у реки изводила — так мы звеном вышли, да перекрёстным огнём её и взяли. Каждому по две торпеды пустить довелось: одна в ногу угодила, вторая — прямиком в башню. Разорвало супостата пополам, только щепки полетели.

— Силён зверь, — одобрительно кивнул я и принялся обходить машину, присматриваясь к деталям.

Видно было, что «Лешка» по здешним буеракам да хлябям набегался изрядно: маньчжурская грязь въелась в сочленения столь глубоко, что и клинком не выковырять, краска пооблупилась от лихих дорог, а выхлопные патрубки покрылись копотью. Понятное дело — сердце машины питалось магическим контуром, дабы зело не тратить горючее, коего в этих краях днём с огнём не сыскать. Имелся лишь резервный бак литров на шестьдесят — лишь для того, чтобы запустить механизм и напитать силою само энергоядро.

Поручик ещё добрый час прохаживался вокруг машины, с охотой разъясняя мне устройство её нутра. Показывал щербины на броне — следы от пуль да осколков, учил, как экипаж из чрева стального доставать, ежели случится беда. Продемонстрировал и сноровку: на правой ноге машины выступы литые, куда руку или ногу в опору поставить, на корпусе подножка, а за ней — броневая дверца. Прыгать с трёхметровой высоты — дело не для слабонервных, да только сейчас шагоход на вытянутых ногах стоит, а в бою-то он силуэт пригибает, припадает к земле, чуть не до самых тридцати сантиметров зазора, становясь мишенью куда менее уязвимой.

Удивило меня устройство наводки: автопушки да блок с торпедами закреплены намертво, никакой тебе вольности. Хочешь прицелиться — изволь всей машиной, корпусом на ногах поворачиваться. Зато и ломаться тут нечему — не чета японским «бочкам», где проводку враз перебьют. Подивился я и на японские махины, что Щербак на рисунках показал: восьмиметровые исполины с пятидюймовым орудием и даже с мечом на руке. Смешно, на первый взгляд, а поразмыслишь — каково это, ворваться такой махине в людскую толпу да начать крушить всё направо и налево?

Наконец, окончив сию лекцию, поплёлся я к своим. Парни уже в котелках суп да рис с курицей раздобыли — вкусно, сытно, по-солдатски. После обеда развалились мы на койках, потянуло в сон, да и немудрено: последние дни нас вымотали донельзя. На душе же — кошки скребут. Тяжко осознавать, что те, кто ещё вчера плечом к плечу стоял, сегодня лишь строчкой в списке значатся. А дома их семьи ждут, не ведая, что весточкой о них станет лишь сухая похоронка, коли вообще сподобятся тела предать земле, а не оставят в чужой маньчжурской степи гнить.

Тяжелые думы, словно свинец, навалились на сердце. Сон бежал от меня, как от огня; лежал я, пялился в закопченный потолок, силясь отогнать прочь черные видения. Ребята тоже места себе не находили, ворочались — особенно Сашка, которому эта война тоже не впервые, да и знакомых полегло немало. Лишь Петруха, не ведая душевных терзаний, уснул первым — захрапел этак лихо, да еще причмокивать во сне начал. Под его мерное бормотание, вопреки всем треволнениям, сморило и остальных.

А разбудил нас не рассвет, а визгливый, режущий уши вой сирены. В коридорах казармы поднялась суматоха, загрохотали сапоги — видать, не только нас, но и технарей тревога с послеобеденного сна сорвала. Дверь распахнулась, и на пороге, поправляя на ходу кобуру наплечную с верным револьвером, возник поручик Щербак, наспех застегивая куртку на меху.

— Семен, подъем! А, вижу, уже на ногах. Отлично! — выпалил он, не заходя внутрь. — Вооружайтесь, живо! Грузитесь на «Лешек» десантом, в походном порядке!

Он тут же исчез в коридоре, а я, не теряя ни секунды, рявкнул:

— Слышали, браты? В ружье!

Первым вскочил с койки, хватая винтовку. Собираться нам было недолго: снаряжение у каждого при себе, подсумки снаряжены, шашки на поясе, у меня — бинокль на груди. Все готово к бою, как учили.

Когда мы выскочили из казармы, ангары уже стояли распахнутыми, и оттуда, тяжело топая, выбирались три «Скомороха». У самого входа, склонившись над картой, толковали Солонина со Щербаком. Комбат, завидя меня, махнул рукой: мол, подходи, не медли.

— Кого режем, ваше высокоблагородие? — бросил я на бегу, поправляя винтовку за спиной.

— Боевой настрой — дело доброе, — хмыкнул подполковник. — Слушай задачу: тут в верстах ферма с полями, хат с десяток. Оттуда по нашим позициям артиллерия работает, житья не даёт. Пойдёте в поиск. Две машины — на прикрытии, на случай серьёзного наката супостата, а с третьей — прямиком к хутору на досмотр.

Я взглянул на карту, прикидывая путь: — Тут болотина, а по левую руку — лесной массив. Не выйдет ли так, что мы прямиком под жерла их пушек выскочим? Не положат ли нас там всех?

— А вот это, вахмистр, уж твоя головная боль, — отрезал Солонина. — Техника вам в усиление дана. Ваше дело — подойти скрытно, хаты досмотреть, а ежели встретят плотным огнём — «Скоморохи» в долгу не останутся. Их бомбарды домики эти в щепки разносят, любо-дорого смотреть. Всё, ступайте. До позиций вас подбросят, а там уж — на своих двоих. Выдвигайтесь живо, пока те черти пушки свои на новую позицию не укатили!

— По машинам! — гаркнул я, не теряя ни мгновения.

Подскочил к ближайшему «Скомороху», где уже возился у бронедвери поручик Щербак. Тот ловко юркнул внутрь, а я уцепился за холодный поручень, вскидывая тело на подножку. Оглянулся на своих: Алексеев, как верный пес, пристроился рядом, Егор с Ванькой облепили второй шагоход, а Петруха, не лыком шит, вскарабкался на третий.

— Держитесь крепче, братцы! — крикнул я, чувствуя, как под ногами задрожала вся конструкция. — Трясти будет — не приведи Господь!

Машины с лязгом тронулись, и я понял, что конная атака — сущий балет по сравнению с этой тряской. Шагоход шел размашисто, переступая через кочки и мерзлые рытвины, вздымая комья стылой земли. Ветер, колючий, зимний, тут же начал пробираться под бекешу, больно стегая по лицу. Я покрепче нахлобучил кубанку, пригнулся, вжимаясь в холодную броню «Лешки». Мысли о том, чтобы разжиться какими очками или шарфом, сразу отошли на второй план: впереди маячил хутор, и надо было не сорваться с этой железной спины, да не упустить момент, когда придет черед прыгать в снег.

Сейчас, пока мы летели навстречу вражьей артиллерии, я был лишь тенью, приросшей к механическому зверю, готовой в любую секунду спрыгнуть и развернуться в цепь.

Кабы за нами тогда гнались не «бочки», а «Скоморохи», ни за что бы мы живыми из переделки не вышли. У наших машин, во-первых, фары прикрыты бронированными шторками — в ночи подсветишь, а в бою не разобьют. Во-вторых, ходят они резвее любого скакуна! Всё из-за ладной конструкции базы: у японских «бочек» она тяжела да пряма, что твой утюг, да и «лёгкими» их назвать можно лишь с большой натяжкой — по весу да броне они к средним шагоходам ближе. А наш «Скоморох» — птица иная. По словам поручика Щербака, весу в нём и двадцати пяти тонн не наберётся, тогда как супостатская машина все тридцать пять тянет.

До позиции долетели споро. Слышно было сразу: артиллерия вражья всё ещё на месте, окучивает наши окопы. Да только не по нутру мне был этот их бой. Били три орудия, но как-то рвано, будто на снарядах экономили: сначала один выстрел, следом, с задержкой в пару секунд — ещё два, словно прилипали. И сдаётся мне, не для того, чтобы три пушки усмирить, прислали целое звено шагоходов. Ох, не к добру это.

— Ура-а-а! — встретили нас надрывными криками пехотинцы, едва наши машины из-за холмика показались.

— Ну, сейчас зададим жару! — голосили в окопах.

— Покажем япошкам силу русского оружия!

— Да здравствует тяжёлая кавалерия!

— «Скоморохи» прибыли — враги убыли!

Слушал я этот гвалт, и тошно мне становилось. Оно, конечно, боевой дух подымать нужно, да только глотки свои драть в открытую — верный путь к погибели. Враг наши машины ещё не узрел, а благодаря воплям этим — уже, почитай, предупреждён. Погубили наши ребята эффект внезапности, сдали все козыри раньше времени.

— Кто тут старший на позиции⁈ — рявкнул я, спрыгивая с «Лешки» на мёрзлую землю.

Взрывы гремели где-то впереди — супостат утюжил первую линию окопов, что укрылась на том склоне холма, а мы высадились аккурат позади второй, стоявшей на возвышенности. На мой окрик выскочил офицеришко лет тридцати: в солдатской шинели из грубого серого сукна, но с саблей и планшеткой, кои враз выдавали в нём благородное сословие.

— Я старший! — отчеканил он. — Подпоручик Северов, командир…

— Слушай сюда, Северов, — перебил я, не давая ему развернуться. — Короче: сколько у тебя людей на участке? Где ваши пушкари? Живо ко мне их офицера и карту местности! Будем разбираться, откуда эта сволочь по нам работает.

Я вгляделся в сторону вражеских позиций, прислушиваясь к ритму канонады.

— Вахмистр! Да вы, кажется, забываетесь! — вспыхнул подпоручик, побагровев от негодования.

На моё счастье, из кабины шагохода высунулся Щербак. Вид у него был такой, что всякое желание пререкаться у пехотинца пропало.

— Подпоручик, делай, что говорят! — рявкнул поручик. — Это — казачий особый отряд, у них все полномочия от подполковника Солонина! Не мешай работать, пока твоих людей в фарш не перемололи!

Северов глухо зарычал, зло сплюнул на землю и, скрипя зубами, выдернул из планшетки карту.

— Давно бьют? — спросил я, разворачивая чертёж и кивая на горизонт. — Дистанция до них версты три, не меньше. А бьют как-то… боязливо, с оглядкой. Странно всё это.

— Два часа как начали, ироды. Мы сразу же гонца в штаб отправили, да толку… Минут двадцать вели беглый огонь, два наших пулемётных гнезда в щепки разнесли, а после, видать, перекатились и теперь вновь издеваются, — недовольно поморщился Северов, с трудом разворачивая на ветру потрёпанную карту. — Вон на том холме, — кивнул он в сторону, — раньше опорный пункт моей роты стоял. Три линии траншей, всё по уставу! Да выбили нас оттуда ихние пушкари — били прямой наводкой, не давали головы поднять. По самим-то окопам, почитай, урон не великий, да только ни смены людям не провести, ни сухарей подвезти, ни патронов. Три штурма отбили, а как стемнело, пришлось на попятную идти, отходить. До самой фермы тут по полю верста будет. На этом поле две линии окопов: наши, брошенные, да ихние. Мы их из этих траншей выкурили, да занять не можем — только сунутся, мы их пулемётным огнём, а они по нашим позициям из пушек бьют. Так и стоим: они нас к этому пригорку притиснули, а мы их к ферме.

— А по артиллерии у вас что осталось? Да и силы людские каковы? — осведомился я, внимательно изучая карту.

По моим разумениям, соседи наши были верстах в двух, да просить у них подмоги — что в пустую бочку кричать: пушки у них в глубоком тылу, на четвёртой линии стоят. Коли и достанут хутор, то лишь на пределе своей дальнобойности, а там разлёт снарядов такой, что только ворон пугать.

— Две трёхдюймовки всего осталось, — горько усмехнулся подпоручик. — Боеприпасов — кот наплакал, выстрелов на десять, не более. Пушкари-то наши пристрелялись, каждый дом на той ферме знают, да вот беда — снарядов нет. А про людей… Слушай, вахмистр, какая тут рота? Восемьдесят душ осталось, и тех сменить некому. Патроны на пересчёт, только чтоб ответный огонь вести. Недавно приказ пришёл: занять ферму. Так я два десятка добрых молодцев в этом поле оставил — легли костьми, пока к своим траншеям отходили. Едва добежали, заняли, как по нам из пулемётов — только в грязь лицом, не шелохнуться. Ночью назад к холму и оттянулись.

— Понятно, — протянул я, задумчиво оглядывая стальных исполинов. — Сашка! Щербак!

— Ну что, надумали? — отозвался технарь, выглядывая из своей «Лешки».

— А если мы ферму эту к рукам приберём, да после запрос в штаб подадим на подкрепление, чтоб закрепиться на новых рубежах — сильно нас по головке не погладят? — спросил я, и у подпоручика Северова от такой дерзости челюсть отвисла.

— Да это же безумие! — вскричал он, едва оправившись. — В посёлке том полторы сотни самураев, три пушки, да ещё шагоход ихний! Этакая махина, ну, на цистерну похожая…

— А ты слушай сюда, — отрезал я, ткнув пальцем ему в грудь. — Прислали нас сюда для подавления артиллерии, которая весь сектор в страхе держит. А дальше — дело техники. Наша маневренная группа столь лихо развивает успех, что мы заходим на плечах отступающего врага прямиком вглубь его обороны и закрепляемся там. А ты, как единственный уцелевший офицер роты, принимаешь смелое решение: ввести людей в посёлок и занять окраину. Тем самым ты, почитай, и выполняешь тот недавний приказ о переходе в наступление.

Я глянул ему прямо в глаза, не терпя возражений:

— Чем сидеть тут и получать тумаки от ихней артиллерии, лучше ворваться на ферму. Японцы, конечно, попробуют вас оттуда выковырять — сила-то у них есть, — да только мы тремя нашими «Скоморохами» зададим им такого жару, что мало не покажется. Ну, понял меня, подпоручик?

Подпоручик лишь молча кивнул, признавая правоту моих слов. Порешив на сем, я подозвал Щербака. Поручик сноровисто спрыгнул с брони, вытянул из полевой сумки карандаш с блокнотом, а я присел на корточки и принялся чертить схему прямо на мёрзлой маньчжурской земле.

— Смотри, Сань: вот холм, вот здесь ихняя артиллерия окопалась. План таков: сначала бьём по их позициям. Северов, сколько там у тебя выстрелов на орудия осталось? Десять? Отлично. Пускай в беглом темпе всё до единого по хутору высадят. Как раз в это время наши машины на рубеж огня выйдут. Распределяй их сам, но одна мне нужна по центру — на ней мы прямиком к ферме рванём.

Я провёл линию, обозначая маршрут:

— Как пушки смолкнут — шагоходы должны тут же начать поливать хаты свинцом, пускай работают накрест. Я со своими на центральной машине — напролом! Как только первую линию окопов перемахнём, да враг почует, что накат пошёл — пускай шагоходы торпедами по домам добавят. Сложите к чёртовой матери их огневые точки! Ворвёмся на хутор, зацепимся, завяжем бой.

Щербак нахмурился, глядя на нарисованный мной расклад: — А машину не боишься угробить? Там ведь пушки, да и «бочка» ихняя притаилась…

— А чтоб не потерять, — отрезал я, — как только мы вражью линию перескочим, левый шагоход — за нами! Мы начнём прицельно из пулемётов работать, а правый — прикрывать, издали постреливая. Подпоручик, поднимай свой взвод с левого фланга, в бой за машинами. Окопы не занимать, пускай рысью бегут до самых строений. Вас справа наша «тушка» прикроет — супостату будет куда сподручнее нас отлупить, чем по бегущей пехоте огонь вести. А левый шагоход вас с фронта поддержит. Саня, скажи стрелку: пусть отработает на все рубли. Задача — вскрыть оборону и завести пехоту в посёлок. Как левый зайдёт, правый пусть свою группу подтягивает. Центральная на окопах останется — прикроет отход, ежели прижмёт. К ночи мы машинами уйдём, а ваши пушкари пусть на холм подтянутся — оттуда прямой наводкой все подходы к ферме простреливать будут.

Я разровнял сапогом схему, стирая чертежи с земли.

— Всё, господа, разбор окончен. Северов, десять минут на готовность. Выходим на позиции, как только первые снаряды наших трёхдюймовок над фермой запоют. С Богом!

Едва Северов припустил к своим пушкарям, я обернулся к поручику, вглядываясь в далёкую линию горизонта.

— Вот оно что, понял я теперь, чем япошки нас мурыжат! — промолвил я, прищурившись. — Они одно орудие пристреливают, а вторым и третьим — видимость беспокоящего огня создают. Оттого и паузы в стрельбе, а не слитный залп. Сейчас они пристрелку завершат, поправки снимут — и начнут бить точечно, вышибая всё, что торчит. Недаром ведь наши пулемётные гнёзда первыми под раздачу попали — это они так прицел выверяли.

Ухмыльнувшись собственным догадкам, я зашагал к своей машине. Поручик нагнал меня у самого шагохода.

— Послушай, вахмистр, — с любопытством спросил он, первым ловко взбираясь на броню, — ты, часом, академий никаких военных не оканчивал? Расклад-то составил весьма недурной.

Я отмахнулся, усаживаясь на холодную подножку и перехватывая винтовку:

— Воевал много, а академий в глаза не видывал. Я и школу-то толком не докончил. Война — она, брат, получше любых профессоров учит. В академиях-то всё к войнам прошлым готовят, да заумные стратегии плетут, а на моём уровне оперативного простора — тут ум не в формулах, а в хитрости житейской. Чтоб врага насквозь видеть, да шаг его наперёд просчитать, иного и не надобно.

Интересно было бы послушать, как бы стал разыгрывать эту партию какой-нибудь кабинетный профессор, привыкший, что линия обороны — это полнокровная рота в две сотни штыков, а за спиной стоит батарея из шести орудий, да снарядов — хоть пруд пруди, хоть пятьдесят штук на задачу выкладывай. Да только те учебные лакированные картинки с действительностью нашей, окопной, сроду не сходятся.

В нынешнем же нашем положении расчёт простой, да суровый: сперва артиллерией подавить их передовых наблюдателей, а под прикрытием этого редкого огня выводить «Скоморохов» на позиции да начинать движение, прижимаясь к разрывам своих же снарядов. Ежели прикинуть на глазок зону поражения — выйдет эдакий эллипс, как сказали бы мудрецы из академий. Наложишь его на японские хаты да траншеи — и сразу видно, где их артиллерия огрехи допускает. К той зоне на триста-четыреста сажен подойти можно, а как только канонада поутихнет — двигать вперёд, уже под прикрытием наших пулемётов. Вся суть в том, чтобы передавать задачу от оружия к оружию: враг не должен головы поднять под плотным огнём, пока наша пехота не выйдет на дистанцию верного выстрела.

Почему же в пекло первым лезу я? Ответ прост: опыта в таких делах у меня за плечами достаточно. С револьвером в одной руке, с шашкой в другой — я сумею на себя внимание супостата отвлечь, а ежели совсем прижмут к земле — «Скоморох» сзади подсобит, выжжет всё свинцом. Нам с Алексеевым предстоит первыми «прощупать» вражью линию своими телами, и тут решают не стратегии, а наглость, опыт да звериное чутье. Быть может, и переоцениваю я свою удаль, да только внутренний голос, что ещё ни разу не подводил, твердит мне твёрдо: здесь и сегодня я свою голову не сложу.

— Начинается! — крикнул я, когда воздух над головой разрезали тяжёлые хлопки наших трёхдюймовок, притаившихся верстах в семи сотнях позади.

Работали пушкари с укрытых площадок, чтоб ответным огнём не накрыло — да только с двумя-то орудиями против японских батарей много не навоюешь. Кто-то там у супостата смышлёный сидел, небось, иностранные советчики лад давали, как нам жизнь попортить.

— Ну что, с Богом! — отозвался Щербак.

Он, не мелочась, вывел нашу машину аккурат в центр строя, подставляя нас под прямой удар ихнего шагохода. Рискованно — мать честная, — да ведь кто не рискует, тот шампанского не пьёт!

На окраине фермы заухали первые наши разрывы, а «Скоморох» наш, словно исполинский зверь, лихо перемахнул через траншеи на вершине холма. Пехотинцы наши — чумазые, прокопчённые — глядели на нас, казаков, во все глаза: стоим мы на подножках, одной рукой за скобу вцепились, а в другой — у кого шашка, у кого револьвер. Я свою шашку наголо выставил, лезвие на солнце поблёскивает, а наган под скобу засунул, чтоб в суматохе не выронить. В груди — огонь, в голове — азарт дикий, безумный! Сейчас мы им зададим, лишь бы клинок не подвёл!

Раньше-то доводилось ходить в атаку по-старинке: с пикою наперевес, аль с шашкою в руке, ведя своих казаков в лихой рубке, а тут — иная стать. Стою на подножке шагохода, гляжу с трёхметровой высоты — эдакий великан, а всё одно — подмывает во всю глотку кричать от нахлынувшего азарта! Впереди земля стонет от наших снарядов, вражья же артиллерия, почуяв неладное, притихла — видать, смекнули, что мы контрбатарейный огонь затеяли. А мы летим, колыхаясь, перемахиваем воронки да рвы. Поле-то всё перепахано, изуродовано железом да попытками закрепиться; то тут, то там — ячейки стрелковые, а в них солдатики застыли в вечном, мёртвом сне.

— Семь, восемь! — отсчитывал я залпы наших пушкарей, скаля зубы в хищной усмешке.

Наш «Скоморох» с лязгом перемахнул брошенную линию траншей, и до окраинных домов осталось рукой подать — полдороги позади. Едва отгремели девятый и десятый выстрелы, как со стороны нашего холма зашлись в истеричном лае пулемёты. Мир вмиг будто стал вязким, словно сгущёнка — тягучим и медленным. Видел отчётливо, как трассеры вгрызаются в бревенчатые стены, как крупный калибр ворошит японскую траншею, превращая землю в кровавое месиво.

Когда подлетели ближе, я заприметил расчёт пулемётный — притаились, черти, в воронке за траншеей. Щербак, поди, тоже их углядел: довернул махину корпусом и полоснул короткой, злой очередью. С семидесяти шагов снаряды тридцать седьмого калибра не оставили супостатам ни единого шанса — разметало их тушки в клочья, да и сам пулемёт превратило в груду искорёженного металла.

Японские солдаты, было пришедшие в себя в окопах меж изб, попытались было огрызнуться, да куда там — стоило кому голову поднять, как он тут же валился в грязь. Наши «Скоморохи» по флангам не скупились, не жалели свинца — короткими, хлесткими очередями заливали пространство, намертво прижимая супостата к земле. В этот миг наш «Лешка» на окраине присел, словно приготовившись к прыжку, и мы с Сашком споро спрыгнули на грунт.

— Эх, пошла лава! — взревел я, свистнул так, что в ушах зазвенело, и первым рванул в улочку, ныряя прямиком в окоп к ошарашенным японцам, которые даже моргнуть не успели, как смерть к ним заглянула.

В стрелковой ячейке двое сидели, пригнувшись, боясь свет белый увидеть. Я с ходу — раз! — шашкой одного уколол, прямо под ключицу, в самую грудь. Второй сунулся было винтовку вскинуть, да куда ему супротив нагана: пристрелил я его, не дав и прицелиться.

— Ура-а-а! — разнёсся над полем громогласный клич со стороны нашего холма.

Левый «Скоморох», прекратив беглый огонь, подался вперёд, и над моей головой загрохотали крупные калибры: то машина Щербака вступила в дело. Он не стал отсиживаться, выкатился боком на улицу, поджавшись к земле, словно хищник, и пустил в ход свои пушки. Всё, что мешало — телеги, деревянные щиты, заборы — превращалось в щепу под этим железным напором, а любое живое существо, вздумавшее высунуться, тут же находило погибель.

Справа, через здание от меня, что-то тяжело ухнуло — видать, правый шагоход вскрыл подозрительную точку прямой наводкой из торпедного аппарата. Слева защёлкал револьвер Сашки Алексеева; он, обогнув соседнее строение, тоже вышел на главную улицу. Ему достались дворы, мне же — центральный проезд. Выждав, пока пулемётный треск на секунду стих, я выскочил из своего окопа и по-пластунски рванул к следующему. Внутри нашёл лишь обрубок — верхнюю часть тела японского стрелка, которому снарядом начисто снесло грудь во время артобстрела.

Вкатившись в новую ячейку, я огляделся. До Щербака оставалось всего шагов десять. Я осторожно выглянул за угол ближайшей постройки — и сердце ёкнуло. Там, в переулке, скапливались японцы: человек пять, наготове, с гранатами в руках. Собрались, ироды, кинуться в самоубийственную атаку на наш шагоход. И как на грех, оказался я аккурат на их пути, между ними и машиной.

Не мешкая, я высунулся из окопа и, не тратя времени на прицеливание, уложил двоих врагов меткими выстрелами из нагана. Двое других, почуяв недоброе, бросились наутёк, а пятый — видать, отчаянный попался — метнулся прямо на меня, решив: не удастся шагоход подорвать, так хоть казака на тот свет прихвачу. Да только горе-вояка видать не ведал, что шнур у японских гранат чиркать надо с умом, давать ему прогореть как следует. Он, бедолага, дёрнул, да в спешке шнур даже не занялся, а сам он уже на меня коршуном летит. Я его на клинок и принял — вывел руку в верхнюю позицию, кистью к себе, да выпадом снизу вверх, как в лучших школах фехтовальных учили: шашка вошла точнёхонько под дых, в солнечное сплетение.

Граната брякнулась к моим ногам, рядышком с обмякшим телом японца. Я, не теряя ни мгновения, подхватил опасный снаряд и шашкой срезал верхний намокший сантиметр шнура — пусть полежит, пригодится ещё, своих-то у меня кот наплакал.

А впереди уже вовсю гремели выстрелы — Сашка Алексеев не зевал. Да и мне негоже отставать, а то засмеёт ещё молодой, решит, что старый вахмистр весь бой в норе просидел. Спрятав пустой наган, я выудил французский револьвер и рванул дальше. Штурм фермы был в самом разгаре: первую линию домов мы захватили, продвинулись по улице, а дальше пусть пехота дочищает. Оглянулся — любо-дорого посмотреть! Ребята уже половину поля пробежали. Машина наша темп держит, идёт ровно, как человек бежит, и только успевает левый фланг огнём полосовать. Справа тоже дело спорится: второй шагоход отошёл от холма уже на двести сажен, а за ним, пригнувшись, наша пехота чешет.

— Раз. Два. Три. Пошёл! — я выждал момент, выскочил из окопа и припустил к следующему укрытию.

Только успел дух перевести, как впереди, из-за поворота, донёсся знакомый утробный гул, сменившийся лязгом гусениц и тяжелой поступью. На нас, переваливаясь с боку на бок, выкатывалась «Бочка» — вражий шагоход легко-среднего класса…

Ферма эта — дохлая, всего две улочки крестом: центральная, по коей я пробирался, да правый закуток на пару изб. Туда-то и утекли уцелевшие японские гренадеры, и именно оттуда вывернула «Бочка», огибая крайние хаты. Выходит, вражина нам прямо правым бортом подставляется, а там у него трёхдюймовое орудие глядит. Мы-то, конечно, из своих спаренных пушек ответим, да только каков шанс, что наш тридцатисемимиллиметровый «горох» прошьёт ихнюю толстокожую броню? Ведь недаром они «бочку» слепили: ежели не угодишь точнехонько в самое яблочко, так снаряд из-за наклона листов только чиркнет по касательной — броня-то рикошет любит. Такую тушу обычно «запреградкой» берут: закидают гранатами, чтоб экипаж в голове кашу получил, а после уже довершают дело подрывом.

У нас-то с «Лешками» всё куда проще: мы супротив них скоростью выигрываем. Броня наша, почитай, лишь от пуль винтовочных да шальных осколков спасает, а случись прямое попадание из такой же пушки — тут уж поминай как звали, всего двенадцать миллиметров стали в лобовой части. Ходят слухи среди нижних чинов, будто пилоты наши — колдуны да маги, барьеры невидимые вокруг машин наводят, чтоб снаряды держать. Да только когда я прошлую подбитую «Бочку» потрошил, никакой чертовщины не приметил, одна механика да железо.

Зато сейчас — увидел! Едва японская машина показалась из-за угла, выставив хобот орудия, как в неё тут же, хлестко да зло, ударила очередь из автоматического пулемёта нашего «Скомороха». Осколочно-фугасные снаряды в щепки разнесли угол дома, проломили стену, а вот стальному супостату — хоть бы хны. Я своими глазами наблюдал, как пред ним вспыхнули недобрым голубоватым светом сполохи магического щита. Принял он на себя и осколки, и, сдаётся мне, снаряд один, что разорвался прямо пред носом у машины, не причинив ей вреда. Значит, не врали солдатики — магичат, ироды!

Ответ последовал без промедления. Японец, выбрав удобную позицию, с ходу угостил нас с главного калибра. Трёхдюймовка рявкнула так, что в ушах заложило, и я воочию наблюдал работу их новомодного механизма отката: ствол с лязгом ухнул назад, на землю с звоном брызнула гильза, а заряжающий уже споро тянул новый снаряд из укладки.

Наш «Скоморох» принял гостинец на щит. Защита вспыхнула яростным голубым пламенем, очертив невидимую полусферу, и тут же, под колоссальным давлением, окрасилась в тревожный фиолетовый цвет. Зрелище, скажу я вам, завораживающее, да только смертельно опасное: щит удержал лишь то, что летело в лоб, а осколки, не попавшие в купол, веером впились в землю перед машиной, выбивая из неё сухие фонтанчики пыли и острые, как иглы, щепки.

Щербак, видать, рассудил, что вступать в прямой «размен» с этой махиной — затея гиблая, и быстро отвёл «Скомороха» за угол здания. Похоже, поспешил на выручку левому флангу, где перестрелка разгоралась всё яростней — наши там на пулемётные гнёзда нарвались. На центральном направлении я остался один, как перст, да только в одно лицо против «Бочки» не навоюешь — не дурак я, чтобы под пулемётные очереди лезть. Дождался, пока враг не вывалил на улицу всей тушей, и сиганул вправо, в узкий проход.

Вслед мне застучали винтовки. Видать, японцы, почуяв безнаказанность, решили пострелять для куражу, да вот метких стрелков среди них не оказалось. После того, как по ним наши крупнокалиберные пулемёты прошлись, ручонки у многих ходуном ходили — палили они больше для того, чтобы собственный страх унять. Психология солдатская, она простая: не стреляешь — так страх тебя в узлы вяжет, особенно когда рядышком товарищи в пыль валятся, сражённые пулей аль осколком. Впрочем, это всё больше на новичков действует, а бывалые… бывалые не стреляют, они выжидают.

С правого фланга наш «Скоморох» только-только приближался к селению. Подавляющим огнём из пулемёта он надёжно укрывал пехоту, что цепью тянулась следом, однако снаряды ложились невпопад: большая их часть вязла в ближних избах, а до улицы и дворов долетали лишь случайные осколки, японцам — что слону дробина. Те, не теряя времени, уже перекатывали во двор свою пушку, норовя ссадить наш шагоход прямым попаданием, да только на беду их я тут как тут объявился.

Десяток, нет, целая дюжина! Двенадцать узкоглазых, и четверо из них в оглобли впряглись, пушку волокут. По приземистому силуэту я враз признал их «Тип-31», калибром семьдесят пять миллиметров. Мы-то по привычке трёхдюймовкой кличем, хоть калибр у них и подгулял. Впрочем, у этих азиатов всё, почитай, меньше, чем у людей.

— Мордой в землю! — зычно гаркнул я, хотя нутром чуял: остальные восьмеро, что при карабинах, приказу не внемлют.

Да на то и револьвер у меня в руке, да и позиция — что надо, преимущество в моих руках. С ходу, без раскачки, я к ближним рванул: одного шашкой — раз! — по самой шее с отмашки полоснул, да так, что голова, словно перезрелый подсолнух, с плеч скатилась. Второй, пулю схлопотав, только заваливаться начал, а я уж сквозь его тело шагнул, пока прочие супостаты винтовки вскидывали, застигнутые врасплох.

Японцы, в рукопашную со мной бросаться не стали, видать, смекнули, что их винтовки супротив шашки лишь на дистанции подмога. Посему пришлось мне самому на сближение идти — благо, сбились они в кучу, почти строем встали.

Орут что-то на своём, а я, прикрывшись телом первого их дружка, прямо в гущу второй пары врезался. Шашкой винтовку сбил, в сторону увёл, да тут же коротким ударом снизу вверх по лицу полоснул. Кисть довернул — и тут же рубящим влево следующего достал. К той поре мой «щит» обмяк, сил держать его не осталось, я его ногой оттолкнул — и сразу наган вскинул.

Мой выстрел опередил врага. Пехотинец в мою сторону оружие вскинул, да я успел нырнуть, на колено припав. Моя пуля ему в живот вошла, а его выстрел мне кубанку с головы снёс. От грохота в ушах зазвенело — будто из пушки в упор пальнули, кроме резкого, противного писка ничего не слышу. Сознание от боли в голове поплыло, да только дело моё не кончено: оставшаяся троица, зубы скаля, уже винтовки на меня наводит.

Пришлось кувырком вперёд уходить. Испачкаю бекешу, ну и пёс с ней — жизнь нынче дороже! В кувырке шашкой ногу одному из пушкарей подсёк — нечего рядом крутиться. Остальные, видя такое дело, пушку бросили, ящики со снарядами побросали, начали винтовки за спины срывать, да зря — охрану их я почти всю порешил.

Супостаты, сгоряча выпалив, угодили лишь в сырую землю и теперь лихорадочно дёргали затворы, пытаясь дослать патрон. Один же, видать, самый отчаянный, выхватил длинный штык-нож и, издав гортанный крик, бросился на меня. Я встретил его коротким уколом снизу, в самую требуху. Япошка напоролся животом, как на вертел, я же, крутанувшись волчком, дёрнул шашку из его бренного тела и, не теряя инерции, с размаху одарил остальных. Добрая сечка вышла, знатная! Каждый под мою сталь попал: кто руку подставить успел, прикрываясь от удара, а кто грудью навстречу напоролся. Силы-то в моих руках не занимать, а коли мочи не хватает — так я её дурью, удалью молодецкой замещаю. А дури-то в голове, признаться, куда больше, чем жильной силы.

От замаха меня чуть не на полкорпуса развернуло, зато узкоглазые, помятые да порезанные, посыпались на землю, как перезрелые яблоки. Остались только пушкари, да тех я с нагана угостил, не дожидаясь, пока придут в себя. Сближаться с ними не стал — рука с шашкой отозваться начала, нехорошей судорогой стянуло. Ох, не везёт мне в эту кампанию! Ещё с тех пор, как по дурости пушку шагохода в одиночку тягал, так и маюсь: стоит лишь малость с излишком приналечь, как мышцу сведёт, и рука долой.

Вражья трёхдюймовка так и застыла посреди двора, а вокруг — лишь стоны раненых да мёртвая тишина. Проверил: в стволе пусто, они её, видать, пустышкой перекатывали. Зато рядом ящики я приметил, а в них — снарядов штуки четыре. Полагали, видать, что сего хватит, чтобы нашего «Скомороха» в щепы разнести. А ежели рассудить здраво — и впрямь хватит. Только пушка-то их без лафета нормального, с рук, так сказать, будет — при выстреле скакать станет, как бешеный зверь. Всякий раз по новой наводить придётся, а лучше и вовсе после каждого залпа перекатывать, а то наши артиллеристы, люди тёртые, вмиг засекут место, откуда дымок пошёл, и закидают так, что мало не покажется.

— Эх, раззудись плечо, развернись рука! — прорычал я сквозь зубы, пряча шашку в ножны, а наган — в сумку.

Вдавился плечом в станину и в одиночку, на жилах, попёр эту махину. Ох и тяжела, бестия! Фунтов триста, не меньше, в ней наберётся. Слава Богу, колёса у лафета целы, крутятся, а то пришлось бы на горбу корячиться. Выкатил я её аккурат к проходу, поставил посерёдке, чтоб стволом она прямо на центральную улицу глазела — самое то для «Бочки» будет.

Сбегал следом за ящиком со снарядами, подволок поближе к позиции. А рука правая, иродова дочь, совсем занемела, словно не моя стала. Бекеша вдруг тяжелее пуда показалась — скинул её в грязь, чтоб не стесняла, следом сумка да винтовка полетели. Кубанка, видать, так и валяется где-то в жиже простреленная. Обошёлся одной рубахой на голо тело, да в штанах с сапогами остался — так сподручнее.

Снаряды японские — сущие игрушки, ежели с нашими сравнивать, да и калибр-то пожиже. А механизм у пушки чудной: вместо нашего привычного клинового затвора — поршень. Да ничего, я и не с такими «иностранками» дело имел! В бытность свою на Балканах, у турков каких только орудий не видывал — и французов, и англичан, и немцев. Мы там, считай, со всей Европой повоевали, хоть и значилось в бумагах, что лишь с султановыми людьми бодаемся.

Зарядил я пушку, прицелился, да и затаился в тени лафета, сжимая в руке третий револьвер. Ждать пришлось томительно долго — время, словно деготь, тянулось. Там, на другом конце поселка, оба наших «Скомороха» вовсю окучивали японские гнёзда: два пулемёта в ответ огрызались, да пушка вражья разок-другой ухнула — видать, супостаты тоже на прямую наводку вышли. А вот справа шум боя поутих, стихло всё. Не пойму, то ли наших подавили, то ли они всех побили, а может, японская пушка, что их там ждать должна была, — так это ж моя добыча, я её нагло увёл!

Я же всё «Бочку» поджидал. К левому флангу ей ходу нет — там, в лоб, её четыре крупнокалиберных пулемета встретят, щит в клочья разнесут, а дальше — дело рук нашей пехоты с гранатами. Значит, полезет в обход. Через поле — не с руки, на виду будет, так что пойдёт, как пить дать, по центру, мимо меня. Я и приму её, родимую, прямо в борт. Одно тревожило: а ну как на правый фланг свернёт, раз там теперь тишина? Но я уповал на Господа, да на то, что за грохотом канонады мой манёвр да пушка припрятанная останутся не замеченными.

И то ли молитвы мои дошли до небес, то ли японцы от пальбы своей совсем слух потеряли — только вижу, ползёт «Бочка». Идёт между изб, по центральной улице, прикрываясь крайними домами, чтоб с поля её не приметили. Выглядывает аккуратно, бочком, словно вор. Слева у неё как раз пулемёты — самое то, чтобы нашу пехоту отсечь. До неё метров тридцать, не более — громадина, прямо над забором возвышается. А вслед за ней, гуськом, десяток пехотинцев тянется. Один руками машет, горло дерёт — приказывает, видать. Мне уж не слышно: в голове звон да гул, будто шмели роятся. Я же, не спеша, навел ствол чуть повыше забора — в самое уязвимое место, в спину этому стальному чудовищу.

— Во имя Отца, Сына и Святого Духа, пошла! — взревел я, дёрнув за спусковой шнур, и едва успел отпрянуть в сторону.

Грохнуло так, что даже сквозь окаянный звон в ушах почуял нутром мощь выстрела. Пушку мою, ничем не закреплённую, отшвырнуло назад почти на полметра. «Бочка» же, приняв увесистую затрещину прямо в спину, пошатнулась, словно пьяная. Её щит, полыхнув ослепительно-голубым, тут же налился тяжёлым фиолетовым цветом — верный признак того, что магия на пределе. Я же, не мешкая, руки сами собой зашевелились: выхватил из ящика новый снаряд, дослал в камору — всё споро, на чистом навыке.

В этот миг и наши со стороны поля подсобили, начали поливать вражину крупным калибром. Видал, как мимо пронеслась торпеда — не попала, зато разнесла угол избы в щепы. Обломки брёвен, массивные да неторопливые, красиво взмыли в воздух и посыпались на «Бочку» сверху; щит их пропустил, не заметив, а вот от пулеметных пуль он то и дело содрогался фиолетовыми всполохами. Я не дал ему передохнуть: выждал миг и всадил второй снаряд прямо в то же место — точно в броню над люком на спине.

Раздался сухой удар, снаряд рванул об сталь. Пробил ли — Бог весть, да только экипажу внутри стало так худо, что машину аж перекосило, и она осела набок, зарывшись гусеницей в грунт. Не теряя ни секунды, я уже тянулся за третьим снарядом, чтобы окончательно добить эту стальную тварь.

К тому времени, как я изготовил трофейное орудие к новому выстрелу, на спину «Бочки» уже карабкалась наглая физиономия в кубанке — видать, Сашка Алексеев полез экипаж выкуривать. На центральную же улицу высыпала наша пехота, споро развернув в окопе захваченный пулемёт.

Ефрейтор — парнишка ещё, а туда же, в бой — надрывался, выкрикивая команды, и руками в разные стороны махал, расставляя стрелков по ячейкам. Заметил меня, тоже чего-то проорал, да я лишь по уху себя хлопнул, показывая, что после канонады глух, как тетерев. Ефрейтор согласно кивнул, что-то приказал бойцу, и тот поспешил в мою сторону.

Минуты не прошло, как к моему орудию подвалил шагоход. Из люка высунулась довольная, перемазанная сажей рожа Щербака; лыбится, стервец, точно кот, объевшийся сметаны. Губами шевелит, кричит чего-то, да до меня — ни звука, лишь в голове шум, как на ветряной мельнице.

Поручик, смекнув, что я совсем контужен, укрыл машину за стеной здания, присел на «корточки», да спрыгнул на землю. Подошёл, выудил из кармана папироску да спички. Я с благодарностью принял, присел у колеса нашей трофейной пушки и затянулся густым дымом, ощущая, как унимается дрожь в руках. Справа меж домов промелькнул наш другой «Скоморох», а за ним — пехота волной. Старший их тоже руками машет, отдаёт распоряжения, а для меня весь этот смертный бой слился в один монотонный, вязкий гул.

Сжал в кулаке рукав рубахи, утер лицо от пота да крови — сплошная мазь, не разберешь, моя ли то кровушка со шрамов натекла, аль японская, что на меня в рубке набрызгала. Щербак, глянув на мой вид потрепанный, подался к тому месту, откуда я пушку свою приволок, видать, проверить решил, что я там учинил.

