В ненормальных условиях жизни все становится ненормальным, все искажается и все перепутывается: дурное и хорошее Доброе и злое, благородное и пошлое... Трудно жить и работать в таких условиях всякому. Но особенно трудна в такой обстановке роль воспитателя, который призван руководить молодежью в ее первых шагах по „взбаломученому“ житейскому морю, который обязан указывать ей правильные пути, направлять ее к идеалу, вооружать ее благородными стремлениями и честными помыслами.

В своей деятельности воспитатель должен руководиться определенными взглядами и целями; он должен ясно представлять себе совершенный тип юноши, чтобы к этому совершенному типу, К этому образцу вести своих питомцев.

Но ненормальность жизненных условий сказывается, между прочим, и в том, что самые понятия о молодости, о свойственных ей особенностях, о ее преимуществах, достоинствах и недостатках и о тех требованиях, которые можно и должно ей предъявлять, — полны противоречия и извращений. Лучшие черты юности нередко выставляют ее пороками, и, наоборот, в достоинство ей вменяется то, что характеризует ее ненормальное, уродливое развитие.

Мыслящий воспитатель должен разобраться в этих противоречиях, прежде чем с спокойной совестью приступить к выполнению своей задачи. Чем должен быть юноша? К чему нужно стремиться, воспитывая его, что считать хорошим и желательным и что дурным и нежелательным?

Как ни элементарны эти вопросы, но, повторяем, воспитателю необходимо серьезно над ними подумать.

А, с другой стороны, необходимо и вообще подумать над ними и необходимо серьезной критикой рассеять те предрассудки, те ложные взгляды, благодаря которым воспитание молодежи и в школе, и во многих случаях вне школы стало на ложную дорогу.

Вряд ли преувеличением будет сказать, что основной принцип нашей практической педагогики сводится в этом отношений к тому, чтобы всячески стеснять в молодежи индивидуальные проявления ее возраста и даже искоренять и уничтожать их.

К сожалению, в таком духе действуют не только отдельные воспитатели, но и вся система официального воспитания, имеющая свои корни в исказившихся, благодаря посторонним педагогике влияниям, условиях школьного дела.

Проявления молодости во многих случаях считаются опасными и нежелательными. Свойственные молодости увлечения, стремления и неизбежные заблуждения квалифицируются, как важные поступки или как безнравственные и вредные действия, требующие суровых карательных репрессалий.

Это было бы еще не столь печально, если бы вытекало из педагогических соображений и делалось исключительно в целях воспитательных. Педагогические ошибки могли бы быть с течением времени и по мере развития педагогических идей устранены и исправлены.

Но, повторяем, педагогика остается при этом забытой, и главным рычагом, направляющим педагогическую деятельность, являются факторы жизни, стоящие вне прямой связи с делом воспитания.

Вместо старого, формулированного еще Дистервегом высшего педагогического принципа: „воспитывай сообразно природе“, давлением указанных факторов выдвинуть другой антипедагогический принцип „воспитывай сообразно обстоятельствам“.

И вот из молодежи прежде всего и больше всего стараются вытравить ее молодость и стараются насильственно привить ей качества, приличные и свойственные зрелому возрасту и являющиеся в большинстве случаев не плодом свободного развития нравственной личности, но плодом приспособления к обстоятельствам жизни, плодом многих разочарований, многих сделок с совестью, многих компромиссов, плодом долголетнего и горького житейского опыта.

Такое противоестественное насилование природы молодежи, конечно, не проходит даром, вызывает с ее стороны противодействие, родит между воспитателями и воспитанниками антагонизм и ненависть и влечет за собой, сверх того, целый ряд крайне прискорбных последствий, о которых будет сказано ниже.

Оставлять дело в таком положении нельзя. Юношество и молодежь — наша надежда. В правильном развитии молодежи — залог прогресса. Через молодежь мы связаны с будущим. Ей мы завещаем и вверяем все наши культурные приобретения, плоды всех наших трудов, все наши упования, начинания, все лучшее, что было завещано нам самим предками, и что должно вести человечество к его идеалу.

