Человеческая личность определенно складывается под влиянием трех факторов: наследственности, — с чем человек является на свет и что растет и развивается в нем, — затем условий окружающей среды и, наконец, воспитания, т. е. тех или других воздействий со стороны ближайших к воспитываемому лиц.

Замечено, что от предков человек наследует и достоинства, и недостатки или, по крайней мере, склонность к ним. Наследственные склонности часто являются уже в раннем детстве, обозначая собою индивидуальные особенности ребенка. И путь дальнейшего развития этих прирожденных, отличительных черт детской души зависит во многом, если не во всем, от окружающей ребенка среды и от ухода за ним, — от воспитания.

Последние два фактора приобретают особенное значение в развитии даровитого ребенка.

Всякий прирожденный дар, всякий выдающийся талант — редкий и нежный цветок человечества, и неблагоприятная среда, как дикая трава, всегда способна заглушить полное развитие его. Рутина, слепая традиция, которыми живет большинство, толпа, вот — враги даровитости, всего того, что выступает головою выше. И среди такого большинства таланты, не расцветши, гибнут.

To-же можно сказать и относительно рутинного воспитания. И оно, построенное на обычных для всех приемах, всегда рискует погубить даровитую натуру. Оно будет окружать ребенка неотступным вниманием, когда ему нужны полное невмешательство, независимость, свобода. Оно будет уснащать его ум разными принципами, которые только засорят собою проявление его оригинальности мыслей. Оно будет бороться с его своеволием, тогда как это своеволие может быть зародышем настойчивого характера. Вдумчивую замкнутость ребенка оно может признать за болезнь, за робость и всевозможными мерами начнет „развеселять“ его. Так может свестись на-нет всякая даровитая натура.

Выражение „людей нет“ давно стало избитой истиной. Почему же нет? Оттого-ли, что перестали рождаться даровитости, или же оттого, что мы не умеем воспитывать даровитостей?

А вспомните для сравнения о маленьком племени древних греков! За поразительно короткий срок своего исторического цветущего существования они успели выдвинуть для человечества около полутора сотен лиц, замечательных на всех поприщах. Соблюдая пропорцию, чтобы сравняться с греками, мы должны были-бы иметь не одного, а пятьсот Пушкиных, сотни Лермонтовых, Тургеневых, Толстых, Чайковских, Ивановых, Лобачевских, Менделеевых, Пироговых и проч.

Кто виноват, что этого нет? Общественное воспитание, видимо, не достигает цели. Да и где же ему, при великом обилии детей, наполняющих школу, справиться с отдельными натурами! Общественное воспитание, а тем более современное, не может и задаваться подобной целью.

Задача ухода за индивидуальностью детей естественно ложится на семью. И в до-школьный, и в школьный период только семья способна сохранить и развить в ребенке его прирожденные качества и придать им кристаллическую форму.

По меткому сравнению Шопенгауэра, каждый ребенок, в некотором отношении, гений, и каждый гений отчасти напоминает собою ребенка. Это так потому, что и ребенок, и гений — натуры, по преимуществу, аффективные, с преобладающим развитием чувствующего аппарата. Порывистость, красочность мысли, чистота побуждений, неодолимое влечение к вечной правде, все это одинаково характерные черты и гения, как творческой личности, и раннего возраста человеческой жизни, особенно в пору расцветающей юности. В эту пору, уже с первых лет жизни, мы часто встречаем высоко оригинальных детей, Wunderkinder (чудо-детей). В этом золотом возрасте сила темных, но могучих чувств влечет личность за ее границы, неугомонно будит мысль и фантазию и порождает стремление к идеализации. Это, именно, время, когда каждый гениален, хотя бы потом ему вовсе не уготовано было стать гением. Это, в венце своем, тот возраст, когда чувства жгут нас, когда мы, по словам Ницше, „любопытные до порока, исследователи до жестокости, с пальцами, смело хватающимися за необъятное”, не знаем лучшей цели жизни, как погибнуть animae magnae prodigus (расточая великую душу) — на великом и невозможном.

