В книге использованы фотографии из архивов Д.Б. Зантария, Культурного центра имени Даура Зантария, Марины Москвиной и Игоря Сида, а также фотографии автора.

Рассказ наш, вопреки здравому смыслу, мы поведем с конца.

Впрочем, о каком здравом смысле можно говорить, если колесо сюжета, которое недюжинным усилием автора удалось закатить на вершину горы под названием Фуникулер, вдруг сорвалось вниз?

Без разбору, вне всякой логики и всякого разумения, несется оно по каменным, сооруженным тут еще в 1947 году террасам и лестницам, сметая все на своем пути, ломая хронологию и гипсовые балюстрады, перемалывая события и коринфские портики, персонажей и пустые беседки, авторский замысел и рукотворные каскады, норовит и сочинителя подмять под себя. Однако он (сочинитель) проявляет известное здравомыслие и, махнув рукой, отходит в сторону, произнеся задумчиво: «Ну и катись ты, колесо, куда подальше!»

А это именно колесо – движитель, позволяющий, перемещаясь вперед и назад, вновь и вновь возвращаться к началу.

Стало быть, где-то там, у подножья горы, и положено начало всему, хотя автору и нам вслед за ним кажется, что начало повествования, напротив, притаилось, затеплилось ли в горних сферах, поближе к облакам и небесам, или же в ветвях дерева, растущего на скалистом пике, отмеченном на картах как высота 201 метр над уровнем моря.

Действительно, неспроста же мытарь Закхей, упомянутый в Евангелии от Луки, забрался на смоковницу. Он просто захотел узреть Мессию таким нехитрым образом, вознестись в некотором роде.

А что же видит наш автор, оказавшись наверху? Он видит море на горизонте. Извилистую береговую линию. Крыши домов, в которых живут его герои. Зелень садов, населенных птицами и домашними животными, он тоже имеет возможность наблюдать.

Колесо сюжета меж тем все более и более набирает скорость свободного падения, оставляя за собой хвост размотанной кинопленки, которую еще совсем недавно так старательно, виток за витком, кадр за кадром туго накручивал на бобину замысла сочинитель, страшась нарушить последовательность повествования, перепутать имена персонажей, сбиться с мысли, наделать фактических ошибок.

Это называется реверс – движение пленки в обратную сторону. Наблюдать за ним смешно, конечно, да вот только хорошо смеется тот, кто смеется последним. Автор понимает, что он далеко не последний в этой истории. Он – первый! Еще бы, ведь это именно он взял в руки перо или сел за стол к пишущей машинке (к компьютеру, как вариант) и оставил на листе бумаги (экране монитора) только одно слово – «роман».

Впрочем, определяться с жанром повествования – дело последнее и довольно-таки лукавое. Сегодня сочинитель понимает, что дыхания у него хватит на роман или даже на роман-эпопею. Через некоторое время, обуреваемый робостью, которую нынче принято именовать депрессией, он приходит к выводу, что только повесть и сможет осилить. А спустя дни вдруг с совершенным и даже истовым восторгом приступает к работе над очерком, который перерастает в эссе, а там, глядишь, и в научную монографию.

Меж тем колесо сюжета уже почти докатилось до подножия горы, размотав пленку эпизодов, из которых и состоит сочинение, до конца, до упомянутого выше замысла, что, посетив однажды голову автора, заронил в ней даже не мысли, но образы, отдельные фразы, разрозненные эпизоды, которые со временем властно потребуют к себе особого отношения и вдохновенного внимания.

Выходит, что если начинать рассказ о человеке с конца, то неизбежно и парадоксально повествование должна открывать смерть героя, о которой никто, кроме него, уже отошедшего в мир иной, ничего толком сказать и не может. Ведь, по мысли Томаса Манна, «о смерти ни один человек, если бы он ожил, ничего не смог бы толком рассказать, ведь смерть не переживают».

Итак, получается, что небытие, как ни странно, объективно, а вот его переживание, напротив, – субъективно. И тут, с чем нельзя не согласиться, герой или автор, сочинитель или персонаж должны воскреснуть, как это сделал Мессия, для более пристального разглядывания которого мытарь Закхей и забрался на смоковницу, отдельные деревья которой порой достигают высоты пятнадцати метров.

Другое дело, что, находясь на вершине горы Фуникулер, которую в разные годы называли горой Чернявского (в честь краеведа и натуралиста Владимира Ивановича Чернявского (1846–1915), имевшего на горе дачу) или горой имени Сталина, автор рассматривает отнюдь не Спасителя рода человеческого, но окрестности города, расположенного на берегу моря, что ни в коей мере не отменяет чуда Воскресения Христова, описанного святыми евангелистами Иоанном, Матфеем, Лукой и Марком. Просто Мессия присутствует во всем, и автор, конечно, чувствует это. Тут важно уточнить – именно чувствует, но не знает, потому как знание схоластично по своей сути, угловато, а чувство пластично, гибко, оно есть синоним веры, которую невозможно расчислить, растолковать арифметически, но всей ее полноты будет достаточно, чтобы вышагнуть однажды из домовины и сделать переживание смерти субъективным.

Честно говоря, увидев Закхея на дереве, Спаситель немало удивился и попросил его слезть вниз, потому как пожелал посетить его дом – дом мытаря.

Стало быть, нахождение на верхней точке местности – будь то круча или подъемный кран, дерево или опора линии электропередачи, абсолютно не является панацеей от духовной слепоты и вовсе не становится местом вынесения окончательного приговора. Пример с досадным или предумышленным (это останется под спудом умолчания) низвержением колеса сюжета вниз безо всякой надежды на его спасение является тому ярким подтверждением. Стоит говорить не о буквальном восхождении ввысь, но, в большей степени, о воспарении ума – не того, что является порой источником каверз и козней, коварства и кривды, но того, что слышит сердечные токи и подпевает им пусть и невпопад порой, но совершенно искренно, непосредственно.

Итак, окончательно смирившись с тем, что колесо сгинуло где-то на подступах к приморскому городу, автор заходит внутрь ротонды, пол которой украшает мозаика в виде окружности, испускающей двенадцать лучей, и присаживается здесь на плоский камень, который в эпоху протерозоя, скорее всего, лежал где-то на дне океана, а теперь, поди ж ты, господствует над местностью, некогда называемой греками Диоскуриадой (Диоскурией) и описанной еще Страбоном в его «Географии».

Обстановка располагает к тому, чтобы тут, сидя пусть и на воображаемой вершине мира, где некогда располагался знаменитый на всю Диоскурию ресторан «Амза» («луна» в переводе с абхазского), читать из «Царя Эдипа» Софокла:

Сочинитель закуривает и с улыбкой смотрит на безмятежное море, думая о том, что его сюжет воистину самолично уже пришел к горожанам, а точнее сказать, его колесо пригодилось кому-то из работящих и предприимчивых диоскурийцев – наверняка ведь пристроили его где-нибудь у себя в хозяйстве или продали таким же, как и они, работящим и предприимчивым гостям города в качестве запаски к уазику или к «буханке», например.

– Ну и бог с ним, бог с ним, – светло вздыхает автор об утрате.

Но вот пленку жалко, конечно, выбрасывать, ведь с кинопрокатом в Диоскурии дела обстоят неважно – летний кинотеатр на Фуникулере давно перестал существовать, а огромный кинозал «Апсны», в котором пленку можно было бы показать на большом экране, сгорел в 1992 году, и теперь она никому, кроме писателя, не нужна – шелестит себе одиноко в зарослях иберийского дуба или каштана съедобного, древовидного вереска или серебристого эвкалипта.

Автор докуривает, достает из одного из многочисленных карманов своего джинсового жилета блокнот, пролистывает его и находит такие слова, написанные им еще в 1996 году: «Вот встану я, и – куда ни пойду, куда ни прочерчу себе дороги oт меcтa, где лежу в печали, а от точки, где я лежу в печали, я могу прочертить сонмище лучей-дорог, – и повсюду мои лучи-дороги перерезает смерть. Смерть – это круг, внутри которого я заперт. И от этой догадки он почувствовал себя одиноко. Познав свою запертость в круге жизни, за чертой которого смерть, он почувствовал такое одиночество, что его потянуло к людям. Он поспешил к ним».

С момента написания этих слов прошло пять лет.

И вот теперь писатель поступает согласно сделанной им же самим записи – встает, выходит из мозаичного круга с двенадцатью лучами-дорогами, покидает ротонду (тоже, кстати сказать, круглую в плане) и направляется вниз, в город, где живут его герои и где жил он сам.

«Да и пленку нужно смотать, все-таки столько труда было в нее вложено», – проносится в голове.

Ракорд – неэкспонированный кусок целлулоида – обнаруживается почти сразу, в ближайших кустах, а вслед за ним начинаются первые, точнее последние, кадры, ведь это кино еще никто, кроме автора, не видел, и его предстоит перемотать на начало, дойти до него, чтобы понять, что же случилось с автором на самом деле.

Тут, в густых зарослях, покрывших Фуникулер как седая, непролазная борода пепельных оттенков покрывает подбородок и скулы уснувшего вечным сном мудреца и долгожителя Шулимана Аршба, таятся животные, чихают от духоты, пукают от волнения, а еще поют птицы на ветвях, наполняя густой июльский зной свистом и курлыканьем, гуканьем и трелями, среди которых порой можно разобрать и далекие голоса приморского города – шум машин и детский смех, танцевальные ритмы на набережной и протяжные паровозные гудки.

Автор делает несколько шагов вниз по заросшим травой каменным ступеням лестницы и замирает, прислушивается в полном недоумении – откуда в его городе могли взяться эти пронзительные ревуны паровоза? Ведь, с одной стороны, локомотивы на паровой тяге уже давно вышли из употребления, а с другой, местный железнодорожный вокзал не работает с 1993 года. Однако гудки не утихают, они напоминают вой сирен, нарастают, входят в сознание настойчиво, будоражат воображение, могут и мертвого поднять.

Автор смотрит на финальные кадры теперь уже не существующего сюжета и видит на них бурого цвета кирпичную пятиэтажку 1961 года постройки, расположенную по адресу 2-й Амбулаторный проезд, что недалеко от станции метро «Сокол» в Москве.

Конечно, он хорошо знал этот дом, потому что именно в нем, в однокомнатной квартире на третьем этаже, он умер 8 июля 2001 года.

«Ну а при чем здесь паровозные гудки?» – проносилось в голове с упреком, даже с ехидцей какой-то.

А при том, что Амбулаторные проезды, названные так по находившейся здесь некогда амбулатории дорожного техникума, тянулись вдоль промзоны Рижской линии железной дороги, к которой относилась станция Красный Балтиец, где располагался (и располагается по сей день, между прочим) отстойник паровозов.

Они-то и ревели как оглашенные, будили всю округу, будь они неладны!

По-драконьи дышали огнем и углем.

«Ах вот оно в чем дело!» – язвительность автора тут же уступала место деланой серьезности.

Стало быть, этот протяжный и надрывный звук никуда не делся, он звучал вне времени и пространства, как тогда над Красным Балтийцем, а сидящий на подоконнике дома в 2-м Амбулаторном проезде черный косоглазый кот Иннокентий, вполне себе рассудительный разбойник, смотрел на своего хозяина и вспоминал о том, как его – тощего, ободранного местными пристанционными собаками где-то в районе Малого Коптевского переулка – подобрал этот человек, который теперь лежал перед ним с закрытыми глазами. Принес домой великодушно, накормил и оставил жить у себя. Нет, ничего не сказал, даже не погладил, а просто положил на одеяло у батареи парового отопления, пододвинул миску с молоком и куда-то ушел. А когда вернулся, Иннокентий сделал вид, что спит, притворился, что дрыхнет безмятежно. Хозяин подошел к нему, посмотрел, мол, жива ли зверюга, не околела ли – но нет, не околела, кошки живучи, как известно, – а потом лег на кровать, не раздеваясь, и уснул.

Автор никогда никому не рассказывал своих снов и тем более не записывал их по пробуждении, как делали некоторые его друзья-литераторы, находя в том весьма незатейливый, следует заметить, способ возбудить вдохновение, а также возможность почесть субъективное за реальное, а потустороннее – за обыденное.

Иннокентий подспудно понимал это, потому что он был черным котом и, согласно поверьям, являлся проводником этого самого потустороннего, умел, злодей этакий, ходить между мирами, между сном и явью, между жизнью и смертью, умел видеть в темноте, являясь ее непосредственной частью, был с ней на «ты» в каком-то смысле.

«Трудно найти в темной комнате черную кошку, особенно если ее там нет». Конечно, Иннокентий не был знаком ни с этим изречением, ни с его автором – мыслителем Кун-цзы (Конфуцием) из местности Цюйфу. Однако способностью отличать мистическое от ужасного и тайное от обыденного он обладал. Например, находясь 8 июля 2001 года в 2-м Амбулаторном проезде в одной комнате с мертвым человеком, кот наверняка знал, что произошедшее не есть конец пути среди беспорядочно разбросанных вещей, черно-белых фотографических карточек да одинокой свечи в виде Деда Мороза, из боярской шапки которого торчал фитиль, но начало иного странствия этого человека, который был его хозяином, и о котором он знал, что зовут его Дауром, что фамилия его Зантария, что он писатель, а еще что он абхаз по национальности.

«Да откуда он мог все это знать?» – не выдержит тут читатель, изрядно, надо думать, озадаченный подобного рода рассуждениями, да и самим поворотом повествования.

Все очень просто, друзья мои, все очень просто!

Дело в том, что к хозяину Иннокентия довольно часто приходили его друзья-приятели, которые допозна засиживались на кухне. Из их разговоров любознательное животное и узнало, что у абхаза Даура, как и у еврея Иосифа, был кот (которого, кстати, звали Миссисипи). Другое дело, что у Иосифа была еще и Нобелевская премия по литературе, а у Даура – пока нет. Иннокентий, конечно, не вполне понимал, что такое Нобелевская премия, но, будучи рассудительным разбойником, он строил предположения, что это, скорее всего, некая награда или вкусное угощение, получить которое мечтает всякий писатель, будь он абхазом, русским, китайцем или евреем.

Данные посиделки, как правило, заканчивались тем, что кто-то из гостей со словами «Иди ко мне, Кешенька» брал кота на руки, чтобы либо погладить его с умилением, либо попотчевать чем-нибудь вкусненьким со стола, то есть удостоить неким подобием Нобелевской премии, что не могло не радовать.

Однако, с другой стороны, Иннокентия категорически не устраивало, когда его окликали Кешей, ведь было в этом имени что-то убогое, жалкое, куцее какое-то. То ли дело – Иннокентий, как, например, Иннокентий Михайлович Смоктуновский, сыгравший роль Гамлета, принца Датского, в одноименной картине Григория Михайловича Козинцева. Эту информацию черный косоглазый кот, мистик и тайнозритель, тоже почерпнул из бесконечных бесед посетителей дома в 2-м Амбулаторном проезде.

Что касается косоглазия Иннокентия, то являлось оно плачевным результатом заболевания глазного нерва, которое было вызвано травмами головы, полученными еще в годы юности, когда он довольно часто подвергался нападению пристанционных собак, среди которых особенно бесчинствовал остроухий бесноватый полудоберман по прозвищу Ксенофонт (не путать с древнегреческим историком Ксенофонтом, чье сочинение «Анабасис» («Восхождение») в русском переводе филолога-классика Григория Андреевича Янчевецкого (1846–1903) было хорошо известно как писателю и его друзьям, так и его коту).

Более же всего Иннокентию запомнился неравный бой в 2-м Балтийском переулке, имевший место рядом с выкрашенным серебряной краской памятником Ленину, о котором, кстати, впоследствии гости хозяина высказывались не самым лицеприятным образом. Тогда с заплывшим глазом, порванным ухом и подбитой лапой коту-страстотерпцу пришлось ретироваться к Амбулаторному пруду недалеко от Ленинградского рынка и кинотеатра «Баку» и затаиться здесь в скрипучих зарослях рогозы, терпко пахнущих дохлой рыбой.

Конечно, потом бои с Ксенофонтом и его опричниками приключались еще не раз, но именно этот, бесславный и лютый, остался в памяти Иннокентия навсегда. Почему именно он? Да Бог его знает! Может быть, потому что произошел он у ног памятника исторической личности – а следовательно, и поединок сей вполне мог иметь историческое значение. По крайней мере, для той местности, в которой проживали косоглазый черный кот и его хозяин.

Меж тем вой паровозных гудков на Красном Балтийце постепенно затихал, и наступало безмолвие, нарушаемое лишь тиканьем настенных часов «Янтарь», которое можно было бы сравнить с шебуршанием мышей под обоями или с ритмичным треском насекомых в зарослях уже известной нам горы, что возвышалась над Диоскуриадой…

Даур, а это, как мы теперь понимаем, и был автор, который сейчас пытается сматывать пленку утраченного сюжета, неожиданно приходит к понимаю того, что теперь, находясь на вершине кручи среди, по сути, античных руин – высохших фонтанов и угасших светильников, при наличии воображения и начитанности в разного рода духовной литературе вполне можно предположить, что пребываешь на Голгофе, где в самую пору поразмышлять о Благоразумном разбойнике (не путать с рассудительным разбойником Иннокентием, о котором еще пойдет речь в этой книге), принявшем вместе со Спасителем крестную муку.

Конечно, прожив недолгую (всего-то 48 лет), но бурную жизнь прозаика, поэта, публициста, киносценариста и переводчика, автор едва ли может назвать себя праведником, стяжавшим многие милости – кротость и смирение, сдержанность и недерзновение.

О себе он говорит так:

Ну как после таких слов можно говорить о собственном благообразии, благолепии?

Никак!

Да автор и не намерен этого делать, хотя бы по той причине, что близкий ему образ благородного, читай благоразумного, абрека во многом балансирует на грани греха и праведности. То есть, сам того не ведая, головорез и станичник следует известной ма́ксиме Федора Михайловича Достоевского – «Не согрешишь – не покаешься, а не покаешься – не спасешься».

Тут, впрочем, следует остановить наше повествование и поразмышлять об этих словах русского классика, певца надрывов и нервических припадков, истерик и душевных надломов.

Выходит так, что, осознанно преступая закон, нравственный в том числе, ты автоматически выкупаешь себе индульгенцию, неизбежно обретаешь право покаяться истово и глубоко, «от всего сердца», как говорится, потому как, не совершив кровавого злодеяния, по своей слабости и не найдешь, в чем каяться, за что себя бичевать и посыпать голову пеплом. Таким образом, встает вопрос о той грани, которую недозволительно переступать, но до которой дозволительно доходить, чтобы не утратить божественной гармонии между человечностью и человекоподобием, праведностью и дикостью.

В своем романе «Золотое колесо», написанном незадолго до смерти, Даур вывел образ некоего криминального авторитета – жигана Матуты Хатта с «невинным выражением лица». Эта невинность, как оборотная сторона «благодатного зерна жалости», дающего, по мысли Даура, «немедленные всходы в виде колосьев сострадания и милосердия», была очевидным результатом трепетной и парадоксальной души Матуты, который, отбывая наказание в магаданских лагерях, штудировал там среди прочего сочинение Зигмунда Фрейда «Тотем и табу. Психология первобытной культуры и религии», которое было написано в Вене в 1913 году.

От неожиданности Даур в 2001 году даже роняет частично смотанную пленку, и содержание ее вновь рассыпается на части, будь они неладны, перескакивает со ступени на ступень, с главы на главу, с мысли на мысль.

– Фрейд! Боги мои, он-то тут при чем?! – восклицает в недоумении.

«Душевно больной и невротик сближаются таким образом с первобытным человеком, с человеком отдаленного доисторического времени, и, если психоанализ исходит из верных предположений, то должна открыться возможность свести то, что имеется у них общего, к типу инфантильной душевной жизни», – вместе с Матутой, надо думать, припоминает эти слова великого Зигмунда и автор.

Вспомним еще одного персонажа, не нашедшего общего языка с законом, из незавершенного романа Даура «Феохарис». Читаем: «Творилось это беззаконие в здании Верховного Суда Абхазской АССР, что около Красного Моста. Стены этого обветшалого особняка могли быть нынче свидетелями попирания норм правосудия: меня, члена Союза Писателей СССР, судили по статье NN УПК Грузинской ССР, то есть по обвинению в злостном тунеядстве… И вот мне предоставляется последнее слово. Я встал.

– Граждане судьи, мне необходима гитара, ибо под ее нехитрый аккомпанемент мои слова будут более искренними и задушевными, и таким образом я смогу быть полезным свершению советского правосудия, – потребовал я. – Я знаю, что чистосердечное признание смягчает наказание».

Итак, Даур, стоящий над Диоскурией, примеривающий на себя маску благоразумного горца-абрека и перебирающий в воображении струны гитары, оказывается склонным к саркастической рефлексии, бесконечным спорам с самим собой, нервозности и навязчивым состояниям. А еще он подвержен болезненной робости, которую нынче, как мы уже замечали, принято именовать депрессией, что может стать причиной самоповреждения (селфхарма) и саморазрушения, ведущих к гибели подспудно и неотвратимо, хотя сам подверженный этому депрессивному недугу пациент и не помышляет о ней вовсе.

Что же касается душевного инфантилизма, то как тут не вспомнить слова святого евангелиста Матфея – «Не будете как дети, не войдете в Царствие Небесное»?

Условие, несоблюдение которого суть наказание.

А если будете как дети, то, стало быть, обрящете Царствие Небесное.

По сути, наивное, инфантильное сознание встает перед выбором, который оно всегда делает в пользу меньших усилий и жертв для себя. Наказывая ребенка и лишая его гордости, ты сеешь тем самым зерна его будущей жестокости, и это при том что, как утверждает автор, «Спаситель призывал к гордости, а не к самоуничижению».

Самоуничижение не есть синоним смирения, а затаенная обида – кротости.

Речь в первую очередь идет о понимании, осмыслении и принятии этого нового знания, которое изначально может показаться чуждым и вредным. Знание об априорной невозможности нарушить тотем-запрет, что представляет вхождение в Царствие Небесное неизбежным при неукоснительном соблюдении Божественного закона. А поскольку речь тут идет о детях (не по возрасту, а по душевному устройству), то интеллектуальное богомыслие уступает место лишь внутренней дисциплине (пусть и под угрозой наказания), когда в наивности кроется верность, а в инфантильности – чистое сердце.

В исторической хронике «Енджи-ханум, обойденная счастьем», написанной в 1994 году, Даур создает образ такого чистосердечного (инфантильного) «горца без упрека» Шабата Золотого, – одет он был во все старое, «но при этом оружие его было богато и сверкало. Он был молод, лет двадцати пяти, а то и меньше. Был он тонок и гибок станом, но видно было, что юноша силен и ловок. Он подобен луне». Настоящий абрек, истинный джигит, разбойник расчетливый и справедливый.

Удел Шабата, казалось бы заговоренного от пули и кинжала неприятеля, оказывается печален. Автор так описывает его гибель: «Его снова ранило, он снова бросился в реку, но встать уже не смог, потому что изменила ему, бежала из него одна из семи красных змей – змея неутомимости. И Шабат не смог встать, и злился на бурный Кодор, и боролся с его волнами. Второй ушла из него змея ярости. И уже он был покорен, уже не боролся с волнами, и волны его понесли. И он забыл своих врагов, а они с гиком бежали вдоль реки и искали его в темноте. А Шабат думал о славе, о почестях, о суровых скалах-богах, которым всю жизнь приносил жертвы, о кроткой жене своей Инал-ипа, о лукавых городах, где его учили и держали в тюрьмах. Он видел все это, пока не ушла из него змея земных радостей. И теперь он не думал о счастье, потому что не для счастья создан человек, а для того, чтобы смертью своей разгадать тайну своего рождения. А когда покинула его змея земных болей, ему стало легко и радостно, и он вспомнил тайный предмет своей страсти, Енджи-ханум, сестру его владетеля и жену его брата Химкорасия. Но покинула его змея любви, и со змеей одиночества он был одинок под пирамидальной горой Апянчей. Но покинула его змея одиночества, и река понесла его мимо горы Апянчи и несла его, пока не покинула его последняя змея – змея жизни».

И вот сейчас, стоя в тени ветвей иберийского дуба, пальмы ли, слушая птиц, их трели и клекот, Даур может сравнить сделанное им описание смерти благоразумного абрека со своей собственной смертью, когда объективность потустороннего загодя обрела черты субъективные, наполнилась эмоциями, мыслями, переживаниями, красками.

«И ради чего все это?» – спрашивается.

«Ради того, чтобы смертью своей разгадать тайну своего рождения», – звучит ответ.

Потому что тайна сия велика.

Стало быть, спускаясь с Фуникулера вниз, автор возвращается в лоно, из которого вышел 48 лет назад. Это «возвращение в сознание», по мысли Фрейда, когда забывается не действие, не переживание, но их причина, когда из сознания вытесняются томления и страхи, а также происходит избавление от боли и комплекса вины.

Но вины в чем?

В содеянном!

Благоразумному ли разбойнику Титу не знать этого?

С тем и раскаялся, став первым из спасенных Христом.

О том, как он умирал на кресте, автор не знает ничего, но он знает о муках Спасителя:

читаем в стихотворении Даура «Колокол».

Следовательно, он может себе вообразить, что Тит был истязаем жаждой и судорогами, невозможностью глубоко вдохнуть и помутнением сознания, невыносимым жжением язв, оставшихся после бичевания, укусов насекомых и ран, нанесенных стервятниками.

В «Енджи-ханум» Даур пишет: «Наутро сородичи бросились на поиски героя вдоль Кодора, нашли его тело, но не нашли душу. Пришли на берег женщины в белом, пели и просили непокорную душу Шабата вернуться в село. “Иди, ступая по цветам!” – просили его в песне».

Но нет, отлетела разбойничья душа, парила теперь ангелоподобно в горних сферах, наблюдая за копошащимися внизу людьми, будь то поющие односельчане или орущие краснорожие легионеры, что наудалую распоряжаются в претории, укрепленной местности, принадлежащей Кесарю, точнее сказать – среди колонн и триумфальных арок на горе имени Сталина.

А по-над цветами, которые высажены на склонах и уступах, идет тем временем автор и декламирует такое свое стихотворение:

Кто здесь есть кто и что – понять непросто. Например, благообразными бородачами могут быть как ветхозаветные пророки, так и персидские суфии, как дерзкие абреки, так и кроткие паломники, притекающие в Новоафонский Симоно-Кананитский монастырь, расположенный в двадцати двух километрах на северо-запад от Сухума – читай, Диоскурии.

Что же касается до писателей и художников, портвейна и пива, икон и святых угодников Божиих, такси на углу, а также страдающего благоразумного разбойника, то все эти видения проносятся перед мысленным взором писателя, но ни печали, ни разочарования, ни тем более ужаса они не вызывают, никаких эмоций не рождают вообще. Скорее наступает совершенное успокоение, полное понимание того, что все это уже в прошлом, о котором, конечно, можно вспоминать, наполняя его новыми красками и выдуманными подробностями, то есть бередить былые раны, но можно и забыть, предать забвению причину мучений, ведь что было на земле, то есть и в земле, что из земли вышло, то в нее и уйдет. Многое спрессуется, наложится друг на друга, сотрется в памяти и оттого станет безбытным, превратится в погребенную почву.

Как, например, кадры с пятиэтажным кирпичным домом в 2-м Амбулаторном проезде накладываются друг на друга, делая при этом изображение густым (в психологии это называется сгущение или конденсация), непроглядным, неразборчивым, оно как будто затуманивается, замазывает само себя, а поверх него ложатся все новые и новые события, эпизоды, сюжеты, которыми год за годом, десятилетие за десятилетием обрастает авторский замысел.

Даур выходит к фонтану.

Их много на Фуникулере, но ни один из них нынче не работает, и теперь уже и не вспомнить, когда они были действующими, как здесь журчала вода, дыша прохладой среди зарослей фейхоа и мимозы, туй и эвкалиптов, гималайских кедров и розовых кустов.

Автор садится на каменный парапет и как бы оказывается на границе двух стихий – земли и воды, которой, и тут мы вынуждены повториться, давно не было в этих краях, потому что она ушла внутрь горы.

Читаем в романе «Золотое колесо»: «Однажды в древности люди проснулись и увидели следы девичьих ног на свежем снегу. Следы спускались с гор к Омуту. Поняли люди, что это следы Владычицы Рек и Вод. И хотя следы вели с гор к Омуту, поняли люди, что Владычица Рек и Вод покинула Омут и ушла в горы. Ибо, да будет вам известно: у Великой Владычицы Вод и Рек ступни были повернуты пятками наперед… А у предков наших закон был такой, что не брали воду, не испросив позволения у Владычицы Рек; и когда набирали свежую, то старую из кувшинов сливали в родник, чтобы вода прибавилась к воде, и воду, отданную Владычицей, семья могла употребить без вреда».

Вот, оказывается, почему все фонтаны на Фуникулере не работают!

Дело вовсе не в том, что напрочь проржавели трубы, сгорела проводка и потому давно бездействовали насосы, подающие воду наверх, а в том, что некое загадочное существо женского пола, ступни которого «были повернуты пятками наперед», забрало воду с собой и спрятало где-то внутри горы имени Сталина. А поскольку произошло это не вчера и даже не позавчера, то вполне можно предположить, что Великая Владычица уже давно выпила ее, потому как переносить летнюю духоту в условиях влажных субтропиков очень непросто. Была ли она русалкой, наядой или дочерью Поддонного царя, нам неизвестно, зато известно другое – что в персидской демонологии (а впоследствии и в иудейской каббалистике) есть антропоморфное существо, ступни которого повернуты в обратную сторону, а на запястьях его начертано «плач», «стон» и «горе». Всякий раз оно может появляться в разных обличиях – то с головой коня, то с головой собаки, то в виде человека-зайца, то в образе женщины с волосами, доходящими до вывернутых ее пяток.

Имя этого существа – Асмодей, будущий демон христианской мифологии и популярный персонаж европейской литературы. «Асмодей нашего времени» – так называлась статья критика Максима Алексеевича Антоновича (1835–1919), направленная против «базаровщины» в русской литературе.

Но не будем отвлекаться, право!

Принципиальным оказывается умение данной особи уходить и возвращаться, когда ее никто не ждет, меняя при этом обличья, вводя во искушение, вызывая страх и отчаяние, порождая уныние и беспомощность.

Даур пишет: «Владычица Рек и Вод из беспокойных горных потоков вернулась в мутную реку нашего села… в Омуте жила Владычица… неотвратимо превращалась в простую русалку… И осталась она внутри своего бессмертия – легкомысленная, одинокая, лишь изредка предаваясь тоске. В такие минуты она садилась на берегу Омута и бросала в мглистую воду маргаритки, наблюдая, как они медленно тонут».

Но где же тонуть этим цветам, этим букетам?

И тут же, словно отвечая на данный вопрос, из заросших мхом и ржавчиной форсунок фонтана начинает выдавливаться как слезы (как сказал бы Николай Васильевич Гоголь) вода – сначала медленно, едва заметно сочиться, пульсировать и, наконец, яростно плеваться. С каждым новым тактом-толчком поток усиливается, нарастает, а по дну каменной ванны, меняя направления, кривя русла и коробя траектории, устремляются потоки, собираясь в мерцающие воронки у сливов, забитых палой листвой и сухими ветками. Эти потоки проникают в решетки стока постепенно, настойчиво, вымывая песок и глину, сосновые иголки и сухую кору. Шум падающей воды нарастает, в воздухе повисает прохладная, пахнущая железом взвесь, и до лица автора начинают долетать брызги.

Как в детстве, ей-богу, как в детстве!

Когда-то тут торговали вкусным мороженым. А еще здесь, по воспоминаниям старожилов, стоял деревянный дом (может быть, это и была дача натуралиста Чернявского), который Даур Зантария описал так: «Светились все окна Дома на Горе. Даже четырехугольник моего окна висел над двумя этажами… Луны отсюда не было видно, но был ее свет, и шпиль, возвышаясь над мансардой, иглой вонзался в небо… с одного только места… видно, как искрится иглою наш Дом на Горе. Вот он искрится! Я вижу. Что за чудо заставило засиять звезду Вифлеема над нашим хлевом! Пойдем, двинемся. взявшись за руки, принося людям благую весь о Его рождении».

Радостью наполнялось сердце от этих воспоминаний-аллюзий.

А еще ликованием наполняло сердце то обстоятельство, что, оказывается, не всю воду Владычица, она же Асмодей, выпила в часы невыносимого зноя на Фуникулере, потому что «не счесть алмазов в пещерах каменных, не счесть жемчужин в море полуденном», как поется в опере Николая Андреевича Римского-Корсакова «Садко».

Впрочем, со временем фонтан имеет все шансы превратиться в омут, а Владычица – стать русалкой, что сидит себе на каменном постаменте, завернувшись в собственные волосы, подобные водорослям и прелому целлофану.

Вообще-то в этих краях отношение к волосам всегда было особенным, ибо люди традиционно наделяли их таинственной силой, над которой человек был не властен, оставаясь в заложниках того, кто их (волосы) держал в своей руке, сжимал как сноп пшеницы или фасцию – пучок прутьев, перетянутых жгутом. Именно по этой причине мужчины предпочитали здесь бриться налысо, чтобы не давать поводов врагу овладеть их силой, схватив в бою соперника за волосы. Но если это все-таки происходило, ведь не всякому хватало мужества расстаться со своей роскошной шевелюрой (лишь абреки были исключением), как пишет Даур, «пленного оставляли, лишив его родового имени и спрятав прядь его волос, как этого требовал вековой обычай. И пленник не мог убежать, покуда его волосы оставались в руках у хозяина, ибо в волосах – его судьба, и волосы – это конец нити, за которую хозяин держал его, куда бы он ни попытался убежать. Волосы были залогом его рабской покорности, каким бы отчаянным джигитом ни был он до плена».

Волосы Асмодея извиваются в потоках воды, находясь во власти Поддонного царя, а волосы всадника рвет свирепый ветер, если они не укрыты под башлыком, не спрятаны от опасностей и невзгод – ведь и без того хватает напастей в ущельях и на перевалах, различных угроз в море и на берегу горных рек.

Автор сидит на каменном парапете и вспоминает эти строки, написанные им пять лет назад, то есть за пять лет до своей смерти, трогает рукой воду, а она уже перехлестывает через край, устремляясь треугольными воротниками на землю, шелестит в траве, решившей, что пришел долгожданный дождь, который в это время года случается в здешних краях нечасто.

Но вовсе не дождя, не небесной влаги трава дождалась…

А там внизу, в городе, такси наконец дождалось своих пассажиров – задержались, видать, прощания оказались слишком долгими – и увезло их в Сочи на самолет, улетающий в Москву.

Фуникулер – название весьма показательное для той горы, с высоты которой Даур смотрел на море и Диоскурию, на Сухум то есть, на крыши домов и кроны деревьев. Зацикленное движение по кругу предполагает восхождение на вершину и возвращение к началу, и вновь восхождение, и вновь возвращение – и так сотни, тысячи, бесчисленное количество раз.

Зацикленность – синоним обреченности.

Обреченность – антоним надежды.

Надежды на светлое будущее, в частности.

Например, фуникулер на горе имени Сталина так никогда и не был построен, но название сохранилось как память об этом благом начинании, оставшемся где-то на бумаге, в приказах и постановлениях, перспективных планах и набросках, хранившихся в Сухумском архиве, который был учрежден в 1929 году и уничтожен пожаром в 1992-м.

Движение вверх всегда воспринимается как труд, как чрезмерное напряжение, даже если электромотор фуникулера работает ровно, без перебоев и надрывного завывания. А вот спуск под откос суть безоглядное падение – дорога вниз имеет мало остановок. Часто он (спуск) становится аналогом решительного выхода из невыносимой ситуации, в которой человек оказался по воле случая или в которую загнал себя сам, бегства иначе говоря, что порой чревато перемещением в незнакомое пространство, в котором все по-другому, все не так, как было во времена страданий, страхов, переживаний. И вот в этой местности, где никогда не бывал раньше, поселяется уже совсем другой человек. Он не помнит себя прежнего, своего старого имени, у него отныне другие привычки, интересы, пристрастия, манеры. Он не узнает себя, когда смотрится в зеркало по утрам. Он видит какого-то другого, вероятно нового, персонажа, который забыл не действие, не переживание, но их причину, ведь из его сознания вытеснились томления и кошмары, он избавился от боли и комплекса вины.

Подобное бегство – fuga (по-латыни) – может быть долгим, но не может быть бесконечным, потому что проблески сознания, вспышки воспоминаний ли о прежней жизни неизбежны.

Это как скачки напряжения в неисправной электрической сети.

А сеть действительно неисправна, потому как диссоциативная фуга, именно так звучит название недуга полностью, является психическим расстройством, когда провалы в памяти сменяются моментами отрезвления, причиной которых (моментов-вспышек) могут стать совершенно неожиданные обстоятельства или разного рода жизненные коллизии, фантомные боли или предметы, в конце концов. Например, фотографические карточки или кадры кинохроники…

Так, на следующих после 2-го Амбулаторного проезда кадрах кинопленки Даур разглядел большой многоквартирный дом в 9-м микрорайоне Теплого Стана на улице Академика Бакулева с видом на Тропаревский парк.

И конечно, сразу узнал его.

Как не узнать!

Эту свою предпоследнюю в Москве квартиру он снимал у родственников друзей в конце 90-х.

Из дневников Даура: «Квартира новая, но не ахти какая. Совершенно не дали нам хозяева никаких постельных принадлежностей… Ни подушек, ни одеял, ничегошеньки. Компьютер стоит на кухне… Сегодня – второй день Рождества Христова. Между тем в жизни за эти дни произошло много примечательного для меня, что стоило бы занести в дневник. Но вовремя не занес. Теперь уже вряд ли напишу».

Вот, например, такой примечательный эпизод – за несколько дней до заселения пустовавшую квартиру «обнесли». Вскрыли обитую дерматином дверь из ДСП и украли советский телевизор, неизвестно каким чудом доживший до рубежа XX–XXI веков.

Даура это обстоятельство удивило до крайности, никак не ожидал он столкнуться в Москве со столь бесцеремонным и бессмысленным по своей сути гоп-стопом.

Нет, его герои бы на такое никогда не пошли. Если уж и замыслили бы грабеж или иное вопиющее правонарушение, то только средь бела дня, со стрельбой и погоней. Чтобы все узнали, что работают настоящие профессионалы – без страха и упрека. Чтобы все было как в кино.

Вот, например, уже известный нам городской абрек Матута Хатт дерзко убежал прямо из здания суда.

Это настоящая амбиция – тут и не поспоришь!

Побег Матуты в своем романе «Золотое колесо» Даур описал так: «Коява быстро это вычислил. Недаром и сам он, и его отец, и его сыновья работают в органах, и, даст Бог, внуки будут работать там же… Служебный “ЗИМ” стал нагонять преступный «москвич» именно на маяцкой дороге. Недаром Коява говаривал, что, когда перед бандитом три пути, вычислить нетрудно, какой он изберет, гораздо сложнее, когда путей только два.

Беглец его сразу заметил в зеркальце: к тому времени на наших машинах уже разрешались зеркальца, и беглецам не приходилось поминутно оглядываться. Так что Матута, выстрелом проколов Коявины шины, сумел оторваться настолько, что успел пересесть из “москвича” с неполным уже баком бензина в ждавшую его у дороги “победу” с полным баком, тогда как “ЗИМ” отстал так сильно, что стал догонять “победу” только на самом конце серпантина Тещиного Языка, а это Кояве стоила нервов, и когда Матута выстрелом проколол ему шины, то оторвался настолько, что успел пересесть в ждавшую его у дороги “Волгу” с полным баком, и, пока смертельно усталый Коява пересаживался из второго служебного “ЗИМа” в третий служебный “ЗИМ”, прошло столько времени, что он опять отстал и начал настигать беглеца только на Ачандарском повороте, но в этом деле органам тоже надо такие нервы иметь, что Матута, когда выстрелом проколол ему шины, совершенно оторвался, да и не было у органов еще одного служебного “ЗИМа” в ту пору, так что беглец ушел.

Почти месяц Матута скрывался в горах. Он обрел тут покой. Почти месяц Матута сидел у костра и жарил сердце и печень подстреленного тура.

И звезды, такие же, как при предках его, первом охотнике Хатте из рода Хаттов и скитальце-рыцаре Акун-Ипе, сияли над ним, когда он поднимал к небу свои разбойничьи глаза».

Поступок беспардонный, конечно, но продуманный и осмысленный.

Ключевыми здесь стали слова – «он обрел тут покой».

А разве эти столичные громилы обрели его, разжившись каким-нибудь неподъемным 50-килограммовым «Рубином» или допотопным неработающим «Кварцем»?

Да нет, конечно!

Ведь все это, как сказано у Екклезиаста, «суета и томление духа».

Из окна квартиры на Бакулева был виден Тропаревский парк.

Впрочем, слово «парк» не столь таинственно, как, например, «лес», «чаща» или «бурелом». А ведь тайн в Тропаревском массиве было предостаточно – овраги, омуты, древние курганы-могильники. Воображение писателя тут же дорисовывало картину – в оврагах жили разбойники и душегубы, в омутах – русалки и водяные цари, а в курганах, известных здесь еще с Х – ХIII века, лежали древние вятичи, которые оживали по ночам, вставали из своих могил и бродили по узким тропинкам парка. Выглядывали из-за деревьев, посматривали на темные окна многоквартирных двенадцатиэтажных домов, где все спали в эту пору, разумеется.

И только в одном окне горел свет.

Итак, Даур сидит за столом на кухне и смотрит в темноту, а точнее, на свое отражение в стекле, где все очертания Тропаревского леса (все-таки назовем его лесом) окончательно растворились в свете люстры «Спутник», стерлись без остатака. Как и буквы на клавиатуре компьютера, на котором он уже давно приноровился печатать вслепую. Ведь раньше он работал на печатной машинке, а так как раскладка букв и в том и в другом случае была одинаковой, то освоил новый инструмент практически в совершенстве.

Сколько себя помнил Даур, всегда он хотел быть писателем!

Уже в годы юности он умел трезво и вполне расчетливо рассуждать о перспективах своего творческого пути. Впервые же мысль заняться сочинительством пришла ему, кажется, в седьмом или восьмом классе, когда он перевел на абхазский язык целую главу из «Евгения Онегина». Даже сам не понял, как это сделал – вдруг текст, который знал наизусть на русском, зазвучал у него в голове по-абхазски. Осталось просто его записать.

Это было как наитие, как видение, которого он удостоился бог знает за какие заслуги. Взрослые, знавшие в этом толк, прочитали перевод и оторопели, и сказали: «Да, быть этому парню писателем».

Спустя годы уже писатель и переводчик, поэт и журналист Даур Зантария (Сергей Бадзович Зантария по паспорту) напишет: «Пушкин был настолько первым, что всамделишных вторых стало немало. То там, то тут возникая и подавая голос вокруг каменной твердыни, они натыкаются друг на друга, но первенство у Пушкина оспаривать даже в голову не приходит никому, после того студента, который с толпы выкрикнул Достоевскому, что Пушкин “не рядом, выше, выше!”, но там Достоевский сам спровоцировал этот по-русски максималистский выкрик, поставив в каком-то качестве Некрасова рядом с Пушкиным. Пушкин любвеобилен и добр, не страдает соревновательными инстинктами с современниками (такие беседы у него шли с Дантом, Шекспиром и Гете). Лермонтов, действительно, второй после Пушкина поэт на Руси. Гоголь, бесспорно, второй писатель (в смысле прозаик)… Лермонтов обречен быть заместителем Пушкина в вечности. Заместитель тут не в смысле зама, а в его старом досоветском смысле… В случае отсутствия вечно куда-то пропадающего Пушкина он может заменить его достойно».

Но одно дело – переводить Пушкина, вдохновляясь его слогом и мыслью (иначе говоря, заменять первоисточник), а другое – извлекать повествование из самого себя, складывать его в текст, который на бумаге обретет черты рассказа или повести. А там, глядишь, и хватит дерзости замахнуться на роман.

На компьютере в этом смысле легче: написал слово «роман», а потом видишь, что никакой это не роман, а эссе, например, или журналистские заметки, и убрал надпись безболезненно, нажав клавишу Delete. Хотя и тут порой приключаются накладки: «Компьютер мой от транспортировки опять сломался, не работает дисковод» (из записных книжек Даура).

С бумагой же все сложнее – напечатал на листе формата А4 слово «роман», и все, изволь его написать. Конечно, лист этот можно извлечь из машинки, измять, порвать в сердцах и выбросить в корзину, но слово-то осталось, сохранилось, пусть и в изувеченном виде, вышагнуло из небытия и стало бытием, объективной реальностью. И будет оно настойчиво преследовать сочинителя, напоминать о себе, о своем существовании, являться в сновидениях.

Экран монитора впадает в сон. Это, как известно, происходит, если долго не касаться клавиатуры компьютера и бессмысленно пялиться на монитор, как будто из этой затеи может выйти что-то путное. Да ничего не выйдет, хоть все глаза просмотри!

Тогда писатель встает из-за стола – «ночь омерзительным циклопом приоткрыла единственный глаз. Кто-то скажет, что это взошел месяц. Но куда же деваться мне, если сто глаз у боли, что опустилась надо мной сама как ночь?» (из повести Даура Зантария «Судьба Чу-Якуба») – выключает на кухне свет и подходит к окну.

Люстра «Спутник», из тех, что можно встретить в гостиничных номерах (съемная квартира тоже своего рода гостиничный номер), тут же пропадает из поля зрения, и все пространство до темного, едва подсвеченного огнями большого города горизонта сразу занимает бесформенная масса Тропаревского массива, где в эту минуту ожившие древние мертвецы выглядывают из-за деревьев, всматриваются в погашенные окна многоэтажек, зовут неспящих выйти к ним в лес.

А ведь уже не одно столетие звучит этот вечный зов!

И вновь тут хочется попросить уважаемого читателя не путать данный вечный зов с романом-эпопеей Героя Социалистического Труда, лауреата Государственной премии СССР Анатолия Степановича Иванова «Вечный зов», а также с одноименным многосерийным телефильмом, снятым по мотивам романа, который, кстати сказать, систематически показывали по тем самым украденным столичными грабителями телевизионным приемникам.

Зов Тропаревских курганов, надо заметить, иного рода. Он беззвучен, он висит в стылом январском воздухе; почуяв его, собаки начинают выть, черные косоглазые коты – щериться, а спящие, интуитивно разгадав его пришествие, – стонать во сне, извиваться, заворачиваться с головой в одеяло, прячась таким образом от сумеречных, в стиле «Капричос» Гойи, видений.

Одно движение руки, и монитор вспыхивает вновь: «Так я сидел перед окном, как перед камином, в котором пылал еще яркий перед сумерками город, а сам описывал мрачное подземелье. Рука моя вдохновенно парила над письменным подоконником, в голове же мерцали звезды. Потом почувствовал, что что-то стало мне мешать. Я остановился, и город отодвинулся. Это стук часов стал действовать мне на нервы. Я встал и положил часы под матрац. Теперь их не было слышно. Но пока я вернулся к подоконнику, звезды снов успели погаснуть, в мозгу рассвело и стало тихо. Мне осталось перечитывать написанное. И я был разочарован. Где звезды, мерцавшие в голове? Только поза и ложное вдохновение. Слова, рвавшиеся из сердца, как львы, оказавшись наружи, превратились в чердачных котов… Опустошенный, я загрустил над текстом, как грустят над умершим. Стук часов выполз из-под матраца. И хотя в комнате было светло и тепло, меня охватило чувство одиночества и холода» (из неоконченного романа Даура Зантария «Феохарис»).

Писатель зашторивает окно, устраивается на «уголке», которые с середины 80-х были обязательной принадлежностью советских кухонь, и засыпает.

Он видит сон внутри сна.

Автор заблудился в ночному лесу. Он пытается понять, как такое могло с ним произойти – сначала он шел от метро «Коньково» по улице Островитянова к себе на Бакулева, потом, решив сократить путь, свернул в лес – ведь днем он довольно часто пользовался этим маршрутом и был уверен, что ему знакомы тут все тропы, ведущие через овраги, мимо омутов и древних курганов.

Однако в ночной темноте все вышло по-другому – переплелось и запуталось. Он вдруг осознал, что стоит на месте безо всякого движения, а тропинки и деревья, курганы и овраги, ручьи и запруды сами движутся вокруг него и мимо него. Он не имеет сил пошевелиться, потому как ноги его окаменели и словно вросли в землю. Такое уже было с ним однажды, в детстве, когда он, убегая от бешеной собаки, заблудился в зимнем лесу, зашел в воду по колени – знал от деда, что взбесившиеся звери боятся воды, – и так стоял неподвижно, умирая от холода и судорог, потому что ноги его вросли в дно, а слезы катились из глаз. Его нашли соседи, вытащили из воды, завернули в бурку и отнесли домой. После он долго болел воспалением легких, но выздоровел в конце концов, хотя приступы бронхита преследовали его до конца жизни.

А собаку тогда пристрелили…

Лес меж тем продолжал перемещаться перед неподвижно стоящим человеком, и вскоре среди деревьев появились очертания двенадцатиэтажных панельных домов – темных, совершенно безжизненных, наполненных спящими людьми.

Одному из них, прикорнувшему на кухне, скрючившемуся на угловом диванчике, снилось (так начинается сон внутри уже существующего сна), что «возник перед ним человек. Как это часто бывает во сне, лицо у человека было закрыто. Он что-то прокричал… издалека, предупреждая его. “Где-то я его видел, и не раз видел”, – подумал во сне… проснулся… вспомнил Египет.

…По выжженной пустыне, вытянувшись без конца и края, продвигался караван. Паломников было не менее пятидесяти тысяч. Многие были на верблюдах, многие на конях, но большинство шло пешком. Верблюды были сыты, гарцевали кони, и люди были счастливы, отправляясь к святым местам. По обе стороны каравана встали семь тысяч всадников Эмира-хаджи – все в одинаковых облачениях и на конях одной масти. Тридцать семь дней и ночей шел караван. Когда на пустыню опускалась ночь, паломники разбивали пять тысяч шатров и устраивались на ночлег. Богачи и вожди украшали свои шатры коврами и вышитыми полотнами, зажигали у входов разноцветные светильники. На рассвете снова пускались в путь, охраняемые с обеих сторон отрядом Эмира-хаджи. Паломники уже теряли силы. Густая пыль стояла над караваном. Она мешала дышать. На тридцать восьмой день пути началась моровая язва. Эта зараза, которую приносил южный ветер, для многих была губительна, но Эмиру-хаджи была только на руку, ибо по адату имущество погибших переходило к нему. В трех днях пути от Беддера, когда Эмир-хаджи ехал впереди отряда, где было поменьше пыли, из толпы путников вышел человек и безбоязненно взял его коня под уздцы. Как и положено паломнику, лицо у него было закрыто от солнца белым полотном».

На этом моменте сна внутри другого сна, описанного в его повести «Судьба Чу-Якуба» в 1993 году, Даур открыл глаза.