Надо беречь, лелеять молодость, надо не угашать, а поддерживать горячее пламя ее молодой жизни. А для этого прежде всего и всегда надо помнить, что молодость есть молодость; надо знать ее свойства и считаться с ними; надо развивать и направлять их, но отнюдь не навязывать молодежи насильно того отношения к жизни, которое удовлетворяет нас и кажется нам, в нашей уравновешенности, единственно правильным для всех положений и для всех возрастов.

Как часто мы забываем эти безусловно необходимые требования и как часто с деспотическим своеволием нарушаем их! Нам кажутся смешными и нелепыми вопросы, волнующие молодежь: о смысле жизни, о призвании, о долге, о всеобщем счастьи, о вечной любви...

И наше умудренное житейским опытом отношение к этим вопросам зачастую выражается лишь в презрении и осмеивании их. Тому молодому человеку, который обратится к нам за помощью и содействием в решении своих сомнений, мы не находим сказать иного, как: „э, братец, брось ты заниматься вздором и пустяками!“

Не так относились к этому истинные педагоги, сохранившие чуткое понимание духовных запросов молодежи. Сошлемся в пример на того же Адольфа Дистервега, следующим образом характеризующего юношеское настроение:

„Выросши на принципах авторитета, будучи воспитан в вере и убеждениях своих отцов, одушевленный стремлением к истине, исполненный сил и еще не разочарованный житейскими Печалями и невзгодами, юноша выступает на тернистый путь жизни, где перед ним немедленно возникает вопрос о призвании и охватывает его бесконечной и священной тоской. Он жаждет узнать цель своей жизни, смысл своего существования и деятельности, чтобы неизменно к ним стремиться“.

„Это — возвышенное святое время, в которое человек ставит себе такие вопросы, когда каждый ответ, содержащий истину, воспламеняет его священным огнем и укрепляет его намерение отдать всю жизнь на то, чтобы достичь цели своего жадного стремления...“

Дистервег сам был одним из тех редких людей, которые до гроба сохраняют все симпатичные черты юношеского возраста: глубокую веру в идеалы, любовь к высокому и прекрасному, отзывчивую душу, пламенные убеждения, готовность бороться за них и отстаивать их без корысти, без холодных дум и расчетов, без страха за себя и свое благополучие.

Счастлива та среда, завидны те условия жизни, при которых может беспрепятственно расти, развиваться, воспитываться такая молодежь, какою ее представляет себе Дистервег. То, что, по его мнению, присуще юношескому возрасту, именно и есть его лучшее украшение, составляет высшее его преимущество, делает его самой светлой порой в человеческой жизни. И если воспитатель должен иметь перед собой цель своих стремлений, если цель эта должна воодушевлять его к деятельности, то она не может представляться ему в иной форме. Только живой, увлекающийся, полный молодых сил и молодой энергии, полный неудержимого стремления к истине, добру и красоте, цельный, непосредственный, верующий, готовый смело идти по еще неизведанным им, таинственным для него, путям жизни к исканию своего идеала, к осуществлению своего призвания, — только такой образ юноши может привлекать истинного воспитателя, как конечная цель его долгой и трудной работой. Мало того: только такой юноша, как общий тип, украшает вскормившее его и вырастившее поколение. Этому поколению можно смело и бодро смотреть в будущее. Оно честно исполнило свою работу и свой долг; оно с успехом выполнило труднейшую и важнейшую из своих задач — воспитало достойных преемников, на которых может надеяться и рассчитывать, как на продолжателей своих усилий в достижении обще человеческой культурной миссии.

Но, как уже указано, далеко не все воспитатели и педагоги руководствуются в своей деятельности таким воспитательным идеалом. Далеко не все склонны одобрительно или даже хотя бы терпимо относиться к волшебным грезам юности, к поэтическим мечтам ее, к наивным подчас, но пылким и честным ее увлечениям, к ее энтузиазму и беспокойным исканиям и стремлениям, ко всему тому, что отличает юность, как самую светлую пору, как зарю жизни.