Вернулся скоро, пихнул меня носком сапога в голень, чтоб на него взглянул. Гляжу — а он лыбится во весь рот, в ладоши хлопает, да пальцем большим вверх тычет, мол, молодец! Мне-то что? Пожал плечами, да продолжил папиросину дотягивать. Горькая — мочи нет, в горле дерет. То ли дело табачок мой в трубке, что на базе, в вещмешке, остался. Эх, покурить бы сейчас по-человечески!

Покурил, приложился к фляге — вода холодная, аж зубы свело, зато внутрь будто жизнь вернулась. Натянул бекешу — вся в грязи, хоть сажай картошку, будто ее кто до меня в землю втаптывал, — укутался, и вроде полегчало, дрожь унялась. Щербак еще таблетку подсунул, странную: на вкус — приторно-сладкая. Да только диво случилось: с полчаса прошло, как в голове прояснилось, и звуки к ушам вернулись. Пускай писк противный в левом ухе и остался, да зато слышать стал — и то хлеб!

— Потери каковы? — глухо спросил я, когда шум в ушах поутих и рассудок вернулся в норму.

К тому времени наши «Скоморохи» рассредоточились по дворам, занимая оборону. Щербак так при мне и остался, а чуть погодя к нам подошёл подпоручик, вид имел утомлённый, но деловитый.

— Восемь душ положили, — негромко отозвался пехотный офицер, глядя куда-то в сторону. — Первый взвод с разворота нарвался на засаду, пулемётами их прижали. Ещё десяток раненых наберётся — это уже общие потери, с обоих взводов. Японцы в хатах по норам попрятались, дочищаем помаленьку.

— Оно и ладно… — кивнул я, принимая горькую правду. — Приемлемо, почитай. Саня, у тебя как обстановка?

Технарь, не дожидаясь приглашения, ухмыльнулся во весь рот:

— Во второй машине оператора контузило знатно. Япошка подсуетился, гранату под борт закинул, вот её и тряхануло со стороны парня. А в остальном — всё при нас, строй держим. Техника цела: краску ободрали, где-то вмятины оставили, да броню-то не пробили. Так что воевать можем.

— Слушай, — я прищурился на него, припоминая недавний бой. — А как вы с «Бочкой» разминулись? Я видел, как она в нас залп всадила. Впервой в жизни глядел, как магические щиты на машинах работают. Признавайся, ты что ль из этих… колдунов великих?

— Да каких там «великих», остуди пыл, — отмахнулся Щербак, усаживаясь прямо на землю рядом со мной и протягивая ещё одну папиросу. — На моторе стоит контур магический. Пилот своей силой его разжигает, заклятие накладывает, а потом лишь поддерживает. На движке усилители стоят — они за щит отвечают, контур отдельный, наружный. Ежели щит перегрузишь — он на перезарядку уходит. Пилот, как остынет, снова запитать может, а там контур щита у движка подсосёт — и опять как новенький. На наших «Скоморохах» защита минут десять стынет, если контур целый и выбили только сам щит.

Он прикурил и виновато добавил:

— Слушай, ты это… извиняй, что я так. Бросил тебя там. Думал — всё, хана тебе пришла, не успели, мол, вместе толком повоевать.

— Да я с пониманием, — я взял папиросу, глубоко затянулся — гадость несусветная, а всё одно — в голове от неё яснее стало. — Я-то больше за вас переживал: как бы вас там взрывом по всей кабине не размазало.

— Ну, тут ты в самую точку попал, — усмехнулся технарь, выпуская сизый дым. — Прилети снаряд на вершок точнее, выскребали бы нас изнутри ложкой, да в котелке хоронили. Шагоход-то бронирован, спору нет, да против полевой артиллерии всё одно — жестянка. Эх, зайди мы с другого краю — я б его торпедами накрыл, в клочья. Но тогда б нас пехота с домов гранатами закидала, поминай как звали. У меня-то сто сорок снарядов ушло, у других не меньше. Славно мы сегодня, брат, постреляли!

— Зато ферма наша, — согласно кивнул я и довольно усмехнулся, глядя на поручика, что досель помалкивал. Щербак, заметив его молчаливость, без слов протянул и ему папироску. Я аж изумился: — Да сколько ж их у тебя? Ты что, всех тыловиков в карты до нитки раздел, и они с тобой табаком расплатились?

— Никак нет, по нормам довольствия положено, — довольно ухмыльнулся поручик, выудив портсигар и демонстрируя аккуратный рядок из десятка уже скрученных папирос.

— Жируете, суки, — рассмеялся я и откинулся назад, гулко ударившись затылком о холодный стальной обод колеса. Сталь эта, грубая да надёжная, пришлась моей тяжёлой голове по нраву, и я так и остался сидеть, не обращая внимания ни на ноющую руку, ни на пепел с папироски, что сыпался на пересохшие губы, слегка их прижигая.

Мы выиграли этот бой. Теперь задача ясна: удержать ферму до ночи, пока резервы подтянутся. А там — пускай пехота голову ломает; у них тут артиллерии прибавилось, сумеют отбиться. Да и «Бочку» трофейную на базу тащить придётся, негоже добру пропадать. Вокруг столько тел, столько суеты, а мне… мне до того стало всё равно, что и шевельнуться нет мочи.

Прошло от силы минут двадцать, как отгремели последние выстрелы зачистки. Пехота, не теряя времени, принялась за лопаты — надобно вгрызаться в землю, укреплять позиции, пока супостат не очухался. Подтянувшийся третий взвод занялся делом невесёлым, но нужным: собирали убитых да свозили трофейное добро. В одной из крайних изб споро развернули склад: сваливали в кучу винтовки, ящики с патронами да снаряды.

Я прохаживался по улице, приглядываясь, как бойцы окапываются, как споро ворочают тяжёлый чернозём. Всюду стоял густой, липкий дух недавней сечи: смердило опалённым мясом, едким пороховым дымом да кислым запахом жжёной взрывчатки. Впрочем, это тяжёлое, сладковатое дыхание смерти вовсе не казалось мне омерзительным. Напротив — оно будоражило кровь, мешалось с парами пироксилина, вызывая странное состояние восторженной прозорливости, какое бывает лишь после удачного дела, когда враг разбит, а свои — вот они, живы, хоть и притомились.

Когда к нам подошли резервы, с ними объявился и штабс-капитан — видать, заместитель батальонного или командир соседней роты. Появился он, скажем прямо, нагло. Прибыл на справном коне, с эскортом из прапорщика да десятка молодцов. Все как один чистенькие, отглаженные, сапоги — блеск, словно не на передовую приехали, а на парад в столицу пожаловали.

— Я всегда держался того правила, что всякому виднее, где ему своей головой рисковать. Посему и не стал препятствовать, когда поручик решил идею свою в жизнь воплотить, — невозмутимо отбивал атаки штабс-капитана наш Щербак. Тот, не скупясь на крепкие слова, допытывался, с какой стати мы устроили такой лихой налёт на ферму.

— Вы же, идиоты, хоть разумеете, что фланг нам оголили⁈ — бесновался гость, брызжа слюной. — Живо, я сказал, возвращайтесь на исходные позиции!

— Помилуйте, господин штабс-капитан, но ведь не далее как вчера я получил строгий приказ: ферму штурмовать! — подпоручик, доселе молчавший, вспыхнул и начал было оправдываться.

— А сегодня, малый, приказа на штурм не было! — не унимался гость, не желая слушать. — Ваша задача была ясна как божий день: провести разведку да, ежели представится случай, артиллерию вражью уничтожить. Батарею выбили — молодцы, «Бочку» вражью в хлам разнесли — и вовсе красавцы, почёт вам и слава. Только вот позиции оставлять команды никто не давал! Шагом марш назад, на холм, исполнять!

Спор этот длился долго, почитай, добрых полчаса. Три офицера, сгрудившись, тыкали пальцами в карту, что-то горячо доказывая друг другу. Наконец, позвали и меня — как главного зачинщика всей этой спонтанной авантюры. Когда штабс-капитан, водя перстом по бумаге, с апломбом вопросил нечто навроде, «почему мы, мол, в том проходе влево не свернули», я окончательно уразумел: хаос боя, где не осталось ни «лева», ни «права», а лишь голая жизнь да смерть, — выше его штабного понимания. Для него война — это план на бумаге, для меня же — страстно переживаемая действительность. Я так и ответил: шёл туда, где смерть не настигла, спасая шкуру от вражьего свинца.

— Иди ты к чёрту, штабс-капитан, — спокойно, без тени страха, бросил я, окинув его презрительным взглядом.

— Вахмистр! — взревел тот, побагровев, и судорожно рванулся к кобуре. Но я, человек бывалый, оказался проворнее: прежде чем он пальцы на рукоять наложил, кинжал уже в его горло упёрся, холодной сталью кожу прижал.

— А ну, слушай сюда, ваше благородие, — прорычал я, глядя ему в глаза. — Командовать ты будешь у себя в тылу, там, где тебя за чины да лампасы боятся и уважают. А здесь ты — пришлый. Приехал весь такой нарядный, чистый, сапоги — зеркало. А у меня кубанка японской пулей прошита, на шашке моей с десяток душ сегодня осталось. Я сам вражью «Бочку» в спину поразил из пушки, которую в бою вырвал. А ты теперь, весь такой важный, тычешь мне в карту, мол, кровь здесь пролита зазря, ибо приказ вчерашний устарел? Ну так я тебе повторю: иди ты к чёрту, штабс-капитан. Мы тут, ежели не понял, воюем, а не бумажки в штабах отписываем.

Я спокойно убрал кинжал в ножны и, не оборачиваясь на вопли, зашагал дальше — осматривать, как пехота вгрызается в землю, обустраивая позиции.

— Да что он себе позволяет⁈ — истошно вопил штабс-капитан, багровея от злости. — Я его под трибунал отдам, я его сгною!

— Не отдадите, ваше благородие, — послышался в ответ приглушенный смешок Щербака. — Прикомандированные они, не из ваших.

— Казаки… — с ненавистью процедил штабс-капитан и смачно сплюнул на землю, всем видом выказывая своё пренебрежение к таким, как я.

А мне до его презрения — что до Москвы на карачках: пусть хоть уплюется, верблюдом он от этого не станет. А коли надумает в спину плюнуть — тут уж я ему рожу раскрою, не посмотрю на чины. И не за честь свою поруганную, а за то, что бекешу мне, иродова душа, заплевал. Я её, чай, только-только от грязи отбил, да в порядок привел.

Не впервой мне встречать такого человека: он не трус, просто страшится действовать без указки, на свой страх и риск. Мы ведь нынче в их линии обороны, словно выступ острый, выпираем. Коли мы задачу выполнили и заняли новый участок, теперь с них, со штабных, потребуют вперед двигаться, япошек выдавливать. Ведомо мне, что и его рота атаку готовить должна, да только гляжу на него — чист, как из бани, видать, позиции у них там — одно загляденье. А артиллерия японская, что нам крови попила, была кочующей: пушки за шагоход цепляли, так и таскали по лесам. Теперь, когда мы батарею их выбили, путь нашим стал куда споро и легче.

До самой темноты никто меня не тревожил. Успел даже забыться тяжёлым сном в одном из уцелевших домов — Сашка Алексеев подсобил, указал, где можно кости бросить с относительным комфортом. Он же и перекус организовал. Местные, видать, кашицу варили, когда мы их врасплох застали. К каше той присовокупили походный суп, что мы промеж себя кликали «вода с трофейным огородом»: всё, что в округе нашлось, в котелок побросали, да колбасок, у японского пушкаря отобранных, для сытости добавили. Перчено вышло, хоть мы ни единой приправы не сыпали, зато навар — что надо. После таких харчей спалось крепко, точно убитому.

— Казаки, уходим! — поднял нас поручик, словно по тревоге. — Пехота тут накрепко закрепляется, ещё один пулемёт подтянули, да взвод стрелковый сверху прислали. Позицию держат, а нам здесь боле делать нечего. Только пушки наши трофейные мы с собой потянем — не пропадать же добру.

— Что, снарядов к ним не припасли? — усмехнулся я, прикладываясь к фляжке, не вставая с койки.

— Снаряды-то имеются, да толку? Из всей батареи только та пушка, что ты расчехлил, уцелела, — отозвался технарь. — Остальные осколками нашей «тридцатки» посекло в решето. И «Бочку» вражью надо в тыл эвакуировать — мы с неё весь боекомплект уже подчистили. Пленный япошка-пилот её и поведёт, а ваши казачки присмотрят — всяко в кабине «Бочки» приятнее ехать, чем на подножке трястись, — технарь осклабился. — К тому же, идти будем неспешно, устанешь держаться. Впрочем… мы за «Бочку» телегу хотим зацепить, с гражданскими.

— С какими ещё гражданскими? — удивился Петруха. Вся наша казачья пятёрка отдыхала в одном доме, греясь после боя.

— Местных в избах нашли, в погребах хоронились, — распределил поручик, заглянувший к нам. — Так что старший ваш с ними на повозке поедет, а остальные по шагоходам рассядутся. — Сказал и вышел.

Мы поспешили — через пять минут были готовы. Ещё минут десять ушло на погрузку. Больше всего провозились с телегой: прицепляли её цепями к «Бочке». Моими снарядами ей скобы на спине посносило, а в полевых условиях приварить их — дело пустое. В итоге накинули цепи прямо на стволы орудий, обмотали крепко. Должно держать, а ежели погнёт — не беда, шагоход всё одно трофейщикам отойдёт. Я ведь не дворовой казак, мне такое имущество в личный трофей не запишут, дадут деньгой, да и хватит с меня.

На телеге было тесновато, да и я, признаться, не из тех, кто привык жаться — комплекция у меня не японская, вот и раскинулся, ноги распрямив. Пришлось их вовсе на борт закинуть, укладываясь полулёжа на тюки с винтовками да мешки с патронами. Всё это — трофейщикам, на большие склады; после за всё уплачено будет, да деньгу на весь отряд поровну поделим.

Помимо меня в телеге ехали двое — пилоты вражьи, судя по форме, а также три женщины. Одна, видать, постарше, моего возраста, и две девчонки лет двадцати, хотя поди их разбери — азиаты эти до сорока лет на одно лицо, а потом в момент седеют да морщинами покрываются.

Женщины меж собой перешёптывались, а пилоты молчали, зыркая по сторонам, да время от времени буравя меня злым взглядом. Я же, развалившись вольготно, заставил всех пятерых к одной стенке прижаться — теснились они на свободной половине. Да тут уж не обессудьте: пленникам комфорт не положен. Я человек раненый, от нехватки доброго табака в трубке душой маюсь, мне, почитай, покой нужен.

— Русский, — негромко позвала меня старшая из них.

— Чего тебе? — отозвался я, лениво повернув к ней голову.

А ведь миловидна, чертовка. Лицо — будто с фарфоровой табакерки, румянец лёгкий, волосы смоляные в аккуратный пучок убраны, заколками скреплены. Жилетка на ней меховая, цветочками расшита, а под жилеткой — кофта с рукавами широченными, воротом-стойкой. Прямо барыня восточная, не иначе. Шаровары по лодыжкам подвязаны, узорами завитыми усыпаны, а туфельки — крохотные, почти кукольные, тоже всё в цветах. Богатая, сразу видать — либо купчиха, либо жена чиновника важного.

— Вы командир? — спросила она, слегка растягивая слова. Акцент у неё был забавный, непривычный. Эх, сюда бы Петруху — тот бы уши ей прожужжал, он до восточных штучек охоч, хлебом не корми.

— Я казак, — ответил я, усмехнувшись и покосившись на пилотов: те при слове «казак» невольно поморщились. Знают, значит, наши порядки.

Женщина, заметив их гримасы, обернулась к ним и начала о чём-то расспрашивать. Тут-то меня и осенило: не японка она! Уж больно речи разнятся. С девчонками своими говорит — словно поёт, звуки переливаются, окончания на согласные ложатся, интонация прыгает. А с мужиками — голос ровный, монотонный, звуки совсем другие, всё больше на гласные нажимает. Выходит, два языка в ходу, и женщина эта, судя по всему, из местных, либо из страны какой соседней, что с Японией волею судеб повязана.

— Да Цзе, — внезапно произнесла она, протягивая мне тонкую руку. — Я Да Цзе. Имя.

— Дарья, стало быть? — тихо усмехнулся я, заметив, как женщина торопливо закивала — видать, уж доводилось ей слышать такой оборот на наш манер. Улыбнувшись, я осторожно пожал её хрупкую ладонь. — А я Семён.

— Се Мен? Семяо, — повторила она, ответив мне улыбкой. — Вы — Семяо. Благодарность, непослушный.

Прикрыв лицо широким рукавом, женщина звонко хихикнула. Я озадаченно на неё покосился, не разумея причины такой веселости.

— Я слышать, — пояснила она, и в голосе её прорезались лукавые нотки. — Казак непослушный, ругаться старший.

Сказав это, она, должно быть, перевела свои слова подругам, что до того с любопытством меня разглядывали. Девушки, по примеру Да Цзе прикрыв рты ладошками, принялись тихонько смеяться. Японцы, не разумея, над чем потешаются бабы, лишь недовольно косились в нашу сторону, по всему видно — решили, что я с ними тут развожу флирт прямо под носом у конвоя. Один из пилотов не выдержал, рявкнул что-то злое в их адрес, но получил в ответ такую колкость, что девчонки расхохотались пуще прежнего.

Так мы и тащились: я помалкивал, а Дарья всё донимала вопросами — то про бекешу мою выспрашивала, то про шашку, то откуда родом. Любопытная, ничего не скажешь, да только у меня привычки дурной нет — болтать лишнего с чужеземками. Кто знает, в чьи уши потом её речи попадут? Отвечал я пространно, а коли что разузнать пыталась — обходился коротким словом.

К лагерю подошли уже в глубокую ночь. Патруль нас встретил, на проходной досмотрел, и только потом дозволили к ангарам следовать. Когда остановились да орудия трофейные отцеплять стали, Щербак меня придержал: мол, сам на доклад сходит. Оно и верно — после той перепалки со штабс-капитаном меня к офицерам подпускать опасно, не ровен час — до драки или пальбы дойдёт.

Меня с казачатами направили на постой. Мы не в обиде: сперва в полевую баню сходили, отмылись от копоти да крови, бельё подстирали. Так, в нательном, обратно и побрели. А почти у домика технарей нас Да Цзе поджидала. Стояла, руки в меховую муфту спрятав, с ноги на ногу переминалась — видать, долго дожидалась. Как увидала нас — ошарашенно уставилась, только что глаза не выкатила, глядя, как мы этак, в белых подштанниках да рубахах, маршируем.

— Неужто холода не страшитесь? — молвила она с нескрываемым изумлением, когда я поравнялся с ней.

— А чего его страшиться-то? — усмехнулся я, поводя плечами. — Вам, может, и мороз, а нам — так, чуть прохладнее нашей осени.

Не дожидаясь ответа, я шагнул в дом. Она же, словно верный хвостик, посеменила следом.

— Ваш господин офицер изволил приказать, чтобы я была при вас неотлучно, — уточнила Да Цзе, переступая порог нашей комнаты.

Я лишь плечами повёл — начальству виднее. Приказал Алексееву выделить даме уголок да койку, а сам принялся споро развешивать постиранное исподнее на бечёвки, что были натянуты у самой печи. Ванька, молодец, перед уходом жару поддал, да и сейчас поддерживал в голландке ровный дух. Всё же, под настоящей крышей, в каменном здании, куда как сподручнее, чем в продуваемой ветрами палатке: тут и тепло держится, и никакой сквозняк не проберёт.

К тому же, пока нас не было, в комнату притащили койки — не те неказистые железки, что в полевых лагерях стоят, а почти что полноценные кровати, односпальные. Столы из кабинета вынесли, так что мы впятером теперь могли расположиться с простором. Дарье, правда, пришлось на каркасной армейской кровати укладываться — новенькая ей не досталась. Я хотел было предложить ей махнуться — мне-то, по правде говоря, всё едино, где голову преклонить, — да только она вежливо отказалась, сославшись на то, что у них, мол, не принято так. А что там у них не принято — бог весть, может, просто угодить мне пыталась, ластилась.

Бойцы на неё поглядывали с опаской, да помалкивали. Раз начальство распорядилось, чтобы она при нас была — значит, есть тому резон. Может, особа она важная, и нас приставили её охранять, пока родичи не объявятся? Кто знает. Мы люди простые, подневольные: приказано — исполняем, без лишних слов.

— Ну что, устроились, братцы? — с порога пробасил Щербак, заглядывая в комнату, когда мы уже расселись по кроватям и принялись за чистку оружия. То была моя прихоть: хоть сон и клонил в глаза, а всё одно — почистил себя, почисти и верного товарища, инструмент свой.

— Да, — негромко отозвалась женщина, смущённо потупив взор и поглядывая на нас исподлобья. И впрямь картина вышла причудливая: пятеро мужиков в одних подштанниках сидят на койках, ковыряются в железе, отмывая его от порохового нагара да запекшейся крови. У меня-то и вовсе дел невпроворот: шашка моя в бою крови изрядно хлебнула, а я, олух, не обтерши её, сразу в ножны сунул. Теперь вот маюсь, вычищаю их изнутри ветошью, на шомпол винтовочный намотанной.

— Вот и славно, — довольно ухмыльнулся технарь, потирая руки. — Господин вахмистр, имеете задачу особую. Гостью не обижать, живёт она при вас, вы её от всяческих наглецов обороняете. А насчёт остального… сами можете пользовать, ежели дама не против?

— Как это — пользовать? — удивился Петруха, озвучив как раз то, что у меня на уме вертелось.

— Любовь. Тело. Беседа. За деньги, — вежливо улыбнулась Да Цзе, ничуть не смутившись. — Куртизанка.

— Проститутка, — холодно поправил её поручик, отрезав всякие кривотолки. — Куртизанки — это для высшего света, мадам. А вы, стало быть, проститутка.

— Так она из фанзы? — видя мое недоумение, решил уточнить Петруха. — Ну, это такие местные халупы, фанзами зовутся. Там часто крестьянки «гостей принимают» — эдакие бордели на скорую руку. У японцев-то чайные дома, всё чинно да помпезно, а у здешних — простая хибарка да пара девок, что готовы сразу пятерых обслужить, коли те наскребут, а нас как раз пятеро.

Петруха гыгыкнул и с вызовом уставился на азиатку, но та лишь ласково улыбнулась в ответ.

— Наглый, — пропела она. — Молодой и наглый. Ты, солдат, знавал девок? Ты купить любовь за хлеб, мясо, банка, сахар, табак? — она прикрыла рот рукавом и рассмеялась. — Или пятьдесят копеек? О-о-о, или рубль?

Петруха смутился, лицо его залила краска: видать, Дарья попала в самую точку, и наш казачок уже промышлял по местным домам, предлагая бедняжкам своё скудное жалованье или паёк. А те от голода и не отказывались.

— Хорошая, ухоженная женщина стоить десять рублей за ночь, — улыбнулась Да Цзе. — Для тебя много?

— Ахренеть как много! — возмутился казачок, и остальные не выдержали, прыснули со смеху. Оно и понятно: обычный казак без боевых надбавок примерно те же десять рублей за целый год и получал. Конечно, за службу ратную приплачивали по пять копеек на руки, чтобы мелкая монета водилась, да только на всё про всё хватало: либо пельменей поесть, либо табаку купить, либо вот — к дамам заглянуть раз в месяц, да и то лишь к самым дешёвым.

Конечно, за ратные подвиги жалование приплачивали. За захват артиллерии да «Бочки» нам, поди, на весь отряд сотня рублей и набежит, да только делить будем на всех, честно. И пехотинцам свою долю отсыплю — они в бою плечом к плечу стояли, так что, даст Бог, Петрухе десятка достанется, а то и того меньше, коли технари, по своей привычке, отщипнуть себе захотят. Я-то свою часть казачатам своим отдам, мне лишнего не надобно: табачку и на полевые куплю, кормят нас вполне сносно, а патроны — дело наживное, всегда на что трофейное сменяю. Разве что кубанку обновить надобно, а то негоже вахмистру в пробитой ходить, а латки лепить — только честь казачью позорить.

— Ладно уж, — наконец перестав хохотать, поручик погрозил Петрухе пальцем. — Не шалить. Гостью уважать. Она вам не девка дворовая, чтоб с ней по-хамски обращаться. А ежели прознаю, что кто надругаться вздумает — живо к оврагу выведу и из «Бочки» так отделаю, что только пыль останется. Культурно себя ведите и другим в обиду её не давайте.

Технарь восвояси удалился, а мы так и застыли, ошарашенные тем, какое «пополнение» нам подселили.

— Батька, ты это… письму-то обучен? — первым нарушил тишину Ванька, глядя на меня с любопытством.

— Ну, есть малеха, а чего тебе надобно? — я хитро прищурился, ожидая подвоха.

— Да вот хочу дядьке отписать: мол, отправили меня на границу, жизнь свою за Отечество не жалеть, а я тут, будучи бравым казаком, не супостатов гоняю, а проституток охраняю! — Ванька расхохотался, и нас всех прорвало: мы вновь зашлись в дружном ржаче, пуская шутки по новому кругу. Даже Дарья втянулась в нашу компанию, то и дело вкидывая остроты невпопад — девка она оказалась складная, весёлая, с такой не пропадёшь. Да и мы в обиду её не дадим: любому гаду, кто посмеет на неё косо посмотреть, глотку перегрызём.

— Довожу до общего сведения: по итогам минувшей операции выявилось досадное отсутствие должного разумения у состава нашего подразделения. Имеется в виду слабое знание тактико-технических характеристик вверенных машин, а пуще того — полное непонимание их верного применения на поле брани. Посему, в лучшую сторону особо отмечаю вахмистра Гриневича да казака Алексеева. В худшую же — подпоручиков Морица и Стеганова, — вещал командир звена шагоходов, расхаживая перед доской в учебном классе, что ныне был более похож на складское помещение, заваленное гайками да разбитыми деталями от боевых машин.

Мои казачата довольно ухмылялись, перемигиваясь да подталкивая друг друга локтями. Мы, по правую руку, сидели за партами, в то время как по левую чинно расположились технари — сплошь господа подпоручики. И сейчас им крепко доставалось за нерадивость и неверное построение в боевом порядке.

— Повторяю еще раз, — голос командира окреп, эхом отлетая от стен. — Вспомним недавнюю сечу. Населенный пункт оборонялся неведомым числом вражьих орудий. Это нынче нам ведомо, где, что и сколько, а в тот час мы шли вслепую, по сути своей. И лишь благодаря грамотной организации, что взял на себя господин вахмистр, нам обеспечили скромное огневое прикрытие. Артиллерия, работая по окраинам, прижимала противника к матушке-земле, тем самым даруя нам драгоценные минуты для развертывания в боевой порядок, — он решительно провел указкой по схематичным отметкам окопов на карте. — Господа из третьего экипажа, извольте держать ответ: что у вас приключилось в тот самый момент развертывания?

— В окопах завязли! — вскочил как ошпаренный молоденький парнишка, годков эдак двадцати от роду, но уже с Георгиевским крестом на груди.

— А отчего вы там завязли, позвольте узнать? — командир хитро прищурился, обводя притихший класс тяжёлым взглядом. — А я скажу: вы, господа, поленились заранее осмотреть место, где вставать надлежало. Пока время было, вы в носу ковыряли, а в итоге правой ногой просели, обрушив блиндаж караульный и чуть пехотинца в могилу заживо не закопали! Истинно, чудо, что вы шагоход свой на бок не уронили — балансир магический спас. Я сам видел, как он стопоры стер: диски почти в труху, а на левом шарнире — стружка. Вся тягость боя на одну ногу пришлась.

Я в изумлении воззрился на технарей. Ишь ты, новости! Вот был бы номер, кабы наш правый фланг захромал лишь потому, что у этих горе-вояк при подъёме на косогор шагоход оступился.

— Далее, — продолжал командир, меряя класс шагами. — Артиллерия вражья своё слово сказала, а вы в ответ автопушки расчехлили. Тут — молодцы, работали исправно. Мы сблизились, второй экипаж в бой пошёл — тоже без нареканий. Шли вровень с пехотой, проволоку колючую давили — чисто сработали, пехоту не задержали. Но вот завязалась в посёлке заварушка, показался вражий шагоход. Я его подстрелить не сумел, вынужден был влево податься, ибо щит мой он в клочья разнёс. А там меня двое пулемётов встретили — радости полные штаны. Вопрос: что в это время второй экипаж делал? — Щербак вперил в пару подпоручиков тяжёлый взгляд. — А, господа офицеры? Али мне погоны с вас сорвать да в рядовые пехотные списать, чтобы вы своими шкурами сполна прочувствовали, что такое без прикрытия в чистом поле помирать? Вы с какого перепугу пехоту на произвол судьбы бросили и в обход подались? Решили за пушкой поохотиться? Или за «Бочкой» вражьей погнались, чтобы её нурами затыкать? Подпоручик Стеганов, держите ответ!

— В ходе сражения, услышав орудийный выстрел, я счёл за благо увести машину через поле, дабы обойти позиции неприятеля и изничтожить вражий шагоход, — виновато отозвался белобрысый мальчуган. Тоже, поди, годков двадцать — видать, совсем юнцы, из училищ прямиком на передовую, новую технику в деле осваивать.

У этого — ни знака, ни медали, видно, не успел ещё заслужить. А занятно: сидят парами, пилот с оператором. У Морица, что третий шагоход вёл, «Георгий» на груди, у его напарника — медаль «За храбрость». Стеганов со своим — и вовсе без наград. Зато у их командира Щербака — два «Георгия» да «Храбрость». Хотя, думаю, это он просто из технического комбинезона в парадный мундир переоделся, либо штабной какой примерил, а наград у него, поди, и поболее будет — либо эти носит, самые значимые, либо вовсе дубликаты.

— Увели машину, бросив пехоту под пулемётный огонь, — негодовал поручик, а следом ухмыльнулся, кивнув на Алексеева: — Можете казаку спасибо сказать. Он с гранатой подобрался к пулемётному гнезду, да прямо в амбразуру её и засадил. Иначе бы мне щит там окончательно разворотили. Два пулемёта с такой дистанции — они бы мне бронестекло в щепки разнесли! А дальше что? Обошли — хорошо. Пушку автопушечным огнём уничтожили — тоже дело. Но проморгали вы пехотинца, что гранату под вас подкинул! Хорошо, слабая попалась — лишь краску снаружи попортила. Что, Стеганов, хорошо тебя тряхнуло? Понял теперь, каково шагоходу без прикрытия пехотного меж домов-то ходить?

— Ощутил, — понуро ответил парень, шмыгнув носом. — Да не видать его было в суматохе!

— А для того тебе пехота и придана, чтобы видеть! — отрезал Щербак. — Ты привёл их к домам, казаки вон, спрыгнули — поди, рассчитывали, что ты их вперёд пропустишь, чтобы они позиции врага для тебя вскрыли, головами своими рискуя. А ты, ни слова не говоря, взял и усвистал! — командир грозно замахнулся указкой. — Побить бы тебя, да отца твоего уважаю. Но ничего, вернёшься домой, в имение — он тебя там приласкает, дурня эдакого. Запомните раз и навсегда: пехота без вас, чертыхаясь и кровь проливая, ещё сдюжит, а вот вы без них сгорите в момент. Вон, вахмистр Гриневич: так «Бочке» наподдал, что у японцев внутри всё содержимое желудков наружу вышло от контузии. А всё оттого, что враг свою пехоту за забор не выставил, а сама машина на две трети корпуса над оградой возвышалась. Вот и получила по макушке. Ладно… Третий экипаж отработал сносно. Просадка в огне была, но, полагаю, звено заклинило, и вы пиропатроном затвор на откат вышибали?

Сосед Морица согласно закивал головой. Щербак тяжело вздохнул и утомлённо посмотрел на меня, точно поддержки искал. Мы-то до самого рассвета отдыхали, а он, должно быть, всю ночь по штабу мыкался — журналы боевых действий оформлял да рапорты о пополнении стряпал. Оно и понятно: тыловиков что-то здесь не видать, а те немногие, что остались, грамоте едва обучены.

— Мне дополнить нечего, мои казаки отработали как положено, — я примирительно поднял руку, а затем развернулся к технарям. — Господа офицеры, возьмите за правило: разведка обязана идти впереди. Все ваши порывы считать уничтоженную технику по зарубкам на стволах — сущая нелепица. Сами погибнете и отряд подставите. Нам бы площадку учебную, пусть хоть с одним домишком — полянку этак версту на версту, чтобы молодёжь натаскать. Отработать подход к огневой точке, действия в двойках да тройках, перестроение из походной колонны да выход на позицию. В полной выкладке, само собой, но с холостыми зарядами.

— Устроим, — согласно кивнул поручик. — После полудня и приступим. А до обеда пускай машины в порядок приводят. А вы, казаки, смотрите да мотайте на ус — пускай пилоты лекции проведут. Ступайте, за обслуживанием машин следите. Вахмистр, казаки пусть идут, а ты, будь добр, задержись на малое время.

Мои казачата поднялись со скамеек и поспешили вон из класса. Подпоручики, ворча, тоже потянулись к выходу. Щербак, тяжело выдохнув, опустился на стул и прикрыл глаза.

— Я твоего Алексеева на приказного представил, да и на «Храбрость» — ты ведь не против? — негромко произнёс поручик, подняв на меня уставший взгляд.

— Парень он толковый, да и служит давно, — я лишь плечами пожал. — По возрасту-то ему уже впору и младшего урядника вручать.

— Тебе, по правде говоря, есаулом ходить пора, — усмехнулся поручик. — Я тебя на «Георгия» подал.

— С сакуры, что ли, рухнул? Не наработал я на крест, — хмыкнув, я недовольно уставился на командира, но тот лишь рукой отмахнулся.

— Ты эти разговоры оставь. За твоей спиной — два десятка положенных японцев, трое пленных пилотов, орудие трофейное да шагоход захваченный. Ежели это не крест, то я свои сию же минуту сорву да в огонь швырну. Я свои за меньшие заслуги получал, — Щербак улыбнулся по-отечески, хоть и был годами меня моложе. — За пехоту переживаешь? Им тоже по «Храбрости» выписали — отличились при зачистке. Да и старший их теперь полноценный ротный, на поручика его представили.

— Я не герой. Делаю, что должно, а там — будь что будет. Лучше уж деньгами, на весь отряд, — попытался я отбрехаться от эдакой чести.

— И ты, конечно, всё до копейки казачатам раздашь, — усмехнулся поручик, глядя мне прямо в глаза. — Гриневич Семён Петрович, вахмистр из числа казаков-иррегуляров. Ушёл по вербовке из Санкт-Петербурга на пятилетний контракт. Участник множества кампаний, живая кладезь боевого опыта. Образование — четыре класса церковно-приходской школы. С пятнадцати лет на войне. При каждой попытке представить тебя к чину хорунжего — саботировал. Награды либо не получал, либо продавал, а вырученное до копейки бойцам отдавал. Знаешь, я твоё дело досконально изучил да людей о тебе порасспросил… Когда здешние казаки узнали, что ты в полк прибыл, так они готовы были в тот же миг под твою руку встать, включая сотника и двух хорунжих, что при тебе ещё урядниками хаживали. Так что извини, брат, но ты просто старый ворчливый чёрт, который уже давным-давно офицером бы ходил, а вместо того — всё бурчишь на всех. А ты в курсе, что тот штабс-капитан, которого ты давеча послал, хотел тебя на дуэль вызвать? Дворянскую честь твою поруганную защитить. Да как проведал, против кого с шашкой выходить собрался, так перекрестился и прощения слёзно просил.

— Былое всё это… А награды — чего толку с этих висюлек? За взятие, за участие — херня это всё. У меня только «Храбрость» осталась, остальное и правда распродал, — я отмахнулся и тяжко вздохнул. — А в офицеры я не хочу. Сразу столько дел наваливается, что продохнуть некогда. Да и по правде… на передовой мне куда спокойнее, чем в тылу прохлаждаться.

— Сильно я, по-твоему, в тылах засиделся? — Щербак весело рассмеялся. — Семён Петрович, ставлю тебя перед фактом: как окончим сию кампанию, я буду подавать отчёт о применении наших лёгких шагоходов «Скоморох». Так вот, твоё имя там будет первым — рекомендую тебя на курсы офицеров запаса в училище. Посидишь годик за партой, отдохнёшь, может, даже что интересное для себя почерпнёшь. Я преподавателей предупрежу, чтобы не досаждали. Получишь чин хорунжего и возглавишь мне разведсотню пластунов. Сейчас у меня всего звено из трёх машин, а потом будет подразделение в десяток — и что мне делать без толковой сотни разведчиков?

— Почему я? — всё же решил я уточнить, не унимаясь. — Вокруг полно бравых казаков, а я, ко всему прочему, и не пластун вовсе.

— А потому, — отрезал поручик, — что до тебя у меня было уже четверо профессиональных поручиков да один штабс-капитан, все с отделениями своими. Профессионалы, чтоб их… В итоге командиры эти стрелки на картах рисуют ловко, вроде и в местности ориентируются, да только опыта у них нет, как и наглости боевой. Безбашенности. Ваша группа у меня шестая, и знаешь что? Пока что я вижу лишь одного по-настоящему опытного командира да стаю борзых казачат, что пойдут за ним в пекло, не задавая лишних вопросов.

Я крепко задумался. Вариант поучиться при таких условиях виделся мне не столь уж дурным. Годик посидеть в училище, где никому не будет дела до того, что я простой однодворец, а не родовитый барин — это ли не отдых? А уж после, сколотив сотню из своих же ребят, ветеранов, что со мной по две-три кампании отпахали, — это сила. Стоит только клич кинуть, так не просто сотня наберется, можно будет и полновесный батальон собрать.

— Кстати, как рука твоя? — поинтересовался поручик, хитро прищурившись. — Не ноет?

Я в изумлении воззрился на него и помахал правой рукой. И правда, как-то внимания не обратил — боли-то нет. Уж привык, что мышцы вечно ноют от нагрузок.

— О том, что я тебе таблетку давал — ни словечка никому, — усмехнулся Щербак. — Но руку береги, не перенапрягай, у меня всего пара капсул в запасе осталась.

Спрашивать, что за чудодейственные пилюли такие, я не стал. Технарь наш явно не из простых смертных. Маг, стало быть, а значит, почти наверняка дворянин. И раз такие лекарства у наших полковых врачей в глаза не видывали, значит, происхождением он из богатых. Оно и понятно, отчего звеном шагоходов заправляет: большая ответственность да траты на обслуживание машин немалые. Хотя, рискну предположить, что здесь он не за жалованием, а за честью да новыми чинами охотится.

Не сказать, что я его осуждаю, да только баллов к репутации этот его маневр с капсулами не прибавляет. С другой стороны, шагоход он мне на счёт записал, а стало быть — не подлец. Хотя бы честный, и то хлеб. Надо будет как-нибудь при случае разузнать, за что он сам свои кресты получил.

— Ну что, пошли? — он хлопнул ладонью по столу и поднялся. На мой немой вопрос лишь усмехнулся: — Я к своим, в ангар. Мне тоже надобно машины обслуживать, а ты — к Дарье Семёновне.

— К кому? — не понял я, тоже поднимаясь с места и подхватывая с парты простреленную кубанку.

— К китаянке, — усмехнулся Щербак и кивнул мне на выход. — Её ведь надобно кому-то охранять, пока остальные на занятиях. До обеда ты с ней ходишь — если, конечно, не на боевых. После полудня она по офицерским квартирам гуляет, да и ночью тоже. А поутру отсыпается. Вот и охраняй её сон. Я серьёзно. Слухи всякие ходят… Впрочем, чего я распинаюсь? Вахмистр Гриневич, заступить на пост по охране вверенного вам гражданского лица!

— Тоже мне, нашёл караульного, — недовольно пробурчал я, поправляя портупею с кобурой «Нагана». — Ещё не хватало, чтоб я, старый вояка, шлюх сторожил.

С тем я и направился в дверь напротив учебного класса, где нас расквартировали.

Вошел я без стука. Ждал ли я застать девку в неглиже? Будь я сопливым юнцом — может, и затаил бы дыхание, а мне — плевать. Дарья безмятежно спала, укутавшись в одеяло, точно в кокон, и тихонько сопела. Её шаровары да кофта висели на верёвках — видать, приводила в порядок. Рядом примостилось платье — по фасону бальное, не иначе. Поди, кто из офицеров уже успел с ней «потанцевать» или же у того были фантазии особого, извращённого толка.

Надо сказать, проституток в наших краях хватало, да только в сравнении с остальными наша Дарья — цветок диковинный. Остальные девицы представляли собой зрелище жалкое — многие за сухари или банку тушёнки готовы были лечь под кого угодно. Ни языка нашего не знали, ни манер — ни поговорить, ни выпить по-людски. А наши господа офицеры, видать, пристрастились к досугу с красивой женщиной: говорят, так и ощущения от жизни острее, и досуг благороднее.

Невесть откуда у её койки объявилась тумба, ставшая настоящим столиком: вазочка с фруктами, чайничек, сахарница, тарелка с печеньем. Рядом — ящик с бутылками разного спиртного, а на подоконнике — ведро с цветами. Глядишь, скоро и вовсе комната наша в склад подарков превратится. Впрочем, чему удивляться? Девка симпатичная, обученная, в разговоре подкована — что солдатскую байку, что офицерскую шутку с лёту подхватит. И поёт — заслушаешься. Как-то ночью мы затянули «Когда мы были на войне», так она в ответ свои спела: сначала на китайском, потом на японском, а напоследок «Виновата ли я» вывела так, что даже у Петрухи, хоть тот к местным нравам и попривык, челюсть от удивления на пол упала.

Желая не потревожить сон Дарьи, я на цыпочках прокрался к своему вещмешку, извлек трубку да кисет с табачком. Не успел ещё и табак утрамбовать, как слух уловил осторожные шаги. Кто-то крадётся, пригибаясь, похрустывая слежавшимся снегом. Я, не выпуская трубки, бесшумно скользнул к стене, притаившись в тени у окна.

