Игнат ушел. Я оглянулся и, не найдя никого подсматривающего, присел на корточки. Потом, насколько можно незаметно, я забрал кольцо себе в карман.

И как же на самом деле распирало продать его, отдать деньги матери, поправить свое положение. Колечко-то может и не самое дорогое, но рубликов до ста будет стоит. Наверное, я же не интересовался по чем нынче золото.

И ведь можно сказать, что Демьян потерял кольцо. Он же его не передал. Так что… Без вариантов. Себя уважать не буду. Я отдам украшение, но когда сам решу.

Усмехнулся сам себе, резко развернулся и шагнул в дом. С глухим стуком задвинул деревянный засов. Повернулся к матери. Внутри еще кипел адреналин, взгляд был тяжелым, чужим, сканирующим. Она ахнула, побледнела и инстинктивно отшатнулась, судорожно осеняя себя крестным знамением.

— Вылитый батька… — выдохнула она с истовым придыханием. В ее дрожащем голосе диковинно сплелись первобытный ужас и отчаянная бабья радость от того, что в доме, кажется, появился настоящий хозяин.

— Присядь. Нам нужно серьезно поговорить, — ровным, не терпящим возражений тоном скомандовал я, властно указав на хлипкую лавку.

— Да погодь ты со своими разговорами! — матушка вдруг засуетилась, всплеснув руками, словно пытаясь отогнать эту пугающую взрослую тяжесть. — Ты поглянь лучше, с энтим что делать?..

Она растерянно показала в угол.

— Что такое? — произнёс я, уже сам шагая туда, куда она показывала.

— Дак железо тебе принесли. На починку! Матрона Адольфовна уже разнесла по соседкам, и сороки на хвосте донесли, что ты у меня мастер золотые руки… Что любую вещь починить можешь. А ты… можешь?

Последнюю фразу она произнесла с некоторым недоверием, но одновременно с такой жалкой, щемящей надеждой, что мой холодный запал моментально погас. Я понял: она опасалась, что я, мальчишка, наврал всем с три короба, а выполнить не сумею. Что тогда?

И одновременно думала: а если сумею? И ничегошеньки она не услышит, пока я не успокою её. А для того стоило бы и самому посмотреть, что там.

В углу тесной, пропахшей сыростью комнаты и вправду высилась груда металла. Пока что — просто грязного, ржавого, мертвого железа. Я подошел ближе, опустился на корточки и провел ладонью по холодной меди. Из этого хлама можно было вытянуть жизнь. И деньги. Можно просто починить и вернуть хозяевам за плату. Но удовольствуются ли чинёным добром подруги Матроны Адольфовны? И не лучше ли предложить им вместо этого… именно что деньги?

В можно провернуть схему: взять на реализацию. Пообещать, скажем, полтину вон за тот убитый, сплющенный с боков самовар с вырванным с мясом краником и гнутым вентилем…

В голове уже сами собой крутились чертежи. Я могу выточить недостающие детали на заводе. Никакой запредельной механики, никаких высокоточных станков или особых умений здесь не нужно. Чистая слесарка. Выправлю медь, запаяю швы, нарежу новую резьбу. Я это сделаю. И вполне возможно, что для них это будет выглядеть самым настоящим волшебством.

Ведь как бывает? Зачастую вся «поломка» — это банальный засор в трубке, который достаточно пробить шомполом, или кусок ржавчины, намертво заклинивший вентиль. И из-за такой малости отправлялся неработающий светильник или закисший самовар в дальний угол чулана до лучших времен. А то и вовсе на свалку.

Игнат тут пока не помощник, а вот Ульян — он работник способный. Впрочем, и с ребятами Игната ещё надо познакомиться толком. Фантазия развернулась: вот она, наша ремонтная бригада, а если ещё придумать что-то вроде личного клейма на исправленные, доведённые до ума вещи… Люди заговорят!

Погруженный в эти мысли, я еще минут двадцать потратил на сортировку. Перебирал руками холодный, грязный металл — то, что натаскали соседи. Оценивал масштабы. Заказов было много, руки уже чесались от предвкушения настоящей работы, и я твердо решил, что прямо сегодня, перед сном, оживлю хотя бы одну железяку.

Но тянуть с главным было нельзя. Я вытер испачканные сажей и ржавчиной руки о тряпку и медленно выпрямился.

— Мама, — негромко, но резко нарушил я тишину. — Поверь, я слов на ветер не бросаю и работу осилю. Вот только теперь такое дело пошло…

Я глянул на улицу, примерно туда, где давеча стоял, стараясь надавить на сестрицу, Демьян.

Да Демьян ли мой самый страшный враг? Или Эраст? Нет, и не он…

Мать поймала этот взгляд и вздрогнула, выронив из рук полотенце. Я не стал больше ждать и спросил:

— Если вам с Настей придется уехать из города на некоторое время… Есть куда податься?

Смысл сказанного дошел до нее не сразу, но когда дошел — матушка изменилась в лице. Кровь мгновенно отхлынула от ее щек, сделав их пергаментно-белыми. В глазах полыхнула суровая, отчаянная решимость загнанной в угол волчицы.

— Что⁈ И ты туда же⁈ — выдохнула она, пятясь от меня. — Не пущу! Отец твой… перед тем как его… перед тем как умереть, слово в слово то же самое говорил! «Уезжайте», говорил! Не пущу тебя, слышишь⁈ Брось всё, что ты там себе удумал! Брось немедля! Я не… Ты не… А-а-а-а….

Ее голос сорвался на высокой ноте, переходя в глухую, болезненную истерику. Я смотрел на нее и всё понимал. Рана от потери мужа, который вот так же предвидел беду и пытался сберечь если не себя, то хоть семью, всё еще кровоточила.

Сжав зубы, я подумал о бате. Жаль, что его сейчас нет рядом. Опираясь на память этого тела, я уже убедился, что человек он был стальной породы, достойный и правильный. Такой союзник мне был бы сейчас нужен как воздух. Вдвоем, спина к спине, мы бы свернули этим ублюдкам шеи. Но его нет. Я один.

И сделать это мог только я. Нет, не отец, и уж верно не тот Прошка, что родился у этих людей и вырос хилым парнишкой, не способным ничего противопоставить сильным мира сего, для которых был букашкой. Пропадёт под сапогом — никто и не увидит его. Останется без хлеба — никому дела нет. А и погорит целый завод — наплевать.

— Ох, Про-о-ошка, что ж ты удумал, да как быть нам… — всхлипывала мать на одной ноте.

Я отошёл от неё метнулся к столу, но там не было пусто, только стояли плошки и лежал вилок капусты. Подошёл к полке — вот она, маленькая склянка. Сейчас же писать!

— Здесь почему пусто? — в каком-то отчаянии вскрикнул я. — За что ни схватишься, ничего нет!

Раздался особенно громкий всхлип, а потом причитания вдруг прекратились.

— Ты… ты почему на меня кричишь? — жалобно, по-детски вдруг спросила матушка.

И тут меня накрыло. То ли это сработали остаточные инстинкты моего юного реципиента, то ли моя собственная, глубоко запрятанная человечность пробилась наружу… Но я вдруг ощутил нестерпимое, щемящее желание подойти и просто обнять эту уставшую, перепуганную женщину. Зарыться лицом в ее пахнущие хлебом и мылом волосы.

Это было правильное желание. Зачем ему противиться?

Я шагнул к лавке, опустился перед ней на одно колено и крепко обнял маму, прижимая к себе. Она зарыдала в голос, вцепившись напряженными пальцами в мою рубашку.

Я гладил ее по спине, физически ощущая, как бьется ее отравленное страхом сердце. Я понимал ее боль. Но так же ясно я понимал и другое: я уже занес ногу над чертой. Рубикон пройден. Как только Буримов и его псы поймут, что я ломаю их планы, что они просто-напросто не могут меня понять и просчитать, потому что я не забитый подросток, они начнут действовать на уничтожение.

И я не могу позволить себе воевать, постоянно оглядываясь за спину. Я не смогу делать то, на что решился, не смогу выпустить внутреннего зверя, если буду знать, что за соседней дверью прячутся мои женщины. Мне нужны развязанные руки. Никаких уязвимых точек в радиусе поражения.

Я дождался, пока ее рыдания стихнут, уступив место тяжелому вздоху. Почувствовал, как наступает та самая неизбежная стадия принятия неизбежного.

— Так что, мама? — тихо, но настойчиво повторил я свой вопрос в макушку. — Есть ли нам куда вас спрятать?

Одной рукой я обнимал её, а второй с лёгким стуком поставил пустую чернильницу на стол. И, надеясь отвлечь её, а потом между делом всё же спросить о главном, спросил:

— И чернил мне достанешь ли?

Знал ли ли я, что после этого она зарыдает с новой силой, то и дело вскрикивая:

— Как отец ведь! Всё как отец… За ним следом мой Прошенька захотел….

Наверное, каким-то странным женским чутьём мама догадывалась — та отцовская записка не зря стала последней в его жизни, хоть адресата и не нашла. И теперь при одном упоминании чернил она так разошлась, что долго ещё не могла успокоиться.

На её слёзы вышла Настя, прижалась к нам с другой стороны. Так мы и замерли. Потом мама затихла, отстранилась, вытерла лицо тыльной стороной ладони и посмотрела на меня глазами, в которых плескалась вековая женская тоска.

— Да куда ж я поеду, сынок… Как я тебя тут одного оставлю?

А вот сейчас ее голос прозвучал уже не так убедительно. Ослабел запал, она поняла, что не может сопротивляться — не то моим решениям, не то злому року, как это, наверное, ей виделось. Я, с моим взрослым опытом, читал ее реакцию как открытую книгу. Было видно: матушка лишь просит меня предоставить ей такое оправдание, чтобы очистить собственную совесть. Ей нужно было, чтобы решение принял мужчина.

— Мама, — мой голос упал до глухого, вибрирующего полушепота, который бьет по нервам сильнее крика. — А я ведь себе не прощу, если Настя пойдет не по любви, а достанется этому извращенцу. И, возможно, убийце. Я не допущу этого. И тебе, как мужчина в этом доме, строго наказываю: думать забудь, что такой исход вообще возможен. Ты должна понимать одну простую вещь. Если Настя достанется Буримову, ты потеряешь не только ее — она ведь до конца своих дней возненавидит тебя за то, что мать ее не защитила. Ты потеряешь и меня.

Я сделал паузу, глядя ей прямо в глаза.

— Потому что я буду защищать ее до последнего. Пока дышу. И либо я убью его, либо его псы прикончат меня.

В комнате повисла тяжелая, вязкая тишина. Лишь за окном уныло завывал ветер. Это была немая, переломная сцена. Материнский взгляд вдруг неуловимо изменился. Она смотрела расширенными глазами, словно пелена спала, и видела перед собой не своего вихрастого, нескладного мальчишку Прошку, а взрослого, жесткого, готового на кровь мужа — Прохора.

И нет, я совершенно не боялся. Не думал, что она распознает во мне чужака. Просто прямо сейчас эта измученная женщина — к которой я, к своему собственному удивлению, начал испытывать настоящие, глубокие сыновние чувства — осознала, что ее сын окончательно вырос.

— Ты же сама на днях жаловалась, — я немного смягчил тон, переходя к прагматике, — что работа тебя больше не держит. Что на мануфактуре расценки срезали. Двадцать копеек за целую смену, где ты спину гнешь и руки в кровь сбиваешь! Это имело бы смысл, если бы мы умирали с голоду. Но такого больше не будет. Я на заводской зарплате. Скоро выбьюсь из учеников в подмастерья. А там уже будут платить по-взрослому. Пусть не как главному мастеровому, но достаточно, чтобы мы жили по-человечески.

Я резко выбросил руку в сторону угла, где громоздилась гора принесенного соседями добра.

— Поверь, я никому не лгал, не приукрашивал. Это и вправду живые деньги. Так что за заработок не трясись. Да уже и к ночи ты увидишь, какого толку добьюсь. А ты пока вспомни и скажи мне, от кого какая вещь пришла, и кто из хозяев сможет заплатить достойно. Завтра поутру соберешь починенное, разнесешь, заберешь плату. Я сверху еще рубль из своих добавлю — и уезжайте. Срочно.

Я не стал снова спрашивать, куда, подведя так итоги, я дал ей решать этот вопрос. Какой-то ответ у человека ведь всегда есть. И вот матушка судорожно вздохнула, опуская плечи. Сопротивление было сломлено.

— К тетке твоей поеду… В Подольск, — тихо, как бы пробуя план на прочность, произнесла она. — Давно ей обещала, что в гости нагряну. Да вот только всё стыдилась, что гостинцев племянникам не на что справить… А они-то живут — не чета нам, богато. У нее мужик на железнодорожной станции старшим мастеровым служит…

— Вот и отлично. Уж какой-никакой, а гостинец на собранные деньги купите, — с глубоким удовлетворением кивнул я. — А там, глядишь, как обоснуюсь, пошлю к вам надежного человека с деньгами. Не оставлю в беде, так и знай. А в Подольске вам будет спокойно. Туда ничьи длинные руки не дотянутся, никакие Буримовы вас там не найдут.

Настя, всё ещё стоявшая здесь, спрятала лицо мне в плечо, будто ей только что сделали самый дорогой подарок на именины.

А внутри меня словно лопнула туго натянутая струна. Прямо как каменная глыба с души свалилась. Я осознал, что с завтрашнего дня буду нести ответственность исключительно за свою собственную шкуру. Охранять уязвимых близких в эпицентре назревающего конфликта — это адский труд, выматывающий физически и, главное, сковывающий морально.

Защитнику всегда бьют в слабое место. Теперь же, когда семья будет выведена за скобки исчезнет с доски, мои руки будут полностью развязаны. Можно хладнокровно планировать, как обезопасить себя и как перегрызть глотки врагам.

— Мама, — напомнил я и о другом вопросе, — что же с чернилами? Есть у кого из соседей взять взаймы хоть каплю? Мне одно письмо написать нужно. Срочно.

Мать снова дернулась и всхлипнула. Но тут мне ответила Настя:

— Я найду… — и, повернувшись к матери, добавила: — Проша дело говорит. И нам с тобою нужно ему верить.

Матушка выдавила слабую, смертельно уставшую улыбку. Улыбку женщины, которая наконец-то позволила себе побыть слабой, передав руль.

Она вышла за дверь, а я остался стоять посреди лачуги, скрестив руки на груди. В голове холодными шестеренками проворачивался план. Пока что самый верный, безопасный и чистый путь — это анонимное письмо. С полной, грамотной и сухой выкладкой всего того коррупционного болота, что творится на заводе. Директор — мужик жесткий. Если получит фактуру с цифрами и именами, он просто обязан будет хотя бы попытаться копнуть. А если копнет — дерьма всплывет столько, что мало не покажется.

Я был уверен в одном: директор нашего завода — фигура монументальная, куда более значимая, чем какой-то местечковый криминальный элемент Буримов. Ну пусть он мимикрирует под предпринимателя, я то понимаю, что один из моих недругов — самый что ни на есть бандит.

Говорят, директор и в столичные министерства вхож, и к самому Императору доступ имеет. Для такого человека открыть любую дверь в Калуге с ноги — не проблема. Буримова он может раздавить, как клопа, просто ради поддержания дисциплины.

Ну, а если анонимка не выстрелит… Что ж, тогда перейдем к грязным методам. Завтра дворовые шпионы Игната разбегутся по городу и начнут собирать информацию. У такой мрази, как Буримов, шкафы должны просто-таки ломиться от скелетов. Всплывут обиженные бабы, кинутые подельники, неучтенные деньги. И тогда в ход пойдет шантаж, провокации и подставы.

Но… господин Мальцов. Что это за фигура? Конкурент, тоже вхож и даже в родственных дальних отношениях, с императорской семьей. Владелец Людовского Паровозного завода, так же локализованного тут, в Калуге. Кто из директоров сильнее? И не получится ли так, что они войну между собой вести не станут.

И тогда что? Проще задавить ту мелочь, что вставляет клин в дружбу двух капиталистов. То есть… меня.

Но все равно нужно пойти сперва самым логичным путем, а потом уже искать обходные. Но, как говорится, на войне все средства хороши. А я, судя по всему, только что объявил этому городу свою первую персональную войну.

Три часа я возился с холодным, перемазанным сажей металлом. Был почти уверен: стоит мне только закрыть глаза и уснуть, как приснятся возмущенно ругающие меня самовары, закопченные масляные лампы и ворчащие вполголоса пузатые лампады. Среди этого хлама лежала еще и сломанная механическая обезьяна. Починить ее сразу я так и не смог, только подивился, каких только чудес не сыщется у местных хозяюшек. А найду сегодня в цеху подходящую пружинку — и она запрыгает как миленькая.

— Обещай мне, братик, что с тобой всё будет в порядке, — тревожно просила Настя, когда я прощался с ней и мамой.

— Всё со мной будет хорошо, — ответил я. — Вот уедет одна прелестница, перестанет смущать своей красотой чужих мужей, и заживем спокойно.

Может, упрекать сестру было и справедливо. Шлейф самых настоящих преступлений и жестоких злодейств тянулся вовсе не от нее, а от самого завода. И всё же моя Настена умела так невинно вильнуть бедрами, что мужики за ее спиной были готовы немедленно перегрызть друг другу глотки.

Интересно, а Элеонора Рудольфовна так умеет? Приказывать себе не думать о ней было совершенно бесполезно. Если запретить себе думать о розовых крокодилах, то они и в облаках будут мерещиться, а тут… вовсе даже не крокодил. И стоило моему мозгу хоть на секунду освободиться от решения насущных задач, как перед глазами тут же всплывал образ строгой, но необыкновенно очаровательной учительницы.

Я торопливо ополоснул лицо холодной водой и теперь говорил на ходу, перехватывая ломоть ржаного хлеба с нарезанным тонкой соломкой салом:

— Всё, вот вам рубль с полтиной. Больше у меня пока нет. Но я знаю, что мама свои тоже собирала. Вот, эти все не берегите, забирайте тоже. Я еще обязательно заработаю. И еще… Утром придут заказчики, верните им вон то.

Я указал рукой в левый от себя угол. В полумраке тускло поблескивали вычищенные бока спасенных вещей: два самовара, две большие лампады и масляный светильник. Поначалу казалось, что поломки в них просто аховые, краше на свалку несут. Но на деле всё решалось просто: где-то выправить вмятину, где-то плотнее подогнать резьбу, а где-то просто хорошенько счистить нагар да капнуть масла. Как, впрочем, обычно и бывает в любой мастерской, даже в моем родном будущем. Если человек толковый, то вот он дунул, плюнул — и заработало.

— Всё, я побежал! — бросил я, привычным жестом ощупывая внутренний карман широкого отцовского пиджака.

Плотный конверт с письмом был на месте. Мать тут же бросилась меня обнимать, но я мягко вырвался из ее рук. Терпеть не могу такие проводы, словно меня уже в гроб кладут. Нет уж, мы еще повоюем. А если припрет — то и в прямом смысле воевать буду. И тут далеко не факт, кто окажется сильнее. Как известно, старина Кольт давно уравнял шансы людей.

Я быстрым шагом двигался к заводу, прорезая утреннюю прохладу. Моя главная задача на сегодня — прийти задолго до гудка и незаметно пробраться к кабинету директора. Должен же он, наконец, отреагировать на то, что творится у него под носом! Ведь если тот заказ, который мы сейчас исполняем, не будет отправлен в срок, для всех Главных паровозных мастерских наступят поистине черные времена.

Зато Людиновский завод господина Мальцева, несомненно, начнет процветать, да как — с невиданной силой. Конкурент и сейчас чувствует себя весьма вольготно, несмотря на то, что этот жирный заказ на паровозы был отдан именно нам.

Так, по крупицам, я и собирал информацию. То уловлю обрывок разговора мастеровых, то ещё какая сорока на хвосте принесет. А дома обитали целых две такие «сороки». Уж пусть простят, но они, словно мощный пылесос, жадно всасывали абсолютно все слухи в округе. Наверное, от недостатка иных развлечений. Уверен: живи Настена в моем будущем, давно стала бы топовой блогершей — или как там еще называют этих бездельников.

— Твою дивизию… — сквозь зубы процедил я.

У ворот проходной маячил знакомый силуэт. Тот самый околоточный стоял, явно поджидая именно меня. Бывают и нормальные полицейские, преданные своему делу, но только не этот. А к этому оборотню хотелось обращаться исключительно как к «мусору». И это при том, что я, несмотря на молодость, ни капли не адепт блатной романтики.

Но и просто так теперь не уйдешь. Ситуация читалась легко: свин Эраст явно уже пожаловался своей «крыше», а точнее — надсмотрщику. По-любому этот мусор состоял в сговоре с Буримовым, а через него — с Мальцевым с Людиновского завода.

Глубокий вдох. Выдох. Мысленно приказав себе сохранять ледяное спокойствие, я твердым шагом направился к проходной.

— Иди сюда, сучонок, — еще метрах в двадцати злобно прошипел шакал в полицейской шкуре.

Будь на моем месте другой пацан, он бы уже дал деру, только пятки бы сверкали. То, что я не отводил взгляда и уверенно шел навстречу, изрядно смутило мента. Он остановился. Уставился с тяжелым прищуром, будто старался разглядеть во мне кого-то другого.

Умей он анализировать ситуацию и мои поступки, давно бы понял: стелиться под кого-либо я не собираюсь. Но люди живут стереотипами и ложным мышлением. В его картине мира долговязый и пока еще тощий подросток (надеюсь, скоро мяско всё-таки нарастет, фигура раздастся в плечах) ничего не мог противопоставить мужику в форме. Надел погоны — значит, море по колено, все обязаны кланяться. Но это не так. По крайней мере, я — это не все.

Впрочем, и лезть в открытую драку с представителем закона я не собирался. Пусть он подлый, но пока на нем мундир — он власть. Дашь по уху — мгновенно загремишь в околоток. А за решеткой я лишусь возможности двигаться по карьерной лестнице, не решу ни свои, ни семейные проблемы. О том, чтобы что-то изменить в стране, можно будет и вовсе забыть.

Почти поравнявшись с околоточным, я сделал резкий ложный выпад вправо. Мент рефлекторно дернулся туда же, грузно перекрывая путь, но я пружинисто ушел влево. Скользнув у него за спиной, я стремительно проскочил в распахнутые ворота. Гнаться за мной внутри завода он вряд ли рискнет, да и орать вслед не станет. Как-никак, этот заговорщик сам является нарушителем закона и потому боится лишнего шума.

Я уже мысленно праздновал победу, как вдруг прямо в распахнутых воротах, словно специально меня поджидая, навстречу грузно вывалился Скороход. Тот самый хромой мужик, который по вечерам запирал цеха.

— Зашибешь! — усмехнулся сторож.

Я на полном ходу влетел в него и буквально отпружинил от, казалось бы, совсем не мощного тела.

Эта секундная заминка позволила уязвленному и оскорбленному менту нагнать меня и мертвой хваткой вцепиться мне в шкирку. Я тут же резко развернулся и жестко ударил его по рукам, сбивая захват. Сжал кулаки, внутренне собираясь. Просто так я не дамся. Да, он облечен властью, но он — не закон. Пусть потом своему начальству докладывает и объясняет, за что задержал или избил заводского работягу.

— Ах ты, сучонок! Ты что, на кулачках со мной помериться вздумал? — хищно оскалился околоточный, надвигаясь на меня.

— Пархом Матвеич, а что ж парень дурного-то сделал? — вдруг вступился Скороход. — Ишь ведь, на работу торопится.

Он спросил это совершенно не своим голосом — твердым, властным. Сам тон этого вопроса заставил меня насторожиться и задуматься: кто же на самом деле такой этот калека, так ли прост ночной сторож?

— Илья, уйди! — мент огрызнулся, но сам себя будто бы оборвал на полуслове.

— А ты, Пахом Матвеич, забыл уговор наш? — с тяжелым нажимом спросил Скороход, глядя полицейскому прямо в глаза.

Я буквально почувствовал, как у меня начинает отваливаться челюсть.

— Ходи и оглядывайся, сучонок, — процедил мент в мою сторону.

— Ну же… Пахом Матвеевич, будет уже пужать. Али нужно погутарить нам после? — сказал Скороход.

— Нагутарились в прошлый раз. Но ты сказал, что я твоих не трогаю, а ты меня, — сказал околоточный, вгоняя меня в глубокую задумчивость.

Да кто он такой?

— Так и есть. Прохор сын товарища нашего. Так что… наш он, — сказал Илья.

— Не твой… но сейчас я уйду. Дальше посмотрим, — сказал мент.

Он развернулся и быстро пошел прочь, причем не к воротам, а куда-то дальше вдоль забора.

Я перевел дыхание и посмотрел прямо в глаза сторожу.

— А вы… кто такой, уважаемый? — прямо спросил я. — Прошу простить, но тут вас… обзывают, тут вы отпор даете околоточному.

— Так все ж в шутку Скороходом и называют, — он снова добродушно улыбнулся. — Поди, и ты слышал. Иди, малец. Не тебе я сейчас добро сделал, а отцу твоему, который мне товарищем был… И не только мне товарищем. А остальное, так и не нужно тебе. Покамест. Мал еще, не поймешь науки.

Товарищем… Это конкретное слово было произнесено с такой специфической интонацией, что я на миг представил, будто нахожусь прямо сейчас на пленуме ЦК КПСС.

Да ладно! Неужели большевики на заводе? Впрочем, я вырос в то время, когда историю КПСС досконально вдалбливали во всех учебных заведениях. И помнил, что большевики как движение оформились только в 1902 году. Но знал я и другое. Сейчас стояло как раз то самое время, когда по стране начинали создаваться различные подпольные марксистские кружки. Я был уверен, что сперва они появились в среде интеллигенции и только позже перекочевали на заводы и фабрики.

Но, видимо, я ошибался…

Скороход снова улыбнулся мне — той самой привычной улыбкой, снова представая человеком слабым, словно самой природой созданным объектом для насмешек, — развернулся и, прихрамывая, побрел вглубь двора.

Да, Скороход меня, вроде как, только что защитил. Но, если подумать здраво, скорее всего, он просто оградил нас обоих от неизбежной драки и ее грязных последствий.

Ведь менту я бы так просто не дался. Да, физически я пока слабоват и наверняка отхватил бы от взрослого мужика пару тяжелых оплеух. Но и отдача для моего обидчика стала бы крайне болезненной — это медицинский факт. А если бы этот шакал в погонах меня еще и недооценил, я вполне мог бы хорошенько ему навалять, а потом технично сделать ноги. И пусть бы он потом краснел, рассказывая своим коллегам по околотку, как его отделал тощий подросток.

Но времени на долгие размышления больше не оставалось. Совсем скоро через проходную на завод массово повалит утренняя смена рабочих. А мне еще нужно успеть незаметно проникнуть в административное здание, расположенное как раз по соседству с нашим цехом, чтобы подсунуть конверт прямо под массивную дверь кабинета директора завода.

Конверт с тем письмом, что едва ли не огнём горело у меня в кармане. Письмом, написанном на чистом листке бумаги — на котором, как бы то ни казалось странным, уже была кровь.

Я направился к административному зданию. Приготовился пробираться, аки тать, ведь час-то не вполне урочный, но на меня никто не обращал внимания — никаких дополнительных постов здесь не выставили. Вообще это, конечно, забавно: кажется, руководство свято верит, что красть здесь некому и незачем. Вся безопасность держалась на скучающих околоточных, сменных сторожах да местной охране в лице хромого Скорохода. Впрочем, последний, как видно, не так и прост.

Куда сложнее оказалось отыскать сам кабинет директора. Никаких табличек или указателей на обшарпанных стенах не висело. В итоге нужная массивная дверь обнаружилась в самом конце глухого коридора на втором этаже — там, где по законам логики и архитектуры должна была располагаться разве что уборная, а не обитель начальствующей особы. Место-то и верно скромное, но вот дверь… Будто из-за густой пелены в памяти всплыло то, что эту металлическую, кованую и украшенную, в розочках и лепестках из стали, дверь, на заводе и прежде обсуждали.

В какой-то момент я поймал себя на мысли, что перестал красться и жаться к стенам. Вздохнул, расправил плечи и пошел внаглую. Уверенный шаг, прямой взгляд — всем своим видом я демонстрировал, что иду по неотложному фабричному делу. Что я могу и имею право здесь быть. Двое попавшихся навстречу работяг лишь с легким недоумением проводили меня взглядами, но окликнуть не решились. Вскоре я не без труда, но спасибо тому, кто монтировал такую массивную конструкцию и допустил ошибку, просунул свое письмо-доклад под дверь и с легким сердцем зашагал обратно в цех.

Неладное я почуял на самом подходе к своему участку. Сперва периферийным зрением уловил смазанное шевеление в утреннем полумраке, а затем слух резанули неправильные, лязгающие звуки, явно не сулящие заводу ничего хорошего. Кто-то торопливо и скрытно копошился возле огромных паровых установок, дающих привод на станки.

Внутри все подобралось. Для растопки было категорически рано. Ведь даже рабочий день ещё не стартовал, а здесь то ли из-за перебоев с углем, то ли из-за жесткой экономии тяжелые маховики паровых машин начинали раскручивать лишь спустя минут пятнадцать не от начала смены, а после того, как начальство торжественно пройдет по рядам с проверкой личного состава. И сейчас котлы должны были спать холодным сном. Тот, кто возился возле них в полутьме, занимался чем угодно, но только не своей работой.

Я подошёл чуть ближе. И тут тишину цеха разорвали жуткие звуки: сухой треск, глухой разлом чугуна, звон осыпающейся латуни и мерзкий металлический скрежет.

В тусклом свете я успел заметить лишь метнувшийся к задним служебным дверям тёмный силуэт.

Я бросился к головному агрегату — исполинской дремлющей туше, теперь раненой неизвестным. Диверсия была исполнена грубо, но наверняка: в нежный золотниковый клапанный механизм, отвечающий за распределение пара, был намертво вбит тяжелый стальной лом. Бронзовые трубки маслёнок были безжалостно выломаны, а зубчатая передача центробежного регулятора — разбита вдребезги. Попытайся машинист пустить сюда пар, и машина не просто выйдет из строя — поршень вырвет цилиндр, разметав всё вокруг.

Не раздумывая, я вцепился в металлический лом, пытаясь выдернуть его из шестерней, дёрнул раз, другой, навалился всем весом… И в этот самый момент за моей спиной скрипнула дверь.

Как специально, из административного здания вернулись те самые двое, которые недавно провожали меня удивлённым взглядом. Мы смотрели друг другу прямо в лицо. При этом я как раз держался за лом, торчащий из искореженного механизма. Бежать я не собирался, но было абсолютно ясно: попал как кур в ощип.

— Сюда! Быстро! Кто-то сломал паровые машины! — во всё горло заорал я.

Мозг работал лихорадочно. Я быстро сообразил, что поговорка «на воре шапка горит» работает не всегда, и в жизни далеко не каждый, кто кричит «держи вора!», является преступником. Так что нужно было брать инициативу в свои руки.

Откуда только все повылазили! Уже через мгновение целых четыре человека бежали в сторону парового отделения. Я был почти уверен, что диверсант не успел уйти далеко.

— Ты что творишь? — услышал я выкрик Рудольфа Карловича, спешащего ко мне. — Сучонок, ты зачем машины разбил?