Списал всю эту неразбериху на плохое самочувствие, на сумеречное состояние.

Оставил в дневнике такую запись: «Все время болею. Почти ничего не ем, ослабел донельзя. Температура у меня и обострение бронхита… По живому писать не могу, так слаб… больше 10 дней на улицу не выходил и все болею… Вчера и сегодня у меня была чудовищная температура: 39,9 так и держалось. Сегодня – то же самое. Вызывали врачей. Молодые, парень и девушка, книжку им подарил. Сделали мне укол».

Отпустило, конечно, а потом какое-то время (может быть, сутки или более) он лежал неподвижно, не имея сил пошевелиться на своем «уголке», думая о том, что «краткой смерти был подобен долгий сон его».

Но кто был этот человек с закрытым лицом?

Что он прокричал ему, о чем предупредил?

И что произошло с ним – заблудившимся в ночном лесу, обездвиженным среди деревьев, курганов и мертвецов, чей зов он явственно слышал каждую ночь?

Искал ответы на эти вопросы и не находил их.

Потом наконец Даур вставал, расшторивал окно и в изумлении обнаруживал, что совершенно черный, как куски драной шерсти, Тропаревский массив укрыт снегом, и сейчас его разрозненные хлопья продолжали долетать до земли, довершая украшение местности по образу и подобию высоких облаков или горных вершин, поседевших от вечного холода и ледяного космического света.

Как у Пушкина, право:

Там, внизу, как на картине Питера Брейгеля Старшего «Охотники на снегу», по первому снегу брел какой-то мужик с собакой на поводке. Следы их петляли, перекрещивались. Овчарка и ее хозяин поглядывали друг на друга, трясли головами, и могло показаться, что во время этой прогулки они разговаривают друг с другом, пользуясь тем, что в столь ранний час никто не cможет их подслушать и впасть в изумление от того, что, оказывается, у человека и собаки есть общий язык, и они понимают друг друга.

Вообще-то Даур всегда был уверен в том, что животные, будь то собаки или кошки, умеют не только думать, но и говорить и даже петь. Подтверждение этой своей мысли он нашел в «Исследовании одной собаки» Франца Кафки, впервые переведенном на русский язык в начале 90-х и попавшемся ему на глаза уже в Москве. В этом загадочном тексте были такие слова: «И мне вдруг почудилось, что я постиг нечто такое, чего до меня не знала ни одна собака, во всяком случае, ни малейших следов чего не найти ни в каких преданиях… А постиг я, что собака может запеть прежде, чем сама знает об этом, более того, что мелодия, отделившись от нее, парит в воздухе по собственным законам, будто нет ей дела до породившей ее собаки» – и еще – «смерть, однако, не столь поспешна, как это мнится нервному псу».

Нервный пес.

Возбужденный человек.

Припадочный косоглазый кот.

Выкрашенный серебряной краской гипсовый Ленин.

Все они, вне всякого сомнения, имеют возможность общаться друг с другом, пребывая в измененном состоянии, то есть абстрагируясь от условностей социума, где каждому навечно отведено его место и абсолютно недозволительно переступать установленные (кем? когда?) границы.

Вот, например, дворняга Мазакуаль из «Золотого колеса», имевшая общение не только со своими собратьями, в частности с бультерьером Региной, но и с хозяином, которого звали Могель. Хотя в конце повествования выясняется, что никакая это не дворняга, но весьма породистый кромфорлендер – «крепкая и пропорционально сложенная домашняя собака небольших размеров, тип шерсти которой может варьироваться от грубоватой и жестокой до удлиненной и прямой, окрас преимущественно белый с рыжими (разных оттенков) пятнами на спине и голове, уши висячие».

Такой экстерьер говорит сам за себя, впрочем, ни в коей мере не исключает способности обычной беспородной собаки проявлять чудеса мудрости как в многозначительном молчании, так и в весьма пространных речах, адресованных в первую очередь самой себе.

Читаем у Франца Кафки: «Как начну вспоминать да окликать времена, проведенные мной еще среди собачьего племени, в общих заботах, как и подобает псу среди псов, я, вглядываясь повнимательнее, нахожу, что дело тут с каких еще пор не во всем было ладно; что-то вроде трещинки имело место всегда, некая легкая оторопь брала меня иной раз и посреди почтеннейших площадных затей, а подчас и в самом узком, доверительном кругу – да чего уж там, не подчас, а часто, очень часто: помню, взглянешь эдак на родную собачью морду, неожиданно, по-новому взглянешь – и обомлеешь, ужаснешься, затоскуешь, запричитаешь.

Я, конечно, старался эти чувства в себе истребить… и на время это удавалось…

Как бы смог я без таких периодов отдохновения достигнуть возраста, который ныне вкушаю, как бы смог я взобраться на такие кручи покоя, с которыми я взираю на ужасы своей молодости и с которым переношу ужасы своей старости… как бы смог я извлечь уроки из, вынужден признать, несчастного своего или не совсем счастливого положения и как бы смог я жить, ни в чем почти не отклоняясь от извлеченных уроков. Жить уединенно и одиноко, целиком отдаваясь своим безнадежным, но неизбывным исследованиям».

Продолжая наблюдать за мужиком и его собакой, что бродили по заснеженному Тропаревскому парку и, судя по всему, вели напряженный разговор, Даур меж тем думал вот о чем – с одной стороны, общаться с четвероногим питомцем, по словам психологов, полезно в терапевтическом отношении – это успокаивает, ведь верный пес или кот всегда выслушают до конца, никогда не перебьют и уж тем более не предадут. В сдержанной справедливости такого общения он убедится сам через год, когда в районе Малого Коптевского переулка (это уже совсем другой конец Москвы) подберет черного, косоглазого, изрядно потрепанного жизнью и местными собаками кота, принесет его домой, накормит чем Бог послал и оставит жить у себя.

Но при этом Даур ничего не скажет коту, даже не погладит его, а лишь положит на одеяло у батареи, назовет Иннокентием и уйдет по делам.

Почему?

Да потому (это уже с другой стороны), что побоится услышать от кота слова благодарности или жалобы, размышления о жизни или велеречивые нравоучения.

Даур читал, конечно, у Абу Саида аль-Худри (612–693), мудреца и толкователя хадисов – преданий о словах и делах пророка Муххамеда, такое откровение: «Судный день не наступит, пока животные не начнут разговаривать с людьми». А поскольку сам увлекался суфийской мудростью, то не мог равнодушно пройти мимо столь грозного предостережения.

Разумеется, среди своих московских друзей он не хотел слыть этаким правоверным улемом (исламским богословом) и потому предпочитал отшучиваться в кавказском стиле, частенько цитируя персидского поэта XIII века Джалаладдина Руми.

Вот уж, действительно, тут не до разговоров! Что же касается «сути вещей», то познание ее происходит ежечасно, вне зависимости от времени года и времени суток, происхождения и места проживания.

Какая, по сути, разница – является ли Мазакуаль «дворнягой» или кромфорлендером, кличут ли черного косоглазого кота Иннокентием или Кешей, пребывает ли полудоберман Ксенофонт в клиническом бешенстве и подлежит усыплению или просто страдает от своего дурного характера, испытывая дефицит внимания и просто доброго слова?

Познакомим любознательного читателя с еще одним загадочным персонажем «Феохариса» – «Лизхен – подружка моя, сопечальница, кроткая свидетельница моей юдоли!». Кому-то Лизхен видится котом, кому-то собакой, а кому-то так и вообще котопсом. Но герою это совершенно неважно, ведь словом «сопечальница» (сопечальник) сказано все!

Итак, привходящих, как видим, много, да вот только Судный день один на всех.

Так размышлял о горнем Даур, глядя в окно на внезапно наступившую зиму на юго-западе Москвы.

Мужик и собака меж тем уходили за угол дома, оставляя на снегу замысловатую арабеску то ли еврейского алеф-бета, то ли арабского хуруфа, то ли заглавных буквиц «Повести временных лет», то ли, наконец, немыслимый алфавит небезызвестного франсисканца Диего де Ланда по мотивам рисунков майя, переведенный на русский язык лингвистом Юрием Валентиновичем Кнорозовым (1922–1999).

Под утро древние вятичи возвращались в свои курганы, в которых они лежали еще с Х – ХIII веков, и вновь становились покойниками, чьими тайнами полнился Тропаревский лес, а вода местных омутов смыкалась над головами уснувших русалок, едва приметно двигая их зеленые волосы, что можно было издалека принять за водоросли, которыми заросли здешние водоемы.

Кому-то, вероятно, вся эта тропаревская жуть казалась глупостью, выдумками старожилов, давно переселенных из своих деревенских хибар с сортиром на улице в двенадцатиэтажные многоквартирные дома с электричеством, газом и мусоропроводом. Но Дауру, любившему подобную хтонь – обитателей загробного мира, выходящих из земли и воды, живых мертвецов, со знанием дела описанных еще Гоголем, – это виделось вполне соответствующим его внутреннему миру, созвучным легендам и мифам родной Абхазии.

«Люблю ужастики, ничего с этим не могу поделать», – признавался писатель в своих дневниках.

Конечно, он страдал от отсутствия телевизора, потому что не мог перед сном посмотреть что-нибудь типа «Американского оборотня в Лондоне» или «Хищника», «Чернокнижника» или «Навязчивого страха». А ведь все эти голливудские сказки действовали на него как хорошее снотворное, от которого немудрено забыться, когда просто засыпаешь от страха, совершенно не вникая в суть происходящего в кадре, потому что свершавшееся в жизни было куда более чудовищным и необъяснимым, и отмахнуться от него как от экрана (его можно просто выключить) было невозможно.

Из дневников Даура Зантария: «Теперь я устал и хочется спать, чего, к сожалению, так давно со мной не бывает тогда, когда все нормальные люди ложатся спать. Я, как мне кажется, утратил то замечательное ощущение предвкушения сна, которое так приятно входит в человека, когда он принимается за привычную подготовку ко сну. Иногда и днем я лягу и незаметно засыпаю, могу и сидя, но стоит только лечь в постель, как сна как не бывало. Может, надо обратиться к психиатру, гипнотизеру или кому еще там, чтобы взяли и включили снова этот инстинкт. Но я никогда не обращался к таким людям и вряд ли найду к ним дорогу сам, если кто за руку меня не сведет».

Упоминание выше имени Гоголя видится в таком случае закономерным.

Литературный критик и мемуарист Павел Васильевич Анненков (1813–1887) рассказывал, что Николай Васильевич боялся ночью ложиться в кровать и дремал в кресле, укрывшись пледом. Писателю казалось, что лежа он будет походить на мертвеца, и его похоронят заживо. Утром же он разбрасывал постель, чтобы горничная, приходя убираться, думала, что он спал, как и все нормальные люди – в горизонтальном положении.

Литератор, критик и мемуарист Сергей Тимофеевич Аксаков (1791–1859) отмечал: «Гоголь для меня был так мало похож на живого человека, что я, который боюсь мертвецов и не мог их видеть без ужаса, – я ничего подобного не испытал, когда увидел труп Гоголя».

Вероятно, это был сон внутри бодрствования и наоборот, когда не представлялось возможным понять – жив человек или мертв, по какую сторону бытия он находится.

Про этот невыносимый парадокс, о котором в своем романе «Хазарский словарь» сербский поэт и прозаик Милорад Павич (1929–2009) говорил так: «Сон был не просто днем наших ночей, он мог быть и таинственной звездной ночью наших дней».

Гоголь же признавался в этой связи: «Нервическое расстройство возросло ужасно… К этому присоединилась болезненная тоска, которой нет описания. Я… не мог остаться в покойном положении ни на постели, ни на ногах… Мной овладела моя обыкновенная периодическая болезнь, во время которой я остаюсь в неподвижном состоянии иногда в продолжении двух-трех недель… Голова моя одеревенела. Разорваны последние узы, связывающие меня со светом» (речь, скорее всего, идет о маниакально-депрессивном психозе, которым страдал писатель).

И вот теперь, находясь на вершине Фуникулера, Даур мог прочувствовать, что именно испытывал великий русский классик, потому что сам был одновременно и за гробом, и в его преддверии. Он находился в состоянии девитализации (ни жив ни мертв – попросту говоря), в котором настойчиво пытался вспомнить все события, эпизоды и все шаги свои, приведшие его в однокомнатную съемную квартиру в 2-м Амбулаторном поезде.

Конечно, у Даура бессонница и страх перед необходимостью лечь и предаться сновидениям имели совсем иную этиологию – это была боязнь потерять время на сон, на полузабытье и не потратить его на работу, на писательство. Нервное возбуждение, возникающее в горизонтальном мире, рождало ощущение своей беспомощности и остановки времени, которое, по мысли страдавшего инсомнией (бессонницей) автора, могло двигаться только при вертикальном положении тела. И это при том, что плохое самочувствие и душевные недуги изнуряли, настойчиво требуя отдыха и сна.

У Зигмунда Фрейда, чтением которого, как мы помним, увлекался благородный разбойник с «невинным выражением лица» Матута Хатт, есть такие слова: «Биологической целью сна, по-видимому, является отдых, его психологическим признаком – потеря интереса к миру… Человеку ничего бы не снилось, если бы его сну ничто не мешало, а сновидение и является реакцией на такую помеху».

Таким образом, утрата интереса к повседневной жизни оказывалась той самой помехой, из которой рождались фантастические образы и замысловатые сюжеты. И вот теперь за отсутствием телевизора автор смотрел в окно, где размытое изображение города виделось своего рода фантазмом (кстати, так назывался известный фильм ужасов 1979 года американского режиссера Дона Коскарелли).

А чего же тут, с другой стороны, хотеть, если он всю ночь провел на кухне – или скрючившись на «уголке», или примостившись за то и дело засыпающим компьютером?

«С 24:40… правил текст… Но это же лучше, чем совсем ничего не делать. Скоро определюсь и начну работать по-настоящему. А может быть, это и несправедливо по отношению к себе, что я только сочинение романов считаю творчеством, так или иначе, я все время сочиняю… я – сочинитель» (из записных книжек Даура Зантария).

О, какое же это забытое, старинное слово «сочинитель», по крайней мере в том смысле, в котором мы его используем в нашей книге!

Советский лингвист и литературовед Виктор Владимирович Виноградов (1894–1969) отмечал: «Слово сочинитель в русском литературном языке XVIII в. было тесно ассоциировано с именем существительным сочинение и выражало не только положительную, но и официально-торжественную оценку литературной деятельности писателя». Д. И. Фонвизин в своей статье о синонимах так определял значение слова сочинитель. “Сочинитель, кто пишет стихами и прозою… Сочинитель знаменитый”. Выше по экспрессии было лишь слово творец: “Творец, кто написал знаменитое сочинение стихами или прозою”. В отличие от сочинителя, писателем назывался лишь тот, кто сочиняет прозой».

Поскольку Даур писал и стихи, и прозу, он был именно сочинителем в классическом понимании этого слова.

В ту бессонную ночь на Бакулева, о которой шла речь выше, он занимался творчеством, вернее сочинением романа (именно романа) «Феохарис», который будет написан, но так и не будет завершен (по крайней мере, по мысли автора).

Итак, Москва 1997–1998 годов по-прежнему в кадре.

Происходит сгущение изображения, его конденсация, когда Красный Балтиец исчезает в дебрях Тропаревского парка, а двенадцатиэтажка на Бакулева нависает над проспектом Мира, где Даур поселился как раз перед тем, как перебраться в Теплый Стан. Он переехал в Орлово-Давыдовский переулок недалеко от Аптекарского огорода и Филипповской церкви, настоятелем которой в те годы был иеромонах Марк (Клименко) (1958–1998) – личность известная в церковных кругах Москвы того времени. Он уже тяжело болел тогда, мужественно перенося свой недуг, но никто не знал об этом, и многие приходили к нему за помощью и советом, в том числе и жители Орлово-Давыдовского переулка.

В то время, как известно, в храм пришли и воцерковились многие – молодежь, творческая и научная интеллигенция. Численность приходов резко выросла, возникли новые идеи, зазвучали новые вопросы, появились новые лица.

Итак, думается, что настало время вплести в канву нашего повествования, вернее авторского замысла, который мы вместе с Дауром восстанавливаем сообразно хронологической последовательности, нового персонажа и назвать его имя.

Знакомьтесь – «некая богемная дама» (слова Даура), книжный график, керамист, художественный редактор издательства «Искусство», член Союза художников СССР Лия Иосифовна Орлова-Вайнберг, родившаяся в Киеве в 1947 году. Именно у нее, в доме № 3 по Орлово-Давыдовскому переулку и поселился Даур Бадзович Зантария.

На стенах ее малогабаритной трехкомнатной квартиры № 202 висели выполненные ею эскизы книжных иллюстраций, карандашные наброски и картины, конечно. Одной из них – «Лестнице Иакова» – место почему-то нашлось только в темном, заставленном шкафами коридоре, где ее и разглядеть-то было непросто. Прямоугольный холст мерцал, словно являлся частью какого-то далекого сна, что, впрочем, было и понятно, ведь все изображенное на нем являлось не чем иным, как видением Иакова, описанным в Книге Бытия (Быт. 28:10–22): «Иаков же вышел из Вирсавии и пошел в Харран, и пришел на одно место, и остался там ночевать, потому что зашло солнце. И взял один из камней того места, и положил себе изголовьем, и лег на том месте. И увидел во сне: вот, лестница стоит на земле, а верх ее касается неба; и вот, Ангелы Божии восходят и нисходят по ней. И вот, Господь стоит на ней и говорит: Я Господь, Бог Авраама, отца твоего, и Бог Исаака; [не бойся]. Землю, на которой ты лежишь, Я дам тебе и потомству твоему… Иаков пробудился от сна своего и сказал: истинно Господь присутствует на месте сем; а я не знал! И убоялся, и сказал: как страшно сие место! это не иное что, как дом Божий, это врата небесные. И встал Иаков рано утром, и взял камень, который он положил себе изголовьем, и поставил его памятником, и возлил елей на верх его».

Были у Лии Иосифовны, разумеется, и другие работы, но почему-то именно эта, выступая из темного полумрака, как икона из аляповатого оклада, притягивала к себе внимание, не позволяла пройти без внутреннего содрогания мимо себя, как предвкушения чего-то непостижимого и трагического, страшного и торжественного.

Спустя несколько лет, оказавшись на горе имени Сталина, фуникулер на которую никогда не будет построен, чтобы восходить и нисходить, восходить и нисходить вслед за ангелами Божиими, Даур испытает те же тревожные чувства, когда обнаружит здесь, на полу, что украшала мозаика в виде окружности, испускавшей двенадцать лучей, плоский камень, в эпоху протерозоя, скорее всего, лежавший где-то на дне в изголовье океана, а теперь господствующий над Сухумом. Вспомнит он, конечно, и трехкомнатную квартиру Лии в Орлово-Давыдовском переулке недалеко от станции метро «Проспект Мира» и все, что было связано с этим местом: любовь и ненависть, очарование и разочарование, притяжение и отторжение взрослых людей с непростой судьбой.

А всему порукой – камень Иакова!

Твердыня!

В дневнике писателя сохранились отголоски того времени и его сложных взаимоотношений с Лией: «Даже признаваясь в любви, даже хваля как писателя, делает это с праздностью, как Фамусов, который сказал: “Он славно пишет, переводит”, на что Чацкий: “И похвалы мне ваши досаждают”. Оскорбить ее невозможно. Как бы грубо ни прервал разговор, это притом, как она умеет пользоваться твоей деликатностью и нежеланием говорить нелицеприятные вещи в глаза, вскоре звонит как ни в чем не бывало, «милый, прости»… если бы была полная замена, то, не мешкая, забыла бы и только иногда напоминала бы о себе, отравляя жизнь. Но пока замены нет – не уйти от нее. Все превращает в тусовку: и церковь, и похороны бывшего мужа… Обкладывается иконами, но в церковь ходит к концу службы, чтобы пообщаться с подругами и потусоваться. В ейную, около Арагвы, где протестанты от православия (имеются в виду храм Космы и Дамиана в Шубине, что на Тверской, и соседний с ним ресторан «Арагви». – М. Г.)».

Прихожане – что на проспекте Мира, что на Тверской, – как мы теперь понимаем, не вызывали у Даура доверия.

Почему?

Да потому что круто уходящая в небо лестница Иакова не была эскалатором Московского метрополитена и не предназначалась для корпоративных и прочих культмассовых мероприятий. Ведь писатель был уверен в том, «что мы все умираем порознь, а воскреснем вместе». Конечно, умирание в одиночестве пугает, но человек один приходит в этот мир и один из него уйдет – спорить с этим бессмысленно, а бояться этого глупо. Так же как глупо страшиться взглянуть на холст «Лестница Иакова», чтобы не навлечь на себя нечто трагическое и непостижимое, постичь которое придется в любом случае.

Для постижения основ веры Лия Иосифовна, как и многие неофиты того времени, приносила домой книги известного священника Александра Меня (1935–1990), читала их и делилась с Дауром своими мыслями. Вполне возможно, что данные разговоры не добавляли в отношения писателя и художницы мира и взаимопонимания, ведь рассуждения Лии совершенно не совпадали с мыслями Даура на эту тему, казались ему слишком примитивными, высокопарными и не терпящими возражений, а он привык делать выводы, не слушая никого, исходя лишь из собственного жизненного опыта – противоречивого, мучительного, болезненного, где взвешенной логике и книжной мудрости место находилось далеко не всегда.

Однако, оказавшись спустя несколько лет на Фуникулере, он не мог не вспомнить, конечно, слов отца Александра, сказанных им в одном из своих интервью незадолго до смерти (он был убит на станции Семхоз близ Сергиева Посада 9 сентября 1990 года), и не согласиться с ними: «Процесс вхождения человека в иной мир очень сложен и труден, и Православная Церковь в своей традиции называет это “мытарствами”, католическая традиция называет это “чистилищем”. И мы не знаем многого, что там происходит, но только верим, что Творец более благ, более справедлив, более мудр, чем мы, и глубже знает нас самих, чем мы. Не надо понимать ад как уголовное наказание, что-то вроде места бессрочного заключения. Это иное – это отражение нашей черноты. Может ли быть она там рассеяна? Многие Учители Церкви убеждены, что не только может, но это должно быть. Библия говорит нам, что некогда, когда мир преобразится, Бог отрет всякую слезу и будет всем во всем. Всем во всем, в каждом из нас… Не сказано, что Он будет в некоторых, а он будет во всем. Значит, все злое исчезнет, останется полнота, красота и свет. И предчувствие этого живет во всем прекрасном, что есть на земле. И поэтому “Символ веры” христианский кончается не исповеданием только бессмертия души, а словами: “Чаю воскресения мертвых и жизни будущего века. Аминь”».

Да, писатель знал цену блужданиям вокруг да около самого себя, когда казался сам себе чужим, когда говорил – «не знаю я этого человека, отрекаюсь от него», и страдал от этого нестерпимо.

А ведь это и были мытарства, о которых наиболее пронзительно и доходчиво сказано у святителя Кирилла Александрийского: «При разлучении души нашей с телом предстанут пред нами, с одной стороны, воинства и силы небесные, с другой – власти тьмы, злые миродержатели, воздушные мытареначальники, истязатели и обличители наших дел… Узрев их, душа возмутится, содрогнется, вострепещет и в смятении, и в ужасе будет искать себе защиты у ангелов Божиих; но и будучи принята святыми ангелами и под кровом их протекая воздушное пространство и возносясь на высоту, она встретит различные мытарства (как бы некие заставы, или таможни, на которых изыскиваются пошлины), которые будут преграждать ей путь в Царство, будут останавливать и удерживать ее стремление к нему. На каждом из этих мытарств потребуется отчет в особенных грехах…

Первое мытарство – грехов, совершенных посредством уст и языка. На нем представляются духами грехи, в которых душа согрешила словом, каковы: ложь, клевета, заклятия, клятвопреступления, празднословие, злословие, пустословие, кощунства, ругательства…

Второе мытарство духов лести и прелести – грехов зрения. На нем бесы износят то, чем страстно поражалось наше зрение, что приглядно казалось для глаз, и влекут к себе пристрастных к непристойному взиранию, к непотребному любопытству и к необузданному воззрению.

Третье мытарство – грехов слуха. Все, что льстиво раздражает наш слух и страстно услаждает нас, к чему пристрастны были любители слушать, бесы принимают и хранят до суда.

Четвертое мытарство – стражников над прелестью обоняния; все, что служит к страстному услаждению чувства обоняния, как то: благовонные экстракты из растений и цветов, так называемые духи, масти, обыкновенно употребляемые на прельщение блудными женщинами…

Пятое мытарство – всех беззаконий и мерзких дел, учиненных посредством рук.

К дальнейшим мытарствам относятся прочие грехи, как то: злоба, ненависть, зависть, тщеславие и гордость…

Помыслите, каковым подобает быть нам, имеющим отдать подробный отчет в каждом поступке нашем – и великом, и малом».

Тут, на Фуникулере, автор сам был себе и стражником, и поднадзорным, и мытарем – «духом злобы поднебесной», и плательщиком, который мучительно преодолевал «некие заставы или таможни, на которых изыскиваются пошлины».

Стало быть, посещение Спасителем дома мытаря Закхея после того, как последний слез-таки с дерева, откуда, как ему казалось, можно было лучше разглядеть Мессию, стало во многом символическим, явилось уроком каждому (автору в том числе), что «заставы и таможни» в первую очередь таятся внутри каждого человека (внутри его дома), что, взыскивая с других, в первую очередь должно спросить с самого себя.

Конечно, одно дело, находясь уже за окоемом, видеть собственные ошибки и непотребства, знать, что последует за содеянным, различать Божественные знаки, которые указывают единственно правильный и безошибочный путь. Но совсем другое дело – быть внутри течения жизни, восклицать вслед за австрийским писателем-мистиком и экспрессионистом Густавом Майринком «vivo» («жить» на латыни, надпись на его могиле) и мучиться от духовной слепоты, гадая «на кофейной гуще» – правильно ли то, достойно ли это. Знать, разумеется, заповеди, но толковать их в зависимости от обстоятельств и выгоды, конъюнктуры и ситуации. И так от всего этого становится мерзко, как бы заметил Федор Михайлович, так тоскливо, что и не о каких последствиях содеянного думать не хочется – «ну и черт с ними, гори они в аду!».

И тут Даур вновь должен был согласиться с отцом Александром Менем в том, что ад – не уголовное наказание, которого так или иначе настоящий абрек и хитроумный разбойник может избежать, обойдя закон, но свидетельство нравственной черноты и черствости (жестоковыйности), что неизбежны и неизбывны, что вечно будут преследовать жестокое и злое сердце до тех пор, пока оно не умягчится.

Однако и тут кроется подвох, если угодно, каверза, коими полна жизнь. А именно: «Все испытывали к ней нечто вроде неприязни и страха… Енджи-ханум не понимала, в чем ее вина. Она часто, спрятавшись от всех, плакала и становилась все злей и злей», – читаем в повести «Енджи-ханум, обойденная счастьем». Стало быть, умягчение злого сердца порой оказывается равносильно ужесточению благого помысла – неосознанно, инстинктивно, укрепляясь в добре, обретаешь готовность быть свирепым в нем, повторяя без устали вслед за Евангелистом Матфеем слова Спасителя: «Не думайте, что Я пришел принести мир на землю; не мир пришел Я принести, но меч» (Мф. 10:34).

Вот и размахивали этими своими самодельными обоюдоострыми мечами Даур и Лия, конечно быстро уставая, на чем спор писателя и художницы завершался до поры до времени. Вернее, не спор даже, а обмен взаимными упреками, уколами, обвинениями и обидными замечаниями.

Из записных книжек Даура Занария: «Полное отсутствие привычки к труду благородному. Так что непонятно, чему она учила своих учениц, как она говорит, к которым сбегали ее мужья… Внутренняя неуверенность, потому что все сама разрушает, приводит к некоторой депрессухе, легко преодолимой еще более праздной болтовней. Все хочет одновременно: и все, и сразу, ни от чего не отказываясь».

Спустя годы, уже после смерти Даура, Лия Иосифовна прочтет эти строки – расстроится, конечно, но не обидится. «Благодари того, кто обижает тебя, и Бога будешь иметь другом», – сказано у Антония Великого. Хотя, конечно, она и сама ни раз награждала своего постояльца чем-то подобным, и тогда уже Даур, вполне возможно, вспоминал эти слова преподобного Антония – отшельника из Нитрийской пустыни…

Как и было намечено, отшельник Иоасаф и его спутник Энвер достигли горного монастыря с искореженными воротами утром следующего (после начала их восхождения) дня. Абрек и Осман встретили их со смешанными чувствами – при виде незнакомого человека странной внешности они, конечно же, принялись лаять и метаться по своей сваренной из стальной арматуры клетке в надежде разнести ее в клочья, но, приметив Иоасафа, тут же угомонились и стали делать вид, что просто зевают спросонья, выпуская в стылый утренний воздух из своих широко отверстых хлебальников густой вонючий пар.

– Вот я вас сейчас, извергов таких! – замахивался на собак отшельник, – Уйду от вас и буду вон на той горе ждать, пока поумнеете!

Указывал при этом в окаймленную горными пиками пустоту…

Абреку с Османом тут же становилось невыносимо тоскливо от мысли, что они останутся одни без хозяина, что придется ползти к нему по отвесным скалам, а еще они вспомнили, как их хозяин грозил вершинам, где обитал безымянный топтыгин. Он, кстати, приходил этой ночью снова, но, не обнаружив своих заклятых друзей у сломанных ворот, удалился восвояси в изрядном раздражении и полном недоумении. Вспомнив все это, зверюги присмирели совершенно, потому что хоть подвижник и был добр по своей природе, а также в силу своих религиозных убеждений терпелив и смиренен, но за баловство и нарушение дисциплины он мог наказать весьма сурово. Да и сам факт того, что он смело грозил кулаком самим горам, на которые порой и смотреть-то было страшно, о многом говорил.

Меж тем молодой чернокожий мастер, которого спросонья облаяли четвероногие монастырские привратники, немного пообвыкся и уже изучал ворота, которые ему предстояло починить.

Предвидя недоумение любезного читателя и его вопросы касательно особого упоминания в тексте о цвете кожи нашего героя, позволим себе вновь прервать повествование и объясниться. Дело в том, что Энвер был родом из селения Адзюбжа, расположенного в устье реки Кодор, на берегу которой, как мы помним, был найден мертвый Шабат Золотой из повести Даура Зантария «Еджи-ханум, обойденная счастьем».

Местность эту в 1912 году Максим Горький описал так: «Между Сухумом и Очемчирами, на берегу реки Кодор, недалеко от моря – сквозь веселый шум светлых вод горной речки ясно слышен глухой плеск морских волн. Осень. В белой пене Кодора кружились, мелькали желтые листья лавровишни, точно маленькие, проворные лососи, я сидел на камнях над рекой и думал, что, наверное, чайки и бакланы тоже принимают листья за рыбу и – обманываются, вот почему они так обиженно кричат, там, направо, за деревьями, где плещет море. Каштаны надо мною убраны золотом, у ног моих – много листьев, похожих на отсеченные ладони чьих-то рук… Слева от меня по вершинам гор тяжело нависли, угрожая дождем, дымные облака, от них ползут тени по зеленым скатам, где растет мертвое дерево самшит… Осенью на Кавказе – точно в богатом соборе, который построили великие мудрецы – они же всегда и великие грешники, – построили, чтобы скрыть от зорких глаз совести свое прошлое, необъятный храм из золота, бирюзы, изумрудов, развесили по горам лучшие ковры, шитые шелками у тюркмен… снесли сюда, на глаза солнца, как бы желая сказать ему: – Твое – от Твоих – Тебе».

Именно здесь начиная с XVII века компактно проживали так называемые абхазские негры, имевшие, по мысли поэта, основоположника абхазской письменной литературы Дмитрия (Дырмита) Иосифовича Гулиа (1874–1960), эфиопское происхождение. Они считали себя абхазами, говорили на абхазском языке, соблюдали местные обычаи и традиции, занимались земледелием и скотоводством. При советской власти многие из них перебрались в Сухум, где получали образование, трудились на производстве и в медицине. Дед Энвера Астамур, например, всю жизнь проработал водителем автобуса, а мать Назира – медсестрой в Сухумском роддоме.

Неожиданный поворот сюжета, не лишенный экзотического звучания, но совершенно при этом жизненный и даже обыденный.

Что же касается до ворот горного монастыря, то были они, как того и следовало ожидать, в плачевном состоянии. Изогнутые створки, подвязанные проволокой, держались, как говорится, на честном слове, и молодому мастеру осталось только изумиться, каким же это чудом удалось разломать такую громадину, которая весила не меньше полутонны. От стариков он слышал, конечно, что живущие в горах демоны обладают немыслимой силой и могут без особого труда двигать огромные камни, вырывать деревья из земли с корнем, рушить хижины горцев и отшельников. Но здесь, как нам известно, ситуация был несколько иной – виновниками погрома стала не какая-то там нечистая сила, а вполне реальные представители животного мира – Осман, Абрек, а также безымянный топтыгин, озабоченные исключительно реализацией собственных природных инстинктов, хищных разумеется.

«Сколь же велика силы природы», – подумалось Энверу, который пожелал немедленно приступить к работе, но его порыв был прерван приглашением в трапезную к скромному иноческому угощению, без которого «никакая работа не спорится» – это были слова отшельника Иоасафа.

Молодой человек покорился, разумеется, потому что от своей матери знал такое непререкаемое слово, как «благословение». А монах благословил его вкусить «не до пресыщения».

По традиции принятие пищи в монастыре совершалось неспешно и в полном молчании. Тишину застолья нарушало лишь чтение житий угодников Божиих. На сей раз послушник по имени Мелитон читал житие святого Феохариса Неаполитанского, принявшего мученическую смерть в каппадокийском городе Неаполе (ныне Невшехир) в 1740 году за отказ перейти из православия в ислам.

Если Энверу имя Феохариса было до того совершенно неведомо, то Даур хорошо знал его, потому что их соседом по улице Папаскир, где он в годы юности жил у своей тетки (это недалеко от знаменитого на Фуникулере дома Иоакима Михайловича Алоизи), был некий плотник Феохарис, скорее всего, грек по национальности. Из неоконченного романа «Феохарис»: «Вот стоит во дворе дядя Феохарис, неоглашен и одинок. Солнце за пазухой Богом данного утра и топор за пазухой дяди Феохариса, чье имя переводится с греческого как Богдан, засверкали навстречу друг другу. Утренний пейзаж контрастный, в нем еще не появилось полутонов. Дядя Феохарис стоит с топором за пазухой, прохлада заставляет его тихо ежиться и дрожать. В этой позе он напоминает Пана, играющего на свирели. Великий грех лежит на дяде Феохарисе, если он, как явствует из его имени, Богом дан нам, чтобы явить чудо во славу Его, а сам он, то ли по скаредности, то ли побежденный суетой, не выполнил своего предназначения. Если в уши свои впустил он скверные вести, так что брезгливо сторонятся его слуха горние речения; если из уст его выходят нечистые речи, так что бежит от них Благая весть; если топором, врученным ему, чтобы изготовить помост Ожидаемому, мастерит он мебель обывателям, дышащим вяло и ровно».

Низкорослый.

Худощавый.

Седой.

Хромой.

Кривоватый.

Одна рука волочится по земле, а другая скрючена, потому как приспособлена для хранения топорика, скрытого от посторонних глаз за пазухой.

Таков этот старик.

Когда в годы юности Даур подглядывал за Феохарисом Фуникулерским, забравшись на инжир, что рос рядом с его домом, то предполагал, что, скорее всего, таким же жалким и беспомощным был Иосиф-плотник, потому как являлся неродным отцом Христа (он прослышал от взрослых, что настоящим отцом Иисуса был Бог). А поскольку дети довольно часто бывают жестокими, то Даур смеялся вместе с другими мальчишками над кособоким стариком.

Из романа «Феохарис»: «Дом-на-Горе стоит над Аркой, которая является воротами Фуникулера. Дальше уже нет домов, он выше всех. Утопающий в эвкалиптах и мимозах, он виден отовсюду. На всех открытках, изображающих панораму города со стороны бухты, Дом-на-Горе изображен, или же угадывается. По архитектуре это небольшой деревянный особняк в колониальном стиле, каких немало успели построить до прихода Советской власти купцы, разбогатевшие на экспорте табака самсун. Дом стоит одиноко в саду Фуникулер. Фуникулера нет, его только планировал построить Берия к своему то ли сорока, то ли пятидесятилетию, но название осталось за Горой. И люди не взлетают на Гору в вагонетках, как планировалось, а так добираются. Отдыхающие, народ неторопливый, предпочитают подниматься пешком, по пути любуясь красотами и имея фотоаппараты. На верхних площадках их ждет два ресторана, множество павильонов. Оттуда, с Горы, открывается лучший вид на панораму города и залива. Вниз отдыхающие идут уже навеселе, нарвав мимозы и других цветущих веток и, к неудовольствию тети Фины, громко распевая песни различного содержания. Бывает, что и разбегутся наперегонки, иногда так гулко стуча каблуками по асфальту, что стекла моего единственного окна дрожат. На разных участках серпантина, словно коршуны, их настигают проклятья разбуженной шумом тети Фины. Проснуться и прокричать проклятия в курортный сезон ей приходится иногда за ночь несколько раз… Только под утро прекращаются все эти движения, только под утро. Дом стоит одиноко в саду Фуникулер. Дом как дом, даже в Сухуме таких замечательных строений несколько, если бы не… шпиль, который поднимается над позеленевшей от времени крышей, прямо надо мной. По ночам этот шпиль светится. И этого никто не знает, кроме меня. Свеченье видно только тут, а это место не сразу найдешь. Оно приходится на середину дороги, где постоянное движение машин, и пока ты стоишь, задрав голову в поисках этой точки, тебя могут и сбить. Увы, не всегда виден свет над самой головой».

Спустя годы об этом своем сидении в ветвях инжира (прямо как Закхей в ветвях смоковницы) Даур скажет так:

Конечно, старик Феохарис знал, что за ним подсматривает соседский мальчишка-сорванец, чувствовал на себе его пристальный взгляд и цепенел от воображаемого сравнения себя с Иосифом Обручником (плотником), неродным отцом Спасителя, потому как, будучи православным греком, знал всю правду и не мог упоминать Имя Господа всуе, слабел при этом, становился уязвим для искушений, трепетал.

А еще столярных дел мастер напоминал Квазимодо из «Собора Парижской Богоматери» Виктора Гюго – одинокого, беспомощного, уродливого.

Если честно сказать, то здесь, на Сухумской горе, проживало немало экстравагантных персонажей, «побежденных одиночеством». Видимо, Фуникулер располагал к отшельничеству с видом на море и звезды, вернее на звездные брызги.

Чего стоил только один двухметровый гермафродит Миша-Маша – местная достопримечательность!

Он жил в башне дома Алоизи в окружении котов и собак.

Он носил платье, и у него была борода.

Он пользовался приставной лестницей, чтобы проникнуть в свое нехитрое жилище в мавританском стиле.

– Лестница Иакова, как понимаю?

– Нет, обычная деревянная лестница, сработанная плотником Феохарисом по-дружески, по-соседски, так сказать.

– Но и в сонном видении Иакова тоже была обычная деревянная лестница, которая стояла на земле, а верх ее касался неба.

– Речь тут идет о другом – о том, кто по ней восходил и нисходил, а не о том, кто и из чего ее сделал. Трудно, право, сравнить ангелов Господних из Книги Бытия с Мишей-Машей, который обитал на углу Гулиа и Шотландской.

– Ну почему же? Ангелы – бесполы, гермафродиты – двуполы. То есть мы имеем дело с крайними проявлениями человеческого естества, двумя створками царских врат, между которыми остается тот самый узкий, тесный проход, ведущий в жизнь вечную…

Так собеседовал автор со своим вторым «я» в ожидании того, когда в монастыре закончится наконец трапеза и чернокожий, кудрявый, похожий на Пушкина Энвер приступит к своей работе.

Тут вновь следует повторить, что к возникновению данного сюжета наш автор не имел никакого отношения – он появился сам по себе и был, вероятно, навеян образами и воспоминаниями, которые всякий раз рождала Сухумская гора, но, будучи истинным сочинителем, Даур (а вслед за ним и мы) не мог пройти мимо него (сюжета), не мог не обратить на него никакого внимания, высокомерно отринув, уповая лишь на разрозненные кадры старой кинопленки, затерявшейся в зарослях мимозы, дикой груши и кипарисов.

Как и было обещано Иоасафом, в монастырской подсобке оказались необходимые инструменты, включая сварочный аппарат, а в местном гараже, где еще с советских времен без колес стояла «Волга» с оленем на капоте, нашелся и сверлильный станок.

Ремонт занял два дня.

Слава Богу, что это оказались простые ворота, а не описанные в романе «Феохарис» врата – «литые, чугунные… увенчанные сверху дугообразной решеткой, на которой было выведено «ATUNSHRA» («покой» по-абхазски).

Когда ремонт благополучно завершился, Абрек и Осман вздохнули с облегчением. Во-первых, потому что они так и не сумели привыкнуть к молодому, эфиопской наружности работнику и всякий раз норовили свирепо облаять его. Во-вторых, надежда на продолжение ночных встреч с топтыгиным превратилась в реальность. И наконец, взгляд Иоасафа потеплел и стал прежним – добрым и задумчивым, когда он наблюдал за тем, как две громадные псины (более семидесяти килограммов каждая) умильно дурачились, предусмотрительно отгороженные от мира стальной арматурой.

После освящения отремонтированных ворот отшельник благословил послушника Мелитона проводить Энвера в город, потому что тропа, проложенная монахами в горах, была ведома только насельникам монастыря, и опасность заблудиться здесь носила абсолютно объективный характер.

Из книги отца Меркурия (Попова) «Записки пустынножителя»: «Иногда на их пути оказывались груды больших камней – следы случившегося в далекие времена землетрясения. Необозримое скопище камней, простирающееся на многие километры от самых вершин до подножий, преграждало путникам дорогу. Монахи с чрезвычайной осторожностью пробирались через груды скальных обломков, но иногда случалось, что один из камней неожиданно сдвигался или скатывался вниз из-под ноги. Невозможно даже представить, что будет, если путник не удержится и упадет на эти каменные глыбы! Когда необходимость вынуждала монахов подниматься по каменистому склону или спускаться по нему, они шли рядом, не отставая ни на шаг, но и не обгоняя друг друга; ведь если один обгонял другого и нечаянно задевал камень, камень с нарастающей скоростью летел вниз, вызывая лавину – и тогда горе отставшему!»

Спускаться с Фуникулера рядом со своим вторым «я», «не отставая ни на шаг, но и не обгоняя друг друга», – задача, разумеется, невыполнимая, потому что расстояние между собой прошлым и собой нынешним, между собой ушедшим и собой живущим столь же огромно, как между субъективным и объективным. Оно подобно неизбывной пропасти, о которой в Послании к Евреям у Святого Апостола Павла сказано: «Те, которых не был мир достоин, скитались в пустынях и горах, в вертепах и пропастех земных» (Евр.11:38). Причем, интересно заметить, что словом «пропасть» также принято называть некрополь, кладбище, где разница между живыми и мертвыми особенно разительна.

Следовательно, предостережение отца Меркурия – «горе отставшему!» – автор трактует как «горе отставшему от самого себя», что, по сути, и является истинной сутью «мытарств», о которых писал отец Александр Мень.

Неприкаянность отставшего (ведомого) и маета ведущего, потому как и сам он блуждает в потемках, мыкается, по словам Чехова, «с места на место… и никак не найдет себе приюта», соразмерны.

Только теперь, находясь на Фуникулере, автор может осознать свою раздерганность как путь, где «судьба – это не выбор, а его отсутствие» – так говорил друг Даура писатель Андрей Битов.

Из дневника Даура Зантария: «Сегодня после работы зашел в магазин “Летний сад”. Продано книги несколько экземпляров всего. В “Гилее” – вообще не продались… Пошел в “Новый Мир” относить стихи, а их, выведенных на принтере специально, забыл. Обнаружил уже у выхода из метро… Роман мой печатали в “Знамени”, несколько лет назад это был бы всесоюзный и даже европейский имидж, а сейчас никто не знает меня и даже в снобистских книжных магазинах книгу не берут… Как жить и на что – не ведаю. Авось, что-нибудь да пошлет Господь… у меня осталось-то около двух рублей мелкой мелочью… Повесил на стенку листок-памятку, где записал, кому надо завтра позвонить. Если дозвонюсь хотя бы некоторым, кое-что выясню… по писательским делам».

Впрочем, потом по ходу пьесы выяснится, что один из адресатов «листка-памятки» убыл за границу на ПМЖ, другой болеет, и его супруга не передает ему трубку, еще один литератор запил и связаться с ним нет никакой возможности, и, наконец, одного издателя, а по совместительству бизнесмена, застрелили накануне из пистолета ТТ китайского производства.

На этом список «полезных людей» на сегодня закончился.

Обо всем этом Даур размышляет, когда, продолжая сматывать киноленту в зарослях на горе имени Сталина, доходит до конечных (для зрителя – первых) кадров эпизода, на которых изображены Аптекарский огород, станция метро «Проспект Мира», спорткомплекс «Олимпийский», превращенный в гигантскую торговую точку, и посольство Эфиопии, расположенное недалеко от дома в Орлово-Давыдовском переулке, где он жил у Лии Орловой.

«Я представляю себе материю Вселенной в состоянии всеобщего рассеяния и полного хаоса. Я вижу, как на основе всем известных законов притяжения начинает формироваться вещество и как благодаря отталкиванию видоизменяется его движение. Я испытываю чувство удовлетворения, убеждаясь, как без помощи произвольных вымыслов созидается под действием всем известных законов движения благоустроенное целое, столь схожее с той системой мира, которая находится у нас перед глазами, что я не могу не принять его за эту самую систему. Это неожиданное и величественное развертывание естественного порядка кажется мне вначале подозрительным: ведь столь сложная правильность строится на таком простом и несложном основании…

Я полагаю, что вся материя, из которой состоят небесные тела нашей Солнечной системы, т. е. все планеты и кометы, была в начале всех вещей разложена на свои элементарные составляющие, заполняющие все мировое пространство, в котором ныне обращаются эти уже сложившиеся тела. Такое состояние природы, если даже его рассматривать само по себе, безо всякого отношения к какой-либо системе, представляется наиболее простым, какое может только последовать за небытием. В то время все было еще бесформенно. Образование обособленных друг от друга небесных тел, их удаленность в зависимости от притяжения, их форма, определяемая равновесием сгустившейся материи, – все это уже позднейшее состояние… Материя, которая кажется совершенно инертной и нуждающейся в форме и организации, уже в простейшем своем состоянии таит в себе стремление подняться к более совершенному состоянию путем естественного развития…

В наполненном указанным образом пространстве всеобщий покой длится только одно мгновение. Элементы, коим присущи силы для приведения друг друга в движение, имеют источник жизни в самих себе. Материя с самого начала стремится к формированию» – так начинается сочинение Иммануила Канта «Всеобщая естественная история и теория неба».

Еще до своего переезда в Москву в 1996 году, прочитав эти слова немецкого философа, Даур был заворожен не столько содержанием (понять сентенции Канта дано не каждому, откровенно говоря), сколько стилем, литературным жестом, если угодно, хотя мудрец из Кёнигсберга никогда не был и не считал себя писателем.

Я представляю!

Я вижу!

Я испытываю чувство удовлетворения!

Я полагаю!

Писатель нашел созвучие с собственным понимаем главенства самости, из которой истинный художник-сочинитель вычерпывает так называемое вещество прозы, метафизическое по своей сути, состоящее из воспоминаний и тайн, комплексов и страхов, времени и безвременья.

Таким образом, Зантария Даур Бадзович мог вслед за Кантом Иммануилом повторять:

– Я представляю себя частью своих героев, как живых, так и мертвых. Я вижу гору, на которой среди аркад и колонн коринфского ордера стоит автор. Я испытываю, как и весь советский народ, чувство глубокого удовлетворения от проделанной работы. Я полагаю, что быть сочинителем (в рассказе «Конфетное дерево» Даур называет себя летописцем) – мое призвание, потому что еще в седьмом или восьмом классе, сейчас не помню точно, я перевел на абхазский язык главу из «Евгения Онегина».

Cвоеобразный стилистический оммаж Даура автору «Всеобщей естественной истории и теории неба» мы спустя годы обнаружим в его «Феохарисе»:

«Я знаю, что еще сплю, но уже тревожно. Это опять он, встав ни свет ни заря, помятый, нелепый, мешковатый, вскарабкался по водосточной трубе до окна моего, свесился с правого угла и вперил в меня свой, тот самый взгляд…

Я поворачиваюсь набок и тянусь за бутылкой минералки на противоположном краю стола. Дотянулся до нее пальцем и начинаю придвигать к себе. Но когда изловил бутылку и отхлебнул из нее, оказалось, что это не минералка; оказалось, что это обычная вода из-под крана: тут же я ощутил не только запах, но и привкус женского пота и мочи…

Я пробуждаюсь. Там, во сне, у меня не было ничего, кроме тоски, но тут, в яви, лекарство лежит у изголовья…

Я прислушался: да, это был щебет. Звонкий, радостный, утренний гомон птиц наполнил чашу нашего двора.

Я дома, я на воле, я снова в прекрасном Сухуме, в своей комнате, где не слышно однозвучного часового, где дверь я сам запираю изнутри! А как раз в тот моментум, когда я снова встал и подошел к окну, появилось и солнце. Оно появилось слева от меня, там, из-за горы, напоминающей, когда смотришь из окна, спустившегося на водопой медведя…

Взгляд мой, даже падая на Феохариса и его топор, был счастливый. Я чуть было не встретился с ним глазами».

А ведь тогда, в годы юности, когда подсматривал за стариком-обручником из ветвей инжира, взглядами они все-таки встретились, и Феохарис Фуникулерский тут же вышел из своего оцепенения.

Очнулся.

Взбодрился, невольно став таким образом уязвимым для искушений и трепета.

Достал из-да пазухи топорик, решительно и весьма сноровисто принялся мастерить лестницу для жившего по соседству гермафродита Миши-Маши.

Потом, когда работа был окончена, отнес изделие к металлическим воротам дома Алоизи, прислонил к ограде и постучал кулаком – мол дело сделано. И тут же поднялся лай целой своры собак, которые вместе с выводком задумчивых, придурковатого вида котов украшали одиночество Миши-Маши.

– О, благодарю вас, почтеннейший Феохарис! – раздавалось с той стороны железного занавеса.

– Всегда рад помочь доброму соседу, – отвечал плотник, улыбаясь железным, выкрашенным в зеленый цвет створкам, и под неумолкающий брех растревоженных дворняг отправлялся вниз по Шотландской улице на набережную, точнее сказать, на Брехаловку. Так в Диоскурии называлась площадка на набережной перед гостиницей «Рица», где под сводами колоннады периода рассвета империи собирались сухумские старцы, чтобы обсудить последние новости и за чашечкой самого крепкого и вкусного в городе кофе предаться воспоминаниям о былом.

