Святая Земля - самое удивительное и загадочное место на всём Великом Севере. Там ведь до сих пор творятся чудеса и правят благие государи - и злу, как предполагается, места нет. Только еретики и враги Божьи смеют шёпотом передавать друг другу: трещина, через которую в мир просачивается ад, находится именно здесь... и ровно никаких древних пророчеств о героях, которые смогут её закрыть - нет, вот же беда.
Пророчеств нет, но догадки есть: герои должны быть очень юны, очень отважны и... благие?
Понятно, что после такого дня домой я идти не хотел. И никуда не хотел.
Честно говоря, я не знал, что мне делать. Те предчувствия, которые меня грызли с самого начала учебного года, начали оправдываться — вот так я это понимал. Шёл из школы, где уже всё плохо, домой, где всё скоро будет совсем плохо, просто потому что совершенно не знал, куда деваться.
И погода стояла паршивая, как назло.
Красивая и добрая осень кончилась, наступало злое предзимье. Остатки листвы на деревьях висят бурыми лохмотьями, сырая серость. Прохожие поднимают воротники, надвигают на глаза шляпы, бегут быстрее. Домой, в тепло — или хоть в кондитерскую куда-нибудь или в пивную. Набиваются в трамваи битком на худой конец. Счастливцы.
Город, летом весёлый, сейчас кажется угрюмым и серым. Дома нависают мрачными громадами, тяжёлое тёмное небо лежит прямо на крышах высоток. Сквозь уличный шум слышно, как радиоточка на углу поёт ангельским голосом леди Тэллы «Господь ведёт нас к свету». Наверное, должно радовать, но не радует.
Вазоны с цветами у статуэток святых в нишах уже убрали, а бумажные гирлянды размокли и выглядят жалко. И святые мокнут и зябнут, вид у них суровый. Наверное, думают, что в храмах, где лампады, свечи и живая зелень, куда уютнее.
Ни раскрашенным уличным святым, ни бронзовым королям в такую погоду не позавидуешь.
Я остановился у памятника Эральду Страннику — не у того, что на площади Храма, конечно, и не у того, что у вокзала Роз, а у того, что на площади Благодати, в двух кварталах от нас. Мне этот памятник больше нравится: государь Эральд здесь юн, мой ровесник примерно, печален и как-то растерян. Будто не слишком хорошо представляет себе, как сражаться с адом — да и не сильно хочет. И лицо у него мокрое от дождя, и тёмно-красный кленовый лист у него на плече — как погон.
Вряд ли у него всё выходило так лихо и весело, как в героических книжках. Даже при том, что его направлял сам Господь — вряд ли. Наверное, этот памятник не очень нравится законоучителю именно потому, что вызывает такие мысли. Как-то раз законоучитель сказал, что этот памятник не слишком благой на его взгляд.
А на мой — даже очень. Намного более благой, чем тот, у Храма. Но я об этом никому не скажу. У государя Эральда были друзья, которым он мог доверять, а у меня… не факт.
Государь Эральд был благой, а я…
Тяжело жить, когда на душе грязная тайна. И людям тяжело смотреть в глаза. Наверное, поэтому я так сложно схожусь с людьми. Мама мне с детства говорила: об этом с чужими молчи, о том с чужими молчи, о таком с чужими даже не заикайся… Вот я и молчу, вот я и не заикаюсь… а вот сейчас как станет всем известно…
Будь оно всё!.. тьфу, чуть не сорвалось, прости Господи.
От Эральда я уходил с таким чувством, будто он-то был мне другом, единственным другом, может быть. В тоске… но, с другой стороны, даже стало чуть полегче. Я даже завернул в маленькую часовню около нашего дома, долго рылся в карманах, нашёл пару медяшек, оставшихся от «завтраковых денег» и поставил свечу душе Эральда.
— Спасибо, — сказал я шёпотом, — благой государь. Мне немного полегчало.
Наставник даже взглянул на меня одобрительно. Вот, мол, правильный школяр, вместо того, чтоб по улицам шляться и норовить выпить пива со шпаной, свечки благому государю ставит. И тут же как-то чуть посуровел лицом: а почему, мол, Эральду, а не за здравие нашему благому государю Кеннету, долгих ему лет?
А на вторую свечу у меня денег нет.
И желания особо нет, не знаю, почему.
Поэтому пришлось быстренько смыться в очень странном состоянии духа. Далёком от благодати — но всё равно стало чуть легче.
И идти домой появилась решимость. Будь что будет.
Я входил в наш двор и думал, что уже ко всему морально готов — но оказалось, что ничего подобного. Потому что увидеть такое вообще никак не ожидал, даже не предполагал, аж оступился.
Двор у нас красивый, заросший деревьями, как парк. Дома времён государя Майгла, в вензелях с Оком Господним, в лепнине, с широкими окнами — двор и дома для приличных людей. В старом городе уютнее, чем в новом: там всё высокое, строгое и суровое, деревья ещё не успели разрастись, кусты стригут по линейке. И ещё в новом даже во дворах слышен уличный шум. А у нас тихо: входишь во двор — не слышно ни трамвайных звонков, ни гула моторов. Мне больше нравятся старые кварталы, я люблю тишину и свободу — и наш заросший двор, и всю эту сентиментальность с вензелями и крылатыми головками, устаревшую, но трогательную… Только как бы наше жилище ни выглядело прилично, даже в чём-то роскошно — всё равно невероятно увидеть в нашем дворе такой мотор.
Этот сияющий хромом и лаком «сполох-мотор», мощный двигатель, корпус в старинном стиле, цвета сливок, с Оком на решётке радиатора и никелированной фигуркой лежащей собаки на капоте. Пёс Господень. Личная гвардия Иерарха. Главнее священников, не говоря уж о жандармерии. Эти моторы на улицах я ещё видел, но самих Псов — нет, это прямо… даже не знаю, как сказать.
Перед ними, я думаю, даже королевские министры стоят навытяжку — если, конечно, это у них принято, на таком верху. В общем, к нам спустился небожитель.
Немудрено, что наша местная шпана глазеет, не приближаясь. А вечных бабок сдуло с лавок у входов в подъезды… впрочем, они, наверное, глазеют из окон.
И я прошёл прямо рядом с мотором. Замирая от восторга и, всё-таки, ужаса. Пса, конечно, в моторе не было, его водитель в белой униформе невозмутимо читал газету, на меня и не взглянул… но всё равно я психанул преизрядно.
Будто сейчас клеймо на мне загорится огненными буквами.
Но не загорелось. Я живой и целый вошёл в наше парадное, поздоровался с какой-то непривычно прибитой, видимо, тоже перепуганной консьержкой и поднялся к нам на второй этаж.
И уже стоя около двери в квартиру, услышал: скандал у нас. Глухо доносятся чьи-то злые крики.
Невозможные дела.
Отец и мама не ссорились никогда — и никто никогда не орал на прислугу. Или при мне не ссорились и не орали?
И я не стал звонить в звонок под бронзовой табличкой «Мессир Хольриж из дома Тихого Снега, инженер», а потихоньку открыл дверь своим ключом.
И меня просто шатнуло назад. Я услышал, как в гостиной рыдает мама, а незнакомый мужской голос, ледяной злобный голос режет:
— Ты просто дура! Бездна, просто смазливая дура!
Оглушило. Маме⁈ Чужой мужик⁈ Такими кошмарными словами⁈ Папы нет дома⁈ Часы били шесть, уже должен быть! Что происходит вообще⁈
— Я не могу взять в толк, бездна, тринадцатый круг, как ты могла-то?
— Мне было жаль… — всхлипнула мама. Беспомощно. — Так жаль…
А я стоял, подпирая спиной входную дверь, и не понимал, ломиться туда защищать маму — или я сделаю хуже. Внутри меня всё шло вразнос.
— Жаль ей было, бездна… Связался… с лгуньей, с паскудной дурёхой… Поверил же тебе, тринадцатый круг, поверил, сука… — и вдруг он резко изменил тон. — Валиен! Немедленно войди сюда!
Приказал мне, будто видел меня. И будто право имел.
Да я ему… да просто по морде ему закатаю сейчас, подумал я яростно и врезал по двери в гостиную ногой. Она распахнулась с грохотом — а, плевать!
Я влетел в гостиную, готовый драться с гадом, который сквернословит и оскорбляет маму — но увидел такое, что затормозил и чуть не растянулся на паркете во весь рост.
Мама и папа оба сидели у стола, но не за столом, пригибаясь как-то, перепуганные и виноватые, как провинившиеся дети. А гад стоял напротив двери, глядя на меня, скрестив руки на груди, и на его холёном, бледном, жутко красивом, как маска демона-искусителя, лице было написано кошмарное, обращающее в ноль презрение.
Лощёный. В пижонских модных брюках и шёлковой рубашке, а поверх неё накинул форменный белый китель с серебряными погонами и собачьими головками в петлицах.
В нашей гостиной стоял Пёс собственной персоной.
А на меня накатило это… вот это… в жар бросило, загорелись щёки, уши, и по всем жилам будто плеснуло огнём — стыд, страх, злость…
— Так, — сказал Пёс. — Остынь.
Странно сказал. Уже не злобно, а…
И меня вдруг отпустило. Резко. Такое чувство, что от одного звука его голоса. Напряжение ушло, будто молния в землю. Я подумал: похоже, эта болтовня, что Псы Господни впрямь могут выделывать всякие чудеса просто словами — правда…
А Пёс повернулся к моим родителям.
— Пожалела, значит, деточку, Рэсса? — и снова голос режет, как ледяное лезвие. — Ну молодец. Жизнь ему сломала, бездна, мне заодно чуть не угробила… адово чрево, как можно быть такой тупой, не постигаю!
— Не ругайте маму! — пискнул я.
Я вот тоже не постигаю, как у меня хватило храбрости. Мой отец, инженер, важный человек, с которым мессиры из Городского Совета раскланивались почтительно, смотрел на Пса, как цыплёнок на змею, а я… Честно говоря, я думал, что тут мне и конец. Псам никто не смеет возражать. Псы — оружие Божье, у них особые полномочия.
Но он вдруг оттаял. На его белых губах даже какая-то еле заметная тень улыбки мелькнула, хоть глаза и остались ледяными.
— Храбрый. Молодец, — и повернулся к маме. — Если бы не твоя подлость, если бы не твоё враньё, насколько бы все были счастливее…
— Мессир Шельд, — пролепетала мама, — простите меня… я была уверена… что вы его… вы велите избавиться от него… вы же так рассердились, когда узнали…
Слёзы текли по её лицу двумя ручейками, не каплями уже. Она не вытирала. Отец ломал пальцы и не знал, куда деть глаза. Пёс — или Шельд — вдохнул приступ ярости.
— Правильно, — сказал он. — Бессмысленный комок плоти ты пожалела. А как он будет расти в вашем хлеву, ты подумала? И что его ждёт, когда он вырастет? Тебе было не интересно, да?
Мама зарыдала, уткнувшись в ладони.
— Вытряхивать из штанов я тебя не буду, — сказал Шельд мне. — И так знаю: рубец на копчике. У тебя, прелестное дитя, хвост был. Клеймо характерное.
Жар снова хлестнул мне в лицо — изнутри.
— Остынь, — приказал Шельд. — Фамильное клеймо.
Я, подыхая от стыда, взглянул на отца — мне не говорили.
— Что ты уставился на него? — фыркнул Шельд. — Нашему рысаку троюродный баран! Я твой отец.
Провалиться сквозь землю было бы гораздо легче и приятнее. И моему отцу… в смысле, отчиму… в смысле, мессиру Хольрижу… как дико так папу звать-то… по-моему, было ещё хуже, чем мне. Шельд такие семейные болячки вытаскивал на свет, да ещё так жёстко — всё равно что по-живому резал.
Я потерялся. Совсем, даже больше, чем стыдился. Не уверен, что когда-нибудь мне было хуже, чем сейчас. Мама меня здорово оберегала. Она ж не рассказала мне про хвост — просто велела всем говорить, что я в детстве ушибся копчиком и мне вскрывали гематому… она вообще ничего мне не объясняла, просто, чуть что: «Об этом никому не говори». Точка.
Маленький я просто ей верил. Любил её — вот и верил.
А она даже не заикнулась. Никогда не говорила, с какой стороны ждать.