— Я? Паровые машины разбили! А сделал это либо человек-невидимка, либо… Он ушёл туда, через служебные двери, с другой стороны! — выкрикивал я, яростно указывая рукой направление.

Ну что же они стоят, скорее бежать!

А если я сам побегу в погоню, то… А вот и путь мужики перегородили. А с ними была свинья в человеческом обличье. Слишком он быстро тут оказался.

Это плохо. Выходит, что злоумышленник… не он? Этот свин просто не мог бы так быстро обежать здание и выйти сюда.

— Хватай негодника! — прокричал неожиданно вынырнувший из толпы рабочих Эраст. — Я видел, как он сюда заходил! Это он!

Свин стоял и зло пялился на меня. Настоящая скотина. Меня тут же попытались схватить за руки, но я, невероятным усилием воли и за счет собственной изворотливости, не давался.

— Оставьте меня! Я же не сбегу! — рявкнул я.

Прозвучало это совершенно не моим, не подростковым голосом. Это был рык, с которым взрослые мужики идут в штыковую атаку. Решительный, жёсткий, стальной.

Вот же засада. Я подставился? Нет, меня ждали, меня видели. Но мог уйти. Вот только это мое желание справедливости и чтобы все всегда работало. Но не жалею. Правильно, что полез к машинам. Если бы не я, котлы могли бы и рвануть. Осталось только убедить в этом, как и в том, что я не имею отношения к диверсии, остальных.

Начальник Калужских главных железнодорожных мастерских, Илья Александрович Скорняков, вопреки своему обыкновению, прибыл на службу ещё прежде утреннего гудка. Станки еще не начали раскручиваться, а мастера только-только готовились раздавать наряды рабочим. При других обстоятельствах такое раннее появление начальства непременно вызвало бы глухое недоумение, а то, может, и молчаливый переполох у подчиненных, но только не сегодня утром.

Ступив на брусчатку внутреннего двора, Илья Александрович сразу заметил неладное: у кирпичного здания парового отделения скопилась плотная, злым роем гудящая толпа мастеровых. Не то чтобы Скорняков панически боялся скопления народа, но всё же почувствовал, как выпрямился хребет — будто палку под сюртук вставили, как говаривал батюшка, который хотел сделать из сына эталонного дворянина.

Всё дело в том, у него была идиосинкразия к публичным выступлениям. Каждый доклад высокопоставленному начальству из Министерства путей сообщения вызывал ещё за неделю до срока такую нервную дрожь, которая лишь прибавляла серебра на и без того уже не вороной голове пятидесятитрехлетнего управленца.

Скорняков предпочитал вести дела исключительно через узкий круг доверенных лиц — например, кругом отправлять ведущего инженера. К тому же, чего греха таить, в глубине души Илья Александрович мнил себя чуть ли не Рюриковичем, а потому испытывал этакое брезгливо-высокомерное нежелание общаться с «рабочими низами». Чего перед ними показываться вовсе? Есть же на это бумажки, достаточно написать и спустить в цех приказ.

Настроение и без того было паршивым, как говаривал дядюшка, без искры. Скорняков всего два месяца занимал должность начальника мастерских, и ровно столько же находился в Калуге. И вот этим фактом он был крайне недоволен. Чиновничество сейчас судорожно пыталось освоить те баснословные, текущие рекой средства, которые государство выделяло на строительство чугунных магистралей и новых паровозов.

А вот достойных управляющих, способных со знанием дела подойти к казенным подрядам, катастрофически не хватало. Вот профильное министерство и швыряло Скорнякова от одного предприятия к другому, затыкая им дыры и не давая даже возможности толком обжиться на новом месте. Откуда же тут взяться удовольствию от службы?

Воспользовавшись суетой у котельной, Илья Александрович скользнул вдоль глухой кирпичной стены. Постарался пройти так, чтобы его никто не заметил, и это ему блестяще удалось. Тяжелая кованая дверь кабинета, которую Скорняков всё собирался менять, ибо при виде неё тоже морщился, но по другой причине — уж больно от листочков и розочек веяло мещанством, бесшумно отсекла заводской гул.

Скорняков удовлетворенно выдохнул, убедившись, что в приемной нет даже секретаря. Он уже вознамерился с наслаждением распластаться в глубоком кожаном кресле, вздремнуть в тишине, а то и пропустить пару рюмок доброго французского коньяка из пузатой бутылки, надежно спрятанной в тумбе рабочего стола, — поправить, так сказать, расшатанное здоровье. Но взгляд его вдруг зацепился за свернутую бумагу, лежащую прямо под ногами.

— Это еще что за послание? — глухо пробормотал под нос начальник мастерских.

Он брезгливо, двумя пальцами развернул плотный лист и впился глазами в убористый бисерный почерк. По мере чтения брови его медленно ползли вверх, а на губах скоро заиграла кривая ухмылка.

— Вот же не уймешься ты, Сергей Иванович, — с усмешкой выдохнул Скорняков.

Внимательно дочитав послание до конца, он аккуратно сложил лист вчетверо и спрятал его во внутренний карман добротного английского сюртука из толстой темной шерсти. На том Илья Александрович замер посреди кабинета, погрузившись в тяжелые раздумья.

Прочитанное не стало для него особым откровением. Чего-то подобного он и ждал от Мальцова, создателя и истинного хозяина Людиновского завода. Формально империя всё еще принадлежала Сергею Ивановичу, но два года назад правительство отстранило его от прямого управления. Вместо него петербургские чиновники назначили так называемый «Опекунский совет» — якобы для того, чтобы поднять убыточные заводы из руин и решить их финансовые проблемы.

Главный фокус заключался в том, что никаких фатальных проблем на самом деле и не существовало. Казенные заказы на паровозы и вагоны шли исправно, исполнялись качественно и в срок. Просто Сергей Иванович Мальцов, находясь в тени, вел свою собственную, невероятно тонкую игру. И, к глубокому изумлению Скорнякова, на этой виртуозной игре опальный промышленник продолжал делать колоссальные деньги.

Например, почти искусственное доведение собственных заводов до банкротства повлекло за собой такие колоссальные дотации со стороны государства, что даже Скорнякову стало бы совестно. Он бы посчитал верхом неприличия столь откровенно доить казну империи, особенно когда на скрытых счетах предприятия всё ещё оставались солидные суммы, способные погасить почти любой финансовый кризис. Что же касается хваленого Опекунского совета — да, указ о его назначении был подписан, но важные сановники из Петербурга так до сих пор и не соизволили явиться в калужскую глушь, оставив завод на откуп старым схемам.

— И всё-таки ты в чём-то просчитался, — со злорадной, тягучей усмешкой произнес Скорняков, словно обращаясь к Мальцову.

Он плеснул в пузатый бокал добрую ещё сотню граммов французского коньяка. Илья Александрович прекрасно понимал, какую именно партию разыгрывал Мальцов. Вот только даже этот гениальный игрок не смог вовремя прознать о важнейшем государственном заказе. Министерство путей сообщения изначально планировало отдать постройку новой партии паровозов Людиновскому заводу. Но поскольку Сергей Иванович так громко и убедительно жаловался на всех углах на свое катастрофическое положение, испуганные чиновники срочно передали этот прибыльный заказ Калужским главным железнодорожным мастерским.

Так что для Скорнякова не оставалось никаких тайн в том, что именно и для чего творит чужими руками опальный промышленник. Илья Александрович лишь криво улыбался. У него не было ни капли преданности к тому казенному предприятию, которым он сейчас руководил. Не было амбиций возвысить эти мастерские до уровня огромного завода, который жил бы постоянными заказами, а не питался случайными крохами из-за недоработки такого магната, как Мальцов.

Бросив взгляд на початую бутылку, Скорняков решил, что одной-двух рюмки для «поправления здоровья» будет маловато, и тут же плеснул себе еще. Залпом махнув коньяк, начальник мастерских, наконец, почувствовал, как по жилам разливается тепло. Навеселе и даже на каком-то злом кураже он решительно вышел из кабинета.

— В дом к Мальцову! — небрежно бросил он дежурному рассыльному.

Тот сорвался с места и пулей вылетел во двор, чтобы к моменту, когда господин начальник неспешно спустится с крыльца, служебный экипаж уже стоял у проходной, готовый принять своего главного пассажира.

Ну как тут удержаться и не ткнуть Мальцова носом в лужу, им же созданную? Как отказать себе в удовольствии намекнуть, что вся подковерная игра могущественного, пусть и некоронованного хозяина Калуги теперь отлично известна ему, Скорнякову?

И нет, это не было жаждой справедливости. Хороший, честный руководитель на его месте уже строчил бы депеши во все инстанции, требуя прижать конкурента к ногтю и отправляя кляузы в Петербург. Но Скорняков смотрел на ситуацию иначе. Это был его личный, уникальный шанс. Шанс заставить богатейшего человека поделиться своими капиталами в обмен на молчание.

Ни к чему одному человеку этак жировать. А уж он, Илья Александрович, знает, куда эти средства лучше всего пристроить.

Скорняков собирался действовать не ради процветания казенного завода. Илье Александровичу просто до смерти осточертело мотаться по всей европейской части огромной Российской империи. Годами он переезжал с места на место, разгребая дела различных предприятий, чтобы потом снова собирать чемоданы. Ему отчаянно хотелось бросить якорь: купить роскошную усадьбу, осесть навсегда и прожить остаток лет, не зная ни бытовых неудобств, ни нужды в деньгах.

А Мальцов, с его обширными связями, ведущими чуть ли не в саму императорскую семью, вполне мог бы обеспечить ему такую безбедную старость. Нет, Илья Александрович тоже был не лыком шит. Он имел право лично являться с докладом в профильное министерство, да и в ведомстве путей сообщения считался далеко не последним человеком. Но по сути он всё равно оставался лишь казенной гончей — эдаким цепным ревизором-управленцем, которого перебрасывали с одного проблемного предприятия на другое, чтобы хоть как-то наладить расшатанный механизм. И такая собачья жизнь совершенно не устраивала уже немолодого начальника.

Выйдя из здания управления во двор, он сразу, кожей почувствовал неладное. Суета, но странная, нерабочая, висела в тяжелом, пропитанном угольной гарью воздухе. Даже закрыв глаза, можно было ощутить панику мечущихся людей. Только теперь он вспомнил про всех тех людей, что видел, когда приехал. Сейчас лица мастеровых выражали растерянность, но чаще — глухую, тяжелую злобу. Над двором не висел привычный ритмичный грохот металла.

Стало ясно: произошло нечто из ряда вон выходящее, из-за чего весь завод — или почти весь — встал намертво.

Скорняков внутренне подобрался, напустив на себя надменно-строгий вид, заметив, как сквозь толпу к нему спешно пробирается главный инженер мастерских.

Алексей Иванович Широков был именно тем становым хребтом, на котором держался весь производственный процесс. Скорняков, когда-то и сам обладавший мертвой хваткой и чутьем сильного хозяйственника, прекрасно видел: без Широкова мастерские рухнут. Илья Александрович даже подумывал «продать» этого талантливого инженера Мальцову — разумеется, если опальный магнат щедро заплатит за одну лишь наводку на столь деятельную натуру.

— Слушаю вас, — бросил начальник мастерских, не сбавляя шага.

— Илья Александрович… — не отдышавшись толком, будто долго бежал, начал инженер.

Прямое обращение по имени-отчеству вместо положенного «господин начальник» резануло слух и вызвало у Скорнякова зубовный скрежет, но он пока что промолчал.

— Кто-то вывел из строя паровые машины, подающие привод на главные механические мастерские. Трансмиссии встали.

Широков замер, явно ожидая бурной реакции. Обычно Скорняков в таких случаях багровел, топал ногами и разносил всех в пух и прах, мастерски играя роль радеющего за казенное дело руководителя (каковым он когда-то, начиная этот путь, действительно был). Но сейчас Илья Александрович лишь холодно прищурился.

— Чего замолчали? Подробности есть? — он продолжил неспешное движение в сторону проходной, заставляя инженера семенить следом.

— Всё очень странно, господин начальник, — понизив голос, быстро заговорил Широков. — Подозрение пало на мальчишку, который только на днях поступил к нам в ученики. Якобы это он испортил механизмы. Но, признаться, я в это не верю. Складывается стойкое впечатление, что мальца подставляют. Вот только не могу взять в толк — зачем?

— Вам бы в сыскной полиции служить, Алексей Иванович. Подозрения, впечаптления… — желчно усмехнулся Скорняков, но тут же помрачнел и добавил жестким, начальственным тоном: — Жандармам и в управу не сообщать! Это наше внутреннее дело, нам его и расхлебывать. Зачем нам лишние ищейки на территории? Если улики указывают на мальчонку, значит, виноват он. А вы, вместо того чтобы играть в следователя, извольте бросить все силы на устранение поломки!

Указывать, что нужно делать, Скорняков умел блестяще, хотя давно уже не утруждал себя объяснениями, как именно это следует исполнить.

У самых ворот он на мгновение остановился и, не глядя на инженера, тихо добавил:

— Но если малец со страху начнет говорить да очернять кого-то из мастеров… слушайте в оба. Запоминать каждое слово, но на бумагу не заносить! И доложить мне лично при первой же оказии. А пока я покидаю завод. Буду ли сегодня — неизвестно.

С этими словами Илья Александрович отмахнулся от растерянного главного инженера, словно от назойливой осенней мухи, и уверенно шагнул за ворота, к поджидающему его экипажу.

Начальствующая персона ускорила шаг, оставляя позади стоящего в полном недоумении инженера. Широков был, пожалуй, единственным человеком в руководстве Главных мастерских, кто поистине радел за производство. Он не на казенных бумагах, а на деле бился за то, чтобы у предприятия всё сходилось, всё получалось и работало. Ведь этот неожиданный правительственный заказ был настоящим спасательным кругом. Он мог не просто вытащить мастерские из долговой ямы, но и проложить дорогу к новым подрядам, а значит — к хорошей прибыли и сохранению кадров.

Квалифицированных мастеровых Калуге отчаянно не хватало. Люди Мальцова, словно коршуны, постоянно кружили вокруг, виртуозно вербуя лучших профессионалов. Переманивание рабочих было поставлено у опального магната на поток: на его тайных счетах всегда находились средства, чтобы предложить жалованье куда большее, чем могли позволить себе казенные паровозные мастерские.

Быстро миновав проходную, Скорняков вскочил в поджидавший его экипаж.

— Гони! — коротко бросил он кучеру.

Рессорная коляска рванула с места. Илья Александрович гнал лошадей так нещадно, словно от этого зависела его жизнь, стремясь как можно скорее добраться до логова своего конкурента.

Весенняя резиденция Сергея Ивановича Мальцова располагалась на самой окраине Калуги. Фабрично-заводской магнат предпочитал пережидать распутицу именно в этой усадьбе. Вокруг шумел вековой сосновый лес, у крыльца поблескивало гладью небольшое, но живописное озеро. Заливались весенние птицы, воздух был напоен ароматом хвои и оттаявшей земли.

Подъезжая к кованым воротам особняка, Скорняков поймал себя на жгучей, болезненной мысли: вот именно так он и хотел бы жить. В покое, в тишине, в окружении безупречного достатка. И при этом цивилизация рядом. Захотел развлечений — велел заложить экипаж, и через какую-то версту ты уже в центре шумного города.

Для Ильи Александровича осталось загадкой, каким образом Мальцов прознал о его визите. То ли у магната везде были расставлены соглядатаи, то ли сработал телеграф, но хозяин встречал своего нежданного гостя даже не в парадных сенях, а прямо на подъездной аллее, небрежно опираясь на трость.

— Илья Александрович! Искренне рад видеть вас, — глубоким, спокойным голосом произнес Мальцов, первым протягивая руку гостю. — Что же привело вас ко мне в столь ранний час?

По нервам Скорнякова резануло это подчеркнутое «в столь ранний час». Как будто Мальцов заранее знал, что начальник мастерских примчится к нему, бросив всё.

Заметив некоторое смятение гостя, Сергей Иванович снисходительно улыбнулся и указал тростью на экипаж:

— От ваших коней валит такой густой пар, да и бока все в мыле… Явно перенапряглись. Ваш кучер гнал их в три кнута. Да и у вас, батенька, вид донельзя взбудораженный. Словно вы саму смерть в глаза увидели и едва от нее унесли ноги. Что стряслось на вашем заводе?

От такой проницательности Скорняков окончательно замялся, судорожно соображая, с чего начать разговор и как не выдать сразу все козыри.

— Впрочем, согласен, — продолжил Мальцов, — я веду себя не как радушный хозяин. Держу гостя на пороге, — вот так, с вальяжностью, он перехватил инициативу, плавно увлекая Скорнякова к резным дверям особняка. — Прошу в дом. Я распоряжусь подать закуски. У меня есть отменный коньяк, на днях доставленный прямиком из Парижа. А если желаете освежиться с дороги — велю откупорить отличное французское шампанское.

В прохладном холле Скорняков, наконец, взял себя в руки, внутренне подобрался и перешел в наступление.

— Обычно шампанским принято что-то праздновать, Сергей Иванович, — с легким вызовом ответил он, глядя прямо в глаза магнату. — Может быть, вы скажете, какое именно событие мы могли бы сегодня отметить?

— Ваш приезд в мою скромную обитель — уже достаточный повод, чтобы начать утро с бокала игристого вина, — мягко, не моргнув глазом, польстил Мальцов.

Однако Скорняков был калачом тертым и нисколько не обольщался. Он прекрасно понимал: всё это елейное гостеприимство — абсолютно напускное. Хитрый лис Мальцов с первых секунд начал плести свою паутину, стараясь расслабить гостя, затуманить ему разум и сбить с толку, чтобы в безраздельно владеть всем ходом предстоящих торгов.

Внутреннее убранство дома Мальцова представляло собой любопытное зрелище. С одной стороны, гостиная отдавала купеческим размахом: напускная, тяжеловесная роскошь граничила с безвкусицей. С другой стороны, чувствовалось, что хозяин периодически одергивал сам себя, стараясь не так откровенно выставлять напоказ свое несметное богатство.

В центре залы, например, громоздилась основательная французская мебель, обитая мягким, кричаще-ярким бархатом. Но в углу, у огромного окна, было совершенно иное, современное и обставленное с безупречным европейским вкусом пространство: изящные итальянские плетеные кресла и легкий светлый столик.

Скорняков, окинув взглядом этот уголок, мысленно ухмыльнулся. Он прекрасно знал, что калужские или тульские умельцы могли бы сплести мебель ничуть не хуже заморской, а то и лучше. Но фокус заключался в том, что этот гарнитур был заказан Мальцовым в Италии и доставлен в Россию с особой, маниакальной тщательностью, под охраной, исключительно ради статуса.

— Итак, — дождавшись, когда бесшумный слуга разольет коньяк по бокалам, а экономка расставит на столе блюдца с пирожными и шоколадом, начал Мальцов. Слуги исчезли, плотно притворив за собой двери. — Что же привело вас ко мне? Если это лишь дружеский визит, то я весьма польщен. Мы могли бы отлично провести время, а к обеду изволим съездить в ресторацию. Впрочем… думаю, нам есть что обсудить и помимо светских новостей. Особенно если вы не собираетесь до конца дней своих прозябать на том беспокойном месте, которое доверило вам министерство. Не пора ли, Илья Александрович, свить собственное, надежное гнездо?

Скорняков замер, едва не расплескав коньяк. Он был ошарашен тем, насколько метко, прямо в душу заглянул ему этот человек. Откуда Мальцов мог знать о тех потаенных чаяниях, которые в последнее время изводили начальника мастерских, заставляя его скрежетать зубами по ночам?

— Возможно, Сергей Иванович… Вполне возможно, — глухо отозвался Скорняков, стараясь не выдать волнения.

Они выпили. Коньяк обжег горло благородным теплом. Чтобы занять руки и скрыть нервозность, Илья Александрович взял из хрустальной вазочки конфету. Будучи абсолютно уверенным, что в таком доме подают исключительно бельгийский шоколад, он с наслаждением откусил половину.

— Представляете, а ведь это наш, русский шоколад, от Эйнема, — вдруг усмехнулся Мальцов, внимательно наблюдая за гостем. — Оказывается, и в нашем отечестве умеют делать вещи достойно, если взяться за дело с умом.

— У меня на заводе… — начал было парировать Скорняков, но хозяин тут же поднял ладонь.

— Позвольте, Илья Александрович. У вас не завод, а всего лишь казенная мастерская. Настоящий «завод» — как раз таки у меня. Будьте любезны, давайте называть вещи своими именами.

Мальцов произнес это с приторной, мягкой улыбкой, но интонация его была такой ледяной, словно он зачитывал собеседнику смертный приговор.

— У меня в мастерских… — Скорняков осекся, глубоко вдохнул и мысленно махнул рукой.

Он кристально ясно понял: переиграть Мальцова в словесной дуэли, на его же поле, за этим изящным итальянским столиком — невозможно. Пора было бросать карты на стол. Скорняков пошел ва-банк.

— Впрочем, к чему всё это жеманство, Сергей Иванович. Лучше прочтите вот это.

Он вытащил из внутреннего кармана сюртука свернутый лист и толкнул его по гладкой накладной столешнице к хозяину. В бумаге были подробнейшим образом изложены не просто домыслы, а железные факты тайной и весьма грязной противоправной деятельности структур Мальцова.

Сергей Иванович развернул лист. Читал он медленно, и с каждой строчкой его породистое лицо неуловимо мрачнело. Хозяину усадьбы стоило огромных усилий совладать с собой. На самом деле, Мальцов даже не вникал в столь мелкие технические детали, которые были описаны в доносе. Будучи человеком осторожным, он лишь отдал приказ своему верному цепному псу — некоему Буримову — «решить проблему» с конкурентами, пообещав щедрое вознаграждение. Магнат прекрасно осознавал, что Буримов — бандит, и действовать будет бандитскими методами. Вот только Сергей Иванович рассчитывал, что исполнитель этот окажется осмотрительным достаточно, чтобы не оставить следов. А тут… все факты лежали на столе, словно на блюдечке.

Мальцов медленно опустил бумагу. Взгляд его стал тяжелым, свинцовым.

— Я ни за что не поверю, Илья Александрович, что такой умный человек, смотрящий вдаль и пекущийся о собственном благополучии, решил начать со мной открытую войну, — голос Мальцова звучал тихо, но таил в себе грозную, стальную решимость.

Скорняков выдержал этот взгляд не моргнув глазом. Уголок его рта пополз вверх в хищной усмешке.

— А это, Сергей Иванович, будет зависеть исключительно от того, что именно вы сможете мне предложить за эту бумагу.

Напряжение, висевшее в комнате, вдруг лопнуло. Лед в глазах Мальцова растаял, уступив место откровенному, оценивающему блеску капиталиста.

— Думаю… мы с вами договоримся, — расплывшись в широкой, понимающей улыбке, ответил промышленник.

Скоро, под пристальным контролем со стороны инженера и взглядами работяг, я шагнул в полумрак парового отделения. Здесь все еще пахло горячим металлом, машинным маслом и острой гарью — вся эта смесь у любого заводского вызывала подспудную досаду и тревогу. В тишине остановленного сердца завода мои шаги гулко отдавались от высоких сводов.

Я подошел к искалеченному золотниковому механизму. Стальной лом все так же торчал между разбитыми шестернями. Орудие преступления, брошенное в спешке. В будущем бандиты, наверное, чуть более предусмотрительные.

Я склонился над ним, прищурившись. В тусклом свете газового рожка, пробивающемся сквозь закопченное окно, металл матово поблескивал. Тот, кто вбивал этот лом, делал это с яростью, вкладывая весь вес, всю силу натруженных рук. Он неизбежно должен был оставить следы — ту самую смесь пота и естественного жира, что хорошо научились идентифицировать в двадцать первом веке, кажущемся отсюда неизмеримо далёким.

Ничего, ничего. Никаких тут специальных порошков и сканеров нет, но что-то же есть. Оглядевшись, я заметил на верстаке у стены жестянку с тончайшей графитовой смазкой — почти невесомой черной пудрой. То что нужно.

— Господа, только не мешайте, — я обернулся к одному из своих конвоиров.

Ну или как можно было назвать Рудольфа Карловича, какого-то мужика, тоже в костюме, наверное, инспектора другого цеха, и двух, стоящих за ними, эрастов. Вот же… словно по дресс-коду набирают сюда сотрудников, управленцев среднего звена. Оба пухлые. Правда второй кажется безобидным и смотрит на происходящее, как в кино остросюжетный фильм. А второй… настоящий… три четырнадцать Эраст. Если что, то три четырнадцать — первые цифры числа «Пи».

— Мне нужен лист чистой белой бумаги и самая мягкая кисть, какую можно найти. Если кисти нет — чистую пуховку или хотя бы кусок сукна почище, потоньше, — сказал я.

Молчание. Естественно, никто не шелохнулся. Такой конвой… прям, как у принца.

— Эраст! Бегом! В твоем хозяйстве поломка! — приказал, да так, что оставалось только леща прописать, инженер.

Свин недоуменно моргнул, но тяжелый взгляд ведущего инженера, заставил его сорваться с места.

Через пару минут требуемое было у меня в руках. Я действовал с ювелирной осторожностью. Набрав на кончик кисти немного графитовой пыли, я начал легко, едва касаясь, обмахивать толстую рукоять лома. Я прекрасно помнил, как схватился за него, и обрабатывал другие места. Раз. Другой. Ну, давай!

На глазах у замерших в дверях инженера и рабочих матовая сталь начала покрываться темным узором. Я чуть отодвинулся, чтобы всем здесь стало видно.

— Господи Иисусе, — выдохнул, приглядевшись, второй смотритель соседнего цеха, крестясь. — Колдовство какое-то…

На металле проступил четкий, жирный отпечаток ладони и, что самое главное, великолепно сохранившийся оттиск большого пальца. Тот, кто орудовал ломом, имел одну страшную, неопровержимую особенность: папиллярный узор его большого пальца был грубо перечеркнут глубоким, застарелым шрамом в форме кривого полумесяца. Этот шрам разделил отпечаток на две будто бы рваные половины.

— Готово, — тихо сказал я и снова приблизился.

Взял кусок бумаги, аккуратно, чтобы не смазать графит, прижал его к отпечатку, а потом с силой прокатал провёл по нему кулаком. Сняв лист, я получил идеальное, контрастное изображение. Черная печать предательства на белом фоне.

Я вышел из котельной, держа лист перед собой, как щит. Толпа загудела, вытягивая шеи. Эраст презрительно скривил губы, но в его поросячьих глазках мелькнула тень неуверенности.

— Господин главный инженер, — мой голос разнесся под сводами цеха. — Диверсант оставил здесь свою визитную карточку. Вот она. Узор кожи на пальцах не совпадает ни у одного человека в мире. Значит, это верная примета: у нашего преступника на правом большом пальце есть глубокий шрам полумесяцем. И если вы хотите сказать, что виновен я, то докажите это — мой голос гулко разносился под высокими, закопченными сводами мастерской, легко перекрывая отдаленный лязг металла. — Я же не готов ходить без вины виноватым.

Я замолчал, выдерживая паузу, и в упор смотрел на инженера. А потом добавил потише:

— Презумпция невиновности называется.

Тот стоял напротив, машинально вытирая перемазанные в мазуте руки куском грязной ветоши, и просто хлопал глазами в искреннем, неподдельном недоумении. Мой тон действительно звучал менторски — серьезно, до зубовного скрежета деловито. Так говорит человек, который абсолютно точно знает цену своим словам. Профессор столичного университета на лекции, не иначе.

Правильно, так я и хотел. Нет, я не забыл, что смотрюсь пацаном — теперь мне необходимо было их шокировать. Выбить почву из-под ног. Показать, что я не лыком шит и за себя постоять сумею. Пусть физически я пока не могу ответить, хотя и этого в будущем не исключаю, но словом пригвоздить — это и теперь запросто.

— Занятно… — Инженер медленно опустил ветошь. Он чуть наклонил голову, словно прислушиваясь к работе сложного механизма, и прищурился сквозь круглые стекла очков, покрытые тончайшей угольной пылью. — Вижу-то я перед собой заморыша малолетнего, в чем душа держится… А вот слышу почему-то преподавателя столичного инженерного института.

— Читаю много. Любознательный от природы, — я позволил себе легкую, чуть снисходительную улыбку. — А еще — где что услышу и уловлю, то в голове сразу переосмыслить могу. Кто знает, может быть, перед вами сам Михаил Васильевич Ломоносов. Его реинкарнация.

Шок. Причем абсолютный. Я почти физически ощутил, как повисла в воздухе густая, почти звенящая тишина, нарушаемая лишь мерным шипением остывающего пара из чрева огромного черного локомотива, стоявшего на путях.

И этот шок читался не только на лице инженера. Чуть в стороне, метрах в десяти от нас, у клепаного бока тендера, стояли и нервно шептались между собой Эраст и Рудольф — их дорогие сюртуки казались совершенно чужеродным пятном среди чугуна и угольного шлака. Но смотрел я не на них.

Там стояла она. Моя учительница.

Элеонора Рудольфовна. Настоящая красотка. Тонкая, изящная, в строгом, но идеально сидящем темном платье, она выглядела здесь, среди грязи, копоти и тяжелого запаха креозота, как диковинный цветок. И это сбивало с толку.

А может, напротив — именно ее присутствие будоражило кровь, побуждая меня вести себя настолько вальяжно, с таким откровенным, дерзким вызовом. Мое поведение казалось настолько странным и необычным для мальчишки, что даже инженер — а по его въедливому взгляду было ясно, что человек он дотошный и умный, — забыл о гневе.

Он явно заинтересовался и теперь хотел посмотреть, что же из всего этого спектакля выйдет. Я видел перед собой человека, который действительно радеет за свое дело. Не просто отрабатывает жалованье, работая на карман, а служит от души, ради удовольствия и неутолимой жажды познания механики.

Но вышло теперь, что говорил я инженеру, а смотрел на нее.

Широко распахнутые глаза Элеоноры Рудольфовны блестели в свете лучей, пробивающихся сквозь мутные окна под крышей и оживляющих танец множества пылинок — угольных, древесных. Не знаю точно, почему она пришла сегодня на завод. Скорее всего, из банального женского любопытства. Слухи о том, что в главной паровозной мастерской Калуги произошло серьезное ЧП, наверняка уже расползлись по булыжным мостовым города, обрастая самыми нелепыми подробностями. Такое шило в мешке не утаишь. Наверное, Элеонора — девушка сердобольная, вот и заглянула узнать, все ли целы из её учеников.

Между тем мне нужно было развивать успех и приводить новые технические доводы в свою защиту.

— Господин ведущий инженер… — начал было я, собираясь перейти к сути поломки.

— Нет, постой-ка, — инженер вдруг шагнул ко мне, его глаза загорелись сухим академическим блеском. — Ты мне вот что скажи: что такое «реинкарнация»? И откуда ты вообще таких слов набрался, шельмец?

Я мысленно чертыхнулся. Увлекся эффектом, зря вообще помянул Ломоносова.

— Перевоплощение души после жизни, — спокойно ответил я, не отводя взгляда. И тут же добавил, меняя тон на предельно собранный: — Но, если вы позволите, господин главный инженер, я вам об этом поподробнее потом объясню. И не только это, но, например, как сделать сцепку между вагонами гибкой.

— Я уже устал удивляться, — сказал он.