— Уверен, что в доме никого? — донёсся с улицы приглушённый шёпот. — А коли кто остался?

— Да все в ангаре, — отозвался второй, — вон, даже дверь на замок приперли.

Я покрепче сжал трубку в кулаке. В тот же миг створка окна тихо скрипнула: поддетая куском проволоки да шомполом, она плавно подалась наружу. Чья-то рука осторожно отодвинула шторку.

— Пусто, лезь! — азартно шепнул молодой парень, ловко перемахнул через подоконник и бесшумно приземлился на пол. Ишь, догадался сапоги тряпьём обмотать, чтоб не топотать — хитрец, однако.

Не успел он сделать и шага к постели нашей спящей гостьи, как в проёме окна показалась морда его подельника. Не медля ни секунды, я ухватил второго за волосья и рывком втащил внутрь, одновременно нанося удар кулаком, в котором была зажата трубка, прямо в переносицу. Раздался сухой хруст мундштука, а вслед за ним — хруст ломаемых хрящей носа незадачливого вора.

Первый, что пробрался в комнату — ефрейтор — тут же развернулся ко мне, выхватывая нож из рукава. Он рванулся в атаку, но я уже успел бросить своего первого пленника и отшвырнуть сломанную трубку на кровать. Пехотинец сделал выпад, пытаясь полоснуть меня ножом, но я сбил его руку вниз резким ударом ладони по предплечью. Мой ответный удар в челюсть он сумел парировать, отступив назад и приняв боевую стойку. Пока его глаза лихорадочно бегали по мне, я смотрел на него как на мародера и убийцу, подлежащего немедленному устранению.

Мы на мгновение замерли, оценивая друг друга. Я перешел в наступление, вынудив его уклониться коротким ударом левой, и тут же нанес пинок правой ногой в живот, лишив его возможности защититься. Когда боец рухнул на пол, я навалился на него сверху. Несмотря на попытки сопротивляться, после бокового удара в ухо его хватка ослабла, а пара контрольных ударов в лицо окончательно отключили его. Поднявшись на ноги, я увидел, что двое пехотинцев повержены, а третий уже скрылся, спасаясь бегством.

— Кровь, — тихо произнесла китаянка, возникшая у меня за спиной. Я обернулся.

Девица стояла в одной ночной рубашке, больше похожей на пеньюар. Тонкая ткань просвечивала, а самые пикантные места были прикрыты лишь искусным узором из цветов.

— Спи давай, — отмахнулся я, лишь сейчас заметив, что в горячке боя разбил костяшку на правой руке — видать, о зубы ефрейтора, пока обрабатывал его лицо.

— Я помочь, — пробормотала она и нырнула под кровать за своей сумкой. А я тем временем захлопнул окно и отволок «гостей» к стене. Чтобы не очнулись раньше времени, скрутил им руки, да накинул на шеи по удавке — будет знатный «подарок» для Щербака на утро.

Обернулся к Дарье, а та уже подступила ко мне, сжимая в руках какую-то склянку. Улыбается мило, глазки строит, смотрит хитро, заигрывающе. Я бы, может, и повёлся на такой взгляд, да только девица — вот ведь оказия — стояла передо мной в полном негляже, а её пеньюар так и лежал безхозно брошенным на постели…

— Облекитесь, — промолвил я с невозмутимым спокойствием, принимая из рук её склянку. Девица воззрилась на меня с немым изумлением, лишь ресницами хлопая, точно не в силах постичь сей воли моей.

Я же, неспешно сорвав с веревки свою бекешу, набросил её на плечи Дарьи. Она, с той истинно женской капризностью, что ведома лишь прекрасной половине, поджала губки, будто я нанес ей сердечную обиду.

— Не люба? — прошептала она едва слышно. — Всем я по сердцу, всяк ко мне тянется. Стало быть, немощны вы? Позвольте, я услажу вас! Клянусь, исполню в лучшем виде. Даже отяжелевшее сердце оживлю.

— Не моего пошиба товар, — ответил я, пожав плечами и раскупоривая бутыль. — Тьфу ты, пропасть! Вазелин. Аптекарское зелье из него аховое, сущая мазь для сапог, но за неимением лучшего — сгодится и это.

Я наложил тонкий слой на ссадину, скорее чтобы унять её девичий пыл, нежели ради лечебного проку, и вернул пузырек. Видно, зря — губы её задрожали пуще прежнего, того гляди, хлынут слезы.

— Всем я люба! — вскричала она, топнув ножкой и указав на ведро с увядающими цветами. — Всем! Я в округе первая красавица!

— Ишь ты, фурия, — рассмеялся я, подхватив её под локотки и укладывая на кровать, после чего бережно укрыл одеялом. — Почивайте, любезная! Иначе завтра же мои клиенты завалят меня жалобами, мол, не дозволил девице ночного отдохновения.

— Дурак вы, сударь! — воскликнула она в сердцах, всхлипывая и отворачиваясь к стене.

— Быть может, и дурак, — согласно кивнул я, направляясь к своей койке и извлекая из кармана трубку. Пришлось доставать запасной мундштук — прежний, увы, не выдержал недавнего столкновения и пошел трещинами.

Набил я трубку табачком, приложил огонек — потянуло едким, но сладостным дымком. Да Цзы всё еще потихоньку всхлипывала, а я, отойдя к печи, присел на корточки, устремив взор на пляшущие языки пламени. И ведь не отнимешь: девка она справная, личиком пригожая. Стан статный, грудь — хоть и невелика, да тугая, в ладонь, почитай, просится. Только ведь не мальчишка я безусый, чтобы по койкам сигать, словно кобель на своре. Стоит раз позволить себе слабость, уступить соблазну — и пропал, повязан узами долга, начнешь прислуживать, угождать, сам себя неволить.

Женское племя — существа вкрадчивые, лукавые. Опутают сетями, закрутят, словно узел на старом такелаже — не развяжешь. И сейчас эти слезы её, этот капризный надрыв — верная уловка, чтобы вызвать во мне жалость да участие. Сядь я сейчас подле неё, приласкай, шепни на ушко, что она — первая красавица во всей губернии, да соври три короба — и поминай как звали: превращусь в верного пса, готового исполнить любую прихоть. Нет, не с моим счастьем. Жизнь меня изрядно потрепала, не только в кулачных боях да в стычках, но и в женских хитросплетениях. Повидал я их всяких — хоть восточных, хоть иных кровей, — а суть-то у всех одна, что под шелками, что под ситцем. Очертания разные, а бесовское естество — сущая копия.

Так я и коротал время у печурки, подбрасывая поленья в огонь, пока не нагрянули казачата с учений. Ввалились гурьбой, шумные, неугомонные, а следом и технари — звать на обеденное кушанье. Да так и замерли на пороге, открыв рты от изумления. Те двое, из пехотных, всё еще не пришли в себя — то ли крепко я их приголубил, то ли притворялись, опасаясь схлопотать добавки.

Щербак их вскоре прибрал к рукам, уволок куда-то в штабные покои. Мне же сулил мошну пополнить за сбережение важной особы, да только толку от того мало. Просил я его, чтобы переселили девицу в иные покои, да получил от ворот поворот — отказал наотрез.

— Кто же еще сбережет девицу так, как ты? Ты погляди: в одиночку двоих приложил, как щенков! А уж про то, как ты с одной шашкой на два десятка попер да пушку у них из-под носа увел, нынче весь полк легенды слагает, — усмехнулся поручик, сверкнув глазами. — Так что, брат, оставь надежды! Зато теперь к вам, порука даю, никто сунуться не посмеет.

— Не в том закавыка, — признался я, неохотно цедя слова сквозь зубы. — Соблазнить она меня пыталась, а я не поддался.

— Ты никак спятил? — изумился Щербак. Он ухватил меня за уши и принялся вертеть голову, словно лошадь на ярмарке осматривал. — Точно тебя по макушке не огрели? У нас офицеры в очередь записываются, каждый по двадцатке золотом сулит, лишь бы к ней на миг попасть! А ты, дурень, от такого счастья даром отворотился!

— Поди прочь, — я смахнул его руки парой резких движений. — На кой ляд мне сдалось это непотребство? Я, чтоб ты знал, казак! Воин Христов! А ты меня рассматриваешь, как кобеля бродячего, что на сучку прыгать побрезговал! Развели здесь вертеп, и довольны собой. Негоже так в армии поступать! По крайней мере, не в честном боевом подразделении!

На том наш спор и утих. Поручик еще некоторое время посмеивался, глядя на меня с лукавством, да только пользы от того было — как от козла молока. Да Цзы оставили при мне, не отселили. Впрочем, ко мне она боле не приставала с расспросами, а я, в свою очередь, старался её и вовсе не замечать, словно пустое место. Всё свободное время я отдал на откуп ратному делу, вколачивая в своих молодцов науку побеждать. Постепенно вошли мы в нужный ритм, зажили по-военному.

День начинали спозаранку: с моциона да обливаний холодной водой, чтоб кровь в жилах заиграла. Затем — разминка: борьба да рубка на деревянных шашках, дабы кисть не костенела и глаз зоркость не терял. Из моих особенно Ванька отличился, удивил старого вояку: с двумя клинками он управляется — любо-дорого глянуть, пожалуй, и меня половчее будет. Мы с Сашкой супротив него вдвоем выходили, а он — хоть бы что, держится молодцом. Я — выпад, он на отбив; едва отпрянул, как он меня насекающим достать норовит, тут Сашка его рубящим берет — так он второй шашкой удар сбивает, а мне приходится в сторону отшатываться, чтоб не схлопотать. Конечно, доставалось друг другу изрядно, синяки на плечах цвели — не играли ведь, в полный контакт бились. Но всё одно: Ванюха — голова! Молод, а в движениях такая прыть, что диву даешься. Финты крутит, дистанцию чует нутром, а уж как в бою сходится — словно в пляс пускается, так ловко и споро, что только диву даешься; разве что не прыгает да на коленях не крутится, а всё прочее — на загляденье.

Измотавшись в этой рубке, после завтрака приступали к теории. Кто-нибудь из технарей непременно лекцию читал: то про пушки да механизмы, то про устройство шагоходов — что про наши, родные, что про заграничные машины. Помимо железа, разумеется, науке ратной обучались: тут уж я вожжи в свои руки брал. Учил орлов дистанцию верную на глаз определять, на местности притаиться так, чтобы вражий глаз не приметил, да как в схватке себя вести, как маневрировать, чтоб живым из переплета выйти.

После лекций — обед, а там и практика на свежем воздухе. Сперва пешим строем: гонял я своих казачат и технарей с винтовками, чтоб приучались к вражьей позиции подкрадываться по-пластунски, на засады отвечать не суматошно, а с рассудком. Учил под огнем супостата перестраиваться, лавировать меж укрытий, подавлять супостата огнем точным. А уж после — работали в связке: разведывательная тройка впереди шагохода, прикрытие — позади. Делились на группы: одни таятся, норовят «диверсию» совершить, бутылку с водой в машину забросить, другие — глаз вострят, охотятся на лазутчиков. А потом менялись ролями, чтоб каждый на своей шкуре и прелесть засады, и горечь обнаружения познал.

Тренировались мы усердно, до самой темени, а уж посля — допрежь отбоя — приступали к одолению железа: тягали снарядные ящики, упражнялись в ладке да спорой перезарядке торпедных блоков. Казаки наши, плечистые да жилистые, снаряды вверх подавали, а технари в поте лица принимали да по ячейкам раскладывали. А как стемнеет — обратно выгружали, укладывая штабелями на холодный бетон ангара. Десяток таких заходов — и вот уже лица у всех залиты потом, ноги гудят, будто налитые свинцом, а в очах темнота. После таковой нагрузки — ужин, коий казался вкуснее царского пира, да банные процедуры. Первые седмицы спали, как убитые, — что казачата, что технари, — не просыпаясь до самого рассвета. Ох, и кляли же они меня тогда на чем свет стоит! Грешным делом, и сам я себя корил: зачем эдакую муштру лютую выдумал? Да еще, на беду свою, испросил бумаги у батальонного командира, чтоб всё было по уставу. А он, старый служака, лишь в ус посмеивался да благословил на экзекуции, даже холостых зарядов не пожалел для обучения.

Время же полетело — будто птица подстреленная. Полковник наш, с которым мне свидеться пока не довелось, заприметив нашу потешную возню, стал подкидывать мне всё новых курсантов. В основном — молодчики-офицеры: погоняют с нами пару дней, глаза вытаращат от такой науки — и назад, в свои роты, своих ребят гнуть. Так за неполный месяц я через свои руки пропустил, почитай, всех строевых командиров, кои были в полку.

Слаживание наше шло успешно, споро. В боевые вылазки нас посылали нечасто: после того, как мы лихо ферму под корень взяли, начальство решило поберечь столь ретивых вояк. На линии фронта устоялось вялое позиционное кровопускание, так и прошел весь январь в окопном стоянии.

А награда моя — Георгиевский крест — нашла меня еще под Рождество. Обмывали сие событие в узком, доверенном кругу, собравшись тихим вечером и честно выторговав у Дашки пару бутылок зелена вина. Заодно справляли и повышение Сашки: его жаловали новыми погонами, так он всё ходил, красуясь золотистой полоской, и с такой любовью их пришивал, точно икону окладом украшал.

Дарья же, видя мою холодность, приутихла, хоть по-прежнему нет-нет да и стрельнет в мою сторону глазом, да мелькнет наготой, когда судьба ненароком сведет нас в полумраке комнат. Но я — кремень, непреклонен. Уж почитай, перестал я в ней видеть девицу, заглядывающую в душу, а сделалась она для меня вроде как мебелью — частью нашего общего жития. Знакомая, что за столом брякнет словцо-другое, не более того.

Моё же равнодушие, видать, её за живое задевало. Уж не раз доносили, что нашептывает она про меня другим девицам гадости. Пришлось принять меры: в назидание запер её в отдельной каморке, сославшись на простудную хворость. На третьи сутки, видать, одумалась: покаялась, слезы лила, обещала язык прикусить. Да и прочие девицы — люди разумные, на глупости падкие не были. Им моя кубанка, пулей прошитая, вещала куда доходчивее, чем злые пересуды китаянки.

Шапку я, кстати, менять наотрез отказался. Счел — есть в том свой знак судьбы. В полку уж привыкли: знают, что я на голову ушибленный, лишний раз обходить стороной стараются. А кто не в курсе — завидев меня, лишь затылок чешет, дивясь, каким чудом я с эдакой дырой на макушке белый свет копчу. Кубанку я привык носить сдвинутой на темечко да чуть набок, вот пуля снизу и вошла, прошив весь мех, да сверху вышла.

Ох, и докучали же мне тыловики! Предлагали за мою рванину пять новеньких, с иголочки, кубанок — больно уж приглянулся им сей «боевой трофей». Да только разве ж можно было отдать? Дорого мне та дыра обошлась. Для меня она — вечное напоминание: не сегодня-завтра и буйная головушка моя может так же легко быть прошита насквозь.

Тем временем, в один из погожих дней, пополудни, нас с Щербаком призывали явиться в главный штаб. Нечастым гостем я там бывал, а потому, покуда шел, успел перебрать в уме всякие небылицы. Грешным делом, на Дарью оборотился: уж не нашептала ли она чего дурного какому штабс-капитану, и не решил ли тот поглядеть, что за буян такой в её дела вмешивается? Но миновало. Хотя штабные офицеры на Георгиевский мой крест 4-й степени посматривали с заметным пренебрежением, да и только — дальше косых взглядов дело не пошло.

В секретном отделе нам вручили по увесистой папке, сургучом опечатанной, да и выпроводили восвояси без лишних разговоров. Щербак, едва заприметил на обложке шифры да номера, одним ему ведомые, тут же распорядился готовить отряд к походу, а сам припустил к тыловикам. Я же, спорить не стал — солдатское дело — приказание исполнять, — и поспешил к своим. Пока казачата амуницию справляли да коней седлали, вскрыл я свой пакет.

Внутри — карты подробные, планы, разведданные, вплоть до описания супостатских шагоходов. Но важнее всего — предписание: к исходу завтрашнего дня, во что бы то ни стало, прорвать фронт и выйти в японский тыл, дабы развернуть там передовой радиотелеграфный узел. От этой вести я только присвистнул: какой из меня связист? В тех премудростях я — что свинья в апельсинах. Но, видно, более важные наставления у поручика остались. Помимо сего, на руках у меня оказались карты местности с пометами, где вражьи заставы стоят, сводки о численности их полков да перечень командиров. Нашел я и места, где их шагоходы да конные разъезды в последний раз были приметны. Была там и таблица с какими-то шифрами — тайнопись хитроумная. Понял я мало, да решил на всякий случай вызубрить наизусть, чтоб в суматохе, ежели что, не опозориться.

— К чему готовимся-то, командир? — поинтересовался у меня Алексеев, сдвинув свою кубанку на затылок и задумчиво почесывая лоб.

— Да леший его разберет! Задача поставлена, значит, будем выполнять, — отмахнулся я, стараясь придать голосу напускную небрежность, покуда прятал карты в свой кожаный планшет.

А на деле — сердце вещало, что затевается дело великое и опасное. Не зря ведь меня понуждали офицеров натаскивать. Грядет масштабное наступление, и наш полк в нем — первая скрипка. Скорее всего, предстоит нам выбивать японца из укрепленных селений да вгрызаться в землю, закрепляясь на занятых рубежах. Задача нашего звена — обогнать общие порядки, просочиться в тылы и наладить связь меж группами, что клиньями врезаются в оборону супостата. Коротко говоря, задумало начальство взять врага в железные клещи. А чтобы клещи эти сработали слаженно и в нужный миг сомкнулись, требуется бесперебойная весть — где и чья часть продвинулась, не замешкалась ли. Мы же будем тем самым нервным узлом: принимать донесения да тут же переправлять их в штаб. Полагаю, кроме нас, еще несколько пехотных групп действуют, да только наше звено — самое мобильное, нам назначено несколько ключевых точек, меж которыми мы должны курсировать, аки почтовые голуби, только под пулями.

Готовы-то мы были хоть сейчас, да я, на всякий случай, распорядился ребятам получить добавочные боекомплекты да сухой паек — припасов много не бывает. Черт его ведает, в какой переплет попадем и на какой срок оторвет нас от своих. Ежели наступление пойдет удачно, да наши быстро проломят супостату хребет, управимся, почитай, за седмицу. А коль завязнем — наше стояние на точке может затянуться надолго. А мне того ох как не хотелось: я намеревался как можно дальше оттянуть нужду посылать людей в разведку, в самую пасть к врагу, за провиантом. Сытый солдат — это воля к победе, а голодный — это преждевременная смерть.

Чтобы не допустить такого безрассудства, я направился прямиком к технарям, где и застал Щербака. Поручик, командуя целым отделением тыловиков, с великим усердием прилаживал к хребту своего шагохода некие стальные рамы. Длинные, ровные полозья тянулись вдоль корпуса, точно полозья саней, и я, по простоте душевной, решил, что это подпорки для нашего скарба. Не удержался, похвалил его за находчивость: мол, славно придумано — и ящики с патронами, и мешки с харчами приторочить можно, а по прибытии на место — вмиг организовать передовую базу.

Щербак аж закатился смехом, да так, что даже слезу прошиб:

— Эх, голова ты еловая! Неуч ты, право слово! Это же антенна, дурень ты этакий! Видишь, как я их через виброопоры к корпусу креплю? На стойки эти водружаются трубы-излучатели, каждая ровно в четыре аршина длиной, да разнесены почти на сажень. От них снижается провод к удлинительной катушке — вон она, на закорках кабины приторочена. Дальше — фидер фазосдвигающий, еще четыре метра набегает. Тут сушка, там фидер, а выход — прямо на передатчик и приемник! Аппарат радиотелеграфный мне внутрь кабины вмонтировали. Правда, пришлось малость боезапасом поступиться: теперь тащу всего две сотни снарядов к пушкам. Зато могу, не покидая брони, по всему фронту морзянкой весточки отстукивать!

Я нахмурился, взирая на эту груду меди, проводов и замысловатых железок, что стоила, небось, дороже, чем весь наш батальон вместе с полковой казной. В словах поручика было столько премудростей, что голова пошла кругом.

— Слушай, — буркнул я, не скрывая своего скепсиса. — Ни слова я из твоей тирады не уразумел. Понял лишь, что это трубы какие-то, и они, по-твоему, в эфир нечто излучают. Ты мне, дураку, коротко ответь: вешать на эту «антенну» что-нибудь можно? Ну, хоть мешки с сухарями, ежели сильно прижмет?

— Ну, в сечении они сантиметра три с половиной будут, да и сталь вроде неплохая… Ладно, но только легкие мешки с сухарями! Ничего тяжелее ста килограммов грузить на них не дам! — снисходительно произнес он и усмехнувшись, полез дальше ставить свои фидеры.

Впрочем, хватило мне и того, что было. Когда технари закончили сношаться со своими «шлангами» и проводами, присев на корточки у своих машин, мы с казаками, недолго думая, приторочили прямо к антеннам мешки с мукой, сухарями да вяленым мясом. А чтобы добро не пропадало — меж антенн, на самой загривине кабины, позади стрелка, крепко-накрепко увязали две бочки с водою. Ничего, стерпят трубы! Пятьдесят килограмм — не велика тяжесть, а без воды в поле — верная погибель. Лучше уж лишний раз не соваться к супостату за глотком влаги, а сидеть на позиции, как вкопанным.

К моему удивлению, эти «усы»-излучатели поставили только на один шагоход. Остальные машины остались в прежнем обличье, зато крыши кабин наши молодцы нагрузили ящиками с боеприпасами, перетянув их бечевой так, что машины под завязку полнились. Выходило, что помимо штатной укладки, они тащили на себе еще половину сверху. На три машины выходило сверх меры девять торпед да шесть сотен снарядов к пушкам — внушительный груз! С провизией, правда, вышло скромнее: сухпайки-то брали, да никто не запасся с умом, как я. На каждого в экипаже приходилось всего по восемь литров воды, четыре банки консервов, кило риса для похлебки да пара колбас. Из сладостей — лишь шоколад да пара банок варенья на всю ораву.

— Новички, — посмеивался я про себя, приторачивая к дверце своего шагохода вещмешок. А там у меня припрятано было сокровище: три банки сгущенного молока — лакомство, что в окопах дороже золота стоит, — кусок сыра, лепешки да маленькие сырокопченые колбаски, от одного запаха коих слюнки текут.

Консервы — оно, конечно, сподручно, да только тяжесть в них лишняя, места занимают без меры, а ежели на солнце блеснут — сразу позицию выдадут. Хотя, правду сказать, наши «Скоморохи» — машины махинистые, их и так за версту приметишь, хоть в маскхалат кутай, хоть в ковер персидский. Впрочем, на сей счет у меня имелись свои задумки, да только поручик оказался малый прозорливый: сработал на опережение. Накинули на машины чехлы, больше схожие с рыбацкими сетями, кои были густо перевязаны обрывками веревок и пучками ветоши. Издалека, может, и впрямь в глаза не бросается, а вблизи — чудище заморское, будто рыболовный траулер выудил со дна морского этакую громоздкую консервную банку.

— Стало быть, в ночь выступаем? — поинтересовался я, устраиваясь в тесном нутре кабины поудобнее. Накинул на пояс стропу — штука хитрая, наподобие страховочных веревок, что у верхолазов в чести; чтоб, значит, ежели качнет на ухабе, не вылететь из кабины и не размозжить голову о камни.

— Выходит, что так, — кивнул Щербак и зычно, на весь ангар, пророкотал: — По машинам, господа! Стеганов, ты во главе, Мориц — замыкаешь! Дистанция пятьдесят метров, скорость шестьдесят верст! Головной идет с огнями, остальные — по лампе, что на загривке впередиидущего! С богом, двинули!

— Ну, с Богом, браты! — перекрестился я, широко размашисто, и приник к железной скобе, чувствуя, как под подошвами заходила сталь.

«Скоморох» наш качнулся, точно переваливаясь с ноги на ногу, и с тяжким, утробным гулом выкатился из ангара. За воротами нас встретил сырой ночной воздух да легкая пороша, что начала укрывать землю первым саваном. Я поглубже запахнул бекешу, с отрадой примечая, что к вещмешку приторочен не только прорезиненный плащ, но и теплый плед — будет чем укрыться, когда заночуем в поле. Всё же, годы берут своё, и воевать нынче по душе с хоть каким-никаким комфортом. Истинная правда: война — это прежде всего быт, а уж потом пальба да атаки. Единственное, что сердце щемило — так это сохранность припасов. Ох, недоброе это дело — под снегом да сыростью муку да сухари везти! Раскиснет — беда. Хотя, с другой стороны, в ночь дождя не сулили. А к рассвету, глядишь, мы уж линию фронта перешагнем, там и схрон выкопаем, укрыв провиант плащами, чтоб сберечь от всякой напасти.

Да прежде нужно прорваться. Вряд ли японцы станут дожидаться нас на большой дороге с открытым шлагбаумом да с хлебом-солью. Ожидай беды, как пить дать, встретят они нас оскалом пушечных жерл.

Мчались мы лихо, с ветерком. «Скоморох» наш разгонялся до добрых шестидесяти вёрст, а то и пуще. Нам, что снаружи на броне примостились, оно, почитай, едино: что тридцать, что девяносто — всё одно ветер в харю, а ты шпарь. Разница лишь в том, что на скорости вжимает в металл куда ядренее. Благо, ребята уже ушлые, притерпелись, да и страховками себя притянули — не вылетишь, хоть тресни.

Щербак же, надобно отдать должное, вёл колонну с умом: промчит полчаса, поостынет, да и даст команду на остановку. Минут десять сверяется с картами да схемами, выверяя маршрут. Планшетка у него — диковина: на бедре закреплена, слюдой прикрыта, чтоб ветром бумагу не трепало. Видно, загодя приноровился в походе подглядывать. А внутри кабины-то — тьма египетская, лампа чадит, стрелки приборов лишь подмигивают, ничего в тех картах не разберёшь. Вот и вынужден он машину тормозить, чтоб при свете «огонька» верный путь уразуметь.

Тут-то и выказал себя наш поручик во всей красе: маг он, оказывается, и маг не абы какой, а самый что ни на есть огненный. Камушек в руке сожмет, пламенем окутает — и светит себе, будто фонарем. Магический огонь-то, он ведь не от кислорода питается, а от колдунской воли да энергии. Коль вздумает такой «кудесник» тебя испепелить, так ни водой, ни песком то пламя не утишишь — будет гореть, покуда магическая сила, в заклятие вложенная, до капли не иссякнет. Сладить с ним можно лишь оберегами да камнями заговорёнными. Дамы дворянские, те сплошь в жемчугах да хрустале — известно, сии камни энергию лучше прочих держат.

Вообще-то, выходит, что бабы в колдовстве куда сильнее нас, мужиков. В магии ведь что нужно? Терпение бесовское да время свободное, коего у девиц благородных — хоть отбавляй. Мужику-то всё недосуг: дом тяни, хозяйство обихаживай, чтоб голодом не сгинуть да достаток в семью принести. А у дворянок от скуки-то мысли всякие блудливые в голову лезут, вот и ударяются в науку оккультную. Кто карты тасует, в грядущее заглядывая, кто живность лечит тайным возложением рук, а кто — не ровен час — и до злых заговоров доходит, да так, что потом хоть святых выноси.

В Империи нашей закон суров и неумолим: боевое чародейство — привилегия исключительно государева слуги, а таковые, почитай, сплошь дворяне да офицеры. Не всякий благородный в магию горазд, зато всякий, в ком дар обнаружили, — в дворянское сословие вмиг возводится. Учёт за ними ведётся строжайший, особый. По всей стране рыщут сыщики, и коли в простом люде выявится искорка — выдернут из избы, в службу поставят, а там уж родовитые фамилии, мелкие дворянчики, наперебой прибирают к рукам таких женихов да невест, дабы в роду их прибывало потомство сильное, к колдовству способное. Казаков только не трогают.

Наш брат — народ лихой, иррегулярный, за своего всякий казак горой встанет, не посмотрит на чин и род. Простой служивый — он ведь в одной роте, как в клетке, сидит, связей-то и не наживёт, а казачок к двадцати пяти годкам — весь свет объехал, дружков у него от края до края. Вот и швыряют нас по всей линии, будто затычки: вчера в разведке с боем, сегодня штурмовать лезем, а завтра — в обозе пыль глотать.

То, что нас целый месяц держали в учебке, мариновали слаживанием да изматывали тренировками — верный знак: ценят, значит, берегут как зеницу ока. Шутка ли, мои казачки нынче не просто «ура» кричат, а обучены с шагоходами в паре работать, да пилотов из горящего железа вытаскивать, когда те сами уже не жильцы. Да и мы с Алексеевым поднаторели: я вот у Щербака вторым номером расчета на паре учений посидел — занятно, скажу я вам. Только беда: пара очередей из автопушки — и в ушах звон, будто в колокол ударили, а внутри кабины гарью да порохом так заволакивает, что хоть святых выноси. Неведомо, как они там не задыхаются — видать, люки в бою настежь держат, чтобы хоть какая-то тяга была.

Впрочем, сейчас я бы с радостью в кресло оператора пересел. На беду нашу, на полном ходу влетели мы в этакую кутерьму, что хоть глаз выколи. Снег повалил стеной — хлопья крупные, тяжелые, ветер их так и крутит, так и хлещет в лицо. Чем дальше, тем белее всё вокруг, хоть повязку на глаза накладывай. Немудрено, зима-матушка в силу вошла, не то что декабрь — тот стоял бесснежный, сухой, аж проталины чернели, а нынче — кругом всё в белом саване.

Однако ж, по сугробам мы прошли от силы версты две. Вдруг — рывок, лязг железа, и колонна встала. Щербак распахнул дверь, высунул заснеженную голову наружу:

— Гриня! — прокричал он, стараясь пересилить вой метели. — Ты там, живой ещё? Не сдуло тебя, окаянного, с брони?

— Вашими молитвами, господин поручик, — усмехнулся я, потирая онемевшие щеки. — Но лицо-то моё, кажется, снегом прожгло до самой кости. Скоро ли до японских позиций? А то вместо славных бойцов привезете вы к месту назначения одни сосульки, что лишь звенят на ветру.

— А вот тут, дружище, незадача вышла… Кажись, проскочили мы линию-то, — отозвался Щербак. Он выбрался из кабины целиком и, воздев ладонь, окутал её ровным магическим пламенем, подсветив развернутую карту.

Я взглянул на бумагу, затем огляделся вокруг — и впрямь, кругом чужая мгла. Коли прикинуть, сколько мы уже отмахали, то группа наша усвистала верст на десять вглубь вражеских пределов. Впрочем, фронт сей был фронтом лишь на бумаге: не было единой сплошной линии окопов. Попадались лишь отдельные опорные пункты да укрепленные позиции. Местами, конечно, супостаты окапывались друг против друга, но чаще норовили занять деревни да села, предпочитая коротать стужу под крышей, нежели морозить себе задницы в лесах да на продуваемых сопках. Разве что когда возвышенность сулила особую стратегическую выгоду — тогда уж цеплялись зубами.

То, что мы проскочили столь опасное место на полном ходу и без единого выстрела — чистая удача, а не расчет. Просто Господь миловал, не свел с обозниками да дозорными разъездами. Да и маршрут мы проложили в обход известных неприятельских лежбищ: к поселениям близко не приближались, лишь изредка завидев вдали тусклые огни домов, до которых было добрых две версты. Теперь же встал вопрос, где голову преклонить да дух перевести.

— Изначально я чаял укрыться на пятьсот пятой высоте, — задумчиво пробормотал Щербак, водя пальцем по карте, где красными чернилами были помечены возможные точки для нашего телеграфного узла. — Место там видное, сподручное для связи. Да только чует мое сердце: ежели план наш, упаси Боже, попадет в руки япошкам — а они, зная их пронырливую разведку, своего не упустят, — то станут нас там искать, ежели не встречать с почестями. Придется поискать приют понадежнее.

— А скажи на милость, поручик, — я ткнул пальцем в помятую карту, — нам позарез нужно следовать лишь тем отметкам, что штабные стратеги начертили? Мне, признаться, вот эта высотка по душе — четыреста двенадцатая. Она меж трех их потенциальных точек лежит, а до ближайшего селения — пять верст в низине. Мы оттуда, как с ладони, всю округу просматривать будем. А случись что — на склон подадимся, там и укрытие, и отстреливаться сподручнее: снизу гранату не докинут, да и прямой наводкой не возьмут.

Щербак тяжко вздохнул, сворачивая пергамент и пряча его в планшет:

— Хм… И то верно. Чего же её в штабе не приметили? Нет, Гриня, тут дело нечисто.

— Да что там «нечисто»! — я пренебрежительно хмыкнул, кутаясь в бекешу. — В командовании — люди те же, что и мы, только мундиры на них расшиты побогаче, а ума, небось, столько же, если не меньше. Выбрали точки те лишь потому, что цифирьки к пяти сотням ближе. Им же как кажется: чем выше залез, тем дальше увидишь. Вероятно, и с твоей «эфирной» связью у них логика такая же. Нет, поручик, идем к четыреста двенадцатой. Там разобьем времянку, скинем лишний груз, оставим два экипажа — один на отдых, другой на дежурство. А сами на твоем «связном» Скоморохе совершим вояж: проскочим первую точку, третью, а до второй — пешим порядком, скрытно.

Щербак окинул меня изумленным взглядом:

— Дельно мыслишь. Ты, вахмистр, хоть и закончил лишь церковно-приходскую, а в тактике — головы полетят, коли в училище поступишь, всех там за пояс заткнешь. Шпаришь как по Уставу, да с такой чертовщинкой, с хитрецой… Учиться тебе надобно, Гриня, к наукам припадать.

— Иди ты в пень со своими науками! — рыкнул я, подталкивая его в сторону кабины. — Рычагами своими лучше работай, а то холод стоит собачий, а мы тут стоим, всеми ветрами продуваемые. Давно бы уже на привал встали да хоть огонек скрытый развели, чтоб кости согреть, а ты всё «учиться, учиться»…

Мои доводы поручику по душе пришлись, и он, не мешкая, захлопнул дверцу — «Скоморох» наш, взревев, устремился к намеченной сопке. Но, как говаривал старый фельдфебель, гладко было на бумаге, да забыли про овраги: едва до цели оставалось верст восемь, как наткнулись мы на разъезд.

Конный патруль, пятеро всадников. Только завидев снопы света наших прожекторов, один из них, видно, самый расторопный, вмиг пришпорил коня, намереваясь бежать, да не тут-то было. Очередь из автопушки нагнала его в два счета, порвав на кровавые лоскуты и скакуна, и тощенького солдатика, что вжался в конскую гриву. Остальные четверо, почуяв недоброе, бросились врассыпную, надеясь укрыться в чащобе, но на линию огня уже вышли второй и третий шагоходы. Пара коротких очередей — и на дороге не осталось ничего, кроме бездыханных тел.

Дозор мы положили в одночасье. Едва сблизились, мы с Алексеевым спрыгнули на промерзшую землю, дабы по-солдатски поглядеть, что осталось от супостата. Сказать, что картина была неприглядной — ничего не сказать: из-за жуткой рванины от снарядов мы с трудом могли насчитать семь лошадиных туш да четыре с половиной человеческих тела. Будь меж нами знаток высшей математики, он бы из этого кровавого месива запросто вывел многочлен, а при должной сноровке — собрал бы из останков одного изрядного кентавра.

Оружие да патроны брать не стали: лишний груз — лишняя обуза. Поснимали лишь затворы с винтовок, да порылись в пожитках, чая найти что-то ценное. Увы, напрасный труд: кроме простенькой, едва понятной схематичной карты, при дозорных ничего не оказалось. Ни тайных паролей, ни маршрутов — словом, ничего, что могло бы пролить свет на планы японцев.

— Видать, из местного ополчения набраны, — хмыкнул Сашка, с размаху швырнув затвор винтовки подальше в поле, в сугробы. — Вон, глянь: обмотки-то у всех разные. Кто в армейские затянут, а кто, видать, что под руку попалось — из дома стащил. И с оружием то же: у троих «Арисаки», у одного — древняя «Берданка», а этот и вовсе с «Винчестером» щеголял.

— Может, мародеров опасаются, а может, на японцев подрядились, — рассудил я, задумчиво выворачивая карманы убиенных и брезгливо бросая содержимое в снег. Деньги, само собой, прятал в заветный кармашек, как и знаки отличия да награды — пускай потом ищут, грешат на разбойников. Хотя, судя по тому, как тела снарядами пошинковало, любой мало-мальски грамотный унтер враз поймет, что здесь поработала не шайка грабителей. — Сашка, метнись-ка к машинам, собери гильзы, что от пушек поотлетали, да в поле их, подальше с дороги! Боже упаси, другой патруль найдет — вмиг след возьмут.

К зачистке следов тут же присоединились остальные казачата. Выбоины, что оставляли тяжелые лапы «Скоморохов» на дороге, не так страшны — их снежок вмиг прикроет, а проедет пара груженых телег, так и вовсе в колею раскатают. А вот снарядные гильзы — улика куда более веская. Наши тридцатисемимиллиметровые пушки — калибр особый, стоят только на «Скоморохах». Щербак нам на лекции втолковывал: ни у японцев, ни у китайцев такого железа в ходу нет, а посему гильза эта — что клеймо мастерской на клинке, сразу выдаст нас с головой.

С одной стороны, то, что калибр сей был редкостный, — подспорье: захвати враг машину, снарядов к ней он днем с огнем не сыщет. С другой же — сущая логистическая мука. Никто не станет ради пары ящиков к черту на кулички скакать, а в очереди на подвоз стоять — дело гиблое, иной раз неделями снарядов дожидаешься. Вот и простаивают «Скоморохи», превращаясь, по сути, в торпедные корыта: вышли на позицию, отстреляли шесть штук — и восвояси на перезарядку. А торпеду в поле приладить — не семечки лузгать: минимум семь минут возись, и то при условии, что машина уже на брюхо села, а боезапас рядом, как на ладони, разложен.

На заметание следов у нас ушло не более десяти минут. Счастье наше, что патруля никто не хватился и на канонаду не примчалась вражья маневренная группа. Окажись мы на своих землях, тут бы уже казачий взвод летел, искры из-под копыт высекая, чтоб проведать, кто это там балует. Да и кто полезет в такую круговерть? В метели дальше носа своего не увидишь. Даже нужный отворот к сопке искали почти что на ощупь. С приближением рассвета пурга лишь крепчала, сугробы по бокам вымахали в полчеловеческого роста, — машины вязли, ревели, но ползли вперед. Скорость упала до пешего шага, а на саму сопку мы взбирались уже совсем черепашьим ходом.

К тому же, лес нас прижал, не давал развернуться — пришлось маневрировать меж столетних елей. Тут уж все трое «Скоморохов» фонари включили, перестроились в цепь и двинулись на подъем с разных сторон. Добрый час мучились. Лишь когда первые робкие лучи солнца пробились сквозь снежную пелену, мы достигли вершины и принялись обустраиваться. Машины попрятали на скатах сопки, укутав масксетями, — там же и наблюдателей оставили, благо в сетях были припасены окошки. Да только толку от них было мало: всё засыпало белым пухом, и низину, где таился враг, было видно не лучше, чем сквозь плотный саван.

Казаки, объединившись с пилотами, споро принялись за обустройство перевалочного пункта. В глубине возвышенности, укрытой от ветров, поставили навесы. Вгрызаться в каменистую, скованную морозом землю не стали — сил бы не хватило, да и времени в обрез, — а повалили пару чахлых деревцев, соорудив из них подобие каркаса. Укрытие вышло низким, едва по колено: в него приходилось заползать по-пластунски, зато, укрытое сверху толстым слоем снега, оно удерживало тепло, словно берлога. Бревна служили надежной опорой, не давая наметенному сугробу проломить кровлю и похоронить под собой отдыхающих.

Тем же манером устроили тайник для провизии, а в сторонке — второй, для оружейного добра. Позади каждой машины, в стороне от самих шагоходов, вырыли небольшие «лисьи норы», куда укрыли по четверти боекомплекта — на случай спешной подпитки: по две ленты снарядов, по пятьдесят звеньев в каждой, да по одной торпеде. Всё это прикрыли лапником и подпёрли бревнами. Мой расчет был прост: ежели супостат накроет огнем один шагоход или его позицию, мы не останемся у разбитого корыта, сохранив остатки снарядов.

Щербак на мои хлопоты смотрел хмуро, порываясь сгрести всё в одну кучу — для удобства зарядки, дескать, сподручнее. Да я настоял на своем: лучше лишнюю сотню метров пробежать с тяжелой лентой на плечах, чем в пылу боя наблюдать, как корчится в пламени весь наш запас.

Закончив с хозяйством, перекусили по-походному. Ни костров, ни походных кухонь — не время дымить. Просто разогрели воды, размочили в ней сухари да пустили по кругу — вот и весь пир. За едой пришел черед отдыха. Метель, как с цепи сорвалась, ревела в верхушках деревьев, заметая всякий след. Выставив дозорных, я втиснулся под навес, прижавшись плечом к верным товарищам. Первым делом стянул сапоги: ноги за день взмокли, а на таком морозе кожа вмиг дубеет, сдавливая ступни так, что к утру и не встанешь. Расстегнул пояс, выпростал руки из рукавов бекеши и завернулся в неё, словно в кокон. Под голову приспособил вещмешок, набив его обломками веток — жестко, конечно, суковато, но всяко лучше, чем щекой на голом стылом снегу почевать.

— Послушай, Гриня, — донесся до меня тихий, почти неразличимый в вое пурги голос Щербака. Он примостился было рядышком, но место оказалось тесным — между нами уже вовсю похрапывал кто-то из его пилотов.

— Чего еще? — отозвался я, не разлепляя отяжелевших век. В голове пульсировала единственная мысль — сон, забытье, покой. Мозг, измученный переходом, уже отдал приказ телу впасть в оцепенение, беречь скудные силы, пока судьба дарует эту короткую передышку.