Я только лет в двенадцать начал догадываться насчёт клейма. И Бог весть что уже воображал у себя на заднице… ну, понятно же… Но хвост — вот как Бог свят, хвост мне бы и в страшном сне не приснился!
Как и то, что папа — не родной, а мама…
Об этом лучше и вовсе не думать.
— Я приказал найти этого паршивого лепилу, который оперировал Валиена и молчал, — ледяным голосом сказал Шельд. — Между прочим, наверное, надо поискать и акушерку, да, Рэсса?
Мама подняла заплаканное лицо.
— Они же не виноваты, мессир Шельд…
— О, да? Они нарушили закон, — резал Шельд, и его лицо снова стало брезгливым и презрительным. — И ведь не по доброте душевной, верно? Заплатила?
Мама снова зарыдала.
— Скрыли за взятку, — подытожил Шельд. — Твари.
— Я так хотела, чтоб он жил! — всхлипывала мама. — Он же мой ребёнок!
— Нет, — возразил Шельд с жуткой холодной злобой. — Я сейчас всё понимаю, Рэсса. Тебе было плевать на него. Тебе хотелось, чтобы он жил у тебя. Потому что я платил. Потому что у тебя и твоего борова вместе с этим ребёнком появились эти апартаменты, потому что у него появилось положение в обществе, а у тебя — связи и тряпки. Если бы его забрали — ты бы осталась ни с чем, бедняжка.
— Но ведь… — мама, видимо, едва заставила себя взглянуть Шельду в лицо. — Вы же сами говорили…
— При каждой нашей встрече, — негромко, но яростно перебил Шельд, — я спрашивал тебя, не проявился ли Дар Валиена. Ты говорила «нет»! «Нет», бездна! «Нет», адово чрево! И я узнаЮ об этом от школьных чинуш! Бездна адова и триста тридцать три ключа! От его законоучителя и школьной медсестры! Ты понимаешь, чем это чревато⁈ Ты понимаешь, куда бы вся твоя весёлая семейка отъехала уже сегодня вечером, если бы я не содержал этих свиней, наставников, так сказать, юношества⁈ Мне плевать на тебя, несмотря на весь наш старый сантимент, плевать на твоего хахаля, но Валиен — мой сын, на минуточку, да ещё одарённый, ты, сука!
— Я думала… — пролепетала мама.
— Ты думала, что тебе на Новогодье новые тряпки нужны, — с омерзением бросил Шельд. — Что тебе бриллиантов хочется. А о том, как парень будет жить, ты не думала. И я верил тебе, идиот… как я только слюни не пускаю, настолько-то слабоумный! Верил, что деточка пустая, верил, что ты его любишь… Тварь.
У меня внутри всё горело и ломалось, аж в глазах темнело. И то казалось, что предали меня, то — что предаю я. И в конце концов я решился.
— Мессир Шельд, — сказал я и кашлянул. — Мама не такая. И не плохая. Поэтому вы и верили.
Он взглянул на меня с новым выражением. На интересную такую и удивительную козявку, у которой голос прорезался.
— Да что ты говоришь, Валиен…
Я ещё раз кашлянул, чтобы голос не срывался.
— Если бы мама была такая, вы бы почувствовали. Вы же чувствуете.
Мама смотрела благодарно, нежно и с ужасной болью, от которой её лицо казалось старым. Шельд поднял бровь, сделал вопросительный вид.
— Мама чего-то сильно не понимает, — сказал я. — И я тоже.
— Ну, с тобой-то всё ясно, — сказал Шельд, снизив обороты. — Тебе не объясняли.
— А маме объясняли? Ну ведь вы же сами сказали: за проклятыми приходят. И если родные их прятали и прикрывали… за родными тоже приходят… — и тут я обнаглел окончательно. В конце концов, он мой отец, он сам сказал! — А вы ведь хотели меня убить⁈ — резанул я, думая, что тон у меня, как у Шельда.
Шельд тоже кашлянул. Я его сбил с толку.
— Хм… Нет, не тебя… то есть потенциально тебя, но когда это ещё не было тобой, — и сделал несколько даже беспомощный какой-то жест. — Но ведь не убил же!
— Но вы собирались! — выдал я совсем уж наступательно. — И напугали маму! И она перестала вам верить!
— Да! — осмелилась мама. — Это правда, мессир Шельд! Так и было! Вы же знаете… я ничего не скрывала от вас, только это…
— Это главное, — сказал Шельд.
Он не то чтобы оттаял, но уже не напоминал ледяное лезвие. Так… просто айсберг, например. Обычную льдину, не очень острую.
— Я надеялась, что обойдётся, — сказала мама. — Ведь сколько лет обходилось… не проявлялось… А про… клеймо… есть ведь запись в его истории болезни… у нашего семейного врача… что гематома на копчике, после ушиба…
— Законоучитель заподозрил ещё прошлой весной, старая мразь, — мрачно сказал Шельд. — А с начала нового учебного года решил, что проверит и убедится. Допроверялся. Мои люди ещё выяснят у него, кто его научил чертить эту дрянь… ведь розу Святого Луцилия нарисовал, плесень… не по чину ему. Среагировала на тебя, да, Валиен?
— То, что он мелом на полу нарисовал? — спросил я. — Такой угловатый цветок? Да. Засветилась, сильно заметно. Он велел Тэлли мне передать, чтобы я в класс пришёл, я вошёл и наступил. У него такая мина была… будто я демонов вызываю.
— Многие видели?
— Он сразу стёр…
Шельд улыбнулся так, что лучше бы злился.
— Ладно. Разберёмся. Я понял, — и снова стал мрачным. — Собирайся, Валиен. Минимум вещей, только то, что для тебя ценно. Мы уезжаем.
— Всё-таки?.. — ахнула мама.
Отец всё это время сидел вполоборота, старался ни на кого не смотреть. Его, кажется, чуть отпустило, теперь он не хотел ни видеть, ни слышать. Ни Шельда, ни, боюсь, меня. Мы с ним никогда не были особенно близки… наверное, он всегда знал, что я — сын Пса…
Отвернулся от Пса… мог бы громадные неприятности огрести, если бы Шельду было не наплевать. Хотя… и так у него уже были громадные неприятности.
Да у нас у всех…
Кошмар.
Уезжаем. С этим Шельдом.
Я ждал какой-нибудь большой беды, но эта оказалась уж слишком. Непомерно большая.
Но я понимал, что даже возразить не могу.
— Он не может здесь оставаться, — сказал Шельд. — Не обсуждается. Я, видимо, был резок с тобой, Рэсса… но ты ведь понимаешь, что наделала. А если бы этот подонок стукнул куда надо раньше, чем мне? И то… я ведь не уверен, что никто не стукнул. Медсестра ещё эта, потаскуха…
— Мы с мамой ещё увидимся? — спросил я.
Шельд неопределённо дёрнул плечом.
— Не обещаю. Если получится. Дам тебе возможность написать — и ей тоже. А там видно будет. Иди.
Я ушёл к себе в комнату и кинулся на заправленную постель, лицом вниз. Пытался привести в порядок мысли, а они не приводились.
По крайней мере, Шельд не станет делать маме ничего дурного. И другим не позволит. Уже хорошо. Судя по всему, могло быть и хуже.
Да ладно. Вообще-то он впрямь нас спас.
Я вспомнил дико страшные рассказы про то, как ночью приходят жандармы и инквизиторы — и всё, заподозренные в ереси, проклятые и прочие враги Божьи пропадают навсегда и без следа. Будто их и не было.
Просто я как-то не соотносил всё это с собой. И, кажется, не очень верил, а надо было.
Но — всё. Этого не будет.
Получается, что Шельда надо поблагодарить?
Мой отец. Не уложить в голове.
Я сел, обхватил руками голову и начал думать, что забрать. В мою новую жизнь. Где, скорее всего, ничего хорошего не будет.
А что брать-то? Отец… отчим, в смысле… не терпел, чтобы я захламлял комнату всякой ерундой. Старые игрушки, когда мне исполнилось двенадцать лет, он велел отдать в благотворительный фонд… в общем, конечно, правильно: там маленькие дети, сироты, им нужнее… но тряпичного котика мама дарила, а на армию Чародея Сольвейса я когда-то два месяца деньги с завтраков откладывал… Неважно, конечно…
Книги? Я читал в библиотеке. Репродукция с портрета Эральда? Так у Шельда, наверное, есть настоящий портрет, красками написанный. Коллекцию открыток с кадрами из светолент брать неловко и глупо как-то… А наш приходской храм с собой не возьмёшь.
Получается, что всё у меня внутри. Почти ничего такого, что можно унести в руках.
Мама меня обнимала и плакала. Папа стоял поодаль, смотрел в пол. Вообще нестерпимо.
Шельд не мешал. Наблюдал мрачно, всем видом выражал неодобрение, но не мешал. И на том спасибо.
И на меня с рюкзаком он взглянул неодобрительно. То ли потому что ему рюкзаки не нравятся, то ли потому что выглядит полупустым, то ли потому, что и этого слишком много. Непонятно, но Шельд не уточнил.
— Я дам тебе знать, когда он устроится, Рэсса, — сказал Шельд маме на прощанье. — Не суйся в его школу и ничего не бойся, я сам всё улажу… Нет, его документы не нужны. Всё равно потребуются новые.
И ничего больше не сказал. Сделал мне знак следовать за ним — и ушёл по лестнице, не оглядываясь.
Я-то оглянулся. Зря, наверное: мама плакала, а отец… отчим… даже не вышел на лестничную площадку. Будто я виноват…
Ну, наверное, в чём-то и виноват. Надо же было так некстати родиться.
Мы с Шельдом… как это странно звучит: я и Пёс Господень, мой отец! — но вот да, мы вместе вышли во двор, когда уже совсем стемнело, горели фонари, окна светились жёлтым электрическим светом, и у беседки ошивалась банда Манора. Глазели на белый мотор и обсуждали удивительное событие, ясное дело. И я им прибавил тем для разговоров — может, на месяц, а может, и больше.
Валиена из дома Тихого Снега Пёс забрал.
Ох, что будут говорить в школе… и во дворе… и в библиотеке, и в нашем приходе… А что девушки будут говорить… Я представил, как Манор и шпана громко обсуждают все эти поразительные новости, а мимо проходит Альса…
А водитель Шельда открыл дверцу мотора. И Шельд приказал:
— Садись!
Вот в другое-то время я обалдел бы от счастья! Проехаться на таком моторе! «Сполох», подумать только… Нет, в принципе-то мне случалось — у отца казённый «жучок», иногда он брал меня в поездки… в смысле, отчим… раньше… но разве можно сравнить! Тут — мощь, двигатель тихо урчит, как барс, сиденье — широченное и мягкое, прямо диван в графских апартаментах, запах такой… дорогущей кожи, духов, ещё чего-то особенного…
Я знать не знал, что когда-нибудь почувствую себя босяком каким-то, которого взяли в мотор. В конце концов дом Тихого Снега — всё-таки дворянство… но как-то странно оно выглядит на этом фоне.
А Шельд словно мои мысли услышал.
— Новые документы ты получишь в ближайшее время, — сказал он. — Моего дома. Иначе тебя не вытащить… бездна адова! Никогда не лги мне. Ложь твоей матери и тебе, и ей чуть жизни не стоила. Ладно. Ты Валиен из дома Лунных Снов.
Дом Лунных Снов. Ничего так. Какие-то райские кущи.
— Послушайте, мессир Шельд… — заикнулся я.
— Отец, — оборвал Шельд. — Привыкай. Это важно.
Я вдохнул.
— Да. Отец, — как тяжело ворочать языком! — Но ведь вы же вправду хотели меня убить, а мама хотела меня спасти.
— Рэсса сообщила мне, что ждёт ребёнка, — сказал Шельд. — При таком поразительном положении дел: я женат, она замужем, она простушка, я… скажем так, с особенностями. Несомненно, моё предложение избавить её от младенца прозвучит для тебя совершенно злодейски… если хочешь, можешь считать меня злодеем. Но она отказалась — и я не стал настаивать. Я ведь не убил тебя, Валиен, — повторил он. — Хотя многие мои… коллеги… сочли бы это естественным и закономерным. И спрашивать женщину не стали бы.