Я постарался как можно более деликатно, но твердо вернуть ситуацию в нужное, практическое русло. Нужно было ковать железо, пока оно горячо.

— А то мы сейчас с вами вместо осмотра котла будем о философии разговаривать, о буддизме и прочих заморских «измах», пока у нас тут на заводе всё окончательно не встанет. Вы ведь не за этим меня слушаете?

Признаться честно, в глубине души я понимал, что ступаю по очень тонкому льду. Я не мальчик — но и не профессор, не инженер. Просто в своей прошлой, будущей жизни я обладал тем, чего эти люди были лишены — доступом к неисчерпаемому океану информации. У меня там были не только тысячи книг, но и интернет — этот великий и ужасный источник как вселенского зла, так и безграничного добра, а еще телевидение, документальные фильмы, лекции.

Моя голова до самой смерти работала без остановки, впитывая информацию как губка. Здесь же приходилось выезжать исключительно на эрудиции, логике и остатках той, прошлой памяти.

Да, я собирался подниматься шаг за шагом, осваивать этот мир, будто географ или геолог — неизведанные дали. Но теперь уж прыжок совершён, и отступать некуда.

— Господин инженер, давайте отбросим философию и обратимся к голым фактам, — я сделал шаг ближе к огромному, остывающему локомотиву. — Вас не смущает одна крайне важная деталь? Котлы сегодня утром были холодными. Совершенно холодными.

Я выдержал паузу, позволяя собеседнику осмыслить сказанное, и продолжил:

— Правильно ли я понимаю устройство работы паровозной мастерской? Котлы в паровых машинах такого класса могут быть холодными, то есть полностью погашенными, только в нерабочий, праздничный день. Во всё остальное время, чтобы поутру не тратить долгие часы и тонны угля на их растопку и доведение давления до рабочего, их не гасят полностью, а поддерживают работу «на малом огне», оставляя под пара́ми. Верно?

Инженер нахмурился. Угольная пыль на его лбу собралась в полосы. Он медленно перевел взгляд на молчащие стальные громадины, затем снова на меня. Шестеренки в его голове явно закрутились с новой скоростью.

— Ты хочешь сказать, что к этому готовились еще вчера? — в его голосе сквозило уже не раздражение, а профессиональная догадка.

— Так и есть. Их намеренно загасили с вечера, чтобы к утру металл полностью остыл, — кивнул я. — Господин ведущий инженер, я убедил вас в том, что хоть несколько понимаю суть происходящего в этих стенах?

Вот оно, вот для чего мне нужно было заставить их всех замолчать, впасть в онемение. Вот почему я стремился не просто вставить слово, а хорошенько их встряхнуть.

— Да, — медленно, словно взвешивая каждое слово, произнес он. А затем его глаза недобро блеснули сквозь стекла очков: — Как и в том, Прохор, теперь я абсолютно уверен, что ты в мельчайших деталях знал, как именно можно испортить эти котлы.

— Знал. Как и любой мало-мальски начитанный человек, понимающий законы физики, — парировал я, не отводя взгляда. — Но если бы я действительно планировал подобное преступление, я бы уж точно не стал действовать таким, простите, топорным способом. Да вы и сами подумайте: если я останавливал котлы еще вчера вечером, подготавливая диверсию, зачем мне было крутиться здесь сегодня утром? К тому же я видел убегающую фигуру, это раз. А меня самого в момент аварии видели в заводском управлении, это два. У меня есть алиби.

Всё время, пока я выстраивал линию защиты, мне был невероятно приятен взгляд Элеоноры Рудольфовны. Она, вроде бы, скромно держалась в стороне, но, разумеется, привлекала к себе всё внимание. Из-за этого я вдруг поймал себя на неожиданной, удивительно острой мысли: я начинаю ревновать.

В огромном цеху не было ни одного работяги, который бы не глазел на нее, пусть и украдкой, из-под перемазанной сажей кепки или старого платка. Да и как тут не глазеть? Она казалась сказочным видением, случайно забредшим в преисподнюю. Точеная фигурка, затянутая в строгую ткань без узоров, милое, чистое лицо, темные локоны… Настоящий ангелочек. Причем ангелочек с весьма любознательным носиком, которым она сейчас водила из стороны в сторону, стараясь не упустить ни единого слова из нашего с инженером технического поединка.

«Эх, сословное общество…» — с горечью подумал я. Эти суровые, прокопченные мужики, пялящиеся на нее сейчас, эти чумазые парни-подмастерья — никто из них даже в самых смелых мыслях не позволит себе подойти к ней, заговорить, познакомиться. Она ведь из другого мира. И слишком высока эта стена. И, возможно, мне сейчас тоже слишком рано, да и наивно думать о том, что я, простой фабричный мальчишка Прохор, смогу в этот ее мир ворваться. Особенно в моем нынешнем, весьма плачевном положении обвиненного.

Но… почему бы и нет?

Я упрямо сжал кулаки. Я очень надеялся, что в этом закоснеломобществе уровень реальных знаний и живой ум все-таки значат немало. Если только это так — я смогу прорваться. Я просто обязан это сделать. Ради своей семьи, которой нужно на что-то жить. И ради того, чтобы впредь на меня смотрели не как на досадное недоразумение или пушечное мясо, а как на поистине достойного человека.

Человека, достойного ее внимания.

Я сделал глубокий вдох, прогоняя лирику, и снова посмотрел инженеру прямо в глаза.

— Мы могли бы прямо сейчас приступить к расследованию и найти того, кто это сделал, — твердо сказал я, предлагая сделку. — Дайте мне время. Ну а если мне это не удастся… что ж. Тогда я хотя бы буду знать, что вы — человек чести, который дал подозреваемому справедливый шанс доказать свою невиновность.

Вопросы чести в этом времени значили очень много. И, судя по всему, ведущий инженер Николай Иванович был как раз из той редкой породы людей, кто столь серьёзными вещами не играет. Неужели я действительно нашел на этом закопченном, пропахшем гарью заводе человека, который просто честно и на совесть трудится? А ведь до этого момента казалось, что здесь собрались лишь те, кто желает целенаправленно навредить предприятию, да откровенные трусы, дрожащие за свои теплые места. Ну и, конечно, вся эта пестрая публика была щедро разбавлена серой массой обычных работяг, которым вообще нет никакого дела до происходящего — лишь бы заводской гудок вовремя гудел да жалование в срок платили.

— Мне нужна бумага, чернила и какая-нибудь чистая ветошь, — твердо сказал я, переходя от защиты к активным действиям. — А также нужно, чтобы каждый из тех, кто присутствовал на заводе до аварии и кто еще не успел выйти за его пределы, подошел ко мне. Но начать следствие нужно с конкретного человека.

Я прищурился, даже чуть вскинул голову, вспоминая, и выдал:

— Мужчина среднего роста, чуть пониже меня, плечистый, в возрасте до сорока пяти лет. Телосложение плотное, даже несколько грузное… Сравнительно, конечно.

Произнося это, я не удержался и бросил долгий, выразительный взгляд на Эраста — толстого, обильно потеющего и явно нервничающего господина, который стоял неподалеку. В этот самый момент он как раз о чем-то яростно шептался с Рудольфом Карловичем. Шептался на повышенных тонах, то и дело озираясь и бросая тревожные, суетливые взгляды в нашу с инженером сторону.

Николай Иванович проследил за моим взглядом, нахмурился, а затем тяжело вздохнул.

— Пока полиция не приехала, у тебя есть время. Хорошо, Прохор… действуй, — согласился, наконец, инженер, а потом обратился к инспекторам и смотрителям цехов. — Господа, вам надлежит организовать содействие дознанию.

Впрочем, почему меня так удивляет его согласие? Я говорил уверенно, со знанием дела, не юлил и не лебезил. К тому же исключительная профессиональная и человеческая любознательность этого прирождённого технаря просто не позволила бы ему пройти мимо этой загадки и моих диковинных способов её решения и не попытаться вычислить настоящего негодяя.

Мне, конечно, хотелось бы верить, что им двигало еще и искреннее желание спасти человека от несправедливой каторги, но… кто я ему? Никто. Бесправный фабричный мальчишка. Так что не будем пока приписывать никому добродетелей, иначе потом будет слишком больно разочаровываться. Пусть пока он остается в моих глазах просто достойным, честным специалистом. И на том спасибо.

Два молодых служащих в форменных тужурках — как я понимал, то ли помощники инженера, то ли недавние выпускники реального училища, прикомандированные к заводу на стажировку, над которыми Николай Иванович взял жесткое шефство, — по одному лишь властному кивку своего начальника сорвались с места.

Они пулей метнулись в контору управления и уже через пару минут, откровенно запыхавшись от бега, притащили целую стопку листов плотной бумаги, чернильницу-непроливайку, перья и чистую сухую тряпицу.

— И, если позволите, еще бы доску какую-нибудь найти гладкую, или железную пластину ровную, чтобы можно было лист бумаги на нее положить и писать на весу, — попросил я, принимая «канцелярию».

— Николай Иванович, вы уж простите, что вмешиваюсь, может, и не в свое дело, но то, что здесь сейчас происходит, мне весьма любопытно. Знаете, кажется, я догадываюсь о том, какой именно метод хочет применить Прохор…

Этот мягкий, мелодичный женский голос заставил меня вздрогнуть. Элеонора Рудольфовна, слегка смущаясь десятков устремленных на нее мужских взглядов, но всё же с поразительным достоинством, подошла к нам вплотную.

В груди предательски защемило. На какую-то долю секунды, в мутной пелене внезапной ревности, мне показалось, что она улыбается именно ему, инженеру! Но нет. Я тут же мысленно одернул себя, отгоняя эту глупость. Такого просто быть не может. Николай Иванович — с виду в высшей степени серьезный, погруженный в свои механизмы человек. А она… она сейчас казалась мне настоящей Снежной королевой, неприступной ледяной принцессой, случайно сошедшей со страниц сказки в эту грязь и копоть. Да и к тому же инженер был глубоко и давно женат, о чем красноречиво свидетельствовало массивное, стертое по краям золотое кольцо на безымянном пальце его правой руки.

— Пожалуйста, Элеонора Рудольфовна. Вот, сам даже не знаю, какую роль вам в этом деле предложить, — развел руками инженер, чуть смягчая тон. — Происходит нечто презабавное. Если, конечно, не считать совершенно ужасным тот факт, что котлы выведены из строя, и теперь я до конца не понимаю, что мне со всем этим делать.

— Господин ведущий инженер, дайте срок — котлы мы починим, — уверенно перебил его я. — Те несколько деталей, которые злоумышленник повредил и которые нужно вытащить, вполне можно выточить за одну смену. Но сегодня, скорее всего, завод работать не будет.

— Да откуда ж ты такой вообще взялся на мою голову⁈ — в сердцах всплеснул руками Николай Иванович, глядя на меня со смесью раздражения и невольного восхищения.

Я благоразумно сделал вид, что целиком и полностью поглощен подготовкой к снятию отпечатков, чтобы не отвечать на этот риторический вопрос.

Уже скоро всё было готово. Проводить дактилоскопию можно было прямо здесь, в нескольких десятках шагов от остывающей котельной. Затягивать подобную процедуру мне никак не улыбалось: я был абсолютно уверен, что с минуты на минуту, ну или в самом крайнем случае через полчаса, на завод обязательно нагрянут полицейские чины. А кто же должен разбираться с ЧП на стратегическом предприятии?

А уж эти господа, жандармы и околоточные, долго церемониться не станут. Сгребут меня, чумазого фабричного мальчишку, за шиворот, бросят в холодную и, по своему обыкновению, начнут «колоть». Выбивать признание, заставлять подписать протокол о том, что я — это не я, и вообще самый распоследний, злодейский злодей во всей Калужской губернии.

С кого же начать проверку? Снимать отпечатки пальцев у тучного Эраста не было ровным счетом никакого смысла. Этот рыхлый, заплывший жиром и обильно потеющий господин просто физически не смог бы так размахнуться, а потом так ловко и стремительно убегать в предрассветной темноте. Да и тот силуэт, что я мельком заметил в отделении паровых машин, совершенно не совпадал с его грузной, неповоротливой фигурой.

Но в чем Николай Иванович был абсолютно прав, так это в том, что диверсант должен быть человеком достаточно опытным. Да, сама работа по порче механизмов выглядела топорной, суетливой. Но, ведь наверняка далеко не каждый рядовой мастеровой досконально знает, как устроены именно эти сложные узлы паровых машин. А вот вредитель точно знал, куда бить и что крутить.

Но сперва нужно было эти самые отпечатки пальцев добыть на месте преступления…

Когда я аккуратно снял сажевый след преступника с вентиля и вернулся в основное помещение, картина здесь немного изменилась. Рабочие уже притащили два крепких стола и длинную дубовую лавку. Импровизированное рабочее место заводского следователя было полностью оборудовано.

На отдельном стуле, изящно сложив руки и приготовив чистый лист с пером, сидела Элеонора Рудольфовна. И мне, признаться, чертовски понравился тот внимательный, искрящийся неподдельным интересом взгляд, который она то и дело бросала в мою сторону, явно ожидая от меня дальнейших указаний. В эту минуту она была моим секретарем.

— Я бы предложил начать с себя, — громко произнес я, привлекая внимание шушукающихся рабочих.

Взяв приготовленную тряпицу, я густо макнул ее в чернила и измазал подушечки своих пальцев. Сделал я это чисто для наглядности и соблюдения законной процедуры. Хотя в рукаве у меня уже был спрятан неоспоримый козырь, четко указывающий, где и кого именно нужно искать: тот самый характерный шрам на подушечке большого пальца, что предательски четко отпечатался на металле.

Я твердо приложил свой испачканный большой палец к чистой бумаге, оставляя ровный черный след, и положил лист на стол перед инженером.

— Папиллярный узор совершенно иной, — произнес я деловитым, ровным тоном, демонстрируя свой оттиск Николаю Ивановичу и Элеоноре. Учительница тут же подалась вперед, с любопытством вглядываясь в завитушки линий. — И, как вы сами можете воочию убедиться, господа, на моем пальце нет того глубокого рубца, что на пальце злоумышленника. Я считаю это прямым доказательством и потому могу заявить с абсолютной уверенностью: я невиновен. Ну что, продолжим проверку остальных?

— Не будем делать поспешных выводов, пока я не пойму, что мы действительно нашли того, кто это сделал. Прохор, до тех пор ты остаешься главным подозреваемым, — сухо отчеканил инженер, хотя в глазах его не гас ни на секунду живой, неподдельный интерес.

Было видно, что эта игра его захлестнула. Всё же Николай Иванович был человеком азартным. Впрочем, настоящий технарь и изобретатель попросту не может не быть азартным — иначе как вообще двигать прогресс?

«Эх, господин инженер, — хотелось мне сказать ему прямо сейчас. — Знали бы вы, сколько абсолютно новых, прорывных идей относительно паровозов и вагонов я мог бы вам предоставить! Ваше имя гремело бы на весь Советский… тьфу ты, на всю Российскую империю!»

А может, и предоставлю. Дайте только срок. Я-то прекрасно помню простейшие, но критически важные изобретения, которые войдут в обиход далеко не сразу, но со временем станут неотъемлемой частью любого железнодорожного состава. Взять хотя бы надежную автосцепку или пневматические тормоза. Всё это можно воплотить в жизнь и запатентовать без мучительных терзаний и десятилетий проб и ошибок.

— Позволите, господин инженер, и ваши пальцы откатать? — невинным тоном поинтересовался я, прерывая свои размышления. — Не хотелось бы вас обидеть недоверием, но ведь я и себя обижаю тем самым. Закон суров: если уж речь идет о проверке, пройти ее должны абсолютно все присутствующие.

Можно сказать, что это была моя маленькая, но сладкая месть за его недавнее высокомерие. Всё же юный организм, закипающее сознание молодого парня, а особенно присутствие рядом привлекательной зазнобы — той самой учительницы, чей один только внимательный взгляд будоражил кровь и заставлял играть гормоны, — настоятельно требовали хоть какой-то сатисфакции.

— Каков, однако, наглец! — усмехнулся в густые усы инженер, но всё же послушно закатал рукав суконного сюртука и протянул мне свою широкую, покрытую въевшимися мазутными пятнами руку.

Я быстро и аккуратно сделал оттиск, придирчиво сверил его со следом диверсанта, вслух констатировал, что господин ведущий инженер никак не причастен к саботажу, и даже вежливо извинился за доставленные неудобства. Грубить и дерзить ему мне не хотелось, хотя бы в уплату за всё это любопытство и азарт. Да и зачем портить отношения? Хотя о какой дружбе может идти речь, пока он — господин начальник, а я — всего лишь чумазый фабричный мальчишка Прошка? Разве что только в моих смелых мечтах.

Конечно, узоры не совпадали. Да я и так это прекрасно знал: пока мы разговаривали, я успел внимательно изучить большой палец инженера. Как, впрочем, и руки всех остальных зевак, до кого только мог дотянуться мой цепкий взгляд и чьи ладони не были спрятаны в глубокие карманы порток.

— Однако-с, кем же продолжим? — спросил Николай Иванович, старательно вытирая испачканные чернилами пальцы о тряпицу.

— Позволите сперва снять отпечатки у мастеровых механического цеха? — деловито обратился я к инженеру.

— Арсений Викторович! — тут же скомандовал он одному из своих молодых помощников-практикантов. — Немедленно приведите сюда всех мастеровых цеха.

Юноша уже развернулся, чтобы со всех ног бежать выполнять приказ, но я его окликнул:

— Прошу простить, Николай Иванович, но не будет ли разумным приставить к уважаемому Арсению Викторовичу крепкое сопровождение?

— Вы что же, полагаете…

Взгляд его блеснул гнвом. Я поспешил объясниться:

— Честные люди, надо думать, пойдут спокойно. А вот преступник, поняв, что его вот-вот изобличат, может повести себя непредсказуемо. Загнанная в угол крыса кусается. Не хотелось бы, чтобы в панике произошло еще какое-нибудь происшествие. Возможно, более тяжкое.

Я имел в виду, что может пролиться кровь, но тут же задумался: а этим вот людям что покажется тяжким? Испорченный механизм или же…?

Но Элеонора тут же ахнула, вполне меня поняв, инженер нахмурился и и тут же властным жестом выдернул двух дюжих работяг из плотной толпы зевак. Те стояли метрах в шестидесяти от нас — деталей разговора они явно не слышали, но с жадным любопытством наблюдали за непонятной возней у столов.

Один из вызванных инженером мужиков оказался тем самым моим утренним обидчиком — вернее, грубияном, что пытался зацепить меня на выходе с проходной. Настоящий медведь, а не человек. Рослый, тяжелый, с пудовыми кулаками и суровым взглядом из-под кустистых бровей. Может, он и не обладал навыками армейского рукопашного боя, но одного его грозного вида было вполне достаточно, чтобы мгновенно остудить пыл — ну, например, паникера.

А преступник? Что ж, я сильно сомневался, что диверсант, наскоро испортивший котлы, окажется профессиональным боевиком, решившимся вступить в открытую схватку с таким вот исполином. Охрана у нас была надежная.

— Ну, веди их сюда, Арсений, — кивнул инженер помощнику. Капкан захлопывался.

Скоро передо мной выстроились четверо мастеровых из моего родного механического цеха. Деда Матвея я про себя сразу отбраковал. Нет, конечно, и у него пальчики откатаем, если до того дойдет, но вообще-то у меня зрело одно куда более коварное, но крайне интересное предложение к инженеру — снять отпечатки вообще у всех работников завода. Зачем, когда времени в обрез, и все листки не отсмотреть? Так это же базовая психология. Виновный обязательно выдаст себя страхом.

Но пока нужно было разобраться с этой четверкой.

— Подойдите, будьте любезны, сюда, — громко, с невозмутимым, почти чиновничьим видом скомандовал я мастеровым.

— Это с каких пор сопливый мальчонка нам указывать будет? — тут же взвился Матвей Ильич, насупив брови. Однако, встретившись с тяжелым, по-настоящему грозным взглядом ведущего инженера, дед мгновенно осекся и лихо, опережая всех остальных, приблизился к нашему импровизированному столу дознания.

Вот же ворчливый старик. Сказано, надо сделать — значит, надо сделать.

По правде говоря, на первых порах я даже не собирался тщательно откатывать им пальцы. Я лишь цепко смотрел на их руки. Ладони деда Матвея, испещренные мозолями, глубокими трещинами и въевшейся металлической стружкой, я знал уже слишком хорошо. Но для проформы посчитал нужным осмотреть его первым, чтобы ни один злой язык потом не смел обвинить меня в том, что я выгораживаю своего наставника и товарища по цеху.

Следом подошли еще двое мастеровых. У одного из них на большом пальце белела старая, затянувшаяся царапина — впрочем, такие отметины были здесь почти у каждого работяги. На всякий случай я всё же макнул его палец в чернила и прижал к бумаге. Придирчиво сверил. Узоры не совпали.

Я был абсолютно уверен: тот, кто совершил диверсию (если, конечно, он человек неглупый и уже смекнул, чем тут пахнет), должен идти самым последним, максимально оттягивая роковой момент. А то и вовсе постарается незаметно затереться в толпе, чтобы его руки избежали чернил. Впрочем, никто из собравшихся работяг пока толком не понимал, что именно здесь происходит и зачем их заставляют пачкать руки. Наш с Николаем Ивановичем разговор шел без их ушей.

Последним к столу нехотя приблизился четвертый.

— Прошка, а что это ты в начальники у нас заделался? — с кривой, нервной усмешкой спросил меня Данила.

Вот же засада! Как же мне не хотелось верить в ту догадку, которая первой обожгла мозг при виде этого человека! Но факты кричали. Я ведь видел, как подрагивают его опущенные вдоль туловища руки. А еще… рост. Рост был в точности такой же, как у того ночного силуэта. И технических знаний ему наверняка хватало: по заводу давно ходили байки (и я успел их наслушаться вдоволь), что Данилу то и дело привлекали к работе с паровыми машинами. Особенно в те дни, когда единственный толковый специалист уходил в глухой запой.

Всё одно к одному, пугающе идеально.

— Неужто это ты?.. — слова вырвались сами собой, прежде чем я успел прикусить язык. Я поднял на него тяжелый взгляд. — Тебя Эраст заставил?

— Ты, Прохор, не забывайся! Не смей обвинять кого попало! — тут же взъярился на меня Николай Иванович, властно шагнув вперед. — А то я живо лавочку твою с листками прикрою да околоточным велю тебя в участок свести!

А что ж, он как начальник был даже прав: грудью встает на защиту ценного работника, пока его вина не доказана. Вот бы еще и за меня так заступались здесь, да сразу… а не сейчас, когда я, похоже, уже нашел настоящего преступника.

— Покажи свой большой палец, — попросил я.

Голос мой прозвучал глухо, с неверием и отчаянной надеждой — как у того, кто до последнего отчаянно хочет ошибиться, но уже нутром понимает, что ошибки быть не может.

Не знаю, почувствовали ли это остальные, но для меня в этот миг всё вокруг замерло. Время словно замедлило свой ход, звуки цеха отдалились, а воздух стал невероятно плотным и тягучим, как остывающая смола. Я смотрел только на его правую руку.

Элеонора Рудольфовна Циммерманн изо всех сил старалась не показать своего удивления. Старалась, но, к собственному стыду, не могла. А ведь это была неприступная мадемуазель, чей взгляд способен был метать молнии, из-за кого в дворянских собраниях Калуги — да и далеко за пределами губернского города — не утихали жаркие споры. Самые отчаянные бретёры и кутилы заключали пари на весьма нешуточные суммы, гадая, кому же первому удастся сорвать хотя бы один откровенный поцелуй с губ «ледяной Эллы». И вот сейчас эта холодная, блестящая красавица пребывала в абсолютном, растерянном замешательстве.

Взгляд её скользил по всему непритязательному облику этого мальчишки с таким немудреным именем — Прохор, а разум невольно, будто бы против всякого желания, сравнивал этого парня с её без малого наречённым женихом — Аркадием Сабуровым. Свадьба казалась делом решенным, вот только виделась она почему-то не обещанием рая, а надвигающейся неотвратимой грозой, которой Элеонора жаждала избежать всеми силами души.

Однако её отец, Рудольф Карлович, стоял на своем как скала. Он был непоколебимо уверен: с Сабуровыми нужно породниться любой ценой. Подобный шанс, утверждал он, выпадает лишь раз в жизни, и то исключительно благодаря тому, что ему чудом удалось вырастить из дочери настоящий бриллиант — девушку поразительной красоты, блестяще образованную, с безупречными манерами. Правда, с изрядной долей «опасных глупостей» в хорошенькой головке, как снисходительно ворчал отец. И уж не образование ли это новомодное всему причиной…

И одной из таких «глупостей» стал её недавний порыв. Немка по воспитанию и большей части кровей — хотя в их родословной намешалось столько всего, что сам черт сломил бы ногу в дебрях, — Элеонора внезапно, поддавшись витавшему в воздухе духу народничества, решила отдать себя Просвещению.

Именно так, с заглавной буквы и с вензелем.

Она была не одинока в этой лихорадке. В те годы немало барышень из хороших семей, неведомо откуда впитав в себя пьянящий дух жертвенного романтизма, сбрасывали дорогие шелка и устремлялись в душные школы, чтобы нести свет науки, просвещать темный люд.

Но жестокая реальность быстро расставляла всё по местам. Матримониальные оковы брали своё: идеалистки стремительно выходили замуж, их возвышенное мировоззрение разбивалось о быт, навсегда исчезая за плотными ширмами семейных забот и воспитания детей.

И Элеонора Рудольфовна с холодным отчаянием осознавала: её ждет ровно такая же участь. Но представить себя законной супругой Аркадия… Этот светский гуляка, прожигатель жизни, даже и не скрывавший своего распущенного нрава, пусть и наследник древней фамилии, подкрепленной весьма солидным капиталом, вызывал у неё внутреннюю дрожь отторжения.

Она не видела, просто не могла вообразить его человеком, способным идти с ней рядом по жизни, рука об руку. Точнее, всё было бы куда хуже: Аркадий не пошел бы рядом. Он бы мчался вперед, гремя кутежами, несясь по дням, ночам, годам, как ошалевший курьерский паровоз, сметающий всё на своем пути. А она… Она осталась бы стоять на перроне. Запертая в золотой клетке, замершая там, где её оставили, скованная обязанностями супруги, она бы лишь молча наблюдала, как неумолимо сужается её мир, как гаснет взгляд и быстро увядает хваленая красота.

Эти мрачные мысли растаяли, когда она снова вслушалась в слова Прохора. Она смотрела на него и решительно отказывалась понимать, что же это нынче такое. Да, где-то в европейских научных журналах о таком упоминали. Узоры на пальцах — как неоспоримая подпись, вот некая новая истина. Может быть, такое открытие и не было столь уж удивительно в этот ревущий клаксонами и щелкающий телеграфами век. Но откуда, черт возьми, эти тонкости мог знать стоящий перед ней простой сын мастерового?

Её пальцы невольно сжались — как же страстно она захотела об этом написать! Зафиксировать эту парадоксальную встречу, перенести её на бумагу. Девушка словно задыхалась от жажды. Да и к чему эти условности — она действительно отчаянно спешила жить, дышать полной грудью, впитывать этот мир, пока не захлопнулась дверь. Она слышала, всё время слышала тиканье этих гигантских часов. Элеонора с пугающей ясностью понимала: не пройдет и года — в лучшем случае, если удастся потянуть время уловками, двух лет, — как её поведут к алтарю. И тогда вся её карьера, вся эта свободная, полная смыслов жизнь, едва-едва успевшая начаться, навсегда превратится лишь в тонкий пепел воспоминаний.

Именно поэтому она никак не могла отогнать зревшее внутри отчаянное, жгучее желание стать теперь же не только, как говорили дети, учительшей, но непременно и журналисткой. Элеонора дала себе слово во что бы то ни стало написать и опубликовать хотя бы несколько статей, чтобы увидели под ними и запомнили её имя, крошечный плацдарм независимости.

Она наивно надеялась, что если ей не суждено стать учительницей, то этот газетный опыт поможет потом уговорить мужа позволить ей писать хотя бы изредка. Пусть останется хоть этот, единственный глоток свежего воздуха, способный хоть немного скрасить её грядущее заточение в суровом, удушливом сабуровском домострое.

В то, что Аркадий, став её законным супругом, позволит ей жить по велениям души и дышать полной грудью, она не верила ни на медный грош. Уж слишком хорошо помнила его сальные, собственнические взгляды; он не смотрел на неё как на личность, он же откровенно облизывался на неё, будто на породистую лошадь или дорогой трофей.

Вполне понятно: чтобы приняли в газету, нужно умение, нужен опыт. Но стоя здесь, Элеонора осознала: нужна ещё яркая искра. Нужен миг, или, как говорят немцы, момент.

Такою искрой станет статья об этом поразительном рабочем парнишке, который среди копоти и заводского грохота не только оперировал теоремой Виета, но и вдохновенно цитировал стихи.

Элеонора искренне, со всем пылом юности считала, что подобный материал произведет фурор. Она хотела доказать обществу: даже и не зная толком, к чему тянется, даже путем слепого самообразования человек из низов способен достичь такой кристальной грамотности, которая сделает честь иному выпускнику классической гимназии.

Но чтобы написать этот шедевр, ей требовалось досконально изучить «объект исследования». Тот самый объект, который в последние дни решительно лишил её спокойного сна.

Уже не однажды в тишине своей спальни девушка с ужасом и трепетом ловила себя на крамольной мысли. Если бы на месте пошлого и откровенно неприятного Аркадия оказался этот молодой человек — пусть нескладный, пусть по-юношески и по недоеданию худой, но такой приятный, возвышенный, до краев наполненный духом подлинного романтизма, — то она бы совершенно точно не стала так отчаянно сопротивляться венцу.

Сейчас Элеонора сидела за грубым конторским столом в амбаре с паровыми машинами, методично вписывая в журнал имена мастеровых, нескончаемой вереницей проходивших унизительную, но необходимую процедуру снятия отпечатков пальцев. Перо скрипело по бумаге, оставляя ровные чернильные строки, а сама она изо всех сил старалась не смотреть на Прохора.

Внутри девушки билось странное разнозвучие, будто в груди появилось второе сердце, такт не соблюдавшее. Когда она опускала глаза и просто слушала его бархатистый, уверенный голос, то с пугающей ясностью понимала: этот мужчина ей бесконечно симпатичен. Но стоило ей поднять взгляд — и чары разбивались вдребезги.

Тогда она видела этот нескладный, изжеванный жизнью и чужими плечами порванный пиджак. Видела дешевые, заношенные штаны не по размеру, висевшие на парне бесформенным мешком, будто у него не было ни коленей, ни мужественных икр. И в груди — предательски, помимо её воли — тут же поднималась волна чисто сословного, брезгливого отторжения.

Поэтому она опускала ресницы. Она слушала. Слушала и с ужасом осознавала, что влюбляется в его голос, в его разум, но не в него самого. Уж слишком велика была эта зияющая внешняя пропасть между ними. Элеонора всегда гордо заявляла подругам, что для неё главное — это внутреннее наполнение человека, богатство его души.