А вспомнить им было что.

Например, речь председателя Реввоенсовета СССР, наркомвоенмора Льва Давидовича Троцкого о Ленине, которую он произнес с балкона гостиницы «Рица». Даур так описал эту сцену (вполне в стиле Федерико Феллини – об этом итальянском кинорежиссере мы еще вспомним на страницах книги) в своем «Феохарисе»: «На этот балкон однажды в середине двадцатых вышел Троцкий, утомленный постоянно высокой температурой… и начал речь, хотя внизу стоял единственный слушатель – маленький дядюшка мой. Гвидо Джотович стоял у арки, которой тогда еще не было, под кипарисами, которые, конечно же, были. Он стоял, отхлебывая из миски с простоквашей, которую ему в качестве некоей стипендии, как способному, выдавали в кооперативе неподалеку. А Лев Давидович стремительно вышел на балкон и, не смущаясь малочисленности аудитории, речь поймал, как на митинге. Рядом с ним, почесывая затылок и ни слова не понимая из речи вождя, встал совнарком ССР Абхазии Нестор Лакоба… Четверть часа спустя пятачок под балконом был запружен обывателями. Троцкий говорил не менее часа. Сейчас у подножия этой самой гостиницы, в дверях ресторана сидел сухумский сумасшедший и всеобщий любимец Чума, как всегда в форме моряка и с гитарой. Он сидел с сигарой в зубах, отпивая из бутылки десертного вина, и пел».

Через три дня, видимо для того, чтобы речь Льва Давидовича не канула в Лету, она была опубликована в газете «Голос трудовой Абхазии», и, в частности, процитированный товарищем Троцким наказ Ленина уважать права и интересы народа, который издревле жил на этих землях, то есть абхазов. Но в Лету она, увы, все-таки канула. Подшивка «Голоса» от 11 апреля 1924 года вплоть до 22 октября 1992 года хранилась в Государственном архиве Абхазии, пока не была уничтожена пожаром, как и весь газетный фонд архива, а также прочие национальные документы и материалы.

Пожалуй, только в памяти древних диоскурцев этот эпизод и сохранился, будучи, разумеется, расцвеченным многими подробностями, которых не могло не быть в 1924 году в Сухуме, но никаких документальных подтверждений тому, увы, не существовало. Так, на Брехаловке утверждали, что звезда некогда всемогущего Перо́ (партийный псевдоним Л. Д. Троцкого) закатилась именно тут, в Сухуме, куда страдавшего от неизвестной вирусной инфекции революционера 20-го января 1924 года кремлевские врачи отправили на лечение. Похороны Ленина, соответственно, прошли без Троцкого, и всем стало ясно, что, погнавшись за собственным здоровьем (не по своей воле, скорее всего), Лев Давидович потерял власть.

По крайней мере, на Брехаловке это было ясно как Божий день.

– Да, не оказался тогда Перо́ в нужное время в нужном месте! Бывает! Тут уж ничего не попишешь, – разводили руками любители крепкого кофе.

Слушая эти мудрые тезы, поводил левой рукой и Феохарис Фуникулерский, потому как скрюченной правой придерживал топорик, спрятанный от посторонних глаз за пазухой…

Мы помним, что на письменном столе, стоящем у окна в однокомнатной квартире в 2-м Амбулаторном проезде, в беспорядке разбросаны черно-белые фотографические карточки. На них в потусторонней задумчивости смотрит черный косоглазый кот Иннокентий, но он, разумеется, не может дать ответа, кто на них изображен, где, кем и когда они сняты.

При жизни эти вопросы и сам Даур, думается, едва ли бы осилил, просто потому что невозможно помнить все, но теперь, находясь на Сухумской горе, он определяет их происхождение безошибочно.

Ну конечно!

Все опять начинается со звуков, которые наудалую блуждают по Фуникулеру – пение птиц, шум листвы на ветру, шипение воды, которая повисает над фонтанами бликующей на солнце кисеей, смех и возгласы отдыхающих, тех самых, которые «предпочитают подниматься пешком, по пути любуясь красотами и имея фотоаппараты. На верхних площадках их ждут два ресторана, множество павильонов… Вниз отдыхающие идут уже навеселе, нарвав мимозы и других цветущих веток».

Некоторые из них даже и поют кто во что горазд – кто «Тополиный пух, жара, июль», а кто «Желтые тюльпаны», некоторые орут «Сан-Франциско – город в стиле диско», а у других неплохо получается «Сказочная тайга» «Агаты Кристи».

И вот, поравнявшись с Дауром, гости из Москвы или Краснодара, Питера или Калуги, Воркуты или Новокузнецка просят его сфотографировать их на память, а он не умеет фотографировать, просто никогда не дружил с фотоаппаратом, хотя в его детстве многие друзья-товарищи посещали фотокружки в домах пионеров и поселковых клубах, а он не посещал.

– Я не умею фотографировать, – отвечает писатель подвыпившим отдыхающим.

– Да тут и уметь-то нечего! – отвечают они хором. – Мы ведь тоже не умеем, а фотографируем. Надо просто на кнопку нажать!

– Как?

– Да вот так. – От группы отделяется рослый мужчина в тренировочном костюме «Адидас». – Вот кнопка, сюда жать, а сюда – смотреть, – говорит он и протягивает фотоаппарат.

Пауза.

Даур заглядывает в крохотное подслеповатое оконце и видит стоящих перед ним людей, но уже иначе, как-то по-другому видит – они есть, и в то же время их нет, они продолжают колобродить, но в то же время ограничены рамками видоискателя, за которые не могут заступить, вывалиться, они уморительны и жалки одновременно. Автор зажмуривается и нажимает на кнопку, на которую ему указал рослый мужчина в импортном тренировочном костюме.

Потом автор и сам попадает в кадр докучливых фотолюбителей.

– Вот и вы в историю попали, – смеются отдыхающие, – вас как зовут?

– Дауром…

– Очень приятно. – И они начинают перечислять свои имена и пожимать руку писателю-фотографу.

Спустя годы эти карточки с подписями и без обнаружатся у автора как напоминание о том, что хоть время и ушло, но мгновение остановилось, и оно, по словам Бродского, «не столь прекрасно, сколь неповторимо».

Кстати, Иосифа Александровича фотографировать научил его отец Александр Иванович (Израилевич) Бродский – военный фотокорреспондент, и потому слова нобелевского лауреата об остановке мгновения произнесены со знанием дела. И еще вот такие слова Иосифа приходят на память: «Мы благодарны черно-белой фотографии, ибо она дает волю нашей фантазии, нашей интуиции, так рассматривание становится актом соучастия, подобно чтению».

Даур будет перевозить этих соучастников своей жизни с квартиры на квартиру, его взгляд будет случайно падать на них, проникать сквозь фотографический глянец как сквозь матовое стекло или как сквозь наложенные друг на друга кадры кинопленки, когда изображение становится густым, непроглядным, оно как будто бы затуманивается, поверх него ложатся все новые и новые события, случайные сюжетные повороты, которыми постепенно обрастает авторский замысел.

О случайности же Кант рассуждает в своей «Всеобщей естественной истории и теории неба» так: «Чистая случайность выбирает из всех возможных [направлений] то, по которому движение вещества к центру переходит в круговое движение. В самом деле, вращение главной планеты нисколько не сообщает кругового движения веществу, из которого должны около него образоваться спутники: все частицы, окружающие планету, движутся одинаково с ней вокруг Солнца и, следовательно, находятся относительно ее в покое. Единственная причина здесь – притяжение планеты. Круговое движение, которое должно возникнуть благодаря этому притяжению, само по себе безразлично в отношении направления, поэтому достаточно лишь незначительного внешнего воздействия, чтобы оно было направлено скорее в одну сторону, чем в другую… Природа, будучи предоставлена своим собственным силам, даже в состоянии хаоса проявляет свои богатые возможности, а следующее за этим развитие являет столь прекрасные связи и согласия для общей пользы творения, что… они с полной достоверностью свидетельствуют о том великом бытии, в котором они в своей взаимной зависимости соединяются в общую гармонию».

О круговом движении сюжета мы уже говорили на этих страницах. Безразличие же в отношении направления этого вращения, по мысли Канта, и есть свидетельство достоверности гармонии бытия. Так, медленно спускаясь к подножью Фуникулера в попытке разгадать великую тайну своего рождения, отматывая ленту событий вспять – от 2001 года к 1953-му, – автор невольно становится заложником этой самой пресловутой гармонии бытия, которой в реальной жизни, увы, не существует. От осознания этого немудрено впасть в уныние, но если учесть, что, по словам святого Иоанна Лествичника, «уныние есть греховное расслабление души, изнеможение ума, ненависть к обету», то Дауру ничего не остается, как вспомнить очередное ироничное четверостишие Джалаладдина Руми:

Тревога не есть ненависть, странность не является грехом, а неумение молчать – предмет не столько психиатрии, сколько акустики.

Меж тем голоса отдыхающих затихают на горе, и перед мысленным взором автора величественно разворачивается естественный порядок течения времени, по крайней мере в таком виде, в каком он (порядок) сохранился в его памяти.

В 1997 году Москва отмечала свой 850-летний юбилей. В том же году на стрелке Обводного канала и Москвы-реки, что близ Крымского моста с одной стороны и Дома на набережной – с другой, был открыт 98-метровый памятник Петру I, который и по сей день будоражит воображение москвичей и гостей столицы. Наконец, в 1997 году на Красной площади прошел концерт британской группы «The Prodigy», собравшей, по одной версии, 20 тысяч зрителей, а по другой – целых 200 тысяч.

Именно в это время, прежде чем перебраться на проспект Мира, Даур Зантария обитал на Нагатинской улице недалеко от метро «Коломенская» – это между Варшавкой и проспектом Андропова.

Москва-река в здешних краях извивается полозом, выписывает такие крюки-излучины, что диву даешься. Порой даже кажется, что она течет вспять. Но нет – это обман зрения – огибает своим чередом высокие обрывистые берега, намывает огромные пойменные поля, петляет в затонах, раздвигает русло во время половодья и отступает по песчаным отмелям во время летней жары.

Появившись тут впервые, автор сразу, вероятно, вспомнил повесть Андрея Битова «Человек в пейзаже» (кстати, написанную в Абхазии), которую читал еще в 80-х, когда и помыслить не мог о том, что когда-нибудь окажется в этой местности, станет частью этого пейзажа, пусть и не принадлежа ему, но, надеясь на то, что пейзаж принадлежит ему всецело.

Хотя у Битова посыл был все-таки другим, даром что питерский человек. Читаем: «Это место мне явно не принадлежало. Я его не назову. Анонимность будет моим оправданием. Описание из опасения быть неточным будет минимальным. Тот, кто узнает, пусть простит…

Тут по холму змеей побежит белокаменная стена некоего кремля, и вы упретесь наконец в неправдоподобно прочные и толстые его ворота, а там, на территории, все другое: ровные газоны, старые деревья, храм божий… Музей и заповедник, воронье счастье. Пространство. Сначала культурное, а потом окультуренное. Несвойственно стоят здесь и старинные деревянные постройки, сами по себе очень приятные. Они свезены с Севера со всех уголков. Вы посетите избу, в которой останавливался в Архангельске Петр. Там вы смеряетесь с ним ростом и ладонью (зарубка на дверном косяке и отливка с отпечатком пятерни). Постепенно вы минуете уже окончательно отреставрированную и отрепетированную часть заповедника, все чаще станете наталкиваться на кучи строительных материалов и мусора с видом на удивительную колокольню, шедевр русской готики: островерхий многогранник ее шатра вписан в подобный ему многогранник строительных лесов, и эта непривычная глазу острота, граненость каким-то образом останется все-таки русской…

Тут шла вверх круто и высоко гнилая лестница с одним обрушенным и другим топорно восстановленным перилами. Тут была тень и серь, веяло сыростью. Все то же качество одичалости проявлялось ко всем, особенно в зеленом листе. Лист не был зелен, хотя он уже не был и пылен. Он был такой жестяной и обесцвеченный, как лист искусственного венка на заброшенном кладбище. Но стоило наконец подняться, минуя проваленные ступени, чтобы там и оказаться: наверху кладбище и было с тем мусорным венком… бурьян, поваленные кресты… Тяжко вообразить, как здесь было каких-нибудь три-четыре века назад, когда строитель пришел сюда впервые… Как тут было плавно, законченно и точно».

Едва ли, написав эти слова в начале 80-х, Андрей Георгиевич знал, что Коломенское, Нагатинский затон Москвы-реки и Перервенский гидроузел входили в 30-е годы в лагерную систему ОГПУ-НКВД СССР и были подразделением так называемого Дмитровлага (Дмитлага), созданного для строительства Канала Москва – Волга им. Сталина (позже переименован в Канал им. Москвы). Информация об этой гулаговской стройке в Москве до недавнего времени была засекречена, но следы былого и местные легенды не могли пройти мимо Битова и, вполне возможно, оказали воздействие на писателя, подсознательно ощутившего сумрак, «тень и серь» этой местности, в которой «шедевр русской готики» сосуществовал с Нагатинскими шлюзами в конструктивистском стиле, а Иоанно-Предтеченский храм в Дьякове (предположительно тут находилось лагерное отделение для содержания священников, а также место их массового захоронения) немыслимым образом сочетался с жутковатым зданием больницы речников 1931 года постройки.

Вот так у Битова всегда – откуда-то издалека, из глубин памяти, подсознания ли, начинается медленное истечение текста, который сам по себе и есть поток мысли как антипод потока сознания. Погружает он в себя неотвратимо, и уже невозможно выбраться из этой густой, всеохватной пучины, ее можно только переплыть, то есть победить в этом изнурительном «заплыве по ртутной реке».

То место, где в 1997 году оказался Даур, Битов описал так: «Оно было внезапным, это место. Или стало внезапным… Здесь строилось и жилось; все прямо и прямо, проспект, ни в чем не изменившись, становился шоссе; те же многоэтажные мертвенно-бледные коробки, равно нежилые: заселенные и незаселенные, достроенные и недостроенные; людей не было видно, чтобы они входили или выходили из них; казалось, едешь по одному и тому же месту, то есть как бы и стоишь; и вот на пределе города, когда шоссе уже окончательно ныряло в не столь освоенное пространство России, надо свернуть налево, и усыпленное однообразием дороги сознание оказывается совершенно не готово к восприятию…

Во-первых, холмы, во-вторых, деревья. Будто земля задышала, будто вздымается и опускается грудь – вы и дышать-то начинаете в такт взгорбам и поворотам дороги, уже по-человечески узкой…

Крут был берег, так же широка река, так же внезапно отступал он, оставив под собой нежно-зеленое озеро пойменного луга, и вдали вдруг поворачивался как от окрика и замирал в далекой синеве леса, словно река, вильнув, поменялась берегами, и левое стало правым, а правое левым… и небо, разве чуть подвыцвев, оставалось, наверно, прежним…

Большего природа предложить не могла. Завершенность предложенного была очевидна. В такие места просится храм, кремль, город. За какой-нибудь век люди справились с этим пространством, в него вписавшись, и оно стало культурным…

Пройдет время (и небольшое!), и, прежде чем все здесь снова начнет рассыпаться (на этот раз еще быстрее), будет-таки пауза времени, когда все станет так: почти как было. Время ведь тоже трудится, как человек: сначала совершенствуя и лишь потом – разрушая».

Отсутствие людей сближает эту возвышенность над Нагатинским затоном с Фуникулером – по крайней мере, в воображении читателя. Другое дело, что место позднесталинской античности тут занимает белокаменная древность эпохи Василия III, воспетая Сергеем Михайловичем Эйзенштейном в эпическом байопике (опять же позднесталинском) «Иван Грозный».

Даур вслед за Битовым не мог не увидеть кинематографичность этого брейгелевского пейзажа с видом на пойму реки, на деревянные постройки, разбросанные по берегам, на земляные уступы, расчерченные кривыми деревьями – золотыми осенью и черными зимой.

Отсюда, от деревни Дьяково, в 1973 году разглядел сквозь февральскую мглу одиноких людей, бредущих по заснеженным горам, равнинам и оврагам вдоль русла безымянной незамерзающей реки, Андрей Тарковский в своем «Зеркале», услышал звучащие над этим безбрежным белым пространством слова:

Это были слова его отца – Арсения Александровича Тарковского.

Интересное наблюдение – сын слушает отца, стоя на горе.

Но слышит ли отец сына?

Сказано у евангелиста Матфея – «около девятого часа возопил Иисус громким голосом: Или, Или! Лама савахвани? То есть: Боже Мой, Боже Мой! Для чего Ты Меня оставил?» (Мф. 27:46). Это событие, как известно, произошло на горе Голгофе.

Спаситель видел всех этих людей, которые снизу смотрели на Него, висящего на кресте. Вероятно, слышал их ропот и возгласы, плач и хохот, но ответа Отца во всей этой какофонии звуков не было, потому что Он не оставил Сына Своего. И, стало быть, не только слышал, но и видел гибнущего на кресте богочеловека.

«Мне моего бессмертия довольно» – кому приписывает эти слова Арсений Александрович?

Всевышнему?

Умирающему и воскресающему Спасителю?

Или себе, ходящему «по беленым, белесым санаторным коридорам Дома творчества то с костылем, то на протезе, на деревянной ноге»?

Это Битов так о нем говорит и далее продолжает: «Как бы он ни ходил – он всегда летел! Он знал себе цену. Знал поэзию, знал цену поэзии.

Сын (его) был тогда чрезвычайно знаменит. А отец – хорошо известен в узких кругах. Обойма мнений имела о нем мнение…

В Доме творчества какие-то трогательные люди, впрочем, даже писали стихи о том, как Тарковский кормит птиц. Я же относился к нему (сейчас мне так кажется, тогда не казалось) как-то слишком запросто.

Потому, что он позволял так…

Конечно, более молодой автор больше погружен в переживание собственных текстов. И старшего, более умудренного, относит автоматически к тем, кто все уже прошел.

А на самом деле, я думаю, люди ужасно нуждались в том, чтобы с ними поговорили. Чтоб их послушали. Он явно доверял мне.

Я сейчас могу сказать, что я его доверием не воспользовался.

Может быть, и не мог. Он был более тонким существом, чем я! С возрастом начинаешь понимать, что слишком много тобой расставлено защит. Бронировок.

Считалось, что я – тонкий человек. На самом деле – нет. Недостаточно тонкий – для него.

Но именно это я в нем и ценил.

И осталось – как он летает, как он тратит время, как хранит свое достоинство. Как он сдержан – до такой простоты и такой скромности. Якобы простоты и якобы скромности».

– Точно! Себе и приписывает Тарковский-старший данные слова! – осеняет автора мысль. – Вот оно что, оказывается! И все-то этот Битов подмечает, все размысливает! – добавляет он в изумлении.

О том, кто такой Андрей Битов, Даур узнал в начале 80-х, после того как в 1978 году в американском издательстве «Ardis Publishing» вышел роман «Пушкинский дом», а в 1979-м в том же издательстве – альманах «Метрополь», среди авторов которого оказался и Андрей Георгиевич. Как это было в эпоху брежневского «расслабленного социализма», информация «из-за бугра» традиционно носила полузапрещенный и, соответственно, скандальный характер, что придавало ей (информации) особенную остроту и новизну. Имя Битова оказалось на устах не только кухонных диссидентов, но и вполне державных любителей и знатоков русской советской литературы. И это при том, что Битов был членом СП СССР с 1965 года, а также автором десяти книг прозы, вышедших в советских издательствах.

«Информационная бомба», говоря современным языком, взорвалась столь громко, сколь это было возможно только в СССР, где, при всей борьбе с гниющим капиталистическим Западом, преклонение перед достижениями и ценностями европейской цивилизации хоть и не афишировалось, но и не отрицалось тотально (даже на самом верху).

Впервые роман «Пушкинский дом» Битова был опубликован в СССР в 1989 году в издательстве «Современник». Этот концептуальный и парадоксальный текст, написанный в 1964–1971 годах, поверг советскую читающую публику в шок. Оказалось, что так писать можно вопреки нерушимым, как мыслилось, железобетонным, твердокаменным конструкциям критического и социалистического реализма.

В числе поклонников битовского романа оказался, что и понятно, Даур Бадзович.

И вот представим себе такую картину: Даур сидит за столиком на верхней веранде заведения «Амра» (солнце по-абхазски, луна-амза, как мы помним, стоит на Фуникулере) и пьет кофе. Тут все пьют кофе (тот самый – лучший в городе), потому что на остальные яства денег нет.

Читаем в его рассказе «Конфетное дерево»: «Я люблю просиживать на кафе-терассе “Амра”, маленьким пирсом входящей в море. Оно, т. е. море, там и воспринимается как декорация. Как крашеный феллиниевский целлофан или вид из окна Мадонны у старых итальянцев» и далее – «сегодняшний Феллини в Италии, которая, как известно по карте, полуостров и отовсюду омывается морем, снимает море в павильоне. Крашеный целлофан колышется как надо, и все в порядке».

Ах, этот целлофан из картины «И корабль плывет…» («E la nave va»), что постоянно куда-то улетает, по крайней мере создает видимость полета, но всегда при этом остается на месте, шелестит, поблескивает в лучах заходящего солнца, гулко хлопает в зарослях металлических свай, на которых «Амра» и стоит в ста метрах от берега.

Сидя на верхней палубе заведения, можно даже предположить, что где-то там в недрах этого воображаемого корабля, который никуда не плывет, работают специальные машины по раскачиванию крашенного в цвет морской волны целлофана, а управляют этими механизмами могучие, скуластые, белозубые рабочие, по крайней мере именно так выглядят кочегары грандиозного дредноута «Gloria N.» из фильма Феллини.

Размышляя об этом, Даур не без гордости вынужден признать, что «еще остались в Абхазии род Ванача и род Джения, что соответствует Венеции и Генуе, и фамилия автора сих строк есть сокращенное Санта-Мария (Зантария. – М. Г.). Бытует также много имен, как то: Сандро, Джотто, Джанваз, а прокурора, так его вообще зовут Гвидо Джоттович. Соседние с нами мингрельцы тоже сохранили имя Лаврентий» (Laurentius – житель древнего города Лаврент, колыбели латинов, отсыл к одному известному высокопоставленному мингрелу тут очевиден).

Рабочие иллюзорного «Титаника» понуры и чумазы.

Они перепачканы углем и машинным маслом.

Что-то выводят себе под нос печально.

Даур прислушивается: да, они исполняют песню рабов-иудеев из оперы Джузеппе Верди «Набукко», делая это doloroso (грустно).

И вот, когда солнце почти полностью прячется за целлофановым горизонтом, на рейде Сухумского порта появляется «Комета», прибывшая из Батума. Сей регулярный рейс не заслужил бы никакого особого о себе упоминания, если бы не одно важное обстоятельство – на борту данного теплохода на подводных крыльях в Диоскурию прибыл автор «Пушкинского дома» Андрей Георгиевич Битов.

И вновь видится уместной музыкальная аллюзия – опера Николая Андреевича Римского-Корсакова «Садко», о которой уже шла речь в главе «Фуникулер» этой книги.

Исполняя песнь Варяжского гостя, Битов ступает на Сухумский причал:

Для древней Диоскурии подобный поворот событий не является чем-то совершенно немыслимым – более того, было бы странно, если бы Битов оказался в этих диковинных краях буднично, как сотни обычных отдыхающих и туристов. Нет, не таков Андрей Георгиевич! Следует уточнение – хоть петь Битов толком не умел, но на сей раз звучал он голосом самого Николая Гяурова – величественно и задушевно.

Целлофановое море роптало.

Кочегары двухпалубной «Амры» приветствовали солиста.

Вдоль набережной и причала загорались огни в знак прощания с окончательно ушедшим за горизонт солнцем.

Было в этой сцене что-то эпическое и одновременно трогательное, что-то от легендарной финальной сцены из картины «8¹/₂» – «Otto e mezzo» все того же эксцентричного Федерико из Римини.

Даур с удивлением наблюдал за тем, как голос «варяжского гостя» становился все менее зычным, а поступь – все менее пафосной. В его сольное выступление постепенно вступали духовые, струнные (бухали бас-гитары) и ударные инструменты, появлялся ритм, и многие амретяне, завсегдатаи «Амры», пускались в пляс.

«Явление Битова народу», – подумалось автору.

Затем под аплодисменты благодарных зрителей Андрей спустился с причала и, закатав штаны до колен, вошел в воду (жест настоящего большого русского писателя – омочить ноги!).

Читаем в романе Битова «Ожидание обезьян»:

«Окунулся в Черное море в виду белоснежного лба гостиницы “Абхазия” (построенной по проекту академика Щусева, как и гостиница “Аджария”, что в Батуме, для запланированной Сталиным конференции стран-союзниц, ни там, ни там, однако, не состоявшейся, а потому получившей название Ялтинской). Чтобы скобки не были такими длинными, с этого и начнем подслушивать разговор в кафе “Амра”, что выдается белым молом в Черное море напротив гостиницы “Абхазия”…

– А что, и была бы тогда Сухумская конференция…

– И Черчилль и Рузвельт приехали бы тогда в Сухум…

– И сидели бы они, как мы с тобой…

– И пили бы кофе на Амре…

– Амры тогда не было…

– Амра была всегда!..

– Черчилль пил только армянский коньяк…

– С каких это пор?

– А вот как раз на Ялтинской конференции и решили. Каждый год Сталин отправлял ему вагон лучшего армянского коньяку».

Как мы помним, на Брехаловке и в ее окрестностях подобные разговоры звучали от заката до рассвета.

Познакомившись с известным русским писателем и пригласив его к своему столику, Даур, разумеется, поведал ему историю о Льве Давидовиче Троцком, который рядом, буквально с соседнего балкона гостиницы «Рица», обращался к сухумским трудящимся с пламенной речью о почившем вожде мирового пролетариата. А присутствовавший при этом Нестор Аполлонович Лакоба старательно делал вид, что все понимает, но вовсе не потому выглядел беспомощно, что был глуп и необразован, а потому, что был слабослышащим и в партийных кругах имел прозвище «Глухой».

Потом, что и понятно, разговор постепенно перешел к «Пушкинскому Дому»…

Вот таким образом и появился в жизни Даура Битов – просто вышел из морской пучины, когда бессмертная кровь богов смешалась с соленой волной целлофанового прибоя, что, кстати, вполне вписывалось в мифологию античной Диоскуриады.

Спустя годы на Нагатинской улице в Коломенском, где «слякоть… снег тает, не холодно… месторасположение, как выразился один мой земляк, находится «на конце географии» (из дневниковых записей Даура Зантария конца 90-х), эта встреча у подножья Фуникулера будет видеться уже не столько как факт литературной жизни двух писателей, сколько как свидетельство бытования двух литературных персонажей внутри текста, написанного ими самими. Иначе говоря, текста, в котором вымысел сосуществует с реальностью, реализм – с сюрреализмом, а хронология носит характер субъективный, потому что объективна только смерть, а «человек (в живых пребывающий, разумеется) – это и есть текст» (А. Г. Битов).

Впрочем, сейчас, находясь на Сухумской горе и возвращая колесо сюжета к своему началу, Даур может усомниться в этих словах автора «Пушкинского дома» – ведь он сам в данный момент уже находится за окоемом, а текст, как мы видим, живет сам по себе, вырастает теперь уже из объективного взгляда, из видения автора, но при этом субъективен. Вот в чем таится загадка и парадокс одновременно.

Битов говорил: «Текст – это не река, в него второй раз не войдешь». Но теперь мы вместе с автором имеем возможность, оказавшись здесь, на берегу Москвы-реки в районе Нагатинского затона, выйти из повествования, начатого в Сухуме, развить его вопреки всякой хронологии и здравому смыслу (с этой сентенции мы начинали нашу книгу) и потом вновь в него погрузиться, не теряя при этом интонации, ноты и состояния.

Так, например, наслушавшись историй о Льве Давидовиче Троцком, Черчилле и Франклине Делано Рузвельте, Феохарис Фуникулерский возвращается к себе на угол Гулиа и Шотландской, а Миша-Маша уже стоит на башне дома Алоизи, куда забрался при помощи специально для него сделанной лестницы, и неторопливо наводит зрительную трубу нивелира, стоящего на треноге, на окрестности Фуникулера. Казалось бы, все ему здесь ведомо до мелочей, но, поди ж ты, снова и снова он открывает в этой бесконечной панораме что-то новое, будь то закат или рассвет, лето или зима, весна или осень.

Читаем у Даура: «Хочешь ручья – он журчит слева и справа, хочешь безмолвия – вот оно. Вдруг я захотел, чтобы время, которое сейчас замерло, никогда не включалось снова, а если невозможно ему не включаться, тогда мне умереть и остаться здесь навсегда… Я с недавних пор стал жить неторопливо, потому что понял: только смерть моя очистит воздух… вернет все утраченное, даст мне время, чтобы успеть».

– Успеть что? Все сделать?

– Нет! Все сделать невозможно!

– Тогда все вспомнить? Или хотя бы все…

– Вспомнить все, в принципе, тоже нереально…

Но тут, по мысли писателя, этнографа, мистика Карлоса Кастанеды (1925–1998), необходимо понимать, что «вспоминание не имеет ничего общего с воспоминанием… воспоминание (remembering) связано с обыденным способом мышления, тогда как вспоминание (recollecting) зависит от движения точки сборки… Ключом к движению точки сборки является перепросмотр (recapitulation) собственной жизни». Перепросмотр, в свою очередь, начинается с думания, с воспоминаний о наиболее важных событиях своей жизни. Затем от думания происходит перемещение к реальному пребыванию в месте события (именно по этой причине, непроизвольно, в этой книге столь подробно описываются все адреса и локации, связанные с Дауром и его героями). Таким образом сдвигается точка сборки в то положение, в котором она находилась, когда совершалось это событие. Следовательно, вспоминание является умозрительной реконструкцией, тогда как воспоминание – хранилищем, архивом, на недрах которого лежит вековая печать.

Кастанеда утверждает также, что работать с воспоминаниями необходимо в обратном порядке – сперва недавние, потом более старые, до тех пор, пока все они не будут проработаны и не будет достигнута первооснова, их начало.

Так происходит «величественное развертывание естественного порядка» (Кант) в обратном направлении, порядке от конца к истоку, и никак иначе. Данное развертывание совершается постепенно, по мере протекания думания. Этот процесс носит вневременной характер, он может происходить как наяву, так и во сне. Кастанеда замечает, что перепроживание всей жизни «высвобождает заключенную в нас энергию, без которой подлинное сновидение невозможно».

Таким образом, следуя этой логике, опомниться, вновь прийти в себя, освободиться от собственных комплексов и страхов можно, лишь раскопав самого себя без остатка (разумеется, приходят на ум «самокопания» Достоевского), стать частью сновидения, которое всегда с тобой, которое не противостоит яви, а лишь дополняет ее.

Если учесть, что Даур читал «Учение дона Хуана» Карлоса Кастанеды, вышедшее в Петербурге в 1991 году, то можно предположить, что размышления перуано-американского мистика о времени и памяти, о сновидениях и подсознательном не могли не произвести на него сильного впечатления.

Следует заметить, что в начале 90-х на просторах бывшего СССР Кастанеда занял особое место в умах как столичных постсоветских интеллектуалов, так и новоявленных провинциальных растаманов, озабоченных поиском новых сущностей и новых путей. Карлос предоставил им такую возможность, погрузив в мистические тайны перуанских магов по расширению сознания. Все это, впрочем, лежало на поверхности, как и всякая экзотика (для постсоветского человека совершенно немыслимая), а идти дальше, вернее вглубь, философских текстов Кастанеды могли далеко не все, потому как не все имели соответствующий интеллектуальный, нравственный и жизненный багаж.

Даур Зантария, родившийся 25 мая 1953 года в селе Тамыш Очамчирского района Абхазской ССР и проведший годы юности среди простых людей, что впоследствии станут героями его произведений, мог по особому относиться к магии Кастанеды, который, по одной версии, тоже появился на свет в деревне недалеко от Сан-Паулу и имел объективную возможность погрузиться в эзотерическое мировидение людей, традиционно живших согласно знаменитой мексиканской пословице – «они пытались похоронить нас, но не знали, что мы семена».

Впрочем, тут следует оговориться – как и в случае с Кантом, тексты Кастанеды скорее привлекли внимание Даура именно своей необычной языковой стилистикой, интонацией, которая показалась ему знакомой.

Из книги Карлоса Кастанеды «Двойное кольцо силы»: «Она стояла, подбоченясь и слегка расставив ноги, и смотрела мне в лицо. Она была одета в светло-зеленую юбку в складку и вылинявшую блузку. Ее юбка была гораздо короче тех, которые она обычно носила. Я не мог разглядеть ее волос: она перевязала их широкой повязкой, похожей на тюрбан. Она была босая и ритмично постукивала своей большой ступней по земле, улыбаясь с простодушием юной девушки. Мне еще никогда не приходилось видеть женщину, которая распространяла бы вокруг себя столько силы. Я заметил странный блеск в ее глазах, волнующий, но не пугающий…

Она подошла ко мне, улыбнулась и мягко взяла меня под руку…

Ее улыбка застыла, и глаза остекленели. Она была так близко, что я ощущал касание ее груди. Мое смятение возрастало, но я попытался убедить себя, что причин для тревоги нет…

Я заметил, что весь дрожу.

– Дай мне посмотреть на тебя, – сказал она. – Нагваль говорил нам, что ты – дьявол».

– Ну чем не Владычица Рек и Вод из «Золотого колеса», чем не Дева из Племени Летящих Ножей, Осенние Волосы из повести Даура «Кремниевый скол», чем не Енджи-ханум, которую, увы, обошло счастье! – воскликнет проницательный читатель.

Воскликнет и процитирует практически наизусть, лишь изредка подглядывая в текст: «Енджи-ханум присела в гамаке, посмеиваясь и рассматривая пастуха лукавыми глазами. Погиб, о, погиб считающий, что понял женщину! Она оглядела его лучистыми глазами от презренных ног до презренной головы, подобно тому как светлое солнце льет лучи на ехидну…

Она пожаловалась на простуду. Поди знай, как умудрилась она простудиться в такую жарищу. Велела натереть себе козьим жиром подошвы ног и ребра. Пастух вспыхнул было. Он ни от кого не зависит! Он горец, он вольный, он никогда никому не служил. Пусть бы натирал ей тот, кого она спровадила. Но ей, нежной-нежной, как годовалый козленок, невозможно было отказать.

Он начал с пяток. Еще! Еще! Что “еще”? Можно подумать, что он обязан. Хотя бы лежала спокойно. Когда стал натирать ей ребра, это понравилось ему самому. Но она ворочалась, мешала. Его сердце потеплело, как свежезаготовленный сыр. И кровь в жилах познала неведомые ему доселе теплоту и волнение. Еще больше размягчился он, натирая ей грудь. Ручищи его, ни к чему, кроме держания пастушьей палки, не приспособленные, размягчились, но как она, бедовая, мешала! Мешала, вертелась, хватала его за руки. Пастуха уже бросало в жар, у него кружилась голова…

“Не обманываешь ли, моя госпожа?” – спросили его глаза.

“Не бойся же, мой дурачок”, – ответили ее глаза».

Конечно, Дауру был ближе текст, нежели философия текста, ведь процесс думания для него всегда имел прикладной характер, а писательство являлось таким же повседневным трудом, как и ремонт металлических ворот в горном монастыре или сооружение деревянной лестницы, ведущей на башню дома Алоизи.

Хотя у Карлоса Кастанеды она вела бы непременно в Уку Пача – загробный мир инков.

А во сне ветхозаветного патриарха Иакова – на небо…

Из окна квартиры на Нагатинской виден парк, за ним Москва-река, затем урочище Тюфелева роща и ЗИЛ – места в 90-х не самые спокойные в городе.

По берегам излучины – заброшенная промзона, склады и километры бетонных заборов.

По ночам тут иногда слышны выстрелы. Нечасто, конечно, но случаются и настоящие перестрелки.

Соседи по лестничной площадке – они всю жизнь проработали на ЗИЛе – говорят, что это развлекается «братва» с заречья.

Умельцы, которые раньше точили коленвалы и муфты переключения передач в заводских цехах, теперь в своих гаражах переделывают газовое оружие в боевое – хороший заработок, кстати сказать.

За окном тишина.

Наступает «ощущение предвкушения сна», которое, увы, не всегда этим самым сном заканчивается.

У Даура, в частности.

Предвкушение как ожидание.

Ожидание как мечтание.

Мечтание как воображаемый результат.

Читаем в неоконченном романе «Феохарис» такие поэтические строки:

– Сейчас половина двенадцатого ночи… Выключу компьютер и пойду смотреть перед сном телик, – говорит автор (в квартире на Коломенской, как мы видим, телевизор все-таки присутствует – «Sharp» с диагональю 14 дюймов).

Нажимает черную клавишу вкл (пульт давно потерян), и в тишину Коломенской ночи врывается электрический голос диктора:

– Вчера утром, как сообщают грузинские источники, на Марухском перевале Главного Кавказского хребта, который разделяет Грузию и Россию, высадился абхазский десант. Находящиеся там грузинские формирования пытаются уничтожить десант. Есть убитые и раненые. Кодорское ущелье, где идут бои, – единственный район Абхазии, который после войны 1992–1993 годов остался под юрисдикцией Грузии. Как утверждает высокопоставленный представитель МГБ Грузии, боевые вертолеты, которые вместе с абхазскими вооруженными формированиями участвуют в боевых действиях, принадлежат российским миротворческим силам.

Показ хроники событий сопровождает грохот артиллерийской стрельбы, хриплые голоса, вырывающиеся из рации, свист пуль.

Даур убирает звук, и экран начинает плеваться мелькающими вспышками, которые, перекрывая друг друга, носятся в темноте как бесноватые.

Сейчас лучше смотреть в окно, потому что все равно ничего невозможно разобрать в этом мельтешении, в этой какофонии цвета и света при выключенном звуке.

Однако мы знаем, что даже самая глухая, гробовая тишина полнится звуками.

Так происходит и на этот раз.

Со стороны Тюфелевой рощи внезапно раздаются хлопки пистолетных выстрелов – рваные, гавкающие, пробивающие пространство навылет, они потом еще долго висят в воздухе.

Так стреляет только ТТ.

Что-что, а отличить его от Макарова, Стечкина и уж тем более от нагана, скорее всего украденного откуда-нибудь из краеведческого музея, Даур может безошибочно.

Писателю только и остается усмехаться:

– А еще говорят, что нечасто тут стрельба приключается! Вот пожалуйста, который уже раз!

Однако вернемся на Фуникулер, где, собственно, и происходит кастанедовское «реальное пребывание в месте события», на гору Чернявского или имени Сталина, на метафизическую Голгофу, в конце концов, откуда наш автор рассматривает недавние события из своей минувшей жизни, постепенно переходя к эпизодам «более старым», прорабатывая их, чтобы дойти до начала, до первопричины всего происходящего.

Сюжет, таким образом, собирается вопреки будничной хронологии, но сообразно с «естественным порядком» бытописания, когда оживают не только воспоминания и их персонажи, но и сам автор.

Профиль местности ко многому обязывает и многое объясняет.

Равнина придавливает, вестимо.

Скалистый пейзаж страшит.

Береговая линия вводит в заблуждение.

А «в пустынях и в горах, в вертепах и пропастех земных» (Евр. 11:38 [619]) обретается надежда на спасение. Как этого не знать автору, наблюдающему за собой со стороны, когда он как наблюдатель ведает о себе все, а как объект наблюдения не знает о своей будущности ровным счетом ничего.

Итак, мучительно восходя всю жизнь на вершину, делая остановки, чтобы отдышаться, впадая при этом в уныние, испытывая крайние формы отчаяния, но заставляя себя все-таки двигаться дальше, сколь же отрадно, будучи за окоемом, с легкостью сбегать вниз по хоженым раньше тропинкам, любоваться пейзажем, слушать пение птиц и прочие звуки – паровозные гудки, например, и далекую перестрелку бандитов, выпуски «Нашего радио» в эфире и шум ветра, лай собак за забором дома Алоизи и жалобные переборы баяна, несущиеся из открытого окна панельной многоэтажки на Нагатинской улице.

Коломенский эпизод, запечатленный на кинопленке, что извивается полозом в зарослях розмарина и олеандра, напомнил о себе вот таким неожиданным образом – ручной тульской гармоникой 1987 года выпуска, —

которую услышал автор, спускаясь к Москве-реке, проходя через дворы, заставленные гаражами-ракушками (теперь их уж и не встретишь в городе) да заброшенными грузовиками со спущенными колесами, минуя трехэтажные особняки, построенные еще пленными немцами в 1948 году, вдыхая их запахи – керосина и мусоропровода, угля и сырого цемента.

На склоне обрыва тут стоял оштукатуренный деревянный дом, во дворе которого были сложены гранитные плиты. Некоторые из них выглядели обработанными и даже хранили на своей кремниевого отлива поверхности остатки надписей и обрывки орнамента, а другие, напротив, имели вид дикий и неухоженный, словно бы их только что откололи от неведомого и угрюмого монолита и бросили на землю врастать в нее, все более и более уходить в преисподнюю.

Скорее всего, это была мастерская какого-то известного советского скульптора-монументалиста. Одного из тех, кто без устали ваял рабочих и колхозников, вождей и гигантских женщин с огромными грудями и снопами пшеницы в корявых, как ветви дуба, руках, а еще надгробные памятники и мемориальные доски сооружал каменотес-великан. Почему-то он виделся именно великаном, вооруженным зубилом и кронциркулем.

Во всем здесь – в овраге – чувствовалась какая-то кладбищенская тяжесть, торжественная заторможенность, когда над пропастью (этим словом, как мы помним, также принято называть некрополь, место погребения) мимо многоэтажных домов едва убредала к обморочной Москве-реке дорога, заваливалась с уступа на обочину и засыпала в ней. А на уступе том, как контрапункт, стоял геодезист и при помощи нивелира на треноге исследовал разность высот между точками на местности – холмами правобережья и цехами ЗИЛа, что серели на левом берегу.

Где-то там по ночам и баловалась «братва», постреливая своих и чужих из переделанных, китайского производства пистолетов ТТ с перебитыми номерами.

Скорее всего, проницательный читатель уже заметил, что тема стрелкового оружия стала звучать в этой книге все чаще и чаще, как предвестник чего-то грозного, неотвратимого. Того, о чем Даур писал так: «Будет такое время, когда вынудят людей покинуть свои очаги и могилы и уйти на нагорье, где они познают горечь чужого хлеба; что сады, виноградники и лужайки перед домами зарастут терном, а собаки будут выть от голода и одичания; и что будет такое время, когда небо покроется свинцом, и холмы задрожат, и горы; и что свиньи попробуют человечьего мяса, потому что живые не будут успевать хоронить мертвецов».

Очевидна апокалиптическая перекличка со знаменитыми словами апостола и евангелиста Иоанна Богослова: «И небо скрылось, свившись как свиток; и всякая гора и остров двинулись с мест своих» (Откр. 6:14).

Однако в нашем случае, находясь на некотором отдалении от событий, которые уже произошли, правильней было бы говорить об их художественном осмыслении, об их прорастании из прошлого в будущее, в котором сейчас находится автор, а стало быть, может, говоря словами Бродского, увидеть «различие между устрашающим и трагическим».

Пережитая трагедия, как известно, оставляет за собой шлейф воспоминаний, становится хранилищем устрашающего, архивом зловещего, на недрах которого лежит вековая печать (не вспоминаний, потому как реконструировать, перепрожить трагедию заново невозможно, ведь она единична и уникальна как смерть).

Пистолет за поясом – примета времени, единственная возможность оперативно решать нерешаемые вопросы, чувствовать себя уверенно и авторитетно в любое время суток, в любом месте и в любом обществе.

Из неопубликованного романа Даура Зантария «Феохарис»: «Заехал по пути в квартал, именуемый Теплым Станом, где в некоем общежитии меня ждало орудие возмездия. Пистолет ТТ… Я немедленно вооружился – нет, не театральным биноклем, а сверкающим бронзой ТТ… на который был навинчен самодельный глушитель изделия моего кузена Анастаса».

Так и есть, герой Даура заехал на улицу Миклухо-Маклая, куда во второй главе этого повествования, по-брейгелевски сутулясь, удалились собаковод со своим четвероногим собеседником, туда, где, как известно, находилось общежитие Университета дружбы народов имени Патриса Лумумбы, стало быть, к Лумумбе (в просторечье) и удалились.

Бывало, конечно, что во время вечерних прогулок говорящая собака, не разобрав толком в тропаревских сумерках, что происходит, начинала лаять на темнокожих студентов Лумумбы, которые таинственно выходили из темноты и в ней же не менее загадочно растворялись. Хозяин, разумеется, успокаивал своего питомца (назовем его Вальтером – кстати, тоже известная немецкая фирма по производству стрелкового оружия, «Carl Walther GmbH Sportwaffen»), потому что кто-нибудь из неизвестных прохожих, хотя бы и герой «Феохариса», оказавшийся именно в это время и в этом месте, мог запросто достать пистолет с глушителем (или без) и пристрелить сначала бешеного пса, в целях самообороны, а потом и его владельца – в целях профилактики.

Вальтер же, будучи весьма послушной собакой, немедленно замолкал и виновато смотрел на своего хозяина, имевшего в тот момент вид строгий и напряженный. Да, не хотелось ему получить пулю ни за что ни про что, ведь в середине – второй половине 90-х это было делом обыденным.

– Вот что ты лаешь? – звучал вопрос.

– Мне показалось подозрительным, что от прохожего пахнет керосином, – отвечал Вальтер, – я почувствовал в этом угрозу.

– Каким еще керосином?

– Обычным керосином, на котором хозяйка на даче в Заветах Ильича обычно готовит еду.

– И вправду, – произносил собаковод и поводил ноздрями, улавливая слабое дыхание керогаза.

Еще одна примета времени?

Вполне возможно.

Читаем у Битова: «Руки же у него отдавали керосином потому, что он только что зарыл свой ТТ в огороде в ухоженную грядку с оружием, а ее приходится поливать керосином, чтобы не ржавело».

Вот оно, оказывается, в чем дело!

Стало быть, правильно сделал хозяин Вальтера, попросив своего подопечного замолчать – ведь, получается, от керосина и до пальбы недалеко, особенно когда нервы на пределе, а «крутые парни на “Jeep”ах и с пистолетами “ТТ”, выбрасываемыми ими после дела» (Даур Зантария), страдают нервным тиком – непроизвольным подергиванием головы, ставшим результатом контузии, полученной в ходе очередного побоища где-нибудь в Солнцеве или Гольянове, на Щелчке или в Балашихе, в Братееве или на Южнопортовой.

«Никого не жалко, никого, ни тебя, ни меня, ни его», – пелось в известной песне группы «Ленинград», которую, как и «Человек и кошка», днем и ночью крутили на «Нашем радио».

старательно выводил баянист в одной из малогабаритных квартир в панельной многоэтажке на Нагатинской улице. Раньше это называлось «страданиями», теперь это больше походило на исповедь.

И вот, повторяя сей незамысловатый куплет, а еще вдыхая запахи керосина и мусоропровода, угля и сырого цемента, автор спускается вниз, где плотность данных миазмов постепенно разряжается, рассеивается под воздействием брожения речной прохлады, а мелодия затихает сама собой.

Из повести Даура Зантария «Кремниевый скол»: «У подножья Святой Горы речка раздваивалась. Один рукав ее приводил в движение две недалеко отстоящие друг от друга мельницы на зеленом лугу, усеянном великолепными мшистыми камнями…

От Валуна начинался крутой склон, поросший самшитом. Оттуда, снизу, едва доносился шум реки. А дальше виднелся альпийский луг, потом холмы, вереница холмов, а за холмами – покрытая буйной растительностью равнина – до самого моря, отвесно бледневшего у горизонта. Перспектива была прозрачна и ясна. Казалось, глаз видел в десятикратном размере. Бледное солнце повисло над бледным морем вдали, а ближе, над равниной, тянулся вечерний дымок.

Но нигде на земле не зияли глиняные раны, не было видно безвкусных новостроек,

Буйный тропический лес покрывал весь окоем, знакомый и одновременно незнакомый. Словно на миг явился облик древней земли, нетронутой, свободной».

– Позвольте полюбопытствовать, – обращается писатель к геодезисту, совершенно увлеченному своей работой, – что вы измеряете?

– Будем возводить тут мост, – отвечает землемер, не отрываясь от окуляра.

– А разве метромоста недостаточно?

– Нет, конечно, – звучит ответ, – Москва-то растет, а здесь самое удобное место для строительства… Не хотите ли взглянуть?

– Конечно! – с воодушевлением отвечает Даур, приникает к видоискателю нивелира и начинает наблюдать картину удивительную: «Широкая долина, зеленеющая между берегом реки и голой стеной скалы с глазницами двух пещер. В центре Зеленой Долины стояло огромное дерево. В тени под деревом расположились старцы – библейские, именно библейские, но не как на привычных картинах Ренессанса, а с более языческой, генетически узнаваемой достоверностью. Спокойные, просветленные, сидели они под сенью Древа и, созерцая Жизнь Народа, улыбались. Старейший среди старцев сидел в бороде козла. Дева пеленала Младенца в волнах своих волос…

Над Поляной стояло Золотое Колесо. Весь Народ видел Золотое Колесо, которое возвышалось на небесном склоне, как возвышается Солнце, но никто не удивлялся Ему, этому неисчезающему видению Бога» (Д. Зантария «Кремниевый скол»).

Колесо обозрения (в советские времена с подачи поэта Евгения Евтушенко его называли чертовым колесом, а Муслим Магомаев исполнял популярную одноименную песню) автор видел в ЦПКиО им. Горького и даже как-то сам катался на нем во время своей учебы в Москве на Высших курсах сценаристов и режиссеров (ВКСР), но вот библейские старцы стали для него откровением.

Откровением от землемера, геодезиста ли в каком-то роде!

В 1988 году в СССР одновременно в двух переводах – Риты Райт-Ковалевой и Герберта Ноткина – был впервые опубликован на русском языке незавершенный роман Франца Кафки «Замок».

Некий землемер К. (Карл, Каспар, Каин, Клаус, Клеменс, Конрад, Константин, Кристофер, Каэтан, Крисп, Каиафа – список можно продолжать, мы лишь приглашаем читателя включить воображение и размять свою память) прибывает в местность, принадлежащую Замку: «Был поздний вечер, когда К. добрался до места. Деревня тонула в снегу. Ни горы, ни Замка не было видно, мрак и туман окутали гору сплошь, и мощный Замок там, наверху, не выдавал себя ни единым проблеском света. Стоя на деревянном мосту, по которому уползал от тракта к деревне одинокий проселок, К. долго вглядывался в эту обманчивую пустоту».