— Вы говорите «не убил», будто собирались сами…
— Если бы она сказала бы «да», я не перекладывал бы исправление своих ошибок на других людей, — сказал Шельд.
Когда человек вот таким тоном сообщает, что убил бы младенца внутри женщины — по спине дерёт мороз. И невольно думаешь: как⁈ Хирург бы мог, но он-то инквизитор…
— У Псов свои методы, — сказал Шельд. — Я постарался бы не причинить ей вреда. Но она решила иначе, повторюсь. И я счёл бесчестным отказаться от тебя, если уж… судьба ведёт.
Он вздохнул и задумался.
Я не смел соваться, но меня жгло изнутри — и Шельд снова это почувствовал.
— Дар, — сказал он странным тоном, торжественным и мрачным. — Мы ещё не в резонансе, но будем, я неплохо тебя чувствую, — и вдруг усмехнулся. — Что, вопросы буквально испепеляют, а?
— Да, — я почувствовал себя чуть смелее. — А почему вы бранили того врача и акушерку? Мама же хотела меня защитить…
— Она вообразила, что я заберу тебя, чтобы убить, — сказал Шельд. — А я не догадался. Рэсса очень неглупа, вела себя естественно… Я полагал, что рожать она будет в нашей клинике, а Рэсса дождалась опасного момента, этот её муж отвёз её в какую-то дыру, там она сунула денег законченным подонкам… если бы там нашёлся хоть один приличный человек, который решил бы выполнять закон — о тебе бы сообщили в Чрезвычайный Совет, и я немедленно узнал бы.
— И конец мне…
Шельд взглянул мне в лицо, будто хотел увидеть содержимое черепушки и мысли прочитать.
— Так. Ты считаешь, что инквизиция убивает младенцев.
— Да, — вырвалось у меня, но я тут же поправился: — В смысле, проклятых же! С клеймом! Тем более, что хвост… Все же говорят! Младенцев всегда изымают, это и не скрывается даже…
Шельд хмыкнул, довольно зло.
— Тупость стада. И так называемая доброта простецов. Ну так-то они убивали младенцев в колыбели, пока инквизиция не вмешалась. Тебя, конечно, изъяли бы — чтобы воспитывать в нормальной для тебя среде, а не среди простецов… идиотизм…
— А если бы не вы — что бы со мной стало? — спросил я. — Если бы я был чей-нибудь другой младенец с хвостом?
— Усыновила бы нормальная семья, — сказал Шельд таким тоном, будто это разумелось само собой. — Высший круг. Дети с Даром, знаешь ли, на дороге не валяются. Даже в очень хороших семьях Дар наследуется далеко не всегда. Вот ты, например — моя единственная удача. Кроме тебя у меня две дочери. Пустые.
Вот тут-то меня и заколотило.
— Мессир… отец… — еле выговорил я, — а куда мы едем?
— Домой, — резанул Шельд. — Куда ж ещё.
— Домой, где ваша жена?
— Ну да.
Мне захотелось немедленно сигануть из мотора на полном ходу. Останавливало, что Шельд бы не одобрил, а взбесить его было гораздо страшнее, чем разбиться вдребезги.
Шельд чуть усмехнулся.
— Да, мои женщины, конечно, создадут некоторые проблемы. Но я тебя уверяю, это самые малые из тех проблем, которые создала твоя мать. Тебе ведь надо как-то получать образование, как-то общаться с людьми нашего круга, как-то работать потом… Ох, бездна адова, даже думать об этом не хочется…
Выглядел безопаснее, чем раньше. Чуть-чуть придал мне храбрости.
— Вы так кошмарно бранитесь, — рискнул заметить я.
Шельд удивился:
— Кошмарно? Неужто?
— Ну… — я замялся. — Кто бездну адову разверзает словом…
И вот тут он расхохотался. Просто ржал, и хлопал себя по коленям, и слёзы вытирал. А я на него смотрел в полнейшем обалдении и не мог понять, что мне-то делать: ржать вместе с ним или прийти в ужас.
— Ох, — сказал Шельд, отсмеявшись. — Паршивы наши дела, Валиен. Совсем.
— Почему?
Он не ответил. Опустил стекло, подставил лицо холодному мокрому ветру, запаху осенней гнили. Думал. Я ему мешать не стал, но уже через несколько минут так замёрз, что меня начало мелко трясти.
И Шельд почувствовал.
В этой чувствительности Пса было что-то впрямь от чудотворцев из древних легенд. Никто из моих родителей… ну, ни мама, ни отчим, я хочу сказать — никогда не понимал меня настолько. Я же очень старался не показывать, что дико зябну — а Шельд заметил, поднял стекло и приказал водителю:
— Дилл, включи обогрев.
— Да, мессир, — подал голос водитель, который до сих пор казался глухонемой статуей, и впрямь что-то включил, какой-то рычажок на приборной панели.
И по ногам сразу подуло теплом. Фантастика! Мотор у Шельда был как из романа о будущем. Я расслабился, стал глазеть по сторонам — а по сторонам были суровые осенние леса. Мы выехали за город.
И минут через десять прибыли. Я думал: ну да, он же Пёс, ему нужно где-то отдыхать, у него, наверное, вилла… а там — замок.
Вот как в светолентах снимают! Где должны жить древние короли или, на худой конец, важные королевские сановники. Нет, понятно, дом Лунных Снов, скорее всего — ого-го, но чтобы замок прямо, в парке, ряд фонарей бусами тянется вдоль ограды, открыли кованые ворота, фары мотора осветили аллею, а в конце аллеи — оно вот, с башнями, со стрельчатыми окнами, и совсем уж яркие фонари горят у парадного входа.
В общем, электрического света — как на площади Храма.
И видно, что там раньше и крепостная стена была. Фонари освещают шикарные такие руины, заросшие кустами. Сказочное место.
Открывает двери какой-то важный мессир — уж точно не лакей, а какой-нибудь мажордом или камергер… что-то из придворной жизни, в общем. А у нас тоже ведь прислуга, тётя Ириса, которая подметает полы и готовит еду. И я думал, что у нас шикарная жизнь. Богатая. На широкую ногу.
А внутри, за дверью — празднично освещённый холл, экзотические растения, просто деревья цветущие в кадках. И по мраморной, наверное, лестнице спустилась небывалая бледная леди с волосами белыми, как снег, и глаза у неё как бледный лёд, а сама вся в чёрном шелку — как актриса из светоленты про прекрасную любовь или картинка из книги древних легенд.
У меня даже мелькнула мысль: если это правда жена Шельда, то как же он ухитрился влюбиться в маму? Мама невероятно милая, очень, очень милая, но в смысле красоты… ну, не то… если честно.
А Шельд сказал, почти весело:
— Познакомься, Крыса: наследник престола.
Я от этого «Крыса», мило обращённого к дивной леди, изрядно обалдел, если честно. А она только улыбнулась, подходя. Железного самообладания дама.
— Очаровательный мальчик. Даже похож на тебя в юности.
Очень светская. И добрая.
У Шельда — лицо как мраморное, и тёмные глаза вприщур, и вороная чёлка, и стать, как у генерала… а я тощий шкет, и уши торчат, и шевелюра какого-то непонятного колера, не вороная, а воронья. И глаза, скорее, рыжие. Вот нос у меня большой и крючковатый — и у Шельда с заметной горбинкой. Только у него смотрится, как у средневекового полководца, а у меня — будто в подворотне кулаком сломали.
— Добрый вечер, леди, — говорю. Аж в горле пересохло. — Спасибо.
— Леди Лирма, — сказал Шельд. — А твои сёстры наверху. Наблюдают за тобой, необычным и страшным носителем Дара, с безопасного расстояния.
Вроде пошутил. Леди Лирма улыбнулась, во всяком случае. В тот момент я даже думал, что — ну, могло быть и хуже. Не всем дамам нравится, что у их мужа какие-то там… безбожные и скандальные истории… и ещё что болтать будут, и соседи, и приятельницы… В общем, леди вправду очень добрая и очень светская. Могла бы и скандал учинить.
— Он не обедал, — сказал Шельд. — Можно сегодня поужинать пораньше?
Ну вот даже заботятся. Шельд точно решил, что я ему теперь сын, ему вот жаль, когда я мёрзну или сижу голодный… В общем, я думал, что всё вполне ничего. Выживу. Если, конечно, девочки меня не загрызут.
Потому что девочки — мастерицы на такие дела. Куда нашему брату…
— Познакомься с сёстрами, Валиен, — сказала леди Лирма. — Лекса, Рафка, спускайтесь, это нелюбезно.
Я очень надеялся, что девочки маленькие. Тоже не малиновый сироп, но всё-таки с маленькими легче. А они оказались… Лекса — даже старше меня, а Рафка — чуть помладше. Такие же белоснежные, как леди Лирма, и красивые! И улыбаются насмешливо. И все мои надежды как-то выжить уже на этом моменте пошли прахом.
Лекса сказала:
— Привет, счастливчик. Только не ожидай, что начну восхищаться твоими возможностями: я без геометрии ничего не ощущаю, — и хихикнула.
А с кем это вы, леди, сейчас разговаривали и на каком языке?
— Что? — говорю. Как дурак.
— Девочки, — сказала леди Лирма, — покажите Валиену его комнаты. И не стоит так на него наседать, он только что едва не попал в большую беду. Дайте ему отдышаться.
Ага, думаю. Дайте мне отдышаться, пожалуйста.
— Иди с ними, — сказал Шельд. — Успокойся, всё в порядке.
Я и пошёл.
По лестнице поднимался — ещё ничего. Но всё равно мне было как-то странно. Бросало то в жар, то в холод, на нервах, что ли. Одновременно страшно тянуло туда, наверх — и просто колотило, я почти паниковал, хотя ничего такого уж страшного вроде… И главное, совершенно непонятно, почему иду вразнос.
Роскошный, конечно, особняк. Но у директора концерна «Роза-мотор» тоже ничего себе домик, отец меня туда на Новогодье брал, и хорошенькие девушки там были, даже дочка баронессы Синеснежской — и не вёл же я себя как босяк в бальном зале…
И вдруг меня будто молния прошила. Как даст изнутри жаром! И ужасом! Ощущение чёткое: стою на мертвеце. На убитом. Аж шарахнулся — и что психанул-то, спрашивается? Паркет как паркет…
Но с языка само соскочило:
— Тут у вас что, убили кого-то?
И тут же подумал: сейчас и меня прибьют — и правы будут. Совсем не соображаю, что несу, окончательно сбрендил.
А они…
Рафка как завизжит! Восхищённо! И чмокнула меня в щёку. Думал, сейчас просто пеплом рассыплюсь. А Лекса волосы мне растрепала, рассмеялась.
— Да не смущайся, братец! Что уж теперь. Впечатление произвёл, хвалю.
А Рафка:
— Ну всё, ну я этой гадюке Унре теперь скажу пару нежных слов! Теперь-то она утрётся! — в полном восторге.
А я стою как дурак, ничего не могу понять, хоть убей — только трясёт меня и мерещатся кровавые пятна на паркете.
Лекса заметила, что я никак не очухаюсь, улыбнулась и сказала ласково:
— Ну что ты так беспокоишься, убили и убили. Домик-то с историей, ему уже больше трёхсот лет. Это ещё в Весеннюю войну тут предок поцапался с каким-то и на поединке его заколол. Не обращай внимания, тут уже давным-давно всё вычищено, духи ушли, куда им положено, только эти пятна и остались. У тебя оккультное зрение шикарное, братишка. Я только сквозь звезду со взглядом в бездну вижу, да и то слабо, а Рафка даже с геометрией не видит.
И Рафка сказала:
— Сильный прямо Дар, да, Лекса? Братцы этой Унры — вообще щенки сравнительно, да?
А у меня в голове начали появляться какие-то проблески. Дар, значит — это проклятие моё. Не что-то другое, а именно это, проклятие, хвост и чутьё на мертвецов — всё вместе. И у Шельда, значит, тоже хвост и тоже Дар.
В смысле — Пёс тоже проклятый.
Апартаменты у меня теперь были — будьте-нате. Как у вельможи.