— Ты человек бывалый, Гриня… Растолкуй мне, по совести…

— Ступай к лешему! — перебил я его, не дав разглагольствовать. — Коли требуется растолковывать — значит, и толку с того не будет. Ты поручик, у тебя чин выше, на груди знаков отличия не счесть. Вот и будь, сука, умным, а не мне голову морочь! Отвяжись, Христа ради, дай хоть моргнуть спокойно. Коли не разумеешь, что к чему — грош цена твоим погонам. Раз уж нацепил звездочки, так изволь соответствовать, а не скулить, как гимназист на экзамене!

— Грубо ты, Григорий, — обиженно пробурчал Щербак, заворочавшись в своем снежном закутке.

— Зато действенно, — отрезал я, чувствуя, как злость берет верх над дремотой. — Головой надобно было думать, пока мы в самое пекло не полезли, а теперь уж поздно метаться. Теперь — ебемся, пока силы есть, либо пока нас самих не прикончат. Все, разговор окончен. Подъем через четыре часа, смена дозора. Ежели погода смилостивится и даст окно — пойдем осматривать точки связи. Это ты хотел услышать? Ну, так спи теперь, господин офицер.

Щербак что-то проворчал себе под нос, но спорить не стал — видно, правда глаза колет. А меня эта наша «офицерская» компания поневоле забавляла, хоть и с горьким привкусом. Офицеров в отряде — пруд пруди, хоть лопатой греби, а вся лямка по части организации да тактики на моих плечах. И спрашивается — на кой мне этот воз? Я в начальники никогда не рвался. Мне бы что попроще: шашку наголо, карабин за пазуху, да в штыковую, вышибать супостата из изб. А тут — сиди, смекай, связь налаживай… Нерационально, мать их так, личным составом распоряжаются. Хотя чего уж там: понимал я, что без моего пригляда эти желторотые юнцы в первой же стычке головы сложат. Из всех пилотов лишь Щербак хоть что-то из себя представляет, да и тот воюет всего-то год. Остальные — мальчишки, для коих сия кампания первая в жизни. Дали им новые машины, нашпигованные всякой мудреной «модернизацией», и выпихнули на фронт со словами: «покатайся, мил человек, расскажешь потом, как оно».

— Сука ты, Щербак, — прошептал я, окончательно расшевеленный этими невеселыми мыслями. Сон, как назло, отлетел, словно его и не было.

Делать нечего: тяжко вздохнув, я снова втиснул ноги в остывшие сапоги и, кряхтя, выбрался из тесного снежного укрытия. В метель бродить — только плутать, так что я отошел лишь до ветру, чтоб справить нужду. Но, возвращаясь назад, краем глаза заприметил неладное: на свежем снегу пролегли следы, свежие, отчетливые. Кто-то из пилотов вылез из лежки и, судя по направлению, крался к командирскому «Скомороху». Паранойя, верная спутница фронтовика, вмиг ударила в голову: я, пригнувшись, поплелся следом. Навстречу мне попался стрелок — зубами стучит, плечами поводит, от холода весь трясется, даже не приметил меня в потемках.

Я скользнул к кабине командирской машины. Заглянул внутрь — а там место пилота занято. И судя по фигурке, тощей да угловатой, — явно не наш «родной» сиделец. Лишь успел я эту мысль додумать, как под ногами вздрогнула земля, шагоход отозвался тихой, утробной вибрацией и, скрежетнув шарнирами, приподнялся на своих железных ногах…

Я, не раздумывая, метнулся к машине, вцепившись пальцами в обледеневшие скобы на могучей ноге шагохода. Каждый мускул отозвался глухой болью, а перехваты давались с таким трудом, будто на плечах у меня сидел черт, но я, стиснув зубы, подтянулся и вмиг оказался у самого люка. Злость, жгучая, почти нездоровая, разлилась по жилам, окончательно прогнав сон. Сам не ведал, что за лихо меня понесло на рожон.

— Стеганов! Ты, мать твою, что здесь забыл⁈ — прорычал я, засунув руку в открытое окошко и мертвой хваткой вцепившись подпоручику в грудки.

Тот дернулся, выпучил глаза, ошарашенно глядя на меня. Видать, никак не ожидал, что с его «благородной» персоной будут обходиться столь непочтительно, как с последним обозником.

— Т-так это… приказано было! Машину переставить! — выпалил он, хлопая глазами, словно пытаясь осознать, не морок ли это, не привиделось ли ему всё в пьяном угаре от усталости и недосыпа.

— А ежели я сейчас у старшего спрошу? А, Стеганов? Подтвердит он твою «операцию»? — я не разжимал пальцев, давя на него всей тяжестью тела, а второй рукой вцепился в раму дверцы, чтоб не сорваться ненароком. Махина подо мной снова вздрогнула, заворочалась, и я понимал: одно неловкое движение, один резкий выпад шарнира — и я кубарем полечу вниз, в стылую тьму. Про страховку-то я, окаянный, совсем забыл — впопыхах даже не пристегнулся.

— Семеныч, ты никак совсем сбрендил? Всюду тебе шпионы да диверсанты мерещатся? — Стеганов нервно усмехнулся, но мою кисть накрыл своей ладонью аккуратно, придерживая, чтоб меня от качки не сбросило под ноги машине. — Ты бы это, остыл, передохнул! А то, чего доброго, нервы сдадут — шмальнешь по своим же, а потом ни в жизнь не отпишешься от трибунала.

Я, не сводя с него волчьего взгляда, внимательно проследил, чтобы пальцы подпоручика не коснулись ничего лишнего на приборной доске. Наконец, убедившись, что шалостей он не замышляет, я разжал хватку. Стеганов, потирая грудь, споро переставил шагоход поближе к нашим скудным укрытиям, опустил громадину «на зад» и, не мешкая, полез на броню — сдергивать маскировочную сеть с антенн.

Тут я уж не стерпел. Даже мне, дураку малограмотному, было ясно, как божий день: этот «добрый молодец» задумал эфир слушать да сигналы передавать. А если засекут? Кто ж знает, какие там дьявольские приборы у япошек припасены? Если у нас такие штуки имеются, небось, и супостат не лыком шит — найдет, запеленгует, накроет огнем, и не пикнем.

В три счета я Стеганова спеленал его же собственным бушлатом, скрутил, как нашкодившего кота, и поволок за шиворот будить поручика. Подпоручик, надо отдать должное, даже не брыкался — видать, понял, что со мной нынче шутки плохи. Всё бормотал что-то про «частоты», «периодичность» да прочие заумные хитрости аппаратуры, от которых у меня только зубы ныли. Мне-то на его заумь было глубоко наплевать. Я видел главное: нарушение дисциплины и смертельную опасность для всего отряда. Маскировка — закон, а кто его нарушает, тот либо дурак, либо вражий прихвостень. А с такими у нас разговор короткий.

В бою-то я за этих господ поручусь, как за самого себя, а вот в быту, особливо на скрытых позициях, — дети несмышленые, ей-богу. Машины те же — ежели б не я, стояли бы они как на параде, хоть мишенью обзывай. Война меня чему научила? Чем меньше ты суетишься вокруг маскировки, да чем естественнее ты в ландшафт вписан, тем вернее твоя голова на плечах останется. А тут — антенны стальные, что иглы в стогу сена, на фоне хвои блестят, как начищенный пятак! И пусть кругом снег — глазу зоркого супостата только того и надо: сразу выцепит чужеродные прямые линии, что диссонансом по лесу режут. Такое разбивать надо, ломать силуэт, а не курам на смех выставлять.

Щербак, когда я к нему с резонными доводами припёрся, лишь рассмеялся — эдакий барин, уверенный в своей правоте. Велел отпустить Стеганова, мол, не мешай офицеру службу справлять. Объяснил, что подпоручик, дескать, просто узел связи готовит, а насчет «злобных япошек» — не боись, мол, нет еще у них такой чудо-аппаратуры, чтоб пеленговать нас с такой прытью.

— Ну а ежели наблюдатель какой? — нахмурился я, с неприязнью поглядывая на эту компанию технарей. — Глаз-алмаз у них никто не отменял. Глянут в бинокль, срисуют в одночасье, и прилетит нам гостинец — только держись.

— Так мы и не будем постоянно красоваться, — хмыкнул поручик, закуривая. — Сейчас весточку отстучим — и в нору. Связной «Скоморох» мы и вовсе в сугроб зароем, чтоб антенну лишь на сеанс выставлять. Кстати, Стеганов, ты и будешь в поте лица яму рыть. А господин вахмистр тебе подсобит.

— И чего ж сразу так не сказать было? — я недовольно фыркнул, сложив руки на груди. — Сказал бы: мол, не суетись, начальник, мы только передачку скинем да обратно всё присыплем — я б и пыл поумерил. А то ишь, развернули антенны, как будто на Невском проспекте гуляют!

— Да вам разве ж втолкуешь? — Стеганов, уже потирая онемевшие запястья, бросил на меня презрительный взгляд. — Вы ж, господа, дремучая деревенщина. Ни в технике, ни в науке ни бельмеса. Одно слово — пехота…

— Ты кого это «пехотой» обозвал, червяк мазутный? — тут уж не выдержал Алексеев, выбрашись из-под навеса на шум перепалки, и рука его невольно легла на рукоять шашки.

— Тихо, господа! — Щербак вмиг оказался между нами, пресекая назревающую поножовщину. — Вам, господин подпоручик, объявляю выговор за оскорбление чести казачьего сословия. Тем паче — пластунов. А вам, браты-казаки, спасибо за бдительность, но впредь в работу пилотов не лезьте. Вы своими «бочками» и так антенны погнули.

— Да что им станется, железякам вашим? Поцарапались малеха, чего с ними сделается? — усмехнулся Ванька, выбираясь из своего логова. Следом за ним, учуяв перепалку, подтянулись и остальные отдыхающие.

— А вот это, браты, вы узнаете, когда в офицеры выйдете, — отрезал поручик, напустив на себя начальственного холода. — Как получите звезды на погоны, вот тогда и будете рассуждать о высоких материях. А пока что — дальше приказанного ни шагу! Вы, Семен Петрович, раз такой деятельный и маскировку радеть горазды — ступайте-ка вниз, к поселку. Часа два ходу, не больше. Разведаете обстановку, потолкуете с местными, глядишь, чего ценного и вызнаете. И казачат своих прихватите — им как раз полезно ноги размять, а то языки уже поди отогрели, только и знают, что спорить.

Я лишь молча кивнул, поправляя пояс. Поручик прав: в лесу, да под прицелом глаз вражьих, споры — дело пустое, а вот хорошая разведка — подспорье нужное.

— Раз господин приказал — стало быть, исполним, — я усмехнулся, дернув щекой, и издал короткий, резкий свист, на который мигом откликнулись мои казачата. — Алексеев, Петруха — остаетесь. Ванька, Егорка — за мной. Пять минут на сборы, и — ходу. Сашка, гляди у меня: будете шалопайничать, пока я дозором хожу — уши пообрываю, не посмотрю на чины.

— А чего это он, а не я⁈ — Петруха, не выдержав, ткнул пальцем в сторону Егорки. — Я ж и поопытнее буду, да и в здешнем «колорите» побольше вашего разумею!

— А потому, — отрезал я, — что молодежь пусть учится, а вы мне с Сашкой ой как понадобитесь, когда по сопкам пойдем. А нынче — дело простое, чисто разведывательное. Чтоб дома пересчитать да людей поглядеть, много ума не надо — тут ноги да глаза нужны.

Хмыкнув, я пошел собираться, ладно подгоняя снаряжение. В двух часах Щербак, конечно, просчитался. До домишек тех версты три будет, да всё по сугробам, по пояс в снегу. Вниз-то оно споро лететь, а вот обратно — взмокнешь сто раз. Да только перечить — не дело, а молодёжи «прогулка» пойдет на пользу. Вытрясет из них всю дурь, всю излишнюю прыть, а то ишь, начали за мнимыми патрулями по лесу гоняться. Лишний шум нам на стоянке — что нож в спину. Пускай лучше вернутся, да сопят в две дырки от усталости, технарям не мешая.

Да и самому мне прогулка не во вред. Прав был тот подпоручик-мазутник, почудилось мне чего-то, аль сердце не на месте было… Хотя, старая моя солдатская аксиома проста: на войне всё неведомое — к смерти ведет. Потому и полез разбираться. Для меня эти шагоходы — что зверь диковинный, вроде и в руках, а вроде и непонятный. Надеюсь лишь, что в поселке том никакой «бочки» вражьей не окажется. А то ведь пошли почти налегке — только винтовки да пара обойм. Против серьезной силы с таким добром не повоюешь, разве что пугнуть. Ну да на то мы и пластуны, чтобы ходить там, где другие не пройдут, и видеть то, чего другие не приметят.

Спуск, вопреки моим опасениям, пролетел лихо: благодаря Егоровой смекалке мы сократили путь с трех часов до сорока минут. Парень догадался соорудить подобие санок из крышек от торпедных ящиков. Подвязались, оттолкнулись — и только снежная пыль столбом! Где катились с ветерком, где тащили эту колымагу на себе, но добрались быстро. На подходе к окраине деревяшки мы побросали в овраге: ни клейм, ни маркировок, поди разбери, чей это скарб. А след от санок — не чета нашим сапогам: замело метелью, и поминай как звали. Трое мужиков в лесу — это ведь явная тропа, а тропа — это к беде.

Местные-то тут, видать, не хаживали. Ножки у них мелкие, след не наш, да и не видел я отпечатков в сторону сопки. Места глухие, ни зверя, ни охотника — пустошь.

Поселок на глаза показался к полудню. Жили тут явно мастеровые: на отшибе, будто врытые в землю бочки, виднелись пара ангаров. Не для шагоходов, тесновато, а для телег — в самый раз. Трубы из них торчали в небо, точно стволы орудий, застывших в ожидании команды — того и гляди, пыхнут черным дымом. К ангарам вела дорога — чистая, прибранная, с краями снега, острыми, как по линейке. Глаз резало: гражданские так не прибираются. Это почерк казарменный, армейский. Видать, заставляли тут солдат махать лопатами до седьмого пота, чтоб всё было по уставу, а службы нерадивой не было.

Супостаты объявились споро, будто из-под земли выросли. Едва мы успели припасть к земле, укрывшись за густой хвойной чащобой, как из правого ангара, со скрипом и лязгом, выкатилась телега. Азиаты — десяток молодцов в форме, на фуражках канты желтые, как у ос, полыхают — выдают себя за версту, дураки, да и только! Следом за телегой лошаденки в упряжке тащили сани, а на них — кусок брони клепаной, изогнутый стальной лист. Я приник к биноклю, вгляделся: истинно так, с «шагохода» содрано, весь металл в рваных пробоинах, словно червями изъеден. Похоже, японцы здесь не просто гарнизон держат, а устроили целую мастерскую, где наши «железяки» либо латают, либо, что того хуже, на части кромсают, раздирая на трофеи. Недоброе это место, ох, недоброе, веет от него могильным холодом.

Не успели мы и дух перевести, как взамен увезенной детали, минут через десять, в ангар на таких же санях приволокли иные листы, искореженные да рваные. А дальше, в самой глубине поселка, меж серых халуп, ударили молоты. Тяжелые, паровые, грохочут — будто церковные колокола на поминках по нам звонят. Но сквозь эту нестройную какофонию я уловил звук, от которого сердце в пятки ушло: утробное, тяжелое поступление машин. Шагоходы! По меньшей мере две твари железные рыскали на той стороне поселения.

— Ремонтные цеха, стало быть? — шепнул Ванька, подкравшись и усаживаясь подле меня. — Свозят побитых зверей, шкуры с них дерут, на новые меняют. А ангары те — склады, выходит?

— Быть может, — кивнул я согласно, не отрываясь от наблюдения. — Полевая мастерская, не иначе. То-то они нас и не приметили — за грохотом металла да звоном молотов они и пушечного выстрела не услышат. Однако охраны здесь, почитай, не меньше двух сотен штыков, да те механические чудища… Нет, брат, надо уходить. Не по нутру мне это место, чует сердце — бедой пахнет.

— Батька, ну может, хоть полюбопытствуем? — взмолился казачонок, глазами сверкая, и в голосе его — тоска собачья. — Прошвырнемся по окраинным хатам, нас и не заметит никто!

Видно, нафантазировал себе мальчишка, как утрет всем нос, приволокши в штаб японского офицера али ящик с документами секретными.

— Цыц! — оборвал я его. — Разведчик, он не только тот, кого не видали, но и тот, о чьем присутствии и догадаться не смеют. Давай-ка живо, тихо поднялись — и ходу отсюда. А если еще раз ослушаешься, да своевольничать начнешь, вместо того чтобы сидеть, где приказано, — всыплю десяток горячих плетей, чтоб впредь неповадно было геройствовать!

Я отвесил ему чувствительный подзатыльник и, не мешкая, начал отползать в чащу, подальше от этого проклятого гнезда.

Весь обратный путь к вершине казачата брели, опустив головы, точно нашкодившие коты. Понурые, пришибленные — неудача вылазки жгла им сердца. Думали, раз «языка» не добыли, да сундуков с картами не приволокли, стало быть, и проку от нас никакого. Глупые! Не ведают еще, что истинный разведчик не только саблей да винтовкой орудует, но пуще того — глазом зорким да умом пытливым.

А я, пока плелся следом, в уме всё увиденное по полочкам раскладывал. Многое удалось подметить, если знать, куда смотреть. Во-первых, супостат в поселке хоть и укрепился, а расслабился не на шутку. Видно, командует там не вояка-офицер, знающий цену каждой пяди земли, а какой-нибудь интендант тыловой, хозяйственник сухорукий. Порядок-то наводят, а вот страха перед врагом не имеют: ни дозоров тебе по округе, ни окопов вырытых, ни засек — один лишь беспечный лязг телег по дорогам. Лес кругом дремучий, дуб да сосна в обхват, а они и частоколу не поставили, и гнезд для стрелков не подготовили. Живут, словно в глубоком тылу, будто и нет войны вовсе, будто фронт остался где-то за тридевять земель, а не под самым их носом.

Далее: поселок, по всему видать, прибран к рукам плотно. Народ местный либо в полон угоден, либо к работе на ремонтных станках приставлен — палаток-то я не приметил, стало быть, японские солдаты по избам китайским расселились. В поселке домов-то — раз-два и обчелся, сотни полторы от силы. Раз там две сотни штыков, а то и больше, значит, под завязку набито. Питаются из общего котла, обозы с провиантом по тракту тянутся — жизнь у них налажена, размеренна, случайным бродягам там делать нечего, сразу заметят. И работа там кипит нешуточная: грохот молотов до самой горы долетает, хоть и три версты до них, не меньше. Бинокль наш старенький дальше самой кромки домов ничего не выхватывал, но и того достаточно, чтобы общую картину сложить.

И покуда молодежь все грезит захватом донесений секретных, будто в бумажках вся правда и сокрыта. А я-то знаю: бумага — она стерпит всё, особенно коли пишет её писарь в теплом кабинете, по карте водя пальцем. В донесениях у них всё гладко, да на деле — сущая профанация. Напишут в отчете, что батарея боеготова, а на деле у них порох в снарядах от сырости в кашу превратился, или пулеметы затрофеенные в углу гниют без присмотра.

Настоящий разведчик не на донесения молится, а на окопную правду глядит. Увидишь, как снаряды под дождем бросают, или как стволы у пулеметов ржавчиной покрылись — вот тебе и вся стратегия неприятеля, без всяких там гербовых печатей. Бывает, что взгляд внимательный да мысль трезвая стоят дороже целого обоза с «секретными» донесениями, в которых и правды-то на грош.

Потому и поговаривают в войсках: «Разведка — глаза армии, а глаза должны видеть суть, а не призраков». Опытный пластун, воротившись из-за линии, не станет с порога кричать о том, что увидал, а сперва переберет добытое в уме, отделит зерна от плевел. Иной горячий голова доложит всё подряд, как сорока, — что видел, что почудилось, что сам домыслил. А командир, человек занятой, поверит на слово, не станет доискиваться правды, — и вот уже полк летит в ловушку, под перекрестный огонь, которого «в отчетах не значилось».

Бывает, ворог пулеметы свои припрячет, на станины в окопы опустит, укроет брезентом — и не видать их в бинокль с пригорка. Разведчик, коли глаз не наметан, доложит бодро: «Чисто, ваше благородие, позиция оставлена!» Пойдут наши цепями в рост, под гармонь да с удалью, а из-под земли, как черти из преисподней, — пулеметный стрекот, и всё, пошла косить коса сермяжную правду. И ведь разведчик вроде как не лгал — не видел он пулеметов, — а выходит, что подвел под монастырь всех. Эх, наука эта ох какая нехитрая на словах, да горькая на крови написанная.

— Что-то вы споро, никак не солоно хлебавши? — раздался голос Алексеева. Он поджидал нас у небольшого костерка, скрытого в распадке так, что ни огонька, ни дымка не выдать. Мы подошли, грея на угольях котелок с водой — ни чаю, ни заварки, всё кипяток вприкуску с сахаром, чтоб запахом дурным не выдать себя чуткому носу супостата.

— Да смотреть там, почитай, и не на что было, — отозвался я, тяжело опускаясь на притоптанный снег и вытягивая окоченевшие ноги к спасительному теплу.

Подъем и впрямь занял положенные три часа, да и путь был не из легких — тащили за собой сани импровизированные, к полозьям которых привязали хвойные лапы. Тяжело, зато след за собой заметали споро, словно ветром припорошило, не всякий сыщик разберет, где человек ступал, а где зверь прошел.

— А? Чего? — из глубины землянки, кряхтя и потирая заспанные очи, вылез Щербак. Вид у него был самый что ни на есть мятый, спросонья он еще не разумел, где небо, где земля. — Сказывайте, сколько времени по часам?

— Обернулись за четыре часа, как и полагается, — молвил я, хмыкнув в усы и кивнув на казачат. Те уж споро, по-хозяйски, разбирали сани, пряча следы нашего присутствия. — Местечко, скажу я вам, прелюбопытнейшее нам сунули. Уж не знаю, чья это добрая воля — али злая шутка, — но внизу, в долине, сущий ремонтный стан. Японцы там «шагоходы» потрошат, латают, на части разбирают. По моим прикидкам, три роты пехоты там у них окопалось, не меньше, ну и парочка исправных машин рыщет, а в ангарах — почитай, еще кладбище искореженного железа.

Щербак нахмурился, лицо его, еще секунду назад сонное, вмиг стало жестким, как мостовой булыжник. Он плотнее закутался в шинель, словно пытаясь отгородиться от дурных вестей, и присел к нашему скудному огню.

— Да ну, побойся бога, не может того быть, — проворчал поручик, глядя на меня исподлобья. — Не стали бы нас посылать устанавливать аппараты связи под самое брюхо к японцам. Это же самоубийство в чистом виде, верная гибель в первой же перестрелке.

— О том и речь, поручик, — я задумчиво почесал небритую щеку, чувствуя, как жесткая щетина колет пальцы. — Неладно что-то в нашем штабе, чует моё сердце, неладное. Предлагаю вот что: дождемся вечерних сумерек, часиков этак к девяти, прыгнем на пару наших «шагоходов» — и махнем по точкам, что нам наметили. Надо бы проверить эти сопки, пока темень укроет.

Я сделал паузу, вглядываясь в дрожащие тени от костра.

— Боюсь я, братцы, как бы мы на тех холмах не наткнулись на передовые японские заслоны. И не вышло бы так, что отправили нас туда не ради связи, а чтоб мы, как наживка, выманили их силы да затеяли переполох, отвлекая супостата от истинных замыслов наших стратегов. Попахивает тут большой кровью, а мы в ней — лишь разменная монета.

— Вот теперь-то всё и складывается, — хмыкнул Щербак, потирая переносицу. — Теперь понятно, зачем нам в приказ три машины вписали, хотя по делу хватило бы и двух.

Он споро сходил за своей сумой, выудил оттуда пожелтевшую от времени и частых сгибов карту. Склонился над ней, припав почти вплотную, и замер, точно коршун над добычей. Пять минут — тишина, лишь фитиль в плошке коптит да в лесу дерево потрескивает от ночного холодка. Только линейка по бумаге поскрипывает, да карандаш грифелем чертит — вжик, вжик, — помечая неведомые нам знаки. Наконец он поднял глаза, и в них блеснуло нечто иное — уже не сонное марево, а стальной блеск человека, знающего цену жизни.

— Знаешь что, Семеныч? — голос его прозвучал неожиданно твердо, с той особой интонацией, что бывает у офицеров перед верной сечей. — Если Господь милостив будет и мы из этой передряги живыми выберемся, даю тебе слово: в училище тебя за руку отведу. Запихну, не посмотрю на упирательство! Больно мне, право, видеть, как такой голова, такой знаток ратного дела, всё в вахмистрах прозябает. Тебе полками командовать, стратегические планы строить, а не в лесу с нами снег топтать. Ты ведь, черт возьми, обстановку читаешь лучше любого штабного академика — без карт, без подзорных труб, нутром чуешь, где быть беде, а где — победе.

Я лишь усмехнулся в бороду, протянул руку к кружке Алексеева. Тот, не говоря ни слова, пододвинул мне горячего кипятку, в котором сахарно поблескивала единственная крупица — роскошь в нашем походе.

— Еще раз, поручик, заикнешься про училище, — я пригубил обжигающую воду, — ей-богу, нос отгрызу. Стар я для гимназических забав, каково это мне — с безусыми юнцами за партой штаны протирать? Вон, лучше Сашку, казачонка этого, направь. Ему еще век служить, а я свое отпел. Последняя это моя война, ох, последняя. Не полезу больше ни в какие авантюры, хочу заиметь дачку где-нибудь на северо-западе, под Виипури. Там воздух — что хрусталь, места — почти Карелия, покой да тишина. Душу бы там отвел…

Щербак расхохотался — искренне, беззлобно, по-товарищески.

— Чего зубы скалишь? — не понял я, нахмурившись. — Аль места плохие?

— Места-то дивные, Семеныч, — отсмеявшись, отозвался поручик. — Я про то, что война «последняя» — это ты заливаешь. Ой, насмешил, Гриневич! Такие, как ты, службу не бросают — они ею дышат. Вы служите, пока бог не призовет, или пока пуля не найдет. А ты, поди, из всех моих знакомцев дольше всех в строю, да всё по краю, всё на острие, в первых рядах, где смерть в глаза заглядывает. Так что не убьют тебя — не по зубам ты им, — а до старости еще как до луны пешком. Так что готовься: впереди у тебя еще много «интересных» кампаний. И компаний тоже.

Я покачал головой, вглядываясь в черную пасть ночного леса. Прав ли он? Быть может. Но за Виипури всё же зацепилась мысль, точно крючок за корягу. Далеко ли до тех спокойных мест, или всё это лишь морок, привидевшийся меж двумя боями?

Шагоход, ежели не скован он узами строя да не оглядывается на нерасторопных соседей, способен развить прыть просто немыслимую. Мимо нас, точно в лихорадочном бреду, замелькали стволы сосен, сливаясь в сплошную серую пелену. Мы-то с Алексеевым к такой тряске привыкшие, обтерпелись, а вот Петруха — тот вжался в металлическую станину, будто клещ, изо всех сил стараясь не вылететь из седла под напором встречного ветра. И то сказать: скорость-то наша за шесть десятков верст в час перевалила, судя по прибору хитроумному. А я прибору этому верил. Техника — вещь капризная, магией ли, паром ли движимая, но коли умные люди ее ладили, стало быть, не для того, чтобы солдат голову ломал. Оружие, ежели оно слишком мудреное да с подвывертом, — грош ему цена: пока ты с ним возишься, тебя уж супостат в оборот возьмет. Для нас всё должно быть по-простому: нажал — полетел, прицелился — сразил.

Еще из лекций поручика Щербака помнилось мне устройство машин этих: в шарнирах сочленений скрыты пружины невеликие, да хитрого состава, что давят на трубки медные, нагнетая в них воздух с силой невероятной. Чем бег машины яростней, тем давление выше. А поршень под тем напором сдвигается, толкая стрелку прибора, на циферблате коего — вместо часов — цифры скорости выведены. Да только вот беда: кажет стрелка сия не путь истинный, а то, на что машина в идеале способна, без поправки на бездорожье. А ведь грязь вязкая, кустарник цепкий да лужи бездонные — всё то опоры тормозит, давление на датчик роняет, и врет лукавый прибор, показывая меньше, чем на деле.

У япошек же, по словам Щербака, подход иной. У них мерило скорости — мощь двигателя: какая дурь в моторе заложена, ту и пишут, а что по факту машина едва ползет по болоту — им и невдомек. Важно им одно — чтоб мотор не спалить, не перегреть в горячке боя. А нашим — плевать! Наши «Скоморохи» такую живучесть имеют, такой запас прочности, что движки их мы калим докрасна, не жалея сил. Кабы существовали очи, способные видеть тепло, так посреди лесной чащи зимней машинки наши светились бы, точно пожары великие во тьме ночной.

Глядишь, и дальше дело пойдет. Не удивлюсь, коли скоро появятся машины крылатые, что с поднебесья за полем брани наблюдать станут, да гостинцы свинцовые на головы супостатов бросать. Да только… что с того? Появятся — и ладно. Вон, шагоходы наши вовсю в штурмы ходят, поселки на штык берут, а толку-то? Итог один: пехота в землю зарывается, артиллерия колеса подтягивает. Машина — она лишь прихоть тактическая, подспорье в бою, не более. Нельзя войну одними железками выиграть. Шагоход-то — он в избу не войдет, чтобы за печью затаившегося врага достать, снаряды сам не кует, да и кормить его боеприпасом, поить горючим — всё на человеке держится.

Как ни мудрили бы инженеры, как ни развивалась бы мысль военная, а солдат с винтовкой — была, есть и будет истинной силой, царем полей. Потому как дешево это, надежно, да и, грешным делом, — не жалко.

— Спешиваемся! — скомандовал я, трижды постучав кулаком по холодной броне.

Машина, взревев напоследок, припала к мерзлой земле, укрываясь в тени размашистых елей — шагах в трех верстах от вершины сопки. Механический зверь покорно присел, позволяя нам сползти на снег, не ломая ног.

Я обвел взглядом своих молодцов. Казаки приободрились, в глазах — задор лихой, искры предвкушения. Еще бы! Им, поди, в штабе порассказали сказок, что там, наверху, бастионы вражеские, пулеметами ощетинившиеся, дожидаются. Каждый, глядишь, уже мысленно Георгия на грудь примеряет, геройские подвиги рисует. Что ж, до того креста еще доползти надобно, а по глубокому снегу путь этот ох как не скор.

— Щербак, остаешься при машине, — я обратился к пилоту, чей чумазый лик высунулся в приоткрытый люк. — Мы выдвигаемся наверх. Коли услышишь стрельбу — живо подтягивайся к нам и выручай. А коль тишина — через полтора часа подымайся следом.

Тот коротко кивнул, принимая задачу как должное, — человек он военный, лишних слов не любит.

— Нам бы трубу подзорную, морскую, — мечтательно проговорил Алексеев, поправляя на плече винтовку. — Сказывают, у господ офицеров на флоте трубы такие, что до самого края света видать. Взобрались бы на маковку горы, глянули бы разом на все точки — вот бы житье настало!

— Мечтать не вредно, полезно — языком на морозе не трепать, — оборвал я его. — Двинули!

Я первым шагнул в целину, прокладывая тропку. Идти было споро: чем выше забирались, тем меньше снег забивал сапоги, зато ветер завывал всё яростнее. Холодный воздух, точно тяжелая волна, скатывался с вершины, набирая силу по крутизне склона. Лесок здесь стоял жиденький, чахлый, и пронизывало нас насквозь — дуло не хуже, чем через частокол дырявый. Впереди ждала гора, а что за ней — тайна, которую мы должны были вырвать у судьбы.

Пришлось обмотать лицо тряпками, коих у нас после визита к одной даме припасено было с избытком. Уж и не упомнит она, должно быть, каких цветов были те платья, что мы, негодяи-казаки, пустили на шарфы. Пока дождешься казенного обмундирования — зима сменится весной, а тут просто, сердито, да и тепло. Ну, пусть розоватого отлива — невелика беда! Под ветром, что швыряет пригоршни снежной крупы в глаза, не разберешь: все вокруг белым-бело, и сами мы, в бекешах своих, давно превратились в призраков, занесенных метелью. Только мех на плечах пожелтел да обледенел, отяжелев от стужи.

Шли ходко, молча, норовя шаг в шаг. Лишь ветер заунывно выл в распадках, да изредка похрустывал под сапогами наст. Винтовки берегли, несли их стволами книзу, чтобы снежная пыль ненароком в канал не попала, а затворы в перчатках грели. Знамо дело, винтовка — не барышня кисейная, выдюжит, а ну как осечка в самый горячий момент? Тут расстояния нешуточные, из револьвера не достанешь, а в бою времени на чистку механизма не отпущено. Глупо будет помереть из-за того, что в стволе льдинка застряла.

А глупость на войне — первая погибель. Молодые да неопытные по глупости своей и кладут головы в первом же деле. Вслед за ней идет самоуверенность, а та уж косит ветеранов, да дураков-романтиков, что мнят себя героями лубочных романов. Таких в каждом отделении — десяток, у каждого в голове подвиги расписаны на годы вперед, а биографии трагические — хоть сейчас в газеты отдавай.

Японцев же погубила беспечность. Еще издали учуял я дух похлебки — густой, пряный, с явным привкусом рыбы и острых восточных специй. Специи те — вещь коварная, запах их на триста саженей в морозном воздухе стелется, а тут еще и ветер удачно дул прямо по склону. Так мы их, кашеваров недорезанных, и выследили. Я двумя короткими жестами отдал приказ: казачатам разойтись, взять стоянку в клещи. Рассредоточились мы саженей по пятьдесят, к вершине крадемся, винтовки наперевес, каждый мускул — как струна. Но стрелять не пришлось.

Картина вышла до того нелепая, что я едва удержался, чтоб не сплюнуть. Солдатики ихние — у костра, а вокруг — ни дозора, ни часового, будто и не на войне вовсе, а на пикнике в мирное время. Сидят, миски на коленях держат, ложками скребут, переговариваются о чем-то своем, лапшу из мисок хлебают. Точно приглашение нам выписали: подходи, мол, берите голыми руками.

Десяток молодцов у костра, да двое чуть в сторонке — эти за склоном приглядывали, как раз с той стороны, откуда, по разумению ихнему, мы на шагоходах должны были нагрянуть. А вышло по-нашему: зашли мы к ним с фланга, как снег на голову. Я вышел первым из тени елей, голос мой в морозной тиши прозвучал гулко, по-хозяйски:

— Здорово дневали, господа хорошие! — я неспешно приблизился на пятнадцать шагов. — Руки вверх, коли жизнь мила!

Те двое, что в карауле стояли, дернулись было к оружию, да не успели — из-за елок Сашка вырос, как из земли, винтовку вскинул. Вмиг сбили мы всю их компанию в одну кучу у костра. Пока двое моих казаков оружие наготове держали, третий принялся пленных вязать. Петруха наш в их наречии кое-что смыслил, так что быстро донес до них простую истину: рыпаться — себе дороже. Мы, мол, не из благородных, в игрушки «рыцарские» не играем. Кинжал под ребро пустим, провернем, а после доложим, что так и нашли — с распоротым брюхом. Мол, не сдюжил самурай, осознав, что против матушки-России пошел, вот и решился на харакири от страха.

— Гляди-ка, Семеныч, а это что за диковина? — я принялся ворошить трофеи.

Набралось изрядно: дюжина винтовок, пара револьверов, штык-ножи, да нож один, особый. Такие я у офицеров примечал, но сколько ни пытали — никто из солдат не признается, чья это вещь, притворяются дурачками. Но взгляд мой зацепился не за сталь, а за тубус — ладный такой, кожей обшитый, в каких обычно карты да схемы важные возят. Только вот внутри не бумага оказалась. Лежал там снаряд, да не простой: гильза длинная, в чехле сидит плотно, сработана добротно, не чета обычной укупорке. Калибр странный — в десять сантиметров будет, с пол-ладони моей, да в длину — ладоней четыре. Сбоку на чехле кармашек маленький, а в нем — рычажок железный.

Я, для острастки, по сторонам огляделся, тубус на локоть подхватил да направил прямо на кучку узкоглазых. Те вроде виду не подали, сидят, головы опустив, а та парочка, что в карауле стояла, аж побелела — затряслись, как в лихорадке. Видать, знают они, что за зверь в этой трубке схоронен, и не сомневаются, что штука эта стрельнуть может — да так, что мало не покажется.

Повертел я этот снаряд, поглядел на него внимательней, да и разгадал загадку. На резьбе крышки, коль ее скрутить, — пропилы аккуратные. Чисто мушка! А целик — на самой антабке, за которую ремень крепится. Ежели ремень натянуть потуже, то, считай, и прицел готов: глаз, целик, мушка — всё в одну линию. А карманчик сбоку — стало быть, спуск, рычаг пусковой. Тяжелая штука, килограммов десять, не меньше. Архаика, конечно, дремучая, но до чего занятно! Будь у меня таких хоть с пяток, я бы без раздумий опробовал, а так — приберегу, за спину закинул, пусть до лучших времен побудет.

Тут и к гадалке ходить не надо: выдумали «узкоглазые» супротив наших шагоходов такую вот «карманную артиллерию». Способ, видать, такой: подбежит японец к нашей машине, метров на десять подкрадется, вскинет тубус на плечо да шандарахнет в упор. Надаль не прицелишься — больно уж примитивно сработано, с топором да молотком, видать, на коленке клепали. Дешево, сердито, да только солдатик этот — одноразовый. Стенки у трубы тонкие, как жесть, давление пороховых газов не выдержат, разлетятся, да и стрелка самого, небось, огнем охлестнет так, что мало не покажется. Либо не разумеют японцы прочности металла, либо в свою исключительность верят, либо жизнь людскую ни в грош не ставят — всё едино, расходный материал они у них.

К назначенному сроку из-за кромки леса показался наш шагоход. Щербак правил мастерски, приземлил машину прямо у костра, аккурат когда мы с казаками похлебку доели. Пленников же наших, чтоб дурью не маялись да побега не замыслили, мы уложили мордами в снег, портки верхние спустили до самых лодыжек. Руки-то связаны, а со спущенными штанами по сугробам не больно-то побегаешь, не то что через забор сиганешь. Порядок у нас простой: двое отдыхают, один бдит, а супостат — в снегу да в узде.

— Бесчеловечно как-то, — недовольно проворчал технарь, глядя на то, как Сашка, не терпящий возражений, охаживает пленного прикладом по пояснице.

Японец под ударами задергался, заверещал что-то на своем птичьем языке — видать, особого обхождения к своей персоне требовал, дворянской крови, небось. Алексеев на те вопли по-своему ответил: добавил пленному сапогом под бок, чтоб прыти поубавилось. Не до нежностей нам сейчас, чай, не в благородном собрании.

— Зато надежно, поручик, — ответил я, не оборачиваясь, лишь подбросил в костер лапника, чтобы пламя вспыхнуло поярче. — Мы нынче в таком тылу, где вся «человечность» — роскошь непозволительная. Она там, на передовой, осталась, под присмотром полковых священников. А здесь, ради сбережения своих молодцов, я не то что дюжину японцев без порток в снег уложу — я им эти самые портки в глотки затолкаю, лишь бы стонами своими на нас беду не накликали. Тишина для нас сейчас дороже золота.

Судя по тому, что успел дознаться Петруха, дело пахло керосином. Эту сопку обороняло всего отделение, сменялись они раз в сутки, поутру, в десять часов. Ни палаток, ни землянок — жили впроголодь, костер и тот с боем выпросили. А заняли позицию аккурат два дня назад, строго по приказу: мол, ждите, братцы, группу русских диверсантов на шагоходах, они непременно сюда полезут.

— Херово дело, — глухо выдохнул Щербак, на лицо его легла тень недобрая.

Вывод напрашивался один, и был он горьким, как полынь: операцию нашу слили. Али шпионы японские у нас в штабах гнездо свили, али командиры наши, прости Господи, до того нерасторопны, что веры им никакой нет. Коли нас здесь ждали еще до того, как мы из расположения вышли, значит, предательство идет сверху, с самых верхов. И докладывают врагу, почитай, в ту же минуту, как чернила на приказах просохнут. Не удивлюсь, если японские штабисты наши приказы читают раньше, чем мы сами их вскрываем.

Кому верить, кто там за тридцать сребреников душу продал — думать не хотелось, тошно. Ясно одно: супостат о нас знает всё. А завтра, ровно в десять, когда явится смена караула да найдет здесь лишь остывшие трупы да следы нашего «Скомороха», для них всё станет совсем прозрачно. Начнут искать, прочесывать каждый куст, каждый распадок, и очень скоро выйдут на наше убежище. Время для нас стало течь быстрее, чем песок в часах, и чем дольше мы топчемся в нерешительности, тем вернее петля затягивается на наших шеях.

— Валить надо, — наконец изрек я, хлопнув ладонями по коленям и поднимаясь в полный рост. Снег с бекеши осыпался, точно мука с мешка.

— Куда? — откликнулся Щербак. Он не сводил глаз с гаснущего костра, всё ещё перекраивая в уме карты да расстановки, будто решал задачу на шахматной доске, где вместо фигур — человеческие жизни.

— Тут правильнее будет спросить — кого, — я усмехнулся, подхватывая с земли винтовку и проверяя затвор. — Сашка! Кончай супостатов, без проволочек. Грузимся! На мародерство время не тратим, оставляем всё как есть. На базу идем, да поторапливаемся. Ночка нас ждет бурная, не до гуляний.

— Что задумал, черт старый? — нахмурился поручик, но всё же двинулся к машине, на ходу подтягивая ремень кобуры.

— Да всё проще пареной репы, — я довольно осклабился, вглядываясь в стылую мглу, что сгущалась меж сосен. — Сработаем как положено, по всей науке пластунской. Ударим, как молния в сухой пень, да уйдем, пока супостат опомниться не успел. О том, что мы здесь погостили, они узнают лишь тогда, когда мы будем в тепле, чаи гонять у себя в хатке, да посмеиваться над байками нашей Дашки.