Конечно, Даур знал этот пассаж (ведь с него-то «Замок» и начинался) и теперь, видя перед собой геодезиста, не мог не предположить, что его (землемера) появление на склоне горы было неслучайным.

Но тут возникает вопрос: какой именно горы?

Кручи близ села Коломенского, где Андрей Тарковский в 1973 году снимал эпизод для своей картины «Зеркало»?

Или Сухумской горы, где на башне дома Алоизи при помощи зафиксированного на треноге нивелира Миша-Маша исследовал профиль местности, то есть разность высот между бывшим рестораном «Амза» и «Золотыми воротами» у подножья массива.

По логике «обратной хронологии» встреча с кафкианским землемером произошла именно в Нагатине. Почему кафкианским – да потому, что ни в незаконченном романе «Замок», ни в Нагатинской пойме, ни на горе Чернявского намеченные работы так и не были проведены.

Но если следовать за сюжетом, который, как мы уже знаем, порой развивается вне зависимости от воли автора, сам по себе, естественным образом, так сказать, и при этом не может быть обойден его (автора) пытливым вниманием, то Миша-Маша и был тем самым законспирированным геодезистом, который, как выяснилось, давно вынашивал идею построить фуникулер. Да-да – тот самый легендарный фуникулер, в честь которого и была названа Сухумская гора. Он хранил оставшиеся от деда – инженера-рационализатора и передовика производства – копии перспективных планов и наброски подъемного механизма, подлинники которых, как известно, были уничтожены пожаром 1992 года.

А ведь говорили Мише-Маше – ничего из этой твоей затеи не выйдет, потому как изначально принадлежала она кровавому палачу и злодею Лаврентию Берии, убийце Нестора Аполлоновича Лакобы.

Но гермафродит не унимался.

Упорствовал.

И, право, хоть в целом ситуация и выглядела довольно абсурдной, но в желании фуникулерского землемера-мечтателя обустроить быт советских трудящихся и дать им возможность без особых усилий подниматься к ресторану «Амза», выстроенному в 50-х годах ХХ века в форме святилища, пол которого украшал мозаичный круг с двенадцатью лучами-дорогами, лучами-линиями по количеству учеников Спасителя, надо думать, не было ничего дурного. Хотел, искренно хотел Миша-Маша, чтобы любовались люди красотой Сухумской горы и ее живописными окрестностями, проплывая над ними по воздуху!

Из воспоминаний прозаика, поэта и художника Владимира Михайловича Делба:

«Однажды вечером отец вдруг позвонил маме и предложил взять детей – то есть нас – и вместе с ним посмотреть, как идет строительство фуникулера на горе Сталина… В автомобиле я, разумеется, прилип к окну.

Асфальт заканчивался как раз рядом с бывшей дачей краеведа, а дальше к вершине вела временная дорога, укатанная колесами самосвалов. Вечернее, уходящее за горизонт солнце будто пыталось поджечь гору оранжевыми лучами и окрашивало один из склонов тревожным заревом. Длинные черные тени только подчеркивали ощущение пожара.

Склон был совершенно голым. Ни единого деревца или кустика. Ни травинки. Над землей клубились облака пыли, поднимаемые в небо колесами и гусеницами строительных машин, сотнями человеческих ног. В тот вечер на горе собрались тысячи горожан, почти невидимых в пылевой завесе. Рев моторов, выкрики рабочих, рваный свет прожекторов и автомобильных фар, выхватывающих из пыли и темноты то неясные человеческие фигуры, то очертания ползающих по склону гигантских железных монстров, – все это напомнило мне кадры из виденного недавно фильма…

Торжественного открытия парка я не помню. Видимо, был еще слишком мал, чтобы придавать значение подобным событиям. Зато врезалось в память одно из посещений этого замечательного места несколько лет спустя…

Мы медленно поднимались вверх по тенистой, идеально гладкой асфальтовой дороге. Шли мимо обшарпанных старинных особняков, давно превращенных в коммунальные жилые дома. Миновали своды белоснежной въездной арки, поддерживаемой псевдогреческими колоннами, и оказались в подобии зеленого коридора…

Мной овладело странное чувство, ощущение восторга и нереальности происходящего. Меня распирало от гордости за то, что отец, чью руку я с волнением сжимал, …один из организаторов чуда, сотворенного людьми на горе Чернявского».

Однако, с другой стороны, начинание лиходея (Берии в данном случае) в принципе не могло быть благообразным и потому таило в себе лукавое искушение – мол, садись в подвесную вагонетку и возносись себе на гору, чтобы поклониться Бахусу, а потом будь что будет.

В повести «Кремниевый скол» Даур пишет: «Да не впаду я в блуд суесловия, говоря: храмы нужны людям, а не Отцу. Люди могут собраться и под добрым деревом – и Отец взглянет на них, потому что вспомнивший Отца загорается, как свеча. А не помнящий Отца не источает никакого света, потому его не видят в горнем мире и не охраняют. Зато его немедленно заметят там, где нет простоты, а есть только лукавство.

Отец примет всех, если прихода меньше, чем всего народа, – лишь бы не было больше. Пусть будет человек о четырех, о трех, о двух пальцах на руке, а то и вовсе без руки – лишь бы не шестипалый. Один-единственный человек, говорят, может быть меткой лукавого на теле всего прихода. Единственный лишний мизинчик, единственный лишний волосок на голове – вот что страшно».

Сказано у евангелистов – «у вас же и волосы на голове все сочтены».

Стало быть, менее того, что Богом установлено, естественно, потому как несовершенен человек и по своей греховности, глупости ли может утратить учтенное. А вот более того, что Богом установлено, противоестественно – ведь не может быть того, что Богу неведомо.

Так и с фуникулером, надо думать.

Есть Сухумская гора высотой 201 метр над уровнем моря, растут на ней кипарисы и акации, кедры и грабы, высятся колоннады и беседки, пробираются по ней сквозь заросли каменные, словно высеченные из монолита лестницы, фонтаны облюбовали тут пологие участки, которые при должном уходе вполне могут быть приспособлены для игры на них в лаун-теннис или гольф. А вот никаких металлических опор и тяговых лебедок, подвесных вагонеток и стальных тросов тут отродясь не было, разве что в чьем-то воспаленном мозгу это транспортное средство существовало прикровенно, не давало покоя, будоражило воображение, когда вертикальная панорама медленно выбирается из зарослей самшита, поднимается над соснами, всплывает над эвкалиптами и упирается в небо, которое где-то далеко на горизонте превращается в море.

Это и становится кульминацией видения законспирированного геодезиста, и он издает стон, к которому тут же присоединяются его многочисленные собаки, начиная истерично лаять и выть.

Так улицы Гулиа и Шотландская, а также прилегающие к ним улицы Папаскир (кстати, в годы юности Даура она называлась Горийская в честь города Гори, где родился товарищ Сталин, и лишь в 1980 году была переименована в Папаскир в честь абхазского писателя Ивана Георгиевича Папаскири) и Чочуа узнают о том, что Миша-Маша испытал катарсис, причем в самом высоком, по сути античном, смысле этого слова…

Зима в Москве и зима в Сухуме.

Это теперь их уже и не отличить, а раньше все было совсем по-другому.

По крайней мере, в 1973 году, когда с высокого уступа у деревни Дьяково в Коломенском сквозь декабрьскую или февральскую мглу разглядывал Андрей Арсеньевич Тарковский в режиссерский визир одиноких людей, бредущих по заснеженным горам, равнинам и оврагам вдоль русла дышащей пронзительным холодом незамерзающей реки.

Изо рта валил пар.

Руки деревенели от холода.

Мороз крепчал.

Хруст снега под ногами высверливал голову.

Ветер кусал лицо.

Лошади покачивали бородатыми от инея мордами.

А еще, в довершение этой студеной картины в стиле академика живописи Игоря Эммануиловича Грабаря – непроглядный туман стоял над Нагатинским затоном, который не замерзал даже в самые лютые холода.

Именно здесь, в доме на Нагатинской улице, в 1997 году Даур завершил свою повесть «Кремниевый скол» (в 1999 году она будет опубликована в седьмом номере журнала «Дружба народов»).

Из дневника писателя: «Успех дает уверенность, а без уверенности нет легкого дыхания в творчестве. Неужели где-нибудь мне не прифартит: в литературе, в кино, в театре, хоть бы в той же журналистике? Надо собраться, завязать, составить план дальнейших действий и зря времени не терять. К какому-то берегу выйти. Для “Дружбы” текст готов».

Даур вышел на правый берег Москвы-реки и подумал о том, что написал очень странный текст о людях, которых никто никогда не видел, изображения которых не сохранилось – о кроманьонцах, что населяли евразийские земли 40–30 тысяч лет назад.

О кроманьонцах было известно лишь, что они ничем не отличались от современного человека, умели говорить, стены своих жилищ украшали рисунками, а еще – что они приручили собаку. «И, вполне возможно, даже научили ее говорить», – домысливает про себя автор. «А то, действительно, как бы могли общаться Могель и его Мазакуаль, собаковод и его Вальтер, Минадора из “Кремниевого скола” и суровые, вечноголодные псы Пиркья и Бжяцал?» – добавляет от себя уже читатель.

Стало быть, все началось с кроманьонцев, которые, по замыслу Даура, вдруг объявились в горах современной Абхазии.

Читаем в повести «Кремниевый скол»: «Автор осознает, что повесть эта, несмотря на всю свою правдивость, по форме представляет собой типичную фантастику, и, сочиняя, необходимо соблюдать правила. В триллере, как учили автора в различных учебных заведениях, в которых он спасался от обвинения в тунеядстве (об учебе Даура Бадзовича на Высших курсах сценаристов и режиссеров еще пойдет речь в этой книге. – М. Г.), необходимы погоня, саспенс, параллельный монтаж и многое другое, что ускоряет темп рассказа… Именно поэтому автор вводит в повествование (смиренно предлагая читателю) новые линии и новых героев в ущерб единству времени и места».

Да, как мы уже знаем, Даур любил смотреть по телевизору (особенно когда он был в наличии) именно «ужастики», а если их не было, то хоррора повседневности добавляли выпуски новостей или научно-популярные передачи, которые порой не уступали шедеврам Альфреда Хичкока или Джона Карпентера. Просто сидел перед теликом, рядом с которым к обоям был почему-то приклеен портрет Галины Сергеевны Улановой, и смотрел, даже зырил (можно и так сказать).

Так вот, однажды – вполне возможно, что произошло это именно в квартире на Нагатинской улице в Москве – автор наткнулся, именно наткнулся, ведь изучать телевизионную программу в журналах «ТВ-парк» или «Семь дней» он считал ниже своего достоинства, на репортаж о кремняках-кроманьонцах, которые, как выяснилось, изъяснялись исключительно на абхазском языке.

Читаем у Даура: «К тому же упомянутая телепередача о хуапских (село Хуап в Гудаутском районе Абхазии. – М. Г.) кремняках была показана недавно. Она запала в душу зрителям. Никто не сомневался в том, что кремняки вот-вот обнаружатся. Все опасались, что их могут перехватить и подкупить, как это делали частенько с заезжими журналистами и представителями различных международных организаций: не успеет тот выйти из Народного фронта Абхазии, как через час его видят в сванском ресторане с поросячьей ножкой в зубах в окружении грузинских неформалов».

Воистину, родина умела преподнести сюрпризы!

И автор решил действовать на опережение, благо он хорошо знал эту местность и археологов, которые уже не первый год самоотверженно искали разгадку тайны абхазского кремниевого скола, то есть тех самых кремняков-кроманьонцев, что населяли подземелья, гроты и пещеры, коими, как известно, столь богата абхазская земля.

Впрочем, без «типичной фантастики» не обошлось, что и понятно, ведь в противном случае это была бы обычная журналистская заметка, обреченная на забвение вскоре после своей публикации в одном из ежедневных СМИ.

Но поскольку мы повествуем именно о писателе, об авторе, то значение художественного вымысла, всех этих миражей сюжета, оказывается решающим и необходимым. То есть обойтись без него категорически невозможно.

Даур замечал: «Иногда так приятно следовать старомодной традиции, т. е. говорить о себе в третьем лице, ласково именуя себя автором; так старослужащий в армии в период от приказа об увольнении до настоящего дембеля величает себя не иначе как “дедушка”».

Дедушка, он же старец, причем речь в данном случае идет, разумеется, не о возрасте, но о жизненной опытности, об авторитете, которым заслуженно пользуется сочинитель.

В «Кремниевом сколе» Даур пишет (не без сарказма, разумеется): «Тут же (мы) стали свидетелями того, как ценит меня народ: водитель грузовика, увидев меня, “голосующего” на повороте… развернул машину, груженную зеленым золотом, которое он привез в Гудауту, чтобы сдать на фабрику – и повез нас в Хуап, хотя ни одной моей книжки не читал, а только знал, что я – “писатель”».

Таким образом, писатель, окруженный любовью и уважением своих земляков, отправляется на поиски загадочных существ, о бытовании которых он раньше слышал, разумеется, но телепрограмма, вне всякого сомнения, добавила ему мотивации и решимости самому убедиться в их наличии, потому что, как говорится, лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать.

Местность, в которую следовал автор, уже известный нам отец Меркурий (Попов) так описал в своих «Записках пустынножителя»: «Огромные горы, среди которых человек кажется таким ничтожно маленьким, молча взирающие на проносящиеся мимо них столетия, возникающие и бесследно исчезающие города, племена и целые государства – и ничто не оставляет на них следа. Абсолютное, с трудом понимаемое не испытавшими его белое безмолвие горных вершин, и тут же покрытые густыми лесами огромные долины и ущелья без всяких признаков обитания человека, настоящие пустыни, где легко можно затеряться, уйти от мира… бурный многоводный грязный поток, с ревом несшийся между скальных теснин к Амткельскому озеру, перекатывая огромные камни – бывало, объемом до пяти кубометров. Удивительное это было зрелище, когда на излучинах камни налетали на отвесные прибрежные скалы и окрестность оглашалась звуками, похожими на глухие подводные взрывы. В стесненном горами пространстве возникало эхо и отчетливо повторялось по несколько раз, замирая… Горы сдвигались до предела, образуя скалистую теснину, и речка, бравшая начало в вечных снегах, с шумом мчалась по ущелью, вымывая на дне русла впадины, затруднявшие переход вброд… Вокруг все цвело и зеленело; вдали по уклону виднелся перекинутый с одного берега на другой примитивный деревянный мост… Пройдя еще немного, он оказался возле знакомой ему расселины – глубочайшей щели, уходящей в недра земли».

А ведь это и была пропасть земная, бездонная яма, в которой жили мертвецы.

Утверждение это, кажущееся в своей парадоксальности нелепым, таковым на самом деле не является. Дело в том, что недалеко от села Отхара тоже Гудаутского района Абхазии, где и странствовал наш сочинитель, находился древний пещерный Отхарский монастырь, населенный монахами, то есть людьми, умершими для земной жизни ради тайной жизни во Христе. По крайней мере, именно так богословская мысль интерпретирует пострижение в монашество и принятие нового имени, потому как прежнее имя скончалось, отошло в вечность, иначе говоря.

Рукотворные пещеры, скрытые в самшитовом лесу, и были теми самодельными каменными гробами, в которых спасались отшельники, скрываясь от посторонних глаз и дьявольских искушений мира сего.

Таким образом, реально существовавшие в горах Абхазии отшельники-анахореты, можно предположить, и послужили для автора своего рода отправной точкой в создании его загадочных персонажей. В том смысле, что позволили Дауру оживить доисторических людей, наполнить мифологию жизнью, а глубокомысленные историософские размышления о судьбе кроманьонцев – доброй иронией.

А почему бы и нет? Почему бы не впасть в своего рода концептуальную абстракцию? Не связать разные эпохи, повернуть время вспять, что мы уже и делаем в этом повествовании, посвященном человеку, умершему 8 июля 2001 года в 2-м Амбулаторном проезде в однокомнатной квартире на третьем этаже.

Воистину так!

Особенно если вспомнить нашу историю с чернокожим Энвером и послушником Мелитоном, сломанными Абреком и Османом металлическими воротами, а также Иоасафом – аскетом из горного монастыря, или включенного в «Кремниевый скол» наряду с выдуманными персонажами Гиви Смыра (1945–2016) – «спелеолога… тигра вертикальных пещер и первооткрывателя Новоафонской пещеры». В повести о нем сказано так: «Именно Гиви любит месяцами бродить по горам, где он знает все тропы, все гроты и расщелины. Непризнанный гений, он может облюбовать камень в недоступном для зрителя месте и сделать из него свою языческую скульптуру, чтобы сразу же навсегда оставить ее там».

Вот из этих оживших изваяний, что затаились в гористой местности, из этих фантастических и реальных героев Даур и складывает свое повествование.

Читаем в «Кремниевом сколе»: «В свободное от работы время Нина (Нина Полякова – одна из главных героинь повести. – М. Г.) любила полистать беллетристику о палеолите. Рони-Старший, Раймонд Дарт и Эдуард Шторх были любимы с детства. Быть может, они и помогли Нине при выборе профессии. Но помимо этой классики Нина перечитала гору американских бестселлеров, которых особенно много издавали в период расцвета движения хиппи, когда темп первобытной девственной жизни был особенно популярным.

И если строго по секрету… Нина пробовала свои силы в сочинении одной вещи. “Сама даже не знаю, что получится, – говорила она мне, – но надо избавиться от некоторых сомнений, излив их на бумаге”. Еще призналась, что свои истории она невольно поселяет в ландшафт Хуапа, изменяя, разумеется, его фауну и флору в соответствии с тем, какими они должны были выглядеть в эпоху позднего палеолита – а уж поздний палеолит она знала. В научной достоверности этих записок я не сомневаюсь, зная обстоятельность познаний Нины, а что касается их занимательности, то она в данном случае не так важна (хотя страницы с гиенами, кабанами и пещерными медведями получились у нее просто здорово, и я с удовольствием вставил их в свой текст)».

Текст как возможность «избавиться от некоторых сомнений», запечатленных на бумаге или на мониторе компьютера. Терапия известная и весьма продуктивная, когда собеседование с самим собой оказывается единственной возможностью разобраться в происходящем.

Вопрос – ответ, вопрос – ответ, и это при том, что порой вопрос задается под конкретный ответ, а ответ неизбежно встраивается в простую логику разговора с самим собой, где нет места лукавству и плутовству, ханжеству и коварству, ведь ты знаешь про себя все.

Из дневника Даура Зантария: «Почти целый день пробыл у родственников. Придя домой (сейчас уже полтретьего ночи), я пытался посмотреть по нашему черно-белому телевизору какой-то триллер, но он не пошел… Писал какие-то глупости про Ахм. Ев. Воз. (имеются в виду кумиры шестидесятых – Белла Ахмадулина, Евгений Евтушенко, Андрей Вознесенский. – М. Г.), пригодится в статье про советское. Но дело не в Ахм., Евт. или же Воз-ском, надо начинать с Пастернака и Ахматовой. «Советский» надо воспринимать не эмоционально, как нечто отрицательное (совок), а как историческую реальность, которая тем более несомненная реальность, что уходит. Именно лучшие образцы, как вышеназванные, есть воплощение советского. Они жили в нем и отразили его, и отразились в нем. Надо подать без эпатажа, что и талант-то – что Паст., что Ахматовой – расцвел в советское время. Сначала они были досоветскими, потом антисоветскими, но это не меняет сути: они оставались советскими и жили внутри этого. В этом отношении исключение – Мандельштам. Вот о нем и собираюсь написать: как гения, запущенного в будущее, чтобы вернуться в нормальный мир и рассказать, что там на самом деле было. Этого не мог сделать Блок, потому он и умер на, так сказать, рубеже: только успел сначала благословить в романтическом декадентском контексте, а потом, отрезвившись, ужаснуться и проклясть. Всю же тяжесть на себе вынес Манд., этот тщедушный еврей, получивший европейское образование и начавший уже гением, подобно Лермонтову, с ним параллель нужна. Чувствую, что сейчас бы расписался, но лучше отложить и лечь, и пытаться заснуть».

На сей раз попытка увенчивается успехом, и Даур засыпает.

Ему снится зимний Сухум:

Снег в Сухуме зимой случается редко, а говорящий снег – тем более. Его бормотание, «где слова неразличимы», его клекот и шелест вопреки всему проходят сквозь стены и закрытые окна, проникая, таким образом, откуда-то извне, из другой реальности или сюрреальности.

По мысли Фрейда, «сновидение оказывается зачастую наиболее глубокомысленным там, где оно кажется наиболее абсурдным».

Сон автора начинается с абсурдного инцидента, с вызова милиции и задержания, когда в ресторане «Амра» спор о «Пушкинском Доме», вернее о комментариях к роману, зашел слишком далеко и принял угрожающий оборот.

На самом деле никакого задержания, разумеется, не было, но коль скоро во сне оно произошло, то, по мысли все того же Фрейда, занимало нас днем, владело нашим мышлением «и в сновидении мы видим… лишь такие вещи, которые дали нам днем повод к размышлению».

Повод к драке, как известно, у Битова был всегда, особенно если застолье затягивалось (а по приезде в Сухум оно не могло не затянуться!), и встреча с представителями правоохранительных органов стала неизбежной.

«От скал тех каменных у нас, варягов, кости» – эти слова из оперы Римского-Корсакова априори были для писателя руководством к действию. Но если в небезызвестном фильме герой кричал «сатрапы, палачи», то у Битова спор никогда не носил идеологического или партийно-политического характера, всегда исключительно – духовно-нравственный.

И вот Дауру снился русский писатель-исполин, которого вяжут приспешники режима, не понимая по своему скудоумию, кто перед ними и на кого она подняли руку.

– Писатель, говорите?

– Да! – отвечает писатель с чувством собственного достоинства.

– Русские все писатели, особенно когда выпьют, – усмехается оперативник, а потом, не отрываясь от заполнения протокола, добавляет презрительно: – И дался же вам этот Достоевский!

Оформление задержанного Битова Андрея Георгиевича, 1937 года рождения, грозит перерасти в очередное филологическое словопрение.

– Вы читали Достоевского?

– «Преступление и наказание», по профилю, так сказать, пришлось…

– Не понравилось?

– Нет, – ответ звучит запальчиво, с ударением даже, и в глазу оперативника тут же лопается сосуд. Так появляется второй зрачок. То еще зрелище, откровенно говоря…

– Почему?

– Преступление – налицо, это факт! А вот наказание за него какое-то размытое, сразу видно, что незнаком был автор с уголовным кодексом.

– Ну почему же? Раскольников раскаялся в содеянном, искупил вину своим душевным страданием, наказал сам себя, – говорит Битов размеренно, взвешивая каждое слово.

– Вы это серьезно, Андрей Георгиевич? – спрашивается сие с укором и одновременно разочарованием человеком о трех зрачках. – А еще, как вижу, вы член Союза советских писателей, уважаемый человек…

– Абсолютно серьезно!

– Да повесить его надо было к чертовой матери, а лучше расстрелять, душегуба такого! Рас-стре-лять! И точка!

И тут же просыпается автор, потому что последнее слово отчетливо грохнуло внутри головы одиночным выстрелом, произведенным из пистолета ТТ, придав всему этому абсурду вполне осмысленные очертания.

«Да уж, без Достоевского никуда!» – всплывает в мозгу в момент пробуждения.

Неужели все это нашептал или даже накричал (в последнем эпизоде сна) нашему герою снег, ворвавшись в «спальню темную» через распахнутое сквозняком окно?

Выходит, что так.

Снег заметает Фуникулер. Накрывает аллеи и каменные балюстрады огромными клокастыми шапками, что набухают к обеду и начинают сочиться талой водой. Мокрые хлопья отваливаются тут от парапетов, срываются с остроконечных пальмовых ветвей и падают под ноги, образуя непроходимую хлюпающую кашу. Вот откуда берется этот монотонный шум, это шуршание, когда кристаллическая, сияющая на солнце масса начинает трескаться и приводить в движение снежные торосы.

Торосы следуют своими путями, сползая вниз по склону. За ночь они примерзают к кустам и чугунным ножкам скамеек, а днем, во время оттепели, вскрываются потоками глинистой жижи.

Заваленому снежной кашей фонтану только и остается, что вспоминать о тех далеких временах, когда его каменная чаша, переполнившись бурлящей водой, извергала из себя в траву потоки в виде треугольных воротников – змеились, ходили перекатами они будто заряды тропического ливня, который в здешних краях случается нечасто. Однако вовсе не дождя, не небесной влаги дождалась трава! Просто слив фонтана опять забило сухой листвой и сосновыми иголками. Вот потому и происходит нынче подобного рода катавасия. Следовательно, снова придется вызывать сантехника по имени Рауф, который, будучи потомственным мусульманином из семьи вернувшихся мухаджиров, произнесет бисмиллу (фраза – «во имя Аллаха, Милостивого, Милосердного», с которой начинаются 113 сур Корана), выключит насос, залезет в каменную ванну и, уйдя по пояс в воду, станет открывать сливные клапаны, спрятанные под чугунными решетками стока.

В образовавшиеся водовороты попадут ветки и дохлые насекомые – завертятся, закружатся и с чавканьем понесутся в недра Фуникулера…

Стихотворение «Приход» было написано Дауром в середине 90-х.

О его увлечении исламской мистикой (как, впрочем, и христианским богословием) всем было хорошо известно. Особенно парадоксальной и взрывной натуре автора был близок персидский поэт-суфий и факих (посвященный) XIII века Джалаладдин Руми – основоположник духовной школы Мевлеви, также известной как «братство вертящихся дервишей».

Читаем в монографии «Суфизм с точки зрения современной психопатологии» (Самарканд, 1905) военврача, этнографа, кавказоведа Константина Константиновича Казанского (1855–1910):

«Всмотримся же внимательнее в эту загадочную фигуру дервиша. Прежде всего наблюдателя поражает в ней внешность. Длинные волосы, иногда падающие на плечи, иногда заплетенные в форму имени «ху» и спрятанные под тюрбаном, потухший взор привычного опиофага, а нередко и взгляд безумия, отталкивающая неряшливость и нечистоплотность, пренебрежение общепринятыми приличиями – вот качества, бросающиеся в глаза наблюдателю… Каждая подробность дервишеского туалета имеет непременно какое-нибудь символическое значение… дервиш с ног до головы облачен в символы…

Ничто не занимает его вне экстаза. Он не заботится ни о себе, ни о других…

Чувства высокомерия, гордости, замкнутости, порождаемые искусственными упражнениями в экстазе, совершенно аналогичны возникновению того же самочувствия под влиянием экстазогенных ядов (гашиш, опиум, буза и др.). Для экстатика-суфия ближайшее объяснение такого ощущения лежит, по-видимому, в сознании достигнутой цели слияния с божеством и познания истины…

Повышенное самосознание в смысле чувствования себя “сверхчеловеком” последовательно порождает эгоистическое отношение к окружающим, отчуждение к ним, гордую изолированность, а затем и ненависть ко всякому долгу, ко всяким системам нравственности. Отсюда исходит положение ницшеизма, этого обновленного суфизма: “Нет истины – все дозволено”. Сам Ницше следующим образом обрисовывает свое душевное состояние: “Слышишь – и не ищешь; берешь – и не справляешься, кто дает; мысль как мнение в силу какой-то необходимости беспрепятственно облекается в форму; мне никогда не приходилось выбирать… все происходит в высшей степени непроизвольно, как бы в вихре чувства свободы, вдали от условности, власти и божества”.

Суфизм подразумевает исчезновение человеческого достоинства в слиянии с богом; упоение божественной любовью называется опьянением».

Основу экстатической практики дервиша составляет танец, кружение, в котором мистик достигает наивысшего совершенства.

Так, вращаясь на одной ноге против часовой стрелки и впадая в транс, он воздевает руки над головой, отверзая ладони к небу.

«В бесконечность эти руки, как параболу воздену», – пишет Даур и склоняет голову на правое плечо. По крайней мере, так делают дервиши (чтобы их не укачало во время кружения на одном месте), когда пространство уносится от них в обратную сторону, и количеству оборотов уже нет числа.

Иначе говоря, вращение по направлению к истоку.

«Начало зная, вижу я конец», – говорил Джалаладдин Руми.

«Конец известен мне, к началу я стремлю повествованье», – мысленно отвечает автор поэту-суфию.

Стремление сколь похвальное, столь и трудновыполнимое, ведь с каждым годом, с каждым оборотом золотого колеса стыковать события и мысленно обрабатывать их становится все сложней и сложней, потому как горизонтальное плато обозримого прошлого постепенно превращается в вертикальную стену непостижимой вечности.

Профиль местности меняется до неузнаваемости.

читаем в «Приходе» Даура.

И сантехника Рауфа тоже посещает озарение. Когда вода оказывается уже полностью спущена из каменной чаши фонтана, он обнаруживает, что слив забит целлофановым пакетом, который сюда выкинул какой-то идиот.

Какое простое, даже примитивное объяснение произошедшей аварии!

Сдерживая проклятия в адрес безымянного варвара, сантехник устраняет, таким образом, причину неисправности и включает насос.

И сразу откуда-то из недр Фуникулера раздается утробный гул. Из начищенных наждаком форсунок фонтана начинает выдавливаться, как слезы (именно так любил говорить Николай Васильевич Гоголь), вода – сначала медленно, едва заметно сочиться, пульсировать и, наконец, яростно плеваться. С каждым новым тактом-толчком поток усиливается, нарастает, а по дну каменной ванны, меняя направления, кривя русла и коробя траектории, устремляются потоки, собираясь в мерцающие воронки у сливов. Проникают в чугунные решетки стока постепенно, настойчиво, соблюдая очередность. Шум падающей воды нарастает, в воздухе повисает прохладная, пахнущая железом взвесь, и до лица автора начинают долетать брызги.

Как в детстве, ей-богу, как в детстве, когда жаркими днями забирались в фонтан не столько для того, чтобы охладиться, испытать счастье рождения из зеленоватой, пахнущей водопроводом пучины, сколько для того, чтобы достать со дня монетки, которые в надежде вновь вернуться на Фуникулер бросали туристы.

Порой выручка была изрядной, на мороженое и газировку хватало с лихвой.

Но все это в прошлом, потому что сейчас фонтан завален снегом.

Да и нет, думается, уже того Рауфа, который бы мог сейчас расчистить лопатой непроходимые торосы и, дождавшись тепла, запустить компрессор, оживить каскад, сооруженный на горе имени Сталина еще во времена рассвета империи.

Образ сантехника-мусульманина из семьи вернувшихся в начале 90-х на родину мухаджиров вошел в наше повествование неслучайно. Как, впрочем, и все повороты сюжета оказываются исполненными смысла, открывается который не сразу, но постепенно, со временем, ставя автора и его героев перед обстоятельствами и выбором, которых не могло не быть в определенную эпоху.

Дело в том, что именно в это время – на рубеже 80-х – 90-х годов – Даура заинтересовала чрезвычайно важная для Абхазии тема мухаджирства, эмиграции абхазов со своей исторической родины в мусульманские страны по политическим мотивам, говорить о которой при Советской власти было не принято.

Читаем в дневнике Даура Зантария:

«Перепечатываю кое-какие старые вещи… о махаджирах, написанное в 1990 году. Многие мысли мне нравятся, по крайней мере, там дана оценка правильная войне и махаджирству, такая, какую тогда по крайней мере никто не делал. Да и сейчас это актуально. Можно продолжить, углубить для книги о Кавказе, фундамент которой уже можно закладывать».

Речь идет о докладе, прочитанном Дауром в мае 1990 года на конференции молодых историков Кавказа, прошедшей в стенах Абхазского государственного университета в Сухуме.

Вот отрывок их этого выступления: «Я попытаюсь высказать несколько своих соображений, но тут же должен оговориться, что я не историк, а литератор, может быть черпающий информацию больше из беллетристики, нежели из источников. Но и в документах мне приходилось копаться…

Каждый кавказец обречен постоянно возвращаться к теме, которую принято называть махаджирством…

Нет ничего проще, чем делать выводы задним числом. Браво тем царькам и князькам, которые на исходе позапрошлого столетия поспешили прильнуть к сапогам русской империи. Так оно и оказалось, что Россия и Турция были перманентные враги. Россия набирала мощь, тогда как Турция, эта Блистательная Порта, дряхлела…

Турция лучше России знала, что такое Кавказ. Иначе и быть не могло. К этому времени Россия не имела опыта затяжной войны с народами, пользующимися своим удобным для обороны географическим положением, каковыми являлись неприступные трущобы Кавказа. Турция же для склонения горцев на свою сторону умело пользовалась торговлей и идеологией, то, в чем тщетно пытался Раевский убедить Николая Первого…

Абхазы, как и остальные горцы Кавказа, всегда бывали патриотами империи до той поры, пока империя не наступала на их вольность. Тут мимоходом хочется сказать, что утверждения, будто, начиная воевать с Россией, горцы не представляли могущества и многочисленности противника, совершенно необоснованны. Наши предки не были глупее или невежественнее нас. Будучи близки к турецкому и египетскому двору, они прекрасно знали политику и конъюнктуру».

По мысли историков Кавказа XVIII–XIX веков, одной их предпосылок абхазского махаджирства стало убийство в Сухум-Кале владетельного князя Абхазии Келеш-бея (1747–1808) из рода Шервашидзе, что привело к расколу между сторонниками его сыновей – князей Аслан-бея и Сафар-бея, а впоследствии и к конфликту между братьями.

Место отца в Сухум-Кале занял Аслан-бей. Сафар-бей же переехал в Мегрелию (вероятно, не по своей воле) и начал вести сепаратные переговоры с Россией, что в 1810 году привело к тому, что при поддержке русского флота Аслан-бей был изгнан из Сухум-Кале, и Сафар-бей вернулся в Абхазию уже владетельным князем. Вполне естественно, что услуга, оказанная русскими, была не бесплатной. Присутствие России на Кавказе стало свершившимся фактом.

В своем докладе Даур утверждает, что «Сафарбей обрек свой край на расчленение, Абхазия перестала существовать как государственное целое. Таким образом, он вверг страну в небывалую по деятельности и ожесточению войну. С этого дня события медленно двигались к неминуемому финалу – этнической катастрофе. Она наступила в 60-х годах с упразднением номинальной власти владетеля, что означало полную аннексию Абхазской государственной автономии, и результатом этого – массовый исход в Турцию, который мы именуем махаджирством».

Однако куда более трагические события произошли во время Русско-турецкой войны 1877–1878 годов, о которой Даур пишет так:

«Кавказская война в высшей степени сплотила горцев Кавказа, но сплотила она духовно, а не на уровне политико-государственном. Наступило время героическое, но безысходное… В сущности, Кавказская война была уникальная война запоздалой античности с миром, бравшим первые уроки Европы. От Кавказа вдруг стали требовать, чтобы он переориентировался с Востока на Запад, тогда как он ни Востоком, ни Западом не был, а был как раз границей этих двух стихий».

В результате заложниками сошедшихся стихий стали 50 тысяч абхазов, которых подвергли насильственной депортации в Турцию.

В 1940 году этой трагической для абхазского народа теме поэт и прозаик Баграт Шинкуба (1917–2004) посвятил свою знаменитую «Махаджирскую колыбельную»:

Античность, запоздавшая на многие столетия, превратилась в своего рода постпостантичность, когда, по словам писателя и литературоведа Андрея Синявского (1925–1997), «хорошо, опаздывая, немного замедлить шаг».

То есть настала возможно это сделать, потому как суета и погоня за временем потеряли всякий смысл…

Автор замедляет шаги и обнаруживает в зарослях мимозы перекрученную ленту кинопленки.

Поднимает ее и смотрит на свет.

Видит появляющиеся наплывом цифры – 1996.

Оказаться в том месте, где когда-то (а в нашем случае пять лет назад) все начиналось – всегда событие волнующее, рождающее особое настроение, вызывающее воспоминания, хотя, откровенно говоря, не в воспоминаниях дело. Скорее в том вспоминании (вновь мы склонны оперировать кастанедовскими терминами) самого себя, в очевидной возможности наблюдать некоего персонажа, пусть и моложе на энное количество лет, но имеющего несомненное сходство с описанием, составленным автором при разглядывании собственного отражения в зеркале, висящем в прихожей.

Невысокого роста 43-летний крепкого телосложения бородатый мужчина с мечтательным выражением лица. Взгляд пристальный и насмешливый, но в то же время скользящий и печальный, выдающий в мужчине склонность к молчанию, в котором может быть сказано гораздо больше, чем в пустой болтовне, обычно скрывающей душевную глухоту и скудоумие.

Из воспоминания фотографа Сергея Ростегаева: «Был он (Даур Зантария. – М. Г.) не стар, как я сейчас понимаю, но казался человеком настолько умудренным, что производил впечатление глубокого старца… Выглядев старше всех вполовину, был моложе душой всех, вместе взятых… все ему было интересно».

Ну что же, облик вполне подходящий для профессионального сочинителя, среди своих друзей и собеседников имеющего уже известного нам Андрея Битова, а также Сергея Есенина, Зинаиду Гиппиус, Льва Толстого, Карлоса Кастанеду, Вячеслава Всеволодовича Иванова, Федора Тютчева, Осипа Мандельштама, Грэма Грина и Николая Яковлевича Марра.

Последняя фигура в этом списке видится нам неожиданной и достаточно экзотической. Хотя выпускнику филологического факультета Сухумского педагогического института имени Горького Дауру Бадзовичу Зантария этот полузабытый ныне весьма экстравагантный персонаж начала ХХ века был близок своей преждевременностью, которая порой граничила с абсолютным безумием.

Может быть, именно поэтому впоследствии Николай Яковлевич станет одним из героев «Золотого колеса».

Читаем в романе: «Свою службу в маленькой деревянной церквушке нашего села Иоанн не без основания воспринимал как опалу, но к прихожанам успел привязаться. Он только не любил отвечать на вопросы, называя это диспутами в храме… Иоанна в общем-то любили. Служил он небрежно, службу, бывало, пропустит, но проповеди произносил строгие и горячие. Святое Писание и Жития соседствовали на его книжной полке с сочинениями петербургского ученого Николая Яковлевича Марра, среди которых oдно «Об отношении абхазского языка к яфетическим» (Яфетический (от библейского Иафет, имени одного из сыновей Ноя) – термин, придуманный Марром для обозначения родственности грузинского, сванского, мингрельского языков с семитскими и хамитскими (от Сима и Хама – других детей Ноя) – было с дарственным автографом автора.

Об академике Марре разрешите мне рассказать подробнее. В судьбе Абхазии нынешнего века великий ученый занимал такое место, что его нельзя не упомянуть, рассказывая современный абхазский эпос на русском языке. Он даже создал для абхазов аналитический алфавит и мечтал о том, что этот универсальный алфавит сначала примется в Абхазии, а потом в целом мире. В абхазском языке 84 фонемы! В абхазском языке наличествуют почти все звуки, которые есть в остальных языках мира, и еще, помимо этого, – звуки, которые есть только в этом языке. Ближайший по семье языков – адыгский – в фонетическом разнообразии уступает ему, также как сам абхазский уступал убыхскому: в этом языке было 92 фонемы! Чтобы освоить абхазский язык, Николаю Яковлевичу Марру понадобилось двенадцать часов: именно столько ученый ехал в поезде “Тифлис – Сухум”, случившись в компании приятеля, батюшки Иоанна. В Зугдиди, мингрельской столице, ученый попрощался с попутчиком и вышел из поезда, а батюшка поехал дальше в Абхазию. Тут ученый нашел маклеров, которым поручил подготовить для него лошадей и проводников, чтобы проехать в нагорную Сванетию. От маклеров в течение нескольких часов он освоил мингрельский язык. (Впрочем, мингрельский язык считается легким для обучения. Именно вследствие легкой усвояемости собственного языка мингрелы, несмотря на отсутствие письменности, слывут активными ассимиляторами.) Сваны, сопровождавшие Марра по горной дороге в течение шести часов, как и положено сыновьям гор, мрачно молчали, но с встретившим его в Сванетии князем Дадешкилиани ученый смог беседовать на сванском.

Таким образом, за неполные сутки к арсеналу языков и наречий, которые он знал, ученый добавил еще три. Всего он писал и читал на 50 мертвых и живых языках мира! А потом уже ученого невозможно было остановить. Он стал сокрушать все устоявшиеся представления в лингвистике. Как разъяренный лев, ворвался Николай Яковлевич Марр в классификацию мировых языков, гоня перед собой абхазский язык. Теперь он пытался доискаться до праязыка. До нескольких самых первых выражений человеческой речи. Абхазский язык и называл Марр источником этого праязыка. Подробности были бы интересны, но я их не знаю.

Мандельштам, посещавший Абхазию в тридцатые годы (Во время поездки в Армению О. Э. Мандельштам с женой, в ожидании необходимых документов из Еревана, отдыхали в апреле 1930 г. на даче Совнаркома Абхазии в Сухуме), пишет, что в будущем видит мир испещренным институтами для изучения кавказских языков. Очевидно, лингвистические восторги Марра витали в сухумском воздухе».

Однако в историю советской лингвистки кавказовед, филолог, этнограф, археолог Николай Яковлевич Марр (1865–1934) вошел другими своими достижениями (весьма спорными, как утверждают некоторые ученые). В 1923 году им было создано «новое учение о языке», основанное на концепции «классовой сущности языка», восходящего ко всемирному праязыку коммунистического общества.

Идея «нового и единого языка, где высшая красота сольется с высшим развитием ума» (Н. Я. Марр), что понятно, была с восторгом воспринята в стране «победившего пролетариата», ее поддержали А. В. Луначарский и А. Я. Вышинский, а Николая Яковлевича стали именовать не иначе как «Велимиром Хлебниковым науки».

Валерий Яковлевич Брюсов в свойственной для себя манере так отреагировал на лингвистические опыты Марра:

Однако реакция «первого филолога страны» на концепцию Николая Яковлевича оказалась довольно сдержанной, а в 1950 году в своей знаменитой работе «Марксизм и языкознание» тов. Сталин в одной фразе расставил все точки над i: «Н. Я. Марр действительно хотел быть и старался быть марксистом, но он не сумел стать марксистом».

После таких слов вождя имя главного яфетида СССР было напрочь забыто, и если бы не знаменитая «Песня о Сталине», написанная на слова Юза Алешковского, филологические баталии времен расцвета империи вообще бы канули в Лету…

В один из теплых весенних дней 1996 года во двор гигантского сталинского зиккурата на Беговой улице в Москве вошел тот самый невысокого роста 43-летний крепкого телосложения бородатый мужчина с мечтательным выражением лица.

Остановился.

Закурил.

Огляделся по сторонам.

На деревянной скамейке, врытой в землю у бетонного забора, за которым разрасталась колония гаражей, сидела компания подростков.

Один из них, долговязый акселерат, что-то бренчал на гитаре.

Сцена была явно из конца 70-х, но никак не из конца 90-х.

«Меня волнует глупая гитара», – с усмешкой вспомнил собственные слова Даур (а это был именно он – взгляд пристальный и насмешливый, скользящий и печальный) – «мне необходима гитара, ибо под ее нехитрый аккомпанемент мои слова будут более искренними и задушевными». А это уже был пассаж из «Феохариса».

Писатель подошел ближе к компании и услышал следующее:

Услышать такое во дворе дома 7 на Беговой улице, также известного как «дом художников», было совершенно немыслимо и одновременно абсолютно естественно.

Немыслимо, потому что из всех окон здесь неслись «Зайка моя» и «Я тучи разведу руками». А естественно, потому что в конце 50-х, когда дом был построен и заселен, тут на каждой кухне пели или про «большого ученого», или «Окурочек» на слова все того же Юза Алешковского.

Лоботряс молотил по струнам не без навыка, следует заметить. Голос имел он деланно хрипловатый с этакими одесскими инфлексиями, что у его слушателей вызывало особый восторг. Другое дело, что ни про Туруханский край, ни про «обостренье классовой борьбы», ни, наконец, про двух марксистов, накрытых кумачом, подростки и слыхом не слыхивали. Впрочем, это было не столь важно, ведь они были уверены в том, что всей этой более чем сорокалетней олдскульной древности и не существовало вовсе, что все это выдумки стариков, которые давным-давно «проехали».

Сталинский десятиэтажный дом меж тем нависал над этой веселой компанией и выдумкой вовсе не был.

Нет, никогда Даур не бывал здесь раньше. Он знал, конечно, что где-то в этих края находились знаменитый Московский ипподром, который в свое время любили посещать Маяковский и Олеша, Асеев и Бабель, стадион «Динамо», рядом с которым жил Игорь Эммануилович Грабарь, Ваганьковское кладбище, где похоронены Высоцкий и Есенин, и еще Боткинская больница, в морг которой летом 2001 года с ним придут прощаться его родственники и друзья.

А вот про этот дом ничего не ведал.

В этом неведении он и очутился во дворе, как всякий советский человек привыкший к тому, что парадные подъезды, выходящие на проспекты и площади, традиционно закрыты и войти в дом можно только с черного хода.

В прохладной тени небоскреба на Беговой было пустынно. Скорее всего, большинство его обитателей, воспользовавшись теплым весенним днем, отбыли отдыхать на свои дачи в Малаховку или Внуково, в Жуковку или Заветы Ильича.

Пока Даур блуждал тут между припаркованных автомобилей, мусорных баков и дворницкого инвентаря, он привлек с себе внимание подростков, встретивших его, между прочим, взглядами недобрыми – мол, ходят тут всякие…

Блуждание как опыт выпадения из времени, когда бессмысленное перемещение в пространстве становится оборотной стороной беспомощности при исключительно рефлекторной попытке дойти до смысла, который кажется единственным и неоспоримым.

Очерк «Три свидания с домом», написанный Дауром в начале 90-х, такому странствию, кружению, если угодно, и был посвящен.

«Дом, где я вырос, слеп и черен» – стало быть, неочевиден. По крайней мере, для героя текста, ведь дом стал таковым, после того как на его (героя) землю пришла война.

Да, что-то такое давно носилось в воздухе Диоскуриады, где-то далеко, когда грохотали за горами перекаты – то ли циклопического камнепада, то ли это были залпы орудий, но внимания этому тогда никто не предал.

И тут вдруг – как гром с ясного неба – нашествие, кровопролитие, Армагеддон.

Это пишет в поэме «Измаил-Бей» Лермонтов (именно это малоизвестное сочинение Михаила Юрьевича читают герои «Кремниевого скола» вместо Библии).

Село Тамыш в Очамчырском районе, родина Даура Зантария, не просто умолкло – оно оказалось стерто с лица земли.

Читаем в «Трех свиданиях с домом»:

«– Пойдем, посмотришь на свой дом.

– Но как?

– С нижнего окопа он хорошо виден…

Идем к нижнему окопу. Тут уже ступай осторожно и пригнись. Я ведь еще не привык, я все воспринимаю как пьяный или словно во сне…

И вдруг начинают стрелять. Не успел мой сородич Степан скомандовать “ложись”, как я упал сам. Упал и дергаюсь, как бы пытаясь уклониться от пули в последний миг…

Доползли до нижнего окопа.

А через дорогу, за эвкалиптами, справа, я увидел свой обугленный дом. Как непривычно было его наблюдать! Он – “объект”. За ним – противник. А поодаль море на горизонте перегорожено горами. Способен ли мой страх создать такое натуралистическое видение? Горы: рельеф, цвет, сумерки. Горы так близко на горизонте, что море подобно широкой реке.

Ни одного живого дома вдоль трассы. Сначала грузины жгли абхазские дома, потом абхазы – грузинские. Но как въезжаешь в Тамыш – картина особенная. Буквально на каждом шагу – следы ожесточенных боев. Искореженная техника. Нигде ни души. Как говорится, промчался редкий танк – и тишина. Вдоль обочины, у края кладбища, за которым наш дом, была позиция. Стало быть, тут заминировано. Дом мой в двухстах метрах, но идти туда страшно.

Фамильное кладбище цело. Забор цел. Ворот нет – стащили. Зеленой лужайки перед домом – самой красивой из того, что было в нашей усадьбе – тоже нет. Она заросла сорняком-травой. Сожжены и дом, и хлев – только кукурузный амбар почему-то уцелел».

А ведь с этого-то очерка московская жизнь автора и началась.

После того, как «Три свидания с домом» были опубликованы в «Литературной газете», о Дауре Зантария заговорили в столице, вернее сказать, его имя стало известно в местных писательских кругах, у него даже появились поклонники. В их числе оказался московский прозаик, журналист и историк Петр Маркович Алешковский – сын известного историка-медиевиста и археолога Марка Алешковского (1933–1974), а также племянник писателя и сценариста Юза Алешковского (1929–2022).

В один из своих приездов в Москву Даур попал на некое литературное мероприятие, где его со словами – «это тот самый Зантария, автор того самого рассказа» – познакомили с Петром. «Того самого Зантария» Алешковский увидел таким: «Он невысок, коренаст, склонен к полноте, большие очки хорошо подогнаны к тяжелой голове, нужны ей, оттеняют внимательные печальные глаза. Лоб высокий, открытый, тот, что “от ума”, глубокие параллельные морщины, мощная бычья шея, волосатая грудь и волосатые руки …он сосредоточен, улыбается кончиками губ, как “старый и мудрый Даур”».

Между писателями завязалась дружба, а через некоторое время, узнав о положении, в котором Даур оказался в середине 90-х, Алешковский пригласил его жить к себе на Беговую (это была квартира его деда и бабушки по материнской линии, искусствоведов Германа Александровича (1910–1983) и Натальи Юрьевны (1907–1984) Недошивиных).

Закончив исполнение песни, долговязый жеманно поклонился своим восхищенными слушателям, а затем, переведя взгляд на Даура, неожиданно любезно поинтересовался:

– Заблудились?

– Да, ищу второй подъезд.

– Это с Беговой, напротив трамвайной остановки.

– Благодарю.

– Не за что. – Парень улыбнулся, вся компания тоже заулыбалась, и обстановка тут же разрядилась. Оказывается, сталинские джунгли могут быть приветливыми, а их обитатели – дружелюбными. Как, например, Петр Алешковский, который выделил новому абхазскому другу комнату в своей квартире, чтобы тот мог работать – писать.

В дневнике Даур сообщает, что «едва ли не первое, что я написал по приезде в Москву, еще на Беговой» (точнее сказать, начал писать по приезде в Москву) – это «философский опус» «Бразда».

«Бразды пушистые взрывая, летит кибитка удалая» – сразу проносится в воображении пушкинское залихватское, как мираж, как видение, как оммаж великому русскому гению, и тут же исчезает «как сон, как утренний туман».

Может быть, поэтому ни в собрании автора 2013 года, ни в его журнальных и газетных публикациях, ни, наконец, в электронном архиве Даура сочинения с таким названием нет. Есть, впрочем, другое, не столько философское, сколько историко-публицистическое, и называется оно «Порабощенные бразды».

На мысль о том, что это одно и то же произведение, нас навела строчка из дневника Даура: «Будет вместе с идеей в “Бразде” о том, что не все двуногие без перьев суть люди» (стилистически не самая удачная цитата, откровенно говоря, но зато в полной мере передающая оригинальное двуязычие абхазского и одновременно русского писателя Зантария).