Книги я, прямо скажу, зря тащил — сёстры высмеяли. Они сказали, что библиотека замка — в пять раз больше нашей школьной. Разве что — ну вот «Приключения трёх перелесцев на Чёрном Юге» любимая с детства, издание старенькое уже, картинки милые… Ещё то, где на оранжево-жёлтой солнечной обложке Эгвальд в обнимку с осликом, а друзья его в сторонке и улыбаются. Мамина книжка, просто память. И я её на столик у кровати положил. Не то чтобы перечитывать собирался, просто так легче себя чувствовал.
А учебники — явно ни к чему пёр. И уже думал, что начатый блокнот с эскизами — тоже зря, только душу царапать. Но девочки отобрали, стали рассматривать. Рафка просто восхитилась:
— Это ты так рисуешь? Лекс, смотри, лужа как настоящая прямо! В воде отражение!
Лекса хихикнула.
— Лужа хорошая, сорняки вот эти, с метёлочками — просто замечательные. Как настоящие. И паутина получилась вполне ничего. А что-нибудь нормальное ты рисуешь?
— А что нормальное?
Взглянула мечтательно.
— Красивое, — подтащила меня к окну. — Вот, смотри. Клён, руины… луна… Можешь так нарисовать?
И меня рассмешила.
— Я тебе нарисую. Даже пририсую луну, а то сейчас почти не видно.
Очень хорошие сестрички. Не злые, не ехидные, не вредничают. Меня сильно отпустило, я перестал думать обо всяких кошмарных вещах — о проклятии, о Даре, об аде и обо всём таком. У меня уже сделалось такое расположение духа, будто я в гости приехал.
Этот кошмар в школе, перекошенная физия законоучителя, когда он прямо шипел, а не говорил: «Проклятая тварь! Вот я так и думал, что у тебя адская смола вместо крови, паршивец!» — потом плачущая мама, Шельд в ярости — всё как-то на задний план отошло. Как будто не со мной было.
Я, наверное, долго не увижу маму… но зато я весь этот школьный гадючник больше никогда не увижу. Манора с его бандой, скажем. Они, правда, после того случая позапрошлой зимой отлупить меня не пытались, но суеты и гадостей от них было…
И я вдруг подумал, что Манор — или даже Одир, или ещё кто-нибудь из Маноровых прихлебателей — запросто могли стукнуть законоучителю, что у меня глаза светятся от злости. Вот он и подозревал… нет, жить бы мне точно не дали.
И таких весёлых спокойных девочек в нашем классе точно не было. Альса, положим, почти такая же красивая, как Лекса… но характер совсем другой. Всё-таки заметно обожает, когда из-за неё дерутся. «Мальчики, не надо» — а сама жадно смотрит, как на рыцарский турнир…
А тут ещё ко мне в кабинет — странно, но у меня теперь кабинет! — вошла кошка. Живая кошка! И прямо посеменила ко мне!
Такая славная! Чёрная, роскошная, с белым жабо, белой мордочкой и белыми носочками на чистых лапках — кисонька! Я присел её погладить, а она ещё и затарахтела, как крохотный моторчик, и принялась бодать мне руку шёлковой головой.
— Ты любишь кошек? — спросила Рафка.
— Очень, — сознался я. — Мне не позволяли взять в дом котёнка. Отец… ну это… отчим… говорит, что кошки живут между мирами и кормятся адом. Он их терпеть не может. Собаку бы разрешил, я бы с радостью, но собаки меня почему-то не любят…
— Твой отчим прав, хоть и гад, — сказала Лекса. — Кошки наши. А собаки — нет, собаки беленькие. Чем Дар сильнее, тем им неприятнее, ничего не поделаешь. Они даже меня не любят, меня такая моська забавная укусила…
А кошка залезла мне на колено и полезла выше, обниматься.
— Не наглей, Брошка! — хихикнула Рафка и хотела её снять, но я не дал.
Приятно было. Такая тёплая, пушистая, тарахтит… понюхала мои губы и нос, смешная… Мне так хотелось котёнка! Мама бы разрешила, но… отчим… Был у меня неприятный опыт: неси откуда взял — и много всего потом…
— А у нас четыре кошки, — сказала Рафка. — Мама их очень любит, а они любят отца. Теперь и тебя будут. Они Даром греются, негодяйки.
Я бы, наверное, до вечера с кошкой прообнимался, но нас позвали ужинать. И я вспомнил, что голодный ужасно. Я в школе ничего есть не смог, в глотку не лезло, а дома вместо обеда — Шельд… Поэтому обрадовался, просто и незатейливо.
А в столовой снова начал напрягаться.
Ужин у них был вроде праздничного. И прислуга неслышная и предупредительная, как тени: виртуозная работа, будто само собой накрывается и подаётся. Ну ясно: аристократы высокого полёта, принято лакеев не замечать.
И леди Лирма спросила о чём-то на совершенно непонятном языке. Смутила меня ужасно, я только плечами пожал. Какая-то уж совсем высшая знать, выше моего понимания.
— Вот видишь ли, Крыса, — сказал Шельд, — мальчик языка Прародины не знает. А древний язык Лугоземья?
Я опять чуть-чуть пожал плечами, думал — сгорю сейчас.
— Простите… ну, так… «не худо» мне ставили, но просто у нас учительница добрая. Там «посредственно» — и то много.
— Их древним языкам толком не учат, — сказал Шельд. — Простецам ни к чему. Оккультной геометрии не учат, даже что это такое — не объясняют. Всё гуманитарное идёт по сокращённой программе, история — урезанная, богословие — ещё и подправленное. Им разрешены только естественные науки, кроме алхимии — она тоже урезанная.
— Как же ему учиться? — спросила Лекса с заметным ужасом в голосе. — Не догонит же!
— Придётся догнать, — сказал Шельд. — Необходимо. Надеюсь, мозги ему ещё не успели окончательно загадить… мне нравится, как он общается.
— Прости, — горестно сказала леди Лирма. — Это я виновата. Ты был прав, а я была молодая, злая и ревнивая. Если бы вернуть время назад, я бы сама потребовала забрать ребёнка у этой девицы.
— Теперь поздно разбираться, кто прав, а кто виноват, — сказал Шельд. — Я ведь смотрел его медицинский формуляр. Эта продажная сволочь даже не заикнулась о возможном клейме: всё чудесно, всё прекрасно… нужно подкинуть идею Ургасу насчёт хорошей взбучки всему медицинскому контролю.
— Сейчас я думаю, что он прижился бы и без Дара, — заметила леди Лирма.
— И мучился бы ощущением неполноценности, — возразил Шельд. — Приёмыш, в чужой семье, простец… Нет, тут уж, видимо, судьба. Ничего не поделаешь. Ты ведь готов пахать ради будущих свершений и побед, как десять демонов в одной упряжке, Валиен?
Я аж подавился — и всех рассмешил. Лекса хихикнула, врезала мне по спине — и я сказал виновато:
— Я готов вообще-то, но зачем демоны сразу?
И они снова смеялись все.
— Ты невероятно милый, — сказала леди Лирма. — Юноша рыцарского воспитания.
— Он кошек любит, — сказала Рафка.
— Здоровые инстинкты, — кивнул Шельд. — А крови не боишься?
— Кошачьей? — ляпнул я и сам устыдился. — Я бы не…
— Своей, — сказал Шельд.
— Нет, — сказал я, как-то сразу успокоившись. — Своей — нет.
— Ненавижу это! — сказала Лекса. — Когда думаю об этом, даже радуюсь, что не одарённая. Ненавижу, отвратительно!
— Что? — спросил я. Посочувствовал.
— Да жертвы! — фыркнула Лекса. — Если уж у тебя Дар, то от тебя требуются кровь и боль, кровь и боль… бр-р-р!
— Между прочим, — сказал Шельд, — интересно, как выглядел твой первый серьёзный выплеск Дара. Что его вызвало? Дрался, что ли? Нос разбили?
— Губу, — выпалил я раньше, чем сам понял, что сказал и на что ответил.
— Убил кого-нибудь? — тут же спросила Рафка.
— Нет, конечно! Просто… ну, говорят, глаза у меня засветились красным, — сказал я со странным чувством, что снова что-то недопонимаю. — И драке конец: разбежались все…
— Если бы он убил, мы бы раньше познакомились, — рассмеялась Лекса. — Да, отец?
— Ваш брат отлично владеет собой, — сказал Шельд. — По моим самым свежим данным его Дар понемногу проявляется уже года три. Парень скрытный и осторожный, осведомители не были уверены настолько, чтобы донести… даже мне. И все живы, — и улыбнулся. — Ты не желал никому смерти, Валиен?
— Конечно, нет, спаси Господь!
Девочки снова прыснули, и леди Лирма улыбнулась. А Шельд смотрел странно, сочувственно, печально и испытывающее. Размышляя.
— Что-то не так? — спросил я.
— Хм… не знаю, — Шельд вздохнул, что-то его сильно тревожило. Леди Лирму и девочек я не всегда понимал, как всех людей, но Шельда я понимал замечательно. Просто ощущал то же, что и он. Это именно я его беспокоил. Не злил, но что-то ему не нравилось. — Будем надеяться, что у тебя есть самолюбие, Валиен, — сказал он медленно. — И что тебя не надрессировали окончательно заменять гнев чувством вины. Потому что вот это было бы очень скверно… хотя… ты ведь умеешь злиться?
И улыбнулся: может, вспомнил, как я открывал дверь ногой.
— Ещё как! — сказал я. — Показать?
В первый раз рассмешил их намеренно — и сам вместе с ними посмеялся.
После ужина я попросился пойти в библиотеку. Девочки мне нахвастались — и было интересно.
— Библиотека древняя, впрямь хорошая, — сказал Шельд. — И мне нравится, что ты любишь читать. Иди, конечно. Лекса тебя проводит.
— Пойдём-пойдём, — смеясь, сказала Лекса. — Там полно книг, которые тебе придётся прочесть, даже если ты передумаешь. И не все они с цветными картинками.
И Рафка подхихикнула.
Всё-таки у девочек вредность природная.
А библиотека оказалась не в пять, а раз в десять, наверное, больше школьной. В башне. В два этажа. И книги такие удивительные! На столе лежал открытый том Священного Писания, древний-древний, ещё на пергаменте, в кованом из серебра переплёте с самоцветами, открытый на том месте, где «услышите и узрите рекущего с небес: нет препятствий на пути праведного, ведущем на свет». С миниатюрой: паломник — в голубом, а небо золотое и звёзды в нём изображены как Очи Господа. И в это небо паломник идёт, и нарисовано очень здорово, особенно если учесть, что это средневековая книга и рисунки тогда были немного наивными.
— Если ты тут будешь изучать богословие, тогда я пошла, — сказала Лекса. — Найдёшь дорогу обратно?
— Конечно, — сказал я, любуясь Звёздной Девой во всей славе своей на другой картинке. — Вниз и направо.
— Молодец, — хихикнула Лекса и удрала вниз.
И я остался в библиотеке один, если не считать рыжую кошку, с которой мы ещё не познакомились. Эта была не такая дружелюбная, как чёрная Брошка. Она лежала на табурете с подушечкой, чистила себе лапу между пальцами и не хотела со мной разговаривать.
Ну хорошо, я всё равно читать пришёл. И стал рассматривать книги.
Писание ещё успею, подумал я. Там, рядом со столом, на стеллаже стояли как раз древние тома в переплётах из металла или тиснёной кожи, удивительные предельно. Такого я точно никогда в руках не держал и в глаза не видел — и я вытащил одну.
И чуть не уронил. До меня просто дошло: она ж переплетена в человеческую кожу! В человеческую кожу! И пергамент сделан из человеческой кожи! Мне показалось, что книга застонала у меня в руках — и я еле удержался, чтобы не швырнуть её на стол.
Сообразил, что там Писание лежит.
Да ещё вообразил, что ей больно будет, если брошу.
Поставил назад трясущимися руками. Уже поставил — а пальцы ещё чувствовали… и всё внутри у меня горело, и просто ломалось и выворачивалось от жалости и ужаса.
Потому что — это ж не просто ободрали какого-то там мертвеца. Это людей убили специально чтобы превратить в книгу. Для этого и убили. Живьём содрали кожу. Я видел это так ясно, что сам удивился — но этот жар, этот Дар, будь он неладен…
Я чётко понимал: это я не выдумываю себе страшилок. Это правда.