За нашими спинами слышались лишь короткие, глухие звуки. Алексеев не торопился, не выказывал ни злобы, ни жестокости — просто споро, как скотину на бойне, вскрывал пленным глотки верным кинжалом. Без лишнего цинизма, без мудрствования. Знал, парень, что приказ есть приказ, да и толк в солдатской науке разумел: живой враг — это лишний язык, лишний свидетель, лишняя беда. Оставить после себя дюжину трупов — значит оставить тайну, а играть в милосердие, когда на кону своя голова да товарищи — это прямой путь к погибели.

Никаких следов, никаких жалоб, никакой пощады — вот и вся разведка, писанная не чернилами, а кровью на белом снегу. Мы развернулись и пошли к «Скомороху», оставляя за спиной холодное молчание гор.

Обратно летели — только ветер в ушах свистел, едва ли не быстрее, чем на подходе к сопке. Видать, Щербак, как человек бывалый, тоже разумел: времени на подготовку к нашему собственному «налету» — не просто мало, а почитай, что и нет вовсе. В лучшем случае до рассвета дотянем, а там — поминай как звали. Наш вырезанный конный разъезд в свете этих новостей мог боком выйти, да так, что костей не соберешь. Ежели враг был в курсе, что рыщет в округе малая группа на трех машинах, то запросто мог догадаться, что мы разделились, дабы точки связи прощупать. А раз так, то и на каждой из них, небось, сидит такое же отделение с «ручной пушкой», поджидая нас, как волк зайца. Не сдюжат в бою — так хоть грохотом сигнал подадут, а там уж мобильная группа японская мигом нагрянет. Затеются тут догонялки в незнакомом лесу, зажмут нас в клещи, блокируют — и либо в расход пустят, либо в полон возьмут. А я в плен сдаваться не планировал — не по нутру мне этот басурманский каземат.

В любом случае, всю нашу партию противник просчитал на много ходов вперед, словно мы пешки на доске. Это было не просто предательство — это была откровенная продажа. Кто-то там, в штабных чертогах, наши головы на серебряное блюдо выложил, да еще, поди, поторговался за цену. Надеюсь хоть, голова моя чего-то да стоила, не разменяли нас на грошовую любезность. Было бы совсем обидно, ежели за секретные сведения о нас та сволочь получила лишь… ну, скажем, дешевое плотское утешение.

Сама мысль эта вдруг показалась мне до того нелепой, что я не выдержал. Представилось мне: кабинет, полумрак, ордена на столе позвякивают… И та же наша Дашка, закончив работу, не спеша поднимается, утирает губы платком, берет из дрожащих рук господина офицера запечатанный пакет с нашей операцией и, козырнув по-солдатски, уходит, чеканя шаг каблучками.

Не сдержался — хмыкнул, а следом и зашелся нервным, сухим хохотом. Хохотал до самого приезда, пока не заныли ребра. Лишь когда Щегол опустил машину на землю, я спрыгнул вниз, с силой выдохнул и принялся стряхивать с ресниц ледяные слезы, что застыли на морозе. Обидно было до жути, до скрежета зубовного. Впрочем, рано нас еще списывать в расход: не из таких переделок выходили. У нас еще были все шансы заставить предателей захлебнуться собственным ядом.

— Собирай всех, — бросил я Сашке, едва спрыгнув с брони. Тот, почуяв недоброе, лишь кивнул и духу не теряя, помчался созывать остальных.

Вскоре сбились мы в тесный круг. Лица у ребят серые, обветренные, глаза тревожные — почуяли, видать, что дело пахнет гарью. Говорил я прямо, без обиняков, как на духу: операция наша раскрыта, нас ждут, и дальнейшее выполнение приказа — это верная гибель всей группы. Как старший разведчик, я принял решение: налет на ремонтный стан, шум-гам, уничтожение всего, что шевелится и движется, и — ходу отсюда, пока нас не прижали к ногтю.

Минусы имелись: нет у нас ни роты прикрытия, ни пулеметных расчетов, чтобы в городском бою удержать улицы. Весь скарб наш — три «Скомороха». Вся надежда — на прыть да маневр. Стрелять на ходу — дело пустое, снаряды в молоко полетят, но иного выбора не было.

— Тогда я докладываю в штаб? — подал голос Мориц, подпоручик, командир второго экипажа.

Я замер, чувствуя, как внутри закипает ледяная ярость.

— Куда докладываешь? — процедил я сквозь зубы. — Ты что, мил человек, еще не уразумел? Провалена наша миссия именно потому, что кто-то «докладывал» не только в наш штаб, но и прямиком японцам! Неужто неясно, что агенты вражеские средь нас могут ходить? Нет, сматываемся тихо, без донесений!

— Но… — нахмурился подпоручик, и голос его дрогнул. — Я уж доложил о прибытии… И координаты передал, по уставу…

Мы с Щербаком переглянулись, и в этот миг небо для Морица рухнуло.

— ТЫ ЧТО СДЕЛАЛ⁈ — гаркнули мы в два голоса, отчего птицы в лесу замертво попадали.

Два кулака — мой и поручика — встретились на физиономии подпоручика с таким смачным хрустом, что любо-дорого было послушать. Мориц отлетел в сторону, впечатавшись в мерзлый ствол, а мы обрушили на него весь запас русского мата — отборного, тяжелого, как булыжники. Вопрос «когда» отпал сам собой. Враг уже знал, где мы. И если мы не снимемся с места в ближайшие минуты, то через час здесь будут не наши, а японские штыки, и перепашут они нас свинцом вдоль и поперек.

Ситуация из отчаянной превратилась в смертельную. Оставалось одно — идти ва-банк.

— По машинам! — взревел я, перекрывая гул ветра. — Живее, мать вашу, времени на перекур нет! Всё бросаем, прыгаем в люки, давим на поселок, пока они там пушки свои в нашу сторону не развернули!

Гонка со смертью была проиграна еще до того, как мы осознали, что участвуем в ней: враг уже стоял на финише, приставив к нашим вискам дуло. Теперь вся наша стратегия — это нанести супостату удар такой силы, чтоб он до самой ночи в себя прийти не мог, а пока он в угаре да переполохе мечется, мы, глядишь, и ускользнем в тенях. Убегать, подставив спину — гиблое дело: кинут из поселка погоню, нагонят, перехватят, зажмут — и конец. Стало быть, единственный путь — ударить первыми, в самую глотку. А ежели не выгорит — что ж, помирать, так с музыкой, разменяв наши жизни на ихние жизни да остовы сгоревших мастерских. Пусть запомнят, как русские волки кусаются, даже когда загнаны в угол.

Двигатели «Скоморохов» взвыли, оглашая лес утробным железным рыком. Земля под тяжестью машин задрожала, откликаясь на нашу ярость. Мы рванули с места, не разбирая дороги, проламываясь сквозь валежник и кустарник. Впереди — ремонтный стан, позади — предательство и близкая, холодная смерть. В таком положении, скажу я вам, лишних мыслей не остается — только инстинкт, да холодная ярость, что жжет в груди сильнее зимнего мороза.

И всё-таки не зря мы, не дожидаясь рассвета, сразу к поселку припустили. Бросили лагерь как стоял — вместе с запасами, с ящиками снарядными, с пожитками. Черт с ними, с припасами! Не до погрузки было, когда над головой петля затягивалась. Провиант — дело наживное, пару дней и на подножном корму перебьемся, али у местных что подрежем, не впервой. Воду, конечно, жаль — в канистрах при каждой машине запас невелик, — но до колодца как-нибудь дотянем.

Не успели мы середину спуска одолеть, как по нашей горе начались «гостинцы». Уж не ведаю, из каких калибров ворог крыл, но рвалось на вершине знатно, с гулом утробным. Били с двух сторон, утюжили холм перекрестным огнем — как раз от тех высоток, куда мы не дошли, ограничившись одной. Дистанция, ежели по лощинам да оврагам считать, верст восемь будет, а по прямой, по полету снаряда, — верст шесть. Японцы, гады, с умом подошли, сверху нас накрывают. Что примечательно, со стороны поселка — тишина, хотя известно, что там пара «Бочек» схоронена, а у тех пушечки полевые, способные верст на пять прямой наводкой угостить. Стало быть, намеренно нас выдавливают в низину, чтобы там, внизу, и принять, как дорогих гостей.

Или к тракту гонят — что куда вернее. По дороге шагоходу разогнаться — раз плюнуть, не то что в лесной чаще. Это мы с Щеглом до первого поста через жидкий подлесок неслись, а от нашей горки до поселка — посадки густые, стена к стене, там и пешему плутать до ночи, не то что машине железной. Впрочем, половину пути мы уже отмахали, авось проскочим.

Видно, что не в первый раз супостат такие «загонные охоты» устраивает — расставил нас, как зайцев, и гонит прямо под выстрел. Ну, поглядим еще, чья возьмет: догонит ли лиса волка, али волк сам зубы покажет!

Столкновение, как оно на войне заведено, стряслось внезапно, словно обухом по голове. Головная машина, коей правил провинившийся Мориц, вмиг окуталась дымом, словив снаряд в бок — удар пришелся точно, прямой наводкой, со ста саженей, не больше. К счастью, казачат моих в том «Скоморохе» не было, а то б посекло их осколками, как колосья в страду. Я с Сашкой да Петрухой шел во второй машине, под рукой у Щербака, а Ванька с Егоркой — в третьей, под началом Стеганова.

Головной «Скоморох» тотчас юркнул в сторону, скрываясь от второго залпа. Щербак, идущий следом, не мешкая, довернул корпус машины и полоснул короткой очередью туда, откуда прилетел гостинец. Супостат даже замаскироваться не успел: в наступающих сумерках черное дуло орудия на ослепительном снегу было видно, как на ладони. Очередь из нашей автоматической «тридцатки» легла точно по расчету, разметав пушку в щепки вместе с прислугой. На такой дистанции снаряд этот шансов на выживание не оставляет — лишь рваные клочья да древесная труха.

Машину нашу крутануло так, что едва позвоночники в трусы не осыпались. Пилотам-то что — они в креслах вжаты, пристегнуты ремнями, а мы, пассажиры нежданные, вынуждены вцепляться в поручни, что есть мочи. Кабы не страховочные карабины, вылетели бы с брони в два счета — а там уж либо сгубишься при падении, либо япошки добьют. Офицеры-то в плену еще могут на снисхождение рассчитывать, а мы, иррегуляры, для них — что волки в лесу: пристрелят на месте, не поморщатся, чай, не баре какие, а наемники в казенной справке.

Я перебрался поближе к кабине, постучал в стекло Щербаку и, отворив дверь, заорал во всю глотку, перекрывая яростный рык мотора:

— В поселок дуй! Плюнь на эти пушки! Япошки эшелонированную засаду выставить не успели, это так, чтоб нас затормозить, нервы измотать да сигнал подать! Коли промешкаем, сюда их «Бочки» подвалят — и тогда нас точно по веткам развесит!

Поручик лишь кивнул, не отрывая взгляда от дороги. Понял без лишних слов: не было у них задачи нас похоронить, лишь удержать на месте, пока основные силы не подтянутся, чтоб прихлопнуть, как мух.

В голове крутилась думка о том, что за безумцы решились выйти с пушчонкой против наших «Скоморохов». Либо фанатики, что жизни своей не жалеют, либо самоуверенные гордецы, что не ведают, с кем связались. А может, просто не разумеют, какая мощь скрыта в наших машинах, и мнят, что победа будет легкой, как утренняя прогулка.

Я косился на машину Морица: щит её, магией всполохами играющий, дрожал, светясь болезненно-фиолетовым. Знатная вышла затрещина! Ещё снаряд-другой — и поминай щит, как звали. И не обязательно для этого тяжелую артиллерию в ход пускать: хватит и очереди из «тридцатки», а то и той трофейной «трубы», что у меня за спиной приторочена, — прилетит такой гостинец, и разорвет купол в клочья.

И тут меня осенило: заходя в поселок, мы сами себя загоняем в волчью яму, утыканную острыми кольями. Там же пехоты — тьма! А у той пехоты, поди, таких «ручных пушек» пруд пруди. В такие минуты сердце обрывается, и я жалею, что не имею под рукой парочки стрелковых рот. Лезть в такую заварушку без сотни-другой штыков да пулеметного прикрытия — чистой воды самоубийство.

— Ох, пожгут нас, ох пожгут, черти полосатые! — прошипел я, зло скалясь и срывая с лица шарф.

Морозный воздух, резкий, как нож, ворвался в грудь, обжигая легкие. В ноздри словно раскаленный свинец плеснули, горло дерет так, что хоть вой. Но оно и к лучшему: чем сильнее я себя накручиваю, чем нестерпимей эта мука, тем злее становлюсь. А злость нынче нужна самая что ни на есть боевая, чтоб кровь в жилах закипела, да рука не дрогнула, когда придет черед сеять смерть.

Новые выстрелы раздались лишь тогда, когда наша машина вылетела к ангарам. По броне затарабанило — то пулемет захлебнулся яростью, да только пули, точно горох, бессильно осыпались о магический щит. Щербак, не церемонясь, развернул машину и послал торпеду прямо в тот дом, где в оконном проеме, заваленном мешками, засел стрелок. Снаряд угодил в самый верх рамы, вбил перекрытия внутрь и разметал кладку в прах. Окно превратилось в зияющий пролом в два метра шириной. От взрыва правое ухо заложило так, что мир утонул в звоне. Каково там Сашке, стоящему вплотную к пусковой, и думать не хотелось — дай Бог, не обожгло его пороховым выхлопом. Не рассчитана наша установка на то, чтоб с нее палить, покуда «попутчики» снаружи на броне висят!

— Дальше гони! — орал я, не отходя от приоткрытой двери. — По улице, напрямик дави, не сворачивай! На той стороне — мастерская!

Щербак лишь кивнул, направляя машину по широкой улице, где с легкостью разошлись бы две тяжелые телеги, запряженные цугом. Я обернулся, высматривая своих: вторая и третья машины шли следом, как на параде.

Мориц, сверкая полупрозрачным фиолетовым куполом щита, шел вторым, даже не пытаясь крутить орудием. Стеганов замыкал строй. Он притормозил всего на пять секунд, чтоб запустить снаряд в подозрительное здание, и тут же, в ответ на взрыв, сбоку от него грохнуло — полевая пушка ударила в упор. Шагоход Стеганова вмиг вспыхнул ослепительным куполом. Кто-то из казачат, сидевших сверху, вскрикнул — поймал-таки мелкий осколок, пробивший брешь в защите. Но крик прервался вторым взрывом. Щит, до этого мерцавший фиолетом, лопнул окончательно, осыпавшись мириадами искорок, а машину посекло градом стали и свинца. Самой-то железной твари — хоть бы хны, а вот хлопцев моих, как ветром сдуло. Одна фигура сорвалась сразу, повиснув на страховочном карабине, словно висельник на веревке, беспомощно болтаясь у коленного шарнира. Второй лишь вжался в броню, намертво вцепившись в перекладину, боясь разжать побелевшие пальцы.

Словно пелена с глаз спала, осталась лишь черная, лютая злость. На Стеганова — дурня, что решил выслужиться, сжечь еще одну точку, да подставился под залп подоспевших «Бочек», что ударили аккурат во фланг. Сам-то он своего «Скомороха» увести успел — лихо, не отнять, — только тела моих ребятушек, моих казачат, мотались теперь на броне, точно безвольные куклы, брошенные в грязь. Глядеть на это было — что ножом по сердцу.

А Щербак тем временем до конца улицу прошил, выскочил на широкий машинный двор. Краса! Там три крана, подвесы, а на них — три «Бочки» на весу, технари японские вокруг суетятся, как муравьи, не успевшие схорониться. Щербак не поскупился — по каждой «Бочке» торпедой отработал, а под занавес — еще и в кузню, что с трубой кирпичной стояла, гостинец отправил. Внутри что-то так полыхнуло, что стены вогнулись, а наш шагоход уже мчал дальше, через двор, на другую улочку.

Мориц, идущий следом, на месте развернулся. Решил, видно, погеройствовать — Стеганова вперед пропустил, сам прикрывать остался.

Не видал я, куда он целил, да только готов биться об заклад: с тридцатки своей решил он с «Бочками» пободаться. В ответ — спаренный залп полевых пушек. Грохнуло так, что у меня в ушах зазвенело на все лады. А следом — взрыв протяжный, раскатистый: так рвутся снаряды один за другим, когда боезапас детонирует.

— Писец котенку, — прошептал я едва слышно, торопливо крестясь на развалины. — Упокой, Господи, душу грешную…

Пока Мориц своим «Скоморохом» принимал на себя всю ярость японских пушек, Стеганов, словно ошалелый, рванул вперед, завершая дело, начатое Щербаком. Две торпеды одна за другой влетели в кузню, а следом тридцатка всадила туда короткую очередь, превращая мастерскую в пылающий склеп. Мы же, не сбавляя хода, прошили хлипкий частокол, влетая во второй двор, набитый обозными телегами. Щербак не стал их объезжать — он давил их тушей шагохода, кроша дерево в щепу, вдавливая оси в мерзлую землю, не заботясь ни о краске, ни о целости ходовой. Позади нас, в дыму и гари, непрерывно грохотали очереди пушек и тяжелые разрывы — там кипел настоящий ад.

Я только и успевал вжиматься в холодную броню, пока нас подбрасывало на этом нелепом «танце» по обломкам. Щепки летели тучей, секли лицо, но теплая бекеша держала — не пронять! Наконец, изломав в щепу весь обоз, поручик направил машину к выходу на тракт. Но там нас уже поджидали: конный разъезд, да не простой, а с теми самыми «трубами»-пушками. Двое всадников вскинули тубусы на плечи, едва успев прицелиться, и полоснули огнем. Их обдало густым пороховым дымом, опалив усы, но снаряды легли вкривь и вкось: один просвистел саженях в двух от меня, а второй ударил точно в магический щит. Тот вмиг полыхнул болезненным фиолетовым светом, пошел рябью и начал опасно мигать, давая слабину.

Щербак ответил очередью с тридцатки, хотя патроны тратить было уже лишним: пороховой выхлоп всадников перепугал лошадей так, что те вздыбились, сбрасывая хозяев в снег. А уж по лежачим мы проехались с особым удовольствием, прибавляя ходу, дабы унести ноги из этого проклятого поселка.

Отбежали версту — не меньше — и только тогда остановились, развернувшись лицом к лесу. Надо было перевести дух, оглядеться, да пересчитать оставшихся в живых. А считать-то было, по правде сказать, почти некого. Спустя минуту из дымного марева показался Стеганов — плутал в переулках, бедолага. Его шагоход выглядел как решето: вся броня в отметинах от пуль и осколков, из рваных ран валил густой черный дым. Двигатель стонал, работая на последнем издыхании, с лязгом и надрывом. А тел моих казачат на броне уже не было — видать, стряхнуло их взрывами, остались лежать там, в кровавом месиве поселковых улиц, тихие и холодные.

— Командир, уходи! Не вытянем мы за вами, ходовая в хлам, больше тридцати верст не выжмем! Движок помирает, вот-вот дух испустит, — прохрипел подпоручик, высунувшись из люка. Его лицо, перепачканное гарью, перекосило от бессильной злости. — Мы в лесок отойдем, там и встретим гостей. След в след за нами две «Бочки» чешут — улей мы знатно разворошили! Шесть машин под откос пустили, пехоты положили — не счесть, да два орудия в куски разнесли. Нас теперь с потрохами сожрут, ежели не притормозим!

— Прав он, — отрезал я, не дав Щербаку и слова молвить — просто уперся ладонью ему в плечо, запихивая обратно в кабину. — Сваливай, поручик! Я с ними останусь. Коли «Скомороха» подобьют, за мной по лесам петлять устанут. А труба эта — ты сам видал, как она шагоходы жрет, щит почти в ноль выбила! Сдюжу. И вот что: найди ту падаль, что нас продала, и хлебало ему разнеси в кровь. Не прощаемся!

Я отщелкнул карабин страховочный. Плевать, что Щербак там в кабине матерился, как извозчик — решение было принято. Спрыгнул на мерзлый наст, винтовку к плечу прижал. Щербак колебался недолго — мотор взревел, и машина его рванула по тракту, уходя из-под удара.

Я обернулся к Стеганову. Его шагоход, чадя черным дымом, еле развернулся на месте и приставным шагом ушел в густую хвою, выставив лишь стволы орудий, словно рога затаившегося зверя. Я же перебежал через дорогу, на ходу скидывая «трубу» с плеча. Бог весть, как они её кличут, а по мне — так верное средство супротив железных тварей.

— Идут, черти! — гаркнул Стеганов, и тут же «тридцатка» его захлебнулась яростным лаем, поливая свинцом лесную опушку.

Я припал к земле, вжавшись в сугроб, выжидая. В поселке, откуда ползли наши преследователи, что-то гулко ухнуло — огненный столп взметнулся к небу.

— Есть! — взвыл Стеганов, перекрывая грохот боя. — Еще одну «Бочку» приложил! Аха-ха! Горите, чертяки узкоглазые!

Не успел Стеганов и радостью своей захлебнуться, как в его «Скоморох» прилетел карающий снаряд. Японцы, гады, мстить умели — точечно, без промаха. Болванка, прошив густую хвою, точно хирург, влетела в самое остекление кабины. Машину качнуло, затрясло, и она, словно подкошенная, рухнула навзничь, встав на «мостик» — на согнутые в предсмертном судороге коленные шарниры. Стволы орудий безвольно задрались в черное ночное небо, замерли, как памятник самим себе.

Я тяжело вздохнул, прикрыл глаза и отсчитал до пяти. Тишина. Никто из кабины не выбирался — некому было. Стеганов с напарником там, поди, превратились в кровавое месиво. Хоть в том удача, что боезапас не сдетонировал — видать, всё выплюнули в пылу погони, до самого донышка опустошили ящики.

Я плотнее вжался в кору старой ели, поудобнее перехватил «трубу». Винтовку, подумав, забросил за спину — против железной машины она что щепка, а вот револьвер, что сейчас грел ладонь в кармане, — другое дело. Скорострельность, надежность, да и подпустить я их собирался на верный выстрел, чуть ли не в упор. Помирать, конечно, дело не из веселых, да и не больно-то хотелось, но, видать, удача моя, что доселе шла верным спутником, нынче свернула на другую дорогу.

Земля отозвалась мелкой, неприятной дрожью. Близко. «Бочка» неслась на полном ходу, не жалея металла, а следом — с десяток всадников, топот которых сливался в единый гул. Я нервно усмехнулся, проверяя, легко ли выходит «труба» из захвата. С такой оравой мне, пластуну, не сладить, как ни крути. Но и подарок им будет не из легких. Раз уж суждено голову сложить, так пусть запомнят, какой ценой дается русская кровь. Пусть знают: с казаками тягаться — это не в карты играть, тут и ответка прилететь может, такая, что кишки наружу.

Ну что, господа хорошие, добро пожаловать в ад. Поглядим, кто из нас сегодня с чертом первым повстречается.

— Эх, была не была, где наша не пропадала! — прошептал я, вскидывая «трубу» на плечо и срывая защитные крышки. Оглянулся по сторонам: позади чисто, припасть не к чему. Понятно, как эта штука работает: пороховой выхлоп бьет назад, толкает снаряд вперед — физика простая, как дважды два. Архаичная, одноразовая, но сейчас, когда свои машины остались грудой железа, — единственная надежда. Видать, и у японцев с шагоходами не густо, раз они такое «ружье» в дело пускают.

«Бочка» затормозила метрах в двадцати, разворачивая ствол на остов Стегановского «Скомороха». Щит на ней мерцал фиолетовым — видать, Стеганов перед смертью успел-таки подпортить ей защиту. Я поймал остекление кабины точно на линию прорези, задержал дыхание и вдавил спуск.

Грохнуло так, что свет померк. Левую руку прошило огнем, и тут же её точно не стало — отнялась напрочь, безжизненным кнутом повисла. Звуки мира утонули в монотонном, тошнотворном звоне, а перед глазами заплясали искры. Правая рука не сдюжила, выпустила «трубу», и та отлетела в сугроб, но своего я добился. Снаряд прошил щит, точно бумажный лист, вломился в кабину и расцвел там фонтаном осколков. Следом детонировал боекомплект: «Бочку» так полыхнуло изнутри, что огненный столб вышиб остатки стекол, а полевую пушку сорвало с погона, как щепку, и воткнуло стволом прямо в мерзлую землю.

Я рухнул в снег, едва не теряя сознание от боли, что начала просачиваться сквозь онемение. В ушах звенело, голова гудела, словно медный котел, по которому били молотом. Но сквозь туман я видел: цель достигнута. «Бочка» догорала, черный дым перемешивался с белым снегом.

Всадники, замерев в нерешительности, начали осаживать коней, вглядываясь в густую чащу. А я, собрав последние крохи воли, рванул в лес. Левая рука, онемевшая и чужая, безвольно моталась вдоль тела, а правая слушалась едва-едва, точно через силу. Ноги — вот единственное, что еще держало меня в этом мире. Не ведая как, я умудрился сжать рукоять револьвера в правой кисти. Взгляд прикипел к темным силуэтам елей: знал — если опущу глаза, если увижу, как подкашиваются сапоги в глубоком снегу, точно рухну и больше не встану. Только вперед. Только напролом.

Тишину леса разорвали выстрелы. Я даже не слышал их звука — лишь сухой щелчок и резкая вспышка боли в щеке, когда щепка от дерева, ударенная пулей, хлестнула по лицу. Лицо залило горячим — то ли кровь, то ли растопленный снег, — но я не чувствовал ни боли, ни холода. Ноги наливались свинцом, каждый шаг давался словно через болото. В голове билась одна мысль: упаду — конец. Нужно бежать, пока они спешиваются, пока путаются в конской сбруе и ветвях. Это мой единственный залог времени, мой шанс перевести дух и подготовить ответный укус.

Но судьба, видать, устала играть со мной в догонялки.

Резкий, хлесткий удар в спину. Я даже не успел вскрикнуть — ноги в одно мгновение превратились в вату, и я рухнул в сугроб, зарываясь лицом в ледяную крошку. Сквозь накатывающую черную пелену я, собрав все оставшееся мужество, перевернулся на спину, вскидывая револьвер. Перед глазами плыло: то ли лес сгустился в непроглядную тьму, то ли кровь окончательно застила зрение, превращая мир в багровое пятно.

Я не видел врагов. Я просто знал, что они там — позади, на опушке.

Палец с остервенением давил на спуск. Револьвер подпрыгивал в слабеющей руке, выплевывая огонь в пустоту. Громкие, сухие хлопки эхом отдавались в ушах, пока боек не начал глухо щелкать по пустым каморам.

Последний щелчок прозвучал как приговор. Рука с револьвером бессильно упала в снег. Лес, казалось, затих, прислушиваясь к моему угасающему дыханию. Где-то вдали послышался конский топот — они приближались, осторожно, шаг за шагом, опасаясь западни. Я закрыл глаза, чувствуя, как морозный воздух становится всё слабее, всё дальше… Но даже в этот миг, когда тьма сомкнулась окончательно, я не жалел. Я сделал всё, что мог. А если и суждено было остаться здесь, в этих проклятых снегах, то я по крайней мере не сдал позиций без боя.

Я разжал пальцы, и стальной револьвер беззвучно утонул в пухлом сугробе. Потянулся было к поясной сумке, где покоился второй «верный друг», но рука, еще мгновение назад такая послушная, теперь была чужой — куском дерева, пришитым к плечу. Разум, еще не успевший окончательно выпорхнуть из искалеченной оболочки, с удивлением наблюдал за этим предательством плоти.

Тело превратилось в немую, безразличную массу. Ни холода, ни жгучей боли — лишь где-то глубоко внутри, в самой груди, отчаянно колотилось сердце. Оно выбивало рваную дробь, барабанило в ушах, соревнуясь с противным, высоким звоном, который постепенно заполнял собой всё пространство. Пальцы правой руки еще дергались, бездумно перебирая грубую ткань брезентовой сумки, но я уже не понимал — зачем? Зачем эта суета, когда тишина вокруг становится такой густой, что её, кажется, можно черпать горстями?

Никакого света, что сулили байки у костра, не было. Да и нужен ли он? Передо мной расстилалась лишь бархатная, ласковая темнота. Странно, но она не пугала. Напротив — приносила избавление. Дикая, невыносимая усталость, копившаяся неделями в окопах да на маршах, наконец нашла себе пристанище. Это спокойствие, холодное и неумолимое, навалилось сверху, как тяжелая медвежья лапа, придавливая к земле.

Я сделал последний вдох. Воздух, еще секунду назад ледяной и острый, вдруг перестал обжигать. Он показался мне мягким, почти осязаемым, но легкие уже не слушались — они не смогли раскрыться, чтобы принять его в себя. Глоток застрял в горле, комом горькой невысказанности, замер, не дойдя до сердца.

Я закрыл глаза. Звон в ушах стих, превратившись в далекий, едва слышный шелест ветра в верхушках елей. Наверное, именно так падает первый снег на забытую могилу — тихо, безмолвно, навсегда укрывая собой всё, что было: и ярость, и обиду, и ту далекую жизнь, где мы ещё смеялись у костра. Теперь остался только покой. И бесконечная, глубокая ночь.

Света не было. Сознание, точно в киселе завязшее, еле теплилось, и ощущения мои были до того чуждыми, что и описать-то мудрено. Тело мое — о, Господи, сохрани! — будто вовсе перестало быть плотью, превратившись в некое безвольное желе, которое неведомая сила то и дело терзала: мяла, колола, давила. Боли при этом — никакой, лишь чувство, как вминают меня в землю, а я, словно бы упругой нечистью налитый, всякий раз принимаю прежнюю форму.

Единственным оплотом здравия оставался желудок. Одолевали меня позывы к рвоте, иль нечто на то похожее: казалось, в самом средоточии нутра моего всё сжимается в тугой узел, поднимается спазмом и с тяжким облегчением исторгается вон. И длилось это, по ощущениям, целую вечность. Бывало, вольют в меня некую дрянь, внутри всё затяжелеет, осядет, а затем — вновь исторгнется тягучей, липкой слизью.

Следом за чревом очнулось сердце. Слышал я его стук, да странно как-то: билось оно с правой стороны, а слева — точно заложило уши ватой, мертвая тишина. Стук тот жил своей жизнью: то заходился яростным грохотом, заставляя мышцы мои сводить судорогой, то затихал, едва теплясь, и тогда тело мое обмякало, превращаясь в бессмысленную вату.

В один из таких моментов, когда сердце забилось особливо тяжко, прорезалась боль. Не острая, не режущая, а тянущая, давящая, точно саван обволакивающая меня со всех сторон. Понял я — это она, боль-кормилица. Обрадовался я ей, как родному человеку: раз болит — значит, жив! Значит, еще не отошла душа в горние пределы. Теперь лишь бы сил хватило, чтоб не испустить дух прежде, чем опомнюсь окончательно.

Да только верилось в спасение с трудом. Скорее всего, бросили меня японцы в лесу на погибель — за ненадобностью, в крови истекать. Поди, всадили пулю-другую для верности, да промазали мимо жилы, вот и околеваю я теперь, замерзая в снегу от лютой кровопотери.

Впрочем, сам поток мыслей сих, ясных и горьких, говорил о том, что разум мой, слава Богу, не поврежден. Тело — то да, не слушается, точно одурманенное чем-то нечистым. Не привелось мне самому пробовать всякого рода дурманы, про кои друзья-товарищи байки рассказывали, но, верно, ощущения сии весьма на тот яд походят — душные, вязкие, лишающие воли.

Вскоре холод сменил свой лик. То был уже не лютый зимний мороз, жаждущий испить мою душу, а холод некий «тканевый», словно распахнули настежь окна в душной светелке, оставив меня под одной лишь тонкой простыней на сквозняке. Догадка сия окрепла, когда вернулся слух, пусть пока лишь на правое ухо. Донеслись до меня обрывки чужой, гортанной речи на японском, мерный топот сапог, звон склянок да бряцание железа.

Звуки сии долетали до меня отрывками, и между ними, казалось, пролетали целые вечности, измеренные сотнями, ежели не тысячами ударов сердца. В какой-то час я вовсе потерял счет времени, и разум мой вновь заструился киселем. Но влитая мне в глотку жидкость — горькая, а иной раз приторная, с душком трав — окончательно уверила меня: я в лазарете. Усердствуют лекари, не дают духу вон уйти, подпитывают немощную плоть, дабы не иссох я от жажды и истощения.

Один раз опоили меня чем-то спиртовым. В горле вмиг заполыхало, я вздрогнул, силясь разразиться кашлем, но голоса не было — лишь спазм прошел по мышцам, да грудь сдавило такой лютой болью, будто парочка пушечных снарядов легла мне прямо на ребра.

Сколько дней и ночей пролежал я в том забытьи — неведомо. Но в один из дней я почувствовал на себе ласку ярило: солнце пригревало нижнюю часть лица, всё, что ниже носа. Легкий ветерок шевелил усы, холодил гладко выбритые щеки. Меня куда-то переносили. Медленно, бережно, в полнейшем безмолвии, нарушаемом лишь шарканьем сапог да сухим, дробным хрустом наста под ногами.

Японские команды доносились откуда-то из поднебесья, издалека, а вот снег трещал совсем рядом, чуть ли не у самого моего уха. Словно бы тащили меня волоком, головой по сугробам, да только холода я не чуял — кто-то, неведомый попечитель, укутал меня в колючее, грубое сукно одеяла, оставив на свету лишь малую часть лица. Жизнь, хоть и в обличии плена, всё еще теплилась во мне, не желая уступать место вечной тьме.

Попытка отворить очи отозвалась в левой глазнице такой острой, колющей болью, что искры из глаз посыпались. Правое веко предательски задрожало в нервном тике, но всё ж таки поддалось: сквозь щёлочку, поверх плотно намотанных бинтов, я увидел тусклый, белёсый свет солнца.

Раздался хлопок двери — меня внесли в избу. Свет погас, и мне ничего не оставалось, как вновь смежить веки, пытаясь унять нестерпимую ломоту. Но те, кто тащил мою бренную тушку, передышки не дали: грубо, без всякого сострадания, сгрузили меня на жёсткие деревянные нары. Под голову, будто в насмешку, подпихнули некое подобие подушки, набитой колкой шелухой.

— И чего вы его сюда приволокли? — донеслось до меня ворчливое, недовольное бурчание, и — о чудо! — на чистом русском языке. — Жмуров нам здесь только не хватало! Того и гляди, дух испустит прямо на нарах, если уж не отправился в обитель вечную. А нам потом что, хлопотать над ним до самого обхода?

— Приказано было, — донёсся с порога равнодушный, сухой ответ.

Зашагали сапоги. Несколько человек обступили нары. Кто-то, не церемонясь, взялся за мою левую руку, принялся щупать кисть, предплечье. В конечности, к моему удивлению, начало возвращаться чувство, но пальцы всё ещё пребывали в глубоком онемении — ни единым движением не мог я их пошевелить, будто были они не мои, а чужеродные, к телу приставленные. Я лежал, затаив дыхание, и слушал, как жизнь, пусть и в плену, всё ещё продолжает свой нескончаемый бег.

Кто эти люди? Свои? Пленные? Сердце моё, хоть и глухо, но отозвалось на родную речь, да только сил спросить не было — лишь лежал я, прислушиваясь к их суетливому шороху, да гадая, какая участь уготована мне в этом логове.

— Зря ты, Палыч, наговариваешь, — прозвучал негромкий, уверенный голос. Судя по тембру, принадлежал он человеку пожилому, лет этак пятидесяти с лишком. — Вон какой крепкий рубака, сразу видно — не из последнего десятка.

Вмиг стало зябко: с меня сорвали колючее одеяло, и, судя по тому, как по груди и животу забегали мурашки, задрали исподнюю рубаху.

— Нет, братец, этот точно не помрет, — усмехнулся старик, и в его голосе послышалось какое-то профессиональное, почти ласковое любопытство. — Ты погляди-ка, живого места на нем почитай и нет! Тут и штыком, видать, ворошили, и легкие прокалывали, и картечью секло, а это вот — след от ножа, глубоко зашел. А вон — зарубка от сабли на боку. Видать, недорубили басурманы, спешили. Такой живучий, как кошка — не помрет. Уж от оторванных пальцев и ожогов — точно не околеет!

— Ты так же про того молодого говаривал, — не унимался ворчун Палыч. — «Молодой, — сказывал, — крепкий, от ожогов не двинет коней». А он, поди ж ты, приставился через три часа. Даже покормить не успели, как помер.

— Этому уже в ихней кунсткамере операцию делали, — ответил старик, и, кажется, усмехнулся в бороду. — Вон как кисть пришили — такое за час не состряпаешь. И рана уже затягиваться начала, коркой взялась. С недельку он, верно, у них на койке провалялся. Да и ожог-то — глянь, в шрам превращается. Ну-ка, сынок, — обратился он ко мне, — стони, ежели хочешь, чтоб я повязку с лица снял!

Я попытался простонать, да вышел из груди лишь сиплый, надсадный хрип. Горло моё было словно песком набито. Старик тотчас бережно приподнял мою голову, приложил прохладную кружку к губам и стал вливать воду — понемногу, осторожно. Я принялся жадно глотать, да так ретиво, что вскорости закашлялся. Кто-то утер мне губы и щеки, а после принялись за бинты.

Как только полоски ткани отделились от лица, глаза мои пронзила нестерпимая резь. Свет, проникающий в избу, показался мне острее клинка. Правый глаз ещё держался, терпимо было, а вот левый — словно бы раскалённым железом прижгли.

Я лежал, сжимая кулаки от нестерпимой боли, и прислушивался к их разговору, стараясь понять, в чьих же я руках оказался. Судя по всему, я в лазарете, среди пленных, и этот старик — один из наших, врачеватель поневоле.

— Ох ты ж, Господи помилуй! Это как же его так опалило-то? — удивленно пробормотал Палыч, и я ощутил, как сухие, прохладные пальцы коснулись моего лба. От этого прикосновения дурман в голове чуточку отступил, и стало полегче. — Нешто взрывчатка какая вблизи рванула? Братко, а ты, часом, не сапер ли? Был тут у нас один такой, паренек молодой, так его ровно так же прижгло, когда он с какой-то адской машиной возился. Диверсант, итить его за ногу. Сам подорвался, да еще и в плен угодил.

— Казак он, — веско отрезал старик. — Ты чего же, Палыч, казака от пехотного оборванца не приметишь? Эх, молодёжь, дальше своего ружья ничего и не видела. А погляди: человек кавалерийской выправки, а судя по всему, в пешем строю бился не реже, чем в седле. Да и посмотри, под ворот рубахи у него образок вшит.

— Да ну, брешешь! — с сомнением проворчал ворчун. Я почувствовал, как с меня, не церемонясь, стянули рубаху. — И вправду… Николай Чудотворец. Пришит по-мужицки, стежками крупными, грубыми. Вроде и не юнец уже, а, видать, без женского пригляда остался, раз сам шил…

— Ну, серьги в ухе нет, значит, не единственный он у матери, кормилец, — добавил старик.

Они еще долго судили да рядили, перемывали косточки всему казачеству, вспоминали каких-то общих знакомых, чьи имена отзывались в моей памяти смутной, далекой болью. Слышно было, что в комнате мы лишь втроем: шаги отдавались гулким эхом по дощатому полу, а тишина между фразами была плотной, застоявшейся.

Алексеевич — так, стало быть, звали старика — то и дело отходил в сторону, должно быть, к своим нехитрым припасам, и тут же возвращался. Он то и дело припадал к моим губам кружкой с водой, а Палыч, несмотря на свое ворчливое нутро, нет-нет да прикладывал пальцы к моему лицу, снимая тяжелый, душный жар, что источали мои раны.

В их голосах, несмотря на всю горечь плена, слышалась какая-то простая, мужицкая доброта, от которой на душе становилось немного теплее. Я лежал, боясь шелохнуться, чтобы не спугнуть это короткое затишье. Теперь я знал: здесь, в этой тесной каморке, меня не бросят. Но кто они такие? Пленные? Или, может, приставленные прислуживать при японском госпитале? Слишком много вопросов начало ютиться в моей голове.

Так потекли дни моего сидения в сей странной, поневоле сложившейся компании. Трижды в сутки отворялась дверь, принося нам скудную снедь. Судя по звону ложек да хрусту костей, Алексеевич с Палычем харчевались изрядно, мне же всяк раз доставалась лишь жиденькая похлебка, в которой плавал разваренный до состояния клейстера рис да ошметки курятины. Ни соли, ни перцу — одно лишь пресное варево. Раз в два дня, когда приносили горячую воду, наступало время мытья. Тут уж за дело брался Палыч: ворчал, бранился, как заправский сапожник, но руки у него были надивление спорыми и не знающими брезгливости. Алексеевич же, тот всё наставлял со стороны: то подметит, что повязку следует ослабить, то укажет, где кожа воспалилась.

День эдак на четвёртый набрался я сил настолько, что смог наконец подать голос. Ох, и тяжкое это было дело! Каждое слово отдавалось в груди, словно раскалённым железом жгло, и я неизменно заходился надсадным кашлем. Алексеевич, старик учёный, сказывал, что сие есть последствия внутренней контузии, что всё нутро мне переворотила. Палыч же, по своему обыкновению, гнул своё: мол, не контузия это вовсе, а просто нрав у меня нелюдимый, и их, грешных, компания мне не по нутру.

— Брешешь, — прохрипел я едва слышно, силясь растянуть губы в подобии улыбки. — Как есть… брешешь.

— Ты бы попридержал свою улыбку, братское сердце, — рассмеялся Палыч, в голосе коего впервые проскользнули добрые нотки. — У тебя ж сразу левый глаз дёргаться начинает, а там у тебя рана свежая, язвы сплошные — зрелище не для слабонервных. Прямо скажем, будто мертвец скалится.