И вот, основная и важнейшая задача педагогики — развить и закрепить влияние, возбуждаемое инстинктами в чувстве жизни, чтобы тот импульсивный подъем духа, что в юности гонит нас в даль, не уступал места обыденщине, а претворялся в дальнейшие, новые формы жизни и творчества.

У детей, уже с первых лет их жизни, иногда проявляются особенные наклонности к каким-либо занятиям. Один ребенок останавливается сосредоточенным взором только на таких, а не других предметах или картинах природы; другой — внимательно прислушивается только к таким-то звукам или к такому-то сочетанию их; третий — предпочитает заниматься и увлекается одними играми и не интересуется прочими. Один ребенок любит уединение и весел сам с собою; другой — не по летам пытлив и любит общество сверстников или взрослых. Во всех подобных склонностях детей всегда можно подметить преобладающую нотку индивидуального отличия. И чем даровитее ребенок, тем отчетливее сказывается в его движениях особенность его индивидуальности, тем ярче выступает преобладающая, в нем склонность, как и стремление проявить себя в ней.

Дети всегда любят что-либо делать, любят двигаться. К этому понуждает их непрерывный поток энергии, развивающейся в тканях тела, и они невольно стремятся освободить ее, т. е. превратить в какой-либо способ деятельности. И у даровитых детей эта деятельность чаще всего принимает активный характер, она самостоятельна и независима, что и способствует укреплению излюбленных наклонностей ребенка.

В сфере своих желаний даровитый ребенок — уже творец. Он не обладает еще критической способностью разума. Но эта свобода от сомнений только облегчает пути к творчеству. Ведь часто никакими сознательными усилиями невозможно бывает достигнуть той предусмотрительности, которою одаряет природа безличный механизм инстинктивной жизни. Да и вообще замечается, что чем меньше в сознании мотивов, тем ярче выражена индивидуальность. Чем меньше объектов, на которые распространяется сознание одновременно, тем интенсивнее оно способно рассматривать каждый. Достаточно одного невольного побуждения или одного мотива, падающего, как зерно, на тучную почву, чтобы произвести обильный плод.

Так, Паскаль изобретает геометрию лишь по смутным указаниям своего отца. Ньютон угадывает доказательства Эвклида, ознакомившись только с содержанием теоремы. Ампер, не умея еще читать и не зная цифр, производит сложные математические операции над несколькими камешками. Трехлетний Мейербер подбирает на рояле слышанные им случайно мелодии. Шестилетний Кювье точно объясняет эволюции странствующего фокусника с Героновым фонтаном, снабжая свои объяснения картонными моделями. Для ребенка это — настоящий tour de force сообразительности. Подобное же известно и о Крылове и Гоголе, рано обнаруживших свои наклонности к сатире и карикатуре. Вообще, примеров необычайно ранней творческой деятельности, проявлявшейся у даровитых людей, очень много1.

Эти примеры говорят за то, что никогда не следует упускать из вида преждевременно обнаруживающихся наклонностей ребенка. Первая задача воспитателя — подметить в питомце его порывы и склонности, его вкусы и обычные желания, как и его удачные и неудачные движения и первоначальные попытки созидательной деятельности. У каждого здорового ребенка есть что-нибудь свое, и это „свое“ должен подметить воспитатель. Часто это наиболее трудная задача воспитателя. Но раз ответ найден, — дальнейшие педагогические приемы ужо значительно облегчаются: остается только расчищать путь развитию подмеченной способности или желательной склонности ребенка.

Как, однако, подметить в ребенке господствующую в нем наклонность или его наследственный дар?