И смотреть, что в такой книге может быть написано, у меня не хватило мужества.
Я ушёл подальше и от стола, и от того стеллажа. Сел на подоконник, стал смотреть на старый парк, освещённый жёлтыми электрическими фонарями и случайным, каким-то бегучим лунным светом. И думать.
Чем больше думал, тем меньше меня колотило. В голове всё помаленьку укладывалось, через некоторое время стал мыслить более здраво.
Ну вот какой из этого следует вывод? Это же библиотека Пса! Наследственного, наверное. Подумай, с каким мраком могут встречаться инквизиторы! Наверняка всякие наивные детки вроде тебя такого адского кошмара и в глаза не видели. Тем более сейчас! Когда не только из репродукторов, газет и в храмах, а из каждого утюга и примуса только и слышно: ад не дремлет, ад готовит вторжение, ад готовится к войне!
Наверняка Шельд изучает всякие древние хроники. Ну и ведьмовские, ну и еретические — а как иначе-то? Если не знать врага в лицо, как с ним бороться? Ну давайте уничтожим всю информацию о зле и будем сидеть довольные! По ту сторону Межи только злорадно похихикают.
Так, думал я. Тебе просто не надо туда лезть, Валиен. Это не твоего ума дело. Лучше поищи учебник по древнему языку Лугоземья. Вообще — учебники поищи. И книжки с приключениями… хотя приключений в последнее время и так хватает. С перебором.
И снова навалилось на душу… что домой мне не вернуться, что в школе будут говорить отвратительные вещи, что в наш храм мне уже не попасть, тут свой, наверное… Тоска просто за горло взяла. И я пошёл поискать учебники — просто для того, чтобы чем-то себя занять.
А ещё надеялся почитать перед сном. Как-то убаюкать тревогу и себя заодно.
Я бродил по библиотеке — но мне было как-то страшновато лазать по стеллажам. И этот жар — Дара, паршивых предчувствий — всё время чувствовался, как будто угли тлели под рёбрами, даже в пот бросило. Я видел роскошные старинные корешки, свёрнутые манускрипты, жёлтые и коричневые от старости — но даже не всматривался в названия, мне хватило.
И вдруг я увидел на столе у стеллажей пачку тетрадей и несколько книжек. И сверху лежит «Леди Солана», ужасно модная у девочек книжка. Глупость, конечно, несусветная, слезливая и про любовь, зато не перепутаешь: точно читает кто-то из сестёр.
Я посмотрел и другие книжки. «Уфрика в Лебедином замке», «Танцы на облаке»… ну точно, сёстры читали. У меня Рэшли клянчил «Рубиновый город», ныл, что я уже триста раз читал — и эти «Танцы на облаке» предлагал в обмен. Да ну! Только обложка красивая. А под ней всё те же ахи и охи для девочек, а герои сделаны из сахара и патокой политы. «А глаза её дивно сверкали», — знаем.
И путешествия на такое не меняем.
Эта девчачья ерунда привела меня в доброе расположение духа — в шкафу рядом вправду стояли учебники. Ну и всякое лёгкое чтение, а заодно и то, что задают по словесности.
Я нашёл учебник по древнему языку Лугоземья, очень необычный. У всех учебники одинаковые, их в министерстве просвещения утверждают, на них и печати стоят — а этот будто на луне напечатали и скинули. Другой. Не то что там бумага хорошая и картинки красивые — просто совсем другой.
Я присел в кресло у стола и заглянул. И зачитался!
Открыл на середине — а там склонения существительных, самая убийственная штука. Думал, увязну, а там — никаких правил, табличка. Мужской род, окончание и ударение. Женский род, окончание и ударение. Я досмотрел табличку до конца — и вдруг до меня дошло, что я запросто могу уже и просклонять что-нибудь попроще без особого желания голову себе об доску разбить.
Фантастика какая-то.
Открыл сначала. А там такими простыми словами… нет, не то… понятными, чистыми какими-то словами: всеобщий язык Великого Севера произошёл от языков Лугоземья и обитателей Великих Лесов, поэтому мы легко услышим в древних языках этих народов знакомые нам с детства корни. Надо научиться слышать эти общие корни — и тогда будет понятна логика словообразования…
Я читал — и у меня просто пелена с глаз спадала. Я думал, что, пожалуй, и выучу древний язык ещё. Не такой уж я, оказывается, неспособный к языкам. Мне просто почему-то наш обычный учебник не подходит… или Шельд прав, у нас программа обучения урезанная…
А почему?
Я сунул учебник под мышку, чтобы потом ещё почитать, и стал рыться на полках. Если у них тут такие учебники, может, для особых уроков, так надо и другие посмотреть. Полезно.
Но «Алгебра» Ирга из дома Далёких Зорь оказалась ровно такая же, как моя старая. И «Разнообразие животных» Ормунда из дома Белых Мхов — тоже знакомая книжка, там меня скелет ёжика поразил когда-то… А геометрия называлась «Оккультная геометрия и основы начертательной защиты» — и это была совсем другая геометрия.
Я открыл посмотреть.
И сходу: «Предлагаем начальные методы контроля Дара и простейшие оккультные защиты, необходимые в местах, потенциально обитаемых нематериальными сущностями и выходцами из-за Межи. Для изучения исключительно под руководством опытного и одарённого наставника».
То есть мне нельзя?
Но интересно же…
Щит от Приходящих в Ночи… «вампир — обладающая душой и личностью сумеречная сущность, обитающая за Межой», — ничего себе! — «Не рекомендовано для постоянного использования, категорически не рекомендовано для нанесения на предметы одежды и украшения», — надо же! А почему?
Щит от голодного духа… Роза Крейна, защита от голодных и беспокойных духов… Щит от духов-шпионов — и такие есть? «О появлении голодного или беспокойного духа необходимо немедленно сообщить наставнику»… Ну вот прямо нормальные такие школьные правила…
Вот, значит, как учат инквизиторов. Вампиры всякие, голодные духи… Вот зачем мне Дар. Вот зачем тут все эти кошмарные древние книги… ну, понятно, в учебник для школяров перенесли самое простое и безопасное, а взрослые работают с разными адскими созданиями. С вампирами, подумать только. Бр-р-р!
— Валиен! — крикнула Лекса снизу. — Ты решил там заночевать?
— Иду, — отозвался я.
Оккультную геометрию тоже прихватил. Рассмешил сестру — так и знал, что рассмешу. Когда кто-то нагребает кучу учебников просто почитать — вид такой, будто этот кто-то Бог весть какой зубрила.
— Но, быть может, ты и догонишь, — подытожила Лекса милостиво. — Если будешь зубрить как проклятый.
— Я уже начал, — сказал я.
Хихикала, конечно.
Они пришли со мной спать! Неожиданная радость.
И эта Брошка, бесцеремонная нахалка, прямо на голову ко мне залезла, лапами потопталась и улеглась, как мягкая меховая шапка. И мне было страшно пошевелить головой: вдруг она уйдёт.
А ещё пришла кошечка особой породы, тоненькая, узенькая, горбоносая. Шёрстка у неё совсем коротенькая и гладкая, как бархат, тёмно-золотистого цвета. Прошла так мягонько, деликатно, забралась ко мне на грудь и стала со мной разговаривать. Тихонько. «Аур-р, — говорит. — У-у, аур-р… мне-е…у-у…» — и в глаза заглядывает.
Я её гладил и объяснял, что по-кошачьему понимаю ещё хуже, чем древний язык Лугоземья — и она поняла в конце концов. Вытянулась на мне стрелочкой и задремала.
А библиотечная рыжая так и не пришла. И четвёртая незнакомая кошка не пришла. Гордячки, не стали знакомиться. Но всё равно, Брошка и худенькая мне очень помогли. От них, тёплых, добрых, живых, у меня успокоились слегка нервы и в сон заклонило. Если бы не кошки, я бы промучился полночи — тоска душу жгла. Но кошки полечили.
Но на сны кошки не действовали. Сны мне снились просто жуткие, совсем меня измучили. Снилось, как мама плачет — это очень тяжело, но понятно. А остальное…
Ужасный какой-то цех снился. Вроде того, что у отца, на заводе «Роза-мотор» — где собирают двигатели моторов, металлические корпуса… только тут работяги в спецовках варили сваркой металлические гробы, собирали куски железных тел… заваривали в металлические клетки голые белые человеческие черепа… Я вздрыгнулся, Брошка убежала, но худенькая осталась. Я её к себе прижал — живая, живая, тёпленькая, живая! — и почти сразу снова задремал, тянуло в сон, как в тяжёлую воду. И увидел, будто сижу в библиотеке Шельда — или даже в нашей школьной библиотеке, но подоконник как в башне, окно стрельчатое, а за ним бегучая луна. И парень моего возраста примерно, лицо белое, не бледное, а прямо белое и полупрозрачное, как матовое стекло, глаза тёмно-вишнёвые, гладит с той стороны стекло белой полупрозрачной ладонью, смотрит так… Будто мы давным-давно знакомы и он за меня боится, жалеет… И вдруг у него из угла глаза стекает капля чёрной крови, течёт по щеке…
Очнулся — сижу в кровати, обнимаю худенькую. И она мне в шею трык-трык, трык-трык — и лапами с коготками перебирает, колется. Вокруг шикарная спальня, кровать широченная, очень удобная, окно прикрыто шторами, темно и прохладно — а я весь мокрый и трясёт меня.
Жар во мне стоит. Дар этот, проклятье моё. Наполняет целиком. И из-за этого Дара я всё понимаю, слишком хорошо как-то понимаю, как сны понимать не полагается.
Что парень этот, которого я видел в окне, давным-давно умер.
И что он вроде предупредить меня пытается, мёртвый. То ли предостеречь, то ли что. И хоть он нежить из-за Межи и адская тварь, почему-то не злой.
Или прикидывается, что не злой. Но вообще-то мне раньше нежить не снилась так, что это почти не сон. Будто ад пытается выйти на связь. И я от этого так устал, будто не спал, а воз кирпичей разгрузил.
Я в обнимку с кошкой подошёл к окну и шторы раздвинул. Уже раннее утро брезжило, холодное, сырое, неуютное… но всё равно… красота! Спальня выходит прямо на руины стены, а дальше заросший парк. Так красиво, при всём осеннем неуюте, что сердце щемит.
Вот смотри: тебе эта красота — за то, что тебя будут учить на инквизитора. И за то, что тебе воевать с адом. Учиться не впадать в панику и истерику, а вот это всё понимать и различать. Разбираться даже во сне, кто это пытается до тебя достучаться. Либо он тебе незнакомый друг и помочь хочет, либо адская тварь и приготовил ловушку. И вот у тебя учебник с защитой: кто это был, голодный дух? Или вампир? Или просто призрак? Какая от него полагается роза или звезда?
Мёртвого я видел только один раз в жизни, с год назад. Тяжёлая история, на самом деле. Какого-то жалкого и несчастного деда, явного пропойцу, ещё и хромого калеку, на нашей улице сбил мотор — и пока ждали карету скорой помощи, пока жандармы расспрашивали трясущегося водителя, я увидел, как мёртвый встал. Призрачный слабо светящийся силуэт отделился от скомканного тела и выпрямился, как не стоял при жизни. Наверное, только в молодости у него была такая стать. И я видел, как он стоял, задрав лицо, на окровавленном асфальте — и белый свет пал на него прямо с небес, а дух шагнул и растворился в этом свете.
Единственный случай, когда Дар доставил мне радость. Ну вот, увидел же я своими глазами, как Господь забрал несчастную душу в рай в неизречённом милосердии выше справедливости. Я очень сильно порадовался за бедного деда, свечу ему сходил поставить. Пусть ему на лоне Господнем будет лучше — на нашем свете ему точно было плохо.
Но это был совсем другой случай. И совсем другой мёртвый, не из кошмарного сна.
— Скажи, киса, — спросил я шёпотом, — мне ведь надо рассказать Шельду? Про парня-нежить?
— Ау-у! — сказала худенькая и ткнула меня головой в подбородок.
— Наверное, ты права, — сказал я. — Не буду говорить пока. Надо учиться разбираться самому. Не хватать взрослых за рукава. У него и так хлопот полон рот.
Я никому ничего не сказал.