Совет его я в толк взял и с того часа старался лицом не играть. Лишь усмехнулся одними уголками губ, когда Алексеевича — во как! — повели на прогулку. Палыч тогда весь извёлся, бурчал себе под нос, возмущаясь, с какой такой стати выбор пал не на него. Как выяснилось, японцы наших пленных порой выводили на разные «культурные мероприятия», особливо ежели те вели себя смирно и попыток к побегу не предпринимали. Диковинное это дело, конечно, но в плену, видать, свои законы.

Я прикрыл глаз, вслушиваясь в удаляющиеся шаги старика. В голове, меж тем, зрела мысль, всё более овладевавшая моим сознанием: коль скоро их водят гулять, значит, есть связь с внешним миром, значит, знают они, где мы находимся, и что происходит за стенами этого лазарета.

От моих соседей, старых служак, я помаленьку узнавал нутро этого места. Казаков здесь — по пальцам пересчитать, да и то — всё пацанье желторотое. Двоих молодых, легкораненых, японцы приспособили под «артистов»: возят их с конвоем в город, чтоб те перед публикой фланкировкой да джигитовкой потешали народ. Цирк, да и только…

Сам же лагерь разбили при старом храме. Стража здесь — сплошь местные монахи-вербовщики, хоть и с ружьями, да приглядывают за ними, как за зверьем в клетке. Пленных сотня наберется. Большинство маются в общем зале, на подстилках, отгородившись от мира тряпичными шторками. Меня же упекли в отдельную коморку — видать, лычки вахмистрские, что на погоне уцелели, глаза им мозолили.

Сожители мои оказались господами офицерами: поручик — старик Алексеевич, да Палыч, подпоручик. Оба из резерва, несли службу учебную, да угодили в переплет, когда японцы ихнюю роту пополнения врасплох застали. В плен взяли с боем, как положено, а как разобрались, кто есть кто — так командира роты и взводного в «офицерскую» клетку и определили. Они-то здесь, почитай, за главных: дисциплину блюдут, грамоте молодых учат, пока японцы нос не кажут.

На одно из таких занятий и меня приволокли. Я там, от нечего делать, да от слабости, и уснул прямо на полу. Прошла неделя, как меня к ним подселили. Ноги понемногу обрели твердость, а вот глаз… Правый еще худо-бедно видел, а левый словно смолой залит — пришлось черной повязкой прикрывать, чтоб свет не мучил. Но куда горше была кисть левая: осколки прошлись по ней, как коса по траве. Срубила мизинец и безымянный, оставив культю трехпалую. Сшито было ладно, аккуратно — японский лекарь, что заходил раз в сутки, только качал головой, дивясь моей живучести. Палыч, что поднаторел в их наречии, переводил мне: мол, доктор такого случая отродясь не видывал.

И вот, когда я встал на ноги, да научился с грехом пополам ложку держать и в нужду ходить, пришел мой черед. Вызвали на допрос.

Я ждал этого часа, как ждут грозы после духоты. Было ясно, как божий день: все мои пожиткы перетрясли, письма, бумаги — всё изучили. А учитывая, при каких обстоятельствах они меня «брали» — когда мы, как волки, в лесу отбивались, — вопросов ко мне у них накопилось предостаточно.

Я поправил на плечах ветхую рубаху, потянул плечом занемевшую культю, чувствуя, как внутри закипает холодная, как лед, ярость. Пусть спрашивают. Я-то знал: правда моя, а за плечами — честь, которую в плену не оставляют.

— Ну, братцы, — обернулся я к Алексеевичу и Палычу, — коли вернусь — перетрем еще. А не вернусь — помяните добрым словом.

Я вышел в коридор, где уже ждал караул. Шаг мой был нетвердым, но голову я держал прямо. В конце концов, я был русским вахмистром, и даже в этой проклятой монашеской обители я не собирался давать им повода думать, что сломали они во мне что-то, кроме костей.

Дознаватель, худощавый мужчинка лет тридцати, даже не удостоил меня взглядом, когда я вошел. Одет в китель, но голову держал непокрытой, являя миру гладкий, блестящий череп. Сидел он за столом из черного, словно запекшаяся кровь, дерева, испещренного резьбой — ящерицы да змеи сплетались там в какой-то бесовский хоровод. На столе — бумаги, карты наши трофейные, папки, перевязанные бечевой.

Я же впился глазами в стену за его спиной. Там, на рисовой бумаге, был оттиск рыбины — огромной, в рост человеческий. Оттиск такой четкий, что, казалось, я чувствую чешую под пальцами, а щучья пасть вот-вот лязгнет в тишине кабинета. Детализация пугающая, точно саму рыбину живьем на лист кинули.

Тишина давила. Слышно было лишь, как перо японца — тонкое, как игла — скребет по бумаге. Я, покуда он был занят, прикидывал варианты. Наручников нет, стража за дверью, на столе — нож для писем, тяжелый, из доброй стали. Одно резкое движение — и перережу я этому «грамотею» горло прежде, чем он пискнуть успеет. А там — револьвер из кобуры, и — будь что будет.

Но стоило мне лишь податься вперед, как японец, не меняя позы, поднял на меня взгляд. Глаза у него были узкие, холодные, как у той самой рыбы на стене.

— Вахмистр Гриневич, — проговорил он. Его русский был сух и правилен, без малейшего акцента, как у заправского учителя гимназии. — Я прекрасно понимаю, что вы воин. Ваше желание убивать сейчас буквально висит в воздухе, оно почти осязаемо. Но я прошу вас: посидите спокойно. Мои методы не требуют насилия, а ваша смерть при попытке побега лишь усложнит жизнь вашим товарищам в лазарете. Я скоро закончу.

Мысленно я сплюнул, подавляя в себе невольный озноб. Сенсорик. Ну надо же, угораздило напороться на такую тварь. Этих «читателей душ» в армии не жаловали, а меж собою называли «потрошителями». Боевой маг хотя бы бьет открыто, огнем да сталью, а этот — в мысли лезет, как в собственный карман, выуживая самое сокровенное. Стало быть, и мою ярость, и прикидки по поводу ножа он видел, как на ладони. Пришлось мне экстренно закрываться, уходя в простую, тупую злобу, как в непроницаемый омут — пусть захлебнется в этой мути.

Японец закрыл папку, изящным жестом отложил перо и улыбнулся — вежливо, мягко, точно старый знакомый, приглашающий к чаю.

— Я рад видеть вас живым и относительно целым, — пропел он, и от этой его слащавости у меня зубы заныли. — Хирурги наши старались, спасая вас… О, я чувствую, вы в замешательстве?

Он рассмеялся, а я лишь молчал, глядя на него тяжелым, немигающим взглядом. Вербовщик. Старая, как мир, песня: сперва убаюкать, потом надавить, а напоследок — предложить выбор без выбора. Я держал лицо — маска каменная, равнодушная, словно я не пленник, а сторонний наблюдатель на суде.

— Видите ли, — продолжал он, подаваясь вперед, — мой дядя — инженер, создатель той самой «трубы», что едва не отправила вас на тот свет. И вы, вахмистр, первый человек на моей памяти, кто не только совладал с этим чудовищем, но и остался жив после выстрела. Ранее, считалось нормой, что стрелки, использующие данные орудия, шли на верную смерть и погибали… Так что ему бы хотелось послушать человека, который выжил и возможно, обкатать еще несколько вариантов труб.

Он замолчал, ожидая реакции. Я едва заметно ухмыльнулся, зная, как это выглядит для него — должно быть, как оскал загнанного зверя. Он чуть дернулся, видимо, его сенсорный нюх уловил мою истинную оценку его слов.

— Понимаю ваше недоверие, — кивнул он, не теряя самообладания. — Но вдумайтесь: альтернатива — общие нары, голод и забвение. А здесь — сотрудничество, личное внимание, изучение вашего… редкого опыта.

— Вы хотите, чтобы я помог вашему дяде разработать противошагоходную пушку, которой сможет пользоваться простой солдат? Таким образом вы уравновесите положение дел на поле боя, где полевая артиллерия не справляется с шагоходами из-за разгромного проигрыша в маневренности и наличии у машин магических щитов, — спокойно произнес я и ухмыльнулся. — Вы фактически предлагаете мне предать свою родину и помочь противнику разработать оружие для борьбы с передовыми машинами. Ваши Бочки значительно уступают нашим Скоморохам в мобильности и могут что-то противопоставить, только в засадах и городском бою.

— Вот видите, вы умный человек, — дознаватель радостно захлопал в ладоши. — Итак, ваш ответ да, или же, конечно, да?

— Позвольте полюбопытствовать, довольны ли вы вашим нынешним житием-бытием? — обратился ко мне господин, облеченный в строгий вицмундир с жилетом, державший себя с той особой, почти светской принужденностью, что казалась совершенно неуместной в сем суровом краю, где мы, русские люди, волею судеб оказались под пятою японского неприятеля. Впрочем, господин сей, пребывая в положении нейтрального наблюдателя, держался с великим достоинством. Каково же было мое изумление, когда выяснилось, что сей визитер пожаловал к нам с жалованием! Оказалось, что в штабе были осведомлены о моем пленении, и потому мне был вручен конверт с изрядной суммою, сопровождаемый сухим предписанием: с сего дня я в списках полка более не числюсь, а по исцелении от ран обязан немедля следовать в Санкт-Петербург.

Начальство лагеря, ознакомившись с бумагами, отнеслось к ним с немалым скепсисом, прозрачно намекая, что мое выздоровление затянется на долгие месяцы — особливо коли принять во внимание пагубное влияние здешнего сырого климата на мои ожоги, полученные при пресловутом испытании ручного орудия. Словом, мне было дано разуметь, что лучше бы мне остаться здесь и нести службу при дядюшке здешнего коменданта. Впрочем, сей загадочный родственник, несмотря на обещания, данных нам три дня назад, так и не изволил явиться. Полагаю, виной тому визит сего господина в сюртуке, который, войдя в нашу «офицерскую» камору точно в собственный кабинет, вольготно расположился на походной койке, нарушив тем самым привычный ход вещей.

Как вскоре выяснилось, конверты были припасены не только для меня. Жалование получили решительно все пленные, а иным даже пожаловали награды. Но пуще денег нас взволновал привезенный им «вестник» — несколько листков, сшитых грубой бечевой. Для простого солдата сии бумаги, быть может, и не имели иного употребления, кроме как служить средством для отирки в нужниках, но для нас, трех офицеров, они стали драгоценным глотком живительной влаги из того большого, шумного мира, от которого мы были столь жестоко отсечены.

— Господа, сдается мне, что это не что иное, как самая настоящая революция, — задумчиво, с тяжелым вздохом промолвил Иван Палыч, едва лишь заезжий инспектор скрылся из виду. Старый ворчун в пятый раз перечитывал газетные столбцы, тщетно пытаясь отыскать в них тайный смысл или скрытую угрозу, но строки казались подозрительно безмолвными.

— Кучка полоумных, не ведающих своего счастья, вообразила, будто им дозволено вершить судьбы державы, — с ледяным спокойствием парировал Олег Алексеевич, раскуривая трубку. — Едва ли они способны совладать с десятком таких же оборванцев, как они сами, а лезут в государственные мужи!

Для Олега Алексеевича, старого служаки, чей взор был закален суровой армейской выучкой, разгон шествия рабочих был лишь актом усмирения буйной толпы, необходимой мерой поддержания порядка. Палыч же, человек чувствительный, едва сдерживал праведный гнев, помышляя о том, что рука русского солдата была поднята на своих же братьев — безоружный люд.

Я же в их прения не вмешивался, предпочитая отсиживаться в полумраке, притворяясь дремлющим, а подчас и вовсе ссылаясь на гул в ушах от былых контузий, хотя каждое их слово явственно доносилось до моего слуха. По правде сказать, до политических дрязг мне дела не было. Я всегда почитал себя птицей невысокого полета и в горние выси чинов не рвался. Более того, здесь, внизу, в тени событий, мне дышалось много привольнее. Еще в бытность мою на службе я уяснил: чем выше пост занимает человек, тем тяжелее гнет ответственности и тем беспокойнее становится его сон. Между простым стрелком и командиром взвода лежит целая пропасть: пока один может почивать безмятежно, второй погряз в бесконечных депешах да рапортах, просиживая ночи над бумагами и униженно договариваясь со всеми, от кого хоть что-то зависит. Конечно, сей нелегкий труд сполна вознаграждается казенным жалованием, но, положа руку на сердце, признаюсь: на честной военной службе больших капиталов не сколотить, а душу положить — раз плюнуть.

Вот продолжение текста, выдержанное в стилистике того времени:

— И все-таки, это немыслимо! — сокрушался Палыч, с дрожью в руках наполняя стаканы дымящимся чаем. — Мирная демонстрация, господа! Толпа, в которой и матери с младенцами, и старики… И ведь нашелся же изувер, у которого достало духу скомандовать «пли»!

— Оставь свои либеральные причитания, — флегматично отозвался старик, отхлебывая из кружки горячий настой цвета болотной тины. — Мирная манифестация от хаотично мечущейся толпы отличается лишь тем, что у первой есть оцепление да ответственные за порядок лица. А ведомо ли тебе, любезный друг, что есть бунт мужицкий? Представляешь ли ты себе людское море в тысячу душ? А в десять тысяч? В сто тысяч? Да можешь ли ты поручиться головой, что в этой зловонной массе не затаился лихой человек с револьвером за пазухой, али с бомбой, что разнесет оцепление в клочья?

— Но ведь шли они к Государю! С прошением! Без оружия, с крестами в руках! — не унимался подпоручик, чье сердце, еще не успевшее очерстветь в горниле службы, обливалось кровью. Ведь сам он, не так давно, вышел из трудового люда. — Разве в том заключается честь русского офицера, чтобы отдавать приказ о пальбе по народу, поющему «Боже, Царя храни»? Солдаты меж собой шепчутся, что это не усмирение бунта, а бойня, за которую стыдно пред Богом и историей!

— Солдаты — народ темный, вечно шепчутся, — парировал Алексеевич, чеканя каждое слово. Он происходил из дворянского рода, пускай и сильно обедневшего, отчего в чинах выше подпоручика и не поднялся: не хватило ни средств, ни протекций, а храбрости на боевые свершения, как водится, отродясь не водилось. — А на войне, милый мой, а в Империи нынче война самая что ни на есть внутренняя — промедление смерти подобно и стоит короны. Допусти толпа смять оцепление, и не чай бы мы нынче попивали, а читали бы по газетам о поруганных святынях и трупах в разграбленном дворце. Командир обязан блюсти устав: не вняли призыву разойтись — значит, враг, и кара должна быть неотвратима.

Я же взирал на них с холодным любопытством, не чувствуя позыва встать ни на ту, ни на другую сторону. В доводах обоих была своя правда, но практической пользы от их словесных баталий я не видел вовсе.

— Устав… — горько усмехнулся Палыч. — Но ведь стреляли в спины! Здесь пишут, что казаки, не щадя никого, полосовали нагайками и шашками тех, кто уже в ужасе бежал прочь. — Ворчун внезапно осекся, перехватив мой взгляд, но я лишь равнодушно пожал плечами. В душе моей не шевельнулось ничего: поступи мне приказ, я бы, не дрогнув, исполнил его, ибо на то и служба. — Ведь это же не японцы под Ляояном, это наш народ! Как же нам теперь, совестливым офицерам, в глаза им смотреть? Сабля моя, призванная защищать Отечество, в крови собственного народа — неужто мы для того и присягу давали? Как мне после такого, людям в глаза смотреть?

— В глаза надобно глядеть лишь супостату, — отрезал Алексеевич, чей голос окреп, обретя стальные нотки убежденности. — А всяк, кто дерзает идти супротив воли Монарха и государственного строя в годину тяжких испытаний — есть враг. Ты еще зелен, Ваня, и потому зришь лишь кровь, окропившую белый снег, но не разумеешь той гибельной стихии, что стоит за сим действом. Сии «мирные просители» — не более чем таран в мозолистых руках социалистов, кои с каждым днем поднимают свои кощунственные головы все выше. Иль ты жаждешь, чтобы Русь вспыхнула, аки сухой стог в летнюю страду, в то время как наши доблестные бойцы истекают кровью в далекой Маньчжурии?

Старик властно скрестил руки на груди, возвышаясь над подпоручиком.

— Восточная кампания и без того не встречает в народе должной поддержки, — продолжил он, — а коли допустить внутреннее дробление, то не миновать нам масштабной смуты, за коей, боюсь и помыслить, маячит лик братоубийственной гражданской войны.

— Опасаюсь, Олег Алексеевич, что аккурат после сего проклятого воскресенья она и заполыхает, — с тяжелой скорбью выдохнул Палыч. — Мы сами поднесли фитиль к пороховому погребу. Поди теперь докажи народу милость Государя, когда между венценосцем и людом встали штыки, обагренные кровью этого самого люда…

Он махнул рукой, словно желая отогнать страшное видение, но не нашел понимания у старшего товарища, чей рассудок был скован уставами и кастовыми предрассудками.

— Честь офицера, прежде всего, — в верности присяге, — не унимался Алексеевич, чей род, хоть и обедневший, свято чтил букву закона. — Дали приказ навести порядок — они его исполнили, как должно. Остальное — суета для писак-политиков и будущих историков. Помяни мое слово: придут к власти социалисты — они, под стать тебе, будут проклинать «кровавую бойню». А те, в ком еще теплится искра государственного разума, узреют в сем лишь своевременный разгон зарождавшегося мятежа. Подобные бунты случались на Руси испокон веку, и, увы, будут случаться. Изучай историю, друг мой, она — лучший учитель. Молю лишь Всевышнего, чтобы на наш век подобных потрясений выпало поменьше. Государственного переворота нам для полного счастья только и не хватало…

На сем, окончательно рассорившись, мои сокамерники покинули поле словесной брани и разошлись по разным углам каморы. До самого ужина воцарилось тягостное молчание. Забавно было наблюдать, как они, подобно заправским агитаторам, то и дело норовили подсесть ко мне, пытаясь склонить на свою сторону. И если Алексеевич стоял на понятных мне позициях армейской дисциплины и незыблемости порядка, то Палыч с каким-то истовым рвением доказывал неправоту монаршей воли, в чем мне чудились опасные искры бунтарства.

— Да вы, я гляжу, батенька, самый настоящий революционер, — рассмеялся я, взбивая жесткую подушку и устраиваясь на ночлег после нехитрого ужина.

Любопытно, что именно за трапезой наш ворчун делался необычайно красноречив: хмурость сходила с его лица, жесты становились широкими и свободными. Мы же с Олегом Алексеевичем, храня невозмутимость, спокойно вкушали нехитрую снедь — рис, приправленный жареной рыбой.

— Во мне революционного духа ни на йоту больше, нежели в вас! — возмущенно воскликнул Палыч, но, встретив мой насмешливый взгляд, тотчас осекся, не желая множить пустые перепалки.

За время нашего вынужденного сожительства Палыч не раз удостаивался моих язвительных замечаний. Несмотря на равенство лет, разница между нами была велика, как между землей и небом. Мое тело — сущая летопись ратных трудов: каждый шрам, каждая застарелая отметина от пули или клинка повествовали о минувших кампаниях. Иван же Палыч был чист, аки младенец, чья кожа не ведала иных увечий, кроме тех, что были получены в пьяном угаре по кабакам. Всю свою жизнь он просидел за сапожным делом при части, да с таким прилежанием, что вскоре сделался заправским мастером и, возмечтав о лаврах тылового офицера, выхлопотал себе эполеты за увесистую мошну. Но судьба-злодейка посмеялась над ним: стоило надеть офицерский мундир, как его немедля отправили в роту молодого пополнения. Так бывший сапожник стал наставником в науке побеждать, о которой сам имел понятие столь же смутное, сколь и о небесной механике, ведая лишь одно: сапог на плацу сгорает куда скорее, нежели в полевом походе.

Олег Алексеевич же, выпустившись из училища, так и застрял в чине командира взвода. В ротные его возвели лишь потому, что в обозе завалялся единственный офицерский комплект, да и надобно было кем-то заткнуть брешь. Был он ленив, нерасторопен, умом не блестал, а к службе относился с досадным небрежением. Никто не желал видеть такого «стратега» в боевых порядках, но и повышать его было некому — протекции у него не водилось. Поистине, если в каждом полку, по слухам, должен обретаться свой дурак, то в нашей части эта роль была целиком и полностью отведена Олегу. Единственным его достоянием была седина да страсть к историческим изысканиям, коими он докучал всякому, кто не успевал вовремя уклониться от его высокопарных речей. Выходило так, что из всей нашей троицы подлинным боевым офицером был лишь я — вахмистр Гриневич, хотя, по иронии судьбы, в чинах-то я и не состоял.

По мере того, как комендант лагеря прозревал в истинном положении вещей, вызовы мои к нему делались все чаще. Видимо, не последнюю роль сыграло и заключение лагерного эскулапа, коий дозволил мне прогулки по территории, к великой досаде и зависти моих сокамерников. В ответ на мои недоуменные вопросы комендант лишь загадочно улыбался, пряча глаза. Лишь позже, от одного из казачат, я проведал причину сего почтения: японцы, как оказалось, питают к нашему брату глубокое уважение. Они полагают, что мы, солдаты, сражаемся с той же неистовой яростью, что и их прославленные самураи. В их представлении мы — сословие наследных воинов, связанных нерушимым кодексом чести и нерасторжимыми узами с государством. Война для нас, как и для самураев, — единственное достойное ремесло, а в быту мы, как и они, неприхотливы и довольствуемся малым.

— Бывалоча, один из япошек божился мне, что мы, казаки, даже по ночам из седел не вылезаем, а так в них и почиваем! — заливался смехом казачонок, едва переваливший за двадцатый год, пока мы сидели на душистом тюке сена, вдыхая терпкий запах конюшни.

Я забрел сюда случайно. Конюшенка была скудная: пара кляч, скорее пригодных для пахоты, нежели для лихой казачьей лавы. Но наши ребята и из них умудрились сделать потеху для местных: собирались целые толпы зевак, с разинутыми ртами глядевших, как бородатые исполины в причудливых папахах на скаку сшибают пикой шапку с бамбукового шеста или рассекают ствол надвое одним взмахом шашки. Случалось, наведывались и самураи — спесивые люди, порой предлагавшие спор на рубку их мечами против нашей стали. Разгорались жаркие прения: чья сталь острее, чей клинок вернее в бою? Пару раз дело было дошло до настоящей сечи, но, к счастью, обошлось без кровопролития, хотя каждый остался при своем мнении.

— Коли нужда прижмет — и в седле уснешь, было бы только желание, — усмехнулся я, проводя ладонью по усам и колючей щетине. Бороду я пока не завел, ибо с бритьем в лагере возникли досадные проволочки, а к густой поросли на лице еще не привык.

— А еще, сказывают, будто величают нас здесь «степными рыцарями», — молодой казак улыбнулся, набивая трубку крепким табачком, и любезно протянул ее мне. Я принял угощение с благодарным кивком.

Всё-таки, в отличие от простой пехоты, коей был забит лагерь, у нашего брата всегда находились и махорка, и зелье, да и при случае — краля на ночь. Местные девицы охотно льнули к нашим молодцам: немудрено — на фоне щуплых узкоглазых парней казаки смотрелись настоящими богатырями. Да что там говорить — прохвосты умудрились отрастить такие окладистые бороды, что хоть сейчас в круг старцев сажай. Когда только успели, черти? Лица их, еще вчера по-мальчишески гладкие, теперь тонули в пышной растительности, придавая им вид умудренных годами воинов. Глядя на них, я невольно усмехался — вот уж поистине: казак и в плену казаком останется, лишь бы было чем трубку набить да перед девками гонор показать.

Впрочем, досуга у казачат было в избытке. Храма Божьего в сем краю, конечно, не сыскать, а потому молились наши ребята кое-как, разве что пред трапезой, да и то, заимствуя некие повадки у местных. Я же, испросив дозволения коменданта, поставил на пригорке в стороне от лагеря скромный деревянный крест, куда и хаживал каждое утро для совершения молитвы.

Однажды, на второй неделе моего здесь пребывания, в моем уединенном шествии составил мне компанию некий господин в строгом сюртуке. На вид мужчине было около полусотни лет; по обличью — не военный и не чиновник, а скорее мастеровой человек, приодевшийся для случая особой важности.

— С кем имею честь беседовать? — вопросил я, не прерывая шага к пригорку, где высился крест.

Японец семенил рядом, выказывая такт: когда я, сняв кубанку, преклонил колена в молитве, он смиренно замер, не нарушая тишины. Правая рука моя двигалась с трудом, отзываясь тупой болью — сказывалось повреждение мышц. По словам здешнего эскулапа, Господь уберег меня от худшего: отделался потерей части кисти и рваными ранами на лице, тогда как иных моих товарищей, неосторожно обратившихся с этой проклятой «ручной пушкой», взрывом калечило куда страшнее, чуть не с корнем вырывая конечности.

— Можете величать меня Итиро, — промолвил гость, дождавшись, пока я окончу моление и вновь покрою голову.

— Изъясняетесь вы по-русски весьма недурно, — заметил я, поглядев на него с любопытством. — Хотя акцент ваш, признать, все еще режет слух.

— Проходил ускоренные курсы словесности, дабы иметь дерзость беседовать с вами без участия толмача, — улыбнулся мужчина, слегка склонив голову. — Мой племянник является комендантом сего заведения.

— Так, стало быть, это вы — творец тех самых противошагоходных орудий? — я смерил его недоверчивым взглядом, приподняв бровь в язвительной усмешке. — Дозвольте угадать: самолично вы свое «детище» в руки не брали, а лишь руководили работами, да корпели над расчетами, сидя в теплом кабинете?

— Не все слова ваши мне ясны, но по смыслу — вы правы, — Итиро согласно кивнул, задумчиво уставившись куда-то в область моей груди, до которой он едва доставал макушкой. — Я бы желал советоваться с вами по технической части.

— И, конечно, выбора у меня нет? А в случае отказа — «случайно» пустят пулю в спину при попытке к бегству? — я тяжко вздохнул, собираясь повернуть в сторону казарм, однако Итиро ухватил меня за локоть и решительно замотал головой.

— Вы отныне будете жить в ином месте, — он поманил меня за собой к наспех сколоченным ангарам, притаившимся в сотне шагов от моего пригорка. Стройка там еще не завершилась, а территорию лихорадочно огораживали двойным рядом колючей проволоки. — Для меня честь иметь столь опытного…

— Подопытного, — перебил я его, закончив фразу. — Говорите начистоту, Итиро. Вы попросту станете испытывать на мне свои догадки. Вероятно, позовете и нескольких ваших пехотинцев, дабы провести сравнительные пробы, и будете наблюдать, после какого выстрела из вашей «адской трубы» мне наконец оторвет руки по самые плечи.

Японец безмолвствовал. То ли не постиг всей глубины моего сарказма, то ли, напротив, понял всё до последней капли и счел за лучшее не тратить слов на тщетные уверения. Мы быстро достигли ангара, рядом с которым притулилось небольшое строение в несколько комнат. У входа стоял часовой с винтовкой — парнишка тщедушный, немощный. Глядя на него, я невольно подумал, что мне ничего не стоило бы свернуть ему шею одной рукой, будь на то нужда, настолько он казался хрупким.

Однако именно сему недомерку, по всей видимости, предстояло нести караул у моих дверей, ибо в сию избушку определили постояльцем мою персону. Убранство было аскетично: та же казенная койка, что и в офицерской каморе, примыкающая к ней каморка для умывания с печью-каменкой для подогрева воды, да столовая, она же, по всей вероятности, мой рабочий кабинет. В углу сиротливо высился шкаф, доверху набитый книгами, пестрящими непонятными мне иероглифами.

— Полагаю, было бы весьма сподручно, коли вы приступите к изучению японского наречия, — с неизменной вежливостью изрек Итиро, усаживаясь за стол, пока я прохаживался по комнате, с любопытством оглядывая новое пристанище. — Для сего к вам будет прикомандирована переводчица.

— Предпочел бы обойтись без женского общества, — отрезал я, даже не обернувшись.

Итиро в изумлении воззрился на меня.

— Вы… — начал было он, силясь выразить свое недоумение.

— Мы находимся в состоянии войны, — хладнокровно продолжил я, пресекая его нелепые попытки возразить. — На войне женщины делятся лишь на две категории: милосердные сестры, врачующие раны, да продажные девки, торгующие лаской. В первых, слава Богу, нужды не имею, а ко вторым питаю законное недоверие. Посему, дабы избежать кривотолков, предпочту, чтобы науку языка со мной постигал кто-то из ваших солдат.

Я в одночасье разрушил те сладостные грезы, что могли зародиться в голове этого почтенного японца.

— Увы, столь образованных специалистов в наших рядах не обретается, — поспешил он заверить, хотя в голосе его проскользнула нотка разочарования. — Но будьте покойны: с вами станет работать дама, учительница. Она не имеет ни малейшего отношения к врачеванию, равно как и к иным занятиям, кои вызвали столь суровое ваше порицание. Она — сведущий педагог, обучавшая русскому языку в институте. Сверх того, она будет посвящена в тайны нашего проекта, дабы помогать вам в разборе технической документации, коя, как вы понимаете, потребует весьма точного перевода.

— Что вы мелете? — я в недоумении покачал головой, скрестив руки на груди. — Плохо же вы, сударь, изучили мое послужное дело. Никакой я не инженер, и в науках не искушен. Я и школу-то едва одолел, а вы мне — документацию!

Итиро лишь усмехнулся, тонко и неприятно.

— И тем не менее, именно вы с таким искусством выводили из строя наши шагоходы. Или, быть может, вы дерзнете отрицать, что именно ваших рук дело — повреждение системы управления у «Бочки»? Кажется, вы тогда еще умыкнули мадам…

— Мало ли что кому кажется, — я равнодушно пожал плечами, не желая поддаваться на провокации. — Да и как, позвольте узнать, мое знание железа соотносится с зубрежкой ваших премудрых книг? Я ведь не слеп: прекрасно разумею, что чем глубже я погружусь в ваши тайны, тем вернее закроются за моей спиной ворота на родину.

— По окончании кампании вы будете с честью возвращены, согласно вашему предписанию, — вежливо, почти по-отечески улыбнулся Итиро. И в этой улыбке не было ни тени фальши — он истово верил в собственные слова.

Мой же горький опыт нашептывал совсем иное.

Я ценен лишь дотоле, пока от меня есть польза. Как только надобность во мне иссякнет, моя жизнь станет лишь досадной помехой. И сколь бы ни пыжилась Япония, изображая из себя просвещенную и цивилизованную державу, вряд ли она позволит мне унести секреты ее новейшего оружия за пределы сей земли. Да, быть может, меня даже «отпустят» — посадят в поезд, дадут подобие вольной. Но кто даст поруку, что в глухом лесу меня не подстережет лихой человек, решивший поживиться за счет возвращающегося с войны вахмистра? Или не случится роковая катастрофа, и бричка моя «случайно» не сорвется в пропасть?

Тут и к гадалке ходить не надобно: меня принудят унести все их тайны в сырую землю, и иного пути не предвидится. Я уже узнал слишком много, и цена моего любопытства — моя голова. Я — покойник, которому, волею судеб, суждено еще какое-то время походить по свету, но путь мой домой к Дворцовой площади, боюсь, заказан навсегда.

Смена пристанища, по правде сказать, почти не отразилась на моем житье-бытии. Кормили всё той же стряпней с общей кухни: рис да жареная рыба, перемежаемые салатами из овощей, залитых густыми, приторными соусами. Изредка жаловали сухари, лепешки да куски мяса, но от преобладающей рыбы меня уже начало воротить — в глотку не лезла. Удивительно, как эти люди, питаясь одной лишь морской гадостью, не обратились сами в чешую! Видно, потому они и щуплые, что в них жизни — кот наплакал.

Даже те двое солдатиков, что несли при мне караул, походили скорее на ожившие скелеты, нежели на воинов, несмотря на исправную пайку. Хлеба им почти не выдавали, потчуя рисовыми лепешками, вкусом напоминавшими обыкновенный школьный мел. От предложенных мною сухарей они, бывало, отказывались с вежливым поклоном, зато табачок брали охотно. С куревом же здесь перебоев не случалось: шкатулка в моем кабинете завсегда была полна, да и трубка моя не остывала.

Столь странное, почти барское попечение объяснялось двумя причинами. Первая — мои «представления». Будучи казаком, да к тому же изувеченным в боях — что само по себе внушало суеверный трепет местным зрителям сего «цивилизованного зверинца», — я был востребован в качестве наездника. На глазах у молодых казачат я демонстрировал, что с годами к человеку приходят не только хвори, но и мастерство. Там, где юнцы едва успевали рубануть лозу разок, я успевал полоснуть дважды, а то и трижды между меток, стоящих на ширину ладони. Вся хитрость была не в молодецкой удали, а в верном углу удара да в самой шашке, что пела в руке, рассекая воздух со свистом. Рубили мы всё, что попадалось под руку: веревки, ломти мяса, яблоки, картофель и даже залежалые арбузы, разлетавшиеся в брызги от одного касания клинка.

Вторая причина — мои «подработки» у Итиро. Сей господин, занимавший высокий пост, слыл в здешних краях светилом инженерной мысли. Его штаб напоминал вавилонское столпотворение: французы, англичане, немцы, даже итальянец — все они толкались вокруг чертежей, изъясняясь на тарабарщине. К самим же опытам Итиро подпускал лишь избранных — одного англичанина да француза. Мне же схемы показывали регулярно. Я, понятное дело, лишь задумчиво гладил усы, вперившись в бумагу тяжелым взглядом, — пусть голову ломают, авось сойду за простака.

Лишь одно принесло облегчение: после долгих препирательств мне дозволили бритье. Выдали лезвие, но с условием — сдать его тотчас по окончании процедуры. Опасались, видать, что я, не желая служить неприятелю, решусь на харакири или, того хуже, пущу сталь в ход. Как будто им невдомек, что для того, чтобы уйти из жизни или поквитаться с врагом, казаку шашка не надобна — хватит и голых рук.

И ведь вариантов убиться, и забрать с собой в могилу нескольких вражеских светил науки, у меня было много. Очень.

— Приступайте! — скомандовал Итиро, поспешно укрываясь за бруствером из мешков с песком, поверх коего был наварен толстый стальной лист, снятый, по всему видать, с остова подбитого шагохода.

Прямо передо мною, в пятидесяти шагах, высился такой же лист — мишень для новой «адской трубы». Нынешний образец поражал своей компактностью: в полметра длиной, весом в десяток килограммов, он был по плечу даже самому тщедушному недомерку. Спусковой крючок, по заведенному обычаю, располагался сверху, аккурат за прицельной рамкой.

Из всей защиты на мне — лишь плотный мундир, кожаные перчатки да глухая маска, точь-в-точь палаческая, призванная уберечь физиономию от обжигающего выхлопа, что с ревом извергался из казенной части при выстреле.

Я вдавил спуск. Труба отозвалась оглушительным громом, который даже сквозь плотные ватные тампоны отозвался острой болью в ушах. Снаряд, прочертив воздух, с сухим звоном впился в сталь. Увы, укоротив калибр, господа конструкторы лишили болванку былой сокрушительной силы: лист устоял, лишь покрывшись глубокой щербиной.

Они метались из крайности в крайность: от стомиллиметрового дула, что сносило с ног самого стрелка, перешли к тридцатисемимиллиметровой игрушке. Признаться, эта «тридцатьсемерка» пришлась мне по душе: легкая, спорая, почти не пышущая жаром, она в клочья разносила кирпичную кладку. Идеальный инструмент для того, чтобы вскрывать огневые точки: ни винтовочный щиток, ни амбразура ДЗОТа такой удар не выдержат.

Я, разумеется, помалкивал, глядя в свои усы. Инженеры грезили борьбой с шагающими машинами, а подкидывать им мысль о том, что эта «ручная пушка» превратит любую пулеметную позицию в братскую могилу, я не собирался. Пусть себе бьются над пробитием брони.

Страшно было представить, что станет с нашими ребятами на передовой, коль сие оружие пойдет в серию. Раньше как: пулеметный расчет, прикрытый бревнами ДЗОТа, мог часами держать под огнем целую роту, пока артиллерию не подтянут да не пристреляют. А нынче? И ползти не надо — вышел из-за укрытия, вскинул трубу на плечо, со ста шагов влепил гостинец в бойницу — и нет ни пулемета, ни расчета.

С появлением сей «дудки» вся тактика штурмовых групп могла перевернуться с ног на голову, превратив прежние укрепления в карточные домики. Но господа инженеры, в своей близорукости, сего не видели, будучи до крайности одержимы лишь борьбой с бронированными машинами. И слава Богу — пускай и дальше блуждают в потемках.

— С каждым днем вы стреляете все точнее, вахмистр, — ухмыльнулся Итиро, приближаясь ко мне и с научным интересом оглядывая трубу, еще дымившуюся от пороховой гари.

Я терпеливо ждал. Сперва эти «мозголомы» должны были изучить оплавленную обшивку моего облачения, сделать замеры и чертежи, и лишь после — дозволить мне сбросить душную маску и высказать суждение. Советовались они со мной редко, скорее для проформы: для них я был не человек, а суррогат, подопытный зверь, которого в случае порчи не составит труда заменить другим.

— Мудрено не попасть, когда мишень недвижна, а калибр таков, что сносит всё вместе со щитом, — пробормотал я по-русски.

Стоявшая поблизости переводчица — та самая «учительница», что не давала мне житья, — тотчас переложила мои слова на их птичий язык. Итиро не солгал: сей педагог в юбке взялся за меня всерьез. Уговор был прост: не вызубрил два десятка слов — не видать тебе ужина. И не просто зазубрить, а вставить в живую речь! Сперва я рычал, но, будучи человеком, не чуждым гастрономических радостей, быстро смекнул: чем больше слов, тем сытнее пайка. Так, за лишний десяток фраз я выторговывал себе то ломтик сыра, то краюху настоящего хлеба, а по праздникам — даже чарку «зелена вина».

От такой жизни я бы, пожалуй, заплыл жиром, кабы не привычка держать себя в руках. Выхлопотал у коменданта пудовую гирьку — потеха, а не вес! — и тягал ее, не покладая рук. Случалось, сдаю норму по японской словесности, а сам гирю по кругу гоняю. Япончики, завидев меня на крыльце — с трубкой в зубах и с чугунной ношей в руке, — только глаза пучили. Для них пудовка — диковина, цирковой снаряд, а для меня… Эх, видели бы они мою петербургскую коллекцию! Там гири — одна к одной, в формах голов лютых зверей, от пяти пудов и выше. А это так, баловство, чтобы мышцы в тонусе не застаивались, пока ждешь часа, когда вся эта инженерная затея наконец рухнет под тяжестью собственной бестолковости.

Для меня сии десятифунтовые трубы были не тяжелее мушкета, а стрелять с плеча — что лопатой махать, никакой мороки. Но «мудрецы» наши, пытаясь удержать вес при росте калибра, дошли до абсурда: пороховой заряд урезали так, что шестидесятимиллиметровый снаряд, едва покинув ствол, валился на землю, как подстреленная птица. А коли долетал, то бился об броню, аки горох об стену, и звенел глухо, бессильно скатываясь вниз.

Первоначальный образец, что по сей день губит наших солдат на фронте, был настоящим исчадием ада: на двухкилограммовую болванку — пять кило пороха! Грохот стоял такой, что у стрелка внутренности вразнос шли, да и сам он после выстрела чаще всего становился «одноразовым», равно как и сама развороченная труба. Они меж двух огней метались: безопаснее орудие делать — значит, либо мощь терять, либо тяготить солдата весом неимоверным.

После очередной оплошности, когда Итиро уже не на шутку разошелся, расхаживая вокруг невозмутимого бронелиста и понося всё на чем свет стоит, я решил вмешаться. Довольно было этой бестолковой суеты.

— Господин Итиро, — молвил я, с трудом подбирая японские слова, — не лучше ли разделить тяготы? Пускай расчет будет в два человека: один тащит трубу, другой — складную треногу. И огонь вести с опоры, а не с плеча.

Японец в сердцах сплюнул, недовольно хмыкнув: — И чем же тогда, спрашивается, сие отличается от полевой пушки? Мы потому и бьемся, чтобы один боец мог в одиночку сокрушать машины! А вы предлагаете артиллерийский расчет. Где же здесь легкость и мобильность? Двадцать килограмм на горбу — это верная смерть для пехоты, они на первом же переходе выдохнутся!

— Всё зависит от того, как нести, — возразил я, стараясь говорить как можно убедительнее. — Ежели приспособить к трубе лямки, как у солдатского ранца, да распределить вес по спине, так боец и не почувствует этой ноши на марше. А в нужную минуту — сбросил, закрепил на треноге, что товарищ принес, и пали себе на здоровье. Так вы сможете сохранить мощность нынешних труб, не превращая собственных солдат в калек и покойников.

Итиро ушел в глубокую думу, и в тот день с испытаниями было покончено. На следующий день меня вновь вывели на потеху публике — показательные выступления казачьей удали. Впрочем, я не роптал: верховая езда и упражнения с пикой да шашкой были для меня единственной отдушиной. Почуял, что в стрельбе, за неимением регулярной практики, я несколько «заржавел», зато в рубке наловчился так, что на полном скаку сшибал шапку с бамбука и пронзал пикой подвешенный платок с точностью, коей и в лучшие годы не грешил.

Через день меня, наконец, поманили на стрельбище к новому «чуду» техники. В помощь определили того самого караульного солдатика. Полноватый француз — один из инженеров Итиро — довольно похлопал по ящику, где лежали новенькие трубы, и ретировался в укрытие.

Я же, вскрыв укладку, только крякнул. Трубы вышли знатные: метровые, в пятнадцать сантиметров калибром, весом в добрый пуд каждая. Для меня — дело привычное, а вот для здешних «вояк» сие испытание будет не из легких. Тут, по всему видать, придется вводить в армейский обиход пудовые гири, коли они вздумают растить из солдат эдаких «бронебойщиков». Да и защитный кожаный скафандр весом в шесть килограммов оптимизма не внушал — в таком обмундировании разве что стоять на посту, а бегать — верная смерть от теплового удара.