Заслуживает внимания факт, что отец не всегда угадывает тайные влечения своих детей и часто насилует то, что обыкновенно называют призванием человека. Так, отец знаменитого натуралиста Линнея мечтал сделать из своего сына богослова и запрещал ему собирать растения, угрожая сжечь все книги по естественной истории. Отец критика Мармонтеля пытался приучить сына к торговле. Отец Гете укорял всегда сына за его страсть к театру, на что бесполезно-де тратились деньги. Бальзак смотрел на своего отца, как на „цензора, чуждого его влечениям“. Подобных примеров можно привести много.

Напротив, мать, от которой дета и наследуют свои нравственные качества, большею частью оказывается на стороне плодотворных склонностей своих детей. При этом замечено, что у великих в том или ином отношении людей матери бывали часто замечательно умными и образованными женщинами. Таковы матери: Платона, Августина, Шенье, Гете, Шиллера, Наполеона, Шатобриана, Мишле, Линнея, Песталоцци, Кювье, Гейне, Рубинштейна, Шопенгауэра, Писарева, Менделеева и др. Покорная своему сердцу, мать, конечно, легче всего способна проникнуть в душу, в сокровенные мысли и настроения своего ребенка. Он всегда перед ней на-лицо, и он — плоть от плоти ее.

Известно, что выдающиеся по уму отцы имеют, обыкновенно, неудачных в жизни детей. Объясняется это очень часто склонностью отцов посвящать своих детей той же самой специальности, которою они занимаются сами. А между тем способность к этой отрасли деятельности бывает в детях тем слабее, чем больше напрягал и использовал эту способность их отец. Под руководством же матери, более свободной от пристрастий в сфере какой-либо практической деятельности, дети скорее могут проявить свою самобытность, свои более сильные наклонности. Врожденные детям специальные таланты получают тогда более полную возможность развития. И это совершается тем легче и лучше, чем шире и полнее образована мать, т. е. чем способнее она оценивать и развивать скрытые в ребенке силы и задатки.

Но как же все-таки распознать из склонностей ребенка его даровитость? Разве, напр., среди очень видных музыкантов не встречаются почти полные идиоты, подобно так называемым чудо-детям (Wunderkinder), машинальным счетчикам, механикам и пр.?

Конечно, этого рода случаи следует предусматривать. Такая даровитость или застывает на элементарных формах, или же, с летами, совершенно испаряется, и чудо-дети обращаются в посредственных взрослых.

Истинная даровитость всегда обнаруживает глубокий и подвижный интерес к тем или иным явлениям, как и самоуверенность и настойчивость в своих действиях.

Девятилетний Гете уже резко отличался от своих товарищей. Он и держался как-то особенно прямо, не так, как все. Однажды его мать заметила это и, смеясь, спросила мальчика: „Это ты нарочно так держишься, чтобы отличиться от других?“ На это он серьезно ответил: „Да, теперь я отличаюсь от других только этим, а потом отличусь в очень многом“.

Прирожденные наклонности сказываются и в самых играх детей. Так, о Конфуции известно, что он еще в детстве играл в церемонии и жертвоприношения. Галилей, Ньютон, Эдиссон с ранних лет внимательно занимались устройством игрушечных машин, мельниц и других сложных сооружений. Положим, что этим запинаются и всякие дети. Но для многих детей такое занятие — лишь веселое провождение времени. Они хорошо сознают, что „играют“ или забавляются. Предложите им другую игру, — возьмутся легко и за нее и забудут первую. Даровитый ребенок, напротив, всегда уверен, что он делает какое-то важное дело, и легко не даст разрушить свою машину: это для него не игрушка, а настоящий предмет, в созидание которого он влагает всю силу своего ума, наблюдательности, опыта и интереса.