Вставало семейство Шельда поздно. Я уже успел здорово проголодаться, я к тому времени, когда моя новая семья собралась в столовой, обычно уже на втором уроке сидел. А в замке с раннего утра что-то делала только прислуга.
Как тени. Не видно и не слышно.
Тётя Ириса совсем не такая. Когда она прибирается или гремит посудой в кухне — об этом в курсе все обитатели квартиры. И о её мнении по самым разным вопросам, от политики до воспитания детей — тоже все в курсе. И меня она норовила поймать и воспитывать при каждом удобном случае. А тут…
Горничная скользнула со стопкой одежды. И замерла, увидев, что я уже не сплю, а книжку читаю.
— Бельё мессира.
Не глядя. Тихо.
— Спасибо, — сказал я. — Положите сюда, пожалуйста.
Положила и выскользнула бесшумно.
Вчера, за ужином — тени. Сегодня утром те, кто убирает дом — тени. Никто не смотрит, никто не пытается разговаривать. Такие тихие, что в этом есть жуть какая-то.
Вот и на завтрак меня позвал этот… мажордом или кто он тут.
— Завтрак, мессир.
Тихо. В полупоклоне таком. Ни единого лишнего звука.
Они же совершенно обыкновенные люди! Ничего такого особенного я от них не чувствую. Что ж они так себя ведут, будто сами призраки? Это этикет такой? Или они боятся? Или что?
Нет, вообще, конечно, страшно. В чём-то. Всё-таки Пёс Господень, высшая власть, дальше уже Иерарх и сам Господь. Мне-то тоже бывает… страшновато. Но не до такой степени, чтобы вот так… Или им до такой?
Или они просто боятся место потерять, а я себе навыдумывал всякой чуши. Им же тут, наверное, платят как инженерам или чиновникам высокого уровня. И любой будет держаться за такую работу: всё-таки, не камень рубить на морозе, спокойно, уютно и жалованье отличное.
Эти размышления меня настолько успокоили, что я уже совершенно без всякого мандража пришёл в столовую. С худенькой. И сёстры меня немедленно обхихикали.
— Валиен и Ласочка — дружба навек, — выдала Рафка. — Ну всё, папа, теперь Ласка будет к Валиену ходить спать.
Шельд чуть улыбнулся и леди Лирма — тоже.
— К отцу зато приходит Рыжая, — сказала Лекса. — И больше никого не любит.
— Это правда, — сказал я. — Даже здороваться со мной не стала. Ужасно гордая и важная леди.
— А Пушинка, вероятно, отправилась в опасные странствия по чердаку, — сказала леди Лирма. — Я не видела её со вчерашнего дня. Если появится к обеду пыльная, то, видимо, снова охотилась на голубей в сторожевой башне.
— О да, — сказала Рафка. — Мышей в погребе ловить её светлости низко!
Они вроде совершенно непринуждённо болтали о кошках, как будто всё было очень хорошо. Но Шельд мне показался всё-таки встревоженным, мрачным и напряжённым, и я не глазами это видел. Глазами он сидел и пил кавойе без сливок и без сахара, с этой ашурийской пряностью, которая стоит аж десятку за пакетик — острый, горько-сладкий запах.
А вот с точки зрения моего Дара, ему было не по себе. Он наблюдал — и что-то его грызло.
И мне из-за этого толком не завтракалось, хотя подавали воздушные оладьи с ореховым сиропом. В другое время я бы мог их целую кучу слопать.
Шельд высказался, когда уже все доели.
— Сегодня, — сказал он, — придёт мессир Хэтрик, поэтому вам никуда не нужно, девочки. Он поможет тебе отработать формулы призыва малой стражи, Лекса… и Валиена посмотрит.
Это «посмотрит» мне не понравилось до приступа паники. Обычно так говорят про человека, который может решить сделать с тобой что-то предельно неприятное. «Дети, сегодня в школу приедет дантист и вас посмотрит» — и напишет маме записку, что мне надо лечить зуб. Лучше сразу застрелите.
Тем более что сёстры тоже как-то без энтузиазма встретили эту новость. Похоже, мессир Хэтрик, кто бы он ни был, их особенно не восхищал.
— Идите в лабораторию, — сказал Шельд. — Заодно Валиену её покажете. Мессир Хэтрик придёт… — взглянул на шикарный хронометр на золотом браслете, — через четверть часа. Зайдёт ко мне и поднимется туда.
Ну и всё. Он ушёл, леди Лирма улыбнулась, сказала, что к обеду будет что-то вкусненькое, и ушла. А я остался с сёстрами, у которых случилось неважное настроение.
— Ну во-от, — затянула Рафка. — Этот Хэ-этрик… «С одной стороны, с другой стороны…», а потом каждый раз папе говорит: «Девочка безнадёжная»!
— Ну так он эксперт, — фыркнула Лекса. — Ясно, что теперь отец хочет хвастнуть драгоценным Даром Валиена. Так и каждый бы на его месте! Он просто за нас боится, понимаешь? А если впрямь война, а вот случись что-то с отцом — и что с нами будет? На завод работать пойдём, куда-нибудь в военную алхимию — десять лет и морды нет, да?
— Фу-у! — тут же выдала Рафка. — С чего бы?
— С того, что в доме должен быть мужчина. В идеале — чтобы мог передать Дар по наследству, — договаривала Лекса, уже поднимаясь по лестнице. — Вот маме повезло, она вышла замуж за папу. А если бы её не взял одарённый, и хороший дом бы не помог.
— Так женщине нужен не брат, а муж! — хихикнула Рафка. — Нас возьмут, мы кр-расавицы!
То есть они болтали о глупостях, но о каких-то особенно тревожных глупостях. И на верхней площадке лестницы меня вдруг накрыла дичайшая паника. Я вообще не помню, чтобы когда-то чувствовал такой жаркий ужас. Всё внутри меня орало благим матом: туда нельзя! Нельзя туда! Жгло изнутри, горело!
Но как же нельзя, когда надо?
— Ты чего? — спросила Рафка. — Заходи, что ты встал.
Я вдохнул, попытался взять себя в руки, зажмурился — и шагнул за дверь. И стало ещё хуже, совсем паршиво. Я не мог себя заставить открыть глаза. Мне было даже не как курице на кухне — мне было, наверное, как телёнку на бойне!
Меня окружала сплошная смерть, старая, грязная, злая смерть.
Не как на кладбище — там… покой… следы всякого, что уже давно отболело и ушло в небеса. А… я даже не знаю, с чем сравнить. Я такого вообще никогда не чувствовал.
— Очнись, Валиен, — ласково сказала Лекса. — Что с тобой?
Что со мной… я видел молодого мужчину, голого, примотанного к бетонной свае колючей проволокой — и его жгут факелами, тыкают капающим огнём, страшные ожоги… кричит он так… ад…
— Просто глаза открой, — сказала Рафка.
Я открыл — и увидел его голову.
На обычном лабораторном стеллаже, металлическом и стеклянном, среди всякой алхимической посуды, реторт каких-то, пустых колб и колб, в которых было что-то под залитыми сургучом пробками, на подставке из чёрного тусклого дерева лежала высушенная голова мертвеца в сморщенной потемневшей коже. Глаза высохли в глазницах, а волосы уцелели. Опалённые с одной стороны.
И особый кошмар — что его самого, мёртвого, я тоже смутно, но чувствовал. Будто он всё ещё где-то горел — и от головы тянуло страшным теплом.
— Кто это? — спросил я сипло. Еле выговорил.
— Да не знаю, — очень легко сказала Рафка. — Мы не проходили ещё.
— Это для каких-то сложных обрядов, — сказала Лекса. — Тебя, наверное, будут учить, а нас — вряд ли. Мы же без Дара.
Для обрядов, подумал я. Ничего себе обряды.
Но я уже немного опомнился. Продышался немного, взгляд сфокусировался — и стало можно думать.
Вообще-то я алхимические лаборатории видел же. Даже у нас в школе была кое-какая, хоть и не слишком современная и шикарная. И я понимаю, что такое эти стекляшки, ёмкости с разными веществами, спиртовки и горелки для нагревания, всякие сложные штуки для выпаривания, для конденсации… И вот оно всё, оборудование для алхимических опытов.
Только это же не алхимическая лаборатория.
Потому что чертежи на пергаменте, висящие на стенах — это никакая не алхимия, это оккультная геометрия, как я сейчас понимаю. И от этого пергамента тоже… тянет… не так сильно, как от книги, но тоже человеческая кожа. Хоть не убивали для этого живых людей… но тоже мало радости. А на стеллажах — черепа, человеческие, кошачьи, крысиные, птичьи — наверное, вороньи… один — козы, по-моему. С рогами. Чёрные свечи. Ещё какая-то жуткая дрянь.
А пол — как школьная доска: матовое чёрное дерево… рисовать мелом?
— Лекса, — сказал я, — а это лаборатория для чего? Не алхимическая же.
— Алхимией мы тоже занимаемся здесь, — сказала Лекса. — Но больше — для оккультных практик, ты прав.
Вот так, да? Оккультных практик. Чернокнижия? В смысле, ведьмовства?
И этим, значит, вы занимаетесь здесь? И Шельд? Инквизитор? Пёс Господень? Вот этим?
Но спрашивать девочек — глупо. Хотя бы потому, что они относятся как-то… очень спокойно, совсем несерьёзно… Им не особенно интересно, они не углубляются и Дара у них нет. Спрашивать надо тех, кто понимает всё.
Вот тут-то я и почувствовал странное спокойствие. Безнадёжное такое. Всё равно мне деваться совершенно некуда. Мне просто придётся разбираться, вникать и как-то существовать со всем этим — с этим диким разбродом в башке.
Ладно, надо уже переставать быть ребёнком — и принять, что мир не такой, как казалось. Сложнее, страшнее… и обманывают все. И если зажмуриваться, отворачиваться, паниковать — никому этим не поможешь, даже самому себе.
— У нас просто в школе такого вообще не было, — сказал я сёстрам. — И похожего не было.
— Так простецам не положено, — сказала Рафка и хихикнула. — Они и не поймут без Дара!
Я кивнул. Это да.
И тут в лабораторию вошёл, видимо, Хэтрик.
Живописный. Лет сорока, ужасно похож на стервятника: в чёрном — и совершенно лысый череп, как костяной, глаза без цвета и острый нос, вылитый клюв. И если я думал, что страшновато смотреть на Шельда, то на Хэтрика — вообще невозможно.
Что-то в нём такое есть… когда увидел, с мысли соскочило: «тварь».
Это нехорошо и неправильно… или нет… уже не понимаю. Он, наверное, серьёзный чин при самом Иерархе, если с ним Шельд советуется. Но Дар его воспринимает как «тварь» — и всё.
Сёстры ему сказали: «Здравствуйте, мессир Хэтрик», — а он им кивнул, как учитель в классе, и уставился на меня своими белёсыми ледышками.
— Здравствуйте, — сказал я.
У него рот скривился. То ли брезгливо, то ли он улыбается так.
— Здравствуй, Валиен, — сказал он. От голоса у меня волоски на руках встали дыбом. — Неужели ты впрямь вырос в городе среди простецов… Удивительно.
— А что? — спросил я.
Вот интересно: Шельда я вчера испугался до полной паники, а Хэтрика почему-то не боялся вообще. Хотя понимал, что он по-настоящему страшный. Страшный и могущественный. Но никакого такого почтительного ужаса — только какая-то оторопь души.
— Тебе нравится в доме отца? — спросил Хэтрик.
— Многое нравится, — сказал я. Полную правду.
— Вот даже как… — Хэтрик сощурился, смотрел на меня как-то одним глазом, действительно по-птичьи. — А я подумал, что с тобой, наверное, непросто будет работать. Или ты не захочешь работать.
А я вдруг почувствовал, как изнутри снова поднимается этот жар. Растекается по венам с кровью.
— Почему не захочу, — сказал я. — Мне интересно. И важно. Отец сказал, что я пропустил много, но мне же узнать было негде. Мне нравится учиться, мессир Хэтрик.
— Забавно… — Хэтрик рассматривал меня остро и оценивающе. Я чувствовал: он хочет, чтобы я перепугался до истерики, чтоб меня с нарезки сорвало. Прямо ждёт этого. Но чем больше он ждал, тем мне становилось спокойнее. — А ты понимаешь, что тут происходит?