А вот сейчас, сидя за этим столом, она до боли кусала губы, ненавидя саму себя за внезапно вскрывшееся лицемерие. Ведь Прохор был даже и красив лицом, а если не так, то чертовски симпатичен! Но теперь она понимала страшную правду: не только внешность, но и его социальный статус, его нищета имеют для неё колоссальное, почти непреодолимое значение.

Его руки, не знавшие тонкого фарфора и серебра, его худая, да что там, тощая шея, эти пятна на рубахе, которых не вывести ничем и которые он совершенно, абсолютно не замечает, будто и не стыдно ему быть таким…

— Элеонора Рудольфовна…

Она вздрогнула, не сразу вынырнув из омута собственных терзаний.

— Элеонора Рудольфовна, — голос Прохора прозвучал совсем рядом, заставив её сердце пропустить удар. — Великодушно прошу, простите меня, что безжалостно вырываю вас из наверняка очень ценных мыслей. Но не могли бы вы сделать пометку в журнале? Кажется… кажется, мы нашли того, кто напакостничал с паровыми машинами.

Неожиданно для себя самой Элеонора резко встрепенулась. Вскинула голову и впилась своими расширившимися темно-карими глазами в лицо парня. Их взгляды сцепились намертво, словно два клинка.

«Боже правый! — пронеслась в её голове отчаянная, звенящая мысль, пока она тонула в его пронзительном, невероятно глубоком и умном взгляде. — Если бы этот человек оказался дворянином… Да пусть даже самым захудалым, лишенным всякого капитала бесприданником! С таким выдающимся умом он бы непременно пробил себе дорогу в жизни. Будь у него лишь капля голубой крови — я бы пошла с ним под венец не раздумывая».

Подумала и ужаснулась.

«Нет, невозможно, аусгешлоссен! Что за ересь!» — тут же стала она размышлять, прогоняя наваждение.

«С вами всё в порядке?» — при этом теперь же безмолвно спрашивали её эти невероятно умные, пронзительные глаза напротив.

Элеонора, та самая «ледяная принцесса», вполне способная стать Снежной королевой, та, на чью неприступность делала огромные ставки великосветская молодежь Калуги и столицы, вдруг дрогнула. Впервые в жизни на её точеном лице отразилась столь неприкрытая, растерянная беззащитность, что девушка сама испугалась собственной слабости.

— Элеонора Рудольфовна, с вами всё в порядке? — тихо, но настойчиво повторил я.

— А? Да… конечно, — торопливо, невпопад откликнулась прелестница, нервно поправляя кружево на манжете.

Я собрал всю волю в кулак. Ни единым жестом, ни мимолетным взглядом я не должен был показать, насколько мне неловко находиться так близко к ней. Насколько отчаянно мне хочется отбросить этот сухой, канцелярский тон и заговорить с ней совершенно о других вещах.

Но дело о диверсиях, в котором я волею судеб стал главным следователем, не терпело отлагательств. Оно было слишком серьезным, и это понимание помогало отринуть эмоции, железной рукой сдавив горло бурлящим внутри гормонам.

В какой-то момент, глядя на неё, я даже цинично подумал: если моему нынешнему молодому организму столь физиологически требуется женщина, то эту женщину стоило бы найти на стороне. Какую-нибудь временную, без лишних обязательств. И нет, в своей прошлой жизни я не был ни ловеласом, ни бездушным пожирателем женских сердец. Просто опыт научил меня одной непреложной истине: с природой бороться бесполезно.

Если не можешь победить процесс — возглавь его. Тому физиологическому зверю, который неизбежно просыпается в каждом здоровом подростковом теле (а моё нынешнее вместилище созрело весьма стремительно), нужно бросить кость. Иначе природа просто затмит разум первобытной тягой к продолжению рода.

Этому «злодею» нужно скормить жертву, иначе в конечном итоге станет физически невозможно думать о серьезных вещах. Качественный детективный анализ, да и банальная, но филигранная работа у станка требуют ледяной выдержки и максимальной концентрации.

Но сейчас передо мной стоял злодей куда более реальный.

— Это что же такое деется? Это меня, значит, злодеем назвали⁈ — картинно, с наигранной обидой, но явно нервничая, возмутился мастер Данила. Забегали глазки, затряслась всклокоченная борода. — Прошка, да я ж с твоим батюшкой покойным закадычными друзьями был! Да как же так можно-то, а⁈ Да я ж тебе, сиротинушке, лично пироги да куличи таскал, чтоб ты с голодухи не помер! А сало…

Я шагнул к нему, глядя в упор.

— За пироги я тебе, Данила, признателен. Искренне. А вот за то, что ты меня подставил так, чтоб мне половину головы обрили и по этапу на сахалинскую каторгу гнить отправили — вот за это благодарности от меня не жди.

Стоявший рядом главный инженер побагровел от гнева.

— А ну, вязать его! — рявкнул он на весь цех.

Ждать дважды не пришлось. Трое дюжих рабочих с превеликим удовольствием, я бы даже сказал, с нескрываемым садизмом, кинулись крутить Даниле руки. Хрустнули суставы, мастера едва не сломали пополам, жестко припечатав лицом к чугунной станине.

— Меня заставили! Братцы, я не хотел! Меня заставили! — истошно завизжал Данила, мгновенно растеряв всю свою спесь, тем самым полностью и безоговорочно подтверждая выводы моего следствия.

Я с великим облегчением выдохнул. Бинго. А вот и чистосердечное признание. Полный комплект для трибунала.

— Но как? Я не верил в эту чертовщину. Прохор, ты же всех нас обманул с этими узорами на пальцах? Просто вынудил признаться Данилу? — спросил инженер.

«А ну-ка, расскажи, мне тоже интересно!» — сказали мне глаза Элеоноры.

— Позвольте после еще раз объяснить, господин инженер, — сказал я.

«Негодяй, мне же интересно!» — так я считал информацию с глаз недовольной учительницы.

Хотелось улыбнуться. Любая ее эмоция относительно меня — все в плюс. Точно не пустое я место для этой красотки. Так что пусть позлится.

— Что здесь происходит, господа⁈ — внезапно перекрыл заводской шум раскатистый, грозный бас.

Тяжелые шаги гулко ударили по плитам цеха. Этим «кем-то» оказался статный подполковник Отдельного корпуса жандармов в безупречно сидящем мундире.

Я мысленно стер пот со лба. Фух. Успели как раз вовремя. Если бы первыми нагрянули обычные полицейские чины — местные околоточные, приставленные к охране завода, — дело могло бы зайти в глухой тупик. Я был уверен на сто процентов, что эта шушера куплена вредителями с потрохами и точно пособничала преступлениям, закрывая глаза на поломки. Но жандармерия — это совсем другой уровень. Теперь дело не замнут.

— Господин Гореликов, подполковник, вы как раз вовремя, — с нескрываемым торжеством, но, как мне на мгновение показалось, с изрядной долей злого ехидства произнес Николай Иванович.

И тут меня словно током ударило. Я вспомнил о второй крысе.

— Эраст! — резко бросил я, перебивая начальство. — Эраст Никитич тоже по уши замешан в этом деле. Ни в коем случае нельзя дать ему уйти!

Главный инженер стремительно обернулся, но того места, где еще минуту назад терся тучный писарь, уже и след простыл. Улизнул, гадина, под шумок. Впрочем, я быстро подавил вспышку досады. Ничего. До границ Российской империи отсюда шагать и шагать, далеко не уедет. А если и сбежал в бега — туда ему и дорога. По крайней мере, в Калуге станет чуть меньше зловония. В этом городе и так, насколько я успел заметить, с избытком хватает дурных запахов, исходящих от крайне неприятных людей.

Тем временем Николай Иванович обернулся к жандарму. Быстро, чеканя каждое слово, удивительно слаженно и четко формулируя мысли, он обрисовал суть диверсии. Я даже невольно заслушался: этот сухой, безупречный канцелярский язык в его устах звучал как идеальный механизм, где каждая шестеренка-фраза была на своем месте.

— Что ж, мы забираем этого злодея до выяснения всех обстоятельств, — с откровенной ленцой протянул подполковник Гореликов. Всем своим вальяжным видом он давал понять, что его совершенно напрасно разбудили или, что куда вероятнее, безжалостно оторвали от плотного второго, а то и третьего завтрака.

Выглядел жандарм внушительно. Высокий, тучный, но его полнота была совершенно иной природы, нежели рыхлая, студенистая туша свиноподобного Эраста. Гореликов скорее напоминал бывшего атлета-культуриста, который забросил тренировки с тяжелыми гирями и слегка оплыл жирком. Под сукном жандармского мундира по-прежнему угадывалась медвежья стать и грубая физическая сила — наследие тех лет, когда этот человек был гармонично сложен и смертоносен.

— Господин ведущий инженер, — я шагнул ближе к Николаю Ивановичу, понизив голос, — не отдавайте Данилу им просто так. Боюсь, что в камере он может весьма некстати и очень быстро умереть. Понимаете? Может, вы направите кого-нибудь из наших вместе с ним? Чтобы проследили за сохранностью ценного свидетеля.

Мне действительно, чисто по-человечески было жаль Данилу. Предстояло еще скрупулезно выяснить все те рычаги давления, при помощи которых его вынудили пойти на такое тяжкое преступление. Хотя, если судить объективно, у каждого человека всегда остается выбор. Меня ведь тоже прижали к стенке.

По логике тех, кто стоял за диверсией, я должен был сейчас оказаться на месте этого сломленного мастерового. Но я не прогнулся. Я начал свою, жестокую игру. А вот Даниле просто не хватило жесткости характера, гибкости и изворотливости ума. Он не понимал тонкостей человеческой психологии, чтобы вести такие отчаянные «игры на тоненького», когда каждый день за тобой могут прийти и тихо свернуть шею.

Главный инженер тяжело молчал. Он переводил напряженный взгляд с невозмутимого подполковника на дрожащего Данилу, затем — на меня.

А вот Элеонора Рудольфовна смотрела *только* на меня.

Я чувствовал этот взгляд кожей. От этого темного, пронзительного, какого-то лихорадочно-изучающего взора у меня в груди вдруг гулко и часто заколотилось сердце. Черт возьми, нет. Мне срочно нужна какая-то женщина. Сторонняя.

Если проблема лишь в том, что этому молодому, пышущему здоровьем и, признаться честно, в какой-то мере похотливому организму нужно просто выплеснуть накопившуюся сексуальную энергию — это необходимо сделать. И как можно скорее. Иначе я сам загоняю себя в критически слабую позицию. Мне мало забот о собственной выживаемости и судьбе моей «семьи»? Только не хватало еще начать терять голову и беспокоиться об этой высокомерной великосветской красавице!

— Господин подполковник, — голос Николая Ивановича разорвал повисшую паузу. Он произнес это после некоторого раздумья, словно нехотя, но твердо: — Позвольте моему человеку присутствовать на дознании.

— Это абсолютно не потребуется, — надменно отмахнулся Гореликов, как от назойливой осенней мухи.

— Это мой человек. И за него головой отвечаю я, — с нажимом процедил инженер, делая шаг навстречу массивной фигуре жандарма. — Так что извольте позволить. К тому же, это не ваше ведомство несет сейчас колоссальные убытки от того, что простаивают цеха. И прошу не держать на меня зла, господин подполковник, но я вынужден напомнить: мы выполняем прямой Императорский заказ.

Козырь был брошен на стол. Упоминание имени государя императора сработало безотказно. Гореликов недовольно скривился, но коротко, дергано кивнул, соглашаясь. Не прощаясь, он круто развернулся и зашагал прочь по цеху, оставляя двух своих младших жандармских офицеров оформлять арест и решать бумажные вопросы.

Я дождался, пока стихнут тяжелые шаги, и снова повернулся к начальству.

— Господин ведущий инженер, — сказал я уже совершенно другим, сугубо деловым тоном. — Я бы хотел попробовать прямо сейчас взяться за починку паровых машин. Как мне кажется, мастеровой Данила, находясь в страхе, повредил их не настолько филигранно и фатально, чтобы завод оставался без работы еще и завтра. Я уверен, что смогу их запустить.

— Да? Делай. А я посмотрю. По всей видимости ты спугнул Данилу, поломка не такая и большая. Ну или он не знал, что нужно ломать, чтобы было критично, — сказал инженер.

Я подошел к искалеченному золотниковому механизму. Стальной лом все так же торчал между разбитыми шестернями привода. Идеальное орудие преступления, брошенное в спешке. Я склонился над ним, прищурившись. В тусклом свете газового рожка, пробивающемся сквозь закопченное окно, металл матово поблескивал.

Данила, когда вбивал этот лом, делал это с яростью, вкладывая весь вес, всю силу натруженных рук.

Я ухватился за холодный конец лома. Потянул на себя — сидит намертво, заклинив зубчатую передачу эксцентрика. Данила провернул маховик, чтобы лом втянуло между шестернями, намертво блокируя ход золотника, распределяющего пар.

— Ну давай, послужи на благо, — сквозь зубы процедил я.

Уперев ногу в стальную станину, я навалился всем весом на свободный конец лома, используя его же как рычаг в обратную сторону. Раздался тошнотворный скрежет рвущегося металла. Лом с лязгом вылетел из механизма и грохнулся на чугунные плиты пола.

Я поднес поближе чадящую керосиновую лампу, оценивая ущерб. Три зуба на ведущей шестерне были выломаны с корнем. Шток золотника, толстая стальная ось, предательски изогнулся дугой. Если просто пустить пар — машину разорвет изнутри из-за рассинхронизации. Для завода это означало остановку на неделю, пока в литейной не отольют и не отфрезеруют новую шестерню.

Думаю, что этого и добивались те, кто планировал диверсию. Недели простоя могло хватить, чтобы не выполнить в срок императорский заказ. И тогда завод потеряет и репутацию, и деньги и… все.

— Значит, будем больного лечить по-варварски, — пробормотал я, сбрасывая потрепанный пиджак, да еще у которого новые дыры появились.

Выгляжу чушкой, но при этом смотрю на девушку, с которой разделяет пропасть в сословиях. Нет, появятся деньги, первым делом я оденусь нормальным образом.

— Такс… — сказал я, расматваривая повреждение.

В двадцать первом веке я бы заказал деталь на ЧПУ-станке. Здесь мне предстояло вспомнить дедовские методы. Первым делом — шток. Я открутил латунные гайки сальника, выбил клинья и вытащил изогнутую ось.

— Господин ведущий инженер, не попросите ли кого разжечь переносной горн в углу цеха, накачав мехом пламя? — спросил я.

— Попросить? Я прикажу. И мне кажется, что я знаю, что ты хочешь сделать. Забавно! Нет, это определенно уникально, — восхищенно говорил инженер, потом он обратился к работягам, которые стояли рядом: — Ну? Чего стоим?

Да! И кем я стану после всего этого спектакля? Просто-напросто быть, оставаться, учеником уже не выйдет. И я ждал бонусов и от обвинения в мою сторону и от того, что лишь я нашел диверсанта и теперь — на что я искренне надеялся — в полиции обратят внимание на завод и копошение вокруг него.

Скоро переносной горн был растоплен. Я бросил деталь в угли. Ждать пришлось долго, пока сталь не набрала правильный вишнево-красный цвет.

— Наковальню принесли? — спросил я.

— Несут. Но ты не говорил, — голосом ребенка, который уличил другого в несоблюдении правил игры, сказал Николай Иванович.

Я улыбнулся, наблюдая за тем, как накаляется железо.

Через полчаса, или чуть меньше, но когда все нужное принесли, я, выхватив шток клещами, бросил его на наковальню и взялся за тяжелый ручник. Удары сыпались один за другим. Я выбивал изгиб, полагаясь только на глазомер и чувство металла. Остывшую и выпрямленную ось проверил по ребру стальной линейки. Как же не хватало сантиметров… эти дюймы… Идеально ровно не вышло, но в допуски сальника пролезет.

Теперь самое сложное — шестерня. Изготовить ее заново невозможно, ну или очень сложно. Я взял коловорот с мощным сверлом по металлу, банку с маслом для охлаждения и принялся высверливать отверстия прямо в теле шестерни, там, где раньше были выломанные зубья. Пот заливал глаза, руки гудели от напряжения, крутя неудобную ручку коловорота. В просверленных отверстиях я метчиком нарезал резьбу.

— Господин главный инженер… — слышал я голоса.

— Рудольф Карлович, не сейчас, — отмахивался Николай Иванович.

Я между тем вкручивал в отверстия обрезки закаленных стальных болтов, посадив их намертво. Взяв в руки тяжелый драчевый напильник, я начал вытачивать из этих болтов профиль недостающих зубьев. Скрежет стоял такой, что сводило зубы. Грубая, топорная работа, классический ремонт «на коленке», который заставил бы плакать любого инженера-теоретика. Но в условиях саботажа это был единственный выход.

Впрочем, стоящий рядом инженер не плакал, он не уставал удивляться. Знал бы он, сколько во мне знаний и умений, накопленных более чем за полвека учебы, практики, инспекций.

Спустя четыре часа изматывающего труда, прервавшись лишь однажды на короткий перекус — кто-то принес мне три роскошные пожарские котлеты, не удивлюсь, если прямо из ресторана, — я наконец собрал узел обратно. Вставил выправленный шток, плотно набил свежую промасленную пеньку в сальник и установил восстановленную болтами шестерню. Напоследок щедро намазал на неё толстый слой густого тавота, чтобы хоть как-то смягчить удары по самодельным зубьям.

Пора. Главный котел в соседней котельной стоял под парами, ожидая, когда цех запросит энергию.

Я подошел к распределительному щиту. Первым делом открыл продувочные вентили на цилиндре. Опасность гидроудара никто не отменял. Затем ухватился обеими руками за огромное чугунное колесо главного парового клапана.

Металл был горячим. Я начал медленно крутить вентиль.

По трубам с нарастающим гулом побежал раскаленный пар. Из продувочных кранов с шипением ударили струи бурой воды, затем пошел чистый, обжигающий белый туман. Я закрыл краны и дал полное давление.

Внутри массивного цилиндра что-то тяжело ухнуло. Шток золотника, тот самый, что я правил кувалдой, плавно пошел вперед. Моя самодельная шестерня скрипнула, стальные болты-зубья со скрежетом вошли в зацепление с ведомым колесом… и провернули его!

Громкий выдох вырвался из трубы машины:

— Пшш-чух!

Огромный трехметровый маховик содрогнулся и медленно, нехотя поплыл по кругу.

— Чух… чух… чух…

Я затаил дыхание, глядя на шестерню. И не только я. Пусть и держались на расстоянии от машины, но все руководство завода, может только без самого управляющего, было тут. Спектакль смотрели.

Между тем, металл скрипел, тавот выдавливался черными хлопьями, но болты держали нагрузку. Машина набирала ход. Тяжелые удары поршня сливались в мерный, мощный ритм индустриального сердца. Широкие ремни под потолком натянулись, закрутив сотни шкивов по всему цеху. Завод ожил.

Я стоял перед ревущим исполином, вытирая перепачканное сажей лицо куском ветоши. Мышцы ломило от усталости, но внутри разливалось холодное, злое удовлетворение. Твой ход не удался, Данила. Механика подчиняется тому, кто ее понимает, а не тому, кто пытается ее сломать.

— Чудо! — усмехнулся инженер, всплеснув руками. — Рудольф Карлович, выдайте Прохору десять… нет, пятнадцать, рублей.

И… смотрит на меня. Понятно, что должен сейчас кинутся, мол, премного благодарен, чуть ли не руки целовать. Такого унижения, которое стало нормой, ждут.

— Благодарю, господин главный инженер, — сухо сказал я.

Хотя думал, что это манна небесная. Пятнадцать рублей! Вот только если чуть критически подойти к делу, то очень мало. Вот так выковать деталь — такое новаторство, сродни чародейства. Но я сделал, сэкономил может и неделю.

— Господин главный инженер, — уже в который раз пытался что-то сказать Рудольф Карлович.

— Ну что ж ты пристал, как банный лист? — сказал с раздражением, перекрикивая гул работающих машин, инженер.

— Помер Данила… самоубился в околоточной, — сказал Карлович.

И тут меня накрыло…

Данилу убили. Я даже не сомневался, что это именно так, глупо было бы обманывать себя и думать иначе. И мне вдруг стало невыносимо, до боли жаль этого нескладного человека. Тем более, что это из-за меня он понес совершенно незаслуженное наказание. Пострадал, расплачиваясь за мои амбиции или ошибки.

Ведь здесь ни о каком официальном смертельном приговоре не могло идти и речи. Ясно как день: его убрали втихую, хладнокровно, лишь бы заставить замолчать. Чтобы не сболтнул чего лишнего. Но это «лишнее» мне и так было прекрасно известно. Может быть, на поверхности плавали не все фигуранты этой грязной игры, но большинство из них я знал точно. И если сейчас копнуть под того же Эраста, которого, к слову, почему-то не было на месте, то зловонной субстанции уж верно польется столько, словно прорвало старую городскую канализацию. Затопит всех.

Я стоял, нахохлившись, смурнее грозовой тучи. Чувствовал на себе этот липкий, жалостливый взгляд, от которого внутри все закипало еще сильнее. Никогда, ни в прошлой жизни, ни в начале этой, я не стремился вызывать к себе сочувствие. А уж в таком душевном состоянии, как сейчас, я мог бы уничтожить, хотя бы даже и словесно, любого, кто посмел бы так на меня смотреть.

Всех и каждого. Но только не её.

Ведь это Элеонора смотрела на меня с такой неприкрытой болью. Она словно кожей чувствовала, какие темные, тяжелые эмоции бурлят сейчас во мне. Я все же заставил себя поднять глаза на девушку. Оказалось, что эта неприступная Снежная королева обладает отнюдь не ледяным сердцем. Или же в ее душе наконец-то наступила оттепель? Серебристая слеза, скатившаяся по ее бледной щеке, словно капля с тающей весенней сосульки, безоговорочно выдавала ее скрытую, хрупкую чувственность.

— Господин ведущий инженер, вы понимаете, что… что именно сейчас произошло? — замогильным, сорвавшимся голосом спросил я.

Мне хотелось крикнуть ему в лицо, что это мы только что убили человека, что его кровь на наших руках, но я вовремя подавил в себе этот порыв.

— Прохор… А вот сейчас ты лучше помолчи, чтобы не наговорить чего лишнего, — осадил меня Николай Иванович.

Прекрасно осознав масштаб произошедшего, он рассудил, пожалуй, совершенно верно. Если теперь начать махать руками и кричать на каждом углу о справедливости, можно навлечь на себя беды куда более серьезные. И как же вовремя, как чертовски предусмотрительно я настоял, чтобы мои родные покинули город! Вряд ли у этих ублюдков дотянутся руки до Калуги, по крайней мере, я на это очень надеялся.

Домой я не шел, а, скорее, тяжело брел, оглушенный собственными мыслями. По пути я постоянно оглядывался, сканируя улицу, всерьез опасаясь слежки. Пару раз я ловил на себе внимательные взгляды из подворотен, рука сама тянулась к карману, но всякий раз оказывалось, что мне, конечно, не привиделось — но это всего только местные оборванцы-мальчишки.

К своему дому я подходить не спешил, резонно предполагая, что там уже может ждать засада. И чутье меня не подвело — перед ветхой дверью, на той самой пыльной улице, зябко кутаясь в пальто, переминался с ноги на ногу Игнат.

— Ты что здесь делаешь? — резко спросил я, вглядываясь в лицо парня.

— Да вот, подгадал, когда у тебя смена на заводе закончится, — Игнат шмыгнул носом, переминаясь с ноги на ногу. — Мы тут с ребятами притащили много, как ты оговаривал давеча, всячины. А еще больше можно выкупить у старьевщиков почти за бесценок, но нет на то даже и медяка. Да только… всё ли сгодится?

Я порылся в кармане и вложил в его озябшую ладонь монету.

— Вот, держи пять рублей. Это на то, чтобы все твои мальчишки крепко усвоили: со мной иметь дело прибыльно. На эти же деньги выкупи хоть что-нибудь еще из того, что, по твоему мнению, можно восстановить. Если каких деталей для того будет недоставать — я выточу на заводе.

— Много и не боишься мне отдавать столько?

— Сейчас заберешь пять рублей и убежишь, но лишишься в будущем пятидесяти. Зачем тебе это? Ты ведь умный человек, — сказал я, потом усмехнулся и добавил: — а еще обманешь, то Настя даже не посмотрит в твою сторону.

Последняя угроза точно больше повлияла на Игната. Он бережно спрятал деньги, но взгляд его остался тревожным, брови хмурились.

— Весь город только о том и говорит, что у вас сегодня произошло в главной мастерской, — тихо, с нажимом произнес он.

— Да, дела там скверные, — коротко кивнул я. — Поэтому я попрошу тебя прямо сейчас отрядить кого-нибудь из самых толковых мальчишек. Пусть неприметно присматривают за домом такого деятеля, как Эраст Никитич. Знаешь, наверное, его?

— Это не тот ли, у которого баба — целая гора… Матрена Адольфовна? — сообразил парень.

— Так и есть, — я бросил быстрый, напряженный взгляд на темные окна своего жилища. — У меня дома что ж, кто-нибудь есть? Заходил кто?

Конечно, Игнат не стоял здесь целый день, однако что-то и мог видеть, глаз у него зоркий, ум вострый.

— Не-а, тихо, — дёрул тот плечом. — Но днем приходил околоточный надзиратель. Я видел — покрутился у крыльца, посмотрел всё внимательно, поизучал замки да и ушел.

«Значит, присматривались. Могут прийти ночью и пустить в расход», — холодно констатировал я про себя.

— Уж больно от меня проблем для этих серьезных людей прибывает. Много проблем, — пробормотал я вслух и повернулся к парню: — Слушай, Игнат. А есть где схорониться на ночь?

Тот нахмурился, обдумывая мои слова.

— Ты что думаешь, что к тебе, уж прости, к худородному, придут поквитаться? — недоверчиво прищурился он. — Слушай, если ты кому-то так сильно перешел дорогу, так об этом должны знать и мы. А то хлопцы мои не себе ли на беду сейчас следят за Буримовым? Как бы их не прищучили…

Хотел Игнатка дать заднюю? Может, отчасти и так, но я видел — он правда беспокоится за свою ватагу, а это чувство похвальное.

— Так ты скажи своим, чтобы были предельно осторожными, — всё-таки достаточно жестко оборвал я. — Ну, а если что случится — пускай валят всё на меня. Мол, я им просто заплатил за слежку копеечку. Какие с уличных пацанов взятки?

Игнат насупился, его глаза упрямо блеснули в полутьме.

— Мне сестра твоя люба! Оттого не гони меня от себя и не думай, что я в портки наложу, будь то от людей Буримова или еще от кого, — решительно, по-мужски отрезал он.

— Так вот, чтобы моя сестра слезы по тебе потом не лила, тоже будь осторожным, — я положил руку ему на плечо, осаживая юношескую прыть. — И лучше сразу убегай, если приметишь даже того же Демьяна, а уж он нынче будет лютовать. Беги, а не начинай доказывать, что ты тут всех сильнее да отважнее. Понял меня?

Рисковать сейчас было никак нельзя, ставки в этой игре стали слишком высоки. Поэтому я отправился пересидеть эту ночь к Игнату. По пути мы лишь быстро заскочили в вечернюю лавку, где я купил немного весьма приличной еды — кулебяк да ещё колбасы, от чего мой потенциальный зять неимоверно воодушевился. Под прикрытием сгустившихся сумерек мы дворами направились к его дому.

Я всегда думал, что мое нынешнее жилище — верх убогости. Но, как оказалось, в таких же, если не худших, условиях живут и иные, если не сказать — большинство. Местные люди даже нафантазировать бы себе не смогли, как бывает удобно жить. Не догадываются они о мягких, пружинящих матрасах или, напротив, ортопедически жестких кроватях, послушно подстраивающихся под желания хозяина. Они не знают мира, где отсутствие еды в доме означает лишь то, что тебе было лень зайти в супермаркет. Где достаточно взять в руки прямоугольник телефона, нажать пару кнопок — и уже через полчаса, максимум через час, курьер доставит тебе всё, что только душа пожелает, свежее и горячее.

Мне порой казалось: знай лидеры большевиков о том, какой сытой и устроенной может быть жизнь в том будущем, что я покинул, они бы без колебаний объявили, что это и есть свершившийся коммунизм. Да, абсолютной справедливости нет ни в одном из времен, а подлецов и мерзавцев всегда хватало с избытком.

Но когда твои дети не пухнут от голода, когда в шкафу достаточно добротной, теплой одежды на любой сезон, когда не нужно с ужасом думать о запасах дров на зиму или таскать воду на коромысле — потому что центральное отопление и вода есть в каждой квартире… Когда, в конце концов, нет этого унизительного ведра или старой лохани в сенях, заменяющих туалет…

Да, о сантехнике лучше не думать, не то скулы сводит.

Однако ж волей-неволей начинаешь размышлять о том, как бы воссоздать всё это — или хотя бы технически возможное большинство из этих благ — в своей новой жизни. Да и почему только своей? Я искренне считал: если благодаря мне комфортно заживет хотя бы десяток-другой людей, мир уже изменится и станет лучше.

У Игната, оказывается, был ещё и младший братишка, бойкий пацаненок лет восьми от роду. Живой, вихрастый этот мальчуган радовался непомерно, увидев, как я выкладываю на грубый стол палку дорогой колбасы, пироги и каравай. Малец не удержался, жадно потянулся и быстро отломал себе пышущую ароматом краюху, за что тут же получил от сурового отца тяжелую затрещину.

— Негоже поперек отца колбасу кромсать! — грозно и веско осадил его рослый, жилистый мужик. Глядя на его широкие плечи, сразу становилось понятно, в кого удался сам Игнат.

За ужином речь зашла о конкурентах на людиновском заводе Мальцева. Когда я аккуратно, по самым верхам, без лишних подробностей (чтобы не сболтнуть чего опасного) подтвердил кое-какие из слухов, что сейчас со скоростью лесного пожара разносились по всей Калуге, отец Игната, не скрывая злорадства, усмехнулся, показывая зубы.

В этом я его совершенно не винил — каждому своя рубаха ближе к телу, а чужие проблемы фабрикантов простой люд всегда воспринимал с удовлетворением. То, что этому мужику хватало природного ума правильно оценить произошедшее и предвидеть грядущие последствия, шло ему только в заслугу.

Я лег спать рано и быстро провалился в тяжелую дрему. Во-первых, сказывалась дикая усталость сумасшедшего дня. Во-вторых, я и не собирался дрыхнуть до рассвета. Мой план заключался в том, чтобы проснуться глубокой ночью и незаметно прогуляться по спящей Калуге. Дойти хотя бы до своего дома и осмотреться.

Однако стоило мне только начать медленно и, как мне казалось, абсолютно бесшумно подниматься с лавки, на которой я коротал ночь и которую нужно было ещё всеми мышцами тела уговорить не скрипеть, как из темноты раздался шепот.

— Я с тобой! — категорично, тоном, не терпящим возражений, заявил Игнат.

Оказывается, парень даже не ложился, бдительно карауля мой сон. Противиться я не стал — лишний шум да споры сейчас нам ни к чему. Да и потом, ничего же опасного не предвидится. Я всего лишь хотел скрытно подежурить в тенях возле собственного дома, чтобы своими глазами увидеть: кто именно придет по мою душу этой ночью, и придут ли вообще.