В какой степени захватывает иногда таких детей пытливость, — можно судить по следующему примеру. Внимание пятилетнего Эдиссона привлекла как-то старая гусыня, терпеливо сидевшая на яйцах. Когда гусенята выведись и поплыли за матерью по реке, мальчику объяснили, что этот удивительный результат получился от действия животной теплоты птицы, сидевшей на яйцах. Этот фокус Эдиссон решил сам проверить на опыте. Случилось так, что вдруг маленький Томас пропал. Безуспешно искали его и в доме, и у соседей. „Наконец, — рассказывает сестра, — нашли его в сарае, сидящим на гнезде с гусиными и куриными яйцами, из которых он пытался вывести цыплят“. Как же много надо было иметь решимости и терпения, чтобы отважиться на такой скучный опыт! Но подобными качествами и отличаются с детства почти все замечательные люди. И в забавах, и во всем поведении их всегда проглядывает какая-нибудь скрытая мысль деятельной, глубоко-чувствующей натуры. У даровитого ребенка легко можно подметить и тонкую наблюдательность, и сосредоточенность внимания, и усидчивость или настойчивое преследование раз принятой цели, и самостоятельность, и независимость действий, и вообще сознательную любовь к природе во всех ее формах и явлениях.

Только натуры, ничего не обещающие в будущем, бесцветны и апатичны в детстве. Даровитые-же дети часто невольно привлекают к себе внимание воспитателя, и с его стороны нужно лишь уменье благотворно повлиять на господствующую наклонность таких детей. И тут не столько важно активное влияние, сколько своевременное устранение препятствий свободному развитию ребенка.

Так, благоразумно поступили, напр., родители маленького Уатта. Они предоставили мальчику полную свободу развиваться сообразно его наклонностям. Отец только руководил и помогал ему разумными и серьезными средствами. И в школьные годы Уатт часто оставался дома, занимаясь тем, к чему в это время чувствовал расположение: брался, за книгу, занимался черчением геометрических фигур, решением задач или же, вместе с отцом, работал в его столярной и кузнечной мастерской, где ему отведен был особый уголок. И этой свободой в выборе занятий, да заразительностью примера всегда занятых отца и матери и объясняются неутомимость и энергия, составлявшие впоследствии самую выдающуюся черту в характере Уатта.

Свобода, свобода и свобода, — вот первое условие в воспитании даровитого ребенка. Бестолковое вмешательство и навязывание занятий может только задержать проявление настоящих склонностей. Если дети обычного уровня отстаивают свою независимость в играх и занятиях, то тем более должна быть драгоценной свобода для детей даровитых. Принуждение же часто вызывало у таких детей неспособность даже в тех предметах, которыми они на свободе занимались с увлечением. И это сбивало с толку самых добрых и умных воспитателей. Даровитость начинается лишь со способности трудиться. Росту этой способности и надо раньше всего предоставить волю. А над чем и для чего трудиться, — о том даровитый ребенок сам знает или сам то чувствует.

Для всякого ребенка природа — вторая мать по благодетельному влиянию. Но никому она так много не говорит, как сердцу и уму даровитого ребенка. Оттого дети счастливы и в полном одиночестве среди живой природы. Восьмилетний Дарвин по целым часам просиживал на берегу с удочкой в руках или собирал раковины и морских животных. Линней старался все время проводить в своем садике, пересаживая к себе красивые цветы с окрестных лугов и рощ. Ньютон, Руссо, Аксаков, Толстой, Кольцов, Мицкевич, Лермонтов и проч. были гораздо более питомцами природы, чем искусства и культуры. Только отвлеченные умы, в роде Милля или Конта, кругозор которых стремился обнять все человечество, были менее отзывчивы к природе. Но из автобиографии того-же Милля видно, как удручало его детские чувства насильственное, кабинетное влияние отца. Рано и не в меру созревший, к двадцатилетнему возрасту Милль почувствовал уже всю тяжесть пережитого воспитательного режима, почувствовал одиночество и оторванность себя от природы и готов был покончить жизнь самоубийством.