А теперь читаем в самом «философском опусе»: «Спаси нас, Господь, от египетского бунта, бессмысленного и беспощадного!.. Именно таков (хоть и выражен иначе) пафос восклицания, которое вырвалось у писца, жившего, точнее каявшегося, что родился на свет в XVIII веке до н. э. … Вряд ли бунт того времени сильно отличался от отечественного, от которого так предостерегал Александр Сергеевич, ужаснувшись пугачевскому бунту в XVIII веке уже н. э. … Уж так устроен человек, которого древний философ определил, как двуногое без перьев, что чаще всего, из-за обязанности в поте лица добывать свой хлеб, живет в угнетенном состоянии. Человек, первокирпичик, из которого слагается народ, в своем унынии и невольном смирении склонен к бунту, бессмысленному и беспощадному. Бунт есть детище долготерпения… Ангелы слышат и наше молчание, а возможно, только наше молчание и слышат».

Молчание в своем долготерпении доносит куда больше, чем истерически вопли эпохи великой смуты.

В Первом послании к Коринфянам апостола Павла сказано: «Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится» (1Кор. 13:4).

В синониме милосердия – долготерпении, пожалуй, скрыт смысл ожидания протекания времени, когда минута превращается в год, а год – в вечность, суть предвкушения любви и смирения.

Недаром же в «Порабощенных браздах» автор делает отсыл к таким словам Достоевского, сказанным в «Бесах»: «Каждая минута, каждое мгновение жизни должны быть блаженством человеку… должны, непременно должны! Это обязанность самого человека так устроить; это его закон – скрытый, но существующий непременно…»

Утаивание евангельского закона не означает его отсутствие, а сокрытие знания всегда дает повод к его обретению, повод ходить не широким, но узким путем.

Писатель замечает: «Закон, при котором верблюду возможно пройти сквозь игольное ушко. Когда караваны верблюдов беспрепятственно проходят сквозь игольное ушко».

Ветхозаветное предписание, непреложное к исполнению!

Мистика раннего христианства, доступная лишь верным!

Но откуда у Даура, жителя пост-пост-античной Диоскурии, это чувство блаженства, о котором говорит Достоевский?

Может быть, оно таится там, откуда вышел наш герой в 1953 году и куда теперь он направляется, спускаясь с Фуникулера вниз, держа путь к детству, пытаясь «смертью своей разгадать тайну своего рождения» (Д. Б. Зантария)?

Читаем в рассказе Даура Зантария «Игольное Ушко»: «Игольное Ушко, оно ждало нас в ста шагах от моря… Живо ли оно, сохранилось ли это дерево, заполнявшее проход к морю между горкой и болотистым ольшаником? Нынче я так же далеко от того места, как от времени, а сверху оно виднее.

Помните, как странно на двух ногах возвышался над камнем узкий кипарис? Семя этого кипариса, носимое ветром, однажды, очевидно, упало на земляной наст этого камня и взошло на нем. Не на простом, а на историческом камне, на обломке древней стены. А уже потом росток в поисках жизни пустил два корня в землю. Корни стали расти, зажав меж собою камень и постепенно поднимая его, пока однажды его не выронили. Так образовалось отверстие над камнем. Издали это отверстие вместе с деревом смотрелось как перевернутая швейная игла. И вот подходишь с замиранием сердца к Игольному Ушку, а за ним уже море… И неизменно охватывало чувство, которое по-взрослому я выразил бы так: как тесен наш мир, зажатый между горами и морем, и как оно необъятно – море!.. Хочется надеяться и верить, что то Игольное Ушко, сквозь которое должна пройти моя душа, прежде чем ступить на мост, в заветный день все же расширится передо мной и пропустит меня».

Стало быть, вот о каком игольном ушке мечтает писатель! Он размышляет подобным образом о прохождении мытарств, когда станет новым человеком, «который забыл не действие, не переживание, но их причину», проявил свою сущность без лукавств и притворства, как это может быть только в детстве.

В рассказе «Игольное Ушко» автор вспоминает стихотворение Федора Ивановича Тютчева, написанное в 1865 году.

Вспомним его и мы:

На фоне несущихся волн, грохота и сверкания молний одинокий голос человека становится неразличимым даже для него самого. Человек открывает рот, но при этом он молчит, он переполнен словами, но не имеет возможности извлечь их из себя, угнетаем ими изнутри как нарывом, который в какой-то момент должен прорваться, лопнуть и вместе с острой болью принести облегчение.

Что же касается до истерики большой смуты (пусть это будут так называемые лихие 90-е), то она, увы, разрушает безмолвие и низводит долготерпение до мучительной обязанности пережить ночь и дождаться утра.

Читаем в эпилоге «Кремниевого скола»: «И вот уже по окончании войны, перед моим приездом в Россию, я сидел ночью в пустой сухумской квартире, пил кислое красное вино и с грустью вспоминал погибших. По телевизору передавали о кошмарах войны, которые понятны только тем, кто войну видел: эти кошмары происходили уже в Чечне. И придумалось стихотворение. Приведу его тут…

Писатель меж тем обошел «дом художников» и оказался у трамвайной остановки на Беговой улице, откуда 23-й номер шел в сторону Ваганьковского кладбища.

Итак, в данный момент перед нашим героем открылись два сюжетных пути – сесть в трамвай и отправиться на могилу Высоцкого, на которой он никогда раньше не был, или зайти во второй подъезд дома № 7, где в разные годы жили народный художник СССР Дементий Шмаринов, лауреат Сталинской премии живописец-баталист Иван Евстигнеев, художник-график Леонид Сойфертис, карикатурист Вениамин Брискин, братья Виктор Ефимович (живописец) и Владимир Ефимович (скульптор) Цигали.

Все решил подошедший чехословацкий трамвай «Татра».

Замерла на остановке 21-тонная махина.

Заскрежетала услужливо раздвижными дверями.

Сам не зная почему, Даур ступил на подножку и поднялся в салон.

Двери закрылись за спиной, а городской пейзаж за окном дернулся да и поплыл себе назад.

«Дом художников» тоже отчалил за окоем.

Только и оставалось теперь думать о том, что данный эпизод возник в очередной раз совершенно непредвиденным образом, ведь Даур направлялся в гости к Пете Алешковскому, но подошедший трамвай все изменил – не бесповоротно, конечно, но самым естественным, самым обыденным образом. Вероятно, произошло то, чего не могло не произойти с человеком, волею судеб оказавшимся рядом с Ваганьковским кладбищем в 1996 году.

У могилы Высоцкого было, как всегда, многолюдно – не протолкнуться.

Экскурсовод что-то вещал о Театре на Таганке, КГБ, Брежневе и Олимпиаде–80.

Все это Даур уже слышал неоднократно, читал об этом, знал из телевизионных передач, из интервью с актерами и литераторами, режиссерами и врачами, знавшими Высоцкого.

А спины маячили перед глазами и вздыхали, маячили и вздыхали…

А Владимир Семенович смотрел поверх толпы куда-то вглубь кладбища. Все глаза себе просмотрел…

Даур Бадзович вспомнил эти свои строки, написанные в послевоенной Абхазии, и подумал о том, что все кладбища одинаковы – будь то Москва или Сухум, Тамыш или Питер.

Развернулся и пошел бродить по ваганьковским аллеям.

Постепенно тут – между деревьев и могильных оград – нарастала тишина, и, хотя автор был посреди огромного города, он все более и более ощущал себя в полном одиночестве и абсолютном безмолвии, потому что «воздух молчал и не выл».

Так дошел до могилы Есенина.

Само собой как-то это получилось.

Спроси его сейчас дорогу назад – нет, не скажет, только руками разведет, мол, судьба привела.

На мраморном постаменте перед вырубленным из гранитной глыбы Сергеем Александровичем сидели два мужика и выпивали из пластиковых стаканчиков.

Увидев Даура, осклабились и пригласили жестом.

Налили.

Выпили молча и закусили по-московски сушками.

Это уже потом разговорились, и Даур рассказал, что раньше переводил Есенина на абхазский язык.

И далее:

Тут мужики, конечно, напряглись: «как жену чужую» – у Сергея Александровича же так написано!

Конечно!

Спора нет!

Да вот только по-абхазски эта есенинская строчка звучит неприлично, вот и пришлось подправить.

– Ну тогда другое дело. – И вновь обстановка счастливо разрядилась, как во дворе «дома художников».

Тут же разлили и выпили еще по одной.

До Пети Алешковского Даур доехал уже затемно…

А теперь, чтобы не терять начатые сюжетные линии и не плутать в хитросплетениях сюжета в полном беспамятстве, обратимся к событиям, о которых шла речь в предыдущей главе этой книги, а именно к обсуждению комментариев к роману «Пушкинский Дом», которое происходило в ресторане «Амра» в конце 80-х годов.

Прочитав роман Битова, вышедший в 1989 году в издательстве «Современник», Даур сразу обратил внимание на то, что текст, будучи завершенным и, казалось бы, усвоенным и прожитым, совершенно неожиданно получил свое продолжение в разделе «Комментарии», который не всякий читатель и открыл бы, а если и удосужился это сделать, то едва ли осилил бы чтение, обращенное, по сути, уже не к нему – читателю, а представляющее собой общение писателя с самим собой, не предназначенное для посторонних глаз и постороннего рассудка. Это, по сути, был текст внутри текста, как сон внутри сна.

Скорее всего, «Комментарии» напомнили автору «Всеобщую естественную историю и теорию неба» Иммануила Канта.

Чем?

Интонацией.

Звуком.

Жестом.

Тем более что филологу Дауру Бадзовичу было интересно постигать мысль Битова, вернее, его литературоведческий текст, написанный непрофессионалом – ведь по образованию Андрей Георгиевич был геологоразведчиком.

Читаем в «Комменатриях»: «И автору вдруг, как говорили в старину, наскучило. И замысел протянуть диалог автора и героя до конца века не состоялся. Автор не заметил, как увлекся совсем иным комментарием: он стал комментировать не специальные вещи, а общеизвестные… Автора вдруг осенило, что в последующее небытие канут как раз общеизвестные вещи, о которых современный писатель не считал необходимым распространяться… Естественно, что к собственному тексту автор не мог отнестись с исследовательской щепетильностью, отсюда ряд несоответствий с академическим протоколом».

Можно предположить, что поиск этого «ряда несоответствий», а также обличение попрания «академического протокола» и стали поводом для дискуссии, разгоревшейся в «Амре».

– Но ведь и мы канем в небытие вместе с этими общеизвестными вещами, хотя, конечно, считаем себя специальными, единственными, неповторимыми, – запальчиво проговорил кто-то из «амретян», может быть, даже и наш герой.

– А все потому, что говорим не о нас реальных – специальных, единственных, неповторимых, а о нас выдуманных, несуществующих, забалтываем самих себя до невозможности, до самозабвения, как тут не кануть в пресловутую Лету, – ответил «Варяжский гость», точнее даже, прогудел с чувством собственного достоинства, потому как голос имел густой и низкий.

– И не вырваться из объятий этой реки, дважды в которую войти невозможно, – согласился с Битовым один из участников разговора по имени Руслан.

– Да-да, как там у Чаадаева: «кто может мне запретить вырваться из удручающих объятий времени?»

Читаем далее у Петра Яковлевича: «Откуда почерпнул я самую идею времени? – Из памяти о прошедших событиях. Но что же такое эта самая память? – Не что иное, как действие воли: это видно из того, что мы помним не более того, что желаем вспомнить; иначе весь ряд событий, сменявшихся на протяжении моей жизни, оставался бы постоянно в моей памяти, теснился бы без перерыва у меня в голове; а между тем, наоборот, даже в то время, когда я даю полную свободу своим мыслям, я воспринимаю лишь воспоминания, связанные с данным состоянием души, с волнующим меня чувством, с занимающей меня мыслью. Мы строим образы прошлого точно так же, как образы будущего».

– Вот и получается, – продолжил автор «Пушкинского Дома», – что «Комментарии» к роману нужны для того, чтобы, проявив действие писательской воли, в каком-то смысле увековечить память о советских или антисоветских бытовизмах, о которых на страницах романа-призрака, романа-миража ли идет речь только потому, что сочинитель пожелал сохранить памятование именно о них, о пустяшных (воспользуемся этим словом из лексикона XIX столетия) вещах, предметах и объектах.

Даур Бадзович при этом мысленно открыл раздел «Комменатрии» и прочитал выборочно:

«Раскидайчик.

Дешевая базарная игрушка, продается на улицах во время демонстраций 1 Мая и 7 Ноября, обычно цыганами. Представляет собой мячик из бумаги, набитый опилками, стянутый меридианами ниток, на длинной тонкой резинке; брошенный, он возвращается назад, к владельцу…

“Север”.

Сорт дешевых, “работяжьих” папирос (раньше еще была “Красная звезда”, но она снята с производства); курение “Севера” является некоторой социальной характеристикой; дешевизна, возможность не вынимать изо рта, когда заняты или испачканы руки, необходимость часто прикуривать, потому что папироса легко гаснет, наконец, принадлежность определенному поколению, начавшему курить в военные и предвоенные годы и не изменившему своему вкусу, делают производство их все еще рентабельным. Но и в этих папиросах есть что-то от раскидайчика – однажды они, как и он, исчезнут, вытесненные жвачкой, “Мальборо” и пепси-колой…

“Здоровье”.

Один из популярнейших советских журналов (основан в 1955 году), образчик подлинного китча. Свидетельство того же “освобождения”: стало можно. Стало можно прочесть, что бывает аборт, онанизм и даже – оргазм!

“Волга”.

Марка советского легкового автомобиля Горьковского автозавода (бывш. им. Молотова), с каждой новой моделью продвигающегося к «мерседесу»…

Сыр-Яга (она же Вой-Вож и Княж-Погост)…

Поселки в Коми АССР (см. также коммент. к с. 14 – И. А. Стин). Имена их стали известны главным образом по расположению в них в годы репрессий гигантских лагерей. Автору довелось проделать своеобразную “экскурсию”, насмешливый смысл которой дошел до него много позднее, – тогда он просто служил в СА (армии) в ВСО (военно-строительных отрядах), прежде носивших привычное название стройбат (строительный батальон)…

…будто ему надо сдавать нормы ГТО…

Комплекс спортивных норм ГТО (“Готов к труду и обороне СССР”) введен Высшим советом физической культуры в 1931 году. Под лозунгом массового движения его обязаны были с энтузиазмом сдавать старики и дети. Сдача этих норм обязательна для школьника и студента. Во многом это выродилось в формальность, но если не строго обязательно выполнение нормативов, то необходимо уважительное посещение. Иначе преподаватель может не поставить зачет, а это ставит под угрозу всю учебу студента независимо от успехов по основным дисциплинам. На практике, однако, не без волокиты и унижений все выходят из положения: как-то эти нормы сдаются, как-то все выполняют нормативы (например, по плаванию – не умеющие плавать…) – студенты выполняют нормы, а преподаватели план…

Магазин “Советское шампанское”.

На Невском проспекте, между Садовой и Малой Садовой. Знаменитая “культурная забегаловка”, где можно было выпить “бурого медведя” (коньяк с шампанским 100 × 100). К сожалению, закрыта в 1970 году в очередную антиалкогольную кампанию».

На этих словах гул негодования пронесся над «Амрой».

Именно этот битовский комментарий к роману вызвал особенно сильные эмоции, поскольку большинство участников дискуссии и Даур в первую очередь прекрасно знали, что есть вещи, на которые нельзя поднимать руку – на что угодно, но не на то, что, по словам Венички Ерофеева, «укрепляя члены, ослабляет душу… и наоборот».

Конечно, «бурый медведь» – испытание не для слабонервных, как и «Поцелуй тети Клавы», «Ханаанский бальзам», «Дух Женевы», «Сучий потрох», «Слеза комсомолки», «Первый поцелуй» (не путать с «Поцелуем тети Клавы»), а также хорошо известный возрастным участникам полемики «Хоккей Инта» (два пальца пива, два «плодово-выгодного» и два пальца водки или спирта-ректификата), но именно в этом суровом испытании и раскрывается выходящий за пределы чувственного опыта человек, в полной мере проявляет свою сущность, которую в обычной, читай трезвой, жизни он умело скрывает от наивного обывателя.

В своей легендарной поэме «Москва – Петушки» Веничка Ерофеев, как известно, относит это к разряду трансцендентальных предпосылок возможного восприятия и понимания окружающего мира. Например, вот: «Умный-умный выпьет и говорит: “Транс-цен-ден-тально!”. И таким праздничным голосом! Тупой-тупой закусит и говорит: “Закуска у нас сегодня – блеск! Закуска типа «я вас умоляю!”. А умный-умный жует и говорит: “Да-а-а… Транс-цен-ден-тально!..”»

Что и говорить, знал Венедикт Васильевич толк в постижении подсознательного!

Другое дело, кого считать умным, а кого тупым в подобном случае?

Вопрос из разряда провокативных, по крайней мере относящихся к таковым, если пытаться ответить на него уже за пределами чувственного, то есть в состоянии измененном, вполне субъективном, когда переход на личности практически неизбежен.

– Нет бы, – подумал Битов, – взялись обсуждать другие его комментарии к «Пушкинскому Дому»: о Дюма-отце или Павлике Морозове, Александре Грибоедове или Юрии Домбровском, Михаиле Глинке или тов. Сталине, о журналах «Октябрь» и Новый мир» или, наконец, о писателе Набокове. А тут, поди ж ты, оказалось, что «Советское шампанское» (полусладкое, разумеется) всему голова!

– Нет, не в полусладком дело, вовсе не в нем! – доносилось до создателя первого русского филологического романа «Пушкинский Дом», – а в посягательствах на свободное постижение бытия, о котором в «Критике чистого разума» Канта сказано так: «Бытие не есть реальный предикат, иными словами, оно не есть понятие о чем-то таком, что могло бы быть прибавлено к понятию вещи. Оно есть только полагание вещи или некоторых определений само по себе. В логическом применении оно есть лишь связка в суждении».

– «Связка в суждении» – изрядно сказано! Но если у умного суждение наличествует, то у тупого-то оно откуда? И отсюда следует логическое умозаключение – тупой – безбытен, ведь он, как правило, нацелен на будущее, светлое разумеется.

На этих словах «Амра» закипала. Некоторые из спорщиков-полемистов вскакивали со своих мест в знак несогласия с данной тезой. Но Даур-то знал, что у Битова речь шла в первую очередь о тексте, а не об олдскульных советских стариках, чьим жизненным опытом кичливо пренебрегает нынешняя молодежь (например, во дворе дома № 7 на Беговой улице в Москве).

– И где об этом у Битова сказано?

– Да вот же: «Сегодня интересно и то, как стремительно устаревает… текст, именно нацеленный в будущее. Как проваливается все… Время – выскальзывает, как мыло… Ошибка лезет на ошибку. Неточность на неправду… Странный опыт! Сколь произвольно выбирает последовательный текст свои реалии… Комментируя то то, то это, автор мог только удивляться такой разрозненности и неглавности жизни. Когда же наконец перечитал подряд – получилась картина, вышло повествование, неожиданно логичное. Автору даже не хотелось бы, чтобы читатель прерывал чтение романа заглядыванием. Комментарий этот – род чтения самостоятельного для тех, кто романа не читал; род перечитывания – для тех, кто его читал когда-то».

Стало быть, неглавность жизни проявляется в заглавности текста, который пишется каждым, но не каждый способен вынести его (текст) на бумагу, передать сюжет, что рождается здесь и сейчас, вне зависимости от воли автора, а порой и вопреки ей. Так получается, что текст – это судьба, а, по мысли Битова (ее мы уже приводили на страницах этой книги), «судьба не есть выбор, но его отсутствие».

– И снова встает вопрос некоей избранности, элитарности – кто-то может писать, а кто-то – только комментировать, – вновь включился в разговор уже известный нам Руслан, – вот, например, я – всю жизнь занимался спортом, тяжелой атлетикой, закончил университет, защитился, всегда много читал, более того, знаком со многими нашими литераторами, но писательским даром не обладаю…

– И что с того? – не вполне понял ход мысли оппонента Даур. – В «Комментариях» сказано: «Автор считает, что одного взгляда на оглавление достаточно, чтобы не заподозрить его в так называемой элитарности, упреки в которой запестрели в наших литературных журналах и газетах (чуть ли не единственная у нас беда…). Вовсе не обязательно хорошо знать литературу, чтобы приступать к чтению данного романа, – запаса средней школы (а среднее образование в нашей стране обязательное) более чем достаточно. Автор сознательно не выходит за пределы школьной программы»…

– Ну вот еще! – донеслось до слуха автора гневное. – Давайте вспоминать школу, детский сад, ясли, наконец!

– А почему бы и нет? Что-что, а это никогда не наскучит (кивок в сторону Битова).

А теперь позволим себе в самый разгар высокоинтеллектуальной дискуссии «амретян» мысленно перенестись в годы школьной юности Даура, коль скоро тема школярства возникла в нашем повествовании (с подачи Андрея Битова) непринужденно и многозначительно.

О том, что Даур перевел главу из «Евгения Онегина» на абхазский язык, чем поверг в изумление своих учителей, родных и друзей, мы уже говорили на страницах этой книги.

Родственница Даура Асмат Зантариа рассказывала: «Любознательный школьник отличался особой наблюдательностью, его трогала искренность. Даур вспоминал, как он впервые заплакал на уроке вместе со своей учительницей – Раисой Тесылтановной, моей матерью, читавшей им балладу Баграта Шинкуба». Скорее всего, это была баллада «Дитя», написанная в 1940 году.

Сочинение яркое, эмоциональное, трагическое.

Вспомним строки из него:

Благородный всадник статный спасает брошенного малыша. Казалось бы, на этом история вполне могла закончиться, потому что у каждой сказки должен быть счастливый конец. По крайней мере, этому юного Даура учили с раннего детства. Но в том-то и дело, что автор баллады создает вовсе не сказку – в аллегорической форме он рисует картину великодушия и скорбного бесчувствия одновременно, пересказывает эпизод, который и есть сама жизнь без прикрас и пустых мечтаний.

Осознание этого приходит сразу, как вспышка, как молния, как выстрел, и мальчик не может сдержать слез.

Читаем в балладе Баграта Шинкуба:

Праздничное застолье бравого всадника затягивается, и рок, увы, оказывается немилосерден к оставленному в лесу младенцу…

Однако в лесу его ждет страшная находка: несчастный ребенок умер от укусов гадюк.

Развязка баллады «Дитя» потрясает юного Даура.

Вдруг оказывается, что все страшное так просто, более того, так обыденно и даже банально, потому что может произойти с каждым, и никто не знает, что его ждет впереди – радость или печаль, долгая счастливая жизнь или мгновенная трагическая смерть.

Однако более всего мальчика поражает, что вся эта гамма чувств и переживаний передана словом. Перед читателем предстает готическая картина таинственной несоразмерности очевидного и невероятного, реального и субъективного, когда так хочется закричать: «ведь все могло быть по-другому!», «все еще не поздно исправить!» Но, увы, исправить ничего нельзя, как и невозможно повернуть время вспять.

Лишь теперь, в 2001 году, спускаясь с Фуникулера, Даур наблюдает разрозненность и хаос бытования, видит свои и чужие ошибки, ведает, как их избежать – но все это происходит, согласно данному повествованию, уже после его смерти.

Так вот чему в своих «Комментариях» удивлялся Битов – «разрозненности и неглавности жизни». Постичь это в споре, скорее всего, невозможно, поскольку эмоции и вечность – вещи несовместные.

Спустя годы Даур напишет такие строки:

Кажущаяся вечность, что понятно, не имеет ничего общего с вечностью ab aeterno (с начала времен). Однако в детстве, когда расстояние между приходом в мир и бытованием в этом мире совсем незначительно, вечность, читай вневременность видится естественной и вполне объяснимой, потому что может быть расчислена на день и ночь, на лето и зиму, на весну и осень, потому что ты сам являешься безусловной частью этой вневременности, в которой нет прошлого и будущего, а есть только настоящее.

«Был когда-то моим этот мир и ушел, неразгадан», – пишет Даур.

Может быть, тогда в школе, услышав балладу Баграта Шинкуба «Дитя», автор впервые осознал свою беспомощность перед лицом судьбы, того, что называется предопределением, предустановленностью, когда ничего нельзя изменить и каждый шаг, ошибочно сделанный во спасение, ведет к трагической развязке.

Как тогда, когда, сам не зная почему, Даур сделал шаг на подножку трамвая номер 23 и поднялся в салон, чтобы оказаться у Петра Алешковского только поздним вечером, хотя его ждали, разумеется, раньше.

Или этого эпизода все-таки не было?

Постоял в нерешительности автор перед замершей на остановке 21-тонной махиной, которая сначала заскрежетала открывшимися раздвижными дверями, потом теми же дверями, но уже закрывшимися, да и отчалила от «дома художников».

А Даур повернулся и вошел во второй подъезд дома № 7 и предстал перед хозяином квартиры с этой своей мечтательной полуулыбкой.

Петр Алешковский вспоминал: «В Москву он убежал от войны, неустроенности. Замечу, что убежал он после, когда война уже кончилась. Сдвинув брови и чернея, он говорил о войне, о тех, кто ходил воевать, и тех, кто пришел после – на смену защитникам и героям. Кровь, которой мы здесь не пережили, – он видел, дышал ею. Сил больше не было жить этим – он переместился в Москву, искал убежища, хотел писать и написал свой главный большой роман “Золотое колесо”. Его мучила совесть, душило бессилие что-либо совершить во благо – он сделал, что мог, написал книгу».

По другой версии, вероятно имеющей большее отношение к реальности, в аэропорту Даура встретили Петр Алешковский, редактор Владимир Потапов и Леонид Бахнов, завотделом прозы журнала «Дружба народов», где в 1999 году будет напечатан «Кремниевый скол».

Они привезли начинающего абхазского писателя на Беговую, 7.

Отметили встречу, разумеется.

Одним словом, приветила Москва Даура.

Как могла…

Окончательно запуталась пленка в среднегорье Фуникулера!

В какой именно момент и где конкретно это произошло, Даур, разумеется, не знал, но мог только предполагать.

Например, когда бобина миновала монолиты лестниц и балюстрад, колоннады и распятого на кресте Благоразумного разбойника, она понеслась по наклонной, затерялась на мгновение в густых зарослях самшита, где ненароком и зацепила пленку об острые шипы и сухие ветки, а потом объявилась уже на подступах к описанному в «Феохарисе» Дому со шпилем, тому самому, о котором автор сказал: «Весь в звездных брызгах – Дом Отца!»

Вполне возможно, что это была дача кого-то из состоятельных обитателей Фуникулера, коих в начале ХХ века тут было изрядное количество. Может быть, даже дом самого Владимира Ивановича Чернявского, чьим именем довольно долго называлась Сухумская гора. До того момента она так называлась, пока ее в верноподданическом порыве не переименовали в гору имени Сталина и даже предполагали на вершине массива поставить гигантский памятник «другу всех физкультурников», но, слава Богу, не случилось.

Как и с фуникулером тоже вышло…

Поди найди теперь эту беглую пленку! Особенно если, сам того не желая, вторгся целлулоидный серпантин в царство Владычицы Рек и Вод. То есть упала пленка в фонтан и утонула в нем, «удачно» к такому случаю отремонтированном сантехником Рауфом, который, как известно, ни одно дело не начинал без произнесения бисмиллы.

Эпизод хоть и выдуманный, но исполненный при этом истинного драматизма – ведь, стало быть, сюжет, начало которому было положено в первой главе этой книги, оказался прерван, остановлен по воле рока на 1996 годе.

То есть спустя пять лет после смерти автора…

«Так прошло еще пять лет, пролетело сто ракет», как скажет сын Даура Бадзовича юный Нар Зантария (о нем еще пойдет речь в этой книге).

И тут нам и Дауру на помощь приходит сама Сухумская гора, вернее, гора Чернявского, а если быть еще более точным, то сам Владимир Иванович, который прожил в Сухуме более сорока лет, занимаясь не только исследованием береговой фауны и археологическими изысканиями, но также изучением местных обычаев, быта и традиций жителей древней Диоскурии.

Читаем выдержки из его статей «Ловля и похороны душ утопленников в Абхазии» и «Дополнительная заметка о ловле души утопленника в Абхазии»:

«Этот замечательный древний обычай патриархального абхазского народа состоит в следующем: Если абхазец утонет, что нередко случается при полноводии горных речек и отсутствии каменных мостов, то тело его старательно ищут, впрочем, недолго. Не найдя тела, абхазцы об этом мало тужат.

Тогда они принимаются за ловлю души утопленника, что, по их убеждению, составляет самое главное…

Ловушка для душ, употребляемая в северной Абхазии, представляет собой небольшой бурдючек из цельной козьей кожи, очищенной от шерсти, шейная дыра заделана круглой деревяшкой; подобными же кружочками заделывают случайные дыры. Собираясь ловить душу утопленника, абхазцы кладут этот бурдючек, несколько размоченный водою, возле самой речки на влажном месте. Открытое отверстие конца одной из ног обращено к реке. От него чрез реку протянуты на другой берег две шелковые нити, образующие мост, по которому душа могла бы переправиться через речку.

Вокруг бурдючка, на прибрежных голышах и песке расстанавливаются кувшинчики и другие сосуды с самыми вкусными абхазскими яствами и питьями. Родные, друзья и знакомые усопшего принимаются за истребление тех и других, с подобающим случаю тихим весельем. Обычай воспрещает малейшую печаль, споры или ссоры. Душа приманивается зазывательною песнею, под звуки абхазской балалайки (со струнами из волос конского хвоста) и свирелей. Душа, увлекаемая этим тихим весельем родных и друзей, заслушивается звуков зазывательной песни, направляется по шелковому мосту и попадает чрез отверстие в ловушку. Бурдючек слегка раздулся, – следовательно, душа в ловушке; тогда отверстие постепенно завязывают и торжественно направляются домой к месту погребения души…

Пойманную душу торжественно и поспешно внесут домой, к могиле заблаговременно приготовленной. Опустивши в могилу козу (бурдюк. – М. Г.) горлом вниз, распускают ремень; открывши отверстие, быстрым давлением выталкивают душу на дно могилы».

Скорее всего, Даур знал об этом обычае земляков, хотя в повести «Енджи-ханум, обойденная счастьем» мы встречаем его иную интерпретацию – «Наутро сородичи бросились на поиски героя вдоль Кодора, нашли его (Шабата. – М. Г.) тело, но не нашли душу», тогда женщины стали петь и просить душу непокорного джигита вернуться в село.

Нет, не вернулась душа, не стала слушать зазывательных песен, унеслась к свинцовым грозовым облаками, что медленно плыли над таким же мрачным свинцовым морем, при виде которого становилось страшно.

Вот тогда-то, надо думать, небо с овчинку и показалось, как говорится, с затянутую ремнем горловину гигантского, за горизонт уходящего бурдюка из цельной козьей кожи.

Сидел на каменном бордюре фонтана, затерянного в густых зарослях самшита, среди колючек и сухих обломков, и, приваживая душу пленки-утопленницы, напевал наш герой такое стихотворение Джалаладдина Руми:

Но ни ведра, ни бурдюка, ни священного кувшина у автора не было.

Вода пузырилась, ходила перламутровыми кругами, плевалась водорослями, что успели завестись на дне фонтана и теперь напоминали распущенные золотые русалочьи волосы, в которые вплелись обрывки кинопленки. Кадры всплывали, выходили на поверхность, вновь проваливались на дно и вновь поднимались на поверхность, будто бы душа изображения принимала решение – откликнуться на зов автора и тем самым добровольно заточить себя в могиле воспоминаний о прошлом или все же утаиться.

Перепуталось все, перемешалось в этой круговерти образов, вышедших из-под пера Руми.

Например, «могила – скиния, где рай».

Под скинией следует понимать храм, устрояемый в каждой душе человеческой, в ее таинственных недрах, в пещерах, о которых, как мы помним, писал отец Меркурий (Попов) в своей книге «В горах Абхазии». Могила же в данном случае становится вместилищем умиротворения, своего рода покоищем, как говорят Отцы Древней Церкви, в котором нет места страстям и «всяческой суете».

Или такие слова – «кончину видел ты, теперь ты воскресенье зри».

Словно мытарь Закхей, забравшийся на смоковницу в Иерихоне, чтобы увидеть Спасителя, который вскоре примет мученическую смерть на Кресте, автор, уже перейдя «мост без перил» (это слова Даура о смерти), оказывается на вершине горы, откуда вся его жизнь видится как бы начатой заново, воскресшей в его воображении и неотвратимо идущей к своему началу.

«В чем нисхожденье видишь ты, в том истинный восход» – эта мысль поэта-суфия, факиха и мистика Джалаладдина Руми по сути подтверждает предшествующую сентенцию о сошествии к первопричине жизни, к тому зерну, семени ли, из которого начинается ее перепроживание в новом качестве, ее «истинный восход».

В стихотворении Руми есть такая строка – «зерно, зарытое в земле, дает живой росток». Отзвук изотерической ма́ксимы «они пытались похоронить нас, но они не знали, что мы – семена» в стиле Карлоса Кастанеды очевиден.

Полутона.

Аллюзии.

Отзвуки.

Реминисценции.

Риторические вопросы.

Все это близко Дауру.

Вот, например, о каком плачущем Иосифе идет речь у Руми – «в колодце ль слезы Иосиф-дух лить о сокровенном станет»?

О пророке Иосифе-Юсуфе, толкователе снов, которому, согласно 12 суре Корана, было видение одиннадцати звезд, а также солнца и луны, совершавших перед ним земной поклон?

Или об Иосифе Обручнике (плотнике), неродном отце Иисуса Христа, Сына Божия? Ведь потому и плакал Иосиф, что знал всю правду, но не мог упоминать Имя Господа всуе, слабел при этом членами, становился уязвим для искушений, трепетал…

Водоросли как волосы под действием течения затрепетали, раздвинулись и на поверхности воды в очередной раз появились обрывки кинопленки.

Автор наклонился и достал разрозненные кинокадры. Присмотрелся и разглядел на них молодого солдатика в форме рядового Советской армии. Боец выглядел молодцевато, как и подобало срочнику первого года службы. Изображение выцвело – скорее всего, это было начало 70-х – и дрожало, как это часто случается на кадрах старой цветной кинохроники, однако дикторский голос звучал бодро и вполне жизнеутверждающе: «Здесь, за Полярным кругом, на берегу живописного озера Имандра в городе Мончегорске несут свою нелегкую службу военнослужащие, призванные в Мурманскую область со всех концов СССР – с Украины и Прибалтики, из Москвы и Ленинграда, с Дальнего Востока и Кавказа».

Автор вспоминает, что, когда он служил в Мончегорске, к ним в часть действительно приезжали киношники и снимали сюжет для киножурнала «Советская армия». И это уже потом на гражданке, у себя в Сухуме, он специально приходил в кинотеатр к началу сеанса, чтобы посмотреть, не покажут ли именно это выпуск киножурнала перед фильмом.

Но нет, так ни разу и не показали.

И вот теперь автор держал эти эпизоды из прошлой жизни в своих руках, с трудом узнавал в молодом солдатике самого себя – то есть Даура Зантария.

Впрочем, вспоминать армию он не любил, хотя вспомнить было что.

Служба за Полярным кругом не заладилась сразу. Нравы в части, как и в самом Мончегорске, основанном по инициативе НКВД СССР в 1935 году на месте разработок медно-никелевых месторождений, царили суровые. «Деды», что и понятно, лютовали. После очередного выяснения отношений старослужащих с «духами» и «чижами» Даур ушел в самоволку и добрался до Ленинграда, где какое-то время скрывался в компании питерских растаманов. Впрочем, поиски беглого солдатика шли, как говорится, ни шатко ни валко, что позволило Дауру собраться с мыслями и все-таки выйти из подполья. Он отправился, как это издревле водилось в России (в СССР в том числе), искать правду. История умалчивает обо всех хитросплетениях этого поиска, но в конце концов наш герой попал на прием к председателю Совета ветеранов Невского плацдарма, писателю и публицисту Алексею Федоровичу Белоголовцеву (1919–1982). Представился как сын ветерана войны, имевшего государственные награды и дважды получившего ранения, Бадза Зантария. Рассказал, разумеется, и о причине своего поступка.

Войдя в положение Даура, Белоголовцев добился его перевода в караульную часть при штабе Ленинградского военного округа на Дворцовой площади.

История воистину сколь фантастическая, столь и реальная, и что в ней вымысел, а что правда – не скажет теперь уже никто. Однако именно ленинградский эпизод службы в СА нашел свое отражение в поэтическом творчестве Даура. Стало быть, воображение писателя и парадоксальная советская жизнь каким-то немыслимым образом переплелись, став частью одного литературного мифа, текста, внутри которого автор и находился, потому как сам этим текстом он и был в своих поступках, фразах, заблуждениях и открытиях. Как у Битова сказано: «человек – это текст, неповторимый, единственный».

Для самого себя неповторим.

Для самого себя уникален.

И вот теперь на Фуникулере каким-то чудом Даур видит себя – 20-летнего солдатика, идущим по Дворцовой набережной в увольнительную.

Читаем его стихотворение «Воскресенье»:

Да, повезло пареньку из Сухума после всего, что с ним произошло, служить в Ленинграде. Вынул счастливый билет, так сказать. А вот, например, питерцы Битов и Довлатов отдавали свой воинский долг отечеству далеко от своего родного города: Андрей – в стройбате в Коми АССР, Сергей – во внутренних войсках тоже на Севере. Впрочем, была в СССР такая негласная политика – посылать молодых срочников служить подальше от мест их рождения, чтобы посмотрели они свою огромную и великую родину и наполнились, так сказать, гордостью за нее и радостью служения ей.

Особенно рядовой Зантария наполнялся радостью, когда его без очереди пропускали к прилавку, за которым стояла улыбчивая продавщица и, умело орудуя вентилем, разливала крепкое «Ленинградское».

Дожидалась отстоя пены.

Совершала долив.

Соблюдала ритуал безупречно.

Она напоминала собравшимся мужчинам вагоновожатую за штурвалом трамвая, который, грохоча на стыках, следовал по четвертому маршруту – с Васильевского острова до Волкова кладбища. Это было целое путешествие, целое житие, изложенное на обитых деревянными рейками сиденьях вагона.

А хмельной нектар тем временем разливался по всему телу солдатика, и он уже видел себя летящим по Невскому, а навстречу ему шла та «единственная», у подъезда которой он будет исходить в рыданиях, под окном которой (или уже другой) где-нибудь на Пряжке или на канале Круштейна будет взглядом молить выглянуть и дать знак, что он замечен, что не обойден вниманием…

Вот такое видение пронеслось в голове рядового Зантария, отчего захотелось еще больше разгуляться, разойтись, но мысленно освободившегося от вериг инока-срочника ждали, увы, совсем другие приключения.

Читаем в еще одном стихотворении Даура такие строки:

Выходит, что патруль его ждал («в часть пора, земеля!»), а вовсе не встреча с незнакомкой. Романтическая история заканчивалась, не начавшись, так обыденно, так банально…

Город строго смотрел на задержанного военнослужащего, давил своими домами и колоннадами, налагал дисциплинарное взыскание, которое, казалось, было не снести – гранитное, державное, надменное. А со всех сторон, изо всех подворотен доносилось на разные голоса гоголевское: «Невский проспект, или там, знаете, какая-нибудь Гороховая, черт возьми! или там эдакая какая-нибудь Литейная; там шпиц эдакой какой-нибудь в воздухе; мосты там висят эдаким чертом!»

Вот так и родилась, можно предположить, строка «я стану звездной тенью на ветру».

Пронизывающий невский ветер задувал, и шинель не спасала.

Не спасала она, на сей раз безо всяких знаков отличия, с поднятым воротником и запахнутая наудалую, еще одного человека, который в это же время брел в где-то в центре города Ленинграда. Человека этого звали Олег Григорьев. Был он тоже поэтом и только что вернулся из мест заключения после досрочного освобождения.

Шел себе неверной походкой и бормотал:

Нет, не знал, конечно, Даур, когда отбывал наказание на гауптвахте, ни Григорьева, ни его стихов. О нем ему спустя годы расскажет Битов, который считал Олега одним из выдающих питерских неофициальных поэтов последней трети ХХ века.

Из книги Андрея Битова «Жизнь без нас» (1996): «Был в Ленинграде прекрасный детский писатель Олег Григорьев. Мы с ним дружили. Он мне казался маленьким, хотя был младше всего на 6 лет». И далее: «Знаменитого ленинградского алкаша и клошара отпели 1 мая 1992-го, в канун Пасхи, а не в День международной солидарности трудящихся, в открытой за день до того, к Пасхе, Конюшенной церкви, семь десятилетий прослужившей по советскому назначению – складским помещением.

Олег Григорьев удостоился чести, которая не снилась ни одному из судивших и гонявших его секретарей: быть вторым русским поэтом, отпетым в этом храме. Запах поспешного ремонта смешался с запахом свечей и ладана.

И с запахом перегара.

Многие уже не дошли до похорон…

Трудно было поверить, что Пушкин лежал здесь же.

В последний раз вглядывался я в успокоившиеся черты буяна, и мне казалось, что он, Олег Григорьев, не только польщен, но и впервые в жизни смущен».

Как все-таки оказалась близка нашему герою интонация Григорьева, его иронический и одновременно глубоко трагический взгляд на этот мир человеческих теней, лавирующих среди звезд на погонах и гранитных атлантов, что держат низкое ленинградское небо на, соответственно, гранитных своих руках.

Это уже строки Даура.

А ведь так можно стоять и на берегу Невы в Ленинграде, и на берегу Черного моря в Сухуме, всматриваясь до рези в глазах за горизонт в поисках ответов на пресловутые русские вопросы – кто виноват? что делать? доколе? (Даур эти вопросы называл удушливыми – за что? куда? доколе?)

Корабли, как известно, лавировали-лавировали, да не вылавировали.

Получается, что и ответов на эти вопрошания, которым уже не одно столетие, нет.

Следовательно, неслучайно именно на этом эпизоде – службе Д. Б. Зантария в рядах Вооруженных сил СССР, – зацепившись перфорацией за острые шипы или сухие ветки, ржавую проволоку или торчащую арматуру, пленка порвалась.

Дело это, впрочем, поправимое, восстановить последовательность повествования сообразно обратной хронологии и воспоминаниям автора вполне возможно. И для этого мы вновь вернемся в Москву на Беговую, 7, откуда, прожив около года, Даур переехал на Кутузовский проспект в район Поклонной горы.

– Опять гора! – воскликнет проницательный читатель в недоумении. – Нет уж, помилуйте, не может судьба до такой степени быть заложницей воображения, а простое совпадение – хитроумной авторской выдумкой! Не бывает такого! Уж что-то одно! Или – или! Или дом Чернявского у Фуникулера! Или Дом Отца «в звездных брызгах»! Или гроб Адама (тот же дом-покоище) под горой Голгофой, на которой был распят Спаситель! Но никак не сталинский ампир (в простонародье – «сталинский вампир») у Поклонной горы! Да и не существовало в 1996 году уже никакой Поклонной горы, срыли ее в конце 80-х!

Не поспоришь с последним утверждением, хотя и по сей день торец одиннадцатиэтажного сталинского гиганта тут подпирает западный склон горы, которая, впрочем, никогда выдающейся формой местного рельефа и не была, но являлась своего рода культурно-историческим капищем, описанным еще Толстым в третьем томе «Войны и мира»: «Наполеон стоял между своими войсками на Поклонной горе и смотрел на открывавшееся перед ним зрелище… Блеск утра был волшебный. Москва с Поклонной горы расстилалась просторно со своей рекой, своими садами и церквами и, казалось, жила своей жизнью, трепеща, как звезды, своими куполами в лучах солнца. При виде странного города с невиданными формами необыкновенной архитектуры Наполеон испытывал то несколько завистливое и беспокойное любопытство, которое испытывают люди при виде форм не знающей о них, чуждой жизни. Очевидно, город этот жил всеми силами своей жизни. По тем неопределимым признакам, по которым на дальнем расстоянии безошибочно узнается живое тело от мертвого, Наполеон с Поклонной горы видел трепетание жизни в городе и чувствовал, как бы дыхание этого большого и красивого тела» (кстати, в исторических хрониках Д. Зантария «Судьба Чу-Якуба» Наполеон встречается однажды, во время описания его экспедиции в Египет).

«До чего ж высокопарно сказано, просто невыносимо помпезно, ах скулы сводит», – мыслится автору, когда он смотрит из окна своей второй московской квартиры на окрестности Кутузовского проспекта. – «Дыхание большого и красивого тела», – даже морщится при этом.

Приблизительно в это же время между Дауром и Татьяной Александровной Бек (1949–2005) поэтом, критиком и литературоведом, произойдет разговор следующего содержания.

«Так и вижу Даура сидящим на сундуке над чашкой чаю (а я через стол напротив с кошкой на коленях: они с Дауром враждовали) – курит, долго и строго молчит в ответ на каждый мой вопрос, супит густые брови и почти обиженно надувает губы» (Т. Бек, октябрь 1996).

Татьяна:

– Ты, кажется, не слишком любишь Льва Николаевича, этот колодец, из которого на самом деле черпаешь.

Даур:

– В одном моем стихотворении есть строчка: «…спят в многотомье до поры…» Есть много вечных произведений, которые из своей библиотеки не выбрасываешь, но в настоящее время они тебе не нужны. А потом однажды эта книга тебя позовет или упадет на тебя с полки. Сейчас мне Толстой не близок, часто начинал его перечитывать, но первые же фразы меня отторгали…

В разговор невольно вплывают строки этого самого стихотворения, которое, кстати, называется «Преступление и наказание»:

Даур продолжает:

– Кроме того, мне претит его разрушительно-революционное начало, которое отразилось в немудрой и очень навредившей России борьбе с православием. Я ревнив как всякий неофит…

Неожиданный поворот разговора, однако! Тут сразу и не найдешься что ответить, разве что с трудом вспомнишь строки из ленинской статья «Лев Толстой, как зеркало русской революции», читанной еще в школьные годы, да и процитируешь сбивчиво: «Противоречия в произведениях, взглядах, учениях… Толстого – действительно кричащие. С одной стороны, гениальный художник, давший не только несравненные картины русской жизни, но и первоклассные произведения мировой литературы. С другой стороны – помещик, юродствующий во Христе. С одной стороны – замечательно сильный, непосредственный и искренний протест против общественной лжи и фальши, – с другой стороны, «толстовец», т. е. истасканный, истеричный хлюпик, называемый русским интеллигентом, который, публично бия себя в грудь, говорит: «я скверный, я гадкий, но я занимаюсь нравственным самоусовершенствованием; я не кушаю больше мяса и питаюсь теперь рисовыми котлетками».

Вот и приходится Татьяне, как поэту, отвечать своему строгому и обиженному собеседнику «Сбивчивой песней» (название стихотворения, написанного в 1996 году):

Впрочем, нет, и не ответ это никакой, но признание в любви, когда неважны слова, но важен нерв, чувства, за которыми кроется нечто большее, чем просто эмоции и декларации.

Даур:

– Наилучшие наши страницы – всегда следствие того, что мы освободились от хмурого дела-деланья. Вообще-то после того же Толстого, Достоевского, Тургенева и Чехова быть в русской литературе «профессионалом» невозможно. Заранее знаешь, что лучше, чем они, не напишешь…

Как тут не услышать отсыл к автору «Пушкинского дома», к его мысли о том, что это не писатель работает над словом, а слово работает над ним, да и «на самом деле я не верю в профессию писателя» (А. Г. Битов).

– Опять Битов! – отмахивается Татьяна.

Даур настораживается и насупливается лбом.

Эта трогательная провинциальная категоричность и неподцензурная свобода литературного (лермонтовского) жеста, эта экзотическая мечтательность и неотмирность не могли не восхищать Татьяну Александровну. То, что называется наособицу, а именно независимость постороннего, пришедшего из далекой и таинственной Диоскурии, принесшего в Москву ее традиции и тайны, которыми он не спешил делиться с окружающими. Хотя, конечно, жизнь в столице меняла, выламывала из нашего героя двух Дауров – одного гордого и загадочного кавказца, а другого – приезжего сочинителя, измученного битвой за литературное поприще, не приносящее ни денег, ни славы.

Вот уж воистину «Москва слезам не верит»! Да и канули в Лету в начале 90-х, честно говоря, те благодатные и блаженные времена, когда публикации в «толстых» журналах и членство в СП СССР были гарантией пути, признания, а также более или менее стабильного писательского заработка. Хотя, зная Даура Бадзовича, трудно было его себе представить маститым совписом, безошибочно играющим по правилам системы, умело балансирующим на грани кухонного диссидентства и твердокаменной партийности.

Конечно, Татьяна – дочь известного советского писателя, участника Гражданской и Великой Отечественной войн, автора повести «Волоколамское шоссе» Александра Альфредовича Бека (1903–1972) – понимала это.

Но вернемся к их разговору.

– Даур, как ты себе представляешь своего читателя?

– Широкого читателя у меня никогда не было. Я всегда писал, имея в виду то одного (одну), то нескольких близких мне людей. Я как будто ему (ей) рассказываю, но этот человек ко мне настолько доброжелателен, что понимает: есть еще кроме него слушатели, и я должен чуть «играть на публику». Что, возможно, уже и называется стилем, да? …я испытал ощущения человека, который знает, что болен и должен пойти к врачу, а на улице солнце и не хочется. Но когда я стал писать, это чувство ушло: я вдруг понял, что все происходящее на земле лишь тень того, что там уже произошло. Эта старая мудрость успокаивает, утешает и приводит к относительной душевной гармонии. Можно, по крайней мере, писать, работать.

– А как, на твой взгляд прозаика, соотносятся литература – вообще искусство – и реальность?

– Кто-то сказал о Сезанне, что он жил долго, пережил несколько войн и революций – и ничего из этого не отразилось в его живописи. Как рисовал яблоки, так и рисовал. Сезанн хотел удивить и удивил Париж яблоком, другие, выражая страдания трудящихся и ворочая глобальные темы, не удивили никого. Это, конечно, идеал, но возможно ли такое в литературе? В живописи рассказ отвратителен. Но в основе прозы лежит рассказ, и возможно ли, повествуя, миновать события, которые потрясли окружающих? Иногда равнодушие к внешним событиям может прозвучать и как цинизм…

Порой Даур был демонстративно равнодушен к своей собеседнице, даже циничен, что, скорее всего, являлось защитной реакцией гордого человека на равнодушное к нему отношение писательского сообщества Москвы. И тут не следовало искать виноватых, потому что каждый был за себя, особенно когда советская система обеспечения литераторов развалилась, а цензура идеологическая уступила место цензуре рынка, и никто не понимал – хорошо это или плохо.