По здравой логике вещей, заявляться ко мне днем этим людям не имело ни малейшего смысла — я всё равно пропадал на заводе. Наведываться вечером или даже в полночь тоже не было резона: в это время мастеровые еще не спят, ходят друг к другу в гости, кое-где горят окна. Тем, кто решил действовать против меня, явно не нужны были случайные свидетели. Это попросту глупо, даже если у них в кармане какая-никакая бумажка имеется, да пусть хоть санкция генерал-губернатора.

А вот прийти и взять меня «тепленьким» в самый глухой, предрассветный час — дело верное. Город спит тяжелым сном, и всё можно провернуть чисто и бесшумно. Спросонья я, простой и немудреный, как они думают, парень, и не дернусь. Если уж они и считают меня соперником, то только слабым, почти случайным.

Мы с Игнатом теперь шли не разговаривая, но и не крались нарочито по-воровски, а не то ведь приметит кто из тех, кто уважает ночь из честных горожан — влюбленный или же рыбак. Лишь только когда до моего дома оставалось рукой подать, я инстинктивно стал держаться густой тени. Уж больно светлая выдалась ночка: на безоблачном небе висела полная, холодная луна, заливая пустые улицы мертвенным серебром. Кое-где на перекрестках еще чадили тусклые масляные фонари, отбрасывая на немощеную дорогу длинные, искаженные тени.

Остановившись за углом соседней хибарки, чуть больше похожей на избу, чем наш темный угол, я осторожно выглянул и сразу заметил возле своего дома две фигуры. А дверь-то уже была распахнута настежь! Так и зияла черным провалом.

Эти двое незваных гостей, как видно, никого не стеснялись: они открыто стояли прямо у крыльца, курили, пуская в ночной морозный воздух сизые струйки дыма, и тихо переговаривались.

— Вот скажи мне на милость, на какой ляд мы вообще тут нужны, если здесь Немой? — раздраженно спросил знакомый голос. Я узнал его — это был околоточный надзиратель. Он обращался к своему напарнику, Демьяну.

Демьян в ответ лишь нервно передернул плечами. Даже из-за ствола старого дерева, за которым я схоронился, было видно: ему не по себе. Демьян то и дело затравленно оглядывался по сторонам, но чаще всего косился на распахнутую дверь моего дома — так, словно именно там, в темноте чужих сеней, таилось самое главное, первобытное зло.

«Кто же такой этот Немой, если его до дрожи в коленках боится даже сам Демьян?» — мелькнула у меня резонная мысль. Демьян, конечно, не беспримерный храбрец, скорее, наоборот — он был обычным жестоким уличным трусом. Но ведь этот загадочный Немой явно выступал здесь как его союзник, а Демьян всё равно при одном его упоминании дрожал да оглядывался.

— Пошли отсюда, — одними губами шепнул я, резко дернув Игната за рукав.

К чести парня, он не стал задавать глупых вопросов, не ершился, убеждая меня ту же скрутить или порешить соглядатаев. Он послушно отступил в спасительный мрак. Практически сливаясь со стенами ближайших глухих заборов и домов, мы принялись пробираться прочь от опасного места.

Уже шагая по безопасной улице, я поймал себя на мысли, что на самом-то деле остался доволен. Нет, отнюдь не тем фактом, что ко мне в дом вломились головорезы и устроили там погром. Я испытывал мрачное удовлетворение от того, что моя интуиция меня не подвела. Я знал, что они придут, и поступил абсолютно правильно, не оставшись там ночевать.

А еще я кристально ясно осознал: мне срочно нужен сильный покровитель. Человек с весом, который мог бы хоть как-то повлиять на расстановку сил. В одиночку мне не выжить. Кто-то влиятельный на заводе должен за меня заступиться, иначе вся эта борьба не имеет никакого смысла. В противном случае мне придется всерьез подумывать о том, чтобы срочно менять не только место ночлега, но и, возможно, сам город.

Я определенно не из той породы людей, что оставляют нерешенную проблему за спиной или трусливо бегут от нее. Но к любой, даже самой острой ситуации следовало подходить с холодным, выверенным рационализмом. Если я остался единственным, кому есть дело до спасения главной паровозной мастерской, если нужно в одиночку воспрепятствовать этому наглому рейдерскому наезду… Если даже сам директор завода — а он, я уверен, уже прочитал мое предостерегающее письмо — не собирается предпринимать ровным счетом ничего, то, простите, зачем тогда мне лезть на рожон, ежеминутно подвергая свою жизнь смертельной опасности?

Останавливало лишь одно: в груди темным, глухим пламенем клокотала неутоленная жажда возмездия. Я был обязан отомстить за отца. Возможно, не будь этого обстоятельства, я бы и уехал — вслед за матушкой или же вовсе на новое место. Но кровь требует крови. Смерть за смерть. Мне оставалось лишь доподлинно узнать, кто именно стоял за подлым убийством. И этот человек получит своё.

А после… После я бы с легким сердцем начал жизнь с абсолютно чистого листа. Я нисколько не сомневался, что с моим багажом знаний и техническими навыками из будущего я без труда смог бы обосноваться на любом другом крупном предприятии империи. Там, где нет столь громадных, запутанных сложностей и такого количества грязных, кровавых тайн.

— Держи-ка ещё рубль. Купи на него самых красивых цветов и доставь их прямо в призаводскую школу для Элеоноры Рудольфовны, — неожиданно даже для самого себя приказал я, протягивая Игнату серебряную монету.

— Цветы — покупать? И где их вообще можно купить в такую рань? — недоуменно заморгал парень, опешив от резкой смены темы.

— В оранжерее. Я уже наводил справки, такая в Калуге имеется. Вот там и купи. Лучше всего — свежие красные розы.

— А если спросят, от кого ж передать? — по-деловому уточнил Игнат.

— А ты так прямо, не таясь, и скажи: от влюбленного рыцаря Прохора самой красивой барышне, Элеоноре Рудольфовне, — усмехнулся я.

А, собственно, чего мне скрываться? К чему эти нелепые игры в инкогнито? Я давно уже не безусый мальчишка, чтобы робко и тайно вздыхать по углам, не смея признаться в своих намерениях. И прекрасно отдавал себе отчет в том, что, скорее всего, эти розы будут с негодованием отвергнуты. Или же Элеонора их примет, но при первой же встрече найдет возможность высказать мне в лицо все свое ледяное презрение: как, мол, я, простой мастеровой, вообще смею к ней подступаться…

И пусть, пусть. Она ведь не знает, что я того и жду.

Я помнил, как она на меня смотрела — недоуменно, настороженно, но всё же и с восхищением. Нет, праведное негодование лучше, чем не вовсе никаких эмоций.

Одно я знал твердо: для Элеоноры Рудольфовны я больше не был просто пустым местом, безликим винтиком огромного завода. А если уж я что-то, то и чем-то. Иначе к чему ж?

И плевать я хотел с высокой колокольни на непреодолимую сословную пропасть между нами. Вон, Ромео и Джульетта даже умудрились тайно обвенчаться, несмотря на то, что их кланы, правда, примерно одинаково знатные, люто резали друг другу глотки. Мало ли как повернется судьба… Истинные чувства способны смести любые искусственные преграды. Наверное. Забавно, но в своей прошлой, взрослой жизни я за собой столь отчаянного, безрассудного романтизма отродясь не замечал.

Впрочем, попробовал бы мне тогда кто-то сказать, что я, вроде как, не того сорта! Но дочь Циммерманна не виновата, её так воспитали, да и трудно думать иначе, если все, абсолютно все кругом думают именно так, включая и самих крестьян и рабочих.

— Всё, Игнат, ступай. Твоя основная задача остается прежней — наблюдать, — я вернулся к насущным делам. — Только пришли кого-нибудь из своих шустрых ребят завтра днем, после первой или полуторной смены, прямо к фабричной проходной. Пусть негромко покликают меня. Я тут покумекал и думаю, что надо бы и не таиться, не из-под полы точить, а договориться с начальством: те вещи, что вы по свалкам собираете, я буду чинить не дома на коленке, а прямо на заводе, только лишь в свое нерабочее время.

Сказав это, я зашагал прочь от него, в сторону завода. Денек сегодня может выдаться судьбоносным. Война идет, она если не горячая, но уже и не холодная. И мне нужны союзники.

Над крышами Калуги едва-едва забрезжил бледный, холодный рассвет, расползаясь серым маревом. До начала рабочего дня оставалось еще долгих два с половиной часа, и я убивал время, бесцельно петляя по кривым улочкам. Возвращаться домой не было ни малейшего желания. Во-первых, там все еще могла таиться засада. А во-вторых, я претило даже и смотреть на тот разгром, что наверняка устроили в моем жилище незваные ночные гости.

Мои мысли занимало совершенно иное.

«Нет человека — нет проблем», — мрачно бормотал я себе под нос, всерьез решая: а стоит ли мне откровенно ввязываться в эту войну на уничтожение? Стоит ли стряхнуть пыль с памяти и вспомнить свои навыки службы в Вооруженных силах Советского Союза?

Кое-что из той, прошлой жизни я помнил намертво. Да и физическую форму всегда старался поддерживать на должном уровне. Конечно, я всё изучал с учетом современного уровня техники и цивилизации, а не нынешнего но если подойти к делу с холодным умом, то грамотно спланированная диверсия удастся везде. Главный мой козырь заключался в том, что здесь от меня, пацана, никто не ждет хитрых схем. А значит, есть весьма неплохие шансы неприятно удивить своих самоуверенных недругов.

За этими жесткими размышлениями время пролетело незаметно. Когда до гудка оставалось совсем немного, и уже можно было смешаться с первыми, самыми ранними рабочими, которым не терпелось окунуться в привычный грохот и масляный чад станков, я подошел к площади перед заводом.

Подошел, правда, не сразу, а осторожно выглянув из-за угла. Я высматривал давешнего околоточного — если бы он дежурил там, мне нужно было бы заранее настроиться на жесткий разговор. Но городового не оказалось. Зато у самой проходной маячили два чина посерьезнее — жандармы в шинелях. Несложно было догадаться, что они явились либо прямо по мою душу, либо, как минимум, с расспросами. Рисковать не стоило, поэтому я остался в тени кирпичной стены, терпеливо дожидаясь появления главного инженера.

— Господин ведущий инженер!

Едва я заметил, как Николай Иванович быстрым, размашистым шагом приближается к воротам в сопровождении двух своих помощников, я тенью вынырнул из-за угла прямо ему наперерез.

— Вот же пострел, напугал! — вздрогнув, в сердцах чертыхнулся Николай Иванович и резко остановился. — Ты чего здесь трешься в такую рань?

— Я прошу прощения. Прекрасно понимаю, что обращаюсь к вам не по чину, — заговорил я быстро и тихо, глядя ему в глаза. — Но поговорить с вами прямо сейчас для меня жизненно необходимо. И разговор этот, уж поверьте, касается моей жизни.

Услышав это, инженер мгновенно подобрался, всякая утренняя расслабленность слетела с его лица. Он бросил короткий, властный взгляд на своих сопровождающих:

— Ступайте на завод. И чтобы сегодня лично все цеха обошли и проверили! Ни на каких инспекторов и жандармов внимания не обращать, производство должно работать бесперебойно. Понятно? — сухо, по-деловому отчеканил он.

Его заместители — или практиканты, я так и не понял их статуса — торопливо скрылись за воротами, и Николай Иванович проводил их тяжелым взглядом. Затем он повернулся ко мне. Смотрел сурово, всем своим видом показывая, что я безжалостно трачу его драгоценное время.

— Что опять стряслось? Что-то вокруг тебя в последнее время слишком много всего случается, — раздраженно бросил он. — Или ты посчитал, негодник, что мало денег тебе вчера отсыпали, и пришел торговаться?

Слышать это было обидно. Но, если рассудить здраво, в таком стрессе, как теперь, Николай Иванович ещё, в общем-то, повёл себя при виде меня прилично. Наверняка, придя вчера домой, он выслушал целую лавину нелепых слухов и диких домыслов о том, что именно произошло в главной паровозной мастерской, и нервы его были на пределе.

— Вы знаете такого господина Буримова? — без предисловий начал я, глядя инженеру прямо в глаза.

— Допустим, — мгновенно подобрался и посуровел Николай Иванович. По его настороженной реакции стало абсолютно ясно: он не только прекрасно знаком с этим типом, но и знает, как тот опасен.

— Так вот, его люди этой ночью вломились ко мне в дом, — чеканя каждое слово, продолжил я. — Но меня там не нашли, потому что я догадался о таком ходе. И, предполагаю, несчастного мастерового Данилу, конечно же, убили они. И вы прекрасно об этом знаете, господин инженер, хотя и не хотите произносить это вслух…

— Не забывайся, ученик! — рявкнул он, побагровев.

От гнева или же от стыда — от того, что я произносил очевидное, что сам он не решался вслух сказать?

— Господин ведущий инженер, разве же я за прошедшее время не проявил достаточную прыть, сноровку и уровень технических знаний? — я ни на шаг не отступил под его тяжелым взглядом. — Поймите, это не досужие домыслы испуганного недоросля. Смертельная опасность грозит и вам! Ну, или нам всем остается просто сложить руки, закрыть завод, с треском провалить императорский заказ — и пусть фабрикант Мальцев во всем победит. Пусть только он вкушает плоды, пусть, пусть все мы будем втоптаны им и его людьми в пыль…

— Нет, вы только посмотрите на него! Уже и таких уважаемых в городе людей приплетаешь к своим безумным теориям! — всё ещё страшно возмущаясь, процедил Николай Иванович. Однако — и это было главным — он не развернулся и не ушел прочь.

Да потому что прекрасно он всё понимал. Но в психологии людей есть такая защитная стадия упрямого отрицания, когда они до последнего отказываются принимать очевидное. Особенно в тех случаях, когда это очевидное несет за собой реальную, физическую опасность, и человеку отчаянно хочется оградить от кровавых проблем себя и своих близких, хотя бы и просто спрятав голову в песок.

— Я лично передавал письмо господину начальнику Главных паровозных мастерских, — с нажимом произнес я. — Там я предельно четко описал всё: всю эту воровскую схему, кто за чем стоит и чего именно они добиваются. Из-за этого был подло убит мой отец, который всей душой радел за этот завод. И я сам, сын его, не боюсь рискнуть головой, чтобы докопаться до истины.

Я сделал паузу, давая ему осмыслить сказанное, потом достаточно многословно, цветисто принёс всё-таки извинения за то, что подошёл к нему, и добавил чуть тише:

— Если же вам всё это не нужно или боитесь риска, что ж. Я соберу свои скудные пожитки и сегодня же уеду из города. И будьте уверены: с теми знаниями и навыками, что у меня имеются, я без проблем устроюсь на любой другой крупный завод империи. Там я быстро выбьюсь в мастеровые, а может быть, со временем, и в управленцы.

— Широко замахнулся ты… — медленно, поражённый таким недетским напором и стальной логикой, проговорил Николай Иванович.

Его гнев куда-то испарился.

— Думаю, что даже при нынешнем жестком сословном неравенстве, человеку, умеющему не только ставить кривую подпись на документах, но и грамотно составлять сложные чертежи, это не составит неподсильного труда, — парировал я. — А я дьявольски трудолюбив и напорист. И теперь я больше всего хочу правды. Поможете вы мне в этом? Если мы не найдем виновных и оставим всё как есть, то и вам добра не будет. Главные мастерские, вот эта махина со всем народом, станут медленно гнить, перебиваясь жалкими государственными дотациями, возможно, изредка ещё чинить старые паровозы… Но конкуренцию с людиновским заводом они уже никогда не выдержат. Завод погибнет.

Инженер молчал, стоя посреди утренней улицы и глядя на меня почти неотрывно. Казалось, он изо всех сил старается разглядеть в этой грязной рабочей рванине не дерзкого калужского мальчишку, а переодетого столичного чиновника. Грозного ревизора, который инкогнито начал масштабную проверку государственного предприятия, но при этом отчаянно нуждается в поддержке хоть кого-то из честных людей начальствующего состава.

— А ведь если мы всё наладим, то и останавливаться на этом не обязательно. Я, надо вам сказать, продумал ряд конкретных технических усовершенствований, которые позволят нашему заводу оставить далеко позади даже хваленые английские предприятия, — сбавив тон до доверительного, произнес я. — Например, я знаю, как сделать надежную гибкую сцепку вагонов. Ведь сейчас эта жесткая, ломающаяся конструкция — колоссальная проблема и причина множества серьезных аварий. А еще было бы весьма полезно оснастить вагоны складывающимися металлическими ступенями. В наших суровых условиях, нынешние деревянные ступеньки постоянно промерзают, покрываются предательской наледью, а само дерево от сырости и перепадов температур слишком быстро гниет и приходит в негодность. Да вы и сами знаете это, я же предлагаю разумный выход.

Николай Иванович тяжело вздохнул, потирая переносицу.

— Вот же сыскался на мою седую голову… — проворчал он, но уже без прежней злобы, скорее, с усталой обреченностью. — Ладно. Придешь в конце смены ко мне в кабинет, там всё обстоятельно, с чертежами и выкладками, коли ты и вправду в них разумеешь, расскажешь. Там я и подумаю, стоит ли вообще с тобой связываться, или помочь себе принять единственно верное решение — выгнать тебя с завода взашей. И катись ты тогда на все четыре стороны, раз такой непризнанный умник.

Николай Иванович внимательно посмотрел на меня.

— А ты знаешь, что такое чертеж? — спросил он.

— Думаю, что разберусь, — уклончиво ответил я.

— Ну да… самородок.

Сказав это, он круто развернулся и было быстро зашагал вперед по территории завода. Я, естественно, не мешкая ни секунды, увязался за ним.

В такт шагам в голове начали крутиться мысли совсем иного, глобального масштаба. Кто его знает, как всё обернется? Может быть, благодаря моим будущим железнодорожным новшествам императорский поезд в Борках не сойдет с рельсов. И если Александр III не надорвет здоровье, удерживая рухнувшую крышу вагона, и останется жив, то история Государства Российского может пойти совершенно иным, не столь кровавым путем.

Вот так рацпредложение может переменить судьбы империй.

Из того, что я уже успел увидеть и узнать, прочувствовав на собственной шкуре атмосферу, царящую сейчас в Империи, мне слабо верилось, что при таком сильном и волевом царе страна так бездарно проиграла бы Русско-японскую. А значит, не было бы и позорной первой революции. Вот только добавить бы в команду к нынешнему императору парочку чуть более либерально мыслящих, дальновидных политиков… Людей, что спустились бы с небес на землю, посмотрели, как на самом деле, в грязи и нищете, живут простые работяги, да попытались бы хоть чем-то реально им помочь.

Нужно, конечно, не только накормить, а и услышать народ, и тогда никаких катастрофических революционных потрясений попросту не случится.

Ну, а если глухая власть так и продолжит упорно игнорировать нужды народа… Что ж, тогда я буду внимательно смотреть по ситуации. И еще крепко подумаю, а не принять ли мне в итоге сторону тех самых революционеров. И изменить всё уже там. Революция, которую я знал по учебникам истории, сокрушила Империю до основания, уничтожив миллионы судеб и бездну культурного наследия, но если и вправду не было другого выхода…

Нет, пока есть хоть малейший шанс, нужно пытаться решить дело миром. Выстроить систему, где «всем сестрам по серьгам»: чтобы и мастеровые жили достойно, и крестьянам дышалось легче, да и государству была несомненная польза.

Я усмехнулся собственным мыслям. Забавно и даже нелепо: иду сейчас по утреннему двору, дышу в спину всего лишь ведущему инженеру далеко не самого крупного провинциального завода, значусь простым мальчишкой-учеником, а в голове на полном серьезе размышляю о спасении Империи и высоких геополитических материях.

Но, с другой стороны, плох тот солдат, который не хранит в своем походном ранце складной маршальский жезл.

Николай Иванович остановился. Что-то было не так. Но пока я не мог сказать, что именно.

— Что-то тут не так, — сказал инженер.

Действительно, мимо проходили рабочие, косились а нашу сторону, словно бы что-то замышляли. Но что? До массовых забастовок и революционного рабочего движение еще далеко.

— Да-а… — протяжно и как-то отстраненно произнес инженер. Тяжелый промышленный гул завода на мгновение словно отступил на второй план, уступая место его тяжелому вздоху. — Не было у бабы забот, купила порося. Это я к тому, Прохор, что работалось мне тут спокойно и размеренно. Ровно до того дня, пока ты не показался мне на глаза. Это что? Тебя так встречают? Может нужно позвонить в полицейскую управу? мало ли…

«Позвонить? Ух ты!» — подумал я о телефонизации Калуги, но почему-то не о собственной безопасности.

— Господин ведущий инженер, вы и вправду считаете, что я — причина всех бед? И что эти люди против меня? Не маловата ли я фигура? — спросил я, изо всех сил стараясь скрыть в голосе яростные нотки подступающей обиды.

Николай Иванович усмехнулся, но как-то безрадостно, с горечью:

— А ты, Прохор, просто раскинь мозгами. Подумай. А потом пойми простую истину: людям всегда нужен виноватый. И кроме как тебя, обвинить им сейчас попросту некого. Ты — идеальная мишень. Смотри, парень, как бы не вышло худо. Даже здесь, на территории завода.

— Я рассчитываю на вашу поддержку, господин инженер, — твердо ответил я, чеканя каждое слово. — Я ни в чем не виноват. Напротив, я бросил вызов самой системе. Я из кожи вон лезу, чтобы те самые люди, которые сейчас скалят на меня зубы, вовремя получили свое жалованье. Чтобы им было чем кормить свои семьи!

Я выдал эту тираду на одном дыхании, чувствуя, как внутри пульсирует адреналин. Николай Иванович покачал головой.

— Я уже перестаю удивляться тому, как ловко ты плетешь кружева из слов. Меня в моем инженерном институте такому не учили, — он замялся, его взгляд скользнул за мою спину, туда, где через проходную вливалась серая, хмурая масса утренней смены. — Вопросов к тебе, конечно, накопилось изрядно. Но… Думается мне, сложностей сегодня хватит и без того, чтобы устраивать дознание: кто же такой на самом деле этот Прохор.

— Господин ведущий инженер, — я подался вперед, понизив голос. — Я тот, кто способен создать здесь множество новшеств. Мой взгляд не замылен, он со стороны. И там, где ваши специалисты бьются головой о стену, я вижу простые и изящные решения. Особенно для тех проблем, с которыми пока не справляются на поездах.

«Да, прогрессорство…» — пронеслось в голове.

Я планировал заняться этим куда позже. Сначала нужно было укорениться, получить социальный статус повыше. Но, по всей видимости, время не ждет, и действовать придется прямо сейчас — чужими руками, через кого-то. Пострадает ли мое тщеславие? Да. Оно, конечно, присутствует во мне, пусть и в умеренных дозах — как и в любом нормальном человеке. Иначе какая сила вообще заставляла бы людей двигаться к цели?

План был прост и амбициозен: стать уважаемым мастеровым, параллельно подмяв под себя весь бизнес по починке металлической рухляди в Калуге и ее окрестностях. Но жизнь подбросила неучтенные факторы, с которыми нельзя было не считаться.

И один из таких факторов не давал мне покоя. Элеонора Рудольфовна.

Хотелось бы задвинуть эти мысли на второй, а то и на третий план, сфокусироваться на выживании, но ее образ навязчиво крутился в голове. Сопротивляйся или нет, но раз выбросить из мыслей не выходит — значит, нужно этот процесс возглавить.

Меня тянуло к ней не холодным разумом, а теми неподконтрольными эмоциями, которые рождаются где-то глубоко внутри — там, где, как говорят люди, обитает душа. Я до одури хотел стать достойным. Настолько достойным, чтобы смотреть на эту поистине красивую женщину не снизу вверх, а искренне и прямо в глаза. И чтобы в этом взгляде не было дешевой нахальности выскочки, пялящегося на лучшую из женщин.

— Любопытно… — прервал мои мысли голос инженера. — Я, как уже сказал, не перестаю удивляться. Если в твоем рукаве есть еще что-то, чем ты сможешь меня поразить — что ж, это весьма любопытно. Но сначала… давай просто переживем этот день.

Николай Иванович отвернулся и тяжело уставился на рабочих, которые все плотнее сбивались в гудящую толпу.

«Ладно», — мысленно резюмировал я. — «По крайней мере, теперь я вполне могу даже посреди рабочей смены подойти к нему и потребовать разговора. В худшем случае — буду послан по матушке. Значит, нам не по пути. Но пока шансы есть».

— Иди, и без того много с тобой ношусь, как с писаной торбой, — сказал Никола Иванович.

Я развернулся и медленно зашагал в сторону своего цеха. С каждым шагом липкое чувство тревоги разрасталось в груди, стягивая горло. Толпа мужиков впереди казалась единым, враждебным организмом, от которого веяло глухой агрессией. Они замолкали по мере моего приближения.

И вдруг утреннюю тишину разорвал не крик, а ледяное, пропитанное ядом шипение, донесшееся из самой гущи:

— Сучёныш… Данила убился из-за тебя! Убью гада! — послышался крик из толпы.

Друзья, моя (Гурова) новинка про военврача в 1941-м. Не пропустите!

Тактический медик, спасая бойца, попал в прошлое.

Позади ад, впереди — тоже. Навыки хирурга будущего против кошмара 1941 года. Честная история о прошлом и настоящем: https://author.today/reader/597528

— … И зная, какие у человека, скажем, брови, форму его подбородка или разрез глаз, можно составлять портрет преступника, как мозаику. Попробуйте как-нибудь на досуге посадить толкового художника, пусть он нарисует вам на карточках десять-пятнадцать разных вариантов носов, губ и бровей… — продолжал я мягко, но уверенно накидывать революционные идеи криминалистики молодому офицеру, вышагивая перед тяжелым дубовым столом.

За окном конторы глухо, ритмично ухали заводские машины, стекла мелко подрагивали в рамах, а в кабинете висел густой запах дешевого табака и машинного масла. Кто здесь так курит? Никилай Иванович?

А офицер, словно мальчишка. Забылся обо всем, увлеченно меня слушает, как словно бы в театр одного актера пришел.

В тусклом свете, пробивающемся сквозь немытые окна, его новенький, с иголочки мундир, блестящие пуговицы и строгая портупея казались лишь громоздкой декорацией. В какой-то момент я с холодным удовлетворением ощутил, что имею над этим представителем власти чуть ли не абсолютную психологическую власть.

Я плел кружева из слов. Мои красочные рассказы о том, как можно методично и научно ловить преступника, сдобренные ярчайшими примерами, — естественно, нагло стянутыми из книг, — завораживали его. Я ввернул историю про гениального злодея, профессора Мориарти, как пример идеального антагониста для сыщика. А потом, войдя в раж, трагичным шепотом поведал о том, какой кровавый ужас творится в туманном Лондоне и как там прямо сейчас свирепствует неуловимый Джек Потрошитель.

Признаться, я настолько увлёкся своей ролью прожженного знатока криминального мира, что прямо посреди спича про жестокого английского маньяка меня прошиб холодный пот. Стоп. А какой сейчас год? А не вышло ли так, что этот самый Потрошитель в Лондоне ещё даже не вышел на свою первую кровавую охоту? Что, если настоящий кошмар Уайтчепела начнется только через полгода, и оттуда по телеграфу придут жуткие сводки… а я тут, в заводской конторе, уже расписываю жандарму его методы в мельчайших деталях?

Но деваться было некуда. Назвался груздем — полезай в кузов. Пришлось продолжать, старательно скрывая внутреннюю панику за снисходительной улыбкой. С другой стороны, можно же сказать, что лондонская полиция уже годами скрывала преступления маньяка. Это будет понятно для местных полицейских, скрывать нелицеприятное. Откуда знаю? Так услышал в трактире, когда проезжал мимо Калуги какой-то иностранец, вот… Пусть ищут. Никто искать не станет.

Хотя, если быть до конца честным, я делал всё это уже не столько для того, чтобы обелить себя и отвести подозрения. Исход дела был предрешен еще полчаса назад. Стало понятно, что директор завода грудью встал на мою защиту. И сделал он это не от большой любви ко мне, а вынужденно: чтобы окончательно не потерять лицо перед рабочими и не спровоцировать бунт, прослыв предателем, сдающим своих же мастеров охранке.

Как только начальник завода бросил на чашу весов свой авторитет, всё было решено. И этот наш долгий разговор тет-а-тет с офицером был ничем иным, как просто театральной постановкой. Необходимой паузой, чтобы сохранить лицо. Причем не моё, а вот этого самого юного поручика, которому нужно было уйти не с позором отступившего, а с достоинством «разобравшегося в ситуации» следователя.

И сейчас это самое лицо, еще недавно пытавшееся казаться суровым и непреклонным, выражало такую искреннюю, жгучую заинтересованность, какую можно увидеть только у мальца. Знаете этот взгляд? Когда ребенок видит, как старшие ребята с упоением играют в какую-то невероятную, сложную игру, и он всеми фибрами своей неокрепшей души отчаянно желает, чтобы его взяли в компанию.

Он подался вперед, едва не ложась грудью на стол, его глаза горели. У меня даже сложилось стойкое впечатление, что если бы я прямо сейчас, на правах старшего и мудрого наставника, хлопнул по столу и гаркнул: «Так идите же! Действуйте! Наведите наконец порядок с убийцами и ворами в Калуге, применяя научный метод!», то этот юноша на голом энтузиазме рванул бы в дверь. Да так, что только пятки бы засверкали по коридору, и он наверняка забыл бы прихватить за собой всю свою грозную группу поддержки, которая хмуро топталась во дворе завода, пугая рабочих.

— Господин поручик, я с превеликим удовольствием рассказал бы вам ещё много полезного из криминалистики… — я сделал многозначительную паузу и, улыбнувшись одними глазами, осекся на полуфразе. Играть так играть. Нужно оставлять их голодными.

Поручик моргнул. Морок спал. Он словно очнулся, внезапно вспомнив, где он находится, кто он по чину и зачем сюда пришел. Он медленно откинулся на спинку стула, скрипнув кожей ремней, и прочистил горло, возвращая лицу протокольную жесткость.

— Да. Хорошо. Я отпускаю тебя, — произнес он, старательно понижая голос, чтобы звучать старше и солиднее. — И чутье… да, немалое чутье мое опыта (как же!) мне подсказывает, что ты прекрасно понял всю подноготную того, что сейчас происходит. Так что искренне желаю тебе успехов. И постарайся не пойти ко дну от тяжести тех камней, которые на тебя здесь уже повесили. Забавный ты парень, — закончил он совершенно серьезным, рассудительным тоном, в котором, впрочем, скользнула капля невольного уважения.

Офицер резко поднялся, одернул мундир, и чеканным шагом направился к выходу. Распахнув тяжелую дверь кабинета, он бросил стоявшему в полумраке коридора унтеру короткое: «Закончили. Выводи людей с завода». Спустя минуту коридоры наполнились гулким топотом тяжелых сапог и лязгом амуниции — жандармы дружно, организованно и без добычи покидали наш завод.

Как только стихли шаги, из дальнего, затененного угла кабинета, словно из-под земли, вынырнул наш ведущий инженер. До этого он сидел там тише мыши, слившись с интерьером. Он тяжело оперся трясущимися руками о спинку стула, его лицо блестело от испарины, а грудь ходила ходуном.