Оттащив добро на рубеж, мы с солдатиком споро установили треногу. Паренек вертелся под ногами, с любопытством высматривая, как я укладываю трубу в пазы, но я, не желая брать грех на душу, велел ему отступить подальше. Я-то, чай, человек тертый, перенес всякое, а вот парнишку сжечь пороховым факелом было жалко.

Улегся я грамотно, под углом к оси орудия — так называемые «часы» на семь с половиной. То была моя личная наука: так и фронтальный выхлоп не достанет, и зажигательная струя из казенника не ожжет. Итиро же, маньяк инженерный, все твердил, будто бронебойщик обязан жаться к земле, аки червь. По мне же, с таких «игрушек» сподручнее работать из засады, где можно заранее приготовить окопчик, да вывести выхлоп в сторону, чтоб не получить отдачу газами в спину.

Установив трубу, я обнаружил вместо привычной клавиши иное приспособление: колечко со шнурком, ловко схороненное под накладкой. Прицелившись в иззубренную, многострадальную бронепластину, я с силой дернул кольцо. Грохот воспоследовал такой, что в голове загудело, а под кожаной маской лицо в одночасье обдало жаром — словно распахнул заслонку истопленной печи, и в очи пахнуло пламенем. Едкий пороховой смрад продрал горло, заставив меня закашляться.

— Получилось! — восторженный визг Итиро, казалось, перекрыл даже эхо выстрела. — Есть пробитие! Полное разрушение! Давай еще! Тащите следующий лист!

Пока суетливые подручные конструктора меняли мишень, я, не теряя времени, отшвырнул пустую «трубу» в сторону и сноровисто закрепил вторую. Тревога колючей иглой вонзилась в сердце: японцы, сами того не ведая, нащупали верный путь к созданию оружия массового, мобильного, куда более спорого, нежели громоздкая ствольная артиллерия на лафетах. Пусть пока снаряд едва преодолевает сотню метров и летит по прямой, по статичной цели — но ведь это лишь начало. Окажись такая «игрушка» в руках толкового бойца, он и по движущейся машине приложится с упреждением, не хуже заправского артиллериста.

Правда, была одна отрада: интуиция и сноровка. Я-то настрелялся с этих «дудок» до тошноты, научился чувствовать полет болванки нутром, а рядовому пехотинцу, коли выдадут ему сие чудо, потребуется уйма времени на пристрелку. За это время, даю голову на отсечение, подобные диковины окажутся в руках наших полковых инженеров. А те, будучи людьми смекалистыми, мигом соберут русский ответ, да такой, что японцам мало не покажется.

Второй выстрел вышел столь же удачным, как и первый. Снаряд, прочертив воздух на сотню метров, прошил броню насквозь, осыпав пригорок за мишенью градом раскаленных осколков. Стало быть, сей инструмент был заточен под вышибание экипажа — расчет на то, чтобы бронебойным жалом выжечь внутренности машины, коли снаряд пробьет обшивку. И логика в том была: шагоходов нынче по пальцам пересчитать, и враг бережет их пуще глаза, пуская в ход лишь тогда, когда победа, казалось бы, в кармане. Но теперь, с такой «артиллерией» в руках пехоты, даже самый бронированный «шагун» превращался в ловушку для собственного экипажа.

Я поднялся, отряхивая мундир от пороховой гари, и бросил быстрый взгляд на Итиро. Он сиял, словно именинник, не подозревая, что вместе с пробитым листом он пробивает брешь в собственной безопасности, ибо рано или поздно сей секрет станет достоянием всего света, и цена войны возрастет многократно.

— Могу вас поздравить, вахмистр, или, быть может, уместнее величать вас «рикугун тюи»? — проговорил Итиро, прищурившись с той елейной улыбкой, от которой у меня всякий раз зубы ныли. Он вновь намекал на мое вступление в ряды императорской армии, предлагая эполеты, звонкую монету и почет, коего я, по его разумению, был достоин.

Сколько раз он пытался перекупить мою честь, предлагая сменить присягу на чечевичную похлебку предателя! Я же хранил молчание, словно скала, о которую разбиваются волны: после двадцати лет службы верой и правдой Господу и Государю рядиться в мундир противника казалось мне делом настолько низким, что и обсуждать было нечего. К тому же, новости с фронтов, долетавшие до нас, сулили перемены: январь сменился февралем, отгрохотал Мукден, оставив по себе лишь горечь поражения, и к середине марта наши части, теснимые неприятелем, с боями отходили на север. Я знал: на полях брани «Скоморохи» наши теперь схлестывались уже не с «Бочками», кои японцы пожгли за зиму, а с заморскими чудищами — французскими да английскими машинами.

— Что ж, господин Итиро, вы получили, чего алкали, — промолвил я, стараясь сохранять полное безразличие, в то время как внутри меня зрел план: рывок к часовому, перехват винтовки, удар в кадык — и бежать, куда глаза глядят. Лишь одно держало: я был слеп в этом краю, не ведая ни троп, ни убежищ.

Итиро, словно прочитав мои мысли, усмехнулся: — Намекаете, что пора вам восвояси? Что ж… Вы правы. Мы достигли того, к чему стремились. И, согласно вашему предписанию, как только эскулап подпишет бумагу о вашем полном исцелении, вы будете направлены в Санкт-Петербург.

— Я чувствую себя вполне здоровым, — отозвался я, подозрительно оглядываясь. — Но, полагаю, вы со мной не согласны?

Внутри все сжалось в тугую пружину. «Отпустят», — говорили они. Но я понимал: в мире большой политики и тайных разработок такие, как я, не доезжают до вокзалов. Либо их «случайно» убирают в пути, либо они вдруг заболевают скоротечной чахоткой, едва завидев огни родного города.

— Вы рассуждаете здраво, — улыбка японца стала столь елейной, что от неё за версту разило фальшью. — По мнению нашего эскулапа, ваше состояние всё ещё внушает опасения. И хотя мы достигли успеха, работы — непочатый край. Нужно довести до ума и сам прототип, и ручной вариант. Так что, «рикугун тюи», располагайтесь поудобнее. В гостях вы у нас задержитесь надолго.

— Вот же… — хотел было я выплеснуть всё, что накипело на душе, но вовремя прикусил язык. Не доставит он мне такого удовольствия — видеть моё смятение. В сохранении ледяного спокойствия была моя единственная защита, и, судя по всему, это хладнокровие бесило его не на шутку. Настолько, что спустя четыре дня, на общем построении всего лагеря, он вдруг решил разыграть комедию, вознамерившись прилюдно приколоть мне на грудь орден Восходящего солнца восьмой степени.

Как только его пальцы потянулись к моему мундиру, во мне что-то оборвалось. Слишком долго я терпел этот фарс. Не давая ему опомниться, я с размаху приложил его по лицу, так что челюсть хрустнула под моим кулаком.

Тотчас на плацу поднялся невообразимый гвалт. С десяток солдатиков бросились на выручку своему «светилу», но я был уже в ударе. Злость, копившаяся месяцами, превратила меня в берсерка. Эти щуплые парнишки против моей тренированной туши были что щенки против волкодава: один полёт в пыль, другой — об угол постройки, третий — в нокауте после точного удара в печень. За секунды я вырвал у них винтовки, превратив карабин в увесистую дубину.

Остальные успели взять меня в кольцо. Десятки стволов упёрлись в мою грудь. Я же, не раздумывая, прижал приклад отбитого карабина к груди Итиро. Он стоял, вытирая кровь из разбитого рта, и ухмылялся, глядя на меня с таким вызовом, будто ждал, что я сейчас нажму на спуск.

Закономерный финал. Обезоружили, приложили по ребрам, да и препроводили в карцер. Рацион — сухари да вода; и не вдосталь, чтобы насытиться, и не столь скудно, чтобы дух испустить. Помещение зябкое, то ли погреб, то ли острожная каморка. Вволокли сюда, почитай, под белы рученьки, в одной лишь рубахе да портах. Сапоги содрали, сюртук отобрали. Холод, сырость, в воздухе смрад. Вместо койки бросили доску, прикрыв оную мешками с песком для пущей жесткости. По нужде — ведро в углу. Водицу подают в кружке: трижды на день. Сухари в миске. Раз в двое суток учиняют экзекуцию: выведут к стене, разденут донага да окатывают теплой водой.

Всякое благородство, что прежде теплилось, вмиг улетучилось. Припоминается мне англо-бурская кампания: эдак же британцы обходились с бурами, сгоняя их в концентрационные лагери. Разница лишь в том, что здесь хоть хлебом с водою исправно снабжают. Стало быть, надобен я им, еще не списали в расход.

Немые здесь все. Солдат, что разносит пищу, отворит дверь, поставит миску у порога — и ни полслова. Через пять минут назад заберет; и плевать ему, вкусил ты или почиваешь в беспамятстве. Прозевал кормежку — ходи голодный до самого следующего срока. По первости я пытался отоспаться, да только праздность сия начала давить на рассудок. Руки зудят — заела окаянная вошь, коя кишмя кишит в мешках и по полу. Чтобы кровь разогнать да отвлечься от мучительного зуда, взялся я за упражнения: отжимаюсь, мешки с песком тягаю, переношу свою импровизированную лежанку из угла в угол. То и спасает от дурных дум. Утомишься, бывало, поешь — и забываешься сном, дабы по пробуждении вновь взяться за свою каторжную работу до нового срока.

Времени я не ведаю. День ли нынче, ночь ли — неведомо, ибо свет божий сюда не проникает. Скоро я и вовсе перестал подниматься, опознавая время лишь по приходу кормильцев. Кормят, по всему видать, не в три приема, а реже. Солдаты меняются, а вот тот, что учиняет омовение ледяной водою, все один и тот же. Приметил я его по левому глазу — косит оный изрядно. Остальные же для меня на одно лицо, хоть нравом и разнятся: иные ставят харч с опаской, словно боятся меня, иные же швыряют посудину с таким остервенением, что добрая половина жижи разливается по грязному полу.

В один из дней явилась дама. С нею были двое солдат: держали меня крепко, покуда она грубыми ножницами состригала мои космы. Следом обрили лезвием, насухую, до крови, сдирая волос вместе с верхним слоем кожи. Даже водой ополоснуть не дозволили. И помывки стали учинять через раз, сущая пытка — видать, то была особая хитрость, чтобы сбить меня с толку. То окатывали через два приема пищи, то через пять.

Сидел я на мешках после очередного перетаскивания, поглаживал лысую голову, чувствуя затылком, как огрубели руки. Кожа на теле загрубела, трескается, пальцы — будто чужие, всякая чувствительность пропала. Едва ощущал на ощупь короткий ежик волос, хотя, казалось бы, лишь недавно соскабливали их начисто. Иль то было несколько дней тому назад? Одно лишь знал верно: на дворе еще весна. Солдаты форменной одежды не переменили: кепи все еще плотные, суконные, без полотняных затыльников. Здешнее солнце весной нещадно, и всякий местный житель норовит шею прикрыть, а покуда их нет — значит, жара еще не в полной силе.

Вдруг издали послышались шаги. По моим расчетам до кормежки было еще далеко, к тому же шли сразу несколько человек. И точно: дверь отворилась, на пороге показались солдаты с револьверами наготове, а с ними — Итиро. Глядел он на меня с довольной ухмылкой. Должно быть, вид я имел покойницкий. Ожоговый след ныл нестерпимо, кожа на голове горела, покрылась струпьями, кое-где зрели гнойники. Левый глаз, и прежде не видевший, теперь вовсе заплыл и закрылся, веки разнесло от опухоли.

— О, господин Гриневич, — протянул японец, с напускным сочувствием оглядывая мою фигуру. — Я отдавал строгий приказ обходиться с вами, как с гостем почтенным, но, видать, подчиненные мои не уразумели распоряжения. Что ж, имею вам предложить выбор. Либо сгниете здесь окончательно, либо вернетесь к нашей совместной работе. Повернетесь в свой уютный домик, к довольству: пятиразовая харчевка, горячая вода, мягкая постель. И девица-служанка приставлена будет — и по хозяйству подсобит, и ночи ваши одинокие скрасит…

Он все расписывал выгоды моего с ним сотрудничества, а я не слушал. В душе поднимался хохот, дикий, надрывный. Неужто на всем фронте не нашлось другого мастерового, коего можно приставить к этим проклятым трубам? Или же… И тут меня осенило, как ударом. Я был им удобен. Ни дворянин, ни офицер, а значит, ни государство, ни родня сильная за меня не вступятся, чтоб, объявив меня мертвым, истребовать тело для погребения по христианскому обычаю. К тому же, факт моего попадания в лагерь зафиксирован, и в случае моей кончины — а я ни на миг не сомневался, что по бумагам меня уже списали в расход — труп должны были бы выдать России. Вернее всего, в бумагах значится, что скончался я от лихорадки местной и упокоен вблизи монастыря. Сказано — сделано, а коли для Империи я — человек малый, не знатный, то и забудут обо мне в тот же час.

При всем при том, не дурак я, слава Богу. Хоть академий не оканчивал, да житейской мудрости, как и военного опыта, у меня вдосталь. Банально, но ведь именно с моей подсказки Итиро догадался водрузить ту злополучную трубу на треногу. Стало быть, надобен я ему не только как рабочий, но и как советчик да испытатель. Опять же, эдаким «мертвецом» можно вертеть как угодно: использовать втемную, не опасаясь отчетов перед высшим начальством за увечья или гибель личного состава при стрельбах из изделий, кои за пять минут до того наждаком доводили, чтоб снаряд в канал ствола пролез.

— Когда я преставился? — прохрипел я, перебивая словоохотливого инженера.

— Что вы изволили сказать? — переспросил он, уставившись на меня с нескрываемым изумлением.

— Когда, спрашиваю, официально меня покойником объявили? — настоял я. — И что в бумаге значится, от какой хвори отошел?

— По вашему счислению — семнадцатого апреля, — ответствовал Итиро. — Затяжные последствия ранения. Заражение крови от ожога и, как следствие, медленное угасание. Медицинское освидетельствование приложено. Поразительная у вас прозорливость, признаться.

— Стало быть, на самую Пасху, — я тяжело вздохнул. — Ишь как вышло: Христос воскрес, а я помер. Да какая тут прозорливость, господин Итиро, сущая логика. Впрочем, вы правы: гнить заживо здесь я не имею охоты. И раз уж вы меня однажды похоронили, то что помешает предать земле во второй раз? Но разве ж так подобает поступать с вашими… как там у вас… рикугун тюи?

Японец разразился хохотом. Ржал он, как полковой забияка, чуть не сгибаясь пополам. Добрых две минуты потребовалось ему, чтобы прийти в себя. Наконец, утирая слезы, он отдал приказ — и меня освободили. Впервые за долгие дни я выбрался из карцера. Оказалось, и вправду сидел в подземелье. Вход был устроен дивно: замаскирован в руинах здания, кои прежде, видимо, были небольшим святилищем. Не исключено, что держали меня все это время в оскверненном склепе.

На улице стоял ясный день, и этот свет причинял мне едва ли не физические муки, словно огнем жгло изможденное тело. Чесотка вновь одолела, казалось, все те гады, что приютились на мне в подвальной тьме, почуяв перемену, решили массово убраться восвояси. Впрочем, мучениям моим приходил конец. Меня тотчас препроводили в купальню, где заботливые руки какой-то миловидной японки омыли мою нечистоту, а следом пара солдат грубо погрузили в ванну. Помнится, дух во мне погас, и сознание помутилось: не ведаю, как вкушал пищу, как улегся почивать. В памяти сохранились лишь теплые женские руки, бережно обнимавшие меня, да чей-то ласковый шепот, от которого на сердце становилось чуть тише.

Наутро никто меня не тревожил. Завтрак был уже подан, а рядом приготовлена новая одежда. Увидев ее, я почувствовал дурноту: на вешалке красовался офицерский походный мундир японской армии. Китель однобортный, темного оливкового цвета, к нему — такие же брюки-галифе. Канты на них да петлицы — канареечно-желтые, глаза режут. На плечах — погоны с красным полем, золотистым просветом, да по паре звезд того же металла. Словно огуречная кожура, право слово, а не офицерский мундир.

К сему прибору полагалась фуражка — все того же болотного цвета, с узким желтым кантом по верху околыша. Золотистая звезда на тулье единственной искрой выделялась в сей унылой зелени. Одежда висела на мне, как на пугале, ибо за время заточения я иссох до состояния скелета. Едва успел я облачиться в сие убранство, как в дом ввалился Итиро, вновь в сопровождении солдат, кои держали револьверы наготове.

— О, гляжу, вы уже примерили мой подарок, — весело осклабился инженер. У меня вновь зудели кулаки — так хотелось впечатать их в эту самодовольную физиономию. Особенно противно было видеть награду, приколотую к груди: серебристые, словно заиндевелые, листья. Орден Восходящего солнца, чтоб его черти взяли.

— Когда к делу приступаем? — процедил я сквозь зубы, лихо сдвигая фуражку на затылок, по-казацки.

— Завтра, — с улыбкой ответил Итиро, подойдя вплотную и самолично поправляя мой головной убор. — Оставьте свое ребячество, Семен. Вы отныне не вахмистр…

— Я хорунжий, — отрезал я, и так сладко сделалось на душе, видя, как перекосило японца от этих слов. Наше звание, видать, знатно резануло ему слух. — Вы зовитесь как угодно, господин инженер, а я отныне и впредь на хорунжего Гриневича откликаться буду. Честь имею.

Я снова сдвинул фуражку на затылок и, дабы окончательно выказать пренебрежение, переломил козырек надвое, сгибая его краями к низу. Походкой уверенной, несмотря на слабость, проследовал к столу и плеснул себе воды из графина. Итиро нахмурился, желваки заиграли на скулах, но промолчал — видать, терпел, решив, что черту я еще не перешел.

— Семен, — проговорил он холодно, не сводя с меня глаз. — Вы не казак. Вы не вахмистр. Вы — рикугун тюи, инженер артиллерии, и извольте вести себя сообразно чину.

— Итиро, — отозвался я, не глядя на него. — Вы японец. Я — казак. Вы родились в стране Восходящего солнца, я — в России. И пусть я по-вашему рикугун тюи, но для меня я был и останусь хорунжим. Знаете, у нас говаривают: хоть горшком назови, только в печь не ставь. — Я приложился к кружке и с блаженством перевел дух. — Завтра так завтра. Буду готов, господин ведущий инженер. Ну, сказывайте, много ль вы без меня наворотили? Уж не повадились ли ваши солдатики палить из трубы, на плечо ее взвалив?

— Нет, — буркнул он коротко. Лицо его окончательно помрачнело, а былой задор испарился, как утренний туман.

Он развернулся и вышел, с грохотом хлопнув дверью. Я же, наконец, позволил себе вздохнуть полной грудью. Ох, не ладится у них дело, ох, не ладится! По всему видать, этот Итиро — частник-затейник, преследующий собственную выгоду в какой-то местной «гонке вооружений». Трубы его я видывал лишь на одном, весьма узком участке фронта, а в других местах — ни слуху ни духу. Стало быть, проходили они обкатку в войсках, да, судя по всему, провалились с треском. Однако ж замысел начальству по душе пришелся, вот и объявили соревнование. Теперь несколько инженерных артелей наперегонки пытаются создать аналог — безопасный, да такой, чтоб бил хотя бы на сотню шагов. А у Итиро в рукаве козырь — я. И терять этот козырь он боится пуще смерти.

Что ж, надобно это разумение взять в оборот и потихоньку свою линию гнуть. Глядишь, и дождусь своего часа — вернется ко мне и рубаха справная, и кубанка вместо этой фуражки огуречной. Своего я еще добьюсь.

К тому же, ежели я для мира сего официально мертв и пути в Россию мне заказаны, чего им теперь утаивать? Смысла нет. Куда больше проку будет, если я втянусь в их чертежи с головой. Теперь надобно о другом голову ломать: как бы сношение наладить с Щербаком или полковником Лишиным. Весточку бы им отправить, да приложить схемы и чертежи всей той гадости, что мы тут мастерим. Для того же надобен верный человек, гонец, коий сможет письмецо доставить по назначению.

В идеале — завербовать кого из наших казачат или Алексеевича. Хотя, кто ведает, может, лагерь давно разогнали, и остался я здесь в полном одиночестве. Прежде всего — разведка: надобно собрать все сведения, уразуметь, что к чему, и лишь потом приступать к выполнению боевой задачи. Коли не могу послужить Отечеству как строевой боец, послужу разведчиком. Ради того придется пойти на жертвы — помочь японцам в их изысканиях. Коли война затянется, а мне не удастся переправить чертежи этих «труб», стоить это будет России многих жизней — и солдат, и, быть может, наших «скоморохов». А ежели удастся — я не только в доверие к Итиро вкрадусь, не только разузнаю все об их новых веяниях, но и свободы себе выторгую, чтоб весточки посылать. А там, глядишь, не только про трубы донесу, но и про шагоходы ихние прознаю. Ведь опосля того, как на простой броне эти трубы обкатают, наверняка начнут палить по корпусам наших затрофеенных машин или по иным подвижным целям. На моем опыте, на моих ошибках будут они наставления новые писать, а я — все это в Россию с потрохами сдам.

Вместо отдыха засел я за книги. Библиотека, которую Итиро милостиво предоставил, вся на японском — сплошь иероглифы, будь они неладны. Читал я с трудом, больше по формулам да чертежам ориентировался. Благо, в картинках японцы недостатка не знали. Книги в основном по артиллерии: справочники по порохам, по снарядам, по калибрам. В одной из последних нашел множество иллюстраций. Забавно: как они сами себя рисовали — лица чудные, расплющенные, словно с боку припеку.

Познаний в языке мне не хватало, чтоб вникнуть во все тонкости, но опыт — вещь упрямая, его не пропьешь. Суть проблемы в их «трубах» я уловил сразу. Две беды: избыток пороху да тяжелый снаряд, что в коротком стволе дури набрать не успевает. Коли ствол глушить — рвет его к чертям, порох-то вмиг сгорает, а металл не держит. А коли не глушить — вся сила пороховых газов впустую уходит, снаряд толкает едва-едва, зато назад, в лицо стрелку, огонь и дым бьют так, что мало не покажется.

Идея в голове сложилась простая, как хозяйское мыло — я, признаться, углядел нечто подобное в одной из тех книжонок. Там чертеж был нарисован, пушка знатная, с подпружиненным казенником, коий срабатывал словно клапан для спуска лишнего духа. Газы, значит, вырываются, заглушку толкают, и лишнее давление стравливается. Мне же мысль пришла куда сподручнее. Коли вставить в трубу сзади заглушку, газы-то ударят прямо в спину стрелку, ежели он орудие на плече держит — того и гляди, покалечит. А ежели поместить в трубу подвижный элемент, скажем, мешок с песком? При выстреле его вышибет, как пробку из винной бутыли! Да, сзади стоять будет опасно — сметет, как ветром, но зато пороховые газы, оттолкнувшись от этой заглушки, с удвоенной яростью навалятся на донце снаряда. Метод этот — проще пареной репы, да в исполнении требует смекалки. Стало быть, орудие выйдет одноразовым, зато рабочим. Моя задача — Итиро подсказать, а там пусть сам голову ломает над расчетами, пущай корпит.

За чтением и раздумьями день пролетел незаметно. Кормили теперь на совесть, даже чайку перед сном поднесли с рисовыми лепешками — диво дивное. Спал я крепко, а форму с себя не снимал — нарочно, чтобы мялась, дабы выглядеть помятым и неряшливым. К утру, когда за мной явились, мундир мой был в таком виде, словно я в нем целую ночь в канаве пролежал.

Итиро, увидав меня, нахмурился, да промолчал. Его куда больше заняло, что на столе я книги оставил. Я пообещал все объяснить в мастерской, да вот беда — наедине нам не пошептаться. В инженерной группе пополнение: всех иностранцев выгнали, остались одни «свои», да теперь их целая орава — два десятка. Мастерская заставлена треногами, на них листы бумаги, чертежи, расчеты, иероглифы — черт ногу сломит в этом творческом беспорядке. На столах — трубы, трубы, трубы… распиленные снаряды да ящички с порохом. А поодаль, на отдельном столе, офицер какой-то колдует над металлическими шарами. Берет один, другой — они искрят, светятся. Видать, крайняя мера: магическую энергию в оружие впихивать — дело дорогое да хлопотное, такому простому солдату в руки не дашь. Ох, и не по себе мне стало от этой картины.

Меня представили собранию как инженера-артиллериста из России, якобы добровольно перешедшего на службу Стране восходящего солнца. Сочинили какую-то заковыристую фамилию, да только велели всем звать меня «Ханган». Итиро позже пояснил с кривой усмешкой: «половина лица». Что ж, я перечить не стал — прозвище как прозвище, и впрямь подходит: глаз левый ничего не видит, а шрам от переносицы до самого виска — любо-дорого глянуть, «украшение» для каторжника.

Я, пользуясь случаем, напомнил ему про горшки и печи. Итиро лишь хмыкнул, заверив, что ни в мастерской, ни на стрельбище печей не водится — так что, мол, не опасайтесь. Я охотно поверил и, не мешкая, изложил свою догадку. Ишь, как все притихли! Даже тот офицер-маг перестал своими искорками играть, повернулся, слушает.

— Не могли бы вы… нарисовать? — проскрипел один из них на ломаном русском языке, подтаскивая треногу с чистым листком бумаги.

Я кивнул, взял карандаш и давай чертить: труба, в ней снаряд, заряд пороху, а следом — мешок с песком для задержки. На втором листе изобразил уже сам процесс: выстрел, мешок вылетает назад, а снаряд, движимый сжатыми газами, — вперед.

В мастерской воцарилась тишина, будто не стало никого. Лишь Итиро тихо выругался по-японски, глаза его блеснули алчным огнем. Огляделся по сторонам, схватил первый попавшийся стол, смахнул с него чертежи и трубы, да как закричит, раздавая команды! Засуетились японцы, замелькали мундиры. Не прошло и пятнадцати минут, как я переступил порог мастерской, а кажется — уже столкнул их прогресс на пару шагов вперед. И то ли еще будет, господа-товарищи…

Все чаще со мной изъяснялись на языке этих узкоглазых, благо волей-неволей пришлось к нему приноравливаться. Попытки привить мне их культуру — все эти церемонные чаевничания да чтение стишков — я пресекал на корню, предпочитая сидеть на лавке перед домом. Выход в люди мне дозволяли, но лишь под надзором солдата. Бедняга каждый раз вытягивался в струнку, завидев золотые звезды на моих погонах, однако в глазах его читалось смятение: вместо положенного щегольского мундира передо мной он видел китель мятый, расстегнутый, а под ним — серую рубаху, в пятнах несмываемого мазута и порохового нагара.

— Ойся ты, ойся, ты меня не бойся, я тебя не трону, ты не беспокойся, — напевал я себе под нос, с усмешкой поглядывая на своего конвоира. Тот, разумеется, ни слова не понимал, но, чуя начальство, натянуто лыбился в ответ.

Из всего их местного быта хоть какой-то интерес вызывала лишь борьба, да и та — сущая нелепица. Место для схваток облюбовали свое: в твердой земле выкапывали круглую канавку, очерчивая ристалище, а саму почву густо посыпали песком да солью. У края круга ставили стол, за коим чинно усаживались высокородные офицеры. Главным у них был тот самый, что с магическими шарами колдовал, судя по погонам — капитан. По бокам от него — подпоручики, те самые, с парой золотых звезд, как у меня, только с красными кантами. Остальная челядь стояла поодаль, шагах в десяти, дабы не мешать атлетам готовиться.

Бойцы выходили парами, раздетые донага, прикрытые лишь какими-то замысловатыми повязками, кои хитро оборачивались вокруг чресел и промеж ног — вид, прямо скажем, дикарский. Особенно они жаловали толстопузых молодцев, кои, видать, знали толк в еде. По первости я правил и вовсе не уразумел: два амбала вцепились в пояса друг другу, обнялись, как родные братья, и давай толкаться, пытаясь выпихнуть противника за черту. Ни тебе удара в челюсть, ни честного захвата — просто стоят, обнимаются, да кряхтят. Смех, да и только!

— Желаете попробовать? — проронил Итиро, приметно осклабившись.

— У нас, мил человек, принято в морду бить, а не за исподнее друг друга тягать, — усмехнувшись, я мотнул головой в знак отказа.

— Ну, коли так жаждете, можете попробовать помахать кулаками. Правда, у нас сие делается в кругу, но думаю, для вас мы сделаем послабление, — в его улыбке сквозила такая подлая хитринка, что сразу стало ясно: затеял он какую-то пакость. Эта хитрая бестия явно задумала меня посильнее уязвить, решив выставить против какого-нибудь местного «кулачного бойца», дабы потешить офицерское собрание.

Как в воду глядел. Итиро ускакал шушукаться с начальством, и спустя каких-то десять минут меня кликнули на ристалище. Охотников помериться силой с «иностранцем» набралось вдосталь, но глава судейства, тот самый капитан, указал не на самого рослого, а на сухопарого, жилистого мужичка лет тридцати. Тот без лишних слов принялся разоблачаться, однако, в отличие от борцов, остался в портах да рубахе, лишь босиком ступая по песку. Я человек простой, гордыню свою давно в подвале оставил: разулся, скинул китель, оставшись в серой рубахе. Перчатки, впрочем, снимать не стал — не хватало еще кулаки об их лбы расшибать.

Сошлись в кругу, в паре саженей друг от друга. Мужичок отвесил мне вежливый поклон, чуть не в пояс. Я лишь плечом повел да кивнул, вставая в боевую стойку. Тут подлетел один из подпоручиков, принялся осматривать мои перчатки — видать, выискивал, нет ли в них железок каких для утяжеления. Итиро что-то быстро, отрывисто проговорил ему на их птичьем языке; офицер вдруг покраснел, как вареный рак, и поспешил ретироваться обратно к столу, по пути кланяясь мне чуть не пять раз кряду. Видать, Итиро дал понять, что я — гость особый, и оскорблять меня лишними подозрениями — себе дороже.

— Дзюдо? — проронил мой противник, удивляясь моему натиску. Стойка у него была диковинная: ладони раскрыты, руки опущены, ноги — словно ватные. Никакой стати, ни малейшего намека на ударную мощь. Эдак он собирался хлестать меня, как плетью, а не кулаками работать.

— Семен, — откликнулся я, разминая плечи. — Ну, Дзюдо, не обессудь. Бить буду больно, коли подставишься.

Рванул я вперед молнией, не давая ему опомниться, и попросту сшиб мужика с ног. Удара не наносил, лишь подхватил его под пояс да толкнул, завертев на месте. Дзюдо, надо отдать должное, сгруппировался, встал кувырком и вмиг принял стойку, хмурясь пуще прежнего. Толпа солдат, почуяв горячее, взревела:

— Ханган! Ханган! Тюи-доно! — кричали те, кто явно поставил на меня свой грош.

Я осклабился, обернулся к орущим и вскинул руки, призывая их кричать еще пуще, прикладывая ладонь к уху — мол, не слышу, господа, погромче! Солдаты зашлись в экстазе. Я же, вновь развернувшись к противнику, подпрыгнул на месте, перенося вес с ноги на ногу, выкинул пару «двоек» в пустоту — кулаки рассекли воздух. Толпе — загляденье, а Дзюдо — как красная тряпка быку. Он шагнул вперед, метя рубящим ударом ладони прямо мне в шею. Хотел было я встретить его пинком в живот, да вовремя приметил: левая рука у него напряжена, так и ждет захвата. Хитер, бестия! Принял я удар на грудь, вскользь — грохнуло так, словно мешок с овсом об пол ударили, зато я в долгу не остался: правой рукой вцепился в его горло. Присел, да с натугой выпрямился, словно тяжеленную гирю на вытянутой руке пошел поднимать.

Раздался всеобщий ах, перешедший в ошарашенный вздох: ноги моего соперника оторвались от земли, он судорожно вцепился обеими руками в мое предплечье, беспомощно барахтаясь в воздухе. В плечах я его на голову выше был, так что вздернул я его без всякой опаски, почитай, на пол-аршина от песка. Под неистовый вой толпы я резко встал на носки, качнулся назад и с размаху опрокинул «борца» спиной на песок, вышибая из него весь дух. Придержал, конечно, чтобы шею не сломать — пусть шмякнется красиво, напоказ. Видать, понял японец, что губить его я не собираюсь, и принял игру: выгнулся в спине колесом, уперся пятками да плечами в землю, а руку скрюченную к небу тянет — будто в предсмертной агонии. Ишь ты, акробат! Мне бы такую гибкость в пояснице, цены б не было.

— Ханган! Ханган! — неистовствовала толпа с моей стороны. — Кадзан! Кадзан! — перекрывали их глотки сторонники моего супостата.

К общему безумию примкнули и судьи. Тот самый подпоручик, что перчатки мои проверял, пулей влетел в круг, припал на колено возле моего противника. Обменялись парой слов, и офицер, видать, тоже вошел во вкус — поднялся, да и принялся громко отсчитывать от десяти до ноля, как на настоящем ристалище. Я же не спешил, прохаживался по кругу, подбадривая своих жестами, будто барин на ярмарке. Мой оппонент, изображая великое страдание и нечеловеческую боль, медленно поднимался с песка. Сторона его орала, солдаты рвались с места, дабы подсобить товарищу, но их удерживали, не давая нарушить чистоту поединка.

— Что, Дзюдо Кадзанович! — прокричал я, потешаясь над японцем, что пошатывался для пущего эффекта, будто пьяный после четверти сивухи. — Поди, готов уже капитулировать⁈

Орал я просто ради задора, прекрасно ведая, что ни черта он по-нашему не разумеет. Однако посыл мой был ясен, и японец в ответ выдал целую тираду на своем птичьем языке, полную ярости и брани. Я чуть присел, пружиня ноги, и с двух размашистых шагов сиганул вверх, намереваясь попросту задавить супостата своей массой. Не тут-то было! Кадзан, словно уж, нырнул в сторону; я приземлился неудачно, увязнув в песке и, кажется, задел колено о твердую землю. Не успел я выпрямиться, как этот акробат уже вскочил мне на спину! Оттолкнулся от моего колена, закинул одну ногу на плечо, следом — вторую, и сцепил ступни в замок прямо у меня на лопатках.

Тут же — бац! — хлопнул меня обеими ладонями по ушам. На диво, не больно, но звон в голове стоит знатный, и со стороны, должно быть, выглядело весьма эффектно. Попади он пониже, пожалуй, контузило бы, а так — лишь уши зарделись да в висках зудит. Ох, ловкач! Задал он мне задачу, нечего сказать.

Я для вида пошатнулся, изображая контузию, и сделал пару шагов назад, мотая головой, будто ошалелый. Кадзан, почуяв легкую добычу, уже вознамерился соскочить с моей спины, но я перехватил его под коленями да как закружусь на месте! Японец сперва вцепился в мою голову, как клещ, да после легкого тычка в колено разжал пальцы — сорвался, точно куль с мукой, откинувшись назад. Вертел я его, почти не чувствуя веса — что пудовая гиря, что живой человек, едино. Главное — в песке не оступиться, ногу не вывихнуть.

Кульминацией сего танца стал резкий выпад: я припал на колени да с силой подтолкнул супостата. Кадзан, сорвавшись с моих плеч, полетел прочь — крутился, как березовый лист на ветру, и вылетел прямиком за черту круга. Пару раз кувыркнулся, прежде чем замереть на земле. К нему вмиг кинулись солдаты да судья-подпоручик. Отсчет в этот раз был куда поспешнее, ибо японец вскакивал, явно не желая сдаваться по выходу за границу, но — увы! — победу присудили мне. Моя группа поддержки ликовала. Пока я обувался да накидывал китель, меня то и дело хлопали по плечам да спине — эдакое проявление солдатского уважения.

Следом за нами вышла иная пара, но те, попробовав повторить наш маневр, лишь вяло возюкались в песке. Толпа притихла, народ потянулся прочь — главное пиршество уже свершилось.

— Прекрасный бой, — ворковал Итиро, подступая ко мне с веселой улыбкой. — Семен, не желаете подзаработать? Вернетесь домой с мошной, полной рублей. Ваш бой — то была не драка, то была сцена! Вы сдерживались, ваш соперник тоже — вы устроили дивное представление. Предлагаю повторить через пару дней. Можете порепетировать, мы подыщем еще пару умельцев, покажем красоту в городе, перед гостями. Представим вас как Хангана — могучего артиллериста, выросшего в горах. Сошьем маску на пол-лица, перчатки можете оставить — у вас превосходный сценический образ! А уж как вы умеете заводить чернь… в вас умирает артист, друг мой.

— Не друг ты мне, гнида узкоглазая, — процедил я, глядя ему прямо в глаза. — Так и быть, выйду на арену, но с условием: на представлении именовать меня — Ханган Вахмистр. На том и стоим.

— Хорунжий, — поправил меня японец, расплываясь в смехе. — Вы же сами говорили, что теперь вы хорунжий.

— Пусть по-твоему будет, — я усмехнулся, глядя, как он упивается собственной хитростью. — Ханган Хорунжий. Ладно, черт с тобой.

Пока что приходится идти на поводу у этого беса, втираясь в доверие, дабы заполучить хоть толику свободы. Как выберусь в город, начну искать путей к своим. Через дипломатов да атташе работать — дело гиблое, там люди гнилые, за медный грош родную мать продадут. Искать надо среди людей попроще: среди моряков, что возят грузы да сырье. Идеально — пароходчики, кои часто курсируют меж наших портов и ихними островами.

Только вот вопрос: как весточку передать, чтоб не в корзину для мусора? Владивостокская комендатура — штука неповоротливая, придет простой матрос с бумажкой от «покойника» — его ж за сумасшедшего примут да выпроводят взашей. С Петербургом связываться — надежно, да больно долго. Пока оттуда приказ придет, пока разберутся, пока сыщут меня… война успеет трижды закончиться, а наши «скоморохи» в хлам превратятся. Значит, надо путь надежный, да скорый.

Вариант с почтой пущай остается про запас, как задел на крайний случай, а я буду копать быстрее. Понимаю, что кипу чертежей моряку в руки не сунешь — слишком грубо, мигом схватят. А вот письмо… с этим-то как раз проще. Итиро, желая поскорее выжать из меня знания, блокнот подкинул да карандаши, а служанку, что прежде лишь учила меня словам, теперь приставил ко мне в наставницы по иероглифам. Скриплю зубами, учу — а что делать?

Уже на второе занятие я ее подкупил. У девки, видать, голод не тетка — на пару десятков фруктов, что я со стола потихоньку таскал да в наволочку прятал, она согласилась мне бумажных листков подкинуть. С чернилами же — беда. Писать карандашом — глупо, сразу увидят. Пришлось вспомнить старые дедовские приемы, как бы паршиво это ни звучало. Самый верный способ — моча. Окунаешь спичку в нее, выводишь буквы, а как высохнет — чисто, ни черта не видно. Нагреешь бумагу над огнем — и проступают бурые знаки, как по волшебству. Конечно, было бы лучше сок лука или редьки достать, да в рационе моем лишь рис да рыбий припас. Ничего, попрошу — с голоду-то они меня морить не станут, коли я им «Ханган Хорунжий» и будущее их артиллерии.

Буду пробовать. Тихо, без спешки, день за днем. Главное — вырваться из этой клетки, а там уж я им устрою «восходящее солнце» в отдельно взятом склепе.

Случай представился как нельзя кстати — ровно за день до показательного выступления. Вели меня на тренировочную площадку, и мимо кухни проходя, я ткнул пальцем в сторону продуктовых запасов, потребовав луку али редьки квашеной. Сперва солдаты упирались, как бараны, но я надавил: мол, без того мощи богатырской не выйдет, лук наш — залог здоровья и силы русской, мы его, дескать, с хлебом едим по три пуда в неделю. Почти и не соврал, а они — поверили.

Вернулся я в свою келью с целым мешочком крепких головок. Вечером, опосля репетиции с Кадзаном, где мы знатно помяли друг другу бока, упражняясь в «красивых» падениях, заперся я и принялся за тайное дело. Сперва накатал письмо обычное, для отвода глаз — якобы даме сердца, дворянке Щербаковой. Жалостливое, по-солдатски незатейливое: и о службе доблестной, и о хворях, и о жалованье недополученном. Положил на видное место, да и солдатам промеж делом обмолвился, дескать, горю желанием весточку милой передать. Те, дурни, покивали понимающе — мол, посодействуем. Пусть думают, что это и есть моя главная забота.

А как за полночь весь лагерь погрузился в сон, я встал с койки да извлек припрятанный лук. Выдавил сок в тарелку — густ, зараза, пишет плохо. Пришлось разбавлять по капле водой, выверенно, чтоб не переборщить. Взял тонкую щепку, заточенную поострее, и приступил к главному — к письму истинному.

Щербак как-то в разговоре обмолвился про свою родню — то ли сестру, то ли кузину в наших краях, вот на то и был мой расчет. А чтоб адресат догадался, как письмо сие прочесть, я в поддельном послании к «возлюбленной» вставил приметную фразу: «Надеюсь, вы прочтете мое письмо, нежась под теплым светом подаренной мной керосиновой лампы». Поймет — нагреет бумагу над огнем, и проступят бурые строки, что сейчас для неумного глаза выглядят как чистый лист. Теперь оставалось лишь уповать на удачу, да чтоб эта «гвардия» японская не вздумала прежде времени самолично письмо вскрыть и прочитать, но тут уж — риск дело благородное.

Хитрость с лампой — верная, да только риск велик: кто знает, не вздумают ли японские церберы прожарить бумагу на манер бараньей туши? Бумага, коей меня снабдила девка, была дрянь — темная, рыхлая, сплошь из очесов, но для моей затеи лучше и не сыскать: на таком «пергаменте» бурые пятна от лукового сока почти не выделяются. Писал я осторожно, едва касаясь поверхности щепкой, стараясь не оставить бороздок, выдающих тайное письмо. Текст ложился меж строк видимого послания, местами расплываясь — надеялся лишь на то, что Щербак, как человек бывалый, сумеет разобрать мои каракули. В основном письме — мольбы о помощи и жалобы на житье, в скрытом — крик души о шагоходах, трубах и просьба найти канал связи.