Из воспоминаний писателя Марины Львовны Москвиной: «Подружился (Даур. – М. Г.) с поэтом Татьяной Бек. И стал ходить с ней на литературные вечера, на Кушнера, он слушался ее во всем, бестрепетной рукою сокращал те куски в романе, которые ей не нравились, все время цитировал ее стихи и, как к нему ни зайдешь посидеть-поболтать, принимался сдувать с себя пылинки, устраивая пыльную бурю, хватал свою аджику и бежал к Тане Бек на сабантуй».

Однако, чего и следовало ожидать, довольно быстро поэтические посиделки с чтением пародий друг на друга и обсуждением, разумеется, гениальных текстов коллег наскучили.

«Постоянное общение на гостевой ноте неизбежно приводит к обоюдному отчуждению», – писал Даур Зантария. Да и не были никогда писательские компании лучшим местом для становления настоящей дружбы, ведь здесь традиционно царили амбиции и зависть, конфликт интересов и борьба за выгодную позицию под литературным солнцем.

Это Даур понял еще в Абхазии, когда работал в 1977–1981 годах в детском журнале «Амцабз» («Пламя») и Фонде культуры (1988–1992), когда издавал в 1979 и 1981 годах книги прозы на абхазском языке «Набережная» и «Нар удбайт».

О той поре у него сохранилось такое весьма странное и страшное воспоминание:

«Когда К. умер, то на его похороны среди бела дня из лесу явился волк, накрытый выглаженной белой простыней, и начал выть и звать своего хозяина, приведя людей в ужас». Этот сочинитель К. видимо, был настолько зловещим персонажем, что на его похороны явились сами силы тьмы, чтобы отдать ему честь и проститься. А волк, вероятно, был его слугой, на котором К. ездил верхом по ночам.

А вот еще один образ, рожденный, как следует думать, литературным окружением автора, нарисованный зло и убийственно точно.

Стихотворение называется «Маститый юбиляр»:

Трехсотлетний соловей, скорее, походит на стервятника-вурдалака, а хриплый, скрипучий голос его становится тому порукой.

И вот на этом мрачно-магическом и в то же время совершенно будничном, реалистическом фоне советского литпроцесса ощущение собственной ненужности и бессмысленности бытия накрывало.

Даур писал:

Это был ответ не столько Дауру, ведь с ним приходилось вести высоколобые разговоре о литературе, Толстом и писательском мастерстве, сколько самой себе.

Да, сосуществование двух поэтов под одной крышей, двух творцов – дело опасное и чреватое многими испытаниями, пройти через которые без потерь дано не каждому. Ситуацию усложнило и то, что в Москве Даур был вынужден заняться журналистикой, поскольку зарабатывать на жизнь своим литературным трудом было категорически невозможно. Для настоящего писателя, а наш герой считал себя таковым, подобный выбор традиционно являлся унижением и не чем иным, как литературной поденщиной и компромиссом.

Хотя, по словам Татьяны Бек, в 1999 году Даур «вдруг получил постоянную рубрику в газете “Россiя” и всерьез ее полюбил. Принялся писать не дежурные “штуки на полосу”, но подлинные, без скидки, прозаические шедевры – о детстве, о довоенной Абхазии, о теперешней Москве…

Читая созданные этим замечательным – грустным, лукавым и певучим – экзистенциальным лириком с острейшим чувством рубежа эпох притчи, столбенеешь перед чудом интонации (то ли светлое отчаянье, то ли восторженный ужас – в любом случае: честная полнота отдельного бытия) и еще изумляешься предвидению говорящего. Он, получается, знал, что уйдет очень скоро. Он, стремительно прибавляя шаг, спешил к уже ушедшим. “…Я побегу, на ходу сбрасывая с себя грехи, как в детстве сбрасывал одежду. И буду кричать: 'Любимые мои! Я скверно жил, но я – не фарисей! Я – не фарисей'”».

Из воспоминаний главного редактора газеты «Россiя» Ивана Пошивалова: «Понятно, что структурировать такого человека в ежедневную газетную работу было делом невероятно сложным. Он жил в своей крошечной комнатке, украшенной большой фотографией Галины Улановой, как маленький горный шаман. Туда постоянно приходили какие-то люди в плохой одежде, пили такой же плохой коньяк, много курили и спорили. И в принципе это нормально для газеты. Туда должны приходить всякие люди. И несколько друзей Даура, которых он по доброте своего сердца привел в нашу газету, до сих пор успешно в ней работают.

Писал Зантария великолепно. В потоке литературы сейчас довольно трудно найти страницы, читать которые легко и спокойно, где смеются и плачут, где тепло и хорошо. Даур умел так писать – когда благородство души волшебным образом оказывается на книжном листе. Те довольно редкие его тексты, которые годились для публикации (потому что писал он обыкновенно с такими перескоками и разветвлениями сознания, что голова кружилась), вызывали всеобщее восхищение».

Фотограф Сергей Ростегаев замечал: «Он перешел из “Эксперта” в газету “Росciя”, когда той начинал рулить Иван Подшивалов, вместе с толпой журналистов, большей частью по криминальной хронике. Я, как раз, обитал там в виде фотокора… Писал гениально, настолько, что просто выпадал из контекста того издания, которое мы тогда ваяли. В силу этого применение ему находилось трудно, и его такое обстоятельство напрягало ужасно».

Понятно, что требовать от художника, находящегося в подобном возбужденном напряжении, адекватного отношения к близким было задачей нереальной.

Конечно, Татьяна Александровна понимала это, но, как и всякая женщина, все же требовала…

Все закончилось расставанием.

А теперь такие строки Даура:

Крестился Даур уже в зрелом возрасте, в 30 лет.

Его крестными были Андрей Битов и Резо Габриадзе.

Он хорошо запомнил, как во время обряда крещения трижды отрекся от сатаны, а потом троекратно дунул и плюнул в дьявола и преисподнюю.

Его отпели в Сухуме, куда гроб был доставлен из Москвы самолетом.

Он искренно верил, что его душа бессмертна. И точно знал, что тело его тленно, особенно после того что увидел во время войны 1992–1993 годов в своей родной Абхазии. Увидел и ужаснулся от мысли, что жизнь человеческая вообще ничего не стоит, не имеет никакой цены. Не в том смысле, что она бесценна, а в том, что оборвать ее может любая шальная пуля или осколок, любой точный выстрел из снайперской винтовки Драгунова или разряженная в упор обойма из пистолета ТТ.

Спустя годы, живя на Нагатинской, со стороны Тюфелевой рощи по ночам до него будут доноситься хлопки пистолетных выстрелов – рваные, гавкающие, пробивающие пространство навылет, потом они еще долго будут висеть в воздухе. Так стреляет только ТТ – это Даур знал безошибочно.

Как и положено поэту «ни жена, ни сестра» молилась за Даура в своих стихах:

Это стихотворение Даур услышал уже на Фуникулере.

Вернее, оно прозвучало в его голове, придя в нее неведомо откуда, и он, конечно, сразу понял, кому оно принадлежит.

А ведь и вправду, не любил автор Танину кошку – рыжую, наглую, высокомерную, которая, завидев Даура, сразу забиралась к хозяйке на колени, показывая тем самым, кого в этом доме любят больше, не скрывала того, что терпит этого небритого чужестранца в военной робе, которому только и оставалось, что сначала неловко топтаться в дверях, а потом присаживаться на сундук.

Несуразная, нездешняя какая-то картина получается.

В стихотворении, посвященном Татьяне Александровне, есть у Даура такие, не менее странные, не менее таинственные строки:

Дикая кошка – символ вероломства и злокозненности. Может быть, из-за нее и расстались Даур с Татьяной? Ведь совсем же другое дело – черный как ночь, косоглазый Иннокентий из 2-го Амбулаторного проезда, рассудительный разбойник, мудрец и кудесник, умеющий ходить между мирами, между сном и явью.

А Гневный Ангел есть не кто иной, как мифический Ангел Смерти Азраил, что уничтожает лицемерных фарисеев и охраняет праведников.

Неслучайно, стало быть, восклицал Даур: «Любимые мои! я – не фарисей!» Но и праведником себя не считал: «Я скверно жил!»

Вот он, парадокс, – быть пригретым любовью и ненавистью одновременно, страхом и долгом, свободой и мучительным рабством!

Просто не хотели быть ношей друг другу Даур и Таня, ношей, которую не вынести в одиночку.

А вместе они быть не могли…

Автор миновал воображаемую дачу Владимира Ивановича Чернявского и оказался на широкой асфальтированной дороге, которая вела к сводчатой арке-колоннаде, от которой путь на Фуникулер и начинался.

Ничего не попишешь, придется собирать сюжет сызнова из того, что сохранилось на кинопленке, прошедшей многие испытания свободного падения. Даур помнил, конечно, как в детстве во время дневного киносеанса изображение могло вдруг застопориться, разбухнуть, пойти пятнами и волдырями, как во время ожога, а зрители при этом начинали неистово топать по деревянному полу и кричать: «Сапожник!» Это означало, что пленка то ли порвалась, то ли соскочила с тянущего зубчатого барабана. Свет в зале тут же включали, а из кинобудки доносилось раздраженное: «Сейчас, сейчас, не орите!»

Фильм, таким образом, оказывался разрублен, располовинен, и за то время, пока проектор приводился в порядок, главное было – не забыть, что происходило в первой его части, чтобы потом, когда кино продолжится, оказалось возможным связать последующее с предыдущим, склеить эпизоды мысленно.

Хотя настроение, конечно, уже было испорчено. И даже тогда, когда свет в зале опять выключался и на экране вновь вспыхивали движущиеся картинки так, словно ничего только что здесь при общем собрании зрителей не произошло, просмотр становился скорее обязанностью, чем добровольным развлечением. Конечно, юный зритель помнил, что было до разрыва пленки, но трещина между прошлым и настоящим все же пролегла, и почему-то становилось невыносимо грустно, тоскливо как-то, хотя конец у фильма, как у всякого советского фильма, был счастливым.

После сеанса мальчик выходил на улицу и на какое-то мгновение бывал ослеплен ярким сухумским солнцем после темного и, как теперь казалось, угрюмого кинозала с деревянным, крашеным-перекрашенным масляной краской полом.

Даур закрывал глаза, а когда открывал их, то все было уже совсем по-другому:

P. S.

7 февраля 2005 года Татьяны Бек не стало.

По официальной версии, она скончалась от обширного инфаркта, но все знали, что она покончила жизнь самоубийством.

Просто не вынесла того, что так претило Дауру – писательских склок и зависти коллег по поэтическому цеху.

Автор пишет: «А когда они добрались до устья реки, то увидели над серым морем в сером небе серые облака, пронизанные серыми лучами заходящего солнца, – знак того, что война начнется и не кончится уже никогда, – и далее, – Война идет! Война пришла».

А затем поясняет эту фразу уже в одном из своих интервью: «У меня в романе («Золотое колесо». – М. Г.) и впрямь много-много линий, но в конце они сходятся в узел, и узел этот таков: “Началась война”. Обилие линий связано с тем, что я описываю жизнь, которой уже нет. Взаимоотношения разрушены и сожжены так, как разрушены и сожжены абхазские селения и города. И я поневоле ощущаю себя летописцем и не могу избавиться от ответственности, от чувства долга – охватить как можно более широкую панораму. Поэтому я и стараюсь вспомнить и то, и другое… Я закончил роман и поставил точку – на пороге войны».

Читатель ошеломленно вопрошает: «Простите, а о какой войне идет речь? Ведь ничто в романе не предвещало кровопролития и дикой жестокости», – но тут же приходит в смущение от заданного им бестактного вопроса.

Да, что-то такое давно носилось в воздухе Диоскуриады. Грохотали далеко за горами перекаты – то ли циклопического камнепада, то ли ружейных залпов, но никто этому внимания не придавал, мол, всегда горы жили по своим законам, а джигиты – по своим.

Этому бытованию, как известно, Даур посвятил свои исторические хроники «Судьба Чу-Якуба», которые, как и всякая литературная стилизация, были не лишены мифологической условности, гротескового посыла и романтической выспренности. Да автор и не ставил, откровенно говоря, перед собой задачи рассказать о своих далеких земляках XIX века с документальной точностью, которая едва ли была возможна в конце века ХХ.

Даур пишет: «Так в первом же походе отличился убыхский юноша Якуб из рода Чу… Вскоре Якуб шел в поход уже во главе десятка бойцов. При взятии гагрских теснин он с горсткой людей перешел вброд бурную Бзыбь и напал на врага с тыла. С этого дня он стал сотником. Отныне его личное имя произносилось вкупе с родовым именем и звали его не Якубом, а Чу-Якубом. А в следующем походе, когда убыхи послали в Абхазию десять тысяч конников, Чу-Якуб был назван одним из тысячников. Было ему тогда от роду двадцать пять лет… Чу-Якуб отличился в бою. Слепцы сложили о нем песню. Старейшины поговаривали о возведении его рода в дворянство. Но неожиданно был похищен и продан в рабство в Турцию его брат Ибрагим… Чу-Якуб тогда жил уединенно, увлекаясь горной охотой, и отказывался от участия в походах с целью грабежа, часто предпринимаемых неуемными Берзегами. Горным путем по лесному бездорожью и снежным хребтам или морем на гребных судах и легких парусниках Берзеги, преодолевая расстояния, внезапно нападали на какое-нибудь селение, грабили его и брали людей в плен. Пленных чаще всего продавали за море, но если было чем занять их дома в условиях военного времени, когда пошли на убыль ремесла и хозяйственные работы, то пленного оставляли».

Скорее это не хроника, а мистерия, производящая на читателя гипнотическое воздействие, сказка, в которой историческая фактография и художественный вымысел переплелись неразрывно, а попытка вычленить быль и небыль оказалась обречена на провал.

Повествование Даура заканчивается так: «Но судьба его усмехнулась и испустила дух. Среди морских волн Чу-Якуб успокоил свою судьбу… Село Чу-Якуба вместе с окрестными землями купил барон Н. родом из немцев. Он задумал разбить английский парк. Для работ барон нанял поселившихся здесь молдаван. Трудолюбивый немец часто сам работал вместе с ними. Как-то молдаване рассказали ему, что в непогоду на горизонте как призрак появляется парусник. Барон не поверил, но однажды, когда он рубил заросли вместе с рабочими, они сказали: “Вот он” – и указали ему в сторону моря. Парусник, прозрачный, словно весь из стекла, пронзенный слабыми лучами, скользя над волной, мчался, мчался к берегу.

– Das ist Illusion, – сказал барон, и видение исчезло».

Иллюзия жизни.

Иллюзия текста.

Иллюзия внутри другой иллюзии, как сон внутри другого сна или сюжет внутри другого сюжета.

И вот колесо этого другого сюжета так или иначе достигает подошвы Фуникулера и вкатывается в прибрежную долину 14 августа 1992 года.

По одной версии, как мы помним, оно пригодилось кому-то из работящих и предприимчивых диоскурийцев: его, например, пристроили где-нибудь в слесарной мастерской, приспособили для подъема тяжестей – потолочных балок или металлических перекрытий. На него даже обратил внимание отшельник Иоасаф, пришедший просить помощи со своими покореженными воротами, но не предал этому своему открытию никакого значения, мол, колесо и колесо… Или реализовали его по сходной цене его таким же, как и они, работящим и предприимчивым гостям города в качестве запаски к уазику или к бывалой «ниве» 1988 года выпуска, например.

Но жизнь предлагает иное развитие событий, а именно – колесо сюжета, оно же бобина с кинопленкой, выкатывается на шоссе, ведущее в сторону Очамчиры, и оказывается под колесами тяжелой бронетехники Национальной гвардии Грузии.

О тех событиях, немыслимым образом превратившихся из иллюзии в жестокую быль, Даур Зантария писал так:

«На Кавказе войны начинают не вожди, как на Востоке, и не полковники, как в Латинской Америке, а ученые-историки. И поскольку кавказским народам когда-то злые силы навязали комплекс древности и они, как правило, числят свою историю не веками даже, а тысячелетиями, то спорных моментов хватает. На Кавказе в исторические споры втянуты широкие слои населения, которые вынуждены изучать историю не по популярным книгам или бульварным романам, а по всамделишним монографиям, мучительно закладывая мозолистые пальцы в страницы, чтобы заглядывать в примечании (вот почему комментарии к «Пушкинскому дому» Битова вызвали у автора такой отклик! – М. Г.). Но все-таки для того, чтобы как-то прояснить существо грузино-абхазского конфликта, без истории не обойтись».

Итак, напомним, что 28 марта 1921 года была провозглашена Советская Социалистическая Республика Абхазия со столицей в городе Сухум. Однако через десять лет, в 1931 году, Абхазия лишилась этого статуса, став автономией (Абхазской АССР) в составе Грузинской Советской Социалистической Республики, по сути утратив свою самостоятельность и политическую легитимность. Окончательным приговором суверенности республики стало убийство (был отравлен) в декабре 1936 года первого председателя Совета народных комиссаров Абхазской ССР, председателя ЦИК Абхазии Нестора Аполлоновича Лакобы.

Очевидно, что к ликвидации Лакобы непосредственное отношение имел «любимый сын грузинского народа» Лаврентий Берия», чей конфликт с лидером Советской Абхазии имел онтологические корни. Речь, в частности, шла об отношении бывших соратников по партии к реализации проекта «Абхазпереселенстроя», против которого категорически выступал Лакоба. Доктор исторических наук, этнограф и общественный деятель Теймураз Алиевич Ачугба (1946–2020), так описывал эту инициативу Лаврентия Павловича: «Созданное им мощное переселенческое подразделение – трест «Абхазпереселенстрой», приступило к строительству моноэтнических грузинских спецпоселений. В нарушение существующих законов у абхазских сел отбирались земельные участки, куда и заселяли крестьян-переселенцев из различных регионов Грузии. Переселение носило как добровольный, так и насильственный характер. Новоявленные хозяева Абхазии грузинской национальности постарались запамятовать, что всего полвека назад с этих земель депортировали коренных жителей – абхазов, считали «большим достоянием» освоение «веками неосвоенных» земель… В Абхазию переселяются из малоземельных районов Грузии тысячи крестьянских хозяйств, которые осваивают огромное количество веками «неосвоенных земель». В Абхазии в течение двух лет было создано семь переселенческих колхозов».

Естественно, что сведение личных счетов с Нестором Лаврентий умело прикрывал идеологической мотивировкой: «Ошибка тов. Лакоба состоит в том, что он, несмотря на свой старый большевистский опыт, сбивается иногда в своей работе на политику опоры на все слои абхазского населения» (слова Сталина, произнесенные еще в 1929 году).

Следует заметить, что политика последовательной и насильственной грузинизации исконных абхазских территорий (закрытие абхазских школ, навязывание грузинского языка, «демографическое освоение» Абхазии) имеет свою предысторию и во многом связана, по мысли ряда историков Кавказа, с теорией и практикой грузинской территориальной экспансии, восходящей ко временам государства Демократическая Республика Грузия, существовавшего на Северном Кавказе в 1918–1921 годах.

Например, известно, что в мае 1919 года на Парижской мирной конференции, призванной решить судьбу побежденных в Первой мировой войне стран, а также выработать повестку для вновь созданных государств, грузинские делегаты представили, по сути, стратегический доклад, в котором впервые сформулировали территориальные претензии своей страны к соседям. За основу бралась так называемая Великая Грузия, восходившая к временам Давида IV Строителя (1073–1135) и царицы Тамары (1166–1213). Согласно этому документу Грузия должна была включать в себя «Тифлисскую и Кутаисскую губернии, районы Сухума и Закаталы, район Батума, две области западнее Карса (Олти и Ардаган и несколько частей Причерноморской области, а также вилайет Трапезунд (Требизонд)» – и далее – «в течение почти трехсот лет границы Грузии на Черноморском побережье переходили за Анапу, доходя до устья р. Кубани, далее в продолжении XIV столетия границы постепенно отошли назад, к реке Макопсе, и с XV столетия до XIX в., т. е. до присоединения этой части Грузии к России, границей всегда была река Макопсе (южнее Туапсе)».

Таким образом, в состав Грузии должны были входить Абхазия, город Сочи, который объявлялся грузинским, и весь Черноморский округ, признанный древнегрузинской провинцией.

Завершали доклад, принятый аудиторией, по большей части состоявшей из французских, британских, итальянских и американских дипломатов, с большим воодушевлением, следующие слова: «Определяя свои границы, правительство Грузии требует только те территории, которые всегда принадлежали грузинскому народу и которые имеют для него жизненно важное значение».

Председатель правительства Демократической Республики Грузия Ной Николаевич Жордания (1868–1953) – марксист, член РСДРП с 1898 года, лидер меньшевистской Грузинской социал-демократической партии (он, кстати, принял в Тифлисскую духовную семинарию Иосифа Джугашвили. – М. Г.), а также его соратники – Николай Семенович Чхеидзе (1864–1926) и Ираклий Георгиевич Церетели (1881–1959) – были хорошо известны в русских социал-демократических и революционных кругах, однако, разойдясь с большевиками, грузинские политики переориентировались на Запад, а Жордания перешел на позиции крайнего национализма, впоследствии положенного в основу идеологии «Великой Грузии».

Вполне понятно, что предложенная мировой общественности обновленная карта границ Грузинского государства стала причиной обострения и без того не самой простой ситуации на Кавказе в 10-х годах ХХ века. Разразились армяно-грузинская война, грузино-осетинский и Сочинский военные конфликты, ухудшились отношения Грузии и Азербайджана, Грузии и Абхазии, репрессиям подверглись русские, проживавшие в Тифлисе.

Установление в феврале 1921 года в Грузии советской власти и ликвидация ДРГ, с одной стороны, стали свидетельством решительного отказа от буржуазного грузинского национализма и великодержавной политики, как пережитков прошлого, торжеством пролетарского интернационализма и дружбы народов. С другой же – идеи «грузинской исключительности» никуда не ушли, они приняли завуалированный характер в новых идеологических и геополитических обстоятельствах, а также с учетом того, что Грузинская ССР заняла приоритетное место в «братской семье советских народов», а ключевые руководящие посты в стране заняли выходцы именно из этой республики.

Читаем у Даура: «Особенности национальной жизни в Грузии связаны с тем, что пореволюционная республика Грузия, именуемая обычно меньшевистской, появилась под влиянием Турции, и потому национальное строительство там было предпринято по турецкому образцу. В Турции есть лазы, курды, черкесы и собственно турки. Все они называются турками. Лазу или курду не позволено называться никем, кроме как турком, до той поры, пока он не вознамерится стать министром. Тут-то ему немедленно напомнят, что он курд. Точно так же обстояли дела в Советской Грузии. Мегрелы и сваны, народы, родственные грузинам, но говорящие на своих языках и живущие своим, отличным от собственно грузинского укладом, именуются грузинами, но никогда не имели возможности собирать свой фольклор и пользоваться родным языком без риска быть обвиненными в сепаратизме. Таким образом, в Грузии есть мегрельские грузины, сванские грузины и грузинские грузины. В тоталитарной системе такое проходило. Это неестественное положение постоянно закреплялось пафосом постоянной опасности извне. И надо ли говорить, как раздражало, что абхазам было позволено “писаться в паспортах” абхазами».

Распад СССР в 1991 году во многом инициировал в Закавказье возврат к идеологии и риторике ДРГ. Новое грузинское руководство, возглавляемое Звиадом Гамсахурдия (1939–1993) – писателем, литературоведом, доктором филологических наук, – отменило конституцию Грузинской ССР 1978 года и восстановило действие конституции Демократической Республики Грузия 1918 года, которая провозглашала Грузию унитарным государством и исключала существование территориальных автономий.

Даур Зантария отмечает: «Перестройка и отмена цензуры не вызвали ожидаемых шагов к примирению. Вместо этого началась беспардонная информационная война. Все почитаемые абхазами ученые и писатели прошлого и настоящего были объявлены сепаратистами. Было сделано все, чтобы отношения между абхазами и грузинами стали враждебными. А между тем в Абхазии, где проживает несколько национальных общин, грузины и абхазы наиболее близки по обычаям и традициям и, как следствие, в быту всегда тесно общались… Самой трагической стороной этой войны было то, что грузинское население Абхазии не желало принимать участие в войне и планомерно втягивалось в нее властями, отчего война приняла характер гражданской. Абхазская автономия, национальная школа и так далее были для властей раздражающим фактором потому, что всего этого не имели, например, те же сваны и мегрелы, значительно более многочисленные, чем абхазы. Такое положение было чревато требованиями со стороны других национальностей, а новая Грузия стремилась войти в мир западного образца, и потому хотела стать унитарным государством, тем самым покончив с сепаратизмом».

По понятным причинам советская историческая наука благополучно обошла вниманием дореволюционную грузинскую историю начала ХХ века, как, впрочем, и ряда других социалистических республик. Вероятно, именно по этой причине кровавые межнациональные конфликты 1990-х – начала 2000-х на постсоветском пространстве у большинства людей, воспитанных на «пролетарском интернационализме» и «братстве навек», вызвали потрясение и глубокое ошеломление. В это просто невозможно было поверить – вчерашние соседи, друзья, родственники (если говорить о смешанных браках) приходили с оружием в руках в дома своих соседей, друзей, родственников и начинали убивать просто потому, что перед ними были люди другой национальности, другой культурной традиции, другого вероисповедания.

Да, это были те самые далекие грохочущие перекаты, на которые до поры никто не обращал внимания, относя их то ли к «буржуазным пережиткам», то ли к человеческой глупости и необразованности, то ли к клиническому варианту ксенофобии как тяжелого психического расстройства, с которым следует обращаться к врачу.

Однако Армагеддон таков, что сам умеет обратить на себя внимание, привести к осознанию того, что принцип divide et impera (разделяй и властвуй) есть классический инструмент политических элит, что в обстановке экономического краха, безработицы и нищеты работает безотказно.

Осознание этого, как и отрезвление, приходит внезапно. Причиной тому может быть гибель близкого человека или разорение отчего дома, торжествующая улыбка врага, который еще совсем недавно был твоим другом, или просто разрыв снаряда, прилетевшего откуда-то с неба и упавшего у твоих ног.

Из статьи Даура Зантария «Слово о войне»: «Холм задрожал. Задрожало мое село. Взревело, враз лишившись всех своих сыновей. Только я чудом уцелел, хоть и сижу в нижнем окопе… Снаряд установки “Град” разорвался рядом со мной, и меня похоронило. Неглубоко и неопасно, но я-то этого не знал, когда звук исчез, как будто выключился, когда поднялся и повис надо мной, и замер коричневый веер, просвечиваемый солнечными лучами. Это была взрыхленная почва. Земля, которая опускалась на меня. Зашевелился прекрасный коричневый веер, меняя фигуры, как детский калейдоскоп, или распущенный хвост павлина. И посыпался на меня шуршащим сухим дождем. Егей, хоронюсь-то я заживо! И не только совсем-совсем живым, но не оплаканным ни матерью, ни сестрой, ни женой! Одной лишь сердобольной Т. Булановой, да и той загодя.

Я не помню, что ощущал при поспешном и преждевременном своем погребении, но помню, о чем думал. Не предсмертные, не возвышенные мысли промелькнули в башке, а странные, светские – свидетельство того, что душа знала, что это не смерть, это ерунда. Я подумал про себя, что если все-таки выживу, несмотря на коричневый дождь, то – и война закончится ведь когда-нибудь, – при первой же возможности я поеду в Москву, чтобы первым делом прийти на концерт прекрасной Танечки Булановой. Я приду на концерт с букетом колумбийских роз, при френче и при галстуке, как голландский коммивояжер среди московской джинсовой попсы. Т. Буланова будет плакать на сцене, а я в партере… Затем я впал в естественное забытье. Это была контузия, легкая контузия. А когда меня эксгумировали, то есть попросту потрясли, смахивая с меня тонкий слой земли, и по щекам меня пришлось бить, и в горло вливать тамышской особой чачи.

Только на холм спустились сумерки, кончилась и стрельба. И вскоре мы поднимались наверх, к нам присоединялись бойцы, которых заменили на позиции. Все живы! Это потом многие из них погибнут. Пока только один ранен. Село еще живо. Идут вчерашние мои школьные ученики (я здесь работал учителем), мои сородичи, чертыхающиеся, голодные.

Бой был не бой, а одна из перестрелок ежедневных, чистая туфта. Но для меня – первый бой».

А ведь для многих его друзей первый бой стал последним. И не мог знать Даур, переживший так называемый снарядный шок, почему то ли судьба, то ли небеса сжалились над нем и не убили его смертоносной «градиной», но лишь накрыли хвостом павлина. Оглядевшись в «преждевременном своем погребении», он увидел, что у него на плече сидит эта самая птица-неформал, пришелец из Тибета, хорошо известный нам по «Золотому колесу» как Брахмавиданта Вишнупату Шри.

Как православный неофит, Даур, скорее всего, тут же забеспокоился, на каком именно его плече сидит павлин – правом или левом? Потому как на правом традиционно сидит ангел, а на левом – демон. Например, в неоконченном романе «Феохарис» есть персонаж, на правом плече которого сидит детеныш волка, и тут все понятно – хоть и волчонок, хоть и хищник, но во благости пребывает.

Вполне возможно, что прообразом этого дауровского персонажа стал Лакоба (он упоминается на страницах «Феохариса»), в доме которого, по преданию, жил волчонок, некогда подаренный Нестору Аполлоновичу и сопровождавший уже взрослым хищником своего хозяина на заседания ЦИК Абхазии.

Но вот как быть с павлином, распустившим свой великолепный хвост?

Даур, конечно, читал в «Аргументах и фактах», что сия диковинная птица является символом изобилия и богатства, но, как известно, чем больше достаток, тем невыносимей искушения и тем больше опасность впасть в фанаберию, когда чужая жизнь видится ничтожным спектаклем, а собственная превозносится до небес.

Сочинитель пишет в своем «Золотом колесе»: «Павлин пышно распустил свой веер хвоста, реагируя лишь на характер звука и по своей оторванности от жизни воспринимая все происходящее лишь как представление. Между тем именно сейчас впервые публично прозвучала мысль о возможности кровопускания».

Попытался автор смахнуть Брахмавиданту Вишнупату Шри с правого своего плеча, да не смог, ведь был беспомощен совершенно, обездвижен, а руки его оказались засыпаны землей. И это уже потом, когда Даура – едва живого, оглохшего – вытащили из-под завала, стало ясно, что хвостом павлина оказался фонтан развороченной взрывом земли. Да и откуда тут было взяться павлину-неформалу, которого, скорее всего, вместе с прочей домашней птицей давно съели «подвыпившие бойцы»?

Выбравшись на свет Божий, Даур ощутил себя каким-то другим человеком, побывавшим в могиле до срока и покинувшим ее, чтобы жить дальше уже без погромов и обстрелов, без кровопролития и гибели близких, без войны то есть.

Сел под деревом, каким-то чудом уцелевшим под вражеским обстрелом на краю уничтоженного «градами» села.

Задумался.

В стихотворении Даура Зантария, посвященном памяти его друга, инженера-физика Адгура Инал-Ипа, убитого в 1993 году во время сражения за Сухум, есть такие слова:

Скорее он даже не задумался, но вознесся мысленно на вершину этого изрешеченного осколками, но живого дерева, дабы увидеть сверху убитых односельчан, сожженные дома и себя – в оцепенении сидящего под вязом или под смоковницей.

Это и есть «снарядный шок», оставляющий после себя неподвижный застывший взгляд, перед которым одни и те же события повторяются снова и снова, словно зацикленные, словно перескакивает игла на старой виниловой пластинке, и такт длится бесконечно.

«И вдруг начинают стрелять… Доползли до нижнего окопа. В окопе уже все по фигу. Если то, что слышишь, – не в тебя, значит то, что в тебя, – услышать не успеешь! А весь этот адский грохот – для малодушных. Слабое утешение. “За неделю привыкнешь”, – заверил Степан. Они с Адгуром стреляют одиночными… патроны наперечет, и вообще одиночными эффективнее.

Сначала меня и уговаривать не надо было – я не высовывался. Но Степан стал рыть блиндаж, сбегав за лопатой под жутким обстрелом. Потом бегал за швеллерами. Потом принес откуда-то шиферу.

У меня оружия нет, но мне показали, как соединить контакт и крутануть рулетку, чтобы взорвать мины, когда пойдут в атаку.

Иголка (от игольчатого снаряда) мягко вонзилась в глину неподалеку от меня. “У самого его уха вонзилась, чуть не убило”, – скажет потом Степан на совете братьев, когда решили спровадить меня в Гудауту. На самом деле иголка вонзилась в метре от меня, видимо, сначала она попала в камень и мягко отрикошетила, иначе исчезла бы в глине. Ведь на стенах тамышских домов эти иголки по самую шляпку снопами воткнуты в бетон…

Снаряды, пулеметы, трассеры. Как красив бой, если бы не убивало! “Посмотри, как очумели птицы”, – сказал Степан. Небо засеял свинец. В небе мечутся птицы. Сколько свинца падает на Ануарху, последний оплот села! Я высовываюсь: вон одна бээмпэшка, вторая, седьмая. И вон – пехота. Они даже в атаку не идут! Они уничтожают нас издалека!

А когда на холм спустились сумерки, кончилась и стрельба. И вскоре мы поднимались наверх, к нам присоединялись бойцы, которых заменили на позиции» (из очерка Даура Зантария «Три свидания с домом», 1993).

А ведь и вправду, как пишет автор, «время не течет, мне сорок лет», и никому не ведомо, наступит ли сорок первый год жизни нашего героя.

Впрочем, нет, тому Дауру, который наблюдает за собой сорокалетним с высоты Фуникулера, известно, что наступит и сорок второй, и сорок третий.

Все остановится только на цифре 48.

Последовательность эпизодов неумолима.

Судьба сюжета тоже неумолима, и то, что колесо фабулы, оно же бобина с кинопленкой, выкатилось на шоссе, ведущее в сторону Очамчиры, именно 14 августа 1992 года, стало закономерным результатом предшествующих событий.

Было бы ошибкой думать, что грузино-абхазское противостояние в начале 90-х возникло вдруг, сформировалось внезапно и беспричинно.

Выступления абхазского населения с требованием выхода Абхазии из состава Грузинской ССР происходили и в 1957, и в 1967, и в 1978, и, наконец, в 1989 году.

Читаем в романе Даура Зантария «Золотое колесо»: «Абхазия стала подобна встревоженному улью. А тут еще выяснилось, что в тысячах людей дремал нереализованный автоинспектор… Кaк только произошла пepвая кровавая стычка в парке, абхазы переместились на площадь Лeнинa и заняли оборону. Тут они выдержали несколько вооруженных нападений. С обеих сторон применялось автомaтическое оружие и взрывные ycтpoйства. Утром чрезвычайное положение было введено по всей Абхазии, но чтобы до прибытия войск МВД СССР из Тбилиси предотвратить более серьезные столкновения в столице, власти решили, и решили правильно, вывести одну из двух враждующих групп из столицы. Легче было удалить абхазов, которых было меньше числом. Это не составило труда, как только Народный фронт, получив право от властей на своеобразный тактический обман, пообещал, что в городе Гудауте мужчины получат оружие и будут десантированы по предусмотренному плану, тогда как женщины и дети в той же Гудауте будут в безопасности.

Большого побоища в Сухуме избежать удалось, но тут начались бeзобpазия на дорогах. Люди, вооружившись кто во что горазд, высыпали на трассу. Останавливали машины, проверяли документы, мужчин вытаскивали из машин и избивали. Уже стали появляться удальцы и герои.

Взаимный страх и подозрительность завладели умами. Сосед стал подозревать соседа, с которым прожил рядом целую жизнь, в намерении устроить в его доме погром. И раз так, сам морально готовился к погрому же.

До погромов все-таки не дошло – я свидетельствую. И не слыхал я также о фактах изнасилования. Сказывались еще традиции добрых взаимоотношений в быту между этими двумя народами, весьма сходными по обычаям и одинаково формально ортодоксальными христианами, а по сути атеистами. Избиений же было много. А главное, был преодолен некий моральный рубеж: абхазы и грузины вступили в отношения кровников.

Отсутствие информации способствовало нарастанию зла. Хотя, с другой стороны, хорошо, что люди не смотрели телевизора и не читали газет: все стояли на уличных пикетах. А в средствах массовой информации началась самая что-ни на есть вакханалия. Политики и газетчики тут же перевели на проценты соотношение жертв по национальному признаку. Список погибших перевалил за второй десяток. О жертвах в основном в процентах и сообщалось. Число непосредственно погибших в уличных беспорядках увеличивалось за счет несчастных, с кем мафия свела под шумок старые счеты.

Не видать было сил, действительно призывающих к миру».

Впрочем, на всесоюзном уровне эта информация не афишировалась, и Грузия по-прежнему оставалась цветущей и гостеприимной республикой в счастливой семье братских народов СССР. Во что верилось с трудом, конечно, но официальных опровержений тому не поступало, невзирая на то что так называемые перестройка и гласность вошли в самую свою активную и огнеопасную фазу.

Брожение умов и великодержавных амбиций нарастало в первую очередь в Тбилиси. Показательно, что отправной точкой войны 1992–1993 годов стал глубочайший политический кризис, разразившийся именно там – на берегу Куры.

6 января 1992 года в результате военного переворота был свергнут первый грузинский президент Звиад Гамсахурдия, политика которого провалилась по всем показателям. После ряда пертурбаций к власти пришел хорошо известный на всем постсоветском пространстве Эдуард Амвросиевич Шеварднадзе (1928–2014) – член Политбюро ЦК КПСС, первый секретарь ЦК Компартии Грузии, глава МИД СССР, Герой Социалистического Труда, заслуженный работник МВД СССР. Интересно, что «новую демократическую, европейскую и антисоветскую» Грузию возглавил человек именно с таким послужным списком.

Последствий этой политической трансформации долго ждать не пришлось. Сторонники Гамсахурдия, который вскоре после переворота сбежал в Грозный, взяли в руки оружие. В Грузии началась гражданская война – звиадисты взрывали мосты и железнодорожные пути, перекрывали дороги, похищали и убивали активистов новой власти. Центром сопротивления Шеварднадзе стал город Зугдиди – столица региона Самегрело – Верхняя Сванетия, что граничил с Абхазией (куда, кстати сказать, перебрались многие сторонники свергнутого грузинского президента, и отношение к ним в Абхазии до поры было весьма лояльным).

По мысли грузинских аналитиков того времени, политик крепкой хрущевско-брежневской закалки Эдуард Шеварднадзе не мог не понимать, что его власть оказалась под угрозой, и решение о вводе войск в Абхазию под предлогом освобождения захваченного звиадистами и удерживаемого на территории республики вице-премьера Грузии Александра Кавсадзе, а также охраны железной дороги и прочих стратегически важных коммуникаций пришло само собой. Из комментариев, довольно часто звучавших в местных СМИ: «Он прекрасно знал, что там начнется стрельба, резня, бойня – и сознательно пошел на это, переведя все стрелки на Абхазию».

Операция получила кодовое название «Меч».

Свое решение Шеварднадзе сопроводил такими словами: «Грузия сейчас сильна… Существуют все возможности обуздать зло, раз и навсегда установить порядок на грузинской земле».

Псевдосоветская риторика (чего было еще ждать от члена Политбюро?), громкие слова, ничего на фоне полного экономического и политического развала Грузии не значившие.

В ночь с 13 на 14 августа, перейдя пролегавшую по реке Ингури административную границу республики, подразделения Национальной гвардии Грузии вторглись на территорию Абхазии, оккупировали Гальский, Очамчирский и Гульрипшский районы, а также вышли к восточным пригородам Сухума.

Из экстренного сообщения Председателя Верховного совета Республики Абхазия Владислава Ардзинба (1945–2010):

«На нашу землю вторглись вооруженные формирования Госсовета Грузии, в числе которых уголовные элементы, которые сеют смерть и разрушения на нашей земле. Но не было и нет оснований для такой варварской акции на территории маленькой Абхазии».

14 августа Верховный Совет Абхазии объявил всеобщую мобилизацию.

С грузинской стороны в боевых действиях принимали участие не только подразделения Национальной гвардии, но и неофициальные боевые группировки криминального толка, а также формирования украинских националистов из запрещенной в России организации УНА-УНСО.

Читаем у Даура такие слова: «Кстати, о вводе войск. У Грузии, окончательно разоренной гражданской войной, никакой армии быть не могло… Вместо войск в Абхазию вошли отряды, одетые кто во что горазд, которыми руководили два уголовника. Эти люди содержали себя сами за счет грабежей, чего никогда не скрывали их лидеры. Не скрывалось и намерение подвергнуть абхазов геноциду. В первые же дни войны в Абхазии командующий экспедиционным корпусом полковник Каркарашвили по телевидению пригрозил абхазам, что уничтожит “все 97 тысяч сепаратистов” (такова официальная численность абхазов по переписи 1989 года)».

Однако, невзирая на то что «никакой армии (у Грузии. – М. Г.) быть не могло» к концу сентября – началу октября 1992 года практически вся территория Абхазии оказалась захвачена грузинскими войсками. Исключение составили лишь Гудаута и окрестности, а также город Ткварчал (Ткварчели), расположенный в 80 километрах на восток от Сухума в горной местности.

Грузинский «блицкриг» стал возможным, надо полагать, в силу двух причин – внезапности операции «Меч», проведенной в самый разгар курортного сезона, а также тому, что согласно подписанному 30 апреля 1992 года договору о передаче воинских частей, объектов и вооружений бывшего Закавказского военного округа Грузия получила:

– 10-ю танковую дивизию,

– 7-й отдельный зенитно-ракетный дивизион 144-й зенитно-ракетной бригады,

– склады 96-й дивизии ПВО,

– 193-ю отдельную смешанную авиационную эскадрилью,

– склады 34-й воздушной армии,

– 11 торпедных, ракетных и сторожевых катеров, а также малый противолодочный корабль.

Защитники Абхазии были снаряжены куда скромнее. Стрелковое оружие и бронетехнику им приходилось добывать в бою: тот же ТТ или АК–47, ПК (пулемет Калашникова) или РПГ–7 (ручной противотанковый гранатомет), ту же БТР–70 (бронированный транспортер) или БМП–1 (боевая машина пехоты).

О последней Даур даже сложил стихотворение «Песня о нашем брате»:

Тесновато, конечно, в десантном отделении бээмпэшки и жарко, зато зимой тепло и уютно, другое дело, что если из РПГ прилетит в кормовые двери, в которых расположены бензобаки, то все тут и останутся. Говорят, так в Афганистане много наших ребят положили.

Рация трещит, как перфоратор, но умельцы прилаживают рядом «серник», так раньше называли кассетный магнитофон, чтобы на выдвижении или на привале слушать любимую музыку. Ведь все с собой носят – кто где – кто в подсумке, кто в вещмешке, а кто и просто в кармане пару заветных кассет.

– Давай, брат, послушаем Таню Буланову! Вот эту ее песню:

Кто о чем поет, мыслится Дауру. Вот, например, на тот же мотив дядя Федор Чистяков из питерской группы «Ноль», которую часто крутят на «Нашем радио», спел совсем о другом:

Впрочем, о другом ли?

Страдания и лицедейство, правда и ложь, быль и небыль, патология и симуляция оной. И все это ради одного – ради возможности говорить о себе, не умея хранить собственные переживания и страхи, правду и кривду внутри себя, ради инстинктивного желания вынести их на суд окружающих, мучимых той же проблемой, тем же духовным нестроением.

недоумевает Джалаладдин Руми.

Попытка ответить на этот риторический вопрос, скорее обращенный в никуда, в небытие, особенно во время войны, усложняется объективными обстоятельствами, а именно – ревом артиллерийской канонады и скрежетом тяжелой гусеничной техники, идущей по улицам Сухума.

Возможность докричаться (достучаться) до небес видится все более иллюзорной и, в конце концов, увы, бесполезной.

…Даур сидит под деревом, каким-то чудом уцелевшим под вражеским обстрелом на краю уничтоженного «градами» села, напоминая дервиша, странника, суфия ли, перед лицом которого ходит смерть, но не касается его до поры своим крылом.

И перед нашим героем возникают три пути развития сюжета.

Первый – продолжать сохранять внутреннюю неподвижность, наблюдая течение времени, но оставаться вне этого течения. Речь в данном случае идет о страдательной созерцательности, которая в суфизме означает непосредственное духовное общение с Всевышним, о различении Божественного присутствия во всем сущем, об отсечении собственной воли и индивидуальности (что непросто для натуры творческой и, следовательно, гордой), за которым (отсечением) следует полное растворении в священном.

Скорее всего, применительно к этому пути спустя годы автор скажет: «Когда я умру, вернее, если я когда-нибудь умру, на моей могиле напишут по-персидски “Даур-ага”, что означает “Даур-страдалец”».

Второй путь – спасать самого себя, укрываясь от неминуемой погибели, прячась от времени, что пришло неизбежно, став роком, наступило неотвратимо как ночной кошмар, как фантазм из американского фильма ужасов 1979 года.

Из романа «Золотое колесо»: «Мнoгoe в этой главе покажется невозможным и фантастическим. Но еще витязь Хатт из рода Хаттов говорил, что нет ничего невозможного в бесконечном нашем мире. Все есть, – говорил витязь Хатт. Мне самому трудно объяснить, каким образом патриархальная и застенчивая девушка, хоть и студентка-отличница, могла в первое же свидание дать согласие юноше на его предложение руки и сердца, когда, ко всему прочему, они имели несчастье принадлежать двум народам, которые уже, собираясь на площадях, открыто угрожали друг другу. Многое вы поймете, прочитав эту главу, многомy я сам не в состоянии дать объяснения, а что-то, не скрою от вас, милые читательницы, является предметом моего изначального умолчания. Но прошу вас поверить мне на слово, прошу вас последовать вместе со мной за нашими героями, и давайте будем счастливы, как и они: чайки сидят в ряд на перилах причала для катеров, море спокойное и густое, а там, где его синева сливается с синевою неба, идет, словно парит, белый корабль».

Но в реальной жизни все оказывается совсем по-другому – чайки, перепуганные стрельбой из автоматического оружия, разлетелись кто куда, причал опустел, а по штормовому, свинцового отлива морю под низким, буквально лежащим на голове небом, «пронизанным серыми лучами заходящего солнца», в сторону Сочи вместо «белого корабля» уходит ржавая, пропахшая мазутом посудина – нечто среднее между буксиром и самоходной баржой. На ней люди спасаются от ужасов оккупации, и никто их не может обвинить в этом.

И наконец, третий путь – взяться за оружие так, как это произошло 14 августа на Красном мосту через Баслу.

Из воспоминаний защитника Сухума Адгура Какоба: «Мы приехали на Красный мост. Там уже собирались люди. Большинство было без оружия. Кто с охотничьим ружьем, кто с дубинками, палками. Все решили принять оборону возле Красного моста… Там и мост, и река. Первый бой мы приняли в районе 14-й школы еще с утра. Потом отошли к Красному мосту, рельеф удобный и намного проще, и легче защищать… Для меня лично первый бой начался там, перестрелка, кого-то ранили, кого-то убили. Тогда мы еще не думали, что началась крупномасштабная война. Мы думали, такая же стычка, как была в 1989 году… Но мы уже знали, что… были убиты наши ребята. В поселке Агудзера тоже стоял батальон ОПВВ (Отдельный полк Внутренних войск. – М. Г.), и из этого батальона был убит наш товарищ. Был убит водитель Гиви Камуговича Агрба. Уже было понятно, что надо защищаться, защищать Абхазию с оружием… Я помню, приходили ребята с охотничьими ружьями, мы их как-то старались на заднюю позицию. Грузины стреляли из разных видов оружия, не только автоматчики, но и танки. И первый танк был взят в этот же день, у Белого моста группой Беслана Джелия».

На Красный мост пришел и Даур.

Стало быть, он выбрал именно третий путь, третий сюжет.

А ведь он пришел сюда не потому, что люто ненавидел грузин, жаждал крови и хотел убивать, а потому, что тут, на Красном мосту, были его друзья, его братья, и он не мог не прийти, он должен был находиться рядом. Прихватил с собой неизвестно откуда взявшийся у него ТТ. Однако на позиции выяснилось, что ствол «не пашет», и кто-то даже пошутил: «Из такого захочешь застрелиться – не получится».

Вот уж воистину литературная аллюзия, прямой отсыл к эссе Венедикта Васильевича Ерофеева «Василий Розанов глазами эксцентрика», опубликованному в 1989 году в альманахе «Зеркала», который Даур не мог не читать.

Веничка пишет: «Я вышел из дома, прихватив с собой три пистолета, один пистолет я сунул за пазуху, второй – тоже за пазуху, третий – не помню куда.

И, выходя в переулок, сказал: “Разве это жизнь? Это не жизнь, это колыхание струй и душевредительство”. Божья заповедь “не убий”, надо думать, распространяется и на себя самого (“Не убий себя, как бы ни было скверно”), но сегодняшняя скверна и сегодняшний день вне заповедей. “Ибо лучше умереть мне, нежели жить”, – сказал пророк Иона. По-моему, тоже так.

Дождь моросил отовсюду, а может, ниоткуда не моросил, мне было наплевать. Я пошел… иногда зажмуриваясь и приседая в знак скорби. Душа моя распухла от горечи, я весь от горечи распухал, щемило слева от сердца, справа от сердца тоже щемило».

Только и оставалось Дауру, что размахивать пистолетом от горечи, ведь еще совсем недавно говорил – «вот зачем люди нагнетают панику, только и разговоров, что о войне», ведь не верил в такой поворот событий, просто не укладывалось подобное в голове, и тут она (война) началась…

Танки…

Автоматные очереди…

Гибель людей…

По телевизору – хроника боевых действий…

Голос корреспондента срывается, изображение дрожит: чьи-то ноги бегут, чьи-то руки стреляют из АК–47, окутанная черным дымом, горит болотного цвета БМП, несут то ли раненного, то ли уже мертвого бойца, вертолеты заходят с моря и дают залп, мирные жителю прячутся за деревьями и в подъездах домов.

Все эти и многие другие кадры автор видит на кинопленке, которая расстелилась от Красного моста до санатория МВО.

Каким-то чудом, невзирая на рев техники и разрывы фугасов, колесо сюжета продолжает катиться, то пропадая из виду, то вновь появляясь на Кодорском шоссе, которое ведет в сторону Тамыша – села, расположенного в Очамчирском районе в 42 километрах на восток от Сухума.

15 августа, на следующий день после вторжения, между правительствами Абхазии и Грузии состоялись переговоры, в ходе которых была достигнута договоренность о прекращении огня и отводе грузинских войск до Багмарана (село в Гульрыпшском районе Абхазии в девяти километрах на восток от Сухума), а абхазских соединений – до реки Гумиста.

18 августа абхазские бойцы покинули Сухум, однако грузинские войска в нарушение договоренностей поменяли свои планы и вошли в центр города. Так началась оккупация, которая продлится почти год. К концу сентября 1993 года в ходе абхазского наступления столица Абхазии будет освобождена, а уже через несколько дней будет установлен контроль над всей территорией республики.