— Иди… иди и всем в цехах скажи, что с тобой всё хорошо, — хрипло выдавил он, глядя на меня совершенно ошалевшими глазами. — Господи… ну как же ты так? Своими собственными словами… чуть было настоящий бунт не начал, а потом их же вокруг пальца обвел!

Я стоял и смотрел на него, даже не понимая до конца: то ли старый инженер искренне сокрушался тому, по какому тонкому льду я только что прошел, то ли в его голосе звенело неподдельное, почти мистическое восхищение моим умением заговаривать зубы самой смерти.

Николай Иванович скользнул в кабинет почти мгновенно, едва за молодым жандармом захлопнулась тяжелая, обитая дерматином дверь. Его лицо было бледным, а пальцы нервно теребили пуговицу на сюртуке. И, признаться честно, такая стремительность меня не особо обрадовала.

Я отчаянно не хотел, чтобы этот влиятельный человек опекал меня настолько явно и плотно. В этой ситуации я начинал выглядеть в чужих глазах — да и в своих собственных — словно неразумное, нашкодившее дитя, абсолютно не отвечающее ни за свои резкие слова, ни за опасные действия. А Николай Иванович, получается, вынужден бегать за этим дитём, подтирая за ним лужи, без отдыха и выходных, как заботливый родитель.

Мне была жизненно необходима его протекция. Я хотел, чтобы этот человек и дальше решал мои вопросы в высших кругах и помогал с неизбежными проблемами, но делать это он должен был без особого, чрезмерного напряжения для себя. Иначе я его просто спугну. Закономерность старая как мир: лишние, токсичные проблемы не нужны никому и никогда, какими бы благими намерениями ни был вымощен путь.

Но, черт возьми, если заглянуть в самые глубины души… Как же это было чертовски приятно — осознавать, что за тебя искренне беспокоятся. Или я ошибаюсь.

Когда мы вышли из конторы во внутренний двор, меня встретила тишина. Десятки угрюмых, перемазанных сажей мужиков стояли у входа в административный корпус. Они не работали. Они курили, сплевывали под ноги и явно ждали исхода того самого допроса, который мне, по их разумению, жестко учинял жандармский офицер. Знали бы эти суровые пролетарии, как именно проходил этот «допрос» и кто кому там читал лекции по криминалистике…

Впрочем, в моем текущем, весьма шатком положении было бы даже стратегически неплохо поддержать среди мужиков это глухое, мрачное напряжение. Пусть считают меня жертвой полицейского произвола. Так надежнее. Так ко мне с сочувствием и с уважением.

Передо мной во весь свой немалый рост вырисовалась фундаментальная проблема. Я не мог идти к себе домой. Это было равносильно самоубийству. Если прошлой ночью за мной уже пришли те отморозки, то где, скажите на милость, гарантии, что они не вломятся в мою дверь этой ночью? С топорами или ножами.

Вариант постоянно ночевать у Игната или еще у кого-то был откровенно дрянным. Это решение из разряда «только на самый крайний, безвыходный случай». И этот лимит крайних случаев я уже исчерпал, проведя у чужого очага минувшую ночь. Долго злоупотреблять гостеприимством, подставляя под удар других людей, я не имел права.

В голове крутились самые дикие варианты. Более того, у меня даже проскользнула одна до абсурда интересная идея. Я понятия не имел, где сейчас носит Эраста. На работу он сегодня так и не соизволил явиться. Если вдруг этот слизняк окончательно струсил, бросил свою гороподобную, монументальную жену и спешно смотался из города от греха подальше, то я бы… Да я бы даже не был так чтобы сильно против перекантоваться пару ночей у этой грандиозной женщины!

Нет, конечно же, я ни о чем таком не думаю… Хотя нет, кого я обманываю? Думаю, раз вслух сам с собой это обсуждаю. Но, видит Бог, ничего предосудительного и греховного с этой монументальной дамой я сотворить не посмею! Да и ей, если что, категорически не разрешу.

Мой интерес был сугубо практическим. Дело в том, что на их заднем дворе стоял такой замечательный, добротно срубленный то ли домик для редких гостей, то ли просто особо качественная, капитальная постройка сарая. Вот там, вдали от чужих глаз, я бы с огромным удовольствием расположил свой тайный цех по ремонту и модернизации домашних механизмов. Идеальное укрытие.

Но, поразмыслив, я со вздохом отмел и эту идею. Слишком много неизвестных. Значит, нужно действовать иначе. Идти в логово зверя.

Я сунул руку в карман порток и нащупал там, в самом шве, пришитый мной же позавчера потайной карманчик. Даже не карман, а так, крохотную заплатку-дулю. В ней при желании мог бы спрятаться серебряный рубль, или, если повезет, золотой червонец. Но сейчас там лежало нечто гораздо более ценное. Там надежно, впритирку, помещалось то самое найденное колечко.

Кольцо, которое наверняка же Буримов считает, что отдано моей сестре. Ценность отдать просто необходимо. Так что тут и повод с кольцом и причина, чтобы объясниться и понять, к чему мне готовиться. Война? Так хотя бы я буду знать, что ее горячая фаза точно идет. Тогда и действовать можно. Человек я маленький, но силенок хватит, чтобы линуть керосина на дом и поднести спичку.

Насколько я лакомая добыча для криминального мира Калуги? Не вериться, что важная, но все же. А может, если повезет и я сыграю правильно, удастся даже заключить сделку и договориться о том, чтобы меня и вовсе не трогали. Откупиться.

Хотя, кого я пытаюсь обмануть? Я их всё равно трону. Достану каждого. Мне остаётся только одно — точно, без права на ошибку, определить, кто именно убивал моего отца в ту ночь. А в том, что это сделал либо сам Буримов, либо его ближайшее, прикормленное окружение, я уже не сомневался ни на секунду. И сейчас, пока я шел сквозь расступающуюся толпу рабочих, внутри меня, за грудиной, глухо и страшно клокотала темная, неистовая жажда мести.

Грохот паровых молотов из кузнечного цеха отдавался мелкой дрожью в подошвах сапог. Рабочие медленно, нехотя растекались по своим местам, все еще переваривая визит жандармов. В этот момент из серой, пропитанной угольной пылью массы мастеровых вынырнула сутулая фигура.

— Если будет худо, мы с товарищами тебя поддержим, — бросил мне хромающий Скороход.

Сказал он это тихо, не сбавляя шага, словно бы случайно проходил мимо и просто мысли вслух озвучил. Тот самый неприметный Скороход, над чьей увечной походкой и вечной угрюмостью некоторые в цехах имели глупость посмеиваться. А он, судя по всему, был здесь чуть ли не первым революционером. Ну, по крайней мере, в авангарде рабочего класса калужской губернии.

Глядя в его напряженную, суровую спину, я не сомневался: если уж на нашем заводе пустил корни кружок марксистов — а может, это была целая подпольная сеть, объединенная с другими мануфактурами и заводами Калуги, — то собрались там люди отчаянные, стальные, мотивированные до предела.

И я сильно сомневался, что против такой сжатой пружины ярости сможет выстоять насквозь гнилая, неповоротливая коррупционная система местной власти, даже если ее финансовые артерии будут подпитываться напрямую из золотых подвалов Императорского дворца. Тем более с такими жандармами, манкирующими своей службой.

— А вот и понадобится помощь товарищей, — негромко, но веско ответил я, поравнявшись с ним.

Скороход споткнулся на ровном месте. Он резко обернулся, и на его изможденном лице отразилось совершенно искреннее, неподдельное изумление. Подпольщик даже не смог скрыть того факта, что моему быстрому согласию он не так чтобы и рад. Еще бы. Одно дело — романтично пообещать поддержку «жертве режима» ради красного словца и агитации, и совсем другое — реально ввязываться в смертельно опасный блуд прямо сейчас. Но он сам себя загнал в эту ловушку. С чего это он вообще взял, что я, оказавшись под прицелом, буду благородно отказываться от любой предложенной помощи?

Оставив ошарашенного марксиста переваривать новую реальность, я развернулся и уверенно зашагал к стоящему поодаль ведущему инженеру. Николай Иванович как раз нервно протирал стекла своих очков, делая вид, что инспектирует кладку кирпичной стены.

— Господин ведущий инженер, позволите ли мне и еще некоторым рабочим на сегодня покинуть территорию завода, дабы решить ряд наших… скажем так, неотложных дел? — громко, с легким поклоном произнес я.

Николай Иванович аж поперхнулся. Он водрузил очки на нос и его лицо мгновенно налилось багровой краской начальника, чью власть только что прилюдно поставили под сомнение.

— Прохор, а вот здесь ты уже точно лишку ухватил! — грозно гаркнул он. И сделал это явно напоказ, театрально раскатисто, чтобы его праведный гнев обязательно услышали рабочие у ближайших станков. — Иди к станку живо и не выдумывай лишнего! И так за это утро от тебя заводу одни сложности! Докажи делом, что руки у тебя не только под крамолу заточены!

— Прошу простить мою дерзость, Николай Иванович… А вот если мы сделаем так? — усмехнулся я.

Я шагнул вплотную к нему, понизил голос до заговорщицкого шепота и, взяв из ящика с песком кусок мела, принялся прямо на закопченном железном борту вагонетки чертить стремительные линии.

— Это сцепка вагонов. Забудьте про винтовую стяжку и буферные тарелки, из-за которых каждый месяц сцепщикам руки-ноги отрывает, — заговорил я с гипнотической уверенностью, рисуя схему. — Представьте себе две стальные кисти рук, пальцы которых полусогнуты. На торце каждого вагона стоит такой массивный стальной кулак с зевом и замком. Вагоны накатываются друг на друга. Эти стальные «челюсти» встречаются… — я с силой сцепил свои пальцы перед лицом инженера, демонстрируя мертвую хватку, — … малый зуб одной сцепки скользит в зев другой. Происходит жесткий удар! И в этот момент внутри механизма под собственным весом падает массивный стальной клин — замок. Клик! Всё. Намертво. Никаких цепей. Никаких людей между вагонами в момент удара. Сцепка происходит абсолютно самостоятельно, выдерживая тяговое усилие в сотни тонн. Чтобы расцепить состав, сцепщику достаточно просто повернуть рычаг сбоку вагона, не рискуя жизнью.

Я замолчал, глядя, как расширяются зрачки ведущего инженера. Для 1887 года идея автоматической сцепки вагонов, подобной той, что в моем мире назовут СА-3 или сцепкой Джаннея, была абсолютной, недосягаемой фантастикой. Гениальной в своей жестокой, лязгающей стальной простоте.

И что это дает? Да как минимум сильно, очень сильно удешевляет эксплуатацию поездов. Не нужно держать большой штат сотрудников, который только и делают, что следят за сцепкой вагонов, чтобы не допускать сильных ударов и, как следствие может быть, схода вагонов с рельс.

Но это по деньгам, которые толстосумы считают более внимательно, чем человеческие души. Но сколь же безопасно это станет? В разы. Так что изобретение гениальное в своей простоте, но при этом судьбоносное в развитии железнодорожного транспорта.

Николай Иванович стоял ни жив ни мертв. Его взгляд метался от нарисованных мелом контуров к моим сцепленным рукам. Губы беззвучно шевелились, просчитывая экономическую выгоду и масштаб революции в железнодорожном деле.

— Что ты такое? — почти выкрикнул я.

— Ваше благородие…

— Тогда уж высокоблагородие, — поправил он.

— Да, — согласился я. — Но это же просто. Зачем учиться даже, чтобы такое придумать.

— Да… действительно просто, — усмехнулся он. — Иди, — выдохнул он наконец осипшим голосом, стирая мел с борта вагонетки рукавом своего дорогого сюртука, словно пряча великую тайну. — Бери людей. Иди.

Инженер отпустил меня мгновенно. Причем сделал это в прямой обход непосредственного начальника — Рудольфа Карловича. Это ломало всю заводскую иерархию и заставляло задуматься: а кто я, черт возьми, теперь такой в пищевой цепи этого завода?

Впрочем, Николай Иванович, придя в себя, тут же сам и определил мой шаткий статус, бросив мне в спину уже более уверенным тоном:

— Но завтра же с утра я соберу всех учеников! И пусть каждый показывает свое мастерство в деле. И ты чтобы был у станка с первым гудком. Будет у нас честное состязание — решим, кому быть подмастерьем!

Вот так. Ледяной душ реальности. А ведь я, пока чертил схему автосцепки, уже было размечтался. Грешным делом подумал, что на волне такого инсайта смогу с ходу прорваться в какие-нибудь личные помощники к главному инженеру. Выбить бюджет, создать здесь, в пропахшей навозом и углем Калуге, своего рода закрытый центр перспективных конструкторских разработок. Со мной во главе, разумеется.

Нет. Чудес не бывает. В какой-то степени это были лишь сладкие иллюзии попаданца. В жесткой реальности XIX века подобного социального лифта просто не существовало. Но, с другой стороны, оставаться безликим учеником, подай-принеси, для меня теперь было физически невыносимо, мелко и унизительно. Особенно когда в моей голове роились чертежи механизмов, способных перевернуть этот мир.

Но пока мне нужно понять, не убьют ли меня на выходе с завода. И о таком я предпочитал спрашивать у самого убийцы. Чтобы, так сказать, из первых рук.

От автора:

Фармацевт попал в тело алхимика-должника. Мастерская пуста, в руке смертельный яд. Вари настоящие зелья из хлама, строй бизнес и выживай на Островах!

https://author.today/reader/590408/5708155

— Рассказывай! — жестко потребовал я, нависнув над вихрастым уличным мальчишкой, который уже битый час переминался с ноги на ногу у заводской проходной, поджидая меня.

— А… а чего рассказывать-то, Прохор? — от моего резкого, хищного напора пацан явно растерялся, вжав голову в худые плечи. Его глаза испуганно забегали.

И было от чего. Ведь прямо за моей спиной, тяжело пройдя через вертушку проходной и заслоняя собой тусклое вечернее солнце, выросли три грандиозные фигуры. Три невероятно крупных, матерых заводских мужика, чьи кулаки напоминали пивные кружки. И среди них, возвышаясь как гранитный утес, угрюмо поигрывал желваками Степан — особо могучий кузнец, чей один только мрачный взгляд обещал любому собеседнику неминуемые увечья.

Так, по крайней мере, должен был мужиков воспринимать мальчишка. А я видел другое. Мужики были рады уйти погулять с завода. Но явно тяготились тем, что придется сопровождать меня. Им бы граммов по двести водки, да поспать. Так что вид грозный, а грозы в мужиках нет, безоблачное небо.

Но это и была та самая обещанная поддержка от так называемых «товарищей». Моя личная, тяжеловооруженная пудовыми кулаками гвардия. Нет… пугала. Чтобы кто иной не пожелал отсыпать мне подзатыльники, да в окно не выбросить за дерзость.

Самое поразительное заключалось в том, как именно мужики здесь оказались. Ведущему инженеру никто даже словом не обмолвился, что эти люди покинут цех в разгар смены. А мастеру второго участка, откуда, собственно, и выдернули этих чудо-богатырей, кто-то из подпольщиков просто подошел и тихо, но веско поставил перед фактом: «Этот, этот и вон тот будут отсутствовать». Всё. Как говорится, в журнале прихода-ухода не отмечать, рот широко не разевать, а то, не ровен час, муха влетит. Или кирпич.

Глядя на эту молчаливую, угрюмую силу, могло сложиться стойкое, пугающее впечатление, что на самом деле этим огромным заводом руководит вовсе не директор Скорняков, и даже не главный инженер, а вот эти самые безликие «товарищи», чьи имена передаются шепотом. Невидимая сила, связываться с которой не желал ни один здравомыслящий надсмотрщик.

Я перевел взгляд с гигантов на съежившегося мальчонку.

— Я просил Игната, чтобы он прислал мне толкового человека. Того, кто в подробностях расскажет мне про господина Буримова и про мужа почтенной Матроны Адольфовны. Ты ведь мне об этом расскажешь, друже, раз он тебя и прислал? — предельно мягким, участливым, почти бархатным голосом спросил я, склонившись к пацану.

Контраст между моим дружелюбным тоном и тремя нависающими громилами, готовыми, казалось, перекусить лом, сработал безотказно. Мальчишка сглотнул вязкую слюну. Не сразу, и даже не глядя на меня — его расширенные от первобытного ужаса глаза были намертво прикованы к пудовым кулакам Степана, — он начал сбивчиво рассказывать.

Внимательно слушая его торопливый шепот, сливающийся с шумом ветра и отдаленным лязгом заводских прессов, я анализировал. Чего-то откровенно крамольного, того, с чем я мог бы прямо сейчас вломиться к Буримову, швырнуть ему на стол и начать нагло шантажировать, я, увы, не услышал. Уличная босота — отличные глаза и уши улицы, но докопаться до глубокой финансовой подноготной им не по зубам. Они могли приносить лишь косвенные факты: во сколько вышел, куда поехал, с кем стоял на крыльце.

Но среди этого потока мелкого уличного мусора проскользнул настоящий бриллиант. Жена Буримова. Как оказалось, она была не просто столичной барышней, а единственной дочерью весьма влиятельного и баснословно богатого московского купца первой гильдии Мирона Ивановича Фатьянова. Видный человек и должный иметь силу и власть несравнимо большую, чем его зять.

Мой мозг лихорадочно выстраивал схему. Буримов — цепной пес всемогущего промышленника Мальцева. Человек, который вхож в высокие кабинеты, а его хозяин и вовсе открывает двери к самому Императору ногой. Утрирую, конечно, но может прибыть к императору без доклада.

Буримов явно должен тяготиться тем, что находится на побегушках, выполняя грязную работу. Но с другой стороны… выходила прелюбопытная картина! Вся эта его криминальная империя, весь этот лоск и влияние держались на тонкой ниточке. Без безоговорочной поддержки влиятельной семьи жены, без тех колоссальных купеческих капиталов, которыми он фактически ворочал, кем он был? Обычным, пусть и жестоким, бандитом. Фигурой второго плана. Если выдернуть из-под него фундамент этих капиталов — что у него останется, кроме своры таких же головорезов? Ни-че-го.

Ахиллесова пята была найдена. Осталось понять, как пустить в нее стрелу.

— А еще… а еще барин Буримов — любимый гость мадам Розы, — вдруг воровато озираясь, заговорщицким шепотом выдал мальчишка.

Его пугливый взгляд внезапно сменился на сальный, по-взрослому похотливый. Я внутренне подобрался. Я сразу понял, кто такая эта «мадам Роза». Уже по одному тому, с какой интонацией и придыханием произносится это имя в фабричном районе, можно было безошибочно догадаться о роде ее занятий. Но я всё же намеренно переспросил, вскинув бровь:

— Мадам Розы? И чем же торгует эта мадам?

Мальчишка густо покраснел. Он опустил глаза в землю, принялся нервно ковырять сбитым носком сапога небольшой камушек на дороге и, шмыгнув носом, выдал пару скабрезных подробностей, полностью подтвердив мои догадки. Дом терпимости. Ну а как же иначе? Конец девятнадцатого века, бурно развивающийся промышленный город Российской Империи — и без элитного борделя для господ?

Эта новость прозвучала для меня как щелчок взводимого курка. Это был не просто интересный факт. Это был рычаг. Было бы крайне любопытно узнать, как к систематическим, наглым изменам своего благоверного отнесется законная супруга — дочь того самого купца первой гильдии? Насколько сильно Буримов дорожит душевным спокойствием женщины, которая по какому-то недоразумению является его женой и, что куда важнее, ключом к его богатству? Захочет ли он скандала в купеческом собрании Москвы? О, я сомневался в этом.

— Молодец. Хвалю, — холодно и веско сказал я, прерывая его сбивчивые объяснения. — Продолжайте и дальше следить за ним, не спуская глаз. Кроме того, мне нужно точно знать, что происходит вокруг дома Матроны Адольфовны. И самое главное — вынюхайте, где сейчас прячется Эраст. Землю ройте, но найдите.

Я сунул руку в карман порток. Пальцы нащупали холодный кружок медной монеты. На секунду я задумался: стоит ли поощрить этот весьма ценный доклад звонкой монетой прямо сейчас? Мальчишка смотрел на мой карман голодными, выжидающими глазами птенца.

Но я медленно разжал пальцы и вынул пустую руку. Нет. Не сейчас. Детишек улиц баловать нельзя, иначе они быстро сядут на шею, и у меня просто никаких денег не хватит оплачивать каждый их чих. Они начнут требовать всё больше за каждую мелочь, а то и придумывать небылицы ради копейки. Мотивация должна строиться не только на алчности, но и на уважении, смешанном с первобытным страхом перед теми тремя горами мышц, что всё еще молчаливо возвышались за моей спиной.

— Выполняй. И пусть парни по всем местам начинают рассказывать о том, что бедная жена Буримова, что он ее обижает, приводит блудниц в дом… я после Игнатом передам, что нужно по всему городу разнести, — бросил я и, развернувшись, зашагал прочь от завода. Трое теней-великанов бесшумно и тяжело двинулись следом.

Как сложится прямой разговор с Буримовым, мне было не настолько и важно. Только лишь для того, чтобы понимать, чего ждать и не бегать по всем домам своих знакомых, просясь переночевать. Да и дома собралось огромное количество вещей для ремонта.

Если я прямо сегодня не разгребу хотя бы половину от того завала… Ну как людям в глаза смотреть? Сразу пойдет дурная слава, что я слово свое не держу.

Мы приближались к роскошному, как считается в Калуге, ресторану при лучшей гостинице города — излюбленному месту постоянных трапез Буримова. Здание буквально сияло огнями в надвигающихся сумерках, из приоткрытых окон высоких этажей лилась модная музыка и доносился беззаботный звон хрусталя. У массивных дубовых дверей с начищенными медными ручками переминался швейцар.

Место было очень приличным, даже фешенебельным для провинции. Естественно, пускать нас — пропахшую заводской гарью процессию с тремя угрюмыми мордоворотами во главе — в это благородное заведение изначально никто не собирался. Швейцар брезгливо сморщил нос, а наперерез нам уже спешил распорядитель.

К великому удивлению моего сурового сопровождения (я даже боковым зрением уловил, как недоуменно сверкнули их глаза в полумраке улицы), я не стал лезть на рожон. Я просто сунул руку в карман и извлек на свет тяжелую, полновесную золотую пятирублевую монету.

Я позволил свету уличного фонаря блеснуть на царском профиле и небрежно, но так, чтобы все заметили, продемонстрировал ее подоспевшему старшему половому — так в это время назывались ресторанные официанты. Я наглядно и весомо продемонстрировал свою платежеспособность.

— Прошу покорно-с… Но только извольте-с, вы будете в зале для подлого сословия, — елейным голоском пропел половой. При виде золота он мгновенно расплылся в подобострастной, приторной улыбке, словно по мановению волшебной палочки забыв о нашем непотребном виде.

На самом деле, такого зала тут не было. В главном сидели просто «человеки», в другом те, кто рылом не вышел считаться таковым. Но заказать тут можно было все то, что едят баре. Плати только, но не показывайся наружу, чтобы не портить аппетит господам.

Конечно, эта циничная, открытая сегрегация вызывала у меня глухое внутреннее раздражение. Но здесь, в реалиях девятнадцатого века, ничего не попишешь. А мои мужики, которые тяжело переминались с ноги на ногу у меня за спиной, даже ни единым мускулом не показали, что они недовольны. Для них было в порядке вещей, что их посадят в другой, дешевый зал, подальше от бархатных портьер, чтобы их пролетарские физиономии не маячили перед благородными господами.

Мы зашли внутрь. Воздух был тяжелым, пропитанным запахами жареного мяса, пива и дорогого табака. Мы присели за грубый деревянный стол в шумном, прокуренном зале. Прекрасно понимая, чего от меня ожидают эти уставшие парни, я первым делом заказал пиво троим своим сопровождающим.

Но сам пить не стал. Я резко поднялся. Как только мой внутренний радар безошибочно определил планировку заведения и вычислил коридор, где могли находиться вип-комнаты и где наверняка уединился Буримов, я сделал лицо кирпичом. Абсолютно не реагируя на возмущенные оклики и требования других половых преградить мне путь, я тяжелым, уверенным шагом направился прямо в святая святых ресторана — в крыло с отдельными кабинетами.

За моей спиной уже отчаянно топотали — лакеи почти бежали за мной, пытаясь остановить этот дерзкий прорыв. Не сбавляя шага, я подошел к нужной двери, резко нажал на ручку и распахнул ее настежь.

— Господин Буримов! Я пришел к вам, и, смею думать, нам есть о чем серьезно поговорить, — резко, как выстрел, бросил я прямо с порога.

В этот момент запыхавшийся половой все же настиг меня и сзади мертвой хваткой вцепился мне в плечо. Но я молниеносным, отработанным движением выдернул свою руку из его захвата, сделал широкий шаг внутрь кабинета и с силой захлопнул тяжелую дверь прямо перед носом опешившего лакея.

Кабинет утопал в полумраке и сизом сигарном дыму. Буримов сидел во главе роскошно накрытого стола. Мое внезапное появление застало его врасплох — он буквально застыл на полпути, не донеся пузатую рюмку с янтарным коньяком до губ. Он глазел на меня поверх хрустального края, как на совершенно диковинную, сбежавшую из цирка зверюшку.

А вот его верный цепной пес и по совместительству телохранитель — тот самый мрачный тип со шрамом, которого я уже имел неудовольствие видеть у себя в доме, — отреагировал мгновенно. Он хищно подобрался, словно пружина, и его правая рука привычным, скользящим движением нырнула под полу щегольского пиджака.

Интересно, мелькнула в голове отстраненная, ледяная мысль, нож у него там припрятан в ножнах, или даже револьвер имеется?

Буримов наконец отмер. Он медленно опустил рюмку на стол и криво, издевательски усмехнулся, обнажив зубы.

— Ну давай поговорим, Прошка… Ты на паровозном заводе работаешь? Как и твой отец? Будешь… Паровозом, — бросил бандит, явно довольный собственной плоской шуткой.

Упоминание отца, прозвучавшее из поганого рта этого борова покоробило. Но нет, никаких эмоций допускать нельзя.

— Это в наших общих интересах — поговорить, — ледяным тоном, не сводя с него глаз, сказал я. — Иначе в своей упертой глупости мы все зайдем очень далеко.

— Да? — картинно, с наигранным пренебрежением удивился Буримов, вальяжно откидываясь на спинку дорогого кресла. Он повернул голову к охраннику: — Смотри-ка, Немой… Кто тебе там говорил, что нам тут как-то скучно? А вот и артисты столичные пожаловали. Сейчас веселить нас будут. Ты что можешь, оборванец?

— Не думаю, — ответил я, чеканя каждое слово в нависшей тишине кабинета, — что эта пьеса вам сильно понравится. А что могу? Так все мы смертны. И даже маленький зверек, загнанный в угол, может кинутся на своего обидчика и сделать ему больно.

— Ты? Ты мне угрожаешь? — выкрикнул Буримов.

Но он не воспринимает меня всерьез. Может и к лучшему, пока, так как получится донести свою мысль.

— Я тебя… вас… предупреждаю.

— Меня?

Картина, что называется, маслом: застывший боров, так и не успевший донести наколотый на серебряную вилку соленый рыжик до масляных губ.

Буримов оправдывал свою фамилию на все сто — это был самый настоящий, матерый боров. В каждом его движении, в каждой складке отчетливо проступали признаки дурной, тяжелой силы. Он был невысокого роста, но в плечах раздался настолько, что даже сейчас, когда он обрюзг и оплыл жиром уже всем телом, в его приземистой фигуре и толстых, как бревна, руках угадывалась страшная былая мощь.

Наверняка он не всегда был такой тушей. Иначе ни за что не смог бы пробиться с самого грязного дна если и не в князи, то уж точно выбить себе статус «уважаемого человека» в местном сословном обществе. А сделать это было крайне сложно. Эту бы первобытную энергию, которая до сих пор так и пышет от него жаром, да направить в нужное, созидательное русло… Ан нет, всё бандитствует.

— Я по пятницам не подаю, — наконец приходя в себя, скривил губы Буримов. Он отправил гриб в рот, смачно хрустнул им и отмахнулся от меня пухлой ладонью, словно от назойливой мухи.

— Так я подаяния не принимаю, — мой голос прозвучал на удивление твердо, разрезая повисшую в душной комнате тишину. — Особенно от тех, кто моего отца убил.

Воздух в помещении мгновенно потяжелел. Сидящий за тяжелым дубовым столом рядом с этим несостоявшимся кавалером моей сестры мужик неуловимо изменился. До этого он казался почти незаметным, но сейчас вскинул голову, обнажив взгляд хищника. Явно матерый душегуб. В какой-то степени его внешность показалась мне даже карикатурной — из-за какой-то излишней, звериной злобы, исказившей рубленые черты лица. Он стал медленно, бесшумно приподниматься со стула и, уже совершенно не таясь, достал из-под полы сюртука нож. Длинный, хищно изогнутый кинжал тускло блеснул в полумраке.

— Ну что, убьете меня прямо здесь? — я заставил себя не отступать ни на шаг, не сводя глаз с мужика с лезвием. Сердце колотилось о ребра, как сумасшедшее, но внешне я держался. — Только я ведь не один пришел. Там, за дверьми, на улице стоят мужики. Рабочие. И они пришли меня поддержать. Думаю, вы уже слышали, что работягам крайне не понравилось, как внаглую, убили одного из мастеровых. Все понимают, что Данила не покончил с собой. А? Вы даже имени, наверное, его не знаете. Правильно, зачем? А что, если я сейчас выйду и скажу им правду? Скажу, что именно вы замешаны в этом?

— Сядь, Немой, — вальяжно бросил Буримов, даже не глянув на своего цепного пса. Всем своим видом хозяин показывал, что готов с интересом досмотреть этот дешевый спектакль. — Отметину этому недорослю на лице оставить еще успеешь.

Последняя фраза была брошена выверенно, с явным расчетом. Он ждал, что я прямо сейчас вздрогну, побледнею, затрепещу, передумаю вообще качать права, а может, и вовсе в животном испуге брошусь вон из комнаты.

— Что мне сперва сказать вам? — я тоже заговорил обманчиво спокойно, под стать моему массивному собеседнику.

Хотя внутри меня трясло. Наверняка я переживал и волновался даже в большей степени, чем показывал, но адреналин делал свое дело, вымораживая страх.

— Можно сперва сказать то, что я от вас хочу, — продолжил я, глядя Буримову прямо в заплывшие глаза. — А потом уже то, что будет, если мы не договоримся. Или всё-таки лучше со второго начать?

Буримов тяжело оперся локтями о столешницу. Игривость слетела с него в одно мгновение.

— А не боишься, щенок, что ты отсюда вообще не выйдешь за ту борзость, которую сейчас проявил? — Его голос лязгнул металлом, стал низким, давящим. Давящим настолько, что я не мог представить себе подростка, который от этого тона не смутился бы, не попятился и не растерял бы весь свой напор.

— Начнем с того, что, может, и не весь город, но очень многие знают, куда и зачем я приехал, — чеканя каждое слово, ответил я. — И директор завода знает. И, уверен, Мальцев, на которого вы работаете, тоже скоро будет в курсе. Жандармов я тоже заранее предупредил о том, кого именно нужно винить, если меня вдруг не станет в ближайшее время. Да, я знаю, что у вас есть прикормленные люди в жандармерии и в полиции. Но там и честные люди имеются. Или, по крайней мере, те, с кем вам просто пока не удалось договориться о цене.