но все жизненно-прочное и вечно-великое открываем мы только в природе. И „пламенные жрецы“ ее, и прорицатели могут быть взлелеяны только ею же, на ее цветистом ложе, под голубым небом и ласковым солнцем. Внимание здесь не разбегается от предмета к предмету, а как-бы обращается внутрь, заставляя задумываться над тем, что возбуждает удивление и восторг. Дети природы чувствуют сильно, глубоко и устойчиво, словно изучая с наслаждением предмет во всех его подробностях. При этой глубине и разнообразности впечатлений даровитые дети и находят в природе все то, чего требуют их способности, находят и краски, и звуки, и мысль, и движение, и жизнь-во всех ее формах и сочетаниях.

Природа будит мысль, но не способствует развитию социального сознания у детей. Чтобы воображение и фантазия ребенка приняли реальные и полезные формы, необходимо уже деятельное участие в том воспитателя.

Социальное сознание является еще на первом году жизни ребенка, — в его живом интересе к окружающим членам семьи и в подражательном воспроизведении всего доступного материала. На втором году ребенку уже приятно, если окружающие подражают ему в его действиях или делят с ним то, что принадлежит ему. Тогда уже в нем возникает начало приспособления своего „я“ к социальным отношениям. Позднее игры еще более расширяют социальный кругозор. Без товарищей, в одиночестве ребенок развивает свои социальные склонности собственными фантастическими изобретениями. В этом-то случае и необходимо участие воспитателя, — воздействовать на развитие воображения у ребенка.

Кому не приходилось читать, как на сказках воспитывались замечательные дети? Сказками и развивалось творческое воображение. Сказки возбуждали в чуткой душе геройство, готовность на подвиг и жажду его; они изощряли ум и открывали ему пути и в тайники природы, и в глубины, человеческих отношений.

„Я рассказывала, — говорит мать Гете, — сказки но целым часам, и Вольфганг все время не спускал с меня своих черных глаз. Огонь и воздух, земля и вода действовали в моих сказках под видом принцесс”. Увлекательные рассказы ее производили сильное впечатление на пылкое воображение даровитого ребенка. И кто знает, достался-ли бы образованному миру великий поэт Гете, если-б его мать не питала своими рассказами обильные ростки фантазии в душе своего сына? Уменьем рассказывать шотландские баллады, легенды и сказки отличалась и мать Вальтер-Скотта. Сказками старика Власия увлекался и маленький Мицкевич. Пушкин воспитывался на сказках няни Родионовны, а Кольцов — на чтении Вовы и Еруслана. И вообще, многие, даровитые люди начали свое образование со сказок. И охота к сказкам всегда может служить признаком присутствия в ребенке фантазии и творческого воображения. Естественным является переход от сказок к чтению романов, любовь к которым у многих поэтов и романистов доходила до страсти. А представители науки были склонны в детстве к чтению научных и технических книг, и склонность к тому возникала иногда очень рано. Семилетний Милль, напр., трактовал уже римских авторов; десятилетний Эдиссон успел одолеть целый ряд крупных исторических трудов; Гете с пяти лет начал читать немецкую классическую литературу и т. д.

Не надо, однако, забывать, что чтение, развивая воображение, в то-же время делает людей нетерпимыми к будничным подробностям жизни и понуждает их искать более сильных ощущений. Потому в задачу воспитании входит и необходимость урегулировать развитие воображения, чтобы оно не противоречило возможности настойчивой выдержки. Развитием воображения не должен быть уничтожаем характер, т. е. то гармоничное соответствие между волей и прочими сторонами душевной жизни, благодаря которому мы легче всего осуществляем свои намерения и свои цели.

Прочную основу воображению может дать укрепление воли. А детская воля менее всего самостоятельна. Она истекает из постоянно колеблющегося хотения, из непрерывно сменяющихся представлений, из непрочных ощущений о достижимости желания.

Как укрепить эту неустойчивую волю? Конечно, только путем уважения широких детских прав, как и путем развития в ребенке чувства правды.