Закончив, я вычистил «контору»: щепку в печь, луковую требуху доел, дабы следов не оставить — даже крошки смахнул. Письмо вложил в простенький конверт из того же сора. Что греха таить: Итиро наверняка прочтет его первым. Значит, цензура неминуема. В тексте — лишь туманные намеки, общие фразы, ни одного точного указания, что могло бы выдать меня с головой. Весь расчет — на то, что японский цензор не додумается прогреть бумагу или учуять еле уловимый запах лукового духа. Иначе — конец. Пристрелят, как паршивого пса, и даже могилы не оставят.

Теперь — главная забота: как переправить эту депешу? Солдаты — люди подневольные, за пределы лагеря не сунутся. Служанка-учительница — предаст в тот же миг, едва я отвернусь. Остается лишь одна дорога — вербовать иностранцев. Французы… они здесь свои люди, снуют по лагерю, логистикой заведуют, к ним у Итиро доверия больше, чем ко мне. Да вот беда: ни «бельме» по-ихнему не знаю. Впрочем, язык жестов — он повсюду одинаков.

Надобно мне присмотреть среди них человека с глазами умными, не одурманенными войной. Может, найдется такой, кто за приличный гонорар — или за правду-матку — согласится отправить пакет в дипломатическую почту. Главное — выцепить его в толпе, во время завтрашнего «представления». Будет трудно, будет опасно, да только отступать некуда. Позади — карцер и петля, впереди — призрачный шанс сослужить службу Отечеству. Завтрашний день покажет, чего я стою на самом деле. Либо пан, либо пропал.

— Ты над кем смеешься, окаянный? — прорычал я, разглядывая «сценический наряд».

Костюм, что приволок Итиро, был сущим посмешищем: ярко-красные шаровары, да косоворотка, на груди разорванная так, словно меня медведь драл. Где он откопал сей деревенский гардероб — неведомо, но вид у него был самый что ни на есть нелепый. К штанам прилагались грязные обмотки да пояс с пряжкой размером с блюдце. Но венец сего «убранства» — папаха, сшитая явно на великана, да маска-капюшон из грубой ткани. Прорезь лишь под правый глаз, остальное лицо скрыто. Выглядел я как бродячий шут, но делать нечего — маска хоть шрамы мои прикроет, и то хлеб. Хорошо хоть мои перчатки — вещь серьезная, кожа толстая, мягкая — позволили мне хоть как-то сохранить офицерское достоинство.

Всучили мне еще и деревянную шашку, вытесанную из дрянной швабры. Взмахнул — она и затрещала, того гляди развалится. Клоунада, да и только! Но деваться некуда: все мои дни проходили в этой проклятой мастерской. Таскал стволы, ящики с порохом, да и сам не раз выходил на стрельбище, демонстрируя этим узкоглазым, как работает моя «труба». Солдатиков обучал, да толку чуть — тяжелы они в обращении, а расчет из трех человек и вовсе делает орудие бесполезным. Итиро сам это видел: «Не то, — ворчит, — проще пушку взять, чем с этой дурой ползать».

А я — в сторону. И так уже подтолкнул их прогресс, что Итиро за восьмой вариант взялся. Трубы их выходили длинные, метра по два, тяжелые — ни в сказке сказать, ни пером описать. Материал у них был паршивый, легкой трубу не сделаешь, а тяжелую — не потаскаешь. Отдачи почти нет, двое японцев ее удержать могут, да только толку ноль: в техническое задание не вписываются, дальность ни к черту.

Пусть мучаются. Чем дольше они будут копаться в своих чертежах, тем меньше у них шансов создать что-то путное до того, как наши разобьют их в пух и прах. А пока — пора на арену. Посмотрим, как японская публика примет моего «Хангана-хорунжего». Лишь бы только среди зрителей нашелся тот француз, что станет моим спасительным билетом из этой дыры.

Ишь ты, как оно обернулось: я-то полагал, что мы тут кустарничеством занимаемся, а оно вон какая игра. Итиро — не просто частник, а игрок в большой лиге, и, стало быть, его «труба» — фаворит в гонке между Токийским и Осакским арсеналами. Неудивительно, что он так трясется над «Ханганом»: с моей подсказкой он вырвался вперед, обойдя конкурентов, а теперь еще и на шоу решил подзаработать, чтобы дыры в бюджете латать.

Афиши, значит, расклеены, публика ждет, восемь бойцов на арену — масштаб! Только вот все это — театр теней. Сценарий расписан, как в балагане: сначала Кадзан, потом — сумоист-переросток, эдакий «пудовый» гигант, с которым мы будем валяться в пыли, изображая титаническую схватку. Все ради того, чтобы Итиро мог поднять куш на ставках, а потом, когда я стану «звездой», красиво слить меня в решающем бою. Что ж, играть в их спектакле я согласен — на чужой манер не без того, как на свой лад.

Главная же печаль — лагерь наш ликвидировали. По документам он есть, а по факту — сплошной полигон да мастерская. Ни одного русского лица, кроме меня, и не сыскать. Значит, надежда только на тех иностранцев, кои сюда с товарами заезжают. Выходит, мой француз — единственный шанс.

Надо держать ухо востро. Шоу закрытое, приглашенные — сплошь свои, японские воротилы да офицеры. Ни одного нашего, ни одного союзника. Значит, мне придется действовать на виду у всех, под личиной «Хангана». Буду надеяться, что господин француз окажется человеком смышленым и поймет мой немой призыв. А коли нет… что ж, значит, придется мне в этом спектакле играть до конца, ожидая, когда судьба подаст мне новый шанс. Скрытность — вот мой главный козырь. Пока они считают меня «дрессированным медведем» в маске, я буду высматривать путь к свободе. Главное, чтоб в той французской делегации нашелся тот, кто сумеет разглядеть за театральным гримом офицера Империи.

Всё оно верно. Палыч да Алексеевич — люди мелкого пошиба, с таких станется и донести, и в штаны наложить от одного упоминания про шпионаж. Трусость — она ведь, брат, заразнее холеры.

А вот на почтальона я глаза давно положил. Ишь ты, «простачок»! Кобура у него висит так, что рука сама на рукоять ложится, страховочный ремешок змейкой уложен — такие повадки ни в какой сельской почтовой конторе не привьют. Это выучка, школа, да не простая. Скорее всего, разведчик, да чей именно — большой вопрос. Может, британцы хвост распушили, а может, и американцы здесь свои интересы блюдут. Вон как вынюхивают, на японцев поглядывают.

Тут, конечно, соблазн велик — попытаться через него сношение наладить. Да вот только боязно: засвечусь перед ним, а он либо сам за японцев работает, либо, того хуже, сдаст меня Итиро, чтобы укрепить доверие к своей «почтовой» личине. Риск не оправдан. Пусть он сам по себе рыщет, а я — сам.

План у меня такой вызрел: раз уж лагерь — фикция, а вокруг полигон, надо искать слабое звено в цепочке поставок. Почтальон — фигура приметная, за ним глаз да глаз, а вот возницы, что телеги с провиантом да порохом таскают, — народ проще. И пускай в телегах под мешками с рисом лежат ящики со взрывчаткой, возницы на всё это смотрят замыленным глазом. Это для них рутина, серая обыденность. Им что мешок зерна, что бочонок с порохом — всё едино.

Вот через таких, «невидимых» работяг, и надо действовать. Завербовать возницу — дело плевое: кому копейка, кому простое человеческое участие, а кого и запугать можно. И тогда передавать весточки через почтальона — это уже будет вторая ступень моей «почты». Глядишь, и дойдет пакет до адресата, не вызвав подозрений у тех, кто за ним приглядывает.

Пока же моя задача — завтрашнее шоу. Буду работать «Ханганом», буду смешить японских офицеров, а сам в оба глаза смотреть: кто из гостей смотрит на меня с интересом, кто не в меру любопытен, а кто — как тот почтальон — слишком уж ловко управляется с мелочами, не свойственными штатскому. В этой игре, где цена — жизнь, главное не торопиться. Итиро думает, что сделал из меня цирковую обезьяну, но я-то знаю: на арене цирка часто происходят самые что ни на есть настоящие, кровавые дела. Завтра будет видно, на чьей стороне госпожа Удача.

Вон оно как: под носом у японцев целый муравейник, и каждый тащит свою соломинку. И фельдъегерь этот «почтовый», и солдатик при стволах, и грузчики у столовой, и, что самое паскудное, свой же собрат-инженер, что «канавки» на листах давит — все они, видать, шпионы, да каждый на свой лад. Тот, что с бумагами возится, опаснее прочих: ежели застукают его — он первым делом «Хангана» в соучастники запишет, чтобы свою шкуру спасти. А Итиро-то и рад будет — дурака-казака обвинить куда сподручнее, чем своего «ценного» специалиста.

Ну да ладно, пусть играются. Моя задача — быть при них «необразованным, но смышленым» медведем, чья интуиция зачастую вернее их сухих формул. Они чертят да считают, а я вижу суть: где металл поплывет, где порох взорвется. Итиро вот на полном серьезе учит меня прыгать со столба под тридцать градусов, как будто на цирковом манеже, а не на глазах у врага. Я киваю, поддакиваю, а сам прикидываю: в бою все будет по-моему. Прыгну, упаду — да так, чтобы враг переломался, а не я.

С сумоистом Тампу — отдельный разговор. Парнишка хоть и тяжел, да на кулаках он мне не чета. У него сила от жира и лени, у меня — от каторжного труда да опыта военного. Обидно, конечно, что хват левой рукой сдал — пальцев-то нет, одни обрубки в перчатке с деревяшками. Итиро обещает протез сделать, мол, «починит» меня. Жди от него, «починит» он — небось, какую железку прикрутит, чтоб я еще ловчее его снаряды таскал. А мне бы пальцы… да хоть бы и деревянные, лишь бы хват держать.

А что до остальных шпионов — надобно мне с ними поосторожнее. Ежели «инженер-чертежник» попалится, мне надо быть первым, кто заявит, что ничего не видел и не слышал, мол, «моя твоя не понимай, моя только сила имеет». Пусть считают меня дурачком, лишь бы до своего дела довели. Завтрашнее шоу — испытание не только для моих мышц, но и для моей выдержки. Выйду на арену, в маске, в шароварах этих дурацких — и буду ждать, не сверкнет ли в толпе прищуренный глаз того самого француза или кто там еще решил полюбоваться на «русского медведя». Главное — в нужный момент ударить, а уж по столбам сигать — дело десятое.

Организаторы, надо признать, выложились. Помост на мешках, присыпанный песком, с этими восьми столбами и веревками — чем не ринг? Пускай это больше на восьмиугольник смахивает, но для местного люда — зрелище невиданное. Богатеи на трибунах, народ внизу за веревочным ограждением — всё дышит суетой и ожиданием чуда. Строили, видать, наспех, с самого утра, а пыль до сих пор в воздухе висит.

В палатке-раздевалке — скудное угощение: лепешки да сыр ломтиками, такими мелкими, что с голодухи только зубы потешить. Итиро, конечно, экономит на всём, кроме рекламы. Глянул я на остальных бойцов: каждый — как попугай в зоопарке. Тампу, сумоист наш, вырядился в синее, маску натянул с витиеватой вышивкой — «Снаряд», значит? Ну-ну. В нашей «тыловой» гвардии такие «снаряды» с ящиками пороха на спине бегали — только пятки сверкали, а этот увалень и шага-то толком сделать не может.

Наконец, ударили барабаны. Завыли трубы, гармоники подхватили — эдакий марш с народным надрывом, будто гремучая смесь военного парада и свадебной гулянки. Играют, к слову, недурно, хоть и лишний балаган. Кавказский бубен тут бы куда лучше лег, да где его возьмешь?

Я поправил маску. Ощущение — странное: обзор сузился, левый глаз вообще в темноте, только правый видит весь этот ярмарочный бедлам. Перчатки мои кожаные — единственное, что связывало меня с прежней жизнью, с настоящим делом. Ну что ж, «Ханган Хорунжий» готов. Пора выходить на подмостки.

Я глубоко вздохнул, чувствуя, как внутри закипает привычная холодная ярость. Пусть они думают, что я — забавный зверь в красных штанах. Лишь бы только в этом шуме и гаме, за маской и театральным гримом, меня не заподозрили в том, что я сейчас пристально сканирую толпу. Где же ты, господин француз? Или кто другой, способный принять мое «письмо» и не выдать меня с потрохами?

Надо будет держаться поближе к краю помоста, когда начну «сражаться». Буду вертеть головой, высматривать. Итиро, конечно, будет доволен — скажет, мол, «артист вжился в роль», а на деле я просто ищу свой путь домой. Барабаны гремели всё громче, и я шагнул из палатки прямиком в ослепительный, пыльный свет прожекторов. Игра началась.

Толпа взревела, как раненый зверь. «Злостный захватчик» против «простого крестьянина» — примитивно, но на вкусы здешней публики ложится идеально. Кадзан в своей нелепой шляпе и с деревянными граблями на плече выглядел так, будто только что с рисового поля сбежал, если бы не та самая красная маска с языками пламени, придававшая ему вид какого-то демона из их сказок. Мой же вид, судя по всему, внушал почтение: красный, как кровь, костюм, массивная папаха и эта маска-мешок, скрывающая изувеченное лицо.

Я прохаживался по периметру, притаптывая песок. Непривычно: твердая почва, устланная мешками, пружинит под ногами совсем не так, как обычный грунт. Важно не увязнуть, не оступиться в самый ответственный момент.

Кадзан начал свою партию: орал на меня, грозил кулаками, призывал толпу к расправе над «захватчиком». Я, в свою очередь, вошел в образ, выплевывая в ответ оскорбления, от которых у любого приличного человека уши бы в трубочку свернулись. «Кривозубый коротышка», «рисовый червь» — бред, конечно, но толпа впитывала эту ненависть, как губка. Люди на трибунах подались вперед, кулаки сжимали, глаза горели жаждой крови.

И вот — старт. Я рванул вперед, имитируя дикий яростный выпад. Деревянная шашка свистнула в воздухе — вложи я в этот удар хоть малую толику реальной силы, да окажись у меня в руках настоящая сталь, от Кадзана бы ошметки полетели. Но я затормозил в последний миг, давая ему возможность подставить древко грабель. С глухим стуком дерево ударилось о дерево.

Кадзан охнул — или сделал вид, что охнул — и отпрянул. Толпа зашлась в исступленном визге. Я же, пользуясь моментом, окинул беглым взглядом трибуны. Офицеры, богатеи, нарядные дамы — все здесь. Где-то среди них должен быть тот, кто приехал сюда не ради балагана.

Я начал теснить Кадзана, обмениваясь с ним ударами — медленно, нарочито неуклюже, чтобы не помять «крестьянина» раньше времени. В голове пульсировало: если сегодня не высмотрю «своего», всё это представление — просто потерянное время и лишний риск. Кадзан подмигнул мне — насколько это было возможно под маской — и вновь замахнулся граблями, имитируя отчаянную контратаку. Игра продолжалась.

— Значит, ты выбрал смерть! — проорал Кадзан, и в этом его крике было столько театрального пафоса, что я едва удержался от усмешки.

Он замахнулся граблями, а я, едва заметно кивнув, подставил голову. Удар пришелся вскользь, папаха слетела с меня, как простреленная, и улетела в песок. Красиво. Толпа взвыла, предвкушая развязку. Началась наша «рубка»: стук дерева о дерево, громкие кряхтения, бестолковые, но эффектные взмахи. Я «споткнулся», дал себя сбить с ног, прокрутился в кувырке, картинно выронил шашку за черту — всё по нотам.

Когда я вскочил и с хрустом переломил древко граблей в руках, Кадзан изобразил ужас. Финальный аккорд прошел безупречно: рывок, подъем, имитация удушения, и мощный бросок на песок. Японец раскинул руки, словно сраженный наповал богатырь, а я, чувствуя себя клоуном в окровавленном (надеюсь, краска) тряпье, поднял кулаки к небу и издал утробный рык.

В меня полетела чья-то недоеденная лепешка — промах. Я, тяжело дыша, медленно обвел взглядом трибуны. Офицерские мундиры, расшитые халаты, лощеные господа в европейских костюмах. Французы, немцы… И тут сердце пропустило удар, а затем забилось в горло.

Среди дам, с презрением взиравших на «грязного захватчика», одна не сводила с меня глаз. Она не хмурилась, не перешептывалась — она смотрела так, словно видела не наемного бойца, а призрака.

Это была Да Цзе.

Мороз пробежал по коже, несмотря на духоту арены. Что она здесь делает? Эта женщина была связана с событиями, о которых я предпочел бы забыть, но главное — она была частью тех, кто стоял за исчезновением сто семьдесят первого Кобринского полка. Если она здесь, значит, либо полк перестал существовать, либо… либо меня продали не те и не туда.

Я медленно опустил руки, чувствуя, как холодный пот стекает по спине под липкой тканью маски. Если Да Цзе узнала меня, мой статус «дрессированного медведя» Итиро мгновенно превращается в смертный приговор. Теперь вопрос был не в том, как передать чертежи, а в том, как выжить в ближайшие десять минут, не выдав того, что я — не просто «Ханган», а тот самый человек, который должен был сгинуть вместе с моим полком.

Наши взгляды скрестились. Узнала ли? Поди разбери, но я, не подавая виду, отвесил едва заметный кивок и поспешил скрыться в палатку. Едва за пологом дух перевел, как налетел санитар — глаза испуганные, бормочет что-то невразумительное. Оказалось, в первом же заходе я Кадзану поясницу приложил куда как крепче, чем по уговору, а господа офицеры из публики, почуяв неладное, в раж вошли — требуют теперь «честного боя», без поддавков. Стало быть, финал нашего представления перестал быть томным — сулят мне поединок всерьез.

Ну, сумоиста я в песок уложил знатно, коли охотники до драки не угомонились, значит, им мало было. Пусть хоть «задохлики», хоть рослые — донесу до каждого: я не груша боксерская, а человек опытный, битый жизнью, и поддаваться не обучен.

— Ты, главное, не прибей его, казачок, — скалился тот самый подпоручик-судья, что намедни сам по канатам прыгал. Русский язык у него — чисто наш, разве что акцент слегка выдает. — Против тебя выйдет главный над техниками, что шагоходы наши обихаживают. Лютый зверь! Его только с передовой отозвали, он там с вашими казаками счеты сводил, крови попил немало. За ним, глядишь, дам с пяток хвостом ходит — пришел пофорсить, ну а может, и вправду сцепиться захочет. Обучен в академиях, не чета прочим!

— Посмотрим, что за «технота» такая, — буркнул я, оправляя маску и готовясь к выходу.

После двух-то побед и у меня своя компания нарисовалась, пускай и пожиже, чем у соперников. А на песке уже дожидается мой «финалист». Ишь ты, не японец вовсе — француз! Здоровый, плечи в сажень, ручищи — как у кузнеца, а усики по-щегольски завиты. Сразу видно: не из тех «аристократов», что только шампанское в гостиных потягивают. Мускул, видать, трудом да потом нажит. Но самовлюблен, как павлин: ходит, красуется, машет руками, в мою сторону хулу всякую несет — задирается, стало быть, хочет на публику поработать. Ну, погоди, мил человек, поглядим, чего стоят твои академические ухватки против моей казачьей закалки.

Почуял я нутром: Итиро, каналья, ухмыляется в усы. Ему что так, что эдак выгода: побьют меня — толпа довольна, побью я — снова ставки взлетят, а там уж он меня, битого-перебитого, подставит под нужного «героя».

— Ну, сучий потрах, — прорычал я сквозь зубы.

К чертям эти театральные реверансы! Забыл про всякий церемониал, сиганул на помост, поднырнул под канат — и сразу в атаку. Честного боя ему подавай? На войне, голубчик, честность — товар неходовой. Главное — врага огорошить, дух из него вышибить, прежде чем он в стойку встанет.

Влетел в него, как таран, обхватил за поясницу, оторвал от земли — аж жилы зазвенели — и на плечо. Француз, надо отдать должное, крепкий, барахтается, рубаху мою рвет, да куда там! Я на бок завалился, вбивая его спиной прямо в песок, что был на помосте насыпан.

— Кха! — только и выдавил из себя этот петух галльский.

Не дал я ему очухаться, прижал локтями, коленом в ребра — раз, другой! Ударил знатно, с оттяжкой, думал — захрустит. Ан нет, извернулся, поджался, да еще и меня за руки уцепился, пытаясь растянуть, как на дыбе. Лежать под ним — последнее дело, распластаться — значит проиграть. Рванулся, отпрянул, вмиг на ноги вскочил, стойку принял.

Француз поднялся, рычит, матюгается по-своему — а ведь рубаха-то его атласная, щегольская, вся в пыли да песке, вид товарный потерян. Отряхиваться он не стал, лишь кулаки к подбородку прижал и попер на меня, как паровоз. Выкинул «двойку» — мощно, коротко, прямо в челюсть метил. Уклонился я, голову увел, да тут же с отшагом пинок ему под колено вкатил. Удар — смачный, по мышце, от которого любой японец бы на песок осел, как подкошенный. А этому — что слону дробина! Стоит, ухмыляется, мышцами играет.

Ну, голубчик, поглядим. Ишь, здоровяк, кость широкая, мышца каленая, к боли привычный — таких на передовой не разберешь, ежели голыми руками не возьмешь. Да только была меж нами разница, о которой он, дурень, и не подозревал. У него — техника академическая, на «красиво» рассчитанная, а у меня — опыт каторжный, когда каждый твой шаг либо к жизни ведет, либо в яму сырую. И биться мы будем не за приз, а за живучесть.

Француз-то сытый, кровь с молоком, а я — скелет обтянутый, из подвала сырого вылезший, да еще под нож хирурга не раз подставлявшийся. И этот лягушатник, видать, просек, где у меня слабое место: всё в мою слепую зону лезет, слева норовит приложиться. Тут не «балаган» — тут зубы повыбивать могут в два счета. Порхаю по помосту, а самого в сторону ведет, то и дело в серию влетаю. Бьет он справно: левой, левой, правой — а под конец как даст с разворота, того гляди, голову с плеч снимет. Я-то под его рукой проскальзываю, пригибаюсь, да по печени, по бокам прикладываюсь — злю его пуще прежнего.

— Бейся! — орет, а сам слюной брызжет, глаза налились яростью. — Чего бегаешь⁈ А⁈ Казак ты или где? Позоришь сословие, чертов трус!

Толпа взревела, а уж когда он рубаху с себя рванул, да шрамы свои ветеранские показал — крики такие поднялись, что барабаны свои я перестал слышать. Вскипело во мне всё, до самых печенок! Обидно стало до чертиков. Сорвал я свою красную косоворотку, маску эту проклятую в сторону швырнул, перчатки отшвырнул — пусть Итиро хоть на плаху меня тащит, плевать! Не один он тут вояка, не один шрамы носит.

Оголил я свою тушку иссеченную, лицо в ожогах выставил — глянь, сукин сын, на кого ты лапу поднял! Француз аж опешил, замешкался на секунду, а я этим и воспользовался. Ухватил его своей трехпалой левой за ключицу, да как приложусь кулаком в переносицу — хотел сразу в нокаут, да крепок оказался, гад. Ухватил меня за плечо и понеслась душа в рай: начали мы с ним друг друга дубасить, как два мужика в кабаке за последнюю стопку.

Удар — ответ. Удар — ответ. Лицо его — сплошное кровавое месиво, бровь в лохмотьях, глаз не видать. А мне что? У меня левый глаз и так в потемках, зато в каждом ударе — весь гнев мой, вся боль за полк, за плен, за жизнь поломанную. Переносицу мне разбил, кровь во рту солоноватым железом стоит, в ушах звон, будто колокола на звоннице сорвались, а я всё бью. Словно и не люди мы уже, а два зверя, сцепившихся в предсмертной схватке. Чья голова окажется крепче? Моя — на каторге кованная, или его — в академиях выученная? Поглядим!

Первым поплыл «лягушатник». Не то чтобы я ему череп вскрыл, нет — просто кровь из рассеченных бровей так залила ему глаза, что он бить стал по площадям, всё по плечам да по шее моей лупил. А я, дурак старый, сам свою левую сторону подставлял, прикрывая рабочую правую. Всю жизнь так — слепой глаз не помеха, когда чуешь врага нутром.

Мы разошлись, как два быка, тяжело дыша, харкая кровью. Оба шатаемся, глазами вращаем, пот глаза ест, а ноги — словно ватные. И опять сошлись. Не сговариваясь, как по команде. Я ему «двойку» в бок — он мне по плечу сверху. Да только у него запал вышел, полез он голову мою в «замок» брать, удушающий применить. Эх, мил человек, знал бы ты, что у нас, у казаков, борьба в крови! На земле мы половчее кулачных бойцов будем.

Я его под поясницу — раз! Подсечку — два! Грянулся он наземь, аж воздух из него с хрипом вылетел. Тут уж я его оседлал, прижал всей тяжестью, да и давай «молотить» — кулак в кулак, да ребром ладони, как кувалдой по наковальне. Раз, другой, третий… Вижу — обмяк супостат, руки плетьми упали. Встал я, шатаясь, в глазах черно, в ушах колокол церковный заливается. Спина ноет — видать, успел он мне пару раз в спину приложиться, пока я его на песке елозил.

Помню, как Итиро на помост выскочил, руками машет, горло дерет — а я только гул слышу. Как в палатку волокли — как в тумане.

Очнулся я уже в повозке, трясет — мочи нет. Закутан в одеяло, в руках кубанка сжата, а на душе — кошки скребут. Провалил дело! Ни связи, ни помощи, ни Да Цзе не разыскал… А потом вдруг — словно ледяной водой по хребту. Сунул руку в подклад шапки, где письмо зашито было, — а там пусто! Пальцы по шву шныряют, а бумаги нет.

Сердце — в пятки, руки затряслись. Перетряхнул кубанку, изнанку вывернул — нет! Сгинуло! То ли выронил в пылу той драки бестолковой, то ли вытащили, пока я без памяти лежал… Если письмо у Итиро в руках — считай, покойник я. А если у кого другого? Хоть бы кто из наших, хоть бы шпион какой… Хотя, ежели письмо прочитают да поймут, о чем там, — считай, выдал я себя с головой. И ведь как обидно: всю жизнь — по острию ножа, а тут — такая оплошность. Или это не оплошность? Кто-то же знал, куда я его спрятал. Кто-то из своих…

Я помалкивал, зубы сцепив. Лишнее слово в такой обстановке — что веревка на шею. О пропаже — ни гу-гу. Одно лишь в голове билось: неужто выронил? Иль какой ушлый «доброхот» приметил, как я письмо в шапку прятал, да выудил? Теперь вся надежда на то, что коль нашли, так прочтут да в нужное место снесут, а не в печку выкинут. Впрочем, дураку ясно: на авось полагаться — верный путь к петле. Надобно новое писать, да пуще прежнего скрывать. Сперва контакт наладить, хоть с кем, лишь бы весть ушла — мол, живой, гады, живу и пользу приношу, да не ту, что вы чаете.

Отрубился я в телеге — усталость, будь она неладна, навалилась пластом. А очнулся от того, что в харю плеснули ледяной водой, да так, что аж дыхание перехватило. Лежу, лицо — будто огнем горит, в нос шибает едким духом трав да аммиака. Итиро стоит, лыбится, как сытый кот.

— Пора работать, — цедит, гад. — Подзарядился, отдохнул, хватит баклуши бить.

— Чтоб тебя трубой переебало, — процедил я сквозь зубы, по-русски, чтоб не понял ни черта.

Японец лишь хмыкнул, глаза в кучку сбежались от веселья: — Из уважения к твоим доходам, сделаю вид, что не слышал. Иди, собирай кости в кулак, да на стрельбище марш. Есть у нас обновки, как раз по твоим чертежам с противовесами вышли.

Я поднялся, пошатываясь — ребра болят, спина гудит, будто меня телегой переехали. Схватил полотенце, лицо вытер, чувствуя, как морщится кожа от ссадин.

— Что, деньжата потекли, так ты сразу в конструктора подался? — усмехнулся я, глядя ему прямо в глаза. — Раньше-то на один вариант еле наскребал, а теперь вон, «линейку» открыл. Видать, знатно на ставках поднял, пока я там с французом кости ломал?

Боли я не показывал. Наоборот, расправил плечи, хоть и хрустело всё внутри, как сухой валежник под сапогом. Итиро, конечно, думает, что я — зверь дрессированный, на привязи у него. Пусть думает. Чем больше он уверен, что я — лишь придаток к его «трубе», тем меньше он будет ждать от меня подвоха. А я пойду. И на стрельбище пойду. Может, там, среди порохового дыма да лязга железа, удастся мне так «настроить» его «противовесы», что при первом же залпе они разлетятся в щепки, да еще и прихватят с собой всю мастерскую. Оружие — оно ведь, мил человек, хозяина себе ищет, а мое сердце с Итиро не в ладах.

— Пожалуй, так оно и есть. Бои принесли изрядную прибыль. Господа военные неохотно жалуют капиталы на дела с неверным исходом, хотя мы всё еще впереди прочих партий, — Итиро согласно кивнул головой. Отношения наши нельзя было назвать дружескими, но, по крайней мере, мы уже держались как добрые приятели. — К тому же, то, что ты сподобился намять бока начальнику бронешагоходного отряда, — дело немалое. Ха-ха! Как только он проведал, что ты артиллерист из отдела разработки противошагоходных орудий, так немедля сюда примчался. Крайне жаждет встречи с тобою. Собирайся, брат, пойдём докажем ему, что век его жестянок давно прошёл. Впрочем, сперва он просил устроить вам более уединённое свидание. Сказывает, желает побеседовать с идейным противником.

— Но он же технарь, — удивился я. — Начальник ремонтной мастерской.

— Был им, — согласился инженер. — Ныне же он командир бронешагоходной дружины. Обучился пилотскому делу, командует взводом из четырёх машин. Выходит весьма символично, что именно артиллерист так лихо разделал его под орех. Полно, приводи себя в надлежащий вид, и двинемся. Да, кстати, обмундирование твоё казачье прибыло. Не поручусь, что сшито именно на тебя, но казаки, что ведали сим делом, обещали, что должно быть впору.

Я поразился и, с непривычной для себя поспешностью, принялся облачаться. В прихожей, вправду сказать, на вешалке красовалась парадная форма. Тёмно-синие шаровары с широкими одноцветными лампасами того же колера; кушак с серебряным шитьём и шёлковой прошивкой, чёрно-оранжевый; рубаха белая — видать, не казачьего покроя, а из офицерских запасов, но ладно сшитая. И мундир, хоть и не по моей мерке, но, поди, подбирали, чтоб впору пришёлся: двубортный, тёмно-синего сукна, без пуговиц — на крючках, со стоячим воротником, щегольски обшитым серебром. Папаха из чёрного каракуля, с синим верхом, увенчанным серебряным галуном, — красота, да и только! Моя прежняя куда скромнее была. Одно утешает: с цветом войска не ошиблись. Глянул на мундир, а там — серебряные эполеты и погоны, отнюдь уже не вахмистрские. Сотник, чтоб его! Лихо же эти япошки в чинах меня возвели.

Хотя бы в оружии не прогадали. Шашка моя, родная, и кинжал при ней — видать, придержали где-то в описи как имущество, со мною прибывшее. Дорого мне эта шашка в своё время обошлась, а сколь крови она приняла, так и со счёту собьюсь.

Но пуще всего меня изумило обилие наград на груди. Все до единой — мои. Георгиевские кресты четвёртой и третьей степеней, три знака «За храбрость», медали за Туркестан, за Памир, за Африку, за Китай; даже новенькая, за нынешнюю войну — и, что примечательно, ушлый япончик и сюда своё серебряное листье приторочил, за заслуги пред их императором. Ну да Бог с ним, на фоне наших крестов она почти и неприметна. А третий Георгий — видать, прошение Щербакова всё же дошло до начальства. Нарядили меня, ничего не скажешь, весь мой боевой путь, как на ладони, выложили.

Лицо моего французского супостата стоило того, чтобы на него взглянуть — пожалуй, ради одного лишь этого зрелища я бы согласился увешаться хоть всеми памятными лентами мира. Жаль только, что правую сторону груди украшал лишь знак стрелка-отличника. Всё же знака об окончании военного училища недоставало. Ну да полно, я ведь ещё жив, ещё успею.

— Ты что тут вообще забыл? — наконец выговорил француз, и вопрос этот застал меня врасплох.

Нас усадили за чай в тесной беседке. Картина выходила прелюбопытная: два офицера в парадной форме, при всех боевых регалиях, но с такими рожами, будто вчера всю ночь кабацкую драку затевали, сидят себе при полном параде и прихлёбывают чаёк. А вокруг прислуживают девицы в халатиках, с лицами, набелёнными так, точно в муке вывалялись.

— Служу, — ответил я и довольно ухмыльнулся. — А ты, как погляжу, по девкам гуляешь да честной народ кулачными боями потешаешь? До чего же низко пали французские интервенты, не находишь?

— На ссору напрашиваешься? — прорычал он, но следом вдруг расхохотался и запросто протянул мне руку. — Жан. Можно просто «Кэп». Давай-ка отбросим всю эту великосветскую мишуру, к чему нам эти расшаркивания?

— Семён, для своих — Гриня, — я улыбнулся, крепко пожимая предложенную ладонь. — Ну, сказывай, чего ты от меня хочешь, Кэп?

— А что, не могу я навестить доброго человека? Тем паче, как выяснилось, бойца достойного и в военном деле искушённого. Правда, на родине твоей, судя по наградам, начальство тебя не особо жалует, — Жан усмехнулся, кивнув на мои кресты. — Маловато будет для твоего возраста. Я видывал молодых казачат, увешанных Георгиями до самого пупа.

— А я видывал французов потише, да только с аккуратной дыркой от пули у виска, — я лишь пожал плечами. — Слушай, Кэп, ты явился старину ворошить или есть дело поконкретнее? Сразу предупреждаю: с бронешагоходами я дела не имел.

Француз довольно осклабился, знаком отослал японок прочь и, подавшись вперёд, перешёл на доверительный шёпот.

— Вот как? А вот донесения у меня на сей счёт сущие противоположности. Не так ли, вахмистр Гриневич? Ведь довелось вам состоять в отряде поручика Щербака, а тот, помнится, командовал взводом лёгких шагающих машин типа «Скоморох», на коих, коли память мне не изменяет, установлены тридцатимиллиметровое орудие да система залпового огня, — Жан довольно осклабился, точно сыщик, распутавший прехитрое дело.

— Это вам госпожа Да Цзе поведала? — я вежливо улыбнулся, пуская стрелу наугад и сохраняя полнейшее хладнокровие. Нужно было нащупать ту нить, что связывала этого неизвестного мне французского офицера с моей личной историей. Слишком уж он был осведомлён о моих делах.

— Истинно так, пластун, — рассмеялся Кэп. — Мгновенно уловили суть. Да, она самая. К слову, она же перехватила ваше письмо, кое предназначалось вашей возлюбленной. Но сдаётся мне, любезный, в тех строках было не токмо нежное послание даме сердца. А посему предлагаю вам сделку, весьма для вас выгодную. Японцы, чтоб им пусто было, никого на пушечный выстрел не подпускают к разработкам противошагоходного вооружения для пехоты. А ведь у них ныне самый передовой опыт — именно на их театре военных действий бронированные шагоходы сошлись в первых крупных баталиях, в товарном количестве.

— Можете не продолжать, — я поднял руку, останавливая его. — Буду для вас стараться, ежели дадите слово передавать мои письма в экспресс-почту, дабы доходили они до адресата без малейшего промедления.

— По рукам! Свою графскую печать на них ставить буду — долетать станут в одночасье! Слово французского офицера! — Он поднялся с места, протягивая мне руку.

— Постараюсь приложить все свои силы на благо наших держав. Слово казака, — ответил я, поднимаясь и пожимая его жилистую ладонь. — Ну а теперь, выпьем за знакомство и успех наших авантюр.

— Мусенька, — пожилая нянька, словно вихрь, ворвалась в покой девицы, что корпела над тетрадью для чистописания. — Мусенька, ты где успела эдакого французика подцепить?

Негодованию Софьи Павловны не было предела. Она потрясала зажатым в кулаке письмом, бросая на подопечную укоризненные взгляды. Хоть Мария Игоревна Щербак и была уже невестой на выданье, старушка, знавшая Машеньку и её брата Александра ещё с пелёнок, не оставляла над ними своей опеки.

— Что вы, Софья Павловна, с какими французами⁈ — всплеснула руками девушка, однако взгляд её, полный девичьего любопытства, тут же прилип к гербовой печати. — Да посмотрите же, матушка, оно заказное! А конверт-то, конверт! Я такие только у батюшки видывала. Ну же, дайте его мне!

— Ах, не знакома, говоришь? Ну, погоди, негодница, я всё батюшке твоему доложу, доиграешься! На гимназических вечерах, не иначе, подцепила! Сказывала я Игорю Юрьевичу, что не след тебе на эти собрания ходить, — не унималась прислужница, отчасти из вредности, отчасти от стариковской тревоги. Письмо-то, хоть и скреплено графской печатью да украшено изысканно, могло быть не токмо невинным приглашением, а и смутой для неокрепшего сердца.

После короткой перепалки конверт всё же перекочевал в изящные ручки барышни. Машенька прижала послание к груди, чувствуя в нём некую тайну. В воображении её тотчас возник образ рыцаря на белом скакуне или молодого офицера в расшитом золотом мундире.

Поправив тёмно-синее гимназическое платье и разгладив чёрный фартук, она поспешила в гостиную. Там, в глубоких креслах у догорающего камина, беседовали отец с братом. Мужчины, как обычно, предавались воспоминаниям о восточной кампании Александра, скрашивая досуг бокалами вина.

— Что за письмецо принесла? — удивился глава семейства, с интересом разглядывая конверт в руках дочери.

— А сейчас разузнаем, — усмехнулся брат и, приказав подать серебряный нож для писем, без церемоний вытянул бумагу из рук сестры.

— Сашюр, ну что ты! — вскрикнула Мария, хватая его за рукав.

— Цыц, мала ещё! Чёрт ведает, что за француз тебе пишет, — отрезал старший брат. Вскрыв конверт, он извлёк на свет лист прескверной бумаги. — Это что за пасквиль? Ха! На, читай сама!

Он с пренебрежением протянул ей листок. Машенька опешила от такого разительного контраста между благородным конвертом и грубоватым содержимым. Любопытство, однако, взяло верх, и она принялась читать про себя. К её изумлению, несмотря на нескладный слог и огрехи в правописании, слова в письме были добрые, душевные. Писал явно не француз, а простой солдат — рука дрожала, буквы выводились с трудом. Она явственно представила себе парня, сжавшегося в окопе при тусклом свете лучины, старательно начертавшего каждое слово. Сердце её невольно сжалось от жалости и щемящего тепла.

— Папенька, — промолвила Мария, окончив чтение и подняв на отца растерянный взор, — а разве дарили вы мне какую керосиновую лампу? Никак не припомню…

— Что ты мелешь? — отозвался Игорь Юрьевич, уже и забывший о дочери, до того увлекли его военные байки сына. — Никаких ламп. Ты что там вычитала, дитя?

— А вот, поглядите, — она снова впилась глазами в строки. — «Надеюсь, вы прочтете письмо сие, нежась под теплым светом подаренной мною керосиновой лампы».

— Тьфу, бред сивой кобылы! — фыркнул отец, выхватив бумагу из её рук и пробежав глазами. — Сентиментальная чепуха. Видать, шутка того самого графа: собирает солдатские записки, суёт в конверты с гербами да рассылает кому ни попадя. Не отвечай, милая, — пустой это розыгрыш, недостойный порядочной девицы.

Он скомкал письмо и с досадой швырнул в камин. Бумажка, хоть и не долетела до самого пламени, упала на горячие угли и начала опаляться по краям.

— Отец! — вскрикнула Мария, бросившись к огню. — А вдруг он ждёт ответа? Надобно же поддержать человека! Неужто не жалко? Он там, бедненький, кровь за Отечество проливает… ой!

— Обожглась, дурёха? — подскочил Александр, когда сестра выдернула из огня дымящийся клочок.

— Тут буквы! Погляди, Александр, буквы! — Она с изумлением уставилась на обгоревшую бумагу: среди копоти, на опалённых участках, проступал отчётливый текст, невесть откуда взявшийся.

— Что? Какие ещё буквы? — Отец и брат, ничего не понимая, в недоумении склонились над ней. Но стоило Марии поднести лист ближе, как и впрямь — меж строк проступили чёткие слова.

— Тайнопись! — тотчас сообразил Александр. — Слыхивал я про такие чернила. Ну-ка, что там про свет лампы? Погодите, сейчас мы его выявим. Муся, сдаётся мне, не просто солдат тебе пишет…

Брат, сгорая от нетерпения, сам сбегал за лампой. Приставив опалённый клочок к горячему стеклу, он наблюдал, как на бумаге проступают всё новые строки. Чем дольше поручик вчитывался, тем сильнее менялось его лицо: сперва нахмурился, затем губы тронула усмешка, а под конец он и вовсе разразился раскатистым смехом.

— Ай, вахмистр! Ай, сукин сын, хорош! Орел, право слово! Вот же живучая бестия! Муся, живо за бумагой и пером! Нет, постой — собирайся! — начал командовать он, бережно расправляя лист.

— Ты что удумал, безумец? — в изумлении воскликнул отец.

— Во Владивосток, батюшка! И Муся мне надобна — вернее, её каллиграфический почерк! Ничего, не убудет с гимназистки за два месяца пропуска, тем паче вернётся — глядишь, с медалью, — усмехнулся Александр. На вопрошающий отцовский взгляд он ответил серьёзно: — Это послание от самого отважного разведчика, которого мне доводилось встречать. Ценность его столь велика, что страшно и помыслить. Боюсь даже представить, как он сумел это выведать, да ещё переслать под французской печатью! Он на меня надежду возложил, а я его не подведу. Так что, Муся, три часа на сборы — и в путь! Нет, два… Я ещё в управу заеду, надобно наладить тайный канал связи… Ну, Гриневич, ну казак… Сказывал я ему, что есаулом быть ему на роду написано, а он всё, вахмистр, вахмистр…

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.