Сухие ригористы, забывшие свою личную молодость и не желающие признавать прав чужой молодости, способны понимать лишь те формы жизни, которые выражаются в личном благополучии, ценить лишь те достоинства, которые ведут к нему. Все, что противоречит их личному жизненному идеалу, что не согласуется с их уравновешенной и приспособленной моралью, они принимают как проявление легкомыслия, неопытности, своевольства, непослушания, дерзости, безнравственности. Деспотически принизить юную личность, сломить и сгладить упрямые черты ее индивидуальности и ее возраста, привести эту личность к общему шаблонному типу, искоренить всякие ее „фанаберии“, „сумасбродства“, „нелепые мечтания“, совлечь ее с высоты духовного полета и приобщить к здравой и трезвой прозе жизни, — вот их воспитательная задача, которую они стараются осуществить, за неимением этому положительных средств, лишь средствами отрицательными — строгостью и репрессиями, убеждая себя и других, что это делается „для пользы“ самой молодежи, и что она сама будет им впоследствии благодарна за такие попечения.

Не все молодые натуры обладают одинаковою стойкостью и нередко воспитателям помогают в их усилиях обстоятельства. Поэтому во многих случаях усилия эти увенчиваются успехом, в результате чего создается столь распространенный теперь тип „молодого старика“. Тип этот довольно известен, и нет нужды в подробной его характеристике. „Молодой старик“ всегда спокоен, рассудителен, холоден и сдержан. Он желает казаться старее своих лет в привычках, потребностях, образе жизни, отношениях к людям.

Он иронизирует над всякой горячностью, пылкостью, чувствительностью, над всякими сердечными порывами, и всеми силами старается сам избегать этих „недостатков“. Уменье владеть собой, поступать всегда трезво и логично, не поддаваться чувству, — кажется ему высшей доблестью. Он нисколько не стыдится ставить себе это в заслугу высказывать, что направление его  мыслей практическое, идеалы скромные, цели в жизни узкие и только личные. Ему недоступно чувство солидарности, и он чуждается товарищества и общественных отношений, налагающих обязательства.

Вымученный продолжительной дрессировкой „молодой старик“ имеет характер сухой, черствый, замкнутый. Стараясь быть эгоистом по убеждению, он мало-по-малу делается эгоистом по натуре.

В сфере мысли у него нет никаких вопросов, сомнений, коллизий...

Взгляд его на жизнь самый примитивный и несложный. „Бесконечная и священная тоска“ ему совсем незнакома, вопрос о призвании для него — праздный вопрос, цель жизни и смысл деятельности — пустые слова.

Таков „молодой старик“, столь любезный и желанный для многих плод осторожного и опасливого воспитания.

За него можно быть спокойным. Он не свихнется, не попадет в историю, не испортит своей будущности.

Напротив, он пробьет себе „дорогу“ и сделает карьеру.

Куда спокойней и приятней иметь дело с таким уравновешенным юнцом, чем с нарисованным выше типом, увлекающимся, пылким, несдержанным, часто безрассудным в своих действиях. И, однако, уже само непосредственное чувство, простая симпатия влечет всякого, кто не высох душой, к этому безрассудному и несдержанному. Он милее, дороже, ближе, чем тот спокойный и уравновешенный.

Голос непосредственного чувства в этом случае не обманывает, в чем можно убедиться самым элементарным рассуждением.

Никто, конечно, не будет отрицать, что осторожность, рассудительность, сдержанность, умеренность и пр. — большие достоинства. Не даром запасаться ими рекомендуют все прописи. Бесспорно, что они делают жизнь человека, если не счастливою, то по меньшей мере спокойною и благополучною. Очевидно также, что добродетели эти гарантируют мало-мальски способному человеку успех во всяком деле и начинании, а отсутствие их даже для самого даровитого может оказаться роковым и гибельным. Все это сущая правда.