— Не всё и, наверное, не до конца, — сказал я. — Я же только вчера приехал. Я разберусь. Мне отец объяснит. Или сёстры.
Самое удивительное, что сёстры выглядели очень напуганными. Я так и понял, что они его побаивались и недолюбливали, но сейчас они, по-моему, видели то, что он для других приберегал, для таких, как я — и прямо запаниковали. А я подумал, что хорошо бы как-то спасти положение, и сказал:
— А вы поможете Лексе с формулами… ну вот этого… как его, Лекса? — и у меня даже хватило наглости улыбнуться.
— Призыва младших стражей, — нервно сказала Лекса. — Можно потом…
А у Хэтрика сделался такой вид, какой бывает у учителей, если они заподозрят, что класс сговорился и издевается. Такой злой и подозрительный.
Я подумал изо всех сил — если так можно сказать — что вот бы Шельд вошёл. Я подумал, что Шельд страшно чувствительный и, быть может, услышит, если позвать. И он впрямь вошёл, как раз когда Хэтрик уже почти собрался что-то сказать.
— Как дела? — спросил Шельд больше меня, чем Хэтрика.
Я и ответил:
— По-моему, хорошо. Но мессир, кажется, мной недоволен.
Хэтрик посмотрел на Шельда так, будто именно его и подозревал в какой-то изощрённой издёвке.
— Парень — белый, — сказал он. — Ты что, не знал, Ворон?
Шельд на него так взглянул… когда он злился на маму, вполовину настолько презрительно не смотрел. Предельное презрение, обращающее в ноль, изображал умело, любовно и впечатляюще.
— Ты думаешь, я позвал тебя, чтобы услышать об этом очевидном факте, Хэтрик? Это единственное, что ты можешь сказать?
— А чего тогда ты ждал⁈ — возмущённо спросил Хэтрик. — Чтобы я подтвердил его очевидно сильный и странный Дар? Да какая разница, Ворон! Он же белый!
— Да хоть в малиновую полоску, — сказал Шельд насмешливо. — Я вижу, сын не впустил тебя глубоко, так? Не рвётся сходу сотрудничать и не купился на твои трюки для новичков. Очень тебе признателен, дружище. Глубоко удовлетворён. Ты ведь засвидетельствуешь в Чрезвычайном Совете то, что увидел, не так ли?
— Что твой, так сказать… гхм… найдёныш — белый?
— И одарённый. Серьёзно. Сильный. М?
Хэтрик вздохнул.
— Да, — согласился он неохотно. — Всё это есть… если Совет примет белого.
— Моего сына? — удивился Шельд. — Тебе не очевидно, что он — из моего дома?
— Очевидно. Дар… сходный. Но… Ты можешь за него поручиться?
— То, что он здесь — и есть моё ручательство, — бросил Шельд, чуть пожав плечом.
— Я не буду с ним работать, — заявил Хэтрик. — С твоими девочками буду, с парнем — нет.
— Не работай. С ним буду работать я. Пойдём в мой кабинет, Хэтрик. Ты ведь сегодня будешь в Совете? Передашь Чериллу моё прошение и бумаги сына.
— Удивительный приступ родительской любви, — хмыкнул Хэтрик. — Но пойдём, я не отказываюсь.
— У меня сын с сильным Даром, — сказал Шельд с неожиданной улыбкой. — И он тебя шуганул. Если бы не работа, я бы сегодня вечером надрался на радостях.
Хэтрик передёрнулся от отвращения, встряхнулся, как гриф. Кивнул на прощанье — сёстрам, а не мне — и выскочил за дверь. А Шельд, прежде чем уйти, взглянул так, как ещё не смотрел ни разу.
Почти тепло.
Сёстры на меня накинулись, как всегда накидываются девочки, когда думают, что ты что-то нарушил. Ах, ну вот, теперь Хэтрик будет злой, а с ним ещё как-то общаться, а он и так не слишком добрый, будет заставлять зубрить и делать всякие неприятные штуки…
Иногда мне кажется, что сёстры почти взрослые… как я… а иногда — что в куклы им ещё играть. Они как будто не вполне понимают, что творится вокруг.
— А малый страж — это кто? — спросил я.
— Демон второго круга, — отчеканила Рафка. — Без присутствия, только влияние.
В нашей школе девочки, которые привыкли получать только «похвально», так Писание шпарят. Чётко, быстро, без остановки, особо не вдумываясь. И выражение лица такое же.
А Рафку научили вызывать демонов. Подумаешь.
И я уже даже не удивился и не испугался. Я просто проверил, и так уже понял.
Самое удивительное, что я как-то до странности успокоился. У меня в голове как будто сложилась загадочная картинка из кусочков — прямо со щелчками, раз-два… Кошмары мои. Некоторые проговорочки взрослых, случайные фразы, за которыми сразу кто-нибудь цыкал: «Тихо-тихо, ты что, молчи!» Отвратительный холодок вдоль спины, когда в незнакомый храм зайдёшь, просто по пути — а там почему-то… странно.
Вспомнить перекошенную физиономию законоучителя — и это тоже становится понятно. Он в инквизиторы рвётся. С еретиками бороться. С помощью всяких ведьмовских штучек.
Как можно бороться с ведьмаками с помощью чернокнижия, скажи-ка?
И что во всём этом самое удивительное: в этот момент я уже был практически благодарен Шельду. Потому что когда все вокруг благостно врут, начинаешь очень сильно любить того, кто расскажет хотя бы часть правды — даже если это как кипятком в лицо плеснуть. До ожогов.
И всё равно.
Я думал о том, как там мама. Беспокоился о ней очень. Но разговаривать я хотел не с мамой и не с наставником нашего прихода. И не с школьными приятелями точно.
С Шельдом.
Вот псих, скажи?
И когда вошёл бесшумный лакей-мажордом, поклонился, прошелестел: «Юного мессира ожидают в кабинете», — я обрадовался. Ждал — и обрадовался.
Какой-то недоброй радостью, но всё же… Вот сейчас меня уже окончательно добьют, и настанет кристальная ясность, холодный острый свет такой, стерильный, как в операционной — и всё, дальше уже…
Я не знал, что дальше. Но давнее враньё, страх и недоговорки хотелось с себя сцарапать, как коросту. До крови, до живого голого мяса.
Я влетел в кабинет Шельда чуть не бегом. А он ждал, стоя у окна. Ничем не занимался — ждал.
— Я проклятый, да⁈ — рявкнул я с порога.
— Остынь, — сказал Шельд. — У тебя Дар.
— И ты проклятый, да⁈ — выдал я. Мне уже было всё равно.
У него угол рта дрогнул. И я в полнейшем обалдении понял, что он удерживает не улыбку даже — смешок.
— Я — чуть более.
— Ты ведьмак! — рявкнул я. — Божий враг! Почему ты Пёс Господень, а⁈
Он не мог больше. Ему было дико смешно. Я видел, как он пытается не ржать — и это меня взбесило до предела. Забрало упало.
— Как ты можешь быть Псом⁈ — заорал я. — У вас же тут все служат аду! И ты! У тебя такой же хвост! Там черепушки крыс! И людей! Вы мелом чертите! Демонов вызываете же!
И всё. У любой выдержки есть границы. Его сорвало, он снова начал ржать. Как шпана, в голос, до слёз. А меня взбесило до предела, что он ржёт — и одновременно вот невозможно же ненавидеть человека, который смеётся…
И я замолчал. А Шельд смотрел на меня, вытирая глаза. Улыбался.
Казался сильно моложе. Ровесником моей мамы, а не мраморной статуей карающего вестника.
— Я такой смешной? — спросил я хмуро.
— Ты не просто белый, Валиен, — сказал Шельд. — Ты белый воин. И я дивлюсь злой насмешливости судьбы… или Господа… у Него совершенно недоброе чувство юмора.
— Как можешь о Нём говорить вообще! — огрызнулся я, но мне было…
Моя злость пропала с концами. Я просто чувствовал себя страшно уставшим, уставшим, потерянным и одиноким.
— Сядем? — Шельд показал на кожаный диван в углу у окна.
Рядом. Мог бы за стол сесть так-то… а я — на стуле, как посетитель. Не устроило его.
Ладно. Рядом.
— Ты спросил, как я могу говорить о Нём, — сказал Шельд, глядя в окно, в низкие серые небеса. — Я долго не говорил. Принято считать, что свою Святую Землю Он забыл… не видит… Ему мерзит, быть может… впрочем, Он в любом случае зрит, не вмешиваясь. Предоставив людишкам как-то барахтаться самостоятельно… Пожалуй, я в это верил, — и чуть усмехнулся. — Я рассуждал так: если Он и посмотрит, то ни на что хорошее Его взор точно не упадёт. Но вот нет.
— Что нет? — не понял я.
— Смотрит, — сказал Шельд с какой-то даже насмешливой нежностью, причём я так и не понял, в чей адрес, в мой, в свой или в Божий. — Слушает. И неожиданно даёт то, что у Него просят, с глубоко непредсказуемым развитием событий.
— Ты что-то просил у Творца⁈ — поразился я. — Ты веруешь?
— Я же проклятый, — усмехнулся Шельд. — Я не верую. Я знаю. Как и ты. Да, просил.
— Чего?
— Знака. Что эта трижды паскудная жизнь по горло в… ладно, не столько в крови, сколько в дерьме, имеет хоть намёк на смысл. Бывают такие моменты… когда всерьёз думаешь, не полезнее ли для мироздания и собственной душонки удавиться или пустить пулю в рот.
Ого, подумал я. И спросил, сильно снизив тон:
— И Он дал? Знак?
— Ага, — Шельд взглянул на меня. — Ты не догадываешься? Пришла твоя мать. Сообщить, что ждёт ребёнка. Смысл, судьба, Предопределение, бездна адова! Я ещё пытался бултыхаться — ан нет, не вышло. Куда ж я денусь, бедный я смертный… Видишь, кто ты есть? Соответствуй.
— Спасибо, — сказал я мрачно. — Я, значит, данный свыше смысл для ведьмака?
— А этого мало?
— Мне? А тебе бы? — я снова начал закипать. — Я вообще не понимаю, с чего бы Ему…
И осёкся. Шельд смотрел на меня с насмешливым удивлением:
— Хм, ты не только мне проповедуешь, но и Господу мог бы?
Вот тут и меня пробило.
Сначала я ржал, долго, задыхаясь, до слёз. Потом у меня, кажется, была истерика. У меня никогда раньше не было истерик, поэтому я не уверен — но я вправду чуть не задохнулся. И Шельд дал мне воды. Благо у него тут, на маленьком столе, хрустальный графин стоял и пара стаканов.
От воды стало легче. И в голове немного прояснилось. И Дар, внутренний жар мой, не сжигал, а грел. Я мог думать, что хочу, а Дару Шельд нравился.
Ну да, дом. Кровь. Что там ещё.
— Ты же не воображаешь, что я продам душу аду? — спросил я.
— Валиен, не так резко, — улыбнулся Шельд. — Бездна, я не могу столько смеяться, я отвык. Хватит меня смешить.
— Почему это смешно-то? — буркнул я, пожалуй, обиженно.
— Потому что ты рассуждаешь, как простец с первого курса духовной семинарии. Нет, ад бы, несомненно, купил тебя с радостью, но нам от этого не будет ни пользы, ни удовольствия. Ты можешь считать меня негодяем, сколько хочешь, но не стоит считать меня идиотом.
— Ладно, — сказал я. — Я понял. Что же делать мне?
— Наконец-то ты задаёшь правильный вопрос. Для начала — понять и принять себя. А потом мы начнём потихоньку изучать мир как он есть… Важно не дать себя сожрать, но ещё важнее не сожрать себя самому.
— Странные формулировки…
— Белый может легко это сделать, — сказал Шельд несколько даже печально. — Всех простецов учат чувствовать постоянную вину. За всё. За то, что они есть. Надеюсь, ты ещё не проникся этой идеей окончательно? Ты, например, виноват в том, что у тебя Дар?