Я шел ва-банк. Со стороны именно так и должно было казаться: прямо здесь и сейчас, в душном полумраке отдельного кабинета ресторации, я хладнокровно ставил на кон собственную жизнь. И хотя я отчаянно надеялся, что остатков разума и адекватности у Буримова хватит, чтобы не натворить лихих дел, холодный пот предательски тек по спине. По крайней мере, мне нужно было продержаться до того момента, как я выложу на стол свое главное оружие. То, которое выдумал специально против него.

Безусловно, вот так прийти и в открытую угрожать одному из самых опасных и решительных людей Калуги — человеку, который без колебаний пойдет на убийство — было чистым безрассудством. Но если иметь против него веский козырь, то это превращалось в игру. Смертельно опасную, идущую по краю пропасти, но игру, в которой у меня появлялся реальный шанс на победу.

И не играть в нее я уже не мог.

С того самого момента, как я начал выдавать свои технические идеи — сначала простые, те, что можно было внедрить на заводе за одну рабочую смену, — меня с головой захватил совершенно дикий азарт. Если поначалу я лишь холодным умом понимал, что именно могу сделать в паровозостроении, то теперь мною начинала овладевать истинная страсть. Порой я даже мрачно забавлялся, пытаясь отвлечься от страха, и гадал: какая же из моих страстей сильнее? Та, что жаждет заполучить прелестницу Элеонору, или та, что требует, чтобы величайшие изобретения грядущего века — передовые паровозы, а в перспективе и тепловозы — принадлежали русским людям? При этом за дешевой славой я не гнался. Она была нужна мне лишь как рычаг, как инструмент для безжалостного взлома своего текущего социального статуса.

Пауза затягивалась, звеня натянутой струной. Я вновь играл на факторе абсолютного удивления, шокируя собеседников своей немыслимой дерзостью. Я, мальчишка-оборванец, стоял перед ними и рвал в клочья все шаблоны, грубо нарушая отведенную мне социальную роль. Я разговаривал с сильными мира сего на их языке.

Они настолько не ожидали, что я могу говорить таким уверенным, местами откровенно надменным тоном, без дрожи в коленках и подобострастия в голосе, что попросту терялись. Диссонанс парализовал их. И только благодаря этому меня вообще слушали. Ведь если человек столь низкого сословия позволяет себе подобный диалог — логично предположить, что за ним стоит некая грозная сила. Или влиятельные люди. Ну, или нужно хотя бы дослушать его до конца, чтобы убедиться, что он не буйнопомешанный.

— Что ты мне можешь сделать? — глухо спросил Буримов.

В его голосе больше не было ни капли насмешки. Боров почуял угрозу. И я понимал: даже этот изменившийся тон не гарантирует, что меня не прирежут прямо здесь. Мой блеф про толпу рабочих на улице мог и не сработать. Мужики-то, если честно, вряд ли сейчас вообще помышляли о том, чтобы стоять под окнами ресторации и защищать меня. И один лишь миф об этих телохранителях не остановил бы Буримова, который всё ещё напряженно сжимал в кулаке серебряную вилку с так и не съеденным рыжиком.

Пора было бить наверняка.

— Я полагаю так: все ваши гулянки и похождения на стороне не играют для вашей жены какой-то серьезной роли, — медленно, чеканя слова, произнес я. — А вот для ее отца… Первое, что он узнает: у его зятя множество любовниц. И что еще интереснее — некоторые из них были найдены убитыми.

— Сучёныш!.. — выдохнул Буримов, резко подавшись вперед. Стул под ним жалобно скрипнул.

— Но и это не главное! — я повысил голос, перебивая его, спеша выдать самую действенную часть угрозы. — Не так важно, что об этом узнает ваш тесть. Важно то, что об этом узнают его торговые компаньоны. Стоит ли вам, человеку деловому, объяснять, что произойдет дальше? Когда старообрядцы, состоящие в компаньонах с вашим тестем, узнают, какой вы человек, как вы ведете дела и в какой крови измазаны… Станут ли они после этого вести с вашей семьей хоть какие-то дела?

Я замолчал, глядя, как лицо Буримова стремительно наливается дурной, багровой краской. Удар в самое уязвимое место — по капиталу и репутации среди староверов — достиг цели.

Я понимал расклад четко. Его тесть наверняка знает обо всем, что здесь происходит, или как минимум догадывается. Купцу Фатьянову, воротиле первой гильдии, обладающему колоссальным капиталом, вся эта грязь зятька была глубоко неприятна. Он мог бы раздавить, прижать Буримова к ногтю в любой момент, но почему-то не предпринимал ровным счетом ничего, предпочитая закрывать глаза.

А вот если дело коснется прямого удара по деньгам и репутации… Тут уже не отмолчишься. Мои уличные мальчишки приносили много полезных слухов, да и сам я умел думать и сопоставлять факты. Главными деловыми партнерами тестя Буримова были представители старообрядчества. А это люди кремень — донельзя консервативные, свято блюдущие собственную честь и маниакально требующие абсолютно кристального ведения дел от своих компаньонов. Грязных денег они не терпели.

— Весь город будет об этом судачить, — не снижая напора, продолжил я, вбивая гвозди в крышку его спокойствия. — На стол губернатору уже сегодня ляжет подробная записка со всем тем непотребством, что вы творите. А понадобится — такая же уйдет и генерал-губернатору. И это непременно произойдет. Даже в том случае, если прямо сейчас я буду убит вами, как мой отец.

Буримов побледнел и едва заметно кивнул, сделав знак Немому.

Тот среагировал молниеносно. Здоровяк резко поднялся и, хищно подавшись вперед, сделал шаг в мою сторону. В его руке тускло блеснуло обнаженное лезвие.

Я отпрыгнул назад, разрывая дистанцию. В то же мгновение в моей руке тоже хищно щелкнул нож, который я предусмотрительно прихватил из заводской мастерской. Сердце ухнуло куда-то в желудок, но мозг сработал холодно и расчетливо.

— Помогите! Убивают! — заорал я во всю мощь своих легких, так, что зазвенели бокалы на столе.

— Замолчи! — испуганно, срываясь на визг, рявкнул Буримов. Шумный скандал и сбежавшаяся публика сейчас входили в его планы меньше всего.

Я тут же оборвал крик, мстительно улыбнулся и выпрямился, опустив нож, будто вообще ничего не произошло.

Дверь отдельного кабинета с грохотом распахнулась. На пороге выросла массивная фигура Степана — одного из самых здоровых мужиков, что пришли со мной от завода. Он тяжело дышал, обводя комнату цепким взглядом. Посмотрел на меня с ножом, перевел глаза на раскрасневшегося Буримова и замершего Немого. И тут же вековые инстинкты взяли верх: Степан торопливо стянул с головы засаленную шапку и машинально поклонился барину.

Привычка подчиняться сильным мира сего была выработана у него до полного автоматизма. Но сам факт его появления — живое доказательство того, что за дверью полно свидетелей, и что за меня действительно готовы заступиться рабочие, — придавал моим недавним угрозам бетонный вес. Я понимал: теперь разговор точно пойдет в ином русле.

— Спаси Христос, Степан, всё добре. Не переживай, — властно бросил я, не сводя глаз с Буримова. — Идите, мужики, угоститесь пивом за счет господина Буримова. Он угощает.

Буримов сидел красный как рак, тяжело сопя и напряженно думая. Степан же с явным облегчением поспешил покинуть кабинет. Спорим, он там за дверью шумно выдохнул, радуясь, что не пришлось принимать реальное участие в моей судьбе и бросаться на ножи. Я и сам не питал иллюзий: если бы меня здесь действительно начали резать на лоскуты, вряд ли этот добродушный гигант решился бы вмешаться. Пришедшие со мной работяги были не более чем ширмой, за которой я пытался спрятаться. Напрочь прозрачной ширмой, но Буримову этого знать было не обязательно.

— Чего ты хочешь? — наконец процедил сквозь зубы мой оппонент, тяжело откидываясь на спинку стула.

— Мирного соглашения, — глазом не моргнув, соврал я. — Вы больше не трогаете мою сестру и забываете обо мне. Я, в свою очередь, не продолжаю войну с вами и вашим тестем. А вот это — заберите.

Я залез рукой в штаны, что в иной ситуации могло бы выглядеть весьма двусмысленно, нащупал потайной кармашек и выудил оттуда маленькое колечко. Шагнув к столу, со звоном положил его на скатерть прямо перед боровом.

Буримов презрительно покосился на безделушку.

— Ну, что мне делать с твоей сестрой, решать буду я. Ты ее показушно где-то спрятал? Пускай приезжает, вот тогда и поговорим, — он брезгливо скривился. — А в остальном ты мне больше не интересен. Да и не я это был. Это Эраст хотел использовать тебя в своих делах, ты чем-то крепко ему насолил. Но если вдруг захочешь поработать на меня — приходи. Такие бойкие, дерзкие и умные щенки мне всегда нужны.

Я промолчал. В целом, этого было более чем достаточно. Мне нужно было только перемирие. Небольшая передышка, чтобы выиграть время и подготовиться к тем беспощадным шагам, которые я непременно сделаю.

Прощать смерть отца я не собирался ни при каких обстоятельствах. Да и в целом, сидевший передо мной мужик настолько смердел моральной гнилью и кровью, что хотелось его немедленно отмыть.

Хотя нет. Вода тут не поможет. Куда надежнее будет устроить ему очищение огнем.

Тяжелая дубовая дверь ресторана глухо захлопнулась за моей спиной, отсекая звон посуды, ресторанный гул и ту вязкую, злую тишину, которую я оставил за столиком Буримова.

Я вышел на улицу с четким, пульсирующим в висках убеждением: в покое меня, конечно же, не оставят. Слишком уж сильно я ударил по его самолюбию. Тот разговор, который я затеял, не просто задел местного авторитета — он его публично унизил. И все же он стерпел. Я спиной чувствовал его тяжелый, полный ненависти взгляд, пока шел к выходу.

Буримов понимал, что жестоко наказывать меня прямо здесь, на глазах у публики, ему не с руки. Как-никак, этот бандит изо всех сил старается отыгрывать роль местного Робин Гуда. Правда, образ этот был слеплен из дешевого гипса: на деле он не так чтобы много брал у богатых, а уж бедным, как мне кажется, не отдавал вообще ничего. Если, конечно, не считать жалких подачек — показного финансирования воскресных и праздничных обедов для неимущих. К слову, баланда там была настолько скудной и пустой, что даже в суровой среде рабочих, которые отродясь не шиковали, считалось позором хлебать эту еду.

Но я понимал и другое: прямо сейчас, по горячим следам, его цепные псы ко мне не завалятся. Сначала за мной установят плотную слежку. Мой блеф — вскользь брошенное упоминание о том, что за моей спиной стоит некая крепко спаянная группа рабочих, — явно достиг цели. Буримова это не просто заинтересовало, его это напугало.

Я уже успел проанализировать расстановку сил: как такового большого и обученного силового блока у этого «благодетеля» просто нет. Вся его власть держится на одном единственном Решале. Жутком типе, который не умеет говорить, а потому все переговоры с оппонентами ведет исключительно в одну сторону — физическое устранение или жесточайшее запугивание, ломающее людям кости и волю.

С этими мыслями я свернул в неосвещенный переулок. Тень у кирпичной стены вдруг отделилась от кладки и шагнула мне наперерез.

— Все у тебя по добру? — раздался из полумрака напряженный, по-взрослому боевитый голос Игната.

Парень стоял, сжавшись как пружина, готовый в любую секунду броситься в драку.

— По добру, друг мой, боюсь, уже не будет, — философски заметил я, вглядываясь в темноту переулка. — Но я делаю то, что должно, и пытаюсь просчитать то, что будет.

Я присмотрелся и едва не поперхнулся воздухом. Игнат привел сюда, наверное, всю свою уличную банду. Человек двадцать, если не больше, рассредоточились по округе. Некоторые совсем еще пацаны играли в шпионов, неловко, но старательно тихорясь за углами и мусорными баками. Причем, вот же мелкие паразиты, они пришли не с пустыми руками! В тусклом свете далекого фонаря я заметил, как они сжимают какие-то обрезки труб и тяжелые палки, а по оттопыренным карманам курток было ясно — там лежат булыжники.

На секунду горло перехватило. Я искренне умилился. Вот правда, чертовски приятно и тепло на душе, когда видишь, что за тебя готовы драться насмерть. Жаль только, что этой моей «гвардии» в большинстве своем нет и шестнадцати лет. А ведь если эту дикую, отчаянную братию взять в оборот, дать им дисциплину и слегка подготовить — с ними можно выходить на войну против серьезного криминала. И не только в Калуге.

Даже не для того, чтобы самим занять освободившуюся криминальную нишу. Нет. Скорее для того, чтобы этот криминал выжечь каленым железом. В последнее время в голове все чаще крутилась сумасшедшая идея: создать что-то вроде «Дозора». Неофициальную, но жесткую общественную организацию, которая своими методами следила бы за порядком на улицах города.

Может, когда-нибудь из этого и выйдет толк. Технически, для этого нет никаких непреодолимых преград, кроме одной: нужно заручиться железобетонной поддержкой кого-нибудь из очень влиятельных людей, сидящих в высоких кабинетах. А уж как организовать и сколотить в единый кулак таких вот отчаянных парней, я уверен — разберусь.

— Ну, бойцы, пошли ко мне в гости, — усмехнулся я, хлопнув Игната по плечу и давая знак остальным выходить из тени.

— А у тебя не опасно? — мгновенно подобрался Игнат, цепко оглядывая улицу за моей спиной.

— Для меня сейчас опасно везде, — честно признался я. — Но в самое ближайшее время ко мне точно никто не сунется. Будут выжидать. Да и к тому же, в квартире полно разрухи, много чего нужно чинить. Вот заодно и устроим конвейер, в двадцать пар рук дело пойдет куда быстрее.

— Ну, понятно, — с важным видом кивнул Игнат.

Я лишь про себя усмехнулся. Как же, понятно ему, что такое конвейер. Ну хочет парень выглядеть передо мной бывалым, умным и всё понимающим — не буду ему мешать. Пусть держит фасон, для уличного пацана авторитет важнее хлеба.

В этот момент из темноты переулка выступили несколько плотных теней.

— Ну это… Паровоз, пойдем мы! — прогудел один из мужиков, переминаясь с ноги на ногу.

Те самые заводские, которые пошли со мной в ресторан создавать массовку. Посидели, перекусили за мой счет, да еще и получили на руки целый рубль. А теперь вот — мавр сделал свое дело, мавр может уходить. К тому же завтра они на завод не пойдут — смену им, как договаривались, закроют. Отлично устроились мужики.

Но, с другой стороны, я не мог сказать про них дурного слова. Хорошо, конечно, что не началась поножовщина и моей импровизированной «гвардии» не пришлось вступать в дело. Кто знает, как бы они себя повели, начни Решала ломать стулья? Может, бросились бы в драку, а может, остались бы сторонними наблюдателями или вовсе дали деру. Вот тогда были бы вопросы. А так они честно отработали свой хлеб: само их мрачное, монументальное присутствие за моей спиной позволило мне вести разговор с Буримовым на равных, не боясь, что меня вышвырнут из зала, как нашкодившего щенка.

— А почему «Паровоз»? — всё-таки не удержался я от вопроса.

Нет, логика вроде бы лежала на поверхности: я работаю на паровозостроительном заводе. Но вряд ли прозвище приклеилось только из-за этого — иначе у нас в цехах каждый второй откликался бы на Паровоза.

Из группы рабочих шагнул вперед Степан — тот самый могучий, кряжистый мужик, с которым мы когда-то жестко столкнулись на проходной. Он смерил меня тяжелым взглядом и усмехнулся в усы:

— Да потому что прешь, как тот паровоз. Напролом. Пыхтишь, скрипишь, а пробиваешься — хоть через снег, хоть через начальство. Поверь, рабочий люд таких отчаянных любит. Так что к тебе еще подойдут, помяни мое слово.

Мужики глухо попрощались, развернулись и тяжело зашагали прочь, растворяясь в вечернем тумане.

«Подойдут», значит. Неужели меня собираются аккуратно вербовать в какие-нибудь подпольные рабочие марксистские кружки? И вот до сих пор не знаю, как мне к этому относиться. Вступать в политические игры сейчас — значит повесить на себя мишень. Ладно, будем решать проблемы по мере их поступления.

Я повернулся к своей малолетней уличной армии.

— Пошли, хлопцы. Только подскажите сперва: где мне в это время лапсердак справить приличный да сапоги крепкие?

— Во богатей! — с искренним восхищением и легкой завистью выдохнул кто-то из мальчишек в темноте.

Да уж, «богатей». В кармане сиротливо жались друг к другу восемь рубликов, на которые мне предстояло полностью одеться. Ни о каких новых, пахнущих дорогой кожей и фабричной краской вещах речи, естественно, не шло. Но я уже успел прицениться и знал, что более-менее сносные, крепкие бэушные сапоги на барахолке можно выторговать рубля за три с половиной — четыре. Если, конечно, уметь грамотно сбивать цену.

Я собирался заняться гардеробом еще вчера, но всё закрутилось в безумном водовороте. Прошло всего ничего с того момента, как я очутился в этом времени, а по внутренним ощущениям — будто уже половину жизни здесь отпахал. Каждый день как за месяц идет. Но событий столько… а главные еще впереди.

Она стояла чуть поодаль, намеренно зайдя за угол кирпичного цеха, чтобы скрыть нашу встречу от лишних глаз. Затейница. Напускала на себя неприступный, подчеркнуто деловой вид, но легкая неуверенность во взгляде выдавала ее с головой.

А выглядела Элеонора поразительно. Элегантное бежевое платье казалось абсолютным, почти кричащим диссонансом на фоне вездесущей кирпичной пыли и тяжелого заводского смрада. Волосок к волоску — прическе явно было уделено немало времени перед зеркалом, причем один игривый локон у виска был оставлен совершенно осознанно. И легкий, едва уловимый тон помады на губах… Раньше Элеонора не позволяла себе ни грамма косметики. По крайней мере, я этого не замечал. Красотка. Глаз не оторвать — да я и не пытался, рассматривал в оба, чтобы запечатлеть такой совершенный образ в памяти.

— Мадемуазель, — с легким полупоклоном произнес я и, к полному изумлению Элеоноры Рудольфовны, уверенно взял ее изящную кисть.

Лобзать и слюнявить прелестную ручку девушки, которая мне определенно нравилась, я не стал — лишь галантно обозначил поцелуй, застыв в миллиметре от кожи. Боковым зрением я заметил, что мои собственные пальцы, в которые намертво въелась въедливая рабочая грязь, выглядят на фоне ее светлой кожи откровенно нелепо. Внутри шевельнулся укол стыда, но внешне я не дрогнул, не выдав своего смущения ни единым мускулом.

Со стороны это, наверное, смотрелось комично: словно каждый чумазый ученик мастерового в Российской империи нынче готов целовать барышням ручки и декламировать стихи по-французски. Хотя с языками вышел промах. Английский я знал, немецкий — чуть хуже, а вот французскому меня не учили. Не принято было в Советском Союзе манерничать и грассировать.

— Вы паясничаете? — тихо спросила Элеонора, глядя почему-то не мне в глаза, а на свою вытянутую руку, которую я всё еще мягко удерживал.

— Вы про манеру общения, которую я выбрал с вами?

— Да. Вы словно бы подражаете дворянскому аристократизму, — она наконец потянула кисть на себя, словно желая спрятать ее от греха подальше в сумочку.

— Отнюдь, я не паясничаю, как вы изволили выразиться. Но если вы предпочитаете, чтобы я говорил с вами грубо, отыгрывая роль необразованного, неотесанного малолетнего чурбана, то извольте-с, барышня. Наукам мы не обучены, потому…

— Нет-нет, вы неправильно меня поняли! — Элеонора поспешно перебила меня, и в ее голосе промелькнула искренняя тревога. — Пожалуйста, верните всё как было. Просто ваш вид и ваши манеры… они так противоречат друг другу. Но я пришла не для этого.

На последних словах она словно опомнилась, пытаясь вернуть себе утраченный контроль.

А ведь я ей нравлюсь. Судя по всему — очень. Сейчас она держится куда менее уверенно, чем при нашей первой встрече. Сильно смущается, прячет взгляд. Любой подросток на моем месте мог бы легко обмануться в трактовке этих знаков, но явные признаки девичьей симпатии были налицо. Давить сейчас на девушку нельзя. Или всё-таки можно? Проживи хоть десять жизней, а так и не найдешь универсального ответа на вечный вопрос о том, как правильно вести себя с девушкой, которая к тебе неровно дышит и которая не безразлична.

Интересно, какой же формальный повод она придумала для этой встречи?

— Я хочу написать о вас статью. В газету или журнал, — Элеонора вздернула подбородок, стараясь придать голосу профессиональную, журналистскую твердость. — Хотелось бы, чтобы люди узнали о том, какими могут быть представители нового поколения… молодые люди из подлого сословия.

Последние слова она произнесла чуть тише и с явным, неподдельным сожалением, словно извиняясь за суровую сословную терминологию этого времени.

Она смотрела на меня, затаив дыхание, словно ожидая, что я вспыхну, стушуюсь или трусливо отведу взгляд. Но с чего бы мне обижаться? Она лишь вслух, с жестокой, почти наивной прямотой своего сословия, озвучила существующий порядок вещей. Между нами действительно лежал глухой водораздел, выстроенный из вековых предрассудков и чужого снобизма.

— Это ненадолго, Элеонора Рудольфовна, — произнес я негромко, но так, чтобы мой голос прорезался сквозь ровный, тяжелый гул работающих станков. — Я уже работаю над тем, чтобы использовать все бреши несовершенной системы нашего благословенного Отечества и выбиться в дворяне.

Я сделал полшага вперед. Теперь нас разделяло совсем ничего. Я неотрывно смотрел в ее глаза — глубокие, потемневшие от смятения и какой-то щемящей грусти. Передо мной стояла не надменная аристократка, а запутавшаяся девочка, чья выверенная картина мира прямо сейчас трещала по швам. И дышала она так, что кого иного и ветром сдуло.

— Я выбью себе положение хотя бы ради того, чтобы иметь законное, неоспоримое право претендовать на ваше сердце, — бросил я это признание как вызов.

Элеонора вздрогнула всем телом, стремительно отшатнувшись назад, словно мои слова ударили ее наотмашь. Ее губы приоткрылись в немом возмущении, грудь под тонким бежевым шелком платья часто-часто заходила от сбившегося дыхания. Она замерла так на долгие мгновения. Неумышленно, стихийно… и до одури соблазнительно.

Кажется, в этот миг она напрочь забыла, зачем вообще пришла в этот пропахший машинным маслом, сажей и раскаленным металлом заводской тупик. Впрочем, не обманывала ли она саму себя с самого начала? Эти наивные небылицы про разоблачительные статьи… Писать в светских журналах о таких, как я, минуя все мыслимые социальные ступени — это откровенная крамола. Запах революции, который она, сама того не ведая, принесла на подоле своего безупречного платья.

— Благодарю вас, Элеонора Рудольфовна, за то, что не стали возмущаться вслух, — мой тон стал мягче, обволакивающе. — И поверьте, я прекрасно отдаю себе отчет в том, какая между нами пропасть. Но выстроена она исключительно из картона социальных условностей. Вы ведь умная девушка и сами понимаете: я мог бы получить самое блестящее образование, если бы мне с рождения позволяло мое положение. Впрочем, высшее учебное заведение я так или иначе закончу. Гербовая бумага в наше время — да и в любые другие времена — значит для этого общества куда больше, чем то, что у человека в голове, и какими талантами он обладает на самом деле.

Она нервно сглотнула. Тень от заводской трубы перечеркнула ее лицо, сделав черты еще более драматичными.

— Но вы… вы не могли посметь сделать мне такое признание! — голос ее дрогнул, сорвался на беспомощный, сдавленный шепот. Она была растеряна, почти сломлена этой наглостью.

— Выбирая между лицемерными словесными кружевами, которыми принято опутывать девичьи сердца в ваших гостиных, и стальной, безжалостной прямотой, я предпочитаю второе. Согласитесь, было бы крайне подло с моей стороны начать за вами ухаживать, пряча очевидные намерения. В моем случае лучше сразу сорвать маски и расставить все точки над «i». Недосказанность — удел слабых.

Сказал — и замер, прислушиваясь к бешеному стуку крови в висках. Внутри все ликовало. Она не ушла. Не развернулась, гневно шурша юбками. Она осталась.

И тогда, подчиняясь какому-то древнему, первобытному инстинкту, окончательно опьянев от ее близости и понимая, что сейчас решается все — либо пан, либо пропал — я сделал последний выпад.

Мои руки, с въевшейся в кожу заводской гарью, властно обхватили ее тонкую талию. Я рывком притянул ее к себе. На долю секунды успел заглянуть в ее расширившиеся, затопленные паникой и первозданным женским испугом глаза, и, не давая ей ни единого шанса опомниться, жадно прильнул к ее губам.

Она оказалась совсем не такой холодной и отстраненной, какой отчаянно хотела казаться. Тёплая. Обжигающе горячая. Ее сбивчивое, тяжелое дыхание опаляло мою щеку. Я изо всех сил сдерживал свой порыв, стараясь быть предельно нежным, бережным, словно с хрупким стеклом. Я знал из опыта своей прошлой, взрослой жизни, насколько важен, насколько сакрален для любой девушки этот самый первый, настоящий поцелуй. Если девушка не избалована многими поцелуями и не только ими.

Я почувствовал, как напряжение уходит из ее плеч. Она дрогнула, закрыла глаза и вдруг… неуверенно, но так искренне подалась навстречу. Она наслаждалась этим моментом ворованного, невозможного счастья посреди кирпичной грязи.

А в следующую секунду мир взорвался.

Ее рука взметнулась вверх быстрее мысли. Тяжелая, наотмашь пущенная ладонь с оттягом обрушилась на мою щёку.

Звонкая пощёчина хлестнула по нервам. Она разорвала, распорола окружающее пространство. И наступила тишина. Абсолютная, звенящая в ушах вакуумная тишина — парадоксальная и жуткая, несмотря на то, что всего в двадцати шагах от нас тяжело ухали паровые прессы, истошно визжал металл, а в цехах надрывали глотки чумазые рабочие.

— Наглец! — выдохнула она.

Ее голос дрогнул, сорвавшись на шипение. Элеонора дернулась в сторону, намереваясь немедленно сбежать, раствориться в лабиринте цехов, но… замерла, так и не сделав спасительного шага.

Она стояла передо мной и судорожно хватала ртом пропитанный гарью воздух, словно выброшенная на раскаленный берег рыбка. Даже представить было страшно, какой разрушительной силы ураган бушевал сейчас под тонкими шелками ее платья. Ведь именно такие — внешне холодные, застегнутые на все пуговицы сословных приличий люди — скрывают внутри самые сокрушительные эмоции. Если этой стихии дать вырваться наружу, она сметет все на своем пути.

Я шагнул ближе и, проигнорировав ее слабую попытку отстраниться, вновь взял ее за руку. Ту самую изящную, дрожащую руку, которая секунду назад обожгла мне щеку. Взвесь кирпичной пыли медленно кружилась в лучах света, пробивающихся сквозь мутные окна, создавая в полумраке четкие, осязаемые световые столбы. И в этом контрастном свете мы были сейчас одни на всем свете.

Я внимательно, по-волчьи огляделся по сторонам — лишние глаза нам сейчас ни к чему — и, понизив голос, чеканя каждое слово, произнес:

— Я более не допущу подобной фамильярности по отношению к вам. Но вы должны понимать: то, что сейчас произошло, было абсолютно осознанным шагом. Чтобы вы наконец осознали весь бушующий ветер чувств, которые я к вам испытываю. Вы можете меня бояться. Можете ненавидеть. Уверен, сейчас у вас в голове пульсирует лишь одно желание — убить меня на месте. Но с этой секунды я буду вести себя лишь в тех границах, которые вы сами мне очертите.

— Я… я в крайней растерянности, — Элеонора сглотнула, не решаясь поднять на меня глаза. — Вы… вы не должны питать ложных надежд. Впрочем, я и так вижу, что вы прекрасно понимаете обстоятельства…

— Именно поэтому, — мягко перебил я, — если на то останется ваша воля, я буду готов ответить на любые вопросы для вашей гипотетической статьи. Статьи, которая, если она когда-нибудь увидит свет, непременно произведет на читателей неизгладимое впечатление.

— Да… мы можем с вами поговорить. Чуть позже, — ее голос наконец обрел подобие твердости. — Мне нужно идти. Не сейчас. И вы должны знать, что я сговорена. Против, но сговорена отцом.

— Мне нужно немного времени, чтобы стать тем, за кого вашему отцу не будет стыдно отдать дочь.

— Наглец! Ну какой же наглец! — сказано было явно с непонятной даже для самой Элы эмоциями.

Ожидаемо. После такого эмоционального взрыва Элеонора Рудольфовна выбрала тактическое отступление, чтобы в одиночестве разобраться с тем хаосом, который я поселил в ее душе. А в том, что чувства ко мне там есть, и весьма сильные, я теперь не сомневался ни на секунду.

Я проводил взглядом ее удаляющийся силуэт. Ее строгое, потемневшее в тенях завода платье быстро растворилось в промышленном полумраке. Внешне — ледяная, неприступная статуя. Внутри — оголенный провод.

Прохладный воздух цеха наконец остудил мою горящую щеку. Адреналин, бурливший в крови после этого безумного поцелуя, требовал выхода, требовал действия. Я резко развернулся и решительно зашагал вглубь цеха.

Подойдя к своему верстаку, я сгреб в охапку тяжелые листы ватмана — готовые, выверенные до миллиметра чертежи нового механизма крепления вагонов. Никому не говоря ни слова, игнорируя оклики мастеров, я прямым курсом направился к кабинету ведущего инженера.

Не по чину мне было туда соваться. Ох, не по чину. Но многое из того, что я уже сделал в этой жизни, и того, что только собирался совершить, выходило за рамки любых табелей о рангах. В таких ситуациях есть только два пути: либо покорно принять свое место в пищевой цепочке, либо с головой в омут — ломать систему через колено. Второй вариант подходил мне куда больше. Да и поговорка о том, что за спрос в нос не бьют, работала безотказно. Один удар по лицу я сегодня уже получил, второго точно не предвидится.

— Господину ведущему инженеру нельзя! Николай Иванович занят! — попытался грудью преградить мне путь Арсений, бледный помощник инженера, вскочив из-за своего стола в приемной.

— Уверен, новости, которые я собираюсь ему сообщить, перевесят любую его занятость, — ледяным тоном отрезал я.

Я пер вперед с такой хищной, бронебойной уверенностью, что остановить меня сейчас можно было разве что вооруженным конвоем. Не сбавляя шага, я отодвинул растерявшегося Арсения плечом, коротко, скорее для проформы, стукнул костяшками пальцев по дубовому полотну и решительно распахнул дверь в кабинет ведущего инженера.

Николай Иванович сидел за столом, напряжённо изучая какие-то документы и машинально прихлёбывая остывающий кофе. Моё бесцеремонное появление заставило его вздрогнуть и оторваться от бумаг.

— Вы теряете всякий такт, — вместо приветствия сухо бросил он. — А ведь я, было дело, посчитал тебя почти образованным человеком.