Однако ведь есть и другая сторона дела. Suum cuique, — гласит мудрая латинская поговорка, что в применении к нашему вопросу означает: пусть дети будут детьми, юноши юношами, а старики стариками. Если ребенок не бегает, не прыгает, не играет, не резвится, как это свойственно его возрасту, а все сидит за книжкой или чинно прогуливается взад и вперед по указанной дорожке, то родители могут быть спокойны: он не упадет, не ушибется, не вывихнет себе руки, не совершит чего-либо дурного и недозволенного. Но разве это ребенок? Разве не больно и не жалко смотреть на него? И разве истинно любящие и сколько-нибудь разумные родители не предпочтут испытывать страх и беспокойство, только-бы их дитя жило настоящей детской жизнью и получало все ее радости и удовольствия? Правда, эти радости нередко покупаются ценою огорчений; детская неосмотрительность влечет за собой детские несчастия. Но ведь и вся жизнь так устроена, что счастье не дается даром, и трудность его приобретения возрастает пропорционально числу лет, прожитых человеком. Жалок тот, кто из боязни несчастий, отказывается от счастья. Поэтому должно предоставлять ребенку жить полной доступной для него жизнью, не опасаясь тех маленьких, скоропреходящих печалей, которые выпадут на его долю, и следя лишь за тем, чтобы ни душа его, ни тело не подвергались рискованным испытаниям. Также точно и юноша должен жить сообразно с своим возрастом. Пусть он делает ошибки, пусть его идеализм идет в разрез с условиями окружающей действительности, пусть его планы, мечты, надежды будут непрактичны и неосуществимы. Пусть он проживет все это, прочувствует, испытает, — это его мир, его достояние, его преимущество, его счастие, поэзия его жизни. Через это он сделается лучше, чище, благороднее, гуманнее, и когда придет гроза, наступит отрезвление, в его душе останутся светлые неизгладимые следы молодости, радостные воспоминания, которые на всю жизнь послужат противовесом влиянию грубой, пошлой и мелочной действительности.

Но, скажут на это, ошибки и увлечения могут привести к непоправимым результатам.

Да, разумеется, если жизнь, руководимая не юношами, будет безжалостна и беспощадна к юношам, если их действия, вытекающие из лучших стремлений, будут судимы наравне или даже тяжелее, чем проступки заведомо злого и низкого умысла, если действительность по отношению к ним будет представлена худшей, чем даже какова она есть.

Но относясь к ним так, как следовало-бы, можно всегда уберечь их от положений, где они становятся на шаткую почву. Дайте исход избытку юношеской энергии и сил, дайте хорошую пищу молодым увлечениям, и тогда нечего будет бояться, что они направятся в нежелательную сторону.

Молодой задор, юношеская самонадеянность и самоуверенность сами по себе не только безвредны, но вполне естественны и свойственны в юности всякому здоровому человеку, если только воспитание не исказило нормального развития его телесных и душевных сил.

Сильные проявления духа обусловливаются наибольшим расцветом физических сил, избытком здоровья и энергии юности. При этом „волненье крови молодой“ должно выражаться и в чем-нибудь ином, кроме любовных мечтаний. Ум стремится к высокому, душа жаждет великого, сердце преисполнено чувств, ищущих исхода. Это вполне естественно, законно и нормально. Если-же этого нет, если страсти угасли, прежде чем обнаружились, пылкие мечты насильственно заглушены, идеальные стремления осмеяны и унижены, то нарушен закон природы, и из жизни человека вычеркнута лучшая ее страница.

Она вычеркнута, но не вырвана, и взамен роскошного цветка юности на ней иногда бывает нарисована безобразная картина нравственного растления. Природа берет свое, юность отдает должную дань периоду увлечений; но каковы эти увлечения, на что расходуются силы, куда идет избыток энергии!.. Кутежи, бессонные ночи, разврат, карты, —  вот пути, по которым устремляется высокая волна молодой жизни, когда ей поставлены преграды в других направлениях. Сколько талантливых, богато одаренных натур гибнет или пошлеет и опускается на этих скользких путях!