Но это будет нескоро, а пока уже в сумерках Даур возвращается с Красного моста к себе домой на Калмыкова, 5, в свою малогабаритную квартиру на первом этаже панельного дома. Проходит на шестиметровую кухню-живопырку, включает свет, садится за стол.

В голове звучат строки:

Был такой охотник и странник, любитель уединения и следопыт Тамшуг Зантария – дед Даура по отцовской линии. Мог один уходить в горы на несколько дней, мог совершать походы за Кавказский хребет, мог разговаривать со своими собаками, которым доверял быть вместе с ним в его таинственных странствиях.

– Вон на той горе буду вас ждать, – говорил он, указывая своим четвероногим спутникам на вершину, что виднелась на горизонте. Затем вставал и начинал восхождение, а собаки неподвижно сидели, не смея пошевелиться, пока Тамшуг не исчезнет в густом непроходимом лесу, который покрывал отвесный склон грозного утеса.

Ведал старик все тропы и читал их как священную книгу.

Поклонялся священным деревьям, чьи ветви были увиты лентами.

Ночевал в кошарах – этих безыскусных жилищах чабанов.

Знал, что в середине мая отары начинают подниматься в горы, они идут от колодца к колодцу, постепенно переходя от вершины к вершине, потом ждут, пока растает снег, и идут дальше. Потом, уже в конце июня, отары добираются до высоких заоблачных гор и зеленых пастбищ, рядом с которыми на плато, совсем рядом лежит снег. Все лето проходит в этих краях, и в конце сентября начинается спуск на равнину. Погода в это время года в горах изменчива – проливные дожди сменяют штормовые ветра, а тихие теплые дни случаются нечасто. Чабаны стараются следовать по известным местам, идти знакомыми тропами, вставать на привычных стоянках, хотя это не всегда получается. На равнину они приходят с первым снегом, где и зимуют. Овец здесь держат в загонах, а чабаны живут на коше – в кошарах. В феврале начинается окот, а в конце апреля – стрижка и подготовка к новому восхождению. Оно начнется в начале мая. Так заведено издревле, этот распорядок неизменен из года в год, из века в век, из рода в род, все идет своим чередом.

Даур смотрит в окно, за которым стоит ночь. Ее тишину нарушают выстрелы, что доносятся со стороны Красного моста.

Воистину сколько не гляди в темноту, все равно ничего не увидишь, кроме собственного отражения в стекле, за которым протекает время.

– Все идет своим чередом, все идет своим чередом, – повторяет автор.

Мысли сменяют друг друга, скачут, роятся, и вдруг возникает вопрос: «А все-таки куда же засунул третий пистолет Венечка Ерофеев?»

Даур тут же начинает искать свой ТТ и не находит его.

Видимо, забыл где-то на позиции…

Летом 1987 года в сухумском кинотеатре «Апсны» показывали художественный фильм «Сувенир».

Конечно, соревноваться с такими лидерами проката как «Человек с бульвара Капуцинов» и «9 1/2 недель», «Курьер» и «Взвод», «Кин-дза-дза» и «Сердце ангела», картине было непросто, но именно «Сувернир» собирал полные залы. Дело в том, что в фильме, снятом на киностудии «Грузия-фильм» режиссером Вячеславом Аблотиа по сценарию Даура Зантария, рассказывалась история, которая была близка как сухумчанам, так и жителям Гагр, как обитателям Пицунды, так и Очамчиры.

На фильм, который начинался с популярной в Абхазии песни —

шли, чтобы увидеть на широком экране знакомые места, узнать в кадре друзей, распознать типичные бытовые ситуации, послушать родную речь (фильм шел на абхазском языке).

Выпускник Высших курсов сценаристов и режиссеров (сценарная мастерская Валентина Ежова), Даур Зантария написал сценарий по мотивам собственного рассказа, словно бы собрав воедино эпизоды из местной, столь хорошо ему знакомой жизни, и населив их персонажами, которых знал и любил. Все сошлось в этом сценарии и вопреки кинематографическим условностям ожило, задышало, если угодно, стало в полной мере и художественным (игровым), и документальным фильмом.

Старый Гудиса, которого в картине сыграл народный артист Грузинской ССР, народный артист Абхазской АССР, народный артист Северо-Осетинской АССР Нурбей Теймуразович Камкия (1934–2013), живет в высокогорном абхазском селе.

Профиль его чеканен.

Взгляд его пронзителен.

Он мудр, строг и немногословен, как и подобает настоящему горцу.

Он напоминает нам философа и следопыта Тамшуга Зантария, деда Даура, ведь образ выписан предельно точно, и зрителю становится ясно, что автор проник в самую суть своего героя, не выдумал, не сконструировал его, но перенес портрет реального человека сначала на лист бумаги, а затем и на экран.

У Гудисы есть внук – одиннадцатилетний Нар, который живет в городе, в интернате, куда его отдала мать, бывшая невестка Гудисы, Саида.

Это обстоятельство печалит старца, и он требует от сына (отца Нара) забрать мальчика из интерната и привезти к нему в село, то есть вернуть его в семью, что и происходит. Решение правильное, но в то же время и неоднозначное, ведь таким образом мальчик будет окончательно оторван от матери, и шаткая гармония их отношений будет разрушена окончательно.

Даур, будучи учеником Валентина Ивановича Ежова, автора сценариев таких классических советских картин, как «Баллада о солдате», «Белое солнце пустыни», «Сибириада», «Это сладкое слово – свобода», «Крылья», прекрасно понимает, что законы кинодраматургии требуют соблюдения определенных правил, ведь обычная литературная повествовательность на экране не работает.

Тут нужна интрига, которая, как говорят в кино, «зацепит» зрителя. Нужна та история, что увлечет и не оставит равнодушным.

Итак, прежде чем покинуть город, Нар хочет повидаться с матерью и проститься с ней. Встреча происходит в кегельбане, где Саида работает официанткой и где ее окружают, что и понятно, довольно специфические персонажи.

Очевидно, что в своем «Сувенире» автор откликается на весьма популярные в перестроечном кинематографе темы – полулегальный бизнес на западный манер, богатая жизнь так называемых плохих парней, «скромное обаяние» криминальных авторитетов. Именно эта публика клубится в приморском заведении, и среди прочих в кегельбане на себя обращает внимание некий «бизнесмен» Матута в белом костюме (тут, конечно, читатель вспомнит Матуту Хатта из «Золотого колеса»), друг Саиды.

Нар чувствует себя лишним в этой компании, он понимает, что его мать вынуждена играть по другим, чуждым ей и ему правилам. Она кажется Нару напуганной и уставшей. Мальчику жалко ее, но мы понимаем, что изменить порядок вещей он не в силах.

Тогда, не умея справиться со своими эмоциями, Нар убегает из кафе. Он бродит по городу, оказывается на пляже, где звучит характерная для того времени танцевальная композиция группы «Оttawan» – «Нands up», известная в народе как хендзап.

Он приходит в храм и зачарованно под звуки органа смотрит на образ Спасителя, изображенного под куполом. Сцена, следует заметить, весьма неожиданная для фильма 1986 года. Но если учесть, что автор сценария крестился за три года до этого эпизода, то мы начинаем понимать, что незамысловатая сценарная схема лежит лишь на поверхности, а за ней стоят куда более глубокие аллюзии и параллели.

Особенно если знать, что сына Даура (1979 года рождения) тоже зовут Нар. На момент написания сценария Нару Зантария было шесть лет. Да и сам Даур очень хорошо помнил себя в этом возрасте. Почему? Да потому, что именно в это время он узнал, что его отец Бадз Зантария, орденоносец, фронтовик, дважды раненный на войне, и его мать Нателла Зантария не являются его родными отцом и матерью, что он их приемный сын.

Потрясение, постигшее в раннем детстве, которое ты должен осмыслить и с которым ты должен жить, а еще прятаться от посторонних глаз, плакать в тишине и до бесконечности задавать себе один и от же вопрос: но ведь есть же настоящие мама и папа, как у всех?

Получается, что в «Сувенире» Даур описал самого себя, а сцены встречи Нара с Саидой есть некая проекция редких встреч Даура со своей матерью, которую звали Ксения и которая жила в Ткварчале (родной отец Даура жил в Очамчире).

Мы не знаем точно, что именно заставило (или кто заставил) Саиду отдать своего единственного сына в интернат. Мы только видим, как она страдает, разрываясь между любовью к Нару и тем настойчивым вниманием, которое ей оказывает Матута.

Итак, мальчик приезжает в деревню к деду (его привозит отец). Здесь, у подножья Горы Грома, все по-другому, все в диковинку – и жизнь, и природа, и люди.

Например, кто-то, как Закхей, забирается на опору линии электропередачи, что у односельчан вызывает недоумение и гнев. Раздаются требования прекратить безобразие. Однако этот экстравагантный поступок ни в коей мере не является панацеей от духовной слепоты и вовсе не становится местом вынесения окончательного приговора окружающим. Это просто желание посмотреть на окружающий мир с высоты птичьего полета.

Еще один запоминающийся персонаж фильма – школьный учитель биологии, примеривающий на себя маску этакого «безумного профессора» из фильма Роберта Земекиса «Назад в будущее», что весьма экзальтированно рассказывает детям об Антоне Павловиче Чехове, который посетил Абхазию в 1888 году.

Наконец, та самая Гора Грома, у подножья которой расположено село. Она издает таинственные звуки, грохочет по ночам и курится словно проснувшийся вулкан. Образ, можно утверждать, неслучайный в картине, наполняющий киноповествование особым мистическим звучанием, которое для Даура всегда играло особую роль, превращая обыденное в ирреальное, а сиюминутное – в вечное.

Дело в том, что в Гудаутском районе Абхазии действительно находится гора Дыдрыпш (в переводе с абхазского – «Гора громов»), одно из святилищ в традиционных верованиях абхазов. Это место поклонения древним богам и молитвенных бдений. Согласно преданию, в 1992 году во время грузино-абхазской войны поклонение на горе Дыдрыпш о даровании Абхазии победы совершил Владислав Ардзинба.

Конечно, Нара влечет эта грозная рокочущая скала, и он отправляется на Гору Грома, где растет самшитовая роща, возделанная поколениями предков. Воображение мальчика рисует картины магические, он представляет себе древних воинов в доспехах и седых мудрецов-горцев, на которых так похож его дед Гудиса.

Однако, взойдя на вершину, Нар обнаруживает, что тут идет стройка – рабочие, возводя канатную дорогу, взрывают скалы (намек на предполагаемое строительство фуникулера на Сухумской горе), вырубают реликтовые деревья и отправляют их на сувенирное производство, которым владеет все тот же Матута – приятель матери Нара.

Круг замыкается – конфликт, подсознательно возникший между мальчиком и «бизнесменом» на кегельбане, получает продолжение.

Матута в белом костюме и на белой «Волге», разумеется, становится для Нара воплощением зла и несправедливости, и он принимает решение не столько остановить его, сколько защитить от него свою мать.

Решимости Нару придает приезд в деревню Саиды и их разговор на ступенях старого дома, стоящего у подножья Горы Грома.

Увы, реальная жизнь разбивает видения мальчика – всадники в средневековых доспехах и седобородые старцы растворяются в дыму и грохоте стройки, призванной уничтожить тайну древнего святилища и самшитового леса.

Это четверостишье Баграта Шинкуба, думается, предельно точно передает состояние юного Нара в фильме.

Процесс взросления?

Разумеется, он.

Впрочем, это слишком умное словосочетание для нашего героя, который подсознательно хочет всего лишь совершить поступок ради своей матери и ради самого себя, не понимая толком, почему судьба так жестоко развела их.

Читаем дальше:

В доме своего деда мальчик обнаруживает самшитовый сок, который якобы придает силу, и выпивает его. Теперь он готов к бою и, вооружившись ножом, вступает в единоборство с Матутой, но снадобье оказывается слишком сильным, и Нар теряет сознание.

Так психологическая притча превращается в криминальную мелодраму, что для жанрового кино конца 80-х – начала 90-х было общим местом.

Вполне возможно, что эта сцена в фильме выглядит чрезмерно надуманно, а разбитое мальчиком лобовое стекло белой «Волги» «бизнесмена» только добавляет ей картинности. Однако вопреки всему зритель верит в реальность происходящего, потому что эмоциям ребенка верит сам Даур, видя перед собой собственного сына и хорошо помня себя в таком же юном возрасте.

Неизбежные конфликты с «новыми» родителями, нежелание смириться с тем, что родные мать и отец где-то далеко и отлучены от него, наконец, осмысление и принятие именно такой жизни (другой уже не будет!) проносятся перед мысленным взором автора, когда он рисует своего Нара из «Сувенира».

А тем временем Гудиса, обнаружив, что самшитовый сок выпит, бросается в горы на поиски внука.

Он в смятении.

Может быть, старик понимает, что допустил какой-то просчет в отношениях с Наром, но развитие событий в картине не оставляет ему иного выбора. Он, как Шабат Золотой, уходит в горы, где возвышаются «скалы-боги, которым всю жизнь приносил жертвы», и просит духов Горы Грома помочь ему, однако попадает под камнепад, вызванный взрывными работами.

«Не знак ли это?» – вопрошает автор.

Ответ на него должен дать зритель.

Атмосферные пейзажи наполняют картину драматизмом – то ли облака, то ли дым плывут над вершинами и над селом, в котором происходит действие фильма.

У Даура Зантария есть такие строки:

Столь характерный для прозаического творчества автора так называемый открытый финал обнаруживает себя и в «Сувенире».

Мы не можем точно сказать, действительно ли стал пустынным «дом на горе» – не знаем, что произошло с Наром после его нападения на Матуту, спасся ли во время обвала Гудиса, как сложилась судьба Саиды, и, наконец, о судьбе «бизнесмена» в белом костюме нам тоже остается только догадываться.

Фильм своеобразно закольцовывает вновь звучащая в финале песня:

А автобус с беззаботными туристами, среди которых оказываются даже французские любители экзотики (тоже характерная черта «перестроечного» кино), уносится в сторону Сочи. Для них все произошедшее было лишь частью очередного захватывающего приключения…

Потом, после просмотра картины, зрители выйдут на улицу и будут обсуждать увиденное – конечно, станут жалеть Нара и его мать, будут восхищаться старым Гудисой, а Матута, скорее всего, вызовет самые разные чувства – от негодования до оправдания его поступков, ведь он любил Саиду, а она его – нет, вот и стал он «плохим парнем» с горя, вероятно.

В романе «Золотое колесо» жиган Матута Хатт, «будучи верующим человеком, но деятельным вором… задумывал за три гoдa пeред смертью собрать братву и сообщить, что отходит от черного мира, желая посвятить остаток жизни душе. Именно душе, потому что сердца у Матуты не было, оно уже сгорело в лагерях и отсидках». При этом, как мы помним, он имел «невинное выражение лица» и, отбывая наказание в магаданских лагерях, любил штудировать сочинение Зигмунда Фрейда «Тотем и табу». То есть являлся во многом идеалистом и даже романтиком, а такой герой был весьма популярен в советском кинематографе, потому что на первом месте у него была душа, а все остальное – на втором и даже на третьем.

Через пять лет после этого показа кинотеатр «Апсны» сгорит и показывать кино, снятое на кинопленке формата 35 мм, в Сухуме будет больше негде…

Стихотворение «Тишина» Даур написал уже после того, как в 1993 году посетил свое родное село и, стало быть, уже после того, как мысленно вознесся тут на вершину изрешеченного осколками, но живого (пока еще) дерева, дабы сверху увидеть себя, в оцепенении сидящего под вязом или под смоковницей.

Потом вышел из оцепенения, конечно, пошевелился, огляделся кругом.

Из рассказа «Третье свидание с Домом»: «Между домом и пристройкой на бревне сидели отец и мать. Они сами пришли недавно. Увидев меня, закричали. Ведь я прошел там, где все-таки были мины. Отец показал мне длинный бамбуковый шест, к концу которого он приторочил железяку. Он прошел к усадьбе, стуча этим шестом перед собой, а за ним по следу ступала мама. Один из последних боев был по ту и по эту сторону трассы. Грузины сидели в школе, абхазы на кладбище, а наша усадьба как раз позади, по прямой. Редкое дерево в нашем саду не было ранено осколком. Им было суждено скоро высохнуть. Хотя многие деревья уже высохли. Как странно: уцелели декоративные, вроде требующие ухода, особенно кокетливо цвела роза-барселона, а погибли коренные, неприхотливые – яблоня, алыча, инжир, хурма. Старик никогда не обкапывал их, не лечил, они и не нуждались в этом, но в его тринадцатимесячное отсутствие высохли, как бы подтверждая теории сельских романтиков о связи сада с хозяином. Когда твои родители перенесли блокаду более длительную, чем ленинградская, и когда ты их не видел четыре месяца, надо броситься им в объятья, что я и сделал. Но мои родители не умеют обнимать-целовать своих чад. Я их только смутил. Отца в особенности.

Я усадил стариков на бревно, а сам – напротив, в персидской позе. Отец вздохнул. Мать проделала то, чего от нее не помню никогда: погладила мне руку. Потом заплакала. “Дура!” – рассердился отец, и глаза увлажнились у него, отчего он еще больше смутился и насупился.

– Встань и коси, не видишь, как все заросло! – сказал он и пошел прочь.

А разве коса есть? Ведь все забрали – и косы, и лопаты, и мотыги, и все инструменты, и плуги, и конную упряжь, непонятно, зачем это им нужно было.

А отец, оказывается, из Джгерды принес с собой косу! Из горной деревушки, ставшей одним из многочисленных его пристанищ в годовом странствии по родичам, из деревушки, куда враг не поднялся, а только обстреливал из установок “Град”.

Я начал косить путь к колодцу. Коси, коса, пока роса! Я косил, и пот, как слезы, застил мне глаза и заливал лицо. Одну за другой я скидывал с себя одежку: пуловер, рубашку, тельняшку.

– Оставь его, пусть мальчик отдохнет! – сказала мать.

– Тогда принеси воды из речки, – велел отец.

Я пошел к речке с банкой (ведра нет), потому что из колодца не хотели пить: наверняка в него нагадили. Конечно, отец играл в этакого Тараса Бульбу, о котором он и не слыхал. Ему было приятно меня видеть.

Потом, когда я вернулся с водой, мы сели и говорили, пока мне не засигналили с трассы. Отец с мамой вышли провожать. Отец опять впереди со своим шестом. Отец сказал, что глава администрации обещал ему, разумеется, при первой возможности, а не в этом году, выделить сборный финский дом.

– Я же фронтовик! – сказал отец».

Это и были Бадз Тамшугович Зантария и Нателла Харуновна Зантария (Чкотуа), те самые «неродные» родители, о чем Даур узнал в 1959 году, с которыми он прожил всю жизнь и которых любил как самых близких людей.

Из воспоминаний Владимира Зантария: «Они жили в достатке, но все было заработано своим тяжелым трудом. Каких-то особых возможностей у семьи не было. И Даур не был избалован ими».

И вот теперь они, испуганные, смертельно уставшие, сидели на пороге разрушенного войной дома.

Их эссе Марины Москвиной «Райские птицы под небом Абхазии»: «Дымились пепелища – дом под Сухумом в Тамыше… и от огромного дома, почти замка, осталась только наружная чугунная лестница, ведущая в небо, – на этих ступеньках в детстве любил он посидеть, посмотреть на звезды, зная, что в любой момент можно будет вернуться в теплый дом и теплую постель… Он был живым свидетелем войны».

Бадз и Нателла смотрели на своего сына и не верили глазам, потому как прошел он по минному полю и остался жив. Не иначе как стали они свидетелями свершившегося чуда, ведь многие их односельчане погибли тут от ПФМ (противопехотных фугасных мин), разбросанных по обочинам дорог и дворам, по пашням и горным тропам.

И это тоже было знаком, осмыслить который стало возможным уже после того, как враг был выбит с родной земли.

Не думал, конечно, Бадз Тамшугович, что, пройдя одну войну, он на старости лет окажется на другой, что одну великую и страшную эпоху сменит другая, и он, простой сельский житель, будет тому свидетелем.

Время проносилось перед глазами.

Да, видел Даур отца перед собой, но распознавал в нем своего деда.

Была перед ним Нателла, но образ Ксении присутствовал при этом.

В голове возникали такие четверостишия:

Эти строки автор напишет в 1999 году, когда воспоминания о пережитом, о родных людях будут посещать его уже лишь в сновидениях, будут покрыты туманом, будут плавиться в дымке былого и пропадать во мгле, будут, по словам Карла Густава Юнга, «чрезвычайно тусклыми и смутными». Но при этом, появляясь в виде вспышек-реакций, не связанных друг с другом, она окажутся замкнуты на бессознательные ассоциации на те или иные действия, образы или услышанные слова. Таким образом, невольное возмущение сознания, его болезненное возбуждение и даже эмоциональная встряска будут происходить вне их понимания самой личностью, безотносительно к ней, будто бы они совершаются с каким-то другим человеком, которого ты знаешь безусловно (ибо это есть ты сам), но в то же время не можешь его распознать и тем более понять.

Кого Даур видит перед собой у руин дома в Тамыше – Бадза или Тамшуга?

Кто переходит минное поле – автор или его двойник, тот, что с высоты пережитого может читать спасительные приметы и обманывать смерть, тот, чей мир соткан из парадоксов, и он блуждает в нем как в лабиринте, из которого выход ему неведом?

Наконец, к какой из матерей он обращается в своем стихотворении: к Нателле или к Ксении?

А может быть, к матери своего сына Нара Ларисе, которая в это время уже была неизлечимо больна?

Лариса Константиновна Аргун родилась в Сухуме в 1953 году. Их с сестрой воспитала мать, потому что отец ушел из семьи, еще когда девочки были маленькими. По свидетельству знавших Ларису людей, этот разрыв произвел на нее сильное и тягостное впечатление, а боязнь потерять близких людей навсегда поселилась в ее сердце, стала фобией.

Она окончила Московский институт культуры. С Дауром познакомилась в начале 70-х, и в армию в Ленинград к нему она уже приезжала в качестве его жены.

По воспоминаниям Владимира Зантария, в конце 80-х вместе с Дауром Лариса принимала активное участие в деятельности Народного форума Абхазии «Аидгылара» («Единение») (в те годы Даур работал в Фонде культуры Абхазии).

Начавшиеся военные действия стали для нее чудовищным потрясением. Особенно когда выяснилось, что маленький Нар остался в Тамыше, а она оказалась в Сухуме без возможности выехать к нему. Лишь спустя какое-то время (это были страшные дни ожидания) Дауру удалось вывезти сына к родственникам жены в безопасную Пицунду.

Эти переживания не прошли для Ларисы бесследно.

Эти многозначные, полифоничные строки Даур посвятил Ларисе.

И, зная нашего автора, возникает вопрос: а только ли тут дело в том, что Лариса Константиновна была Водолеем по знаку зодиака?

Думается, что все гораздо глубже. Действительно, на смену эре Рыб, где рыба мистически символизирует имя Богочеловека Иисуса Христа Божия Сына и Спасителя, приходит эра Водолея – эпоха изотерического синтеза различных вероучений и научных открытий.

Чему и кому молиться, каждый выбирает для себя сам, особенно когда отчаяние от происходящего у тебя на глазах становится частью твоего мироощущения, а спасение видится в повседневном, в обыденном – в пении соловья, в затишьях между боями, в том, что родные люди живы, здоровы, что они рядом.

Прикладной характер «нежного Водолея» очевиден, но это ни в коей мере не «приземляет» и не унижает эмоций лирического героя, его метаний, волнений и страхов перед грозным молохом судьбы, когда даже на краю гибели остается надежда, которую никому не дано отнять.

Может быть, именно по этой причине страшная, вислокрылая птица смерти превращается у Даура в сладкоголосую райскую птицу (вспомним «райских птиц под небом Абхазии» Марины Москвиной), а затем так и вообще в чайку (тут уже Антон Павлович Чехов из «Сувенира» приходит на ум).

Это стихотворение под названием «Чайка» Даур Зантария посвятил памяти Ларисы, которая ушла из жизни 20 июля 1994 года в возрасте 41 года.

О том, что последует после написания этого текста, мы уже знаем.

В 1996 году вместе с Наром Даур уедет в Москву, где, действительно, будут «чужие железные двери» на Беговой и в Орлово-Давыдовском переулке, а также «чужие ключи» от квартир на Бакулева и в 2-м Амбулаторном проезде, где на подоконнике однокомнатной квартиры на третьем этаже будет сидеть черный косоглазый кот. Этот рассудительный разбойник станет слушать паровозные гудки и смотреть в окно на вечернее московское небо, в котором при наличии определенных астрономических знаний появится возможность разглядеть Большую Медведицу и Близнецов, Гончих Псов и Водолея.

Однако ничего этого Иннокентий – а это именно он, как мы понимаем, – разумеется, ведать не будет. Просто станет смотреть на мигающие в небе точки, а, поскольку зрение у него нарушено, изображение будет двоиться, уплывать. И тогда придется ему закрывать то один глаз, то другой, дабы убедить себя в том, что все это ему вовсе не мерещится, не является ни мороком, ни галлюцинацией.

Воистину так, ведь приходилось же слышать ему от гостей своего хозяина написанные нобелевским лауреатом по литературе строки:

Трудно при страбизме (медицинское название косоглазия) задерживать взгляд на чем-либо, на звездах особенно.

Или даже вообще невозможно.

Потому и отвернется от окна кот Иннокентий и станет смотреть в темноту пустой комнаты, где все будет как в темном кинозале широкоформатного кинотеатра «Апсны», когда через мгновение вспыхнет экран, на котором начнут показывать фильм, и все станет предельно четким, резким, предельно «в фокусе».

На сей раз в воображаемый проекционный аппарат автор вставляет пленку сюжета, которую он обнаружил в Тамыше, куда она, преодолевая бомбовые воронки и минные поля, пожары и братские захоронения, докатилась из Сухума.

Закадровый голос сообщает: «Когда я буду писать о войне, а я обязательно буду о ней писать, начну с моего соседа Вианора».

Вианор стоит на берегу моря, опираясь на костыль – на Великой Отечественной войне он потерял левую ногу.

Видно, что лицо его омрачено думой.

Также видно, что один он не может справиться с ней, и потому старик поступает так, как у него принято в подобных случаях.

Приложив правую ладонь ко рту наподобие рупора громкоговорителя, Вианор зычно кричит:

– О-о-о-э-э-э! Батал!

И голос его разносится на семь километров по побережью.

Так Вианор зовет одного из своих сыновей, который в это время в обществе прелестной отдыхающей то ли из Москвы, то ли из Ростова-на-Дону предается приятной беседе в тени то ли граба, то ли каштана. Что и не удивительно – август, тепло, самый разгар сезона, порой называемого высоким.

– О-о-о-э-э-э! Батал! – несется над морем и горами как звено штурмовиков СУ–25, которых в народе ласково кличут сушками.

Очаровательная то ли москвичка, то ли ростовчанка вздрагивает:

– Кажется, тебя зовут…

Баталу, конечно, неудобно признаться в том, что отец застал его не в самый подходящий момент, и потому он парирует:

– Нет, не меня, Баталов тут много.

– О-о-о-э-э-э! Батал! – На сей раз раскаты голоса Вианора напоминают прохождение над пляжем боевого ударного вертолета Ми–24 на высоте 50 метров.

Бедная очаровательница в ужасе затыкает уши руками. И если бы рядом с нашими героями были стеклянные изделия, то они бы разлетелись вдребезги.

И тогда Батал не выдерживает:

– Аааааа!!! – не менее громоподобно уносится в ответ.

– Война началась, баран ты, война началась, где ты находишься?

Даур так никогда и не напишет о войне, а этот зачин останется в его воспоминаниях и планах, а стало быть, окажется запечатленным лишь на киноленте убегающего к морю сюжета.

Впрочем, кто знает, какая бы была судьба у этого текста?

Например, все рукописи автора, которые он хранил в своем доме в Тамыше, пропали – или были сожжены оккупантами, или пошли на растопку, или попали под обстрел, или просто оказались втоптаны в грязь кирзовыми сапогами или гусеницами тяжелой бронетехники.

А так хоть эпизод «Голос Вианора», или «Вианор зовет своего сына Батала», можно наблюдать на воображаемой проекции в темном зрительном зале несуществующего широкоэкранного кинотеатра «Апсны» и удивляться тому, насколько изображение резко и контрастно.

Фрагмент заканчивается тем, что мы вновь видим Вианора, стоящего на берегу моря. Он опирается на костыль, но делать это ему все трудней и трудней, ведь резиновый наконечник деревянной стойки медленно, шаг за шагом проваливается в песок и держать равновесие становится все невыносимей, а позвать своим зычным голосом на помощь старику больше некого, потому что его сыновей убили в первые дни войны, и они, его мальчики, уже теперь на небе, где-то среди птиц и созвездий, где-то между Водолеем и Близнецами (знак Зодиака Даура).

…так и стоял Вианор до зимы, пока песок не промерз, и он смог выбраться из этого плена. Потом, опираясь на костыль, направился по следам девичьих ног Владычицы Рек и Вод, оставленных ею на свежем снегу, в сторону Тамыша – древнего поселения, основанного, по преданию, еще генуэзцами в 1280 году и имевшего название Santa Tomaso в честь святого апостола Фомы, который, как известно, вошел в евангельскую историю сначала своим неверием, а затем чудесным уверением.

Из рассказа Даура Зантария «Жеребенок, чье имя я забыл»: «От моря к северу тянутся равнина да равнина, болота да болота. А на горизонте возвышаются синие горы, как будто они сразу вдруг начинаются, без холмов и предгорий, сразу над болотами возвысясь чуть наклонной синей стеной. Это два мира: наш, где запрягают лошадей, и тот вольный Дал… Признанный огненным скакуном седок, вырвусь стрелой из нашего села, оставив сзади постылое море, и войду сначала в болота, где начинается деревня двенадцати плохих поэтов, я миную ее, миную деревню, где старики надувают друг друга в кости и любят меняться красивыми вещами, но надо еще миновать деревню, где бурки на мужчинах от ветхости из черных становятся бурыми, деревню, где родники так далеки от жилищ, что малярийные умирают от жажды, деревню, где женщины, чтобы отдохнуть, опускаются в пещеру, – но я быстро миную эти утлые деревеньки и буду мчаться, а воздух станет гуще, а сердце забьется учащенней, и я ощущу и глазами, и печенью, и легкими, что вольный Дал уже близко! …вырастет скоро мой жеребец и я вскочу на него, только рукой махну и умчусь к синему Далу, увенчанному белорунными облаками».

А следы Владычицы меж тем уходили все дальше и дальше от моря, от Большого Омута, к горе рода Ануа (Ануа рхуы – гора рода Ануа, абх. – М. Г.), которая, как Гора Грома, возносилась над Тамышем, дымилась и грохотала, потому что во время войны на ней шли тяжелые бои за село – «сколько свинца падает на Ануарху», замечает Даур. И трудно было поверить в то, что в этом гулком, пахнущем резиновой гарью и пороховыми газами декабрьском мороке когда-то, еще совсем недавно, была совсем другая жизнь.

Например, такая, какой ее описал Андрей Битов в своем «Ожидании обезьян»:

«И тут мы приехали. Нас ждали… Нас целовали в плечо. Нам подносили. Хлеба-соли на расшитом рушничке тут не было, но сам рушничок был. Одна достойная женщина держала мыло и чайник, другая полотенце. Нам поливали, пока мы мыли руки, потом нам подавали полотенце. Обе женщины, как мне пояснили впоследствии, были депутатами Верховного Совета: одна – АССР, а другая – СССР.

Это была деревня…

Мое русское пьяное сердце восхищалось и рыдало. Вот что значит непрерванная жизнь трех поколений! Это значит – богатство. Невозможно даже сравнить – я не уставал сравнивать. На место каменного двухэтажного дома на столбах-сваях подставил я нашу покосившуюся избу-пятистенок; вместо традиционного агазона (газона) во дворе представил себе лужу, истоптанную коровой и сапогом глино-навозную жижу; вместо сада – инжирового, хурмового, яблоневого – наш небогатый огородик с не уродившимся в очередной раз луком; вместо водонапорной колонки – наш водонаборный прудик, кишевший жизнью, как капля под линзой Левенгука…

Скорбь патриота вскипала во мне пропорционально умилению их заслуженному достатку. Конечно, климат – у нас такое не растет. Тут ткни палку в землю… Лимоны, мандарины… А у нас – ЗИМА. У нас попробуй вынести что-нибудь за пределы дома. Это здесь кухня отдельно, скотина отдельно – можно двор по газону перебежать. У нас надо прижаться одним боком к печке, другим к корове, чтобы не замерзнуть. Им – легко. Так рассуждал патриот во мне, горожанин, на пятом десятке разгадавший тайну пятистенка: что это вовсе не наша пятиконечная звезда, а стена посреди дома, делящая избу на жилую половину и крытый двор.

Тут те же женщины обнесли нас стаканчиком чачи. Мы все еще, значит, стояли во дворе. И не только двор, и газон, и дом были свои, но и вычурные его железные ворота, это «свое» запиравшие, были свои, но и чача была – СВОЯ… Свое и собственное – в смысле тобою произведенное, приготовленное, сделанное. Впрочем, таков был и двор, и газон, и сад – СВОЕ это было, как чача. Крепкая была чача.

Конечно, климат! Виноград у нас ни при какой системе не вырастет. Что у них, советской власти не было? Не только была, но и стояла передо мною во плоти в виде депутата Верховного Совета СССР (который, как я учил по Сталинской Конституции в школе, и есть сама Советская Власть), да и звали-то ее, по какому-то небесному недоразумению, Софи. Сама Софи, смущаясь и розовея, подавала мне чачу, как перед тем рушничок…

Выпили за народы. Это особый, вроде бы только местный тост. Не в смысле интернационализма или дружбы народов. Досоветский, оказывается, еще тост, традиционный. Мол, Бог так создал, что есть народы – чеченский, еврейский, молдавский… и слава Богу! Это хорошо, что есть народы. Ну как тут не пригубить единственному русскому, находящемуся в счастливом для себя меньшинстве!

Традиция тостов, чем она хороша: ее не перехитришь. Победить стол можно только в честном бою. Как не осушить стакан за народы, за землю, которая подарила этот стол, за родителей, которые нас за него усадили, за предков, которые единственным образом подобрали нам родителей, за живых (дай Бог им здоровья!) и за мертвых, что сейчас живы, в этом твоем стакане; за тех, кого нет с нами сейчас, но они все равно с нами, а за тех, что есть… то это такой замечательный народ собрался! что за каждого по отдельности надо, и лишь за самого себя можно, скромно потупившись, взять и не выпить…

Как силен бывает человек, когда его мало! Когда ему надо доказывать миру, что он есть, и еще самому в этом не усомниться».

Не был бы Битов верен себе, если бы, описывая участников застолья, не обратил внимания – «на Пушкина тут один был похож».

Может быть, добавляем уже от себя, это был Астамур – темнокожий водитель рейсового автобуса, дед того самого Энвера, который впоследствии отремонтирует железные ворота горного монастыря, а потом (об этом станет известно уже когда эта книга будет почти написана) примет монашеский постриг с именем Амвросий и уедет служить в Среднюю Азию, там тоже есть православные.

Вполне возможно, что так.

По крайней мере, этот сюжет, хоть и не запечатленный на кинопленке, найденной Дауром на подходе к родному Тамышу, уже является частью данного повествования, которое, как мы помним, развивается с конца и катится с Фуникулера вниз, к морю.

«Это было в поселке, который назывался Харчлаа. Унылый этот поселок находился на полпути от шахтерского города Ткварчала к шахтерскому же городку Акармаре. Я помню темно-коричневую от мазута муть реки Аалдзги (обстоятельство, от которого купающихся меньше не становилось) и голую, закопченную, цвета потемневшей глины, стену горы за рекой. Гора была высокая и отвесная: автомобильная дорога перерезала ее где-то на середине, а еще выше – во-он там, на высоте, часто окутанной туманом – проходил железнодорожный путь. Когда там появлялся паровоз, роняя густой дым в долину, он казался снизу крошечным и игрушечным, и было страшно за него, как бы он не слетел в обрыв. Но, может быть, именно поэтому я запомнил эхо его шума и свиста. Страшно было за него, потому что вокруг все было сломано, потому что вокруг все являло картину запустения и покинутости, хотя шахты работали и давали вовсю стране угля. Здесь была сломана даже 62-канатная дорога, которая когда-то спускалась с этой горы и шла вдоль реки против ее течения. По ней уже не бегали вагонетки с углем, только кое-где на берегу валялись их ржавые остовы. Мне и в этом не повезло: ведь на вагонетках можно кататься, как это делали дети в других местах этого шахтерского района…

Жили мы в коммунальном доме, обычном для рабочих поселков, двухподъездном и двухэтажном, но почему-то все его именовали бараком. Так же, как красильный заводик, в котором мама проходила практику, в общем работала, называли цехом. Он стоял позади барака, у самого берега. Мама изготовляла там водоэмульсионные краски… Стоял цех у обрыва, который постоянно обваливался и приближался к его основанию. Однажды, несколько лет спустя после того, как мы оттуда уехали, я приехал туда и вижу: цех моей мамы лежит в обрыве вверх тормашками… в какой-то неприличной позе пьяной женщины.

Такой неромантический, прямо скажем, пейзаж окружал мое детство. Было еще огромное дерево, тоже у обрыва: груша, которая называется ослиная – плоды ее вполне можно есть, если припудрить их сахаром».

Картина, нарисованная автором в незаконченном романе «Феохарис», была, можно предположить, навеяна его нечастыми поездками к Ксении в Ткварчал. Никаких документальных воспоминаний о тех встречах, увы, не сохранилось, однако со страниц романа до нас доносятся отзвуки далеких полулегальных свиданий, когда мальчику, а затем юноше так хотелось выглядеть настоящим мужчиной перед своей матерью.

Однако для нее он всегда оставался ребенком, даже будучи взрослым, зрелым человеком, а все его невзгоды и пороки она переживала как свои, винила себя в них, хотя была бессильна изменить как судьбу своего сына, так и свою собственную.

То, что их развели обстоятельства и люди, было уже не столь важно.

Она, как и Даур, привыкла жить с этим, смирилась, да и череда лет, с каждым годом возраставшая, уже давно превратилась в незыблемую и глухую стену, которая навсегда отделила одну часть ее жизни от другой.

Читаем в «Феохарисе»: «Мама недоверчиво посмотрела на меня. Мне пришлось сделать то, что делается в таких случаях: засучив рукава я продемонстрировал запястья обеих рук, словно она – милиционер. На руках не было проколов, потому что вены у меня давно спрятались. Мама, кажется, немного успокоилась, хотя, видя мое продолжающееся смущение, чутьем догадывалась, что все не так».

Так вот откуда в фильме «Сувенир» взялась сцена с дающим человеку силы и мужество самшитовым соком, который может быть как полезен, так и смертельно опасен! Человека, вкусившего целебный элексир, становится много, он вбирает в себя весь мир, его расширенное сознание, кажется, обнимает всю вселенную, которая в таком виде, впрочем, помещается только в его воображении.

Такова поэтическая «Вариация на тему № 2» Даура Зантария.

Но как быть, когда человека не много, но мало, когда он слаб и пуглив?

«Действительно, может ли такой человек быть сильным?» – задумывается автор над этим вопросом, во многом инициированным Андреем Битовым в предыдущей главе.

Во Втором послании апостола Павла к коринфянам читаем: «Но Господь сказал мне: “довольно для тебя благодати Моей, ибо сила Моя совершается в немощи”. И потому я гораздо охотнее буду хвалиться своими немощами, чтобы обитала во мне сила Христова… Посему я благодушествую в немощах, в обидах, в нуждах, в гонениях, в притеснениях за Христа, ибо, когда я немощен, тогда силен».

Евангельский парадоксализм, безусловно, был близок Дауру именно своей неотмирностью, своей очевидной невстроенностью в социально-политические, бытовые и прочие клише, что ограничивают свободу человека, который экзистенциально одинок, потому как один он приходит в этот мир и один его покидает, потому как данное ему при рождении время протекает только в его голове, только он один знает о направлении и скорости его течения.

В рассказе «Свирель» автор пишет:

«И мне захотелось, чтобы время замерло, остановилось. Чтобы время не включилось никогда. А если невозможно ему не включиться, то надо, превратившись во что-нибудь – в траву, в ручей, в изваяние, – остаться тут навсегда!

Так оно и будет, когда уйдут мои думы и останется только свирель. Когда я был несмышлен и мал, как-то утром брел неохотно в дом знаний и увидел отражение неба в дорожной луже. Тогда я подумал, что в 2000 году мне стукнет сорок семь лет. Я свернул с дороги, зашел на кладбище и спрятался в развалинах церкви, в зарослях ежевики, и до самого вечера с ужасом думал о неизбежности взросления (этой темы мы уже касались, анализируя фильм «Сувенир». – М. Г.). И даже когда стемнело, когда зашумели, зашептались ветви тиса и конфетного дерева, мне было страшней – видение синего неба в луже после дождя и сознание, что на исходе тысячелетия мне будет сорок семь. И точь-в-точь как утром не хотелось идти в дом знаний, так и тогда не хотелось возвращаться в отчий дом.

Так и просидел на кладбище, в развалинах дома Отца нашего Небесного, пока, крича, гикая, стреляя, безобразничая, меня не кинулось искать все село.

Свирель. От звука твоего душа в смятении. Смятенная душа, свирель навевает на тебя тоску. Да, конечно, это сладостная тоска, и лишь бы она не кончалась. Все замерло в неподвижности, а почему же солнце медленно уходит за холм 1, за холм 2, за холм 3? Ах, я и забыл, что где-то существует время.

Свирель. Это уже не страх от шелеста листьев на старом кладбище и не страх перед будущим. Свирель поет уже про другое. Тут тихо журчат ручьи слева и справа, а свирель намекает на двери рая.

Но что он знает о рае, малограмотный пастух? Дверь в рай, она совсем невообразима для меня, прочитавшего так много книг. Разве что дверь в рай – это моя усталость. Потому что, как говорят эти книги, там повсюду журчит вода, как и тут, внутри свирельной трели.

Лежу на альпийском лугу, обняв одесную овцу, а волка – ошую, и вместе мы внимаем пастушьей свирели».

Взросление перед райскими дверями, читай, святыми вратами разрушенной церкви.

Рассудок, ютящийся между овцой и волком.

Или между собакой и волком, когда наступают сумерки, и пастуху трудно отличить хищника от своего четвероногого друга. Только и остается ему повторять слова любителя уединения Тамшуга Зантария – «Вон на той горе буду вас ждать». Это он, конечно, своим собакам говорит, но и волки хорошо слышат эти его слова.

Они уже, рыча и облизываясь, окружили руины кладбищенского храма, в котором, обняв белого как пена, «ни единой темной шерстинки» ягненка, сидит мальчик.

Он напуган.

Он смертельно устал от блужданий в горах, и у него слипаются глаза.

Он еще не знает, что, «крича, гикая, стреляя, безобразничая», его вовсю ищут односельчане.

Или они ищут агнца, чтобы принести его в жертву?

В своем рассказе «Агнец» абхазский прозаик Алексей Гогуа (1932–2025), описывая страх маленького человека перед трансформацией собственного «я», перед превращением себя в другого человека, в иного, отвечает на этот вопрос. И ответ этот, пожалуй, страшен: «Как началась война, овцы очень подорожали. Их стало очень мало. Сколько ягнят нужно только на поминки по душам тех, на кого с фронта приходили похоронки! Сколько овечьего приплода требовалось на жертвы для спасения тех, кто еще жив, но рядом со смертью сражается в огне; пожилых, молодых, отцов, братьев, сыновей, с кем-то помолвленных, кем-то любимых, чтобы они уцелели; вернулись невредимыми! Сколько, сколько на все это нужно! Самой лучшей жертвой считалась белая овца, без единой черной шерстинки… Молились: “Всемогущий бог! Если ты вернешь его живым, обещаем тебе пролить кровь белой овцы, белой – без единой черной шерстинки, обещаем воздать тебе дымящиеся печень и сердце… Припав к твоим ногам, заклинаем тебя – дай посмотреть в его глаза, позволь нам увидеться невредимыми!”»

Не выдерживая напряжения, мальчик засыпает, а когда открывает глаза, то ягненка рядом с ним уже нет. Он пропал вместе с клацающими зубами волками, кричащими людьми, вместе с туманом, ушедшим в горы, и наступила пустота.

Читаем далее в рассказе: «Человек спокойно живет; все, что ему дорого, нужно, он привык видеть на постоянных местах. Настолько знает их обычное место, что может, протянув руку, с закрытыми глазами их найти; сердце его всегда на месте. Но может случиться и так: протянул руку и ощутил пустоту… Когда вдруг исчезает то, что он привык постоянно видеть и не задумывался, будет ли так завтра, будет ли так всегда, человеку кажется, что он только что родился, начинает узнавать мир. Словно очнувшись, заново открывает огромность и бесконечность мира. И видит, как нет конца миру, так нет конца бесконечному числу мест, куда могут попасть близкие ему, дoрогие, которых он привык находить рядом с собой. Поняв это, человек теряет спокойствие, появляется страх за любимых и близких. Он понимает, что они могут уйти, отдалиться от него, что сам он может стать далеким для них. Не так уж они принадлежат ему, как он думал».

Мальчик бросается на поиски агнца, и то, что он находит становится последней гранью, которую переступает уже другой человек, появления которого он, мальчик, так страшился.

Алексей Гогуа пишет:

«Он не решился войти во двор, прислонился к одинокому каштановому дереву у ворот. Он несколько раз оглядел двор, но сей час там никого не было. Оба дома во дворе были деревянные, низкие. Ближайший весь почернел от копоти и дыма. У обоих домов распахнуты двери, словно одряхлевшие старик и старуха тупо сидят у очага, разинув глупые рты…

Старик был известен всему селу как свершающий молитвы при жертвоприношениях. Особенно прославился во время войны, ничем другим он и не занимался теперь…

Все остановились в центре двора. Мать Качни взяла с блюда деревянный шест с нанизанными на него дымящимися кусками мяса и протянула его старику-святоше…

Старик… воздел шест с кусками мяса и стал произносить молитвы, которые мальчик не мог расслышать…

Мальчик отвернулся и еще раз осмотрел двор. Вокруг двора толпились каштановые деревья с большими, кряжистыми стволами. Казалось, если б не ограда, они хлынули бы во двор, сравняли с землей дома, затесавшиеся между ними, и заполнили бы собой этот двор…

В сказках на частоколах, окружающих жилища нечистых, злых сил, всегда висят черепа, только на одном колу оставлено место для сказочного героя.

Вдруг он заметил повисшую на колу у самого дома окровавленную шкурку белого ягненка. Мальчик остолбенел, все в нем замерло, оборвалось, покатилось вниз».

Дауру хорошо известно, что чем дальше уходишь от детства, тем более беззаботным и легкомысленным кажется оно. И наоборот, чем ближе приступаешь к нему, блуждая в бессознательном, «волоча свою тень в электрическом сне наяву» (Д. Б. Зантария), тем верней являет оно свои сумрачные и трагические стороны.

Когда в детстве снится, что ты падаешь в бездну, кричишь от ужаса, не имея сил проснуться, думая, что ты уже не в живых, то по пробуждении тебя успокаивают, говоря, будто это означало твой рост, изменение твоего сознания путем безоглядного погружения в невыносимое, что оказывается желанным.

По мысли Зигмунда Фрейда, «Нам чаще всего снится именно то, к чему мы страстно стремимся всей душой… В сновидение попадает не то, что обладает наибольшей ценностью в мыслях, а то, что содержится в них неоднократно».

Таким образом, движение вниз становится зеркальным отображением наших тайных и сокровенных помыслов, ведущих наперекор логике и хронологии к началу, то есть к первосмыслу нашего появления на земле.

«Мальчик остолбенел, все в нем замерло», – пишет Алексей Гогуа.

В нем замерло именно время, оно словно бы оборвалось.

«Все замерло в неподвижности», – откликается Даур Зантария. Хотя, конечно, его двойник тут же саркастически добавляет: «А почему же солнце медленно уходит за холм… Ах, я и забыл, что где-то существует время».

О существовании и, соответственно, течении времени Даур может судить лишь, наблюдая за собственным сыном Наром, в котором он видит самого себя.

Это как движение солнца и прочих небесных светил после прохождения ими орбитального цикла, когда что-то меняется безвозвратно – деревья опадают на ветру и умирают от засухи и осколков, дети растут и тянутся вверх, а старики, наоборот, все более клонятся к земле, в которую, не ровен час, скоро уйдут.

В рассказе «Жеребенок, чье имя я забыл» Даур как бы продолжает тему «Агнца» Алексея Гогуа. Другое дело, что теперь речь заходит о жертве бескровной, мистической.

Отец наблюдает за своим сыном и по целому ряду признаков понимает, что его мальчика ждет уход в «другие селенья». С этим трудно смириться, но это невозможно предотвратить, потому как жизнь сына – это уже совсем другое бытование, другое время, которое неподвластно его родителю.

Читаем в рассказе: «Такая же лошадка паслась тогда перед нашим домом, таким же летним утром, и рядом с ней на тонких ногах дрожал жеребенок, такой же, а может быть он самый… Неужели все так повторяется!

Вот жеребенок уткнулся в брюхо матери, ноздрями ища запах молока. Вот он отскакивает и очерчивает круг по лужайке, выструнивая тонкие ноги на лету. Может показаться, что у него слишком большая голова, и весь он какой-то нелепый, но отец уверен, а толк в лошадях он знает, что жеребенок по всем признакам обещает вырасти в красивого жеребца.

Я позвал жеребенка. Жеребенок оглянулся. Застыл на месте. Я подошел к нему и смело взял за коротенький темный загривок. “Оставь его, заласкаешь же!..” – крикнула из кухни сестра… Потом мы с отцом вспахивали поле на берегу моря. Поскольку я был мал и не мог, по представлению старших, много ходить, меня посадили верхом на лошадь, а отец стал за плугом.

Ближе к полудню отец распряг лошадь и велел мне повести ее к водоему. Жеребенок сопровождал нас, он бежал то сзади, то рядом, то легко обгоняя нас. Он совсем не устал, хотя все время, что мы пахали, метался по полю».

Однако за этой идиллией кроется тайное знание, неведомое ребенку, но вычитанное его отцом у святого евангелиста Иоанна Богослова «Ибо так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего Единородного, дабы всякий верующий в Него, не погиб, но имел жизнь вечную» (Ин. 3:16).

Вопрос жертвы, иначе говоря вопрос выбора (особенно во время войны, надо думать), стал для автора краеугольным. Отдать жизнь за родину и близких или уклониться от принятия мученического венца, возлюбить ближнего своего, как самого себя, или хранить собственную уникальность, потому что она дарована тебе Богом, и наконец, сберечь тело или спасти душу, при том что третьего не дано? Ответы на заданные вопросы, разумеется, очевидны, ведь принесение жертвы априори предполагает совершение поступка-подвига, не имеющего обратного хода, поступка, который сам по себе равносилен добровольному умиранию (но не самоубийству), шагу в бездну, в бессмертие.