Примерны, в этом смысле, были отношения родителей к маленькому Уатту. Когда между игравшими детьми случались ссоры, и они с шумом и криком обращались к отцу Уатта за приговором, он спокойно замечал: „Пусть Джемс расскажет в чем дело; я привык слышать от него правду“. Такое доверие к сыну, льстившее его самолюбию, возвышало последнего в его собственных глазах и побуждало быть всегда достойным его. Самоуважение легче всего удержит ребенка от дурного поступка и.скорее всего разовьет в нем самообладание.

И тут, значит, необходимо предоставлять ребенку свободу самодеятельности и самостоятельного обсуждения своих намерений и действий — в известных, конечно, пределах. Благодаря такой свободе дети вникают в свои силы и средства, вырабатывают понимание их и привычку обращаться, как следует, со своими умственными и нравственными ресурсами. Зная свои силы, они уже не так легко поддадутся самообольщению. В этом отношении совершенно справедлив завет Локка: „Чем раньше вы начнете обращаться с ребенком, как с большим, тем скорее он будет таковым“.

Главная пружина, руководящая нашей волей, — рассудок. И чем яснее представляем мы обстоятельства, влекущие нас к какому-нибудь акту или запрещающие его, тем живее наша готовность исполнить или отклонить этот акт, т. е. тем существеннее проявляется наша воля. А это необходимое понимание обстоятельств естественно выработается из самодеятельности ребенка и. будет прочно, потому что в наших мыслях, ощущениях и деятельности только то и прочно, что связано с нашим собственным умственным или физическим участием. И уж понятно, малая толика собственной мысли ребенка предпочтительнее в воспитании великому объему чужой умственной работы, хотя бы в ней поместились все истины и весь человеческий опыт.

Впрочем, в жизни даровитых людей учителя имеют очень мало значения. Одаренный ум сам себе лучший учитель. Он, почти всегда, сам себе ставит задачи и преследует цели, им самим излюбленные. И нельзя заставить его работать против воли, без увлечения предметом. И потому ясно, что в школе, среди самодовольных и ограниченных педагогов, даровитые дети чаще всего слывут за „лентяев“ или „тупиц“, между тем как на деле эти дети от природы умнее своих учителей. Конечно, этим вовсе еще не сказано, что все лентяи и тупицы — даровитые дети, и оправдывать лень детей мнимою их даровитостью — большая ошибка. Но в этом и состоит одна из важных задач педагога — угадать в ребенке дарование, суметь объяснить его равнодушие к тому или другому предмету, понять и разузнать его лень, отличить обыкновенного лентяя от даровитого ребенка.

Вообще, однако, и в сфере укрепления воли, как и в созидания характера, сравнительно немного приходится на долю воспитателя: честность, правдивость и поменьше вмешательства в действия ребенка. „Я развивался, — говорит Вагнер, — не подчиняясь никакому авторитету; у меня не было других руководителей, кроме жизни, искусства и меня самого“. Также самостоятельно развивалось и большинство истинно даровитых людей. Ожесточенная борьба со всевозможными неблагоприятными условиями жизни не ослабляла, а укрепляла их волю, выковывала характер, точнее определяла способы деятельности. Так, по выражению поэта,

Из сказанного получается вывод, что в воспитании даровитого ребенка руководящее значение имеет наибольшее предоставление ему свободы индивидуального развития. Этой свободой в особенности должна пользоваться преобладающая наклонность ребенка. Благоприятная обстановка, конечно, облегчает и ускоряет индивидуальное развитие. Но среди этой обстановки общая школа играет всегда ничтожную роль. Лучшей школой, верным другом и великим учителем в воспитании даровитости является только живая природа с ее беспримерным творчеством новых и новых форм, с неподражаемой гармонией ее красок и звуков. А лучшим примером в первых опытах жизни даровитого ребенка служит правдивая и непрерывная трудовая практическая деятельность всех окружающих его лиц.

См., между прочим, книгу «Великие юноши» Смайльса, Миллера и Русакова.