„Златые дни весны“ пробегают в чаду похмелья, среди трактирной обстановки, в объятиях падших женщин. Жалко этих жертв, этих молодых сил, но нельзя не пожалеть и тех, страница жизни которых, именуемая юностью, оказалась совсем пустою. Из скучного бесцветного детства переходят они в скучную бесцветную юность, а затем вступают в серое прозябание зрелости и старчества, не испытав на протяжении целой жизни ни волнений, ни игры страстей, ни искрометного блеска радостей, ни высокого подъема духа.

Ум и сердце остаются в них мертвыми, бездеятельными; они сами серы, посредственны, лишены индивидуальности и самобытности; они носят в себе скуку и сами — ходячая скука: факты окружающей жизни протекают мимо них, не оставляя на них следа; идеи скользят по ним поверхностно, не вызывая в них самодеятельной реакции: знания укладываются в их головах, как в мешках, ни мало не побуждая их к самостоятельному размышлению или исследованию: литература заполняет их праздное время и, пожалуй, удовлетворяет их любопытство, но не питает их ума и чувства, не действует на их воображение; искусство „гастрономически“ щекочет их нервы, но не поднимает их настроения...

Не тот много жил, кто долго жил, а кто много пережил, сказал Руссо. Эти „уравновешенные“ натуры живут долго, но не много.

Но оставим взрослых и старых, — их песня спета. Позаботимся о юных, которых, жизнь еще впереди. „Дети, — говорит Кант в своем сочинении о педагогике, — должны воспитываться не для настоящего, а для будущего возможно лучшего состояния рода человеческого, т. е. для идеи человечества и сообразно его общему назначению“.

Поэтому, каково бы ни было направление века, идеалы юношества должны быть высоки и широки. Не беда, если они чрезмерно утопичны. Течение практической жизни, в которую вступят юноши в качестве самостоятельных деятелей, еще снесет их вниз; об этом нечего заботиться.

Но чем выше против течения направится их ладья с юных лет, тем дольше продержатся они наверху, тем упорнее будут бороться с силой течения, и таким образом хоть на одну пядь будут ближе своих предков к цели общечеловеческого стремления.

Такое юношество может ли быть спокойным и уравновешенным? Конечно нет.

Противоречия действительности с его идеализированными воззрениями должны возмущать его, наполнять его негодованием, вызывать в них дух протеста и побуждать его к энергичным стремлениям переделать действительность, сообразно его идеалу.

Само собой разумеется, что это беспокойное настроение юношества, вытекающее из лучших сторон его духа, не может быть по существу ни дурным, ни опасным.

Однако характер его внешних проявлений всецело зависит от условий, в которых живет и воспитывается молодежь, и в частности от деятельности ближайших ее руководителей.

Внешние проявления указанного настроения молодежи могут принять нежелательный характер, если настроение это не только не имеет естественного исхода, но даже подвергается гонению и преследованию, как вредное и дурное.

Вряд ли нужно приводить в подтверждение этого факты: всякий может видеть их кругом себя во множестве.

Но если руководители молодежи, считаясь с отмеченным ее настроением, как с законным и естественным, поставят себе обязанность и сумеют дать ему надлежащий выход, то и во внешних своих проявлениях оно окажется столь же чистым и хорошим, как и в своем внутреннем источнике.

Пусть молодежь стремится переделывать действительность, что тут дурного? Укажите лишь ей для этого хорошие средства.

Учащуюся молодежь сумейте убедить, что одним из самых могущественных орудий в борьбе со всяким злом жизни является знание. Сумейте внушить ей веру в знание и любовь к нему, но не казенными фразами, не школьными прописями, не холодными рассуждениями, а живым, горячим, прочувствованным и веским словом убеждения, и если вы достигнете результата, то ученики ваши будут учиться не только для диплома и карьеры и учиться не так, как учатся теперь, а со всем жаром и пылом молодого увлечения.