В евангельской парадигме сила духовная противостоит слабости физической, ведь, по словам Апостола Павла, «в немощах, в обидах… в притеснениях за Христа» даруется сила, и наоборот. Но не каждому дано превозмочь эту двойственность, эту биполярность, в которой и таится греховная сущность человека.

Читаем в рассказе «Жеребенок, чье имя я забыл»: «Я продолжаю безвольно сидеть на ступенях лестницы, а мой мальчик сделал еще несколько шагов к жеребенку, и жеребенок шагнул к нему. Что-то мешает мне пошевелиться, пошевелить языком, я только сижу и шепчу: “Жеребенок, беги же!”

Потому что здоровый жеребенок не подпустит к себе никого, а если подпустил, значит – ушла из него одна из семи красных змей, а следом уйдут и другие.

И я шепчу, как кричу: “Жеребенок, беги, беги!” Если жеребенок подпустит моего сына, то радость мальчишки будет недолгой, мальчишка преждевременно узнает, что такое другие селенья».

Единственным и вполне естественным стремлением отца является подсознательное желание защитить сына, оградить его от невзгод и роковых ошибок, спасти, подобно тому как Бог Отец, жертвуя своим Сыном, спасает род человеческий от погибели и «тьмы внешней» (Мф. 8:12, 22:13, 25:30).

Слишком сложный для обыденного сознания силлогизм, откровенно говоря.

И вот Даур, продолжая «безвольно сидеть на ступенях лестницы», как во сне библейского патриарха Иакова уходящей в небо или же ведущей на второй этаж родного дома в Тамыше, исходит из собственного жизненного опыта и понимания спасения.

На свое 39-летие он напишет такие слова:

Скатившись с Фуникулера, колесо сюжета оказалось в равнинной местности, а посему с каждым своим оборотом все более теряло оно инерцию свободного падения, встречая на пути многочисленные препоны, буксуя, пробираясь к началу этой истории настороженно, в замешательстве, если угодно. Воспоминания теперь носили характер скорее субъективный, мифологический, а изображение на кинопленке местами выцвело совсем, местами осыпалось и едва ли могло служить достоверным источником жизнеописания нашего героя.

Тем более что некоторые эпизоды (служба в Советской армии) оказались утраченными. Вернее сказать, намотанными на бобину значительно раньше, и теперь вернуться к ним уже не было никакой возможности (в нашей книге об этом подробно рассказано в седьмой главе «Звездная тень на ветру»).

Вот разве что титры читались вполне сносно.

Например, такие: в 1970 году Даур Бадзович Зантария поступил на филологический факультет Сухумского педагогического института имени А. М. Горького.

Зная особенности советской ономастики (науки о названиях), удивляться тому, что Сухумский пед носил имя «буревестника пролетарской революции» не приходилось. Да и бывал Алексей Максимович в этих краях неоднократно – в 1892, 1900, 1903 и 1929 годах, а также описал окрестности села Адзюбжа, как мы помним, в своем рассказе «Рождение человека».

Однако ирония судьбы заключалась в том, что именно «Мать» Горького стала первым прозаическим текстом, прочитанным восьмилетним Дауром и произведшим на него сильнейшее впечатление, развернувшим перед юным читателем картину яркую, живую, эмоциональную, текстом, ставшим синоним настоящей литературы.

«Солнце поднималось все выше, вливая свое тепло в бодрую свежесть вешнего дня. Облака плыли медленнее, тени их стали тоньше, прозрачнее. Они мягко ползли по улице и по крышам домов, окутывали людей и точно чистили слободу, стирая грязь и пыль со стен и крыш, скуку с лиц. Становилось веселее, голоса звучали громче, заглушая дальний шум возни машин. Снова в уши матери отовсюду, из окон, со дворов, ползли и летели слова тревожные и злые, вдумчивые и веселые. Но теперь ей хотелось возражать, благодарить, объяснять, хотелось вмешаться в странно пеструю жизнь этого дня… Надо хоть перед смертью рядом с правдой погулять!» – читаем в романе «Мать».

«С Горького начал, к Горькому же и пришел», – помыслилось автору.

Знал, конечно, Даур, что в 20 километрах от Сухума на трассе близ Адзюбжи находился памятник матери, воздвигнутый здесь в 1968 году – якобы на том месте, где 24-летний Алеша Пешков принимал роды у женщины, что вместе с ним работала на строительстве дороги Новороссийск – Батум. Стояла местная Пелагея Ниловна Власова с младенцем Павлушей на руках и смотрела на проезжающие мимо грузовики, легковушки и рейсовые автобусы, за рулем одного из который вполне мог быть выходец из этих мест темнокожий Астамур.

Нельзя сказать, чтобы Даур так и остался впоследствии большим поклонником Горького, особенно в конце 90-х, когда Алексея Максимовича обвинили чуть ли не в организации писательских погромов сталинской поры. Но не признать за автором «Клима Самгина», «Сказок об Италии», «На дне» и «Мещан» языковой мощи, глубины художественного высказывания и пронзительной музыкальной интонации не мог. Тем более что учился на профессионального филолога, для которого литературный текст априори был выше политических симпатий автора и тем более его человеческих качеств.

Да и проза самого Даура – метареалистическая, поэтическая, концептуальная, музыкальная – вполне соответствовала этим критериям, критериям большой литературы.

Увлечение музыкой к автору пришло именно в его студенческие годы.

Читаем в рассказе Даура «Граммофон» (конец 80-х): «Когда мои родители переехали жить на дачу, я, студент, остался в городской квартире с тетушкой. Тетушка была старая, но вполне на ходу и даже работала в каком-то учреждении. На работе тетушка была исполнительная и замершая, оживала только дома, где ее ждал старинный граммофон. Граммофон был старинный, старинней самой тетушки Анны Михайловны, пожившей еще до революции, и еще как пожившей! Назывался граммофон “Лондонская собачка”».

Интересно, что к этой теме и к этим образам автор приступил еще в 1973 году (первая публикация у Даура состоялась в 1974-м), то есть во время своей учебы на филологическом факультете педагогического института, написав на абхазском языке (впоследствии сам перевел его на русский) рассказ «Старушка у окна».

«Граммофон – это прошедшее время как настоящее, как в грамматике; время неподвижное, остановленное, к тому же остановленное в желанном месте. Наверное потому, сравнивая экран телевизора, окно, выходящее в настоящее время, приносящее сюда новости, но вынести что-то отсюда бессильное, с граммофоном, озвучивающим запертое… в комнате время, старушка… отдает предпочтение граммофону… откуда лился чистый, очищенный от помех времени звук, как бы говоря ей: “Помолчи, не вспугни эту мелодию”».

Рассказ «Граммофон», появившийся позже, стал не столько развитием сюжета, сколько перепроживанием минувших событий, своего рода выборкой кадров, из которых сложилось уже совсем другое повествование, главным действующим лицом которого стал недавний выпускник (золотой медалист) Тамышской средней школы, который приехал в Сухум и погрузился в совсем иную жизнь, о которой через несколько лет он сможет сказать:

А пока среди ночи компания студентов-филологов слушает музыку: «Мне было двадцать неполных лет. И я живу один в хате, без предков. В квартире моей на Сухумской горе не было отбоя от гостей. Точнее, в квартире моей часто бывали гостьи. Еще бы: у меня помимо всего прочего дома была такая приманка: настоящий старинный граммофон фирмы RCA-Victor. “Лондонская собачка”. Послушаем, бывало, старые пластинки. Еще друг из Прибалтики привез целую пачку настоящих граммофонных иголок. Он нашел их в каком-то сельском магазине. “О, майне либе Аугустин”. Мелодия выливалась из трубы, лак которой потрескался, как на старинных картинах. Но тут кто-нибудь скажет: “Давайте включим маг!”»

И магнитофон включали, а вскоре на смену ему пришел «винил» – редкие диски, добытые у бомбил (они же фарцовщики) в Сочи и Тбилиси: «The Beatles», «The Rolling Stones», «Led Zeppelin», «Deep Purple», «Pink Floyd», «King Crimson», «The Eagles»…

Плыли над Фуникулером и улицей Папаскир звуки немеркнущего хита «Hotel California». Говорилось в этой песне что-то про пустынную дорогу и ветер в волосах, про теплый запах «травы» и свет в конце пути, про незнакомку в дверях мотеля и звон колокола…

Студенты-филологи подпевали Дону Хенли как могли, благо многие из них изучали английский язык, а собиравшиеся у Парадного въезда на Сухумскую гору туристы останавливались и слушали это райское пение, ведь доносилось оно из зарослей жасмина, камелии и акации серебристой. Когда же исполнение заканчивалась, они аплодировали и просили спеть еще…

Из воспоминаний нижегородских друзей Максима Горького: «Максимыч и здесь являлся нашим учителем и руководителем. Он страстно любил пение и готов был петь бесконечно, забывая все окружающее. Его настроение передавалось и нам. Пели мы не только с увлечением, но и с большим чувством, на какое только мы тогда были способны. Пели исключительно грустные песни. Пели мы стройно и, должно быть, недурно, потому что к оврагу собиралась публика, подолгу слушала наше пение и ободряла нас».

Но нет, не принимал Даур участие в этих хоровых выступлениях, не потому что не знал английского, хотя и мог складно пропеть «Angie» старины Мика Джаггера, а потому, что коллективное творчество было не в его вкусе. Он любил в одиночестве слушать медитативные композиции Эрика Клэптона, под которые предпочитал работать.

Дело было в том, что музыка звучала только у него в голове, не выходя за пределы его сознания, и автора в таком случае становилось много, он будто бы вбирал в себя весь мир, обнимал всю вселенную, которая в подобном виде, впрочем, помещалась лишь в его воображении. Даур мог подолгу проигрывать один и тот же куплет, словно вслушивался в него, словно пытался разложить его на отдельные фразы, и, хотя никогда композитором не был, воображал себе, что именно так музыкальное произведение и создается.

Первая нота приходит сама собой, из ниоткуда, из переживаний, снов, из воспоминаний и плохого самочувствия или, напротив, из радостного возбуждения. А дальше остается только следовать за ней, не терять этот звук и не изменять ему, что, впрочем, не отменяет импровизаций в заданной тональности.

Но легко сказать – не терять, не изменять, хранить верность! В круговороте лиц и событий, искушений и заблуждений, обстоятельств и потрясений, а также посторонних звук и сюжетов. Во всем этом безумном коловрашении немудрено потеряться, исчезнуть. И чтобы этого не произошло, можно, в конце концов, просто напевать про себя ту самую изначальную мелодию, днем и ночью, днем и ночью напевать. Но эдак и с ума сойти недолго, превратиться в партитуру, да и выветриться совершенно, полностью изойдя на звук.

Об этом, кстати, в своем романе «Школа для дураков» написал Саша Соколов: «Видите ли, человек не может исчезнуть моментально и полностью, прежде он превращается в нечто отличное от себя по форме и по сути – например в вальс, в отдаленный, звучащий чуть слышно вечерний вальс, то есть исчезает частично, а уж потом исчезает полностью. Где-то на поляне расположился духовой оркестр. Музыканты уселись на свежих еловых пнях, а ноты положили перед собой, но не на пюпитры, а на траву. Трава высокая, и густая, и сильная, как озерный камыш, и без труда держит нотные тетради, и музыканты без труда различают все знаки… Музыка – играет. Она живет сама по себе, это – вальс, который только вчера был кем-нибудь из нашего числа: человек исчез, перешел в звуки, а мы никогда не узнаем об этом».

Культовый роман «русского Сэлинджера», как именовали Сашу Соколова на Западе, впервые был опубликован в России в 1989 году сначала в журнале «Октябрь», а через год его выпустили отдельной книгой в издательстве «Огонек».

Мы не знаем достоверно, держал ли Даур эту книгу в руках, читал ли ее, но допустить, что текст Соколова не прошел мимо нашего героя, вполне возможно. Тем более что в эти годы он активно общался с Битовым, который высоко ценил автора «Школы для дураков», а в 1996 году вручил ему в Москве литературную Пушкинскую премию (в том же году, как мы помним, Даур с сыном перебрались в столицу).

Впрочем, на писательском поприще порой гораздо важнее близость метафизическая, невещественная, на уровне литературной методологии, художественной интонации, если угодно, музыки, того самого танца, о котором говорил Саша, нежели личное общение.

Таким образом, мелодия в исполнении ее автора – будь то Эрик Клэптон или Дэвид Гилмор, Карлос Сантана или Ричи Блэкмор, звучит всегда по-особому.

– Все-таки спасенье в музыке! – приходит к убеждению Даур.

Читаем в романе «Золотое колесо»: «Вечерело. Море из синего успело превратиться в густо-зеленое, а вдали, за лукоморьем города, над мысом, где слабо мигал маяк, опускалось большое солнце, уже неяркое, не слепящее. Над дымчатым морeм золотился рассеянный свет. Вдали на городских домах пламенели окна, словно они, эти окна, высосали последнюю энергию у солнца, которое становилось все больше, ближе и прозрачнее. Музыка от катера на причале тихо стелилась по песку.

Дневные купальщики уже покинули пляж, сейчас тусовалась местная публика, которая пришла на вечернее купание вместе со своими собаками».

Тем временем на рейде Сухумского порта появляется «Комета», прибывшая из Батума.

Описав круг на густо-зеленой морской глади, под звуки какой-то гремучей смеси из «Boney M», Юрия Антонова и группы «Голубые гитары» теплоход на подводных крыльях ложится на выкрашенное синей краской брюхо свое и неспешно подходит к кордону причала, на котором уже толпятся встречающие.

По деревянному трапу на берег сходят в каком-то смысле аргонавты, впереди которых шествует Андрей Битов. Он бодр, спортивен и по-хорошему взвинчен, потому как двух с половиной часовое путешествие по дымчатому предзакатному морю наполнило его многими мыслями и впечатлениями, образами и воспоминаниями, взбудоражило, иначе говоря. А настоящий писатель, как известно, только того и ждет, чтобы, оставшись наедине со стихией, помериться с ней, но не силами, нет, это тщетная затея, но страстями, которые разбудило в нем воображение, когда по-пушкински можно будет вскричать —

Хоть никогда и не бывал Александр Сергеевич в Абхазии, но волны Черного моря, которые он бороздил в 1820 году, вполне могли донести до него звучание авлоса или кифары, арфы или флейты древней Диоскурии.

Сейчас же, когда автор «Пушкинского дома» спустился с причала, закатал джинсы до колен и вошел в воду, до него доносились скорее звуки ритм– и бас-гитар, синтезатора «Roland» и ударной установки «Tama».

Любил рассказывать Андрей Георгиевич о том, как оказался однажды в Лос-Анджелесе и американские друзья привезли его на Тихий океан. Дело было поздней осенью, шел дождь со снегом. Сняв обувь и закатав штаны до колен, Битов со словами – «настоящий большой русский писатель обязан омочить ноги в любом местном водоеме (Тихий океан – чем не водоем!) в знак того, что отныне эта местность принадлежит ему», – вошел в ледяную Пацифику.

Сцену встречи Дауром «настоящего большого русского писателя» в Сухуме мы уже описали в главе «О величественном развертывании естественного порядка», а посему вернемся к нашему герою, который занят прослушиванием знаменитой композиции группы «Deep Purple» «Дым над водой» («Smoke on the Water»), медитативных гитарных рифов, которые как волны морского прибоя накатывают на него, отступают и вновь овладевают его слухом и сознанием, приводя в трепет, вызывая смятение.

Может быть, именно по этой причине для Даура в его рассказах, повестях и романах важен не столько сюжет, сколько, говоря словами Саши Соколова, танец языка, его ритм и звучание, в котором нет места фальшивым нотами. А поскольку литературный язык является самоорганизующейся структурой, то и, следуя за ним, в голове автора возникают и сюжет, и композиция, и характеры. То есть то, что невозможно выдумать, сидя за печатной машинкой или перед монитором компьютера.

Например, сейчас, когда над Сухумским пляжем звучит музыка, нарушаемая только лаем собак, которые гоняются за чайками, что чинно присаживаются на безопасном расстоянии от культурно отдыхающих амретян-диоскурийцев в надежде получить от них угощение, события начинают развиваться самостоятельно.

Чайки взлетают, снова присаживаются и снова взлетают.

Одна из них своей вальяжностью и даже какой-то разнузданностью обращает на себя внимание автора. Не иначе как зовут ее Джонатан Ливингстон из одноименной притчи Ричарда Дэвида Баха!

И вот уже в «Феохарисе» появляется такой образ: «Джонатан Ливингстон летал… над террасой, уже очерчивая круги над столом стариков. Куски подбрасывались… все ниже и ниже, снижалось и кольцо полета птицы. Чайка устала. Алкоголь давал о себе знать. Крылья то и дело подводили ее… Джонатан Ливингстон был совершенно пьян. То он заденет крылом кого из сидящих терпил, то присядет рядом на перила, неверными крылами ища равновесия, а раз прошелся в пике по-над столом и опрокинул чашку. При этом процесс обмена веществ происходил у пернатого постоянно и на лету. Вскоре другой старик стал вытирать плечо, а еще через некоторое время – третий».

Впрочем, у Даура вышел какой-то Джонатан наоборот, иначе говоря симулякр, образ-симуляция, ничего общего с настоящей Баховской чайкой не имеющий. Разве что дерзка птица, свободолюбива, умеет летать на малых и предельно малых высотах, да выполнять фигуры высшего пилотажа. В остальном же типичный персонаж постмодерна середины-конца 90-х.

Будучи студентом филологического отделения Сухумского педагогического института, Даур, штудируя литературоведческие монографии отечественных и зарубежных исследователей, не мог не чувствовать возникновения новых языковых и текстологических вибраций в сочинениях таких авторов второй половины ХХ века, как Джек Керуак и Уильям Берроуз, Джон Дос Пассос и Курт Воннегут, Худио Картасар и Роберт Шекли, Джон Фаулз и Салман Рушди, Умберто Эко и, разумеется, Габриэль Гарсия Маркес.

Деконструкция сознания, эксперименты со временем, исторический метафоризим и зацикленность на некоем пратексте, к которому могут быть отнесены как Евангелие, так и Коран, как Библия, так и Тора, как Типитака, так и Веды, скрепляли понимание нового отношение к чему-то существующему в веках и в то же время возникающему здесь и сейчас, разрушающему божественный миф и одновременно создающему его по воле обстоятельств и сюжета.

Все это было, безусловно, ведомо Дауру Зантария, но вот ощущал ли он сам себя посмодернистом после «Золотого колеса» или «Феохариса», сказать трудно. Скорее, по словам, Леонида Бахнова, он мыслил себя «мифореалистом» (не путать с магическим реализмом Маркеса), ведь магизм не терпит иносказаний, ибо безупречно верен обрядовому инструментарию, строго контролирующему порядок вещей. Мифология реальности же куда более вариативна, подвижна, будучи независимой от мистериальных традиций, и метафорична по своей сути. Дело в том, что тот или иной миф творит сам автор, становясь как его демиургом, так и его погубителем.

Чем не мифотворцы Веничка Ерофеев – культовый певец русского алкоголизма или Эдичка Лимонов с его псевдопорнографией, Саша Соколов – лыжник и СМОГист (СМОГ – «самое молодое общество гениев») или Андрей Битов, родоначальник Пушкинского тезауруса (словаря), как Милорад Павич – Хазарского.

Не то чтобы, учась на филологическом факультете педагогического института имени А. М. Горького (еще одного мифотворца, к слову сказать), автор предметно занимался конструированием собственного мифа, это было бы слишком банально и претенциозно. Он скорее изначально, по праву рождения был неотъемлемой частью абхазской теогонии, вернее сказать, ее голосом.

И вот Даур заходил в вестибюль учебного корпуса, где под сводами стоял похожий на Фридриха Ницше бюст «буревестника пролетарской революции» из черного гранита, и картинно декламировал:

Когда Дауру исполнилось четыре года, в возрасте 127 лет умер легендарный абхазский долгожитель Шулиман Аршба. О кончине старца сообщалось в советских газетах, но, поскольку некрологи традиционно носили характер выспренный и торжественно-однообразный, никто не мог понять, почему Шулиман отошел в мир иной, перебрался в «другие селения – Дал», ведь он собирался жить вечно.

Уже потом выяснилось, что после перенесенной полостной операции старец счел гармонию своего мира навсегда разрушенной и просто сам отказался жить дальше, уснул вечным сном, а седая, пепельных оттенков борода его покрыла холмы и утесы древней Диоскурии – и Фуникулер в том числе.

С раннего детства Даура окружали красавцы-старики, величественные как горные пики, покрытые снегами.

Они могли восседать на белых с синевой конях, а могли стоять на веранде апахци и хором исполнять «Песню о скале». Голоса их, сливаясь в один, звучали в унисон, и маленькому Дауру казалось, что он слышит одновременно и гудение гор, и завывание ветра, и скрежет камней, и перекличку птиц, и рыдание диких зверей, и, наконец, голоса людей, блуждающих между утесов и бесформенных скалистых отрогов. Даур ежился при мысли о том, что где-то среди этих отчаянных странников был и его дед – охотник и следопыт Тамшуг Зантария, который складывал ладони рупором и прикладывал их ко рту и…

– О-о-о-о-Э-э-э-О-о-о-о-Э-э-э!!!

Звук отражался от скалы, которой была посвящена народная песня, и уносился в непроглядную дыру ущелья, где среди камней, что уже было не различить в густеющих сумерках, шумел горный поток.

Старцы продолжали петь.

Вернее, их голоса продолжали звучать, при том что многих из них могло уже и не быть в живых.

В 1997 году Даур напишет: «Историю Шахан-Гирея я знаю хорошо, потому что он был нам родственник. (Ашхангирей (Шахан-Гирей) Бжания (1799–1946), уроженец села Тамыш Очамчирского района Абхазии. – М. Г.) Его первая жена приходилась родной сестрой Софьи Григоревны, моей бабки по отцу. От нее у Шахан-Гирея была дочь. Когда Андрей Битов гостил в Тамыше, старушки уже не было в живых. Писатель увидел траурную вывеску на доме, на которой значились даты ее рождения и смерти: 1880–1982, подивился, что старушка родилась в один год с Блоком, и вывел ее под именем “Блоковской старушки” в романе “Оглашенные” (если учесть, что Шахан-Гирей появился на свет в том же году, что и Пушкин, то возникновение имени Битова в этой цитате неслучайно. – М. Г.).

В первые годы советизации старик Шахан-Гирей овдовел. А было ему так много лет, что страшно сказать. Он остался один, и родные решили женить его на вдове, чтобы она присмотрела за стариком, пока он жив. А после его смерти ей бы досталось его нехитрое добро…

Но сам Шахан-Гирей думал иначе. И потому, отправляя всадников за молодой, он позвал моего отца, которому было двенадцать лет, и послал его на скакуне впереди процессии, потому что у отца моего Бадза Тамшуговича была добрая нога. Так оно и оказалось. Вдова родила старику двух сыновей, младший из которых был директором сельской школы, которую я заканчивал».

Именно Шахан-Гирею принадлежали знаменитые слова: «Три года понадобилось мне, чтобы научиться говорить, и сто лет, чтобы научиться молчать».

Тут, конечно, читатель вспомнит «Сто лет одиночества» Маркеса. Но, как известно, к такому сравнению своих текстов с произведениями великого колумбийца Даур относился довольно скептически, поскольку одиночествовать сто лет и пребывать в молчании целый век – не одно и то же.

Трудно было назвать величественных горцев, окруженных детьми, внуками и правнуками, одинокими. Однако данная клановая круговерть не исключала их тяги к безмолвию, когда все слова уже были сказаны, покинули говорящего и материализовались во взгляде или жесте, став, таким образом, проявлением высшей мудрости и прозорливости.

Например, в эссе «Рождественское слово о долгожительстве» автор выводит образ именного такого мудреца: «Мустафу Чачхалия я хорошо помню. Школа, где я учился первые годы, до революции была церковно-приходской и потому окружена могилами… Рассказывали, что рядом с кладбищем, на лужайке, предназначенной для игрищ, он (Мустафа) играл в кеброу, что-то наподобие крокета…

В последние годы он иногда жаловался на нездоровье. Проходя мимо нашей усадьбы, зайдет, бывало, потребует колодезной воды и посидит с четверть часа с нашим отцом под шелковицей, чтобы поговорить о том о сем. Он вообще до конца своих дней не прекратил дальние прогулки по селу. Опасаясь за старика, дочь прятала от него обувь, но это его не останавливало: он выходил на прогулку в носках. Шел по середине дороги, не признавая обочин».

Согласно сельскому преданию, именно на этой дороге в годы о́ны произошла эпическая встреча Мустафы Чачхалия с Нестором Аполлоновичем Лакоба и народным комиссаром Абхазии по культуре Багратом Зантария. Без приглашения крупных партийных работников в гости тут, разумеется, не обошлось.

Даур пишет: «Старика спросили, какого из козлов забить для гостей, чтоб стыдно не было. “Вон того!”, – сказал старик и взглядом сшиб козла с ног, ловить не пришлось. При этом учтите, что козы сами с нечистой силой знаются и очень крепких нервов четвероногие».

Подобно тому как Тамшуг Зантария обладал таинственным даром воздействия на своих четвероногих друзей, лишь указывая им на гору, на которой он будет их ждать, так и старец Мустафа мог повелевать животными силой своей харизмы.

Не раз юный Даур слышал от стариков слова философа, поэта и суфия Саади: «Когда я рождался, все радовались, а плакал только я, а когда я умирал – все плакали, радовался лишь я один».

Не мог их уразуметь, конечно.

Приход в мир и уход из него были частью какого-то вечного, Богом придуманного сюжета, задумываться над котором как-то не приходило в голову. О собственном рождении человек мог говорить лишь со слов тех, кто был свидетелем и виновником этого события. Собственную же смерть возможно было осмыслить объективно, лишь оказавшись за гранью, за окоёмом, в «других селениях», имеющих наименование Дал.

Даур пишет: «Все хотят жить долго. Если даже жизнь давно не в радость, человек предпочитает влачить ее тягость, потому что перевешивает страх от неведения того: что же за чертой?»

Заглянуть за черту – не всякий на это способен!

Таким образом, сойдя с Фуникулера и оказавшись у порога отчего дома в Тамыше, автор видит себя – старшеклассника во время новогодних каникул.

О том, какой может быть зима в Сухуме и окрестностях, мы уже говорили. Снег тут случается нечасто, а если и выпадает, то быстро растаивает, валится с ветвей вечнозеленых магнолии и самшита, эвкалипта и сосны на землю с шелестом и бормотанием, в котором «слова неразличимы». Все это словно бы происходит в некоей другой реальности или даже сюрреальности.

Даур так вспоминает о том времени: «В новогодние каникулы, чтобы верхушки сосен, которыми была окружена школьная усадьба, не срубили на елку, школьникам поручали дежурить в школе по ночам. Какие это были счастливые ночи! Ночи без родительской опеки! Мы пили вино! Мы валялись на диване учительской! У нас было ружье сторожа Виктора Цаавы! Я выпил вина и вышел на улицу. Лег на одно из надгробий, закутавшись в плащ и вглядываясь в небо, в Млечный Путь, где трещали золотые искорки звезд. Я лежал, хмельной, вдохновенный и радостный. И, конечно же, думал о нашей старшей пионервожатой… дочери сторожа, которую звали Циала. Она была грациозна и носила множество украшений: в волосах, на шее, в ушах, на пальцах… Конечно же, я влюблен был в нее страстно».

Но была одна мысль, которая, несомненно, томила нашего старшеклассника. Речь идет, разумеется, о том, что у Шекспира называется «ярым гневом близких», который в случае с пионервожатой Циалой вполне мог начать извергать ее отец Виктор Цаава, узнай он о том, что в его прекрасную дочь влюблен старшеклассник, хоть и отличник, хоть и переводчик на абхазский язык целой главы из «Евгения Онегина», но все-таки школьник, пацан, иначе говоря.

А если Циала ответит своему подопечному взаимностью?

Или уже ответила?

Тогда-то уж точно тайное станет явным, и впадет сторож в неистовство, запрет свою дочь дома и запретит ей подходить к окну, чтобы она не могла видеть посылающего ей страстные взгляды школяра, который, изнемогая от обуревающих его чувств, будет денно и нощно околачиваться рядом с домом Виктора Цаава.

От этой чудовищной несправедливости, граничащей с варварством, кровь ударяла в голову захмелевшему Вертеру из Тамыша, и он принимал решение простое и одновременно ужасное – убить сторожа из его же ружья, а именно, из трехлинейной винтовки Мосина образца 1891 года, и освободить свою возлюбленную.

Завернувшись в плащ, юноша лежал на гробнице (рядом со школой было старинное кладбище. – М. Г.), покрытой густым слоем хвои, и, думая о Циале, смотрел в новогоднее небо, не имея сил оторвать взгляда от Млечного Пути, где, как пишет Даур, «трещали золотые искорки звезд».

Меж тем план спасения пионервожатой все более и более обретал внятные очертания, наполнялся подробностями, деталями, сценами.

Например, такими – сцена первая.

Старшеклассник, назовем его Сергеем, пробирается в караулку и похищает из нее винтовку Мосина, а также снаряженную пятью патронами обойму. Поскольку на уроках НВП он освоил это нехитрое приспособление для выполнения одиночных выстрелов, то довольно сноровисто подготавливает трехлинейку к стрельбе, вставив обойму в верхнее окно ствольной коробки, передергивает затвор, тем самым ставя оружие на боевой взвод.

Сцена вторая.

Сергей приходит к дому сторожа и дожидается темноты. Его мучают сомнения, насколько далеко он может зайти при осуществлении своего плана, готов ли он пойти на преступление во имя любви, сможет ли вскричать – «Я хочу свершить именно смертоубийство, и ни одна сила в мире меня уже не остановит!» (цитата из романа «Феохарис»).

В дверях дома тем временем появляется Виктор Цаава. Юноша делает шаг ему навстречу и просит освободить Циалу. Ополоумев от такой неслыханной наглости, сторож бросается на Сергея с кулаками, не обращая внимания на то, что у него в руках винтовка. И тогда, согласно уставу гарнизонной и караульной службы, старшеклассник делает предупредительный выстрел вверх.

Какое там! Схватив оказавшуюся на пути лопату, а также демонически хохоча, Виктор и не думает останавливаться.

Он продолжает свою атаку.

Сергей передергивает затвор, закрывает глаза и нажимает на спусковой крючок…

Звезды Млечного Пути вспыхивают и гаснут.

Все погружается в непроглядную темноту декабрьской ночи, тишину которой нарушает лишь монотонный шелест падающего снега.

Сергей просыпается.

Он продрог преизрядно, вымок, извалялся в хвое и стал похож на медведя, который, по слухам, обитал на склонах горы старинного рода Ануа, о котором известный историк, этнограф и литературовед Шалва Денисович Инал-Ипа (1916–1995) сообщал: «Роды Ануа и Джапуа (Джопуа) относятся к древнейшим коренным жителям Абхазии. Они жили здесь еще в эпоху апсха – “царя Абхазии”… Когда апсха покинул свою страну, в Абхазии остались жить только два семейства – по одному от Ануа и Джопуа».

Что же касается истории со сторожем и его дочерью, то она приснилась старшекласснику, конечно, потому что впоследствии Виктор Цаава дожил до глубокой старости и был уважаемым в Тамыше долгожителем, а также участником местного хора столетних односельчан.

Умер Виктор в возрасте 109 лет, вернее, погиб: его сбила машина, когда он переходил шоссе, ту самую дорогу, на которой в начале тридцатых годов произошла эпохальная встреча уже известного нам Мустафы Чачхалия с Нестором Аполлоновичем Лакобой и наркомом по культуре Багратом Зантария.

Сказано в Коране: «Воистину, только Аллах обладает знанием о Часе, ниспосылает дождь и знает о том, что в утробах. Ни один человек не знает, что он приобретет завтра, и ни один человек не знает, в какой земле он умрет».

Многие старцы уходили на глазах юного Даура. Кто-то из них запрещал себе жить дальше, потому что утрачивал согласие с самим собой, становился слаб и немощен, кто-то по воле Всевышнего был повержен роковым случаем, кто-то впускал в себя недуг и страдание, уходил в Дал, убегая от своей телесной оболочки, а кто-то, наконец, нарочито искал возможности встретиться со своими отцами, дедами и прадедами, призывал их и потому всегда, как мудрец и суфий Саади, радовался загадочному мороку потустороннего.

В селе, впрочем, существовала еще одна версия ухода долгожителей в мир иной. Дело в том, что, как мы уже говорили, в 60-х – 70-х годах в Абхазии сторонний интерес к местным старцам носил повышенный характер. В Сухум и Пицунду, Гагры и Очамчиру, Новый Афон и Гудауту приезжали исследователи-геронтологи и журналисты, «которые были полны желанья город наш поймать фотоприцелом» (Д. Зантария), не только со всего СССР, но и из-за границы.

Читаем у Даура: «Я считаю, что эти патлатые сами сглазили наших патриархов. Ведь они заставляли их внеурочно делать то, что старики позволяли себе раз или два в жизни: фотографироваться. Снималка высасывает из человека тень».

Не любил и не умел автор фотографировать и фотографироваться (см. об этом в главе четвертой). И это при том, что многие его друзья-одноклассники посещали школьный фотокружок, а некоторые даже ездили в Сухум, во Дворец пионеров и школьников, что располагался в бывшей даче Вильгельмины Адольфовны Дундер, и занимались там в фотообъединении то ли «Юность», то ли «Ровесник».

Впервые что-то неладное, связанное со съемочным процессом, подросток Зантария почувствовал, когда в возрасте шестнадцати лет он пришел фотографироваться на паспорт.

Его усадили на деревянный крутящийся стул на фоне белой простыни и попросили, не моргая, смотреть в черный раструб объективна, вокруг которого колдовал фотограф-армянин, впрочем похожий на известного советского певца Рашида Бейбутова.

Даур замер.

Даже перестал дышать по такому случаю, чтобы подобным образом полностью сохранить себя нынешнего для фотографической карточки, предметом которой, безусловно, была сама вечность.

С противоположной стороны линзы на подростка смотрел перевернутый вверх ногами другой подросток – серьезный, неулыбчивый, окаменевший, с плотно сжатым ртом, словно был он и не живой вовсе.

– Кто это? – крутилось в голове. А когда уже Рашид Бейбутов разрешил Дауру моргать, дышать, морщиться и шевелиться, то и повторил он это вопрос несколько раз вслух.

Ответ был получен через несколько дней, когда, держа в руках паспорт гражданина Союза Советских Социалистических Республик, в графах фамилия-имя-отчество старшеклассник прочитал – Сергей Бадзович Зантария.

Сергей, Сереженька, Сереня, Серега, Серж, Сергий!

Да, была такая традиция в советской Абхазии (да и в советской Грузии тоже) записывать в паспорте другое, официальное имя. При рождении давалось одно – национальное, семейное, по которому к человеку обращались и на которое он откликался, – а в паспорте стояло другое, русское (по большей части), более удобное, надо полагать, в советском делопроизводстве, что никогда не озвучивалось, но было зафиксировано на бумаге и хранилось, таким образом, под спудом, в темнице. (было меж тем у Даура и третье имя – Давид, в крещении. – М. Г.).

У Милорада Павича в его «Хазарском словаре» местом хранения имени становится рот: «Пестрая, как форель, госпожа Анастасия носила свое имя во рту, как монетку, которая мешает, и ни разу за всю жизнь на него не откликнулась и не произнесла его вслух… тот, кто возьмет кусок в рот, не сможет сказать свое имя, кто скажет свое имя – сделает горьким кусок во рту».

Так вот, оказывается, почему перевернутый в объективе фотографического аппарата вниз головой двойник Даура плотно сжимал губы и выражение его лица казалось таким напряженным – просто он хранил наименование, приносящее горечь и набивающее оскомину при нарушении тайны места его заточения.

Бывало конечно, что госпожа Анастасия выплевывала чье-нибудь (не свое, разумеется) имя, и оно, перепачканное кровью, вываливалось, принося погибель тому, кому принадлежало.

Так и табличка с тетраграмматоном (зашифрованным именем Бога) – «Я есмь Сущий» (Исх. 3:14), вложенная в уста голема, оживляет его, а будучи изъятой – умерщвляет.

Даур Бадзович Зантария смотрел на Сергея Бадзовича Зантария и видел перед собой титр «Сергей Бадзович Зантария».

По сути, это были два копирующих друг друга кадра, оставшиеся на кинопленке, два зеркально отраженных друг в друге персонажа, которые после нажатия спуска на фотографическом аппарате превращались в совмещенное изображение.

«Одно и то же имя возникало в разных местах в силу того, что в разных азбуках (абхазской и русской. – М. Г.) буквы располагаются в разной последовательности, книги листаются в разных направлениях, а главные действующие лица в театре появляются с разных сторон сцены», – замечает Милорад Павич.

Так и в нашем повествовании – Даур возникает в самом начале текста, а Сергей появляется в конце, они продвигаются навстречу друг другу, видят друг друга сквозь время и череду событий. При этом один наделен даром речи, а другой молчит. И наконец они соединяются в отчестве сына Даура Нара – Нар Сергеевич Зантария.

Отчество тоже безмолвствует, разумеется.

Оно тоже хранится только на свитке завета, в свидетельстве о рождении, в водительском удостоверении, в паспорте.

Даур перелистнул страницу паспорта – дата и год рождения, место рождения, национальность, кем выдан, черно-белая фотография.

Дело в том, что свет в фотоателье был поставлен таким образом, что Сергей Бадзович не отбрасывал тени на белую простыню.

Значит, права народная молва, похитила-таки снималка тень!

Даур захлопнул паспорт и принял решение больше никому его никогда не показывать (кроме сотрудников правоохранительный органов, разумеется, потому что они все равно ничего не поймут и не почувствуют).

Более того, запрятал дорогой сердцу всякого советского человека документ в книжный шкаф, заткнул где-то между Тургеневым и, кажется, Чеховым, с глаз долой, потому что не мог не чувствовать притяжения черно-белого иконографического изображения своего двойника. Мучимый искушением и любопытством, раз в месяц, не чаще, по секрету от всех извлекал «краснокожую паспортину» (В. В. Маяковский) из тайника и пристально смотрел на Сергея Бадзовича в надежде, что карточка изменится, наполнится объемом и тенями, оживет, в конце концов.

Но нет.

Этого не происходило! И на душе становилось сумрачно как-то, даже страшно становилось, и паспорт вновь исчезал в недрах русской литературы, где, очевидно, ему и надлежало быть.

О ком именно идет речь, право?

О Дауре Бадзовиче – тени Сергея Бадзовича, или Сергее Бадзовиче – тени Даура Бадзовича?

В «Хазарском словаре» сказано: «Соедините две левые половины одного и того же лица на фотографии, и из красивого человека получится монстр. Удвойте половину души – и вы получите не одну душу, а две изуродованные половины души. И у души, так же как и у лица, есть своя правая и левая стороны. Нельзя с помощью двух левых ног получить двуногого».

Нельзя, удвоив душу, стать бессмертным, но при этом, будучи красивым человеком, созданным по образу и подобию Божию, возможно превратиться в монстра, купившись на посулы началозлобного демона.

Школу Даур Зантария окончил с золотой медалью.

Согласно республиканскому положению о золотых медалистах, из Тбилиси прибыла специальная экзаменационная комиссия для проведения повторного испытания выпускника-претендента на высшую в советской средней школе степень отличия. Заминка, как ни странно, возникла только во время написания сочинения на тему «Сатирическое изображение помещиков в поэме Н. А. Некрасова “Кому на Руси жить хорошо”». По ходу работы над текстом Даур с ужасом обнаружил, что совершенно забыл имя одного из некрасовских персонажей, без которого сатирический портрет угнетателей трудового крестьянства был бы категорически неполон. Однако выпускник не растерялся. Он оставил свободное место на странице, которое, вероятно, выглядело столь вопиюще красноречиво, что проходивший мимо Даура один из членов комиссии, увидев пробел, невольно прошептал – «Оболт-Оболдуев».

«Ну конечно! Гаврила Афанасьевич Оболт-Оболдуев!» – чуть не закричал на весь класс наш отличник-медалист, совершенно готовый записать некрасовские строки в экзаменационную тетрадь, которые, разумеется, он знал наизусть:

– Достаточно, – поднял руку председатель специальной экзаменационной комиссии и, обращаясь к коллегам, постановил: – Товарищи, ну тут, думаю, все понятно.

Золотая медаль была подтверждена повторно.

Последние метры кинопленки сюжета выстилают тропинку, которая ведет к дому в Тамыше, где 25 мая 1953 года автор появился на свет.

В этом же году в мировой истории произошли следующие события (в хронологическом порядке):

– 34-м президентом США стал Дуайн Эйзенхауэр;

– в возрасте 74 лет скончался И. В. Сталин;

– в возрасте 61 года скончался композитор С. С. Прокофьев;

– объявлена «ворошиловская» амнистия заключенных (в основном уголовных);

– прекращено так называемое «дело врачей»;

– произошла политическая забастовка рабочих в ГДР;

– арестован и расстрелян Л. П. Берия;

– в возрасте 60 лет скончался кинорежиссер В. И. Пудовкин;

– началась Кубинская революция;

– успешно прошли испытания водородной бомбы в СССР;

– Первым секретарем ЦК был избран Н. С. Хрущев.

Под «Танец рыцарей» из балета «Ромео и Джульетта» Сергея Прокофьева, умершего со Сталиным в один день, с оглушительным лязгом и скрежетом рушилась эпоха, утаскивая за собой время, людей, события, все, что попадалось ей на пути, словно сель, который сходил с заоблачных вершин, перемалывая рельеф, ровняя скалы с горизонтом, а пустыню превращая в горный массив.

Конечно, раскаты грома и рев стихии доносились до Тамыша. Гулким эхом звучали они из-за Кавказского хребта, плыли над морем, нарушая сельскую тишину. Или не было вовсе в Тамыше никакой тишины – ведь страсти людские имеют свойство кипеть не только в больших городах, августейших семействах и на поле брани. Они везде, где бурлят человеческие чувства, где спорят правда и кривда, где помнят нанесенную обиду и не умеют прощать.

На рубеже 40-х – 50-х годов у подножья горы рода Ануа произошла история, о которой следует рассказать в конце этой книги.

Встретились и полюбили друг друга молодой человек и девушка из здешних семей. Вскоре стали они мужем и женой, но счастье их было недолгим, потому что наступила война, и молодой человек ушел воевать. Четыре года ждала молодая жена своего супруга, но не дождалась, он погиб, защищая Родину. Наступила мирная жизнь. Шли годы, и однажды молодая женщина познакомилась с человеком, с которым у нее завязались отношения, и вскоре у них родился сын.

Узнав об этом, родственники мужа, которого уже давно не было в живых, забрали у женщины ребенка, считая, что она не сможет его достойно воспитать, и отдали мальчика другим людям, у которых были свои дети. Вскоре после этого женщина была вынуждена уехать из этих мест навсегда.

У Баграта Шинкуба в стихотворении «Старинная колыбельная» есть такие строки:

Кому в той истории, которую мы только что услышали, могли принадлежать эти пронзительные слова? Настоящей матери малыша или той, что была назначена стать ею? Ответа на этот вопрос мы не узнаем никогда, да и не столь это важно, потому как Баграт Васильевич утверждает, что ни та ни другая женщина не ведает, спит ли ребенок: «Спит, не спит он? Спит, наверно… Спит, сыночек мой? Не знаю».

Драма заключается в том, что измученное материнское сердце молчит, осмысляя свою беспомощность, смиряется с насилием, когда материнский инстинкт уже ничего не значит.

«Нет, не спит, конечно! – думается. – Затих на время, притаился в ожидании того, как начнет складываться его судьба с первых минут жизни».

И вот с этой мыслью словах сочинитель входит в дом и видит счастливую роженицу, безутешно плачущего младенца и улыбающихся родственников.

Это и есть начало жизни, при котором все происходит, по словам мудреца Саади.

Через 48 лет в Москве слова суфия и поэта вновь станут достоверной иллюстрацией к происходящему в морге Боткинской больницы – рыдать будут собравшиеся, а он, умерший Даур Зантария, станет взирать на всех с улыбкой и даже сожалением, мол, не дано им, собравшимся, проводить его в последний путь, уразуметь, сколь теперь он инаков, поскольку находится на вершине горы, откуда в любую минуту может начать странствие по своей жизни, будучи наделенным знанием о своем прошлом и будущем одновременно.

Автор выходит во двор.

Он поднимает с земли ракорд – неэкспонированный кусок кинопленки, чтобы иметь возможность зарядить его в проекционный аппарат, благо обладает таким навыком, ведь в конце 80-х привозил из Москвы Бунюэля и Висконти, Трюфо и Бергмана и крутил их в Сухумском киноклубе. Неофициально, разумеется…

Но сейчас задача состоит в другом – показать собранный сюжет о своей жизни хотя бы и в сельском киноклубе в доступной для зрительского кинематографа последовательности – родился, учился, женился, родил сына, писал, страдал, умер.

Да только кто ж такое позволит ему сделать?

А вот в 2001 году устроить премьеру подобного кинопроизведения было бы вполне реально, вот только к этому времени не останется в Абхазии ни одного проекционного аппарата.

У Андрея Битова, который учился на Высших курсах сценаристов и режиссеров на 17 лет раньше Даура, есть стихотворение «Киноикона (Памяти Тарковского)»:

В кинозале (как всегда в таких случаях) раздаются крики «сапожник!», зрители начинают топать ногами и свистеть. Всего этого можно было бы избежать, если бы у Битова было написано: «Так завершается кино, и в это время рвется пленка». По крайней мере, в таком случае сюжет был бы исчерпан, и остановка проекции уже ничего бы не изменила в истории, которая сама по себе подошла к своему логическому завершению.

Однако, у Битова сказано – «совершается кино». Значит, повествование не закончено, оно длится бесконечно, и обрыв кинопленки прерывает не его вовсе, он останавливает сюжет, вернее, жизнь нашего героя именно «в это время».

В какое именно это время?

Нет ответа на сей вопрос, потому что никто не может знать, когда и где произойдет эта остановка.

1953, 25 мая – Даур (Сергей) Бадзович Зантария родился в селе Тамыш Очамчирского района Абхазии.

1970 – окончил Тамышскую среднюю школу с золотой медалью.

Начало 1970-х – служил в армии.

1975 – окончил филологический факультет Сухумского педагогического института им. А. М. Горького.

1977–1981 – работа в абхазоязычном детском журнале «Амцабз» («Пламя»).

1978 – женился на Ларисе Константиновне Аргун.

1979 – выход на абхазском языке книг прозы – «Набережная» и «Hаp улбайт».

1 февраля – родился сын Нар.

1984 – стал членом СП СССР и Союза писателей Абхазии. Окончил Высшие курсы сценаристов и режиссеров в Москве (мастерская В. И. Ежова).

1986 – выход фильма «Сувенир» по сценарию Д. Зантария.

1988–1992 – работал в Фонде культуры Абхазии.

1992–1993 – грузино-абхазская война.

1994 – публикация повести «Енджи-Ханум, обойденная счастьем» в журнале «Новый мир» (№ 3).

20 июля – смерть жены Ларисы.

1996 – переехал в Москву, работал в журнале «Эксперт» и газете «Россiя». Первая публикация стихов в журнале «Арион» (№ 3).

1997 – роман «Золотое колесо» опубликован в журнале «Знамя» (№ 3–4).

1998 – вышла книга «Золотое колесо».

1999 – повесть «Кремниевый скол» опубликована в журнале «Дружба народов» (№ 7).

2001, 8 июля – умер в Москве.

Агумаа А. С. Сухумъ. Сухум, 2023.

Аптекарь В. Б. Н. Я. Марр и новое учение о языке. М., 1934.

Ачугба Т. А. Избранные статьи http://apsnyteka.org/927-achugba_t_izbrannye_stati.html

Ачугба Т. А. История Абхазии в датах. Сухум, 2011.

Бек Т. А. До свидания, алфавит. М., 2003.

Бек Т. А. Смягченная душа. М., 2013.

Битов А. Г. Жизнь без нас. М., 2020.

Битов А. Г. Избранные. М., 2002.

Битов А. Г. Пушкинский дом. СПб., 1999.

Виноградов В. В. О языке художественной прозы. М., 1980.

Гогуа А. Н. Вкус молнии. М., 2020.

Григорьев О. Е. Вся жизнь. Стихи. СПб., 1994.

Григорьев О. Е. Птица в клетке. Стихи и проза. СПб., 1997.

Делба В. М. Сухумские антики // Дружба народов. 2016. № 2.

Зантария В. К. Ключевые мысли. Сухум, 2016.

Зантария Д. Б. Золотое колесо. М., 1998.

Зантария Д. Б. Колхидский странник. Екатеринбург, 2002.

Зантария Д. Б. Кремниевый скол // Дружба народов. 1999. № 7.

Зантария Д. Б. Мир за игольным ушком (Поэзия. Проза. Публицистика. Дневники). Сухум, 2007.

Зантария Д. Б. Собрание. Сухум, 2013.

Инал-Ипа Ш. Д. Что рассказывают абхазы о древнейшем населении Абхазии и своем происхождении http://apsnyteka.org/416-inal-ipa_sh_chto_rasskazyvaiut_abkhazy.html

Казанский К. К. Суфизм с точки зрения современной психопатологии. Самарканд, 1905.

Кант И. Сочинения. Т. 1–6. М., 1966.

Кастанеда К. Учение дона Хуана. М., 2002.

Кастанеда К. Двойное кольцо силы. М., 2019.

Кафка Ф. Исследования одной собаки. М., 1990.

Кафка Ф. Замок. СПб., 2009.

Кирилл Александрийский. Творения. Т. 1–3. М., 2000.

Манн Т. Волшебная гора. М. 2024.

Меркурий (Попов) о. Записки пустынножителя. М., 2016.

Москвина М. Л. Гений безответной любви. Екатеринбург, 2001.

Москвина М. Л. Хрустальный желудок ангела. М., 2025.

Ростегаев С. Несколько слов о Дауре https://rostegaef.narod.ru/Zantaria.html

Руми Д. Розовый сад. Избранное. М., 2011.

Софокл. Трагедии. М., 1958.

Сталин И. В. Марксизм и вопросы языкознания. М., 1953.

Соколов С. Школа для дураков. М., 1990.

Тарковский А. А. Белый день. М., 1998.

Тютчев Ф. И. Лирика. М. 2003.

Фрейд З. Тотем и табу. Психология первобытной культуры и религии. СПб., 2023.

Чаадаев П. Я. Философское и публицистическое наследие. М., 2008.

Чернявский В. И. Ловля и похороны душ утопленников в Абхазии http://apsnyteka.org/244-chernyavskiy_v.html#2

Шинкуба Б. В. Избранные произведения. Т. 1–3. Сухум, 2017.

Покой (абхаз.)