Наше общение с ходу началось с отборной выволочки.

— Господин ведущий инженер, я пришёл к вам с прорывной технологией, — не сбавляя напора, ответил я. — С тем, что непременно прославит вас, а в какой-то степени, смею рассчитывать, и меня.

— Вы опять про то крепление между вагонами? — Николай Иванович устало потёр переносицу.

Я в очередной раз уловил эту примечательную деталь: в разговоре со мной он то и дело перескакивал с пренебрежительного «ты» на уважительное «вы». Это был отличный маркер — значит, я уже нахожусь на пути к признанию. Я и раньше замечал, что Николай Иванович относится к толковым мастеровым с определённым пиететом. К некоторым из них он действительно обращался исключительно на «вы», что разительно выбивалось из общепринятой практики общения с рабочим людом.

Раньше мне казалось, что это лишь хитрая управленческая уловка. Мастеровым ведь настолько льстило подобное отношение, что они были готовы из кожи вон вылезти, лишь бы сделать всё в лучшем виде, стоило только инженеру об этом попросить. Но теперь я отчётливо понимал: это его внутренняя, глубинная потребность. Видя перед собой человека, умеющего не только работать руками, но и включать голову, он проникался к нему невольным уважением. И всё же социальная инерция брала своё — он то и дело одёргивал себя, возвращаясь к более «правильному» в понимании многих тону разговора с подлым сословием.

— Вот усовершенствованные чертежи, — я решительно шагнул к столу и положил перед инженером три плотных листа ватмана.

Он нехотя взял их. Скептически посмотрел на меня, хмыкнул и опустил взгляд на бумагу. В кабинете повисла вязкая тишина.

— Кто помогал? Арсений? — голос инженера лязгнул металлом. — Он вполне умелый чертёжник. — Николай Иванович поднял голову, глядя на меня в упор, словно поймал на дешёвой лжи.

— Это я сам.

— Не лги мне! — рявкнул Николай Иванович, резко вскакивая с места.

Он дёрнулся так сильно, что едва не перевернул чашку. Кофе плеснул на край блюдца, но инженер в последнюю секунду чудом успел перехватить опасно накренившийся фарфор, спасая ценные документы.

— Для того, чтобы так чертить, нужно профильное образование!

— И тем не менее, внимательно изучая другие чертежи, в том числе те, что остались от моего батюшки, я этому выучился, — спокойно парировал я, выдерживая его тяжёлый взгляд. — Не такая уж это и мудрёная наука, на самом деле, если руки растут из нужного места.

— Это определённо невозможно… — Николай Иванович медленно, словно из него разом выпустили весь воздух, опустился обратно в кресло. Он устало потёр лицо ладонями. — Я словно бы говорю со своим коллегой… Смотрю на вас… на тебя… и вижу мальчишку. Но стоит только закрыть глаза — чертовщина какая-то.

— Господин ведущий инженер, такой уж я есть. Но я пришёл не за похвалами. Я бы хотел предложить вам взять на себя авторство этого усовершенствования. Если на то будет ваша воля, я был бы предельно счастлив ограничиться скромным статусом соавтора.

— Предельно счастлив… Моя воля… — желчно передразнил меня Николай Иванович.

Было кристально ясно: не только моё нахальное вторжение послужило причиной его столь скверного расположения духа.

— Чертёж интересен. Но выглядит так, словно вы его у кого-то позаимствовали. Ну что ж, идёмте в цех. Покажете мне, что вы там натворили, — строго, с непоколебимой решимостью обличить меня во лжи, отрезал Николай Иванович и шагнул к двери. — Мне долго тебя ждать? Заруби на носу: если ты меня сейчас разочаруешь, я просто вышвырну тебя с завода. Потому что… Да не может такого быть, чтобы ты мне сейчас пытался продать это.

Больше не проронив ни слова, мы вышли из кабинета. Ведущий инженер лишь небрежно махнул рукой своему заместителю Арсению. Тот послушно пристроился следом, мелко семеня, а временами и вовсе срываясь на бег. Николай Иванович шёл стремительно, рубя пространство размашистыми шагами, так что и мне — хотя я был росточком даже повыше его — приходилось изрядно ускоряться.

Не просто зайдя, а буквально ураганом влетев в цех, инженер замер как вкопанный и окинул взглядом пространство.

Да, здесь уже было вычищено почти всё. Ни одной бесхозно брошенной детали, ни единой ржавой железяки под ногами. Две внушительные горы откровенного мусора и многолетней грязи были аккуратно складированы в разных концах цеха. Рядом уже стояли носилки, на которые рабочие начали грузить этот хлам, чтобы навсегда выдворить его из нашего производственного храма.

— Не удивлюсь, если и это — дело твоих рук, — сквозь зубы прошипел Николай Иванович, но я отчётливо слышал, как вместе с этими словами испаряется его первоначальный гнев.

Он быстрым шагом подошёл к механизму — тому самому, который в моём родном советском времени назывался бы автосцепкой СА-3. Взялся за холодный металл. Начал крутить, с усилием вставлять и изымать запорный зуб, призванный намертво фиксировать сцепку двух многотонных вагонов.

— Как же просто… — выдохнул он, поражённый элегантностью решения. Затем резко обернулся ко мне: — Побожись! Как на духу побожись, что это придумал ты сам! Что ни у кого не украл и нигде не подсмотрел!

Я тут же размашисто перекрестился, заверяя всеми святыми, что говорю чистую правду. Хотя, судя по его глазам, этого было недостаточно. Его неверие в то, что простой ученик вообще способен создать нечто подобное, плавно перетекало в уверенность, что я это где-то увидел. Где именно — инженер и сам бы не сказал, но поверить в мой гений ему было физически больно. Мол, подсмотрел, запомнил и ловко воплотил в металле. Молодец, конечно, но…

— Это наше с вами изобретение, — чеканя каждое слово, произнёс я, глядя ему прямо в глаза.

— Кто отливал детали? — спросил он.

— В литейном цеху. Догоняли по месту.

— В смену?

— После выполнения полученного задания, — сказал я.

— Насколько уменьшена конструкция?

— В пять раз, примерно. Иначе весила бы больше десяти пудов, — так быстро и четко, как задавались вопросы, я отвечал.

— Ко мне в кабинет! — почти выкрикнул Николай Иванович и вновь решительно зашагал прочь из цеха.

Не рабочий день, а какая-то тренировка по спортивной ходьбе. Но я, разумеется, безропотно последовал за ним.

— Почему ты называешь это нашим? — тяжело дыша, спросил инженер, когда мы вновь оказались вдвоём за закрытыми дверями его кабинета. — Ты не понимаешь, что благородного человека подобное предложение может оскорбить? С какой стати я должен присваивать чужие заслуги?

Истинный дворянин. Ни грамма — не бизнесмен. Любой другой на его месте уже мёртвой хваткой вцепился бы в идею: запатентовать конструкцию, а затем втридорога продавать её по всему миру, где прямо сейчас разгорается колоссальный, безумный бум строительства железных дорог и паровозов.

— Во-первых, потому что именно вы натолкнули меня на эту мысль, — спокойно ответил я. — А во-вторых, господин ведущий инженер… ну как я, всего лишь безродный ученик, смогу довести это дело до ума? Здесь нужны патенты. А нанять толкового стряпчего, который разбирается в международном патентном праве, я не могу физически, даже будь у меня на то средства. Вот поэтому я и предлагаю: пусть это будет ваше изобретение. Но в соавторстве со мной. Нам нужно срочно, немедленно оформлять патенты. В Англии, в Америке, во Франции…

— Да прекрати ты уже! — взорвался Николай Иванович. — И без того у меня складывается стойкое ощущение, что меня водят за нос!

Я благоразумно замолчал. Инженер тяжело подошел к массивному графину с водой, подрагивающей рукой налил себе полный стакан и выпил его залпом, словно спирт. Кадык на его горле нервно дернулся.

— То, что ты предлагаешь… — он с шумом выдохнул, глядя куда-то сквозь меня. — Это действительно нужно. Жизненно необходимо. Поезда то и дело сходят с рельсов. Бывает, что отдельные вагоны на ходу отцепляются, страшно бьются друг о друга. Ездить стало крайне опасно, особенно в тех вагонах, где есть верхние полки. И эта твоя конструкция… дьявол, она ведь и правда спасет ситуацию. Я буду думать, как с этим поступить. Говоришь, патент взять?

— Да, господин ведущий инженер. Патент. И это не только прославит вас, ну и, опосредованно, меня. Это даст заводу монопольную возможность производить такие узлы в колоссальных масштабах. Только заклинаю: не оформляйте патент на завод. Пусть он будет зарегистрирован на вас. И на мне.

— На тебе… — эхом отозвался он, словно пробуя эту дикую мысль на вкус.

— Я понимаю, что звучит дерзко. На простом ученике…

— А вот это прибеднение хотя бы прекращай! — раздраженно отмахнулся Николай Иванович. — Завтра же сходишь и оформишь себя как подмастерье. Какой вообще смысл держать тебя в учениках, если ты, как внезапно выясняется, лучший работник на всем заводе?

— Благодарствую, господин ведущий инженер…

Он устало прищурился:

— У тебя что-то еще? По глазам вижу.

— Есть одно предложение, — осторожно начал я, — которое, возможно, выйдет мне боком. Но оно способно серьезно продвинуть ту задумку с механизмом, что я вам показал…

— Ну, говори, чего уж там, — криво усмехнулся ведущий инженер. — Терять мне сегодня уже нечего.

В итоге я выбил себе укороченный рабочий день. Пока — только в качестве личного исключения. Мол, для того, чтобы было время готовить чертежи. Азарт Николая Ивановича был мне союзником в этом.

Но я уже успел переговорить с мужиками в цеху: мы договорились провести на следующей неделе неслыханный эксперимент. Поработать настолько ударно, слаженно и эффективно, чтобы выполнить стандартную дневную норму всего за восемь, максимум десять часов. Да, никто не отпустит после. Но довести до начальства, что сумели, нужно. Если не будет идиотизма, не подкинут еще больше работы, как мы можем… То и затеять разговор о том, что такое новшество, как уменьшение рабочего дня, возможно.

Никто в этом времени даже в самых смелых, крамольных фантазиях не помышлял о восьмичасовом рабочем дне. Это звучало как чистая утопия. Но вот сократить каторжную смену с двенадцати часов до десяти — это выглядело уже более реалистично. Я собирался на практике, с готовыми изделиями в руках, доказать начальству: при грамотной организации труда и правильной мотивации цех за десять часов выдаст продукции никак не меньше, чем за двенадцать. Да еще и с полноценным, официальным обедом.

Пока я планировал обставить это как некую игру, азартный рабочий спор. Но в перспективе было бы неплохо закрепить это официально. Пусть даже с жестким условием: не выполняем норму — возвращаемся к прежней потогонной системе. А если справляемся (хотя я был уверен, что норму нам под шумок еще и поднимут) — оставляем десятичасовой график.

Домой я шел быстрым шагом, предвкушая, как потрачу первый из выигранных часов на бумажную работу. Мне нужно было срочно сесть за составление свода правил техники безопасности. Я собирался взять то, что досконально знал из своего будущего, и бережно, без лишних технологических терминов, адаптировать к реалиям века нынешнего.

Ну а все остальные освободившиеся часы предстояло убить на ремонт. Ребята снова натащили в мой угол целую гору барахла. Не знаю, сколько еще продлится этот непрерывный аврал по починке скупленного за копейки сломанного хлама. Рано или поздно городские свалки и барахолки будут вычищены нами под ноль, но пока… по моим скромным подсчетам, когда я приведу все это в божеский вид, мы сможем выручить почти двести полновесных рублей. Настоящее состояние!

И это при условии, что нас не подведет ушлый торговец, который начал брать восстановленные товары на реализацию. Он накидывал на них совершенно немыслимую маржу — просил две трети от стоимости нового самовара или керосиновой лампы! На мой взгляд, это была откровенная жадность, ведь мы отдавали ему товар за полцены. Впрочем, я и чинил на совесть — так, что от новой, только что с фабрики вещи отличить было практически невозможно.

Казалось бы, жизнь стремительно налаживалась. Жить бы да радоваться.

Если бы не одно «но».

Я спинным мозгом чувствовал сгущающееся в воздухе напряжение. Я всё ещё ждал удара. И знал, что он будет сильным.

От авторов:

НОВИНКА!

Снайпер из нашего времени приходит в себя в сентябре 1942-го в теле молодого красноармейца, которого отправляют в Сталинград.

Вокруг самое пекло войны. Снайпер превращает сталинградские развалины в смертельную ловушку для нацистов. Враги зовут его Призраком Сталинграда.

Чтобы уничтожить Призрака, в город прибывает группа из лучших снайперов вермахта.

ЧИТАТЬ: https://author.today/reader/601543

От авторов:

1889 год. Оборона форта Новая Москва. Поможет ли память из будущего спастись 17-летнему кубанскому казаку. Альтернативная история и приключения от автора Казачонка: https://author.today/reader/563328/

— Прохор… А я ведь слышал, как ты сейчас с инспектором-то разговаривал. Как так получается? И что, тебе за это совсем ничего не будет? А так можно? — засыпал меня вопросами Ульян, затравленно озираясь, словно ожидая немедленного появления фабричной полиции.

Хотя такой и не было, но, допустим околоточного, который должен присутствовать на заводе.

Для Ульки, выросшего в рабочей среде, говорить в таком тоне с власть имущими — чистой воды безумие. Вот только эти господа в ведомственных мундирах далеко не небожители. Сплошь и рядом они не обладают настолько стальным характером, чтобы их стоило всерьез бояться. Достаточно показать жесткость, свои возможности и непоколебимую решимость — и куда только девается вся их чиновничья напыщенность и спесь. Они не привыкли получать отпор от тех, кто стоит ниже, зато в совершенстве освоили науку гнуть спины перед начальством.

— Я думаю, Ульян, тебе нужно прямо сейчас постараться забыть всё, что ты здесь слышал. Лучше побольше занимайся делом и становись хорошим подмастерьем, — спокойно заметил я.

Паренек лишь растерянно кивнул. В его картину мира подобная сцена не укладывалась совершенно. Она ломала устои, господствующие не только в голове этого подростка, но и во всем российском обществе нынешнего времени.

Хотя, если признаться честно… Там, в моем покинутом будущем, несмотря на стертые сословные предрассудки, суть людей не сильно изменилась. Одни точно так же гнули спины перед другими, чтобы потом отыграться на менее удачливых, с удовольствием наблюдая, как те пресмыкаются перед очередным изворотливым карьеристом.

Я остался стоять на месте, возле массивных дощатых ворот склада, вдыхая въевшийся в кирпич запах угольной гари. Наслаждаясь своей маленькой победой, я одновременно прикидывал: нужно этот склад как-то скрытно вскрыть. Внимательно высматривал, что там может оказаться этакого полезного. Того, что принесет реальную пользу заводу, но в то же время — и я этого не скрывал — будет прибыльно для меня. И речь не всегда о хрустящих рублях. Правильное отношение нужных людей — это тоже капитал. Который при удачном стечении обстоятельств отлично монетизируется.

Самое главное, что тот, кто запретил мне находиться на территории завода, ретировался, и никто так и не пришел, чтобы взять меня под микитки да вышвырнуть за ворота. Значит, я могу оставаться внутри. Значит, могу дождаться ведущего инженера и проработать с ним всё дальше. Причем не только ту новую сцепку, чертежи которой он, как я рассчитывал, уже отдал в работу литейному цеху. Скоро отлитые детали поступят для дальнейшей обработки уже к нам, в механосборочный цех. Нужно форсировать события, иначе моя задумка с тем, как быстро продвинуть это изобретение, попросту увязнет в местной нерасторопности.

Оставалось ждать. И был повод, чтобы вновь напомнить о себе ведущему инженеру. И если в этот раз он начнет, вернее продолжит, меня игнорировать, то уже были мысли пойти к конкурентам и сделать то, что должно. В конце-концов для России не особо важно, на каком русском заводе будет презентовано изобретение. Не хотелось бы, ощущения, что это словно бы предательство. Однако… вариант рабочий.

Калуга. Кабинет губернатора.

В просторном кабинете пока еще действующего калужского губернатора воздух, казалось, наэлектризовался до предела. Хозяин кабинета сидел и смотрел на человека, кто сменит его, буквально на днях.

Тайный советник Константин Николаевич Жуков, пока еще губернатор, человек в летах, в последнее время несколько растерял тот юношеский пыл, с которым когда-то прибыл вытаскивать губернию из упадка. Устал. Еще и болезни… И как только в Петербурге это заметили? Или смена власти связана не с этим?

И ведь, что характерно, Жуков вытащил губернию из полного упадка. Да что там, Калуга при нем действительно расцвела. Телефон провели, парковую зону сделали, канализация, электричество — даже уличные фонари появились.

Напротив него, в глубоком кресле для посетителей, сидел человек, стоящий на одну ступеньку ниже в Табели о рангах — действительный статский советник Александр Григорьевич Булыгин.

Этот относительно молодой, но уже заматеревший чиновник был сущим бюрократическим волком. Он рвался вперед, одержимый амбициями, метя как минимум в министры, а то и в кресло главы русского правительства. И искренне верил, что преград для него не существует.

Свое назначение в Калугу Булыгин воспринимал не как почетную ссылку, а как важнейшую проверку под лупой. Считаясь чиновником новой формации — дающим жесткий результат, кристально честным и не берущим на лапу, — он понимал: если всё пройдет гладко, в петербургских кабинетах найдутся высокие покровители, которые потянут его на самый верх.

А ворваться в столичную элиту можно было хоть на собственных, хоть на чужих костях. Прагматичный Булыгин предпочитал чужие. И для резкого карьерного старта не было ничего лучше, чем вытащить на свет ворох недоработок старого губернатора, дни которого на этом посту были уже сочтены.

Жуков знал о грядущей отставке, но даже в страшном сне не предполагал, что сменщик пренебрежет всеми нормами негласного этикета. Не предупредив за положенные этикетом пару недель, Булыгин свалился на голову, как снежный ком с крыши. Строить иллюзии не приходилось: он, словно ревизор, прибыл заранее именно для того, чтобы нарыть как можно больше аппаратной грязи.

— Так как вы решили поступить с попыткой срыва важнейшего императорского заказа на паровозном заводе? — нарушил тяжелую тишину Булыгин, впиваясь в Жукова цепким, холодным взглядом.

— Вы, Александр Григорьевич, верно, еще просто не успели разобраться, с чем и с кем вам предстоит здесь служить, — елейным тоном отозвался Жуков. Он внутренне ликовал, поймав наглого сменщика на незнании матчасти. — Никакому «паровозному заводу» императорский заказ не поступал. Он поступил в Главные паровозные мастерские. Почувствуйте разницу.

Булыгин даже не моргнул.

— Вы вызвали к себе начальников этих… Главных паровозных мастерских? — голос действительного статского советника лязгнул металлом. Булыгину была безразлична игра слов про заводы и мастерские. — Прямая воля Его Императорского Величества заключалась в том, чтобы ни один казенный заказ, касающийся железных дорог, не был просрочен или выполнен недобросовестно! Строительству путей сообщения нынче уделяется самое пристальное внимание короны. И вы не могли этого не знать. Как же вы допустили подобный разгул, я бы даже сказал — разбой, на предприятиях, вверенных вам для попечения и инспекции⁈

Жуков сидел с идеально прямой спиной, чувствуя, как внутри закипает глухая старческая ярость. Он отчетливо понимал: все его многолетние заслуги, все видные успехи по обустройству губернии — всё это забыто. Перечеркнуто в один миг, раз этот столичный выскочка смеет так разговаривать с ним, с уважаемым тайным советником. Это было не по чину. Не по рангу. Но Булыгин откровенно шел напролом.

Но чем ответить наглому ревизору, у пока еще действующего губернатора нашлось. Жуков прекрасно понимал: Булыгин — кто угодно, но только не креатура Сергея Мальцева, всесильного промышленника, чья финансовая империя опутала не только Калужскую губернию, но и соседние.

Мальцев влиял на всё: от движения огромных капиталов до политических настроений в обществе. И если сейчас, напоследок, жестко макнуть зарвавшегося фабриканта в грязь, можно смело предполагать, что отставка самого Жукова пройдет гладко. Глядишь, еще и с оркестром проводят, под хвалебные речи и глубокие поклоны губернского дворянства за былые заслуги, а не вышвырнут по-тихому с волчьим билетом.

Мол, старый губернатор — борец за правду. Что он смог приструнить капиталы. Сейчас такая тенденция в России — борьба с казнокрадством. Бессмысленная и беспощадная.

Жуков резким движением схватил со стола бронзовый колокольчик и, не сумев скрыть нервную дрожь в пальцах, несколько раз с силой им тряхнул. Резкий звон разорвал тяжелую тишину. Массивные двери кабинета тут же распахнулись, и на пороге возник верный помощник, вытянувшийся по струнке, являя офицерскую выправку. Но был одет в гражданскую одежду.

— Зови этих голубчиков сюда, — процедил Жуков, решив напоследок продемонстрировать, кто в этих стенах всё еще истинный хозяин. Он даже позволил себе откинуться на спинку кресла и развалиться в нем настолько по-хозяйски, что это граничило с прямым нарушением строгого чиновничьего этикета.

Александр Григорьевич брезгливо поморщился от столь откровенного моветона, но быстро взял себя в руки. Тонкие губы Булыгина тронула легкая усмешка: он прекрасно читал оппонента и воспринимал эту браваду почти бывшего губернатора исключительно как жалкое лицедейство от собственного бессилия.

В кабинет тяжелым шагом вошли двое. Первым — господин Скорняков, директор тех самых Главных паровозных мастерских. Следом за ним, держась чуть позади — один из старших управляющих финансовой империи Мальцева. Сам магнат, обладая звериным чутьем и прекрасно понимая, какая экзекуция готовится в кабинете начальника губернии, под благовидным предлогом сослался на нездоровье и визита избежал.

Еще не хватало, чтобы его, Мальцева, публично отчитывали! Да и портить отношения с новым, по слухам — весьма жестким и принципиальным столичным губернатором Булыгиным, промышленник категорически не желал. Ему было куда выгоднее выстроить с чистого листа связи с новой властью на территории, которую магнат привык считать своей личной вотчиной.

«Может так и лучше…» — подумал Жуков. — «Мальцев показал неуважение новому губернатору. Будет бой.»

— Господин Скорняков! Требую от вас незамедлительно, железной рукой навести порядок во вверенных вам мастерских! — между тем, суровым, безапелляционным тоном грянул Жуков, нависая над столешницей.

Булыгин, глядя на это, лишь мысленно хмыкнул. Уж кому, как не ему, петербургскому интригану, был знаком этот избитый канцелярский прием: когда начальник кричит, багровеет, громыхает на весь коридор, а на деле — никого не наказывает и проблемы не решает. Так, погрозил пальчиком нерадивому дитяти, пустил пыль в глаза, и только.

Скорняков покорно склонил голову, готовясь переждать привычную бурю. Но Жуков, бросив короткий взгляд на Булыгина, вдруг всё понял. На мякине этого молодого волка не проведешь. Дешевый спектакль не сработает.

— Господин Скорняков, — голос Жукова внезапно упал на октаву и зазвенел льдом. — За допущенную халатность вы немедленно отстраняетесь от должности начальника Главных паровозных мастерских. Временно исполняющим обязанности с этой минуты назначается ваш заместитель, ведущий инженер.

Почти новый губернатор, услышав это, скупо, но вполне одобряюще кивнул.

«Вот же шельма столичная, далеко пойдет…» — с тоскливым восхищением подумал Жуков.

А Булыгин, уже успевший досконально изучить расклады во вверенной ему губернии, внутренне торжествовал. Только что чужими руками он безжалостно разворошил опасный осиный улей. Скорняков был верным человеком Мальцева, они сидели на жестких теневых договоренностях. Сейчас старый губернатор взял всю аппаратную грязь на себя: публично уволил ключевую фигуру промышленника. Дело сделано. А завтра в этот кабинет полноправным хозяином войдет он, Булыгин — эдакий строгий, но справедливый спаситель. Он не станет возвращать всё как было, нет. Он просто изящно подстроит пошатнувшуюся мальцевскую империю под свои собственные нужды.

— Благодарю вас, Константин Николаевич. Вы всё сделали абсолютно правильно, — гладко произнес Булыгин, поднимаясь с кресла и застегивая пуговицу вицмундира. — С меня причитается. Не желаете ли отобедать со мной в ресторации?

Старый губернатор тяжело посмотрел на своего молодого преемника.

— Ком в горле застрянет, — глухо ответил Жуков, отворачиваясь к окну.

Главные паровозные мастерские.

Не только я околачивался у проходных ворот мастерских. Такие экстренные, внеурочные вызовы заводского начальства «на ковер» к губернатору никогда не проходили бесследно, и рабочий люд нутром чуял надвигающуюся грозу. Народ волновался, кучковался в курилках, тревожно обсуждая новости сквозь кашель и едкий махорочный дым.

И дело было вовсе не в горячей любви к начальству. Ведущего инженера мастеровые еще кое-как уважали, хоть и недолюбливали за чрезмерную въедливость и скрупулезность к чертежам. А вот директора, господина Скорнякова, откровенно презирали.

Сперва, только заступив на должность, он рьяно взялся за дело, даже выбил для Калуги этот самый важнейший императорский заказ на паровозы. Но потом резко остыл. Рабочие люди ведь не слепые — они прекрасно видят и наглое воровство, и равнодушие к производству.

Взять тех же цеховых мастеров — Эраста и прочих надсмотрщиков. Появлялись в цехах только к гудку: в начале и в конце смены. На качество выточенных деталей даже не смотрели, отмахивались. Начинали бегать и орать, только когда шел откровенный, масштабный брак, за который могли строго спросить сверху.

Такое отношение быстро расхолаживает. Уж такова парадоксальная русская душа: с одной стороны, мы не любим тех, кто держит нас в ежовых рукавицах и требует дисциплины, но с другой — еще больше презираем слабаков, которые не умеют навести жесткий порядок в собственном хозяйстве.

— Никак случилось чего? — начали тревожно шептаться мужики, когда начальственная пролетка въехала на заводской двор.

Из нее грузно вывалился Скорняков. Лицо теперь уже бывшего директора было искажено злобой и каким-то жалким бессилием. Следом за ним, хмурый и мрачный как туча, спустился ведущий инженер.

Да уж, подходить к нему сейчас, под горячую руку — затея рискованная. Но он, чай, не барышня кисельная, чтобы его жалеть. На территории мастерских прямо в эту минуту лежит настоящий воровской клад, в то время как простым подмастерьям и рабочим у станков катастрофически не хватает нормального инструмента и расходников.

Я выждал немного времени. Заметив, как из конторы конторщики спешно выносят какие-то коробки и узлы с вещами, а сам Скорняков, не прощаясь, стремительно покинул предприятие, я понял: смена власти свершилась окончательно. Пора.

Я направился в административный корпус. Преград на пути не оказалось, секретари куда-то испарились. Коротко постучав в тяжелую дубовую дверь, я шагнул в кабинет.

— Не до тебя сейчас, пошел вон! — в сердцах рявкнул ведущий инженер, даже не поднимая головы от раскиданных по сукну стола бумаг.

— Как скажете, — спокойно ответил я, не сдвинувшись с места. — Но, может, тогда изволите сразу послать за жандармерией? Чтобы господа в синих мундирах сами оценили масштаб хищений. И не нужно со мной так говорить. Надо? Пойду вон. У меня много задумок. Прозорливый начальник поймет, что деньгами пахнет, славой…

— Ты меня стращать будешь? Мало мне! — пошел ведущий инженер на попятную.

— Нет, не буду. Прошу великодушно простить.

Инженер замер. Опять слова не соответствуют внешнему виду?

Но я невозмутимо продолжил:

— Я тут обнаружил неучтенный склад прямо на территории мастерских. Инструмент, дефицитные материалы и всё прочее, что явно намеревались вывезти и продать налево.

Глаза инженера медленно полезли на лоб. И без того взвинченный до предела после тяжелого разговора у губернатора, он теперь просто вспыхнул яростью, как плеснутый на угли керосин.

— Ты… Если думаешь, что принес толковый чертеж, который нам в будущем сгодится, то теперь я тебе по гроб жизни должен⁈ — сорвался он на крик, тяжело опираясь кулаками о столешницу.

Я выдержал этот бешеный взгляд и не повысил голоса ни на полтона.

— Господин ведущий инженер. Просто пройдемте со мной. Вы сами всё увидите.

Он грузно поднялся из-за стола, скрипнув кожей кресла, и вплотную поравнялся со мной.

— Веди. Но учти: если ты меня попросту по пустякам тревожишь — вышвырну с завода ко всем чертям. И не посмотрю, что ты, может, единственный на все мастерские, кто умеет чертежи правильно вычерчивать.

Через двадцать минут мы стояли перед вскрытым тайником. Глаза ведущего инженера и без того всегда были навыкате, но теперь, казалось, вот-вот окончательно выпадут из глазниц. Он ошарашенно смотрел на ящики с дефицитным казенным инструментом и латунные детали, скрытые в полумраке старого склада. Подобная реакция красноречивее любых слов доказывала: инженер не был в доле и действительно не подозревал о масштабах воровских схем, опутавших завод.

Признаться, у меня прямо камень с плеч свалился. Даже проживая вторую жизнь, тяжело осознавать, что тебя окружают сплошь лживые, меркантильные и вороватые люди. Да, мало честности в нашем суровом мире. Но она есть. И пока эти крупицы хорошего существуют, пусть и уступая людской гнили, этот мир окончательно не сгинет.

— Ты знаешь, кто всё это здесь складировал? — мертвецким, замогильным голосом произнес инженер. Казалось, сейчас заговорила сама преисподняя, готовая жестоко карать виновных. — И почему я уверен, что знаешь?

— На ком шапка горит, тот отсюда первым и сбежал. Думаю, что это Эраст, — ответил я.

Я сознательно указал на надсмотрщика, желая хотя бы на время отвести карающий молот от головы отца Элеоноры — девушки, которая мне действительно нравилась. И нет, дело было не в том, что я внезапно стал таким уж добрым. Я по-прежнему считал, что вор должен сидеть в тюрьме. Но если уж я решил во что бы то ни стало пробиться наверх и быть рядом с Элеонорой, тут хороши все средства. В том числе и такие, где мне придется негласно шантажировать ее нечистого на руку папашу. Иначе я вообще ничего не добьюсь и так и буду биться рыбой об лед.

Определенно, не того на заводе прозвали Паровозом. Сейчас именно ведущий инженер натужно пыхтел, багровел лицом и практически осязаемо пускал дым из ноздрей.

И, как мне показалось, наступило самое подходящее время для того, чтобы предложить ему одну серьезную авантюру.

— Господин ведущий инженер, — выдержав паузу, ровно произнес я. — А как вы отнесетесь к тому, чтобы нам устроить показательное крушение поезда?

Он поперхнулся воздухом и замер:

— Что⁈

— Я предлагаю устроить крушение поезда, — прежним, совершенно невозмутимым тоном повторил я.

Конец 2 книги.

Друзья, спасибо, что с были с этой истории. Еще ничего не закончилось, есть враги, но уже есть и друзья; цели и понимание, как их достигать. Вот тут ссылка на следующий том:https://author.today/work/604573