Что ученье свет, а неученье тьма, это и теперь всем известно из прописей. Но этого мало. Юношу мучают и волнуют иные высшие вопросы. Он мечтает о счастьи всего человечества, об идеальном будущем, о торжестве добра. Игнорировать это и руководствоваться правилом сухих педантов, что дело учащихся учиться, а не рассуждать, — значит отталкивать их от науки. Чистый интерес к знанию, как к знанию, — удел немногих избранных умов, способных отрешиться во имя знания от всего земного. Остальное же живое большинство может видеть в знании лишь средства, а не цель, и настоящий учитель-воспитатель должен показать, что знание действительно могучее средство в достижении самых высших человеческих целей.

В такой роли знания, пробуждающей в молодежи веру и любовь к науке и научным занятиям, содержится вместе с тем указание и на другой путь, по которому может направиться избыток ее деятельной энергии и ее лучших стремлений.

Распространение знания, просвещение так же важно для достижения общечеловеческого идеала, как и собственное приобретение знания.

Нет, нам кажется, никаких разумных оснований возбраняй молодежи добровольную просветительную деятельность.

Насколько такая деятельность одушевляет, увлекает и захватывает ее, это известно из того горячего участия, какое когда-то приняла наша учащаяся молодежь в деятельности воскресных школ. Почему бы также не допустить молодежь к участию в разных благотворительных обществах? Почему бы не привлечь ее к организации собственных кружков и союзов с целью помощи и взаимопомощи? Мы не будем перечислять здесь всех форм и способов, которыми можно с успехом и пользой питать юношеский идеализм и жажду деятельности. Скажем лишь, что, при желании и трезвом взгляде на дело, таких форм можно придумать много, вернее — даже и придумывать не придется, так как они возникнут сами собой, по инициативе самой молодежи, только бы ее не стесняли из неразумных страхов и опасений.

Когда, таким образом, волна молодых стремлений выльется по определенным, безобидным и вместе с тем богатым плодами путям, тогда и не будет тех ненормальных явлений, которые являются источником этих страхов и опасений.

Страхи же и опасения имеют основание лишь в обратном случае, что и подтверждается фактами.

„Не угашайте жизни“!

Жизнь юноши, выросшего и воспитанного сообразно с природой, не изуродованного колодками нашей житейской мудрости и пошлости, должна быть полной, цельной, богатой чувством, верою и стремлением к добру.

В ней не должно быть никаких сомнительных соглашений и фарисейских уверток. В ней не должно быть рассуждений на тему; „с одной стороны и с другой стороны“, где половина человека думает и чувствует так, а другая половина иначе, где сознание долга разбавлено тайным опасением за целость житейского комфорта, где всякий добрый порыв, всякое непосредственное влечение парализуются осторожным обдумыванием, где сложная сеть условностей, софизмов, обманов благополучно уживается рядом проповедью добродетели и правды.

Если в юноше еще нет этой жалкой раздвоенности, то неужели мы будем добиваться, чтобы она как можно скорее выросла в нем и укрепилась? Если мы сами не в состоянии подать ему примера истинного идеализма, то следует ли отсюда, что должно топтать в грязь и его идеализм? Весь вопрос в том, как нам в этом случае вести себя в качестве родителей или воспитателей. Наша умудренная „опытом“ точка зрения не может помириться с точкой зрения молодости. Мы неудержимо стремимся навязать последней уроки нашей опытности, и делаем это, как нам кажется, из любви, из желания добра. Мы сердимся, негодуем, выходим из себя, когда юноша отказывается понимать то, что нам кажется ясным, как дважды два четыре. Вечная история розни отцов и детей!

Отнюдь не проповедуя и не поучая тому, чего нет в нас самих, так как это было бы чистым лицемерием, мы, по крайней мере, не должны мешать молодому поколению воспитываться в идеализме на тех примерах, какие оно найдет у лучших людей учителей. Пусть юноша будет и остается юношей в подлинном смысле этого слова. Пусть хоть в нем беспрепятственно царит духовное начало, хоть в нем не гаснет божественная искра веры и убеждения, хоть в нем бьется настоящая, полная, не разбавленная жизнь...