— Ну… в какой-то степени…
— Нет! — отрезал Шельд. — Небеса решили за тебя. Ты не виноват, что у тебя Дар, что у тебя клеймо, что ты мой сын и сын Рэссы. Ты не виноват, что тебе пришлось оставить мать. Ты не виноват, что ты гражданин Святой Земли, это так, на будущее, может тебя накрыть этой темой. Ты вообще на данный момент почти ни в чём не виноват. Даже в том, что тебя подставил законоучитель — и то не виноват.
Он всё верно перечислил. Я бы грыз себя за любой пункт — а уж за Дар-то грыз привычно. И за маму, Шельд прав. Я даже заикнулся:
— Но мама…
— Сделала несколько больших ошибок, — сказал Шельд. — Именно она сама, лично, не спрашивая у тебя совета, их сделала. И я очень рад, что всё кончилось так, как кончилось. Этот плешивый баран, твой законоучитель, подставил тебя, как ни странно, очень вовремя. Могло быть хуже. А к Рэссе я сегодня отправлял посыльного с запиской. Она, несомненно, всё ещё огорчается и будет скучать по тебе, но она жива и здорова. Это главное.
Я вздохнул только.
— Да, — сказал Шельд. — Я тоже во многом виноват. И мне, конечно, за это ещё прилетит… — и вдруг снова улыбнулся. — Но я рад знакомству, Валиен. Я так не смеялся уже лет двадцать, если не больше.
— Из-за ада? — спросил я.
— Из-за ада? — удивился Шельд. — Почему? Из-за нашего лучшего из миров… а, ну да, тебя учили, что любые контакты с адом — абсолютное зло. И контакты с Сумерками — зло… впрочем, ты вряд ли знаешь, что такое Сумерки. Ад — всё оккультное, широко — всё, что не от мира сего. Кроме Господа. Одного, Вседержителя, Творца. Верно излагаю?
— Да, — я как-то немного замялся. — Так общеизвестно же…
— Святая Земля была вотчиной Вседержителя, — кивнул Шельд. — Местом Его силы и славы. Здесь творились чудеса. Поэтому вокруг Святой Земли сформировался Великий Север, каким мы его знаем. Под штандартами церкви Сердца Мира и Святой Розы — символов, данных Господом в том самом храме, где и сейчас можно увидеть Его лик, появившийся чудом на стене за алтарём…
— Да, — я слушал и никак не мог понять, к чему он клонит.
Зачем говорить вслух то, что все и так знают с младенчества?
— Власть церкви Сердца и Розы была велика… — задумчиво и как бы про себя сказал Шельд. — И как всегда в таких случаях её столпам хотелось больше. А тут ещё… многие считали, что Господь заводит себе любимчиков, наделяя их особым талантом, непонятно за какие заслуги. Блаженны, говорил Он, несущие Мой огонь в себе, потому что их вера укреплена знанием, как здание — фундаментом из твёрдого камня, а в душах их нет страха перед смертью, потому что нет для них смерти…
— Что это за цитата? — почти перебил я. — «Мой огонь в себе»⁈
— Из «Откровений» Ясновидящего Эдария. Запрещённая книжка.
Я выдохнул.
— Не Писание.
— Он знал. Как и мы. И, видимо, чувствовал, куда дует ветер. Когда наставника Эргла с его Божьим огнём обвинили в связи с адом и назвали проклятым, по святости Святой Земли прошла трещина. А когда Иерарх Аксир велел казнить его как выродка, отдавшего душу аду… треснул весь Великий Север. И начались церковные расколы, и превратили в кошмар обыкновенные войнушки за амбиции королей. Знаменитому духовному единству Великого Севера — если оно было когда-нибудь, а не представляло собою красивый миф с самого начала — пришёл конец.
— Я вообще никогда эти имена не слышал.
— Тебе нельзя было. Простецам запрещено это знать. У них бы мозги вскипели, если бы они хоть на минутку себе представили: власть Святой Земли стоит на давней, очень-очень давней связи Иерархов с адом.
— Так ведь это же только Дерек! — завопил я. — Который предал сан, погубил свою душу и был навеки проклят во имя Сердца Мира и Святой Розы же! Его же Господь покарал, когда собирались венчать одержимого Алвина с Джинерой Златолесской! А прекраснейший государь Эральд закрыл адские врата чистотой своей души же — и потом Совет Преосвященных избрал Святейшего отца Ительма… который вернул святость небесному престолу… — и остановился.
Шельд слушал очень внимательно и насмешливо.
— Ну? Что же тебя остановило, Валиен? Продолжай.
— Так… — я замялся. — Это ведь нам преподавали на истории же… для простецов, да?
— А у тебя по истории было получше, чем «посредственно»?
— Да «изрядно» просто!
— Хорошо, — сказал Шельд. — Хорошая память — полезная вещь. Но вот это всё теперь попробуй воспринимать как детскую сказку. Красивую и добрую. Которую рассказывают детям, чтобы они спокойнее спали по ночам.
— А на самом деле?
— На самом деле — трудно сказать… — Шельд снова взглянул в окно. Тянуло его взгляд хмурое и тяжёлое небо. — Очень может быть, что я упускаю нечто важное. Расскажу лишь то, что знаю точно. От очевидцев.
— Так почти сто лет назад же…
— Вампиры живут и дольше.
— Вампиры…
— Об этом потом, — Шельд сделал нетерпеливый жест. — Приходится говорить о самых азах. Пока тебе надо запомнить только, что дети ночи — часть Предопределения и Божьего замысла, а не адские твари… и что в Святой Земле до изумления хорошо, так это Сумеречный Князь с его свитой. Правда, их мало… и за ними охотятся… но они умеют за себя постоять.
— Вампиры — часть Промысла⁈
— Валиен! Так мы никогда не дойдём до сути.
Я замолчал, хотя вопросы лезли из меня сами собой. Шельд уже хотел продолжать, но тут вошёл его тихий мажордом.
— Прошу прощения, мессиры. Мессир Шельд, вы просили напомнить о визите к Преподобному Торну. Мотор у подъезда.
— Эх… благодарю, иди, — сказал Шельд с досадой. — Ну вот. Валиен, мне пора уходить. Продолжим беседу вечером. А пока… ну вот, хочешь развлечься? Почитай газеты!
Взял со своего стола несколько газет, бросил на низенький столик у дивана, кивнул мне и вышел.
Ничего себе — развлечение, подумал я, наверное, с такой же досадой. Был удивительный разговор, потрясающий, о таком все молчат в тряпочку или вовсе не знают… а вместо него — дурацкие газеты. Не видел я газет! Каждый божий день, в школе, перед началом уроков кто-нибудь из нас читал газетную передовицу и международные новости. «Десятиминутка общественной жизни». Почему-то всегда такая скука, что челюсти сводит…
Но вдруг я сообразил: это же не наши газеты!
Это же… Звезда и якорь вместо Сердца и Розы, шрифт какой-то странный… «Заря побережья»! «Ветер с моря»! А эта — «Новое время», но это же не наше «Новое время», эта хищная птица на гербовом щите — Перелесье же!
Вот этого я в руках не держал никогда. Потому что это же не просто чужие газеты — это газеты держав, которые после Войны с адом оказались под его властью полностью.
Эти газеты читать — всё равно что еретические книги. Строго нельзя. Ну так их и взять-то негде… но если кто-то раздобыл, должен отдать законоучителю или наставнику, не читая. Потому что там может быть подлая ложь о Святой Земле, во-первых, а во-вторых, зачем тебе знать новости из адской жизни, правда?
Очень, конечно, интересно. Причём ложь и адские новости — совершенно одинаково ужасно интересны. До невозможности. И мне их дал сам Пёс, до которого любому наставнику и законоучителю как до луны пешком.
И я их открывал — у меня даже в животе холодно было от ужаса и предвкушения.
И вот просто в полной мере я получил! Что хотел и даже больше многократно!
«Ветер с моря» взял, из Прибережья газета. Там королева — Адская Кукла, мёртвая, которую подняла некромантка Чёрная Карла. Их все зовут «Ведьмы с побережья», им служат мертвецы, у них армия мертвецов, в общем, нам очень повезло, что они с нами по суше не граничат. Но они могут и с моря напасть: у них субмарины есть, подводные корабли с мёртвыми экипажами. Моряки-утопленники, прикинь? — и ими командуют морские демоны.
А на передовице прямо — светокарточка Куклы.
Очень-очень красивая фарфоровая кукла, даже удивительно, насколько: лицо не как у кукол или там у манекенов, а как у живого человека. Но видна такая трещинка еле заметная, от уха к углу губ — рот открывается на шарнире. Нет, правда ужас.
Говорящая кукла. Как очень красивая девушка. Белокурая, в белом платье… А рядом довольно жуткая тётка, худая, в тёмных кудряшках, горбоносая и взгляд недобрый. Сидят в креслах рядом — ну точно, Ведьмы с побережья как есть, или, вернее, Ведьма и Кукла — и у тётки, ладно, у Чёрной Карлы на коленях игрушечная собака, не совсем маленькая, но и не большая, а как златолесская борзая примерно. Видно, что сделана из собачьего скелета и каких-то металлических штучек, здорово сделана, глазки вставлены, уши приделаны, язык… но из мёртвой собаки… смотреть — жуть берёт. Ну да, на газетных карикатурах обычно рисуют не игрушку, а просто собачий скелет оскаленный, всем известно, что у Чёрной Карлы — мёртвая оживлённая собака… но я, честно говоря, уже думал, что это тоже враньё…
Оказывается, правда.
В общем, даже трудно присмотреться, кто там ещё сидит-то вокруг — такие они обе колоритные, Ведьмы.
А вокруг обычные всё-таки люди. Молодые парни с приятными лицами.
«Государыня Виллемина и король Рэдерик Перелесский продолжают работу над грандиозным проектом по созданию речных портов на реке Синяя Лента. Столичный порт за последний год уже принял в общей сложности более ста тысяч тонн различных грузов, в частности — товары из Перелесья, что перегружаются здесь на морские суда для доставки на Чёрный Юг. В недалёком будущем…» — ну какие-то там у них прекрасные перспективы в этом самом будущем. Как у обычных людей в обычных странах, как всегда пишется в газетах.
Делают вид, что у них там идёт самая обычная жизнь. И с Чёрного Юга через Благие Воды, а потом по реке Синяя Лента возят зёрна кавойе, розовое и лавандовое масло, ещё что-то там, а из Перелесья — какие-то технические штуки, даже электрогенераторы. О будущей войне — ни ползвука вообще. Делают вид, в общем, будто страшно заняты всеми этими перевозками по речке всякой ерунды…
Дальше — ещё что-то про флот, про дальние экспедиции, мимо, не особо интересно, их морские дела, понятно. На светокарточках корабли, какие-то странные сооружения… О, вот: «Сухой док столичной верфи», — ну ясно, строят кораблики. И военные суда, конечно, тоже. На других светокарточках какие-то тамошние важные господа, а между ними — ещё фарфоровая кукла, кукла-мужчина! Точёное лицо, как на древних портретах, причёска старинная, тёмные кудри сзади завязаны бантом — но одет в современный костюм, очень шикарный. Имена подписаны, но не понять, кто есть кто — по-любому, у куклы нормальное человеческое имя. А подпись такая: «Мессиры Валор из дома Поющих Ив, Кэндиш из дома Холодной Росы, Энгель из дома Прилива и Лашар из дома Закатных Зорь на международной конференции по некромедицине и эстетической хирургии в Столице, в день Святой Элиды».
Что такое «некромедицина»⁈ От чего трупы лечить⁈ Мёртвому припарки…
Но этот самый Валор давал интервью газете. Я начал читать — и окончательно впал в шок.
«Я уже реликт, — сказал мессир Валор нашему корреспонденту. — Такие протезы тела, как у меня, как у экипажа первого „Миража“ и героев Синелесского рейда, уже вчерашний день. Они остались в героическом прошлом, в суровом и страшном времени войны, когда мы ценили простые и прямые функции. Протез как оружие. Сейчас изменился мир — и меняются возможности. Даже мой протез очень основательно модернизирован, если сравнивать с самой первой моделью. Совершенно другое дело, поверьте! А совсем новые материалы позволяют нашим товарищам по несчастью жить практически такой же жизнью, как и до катастрофы, да и внешне выглядят далеко не так экзотично, как первый „фарфор“…»
Протезы тела⁈ Так это прямо с куклой интервью, что ли⁈
Я закопался дальше, но дальше ничего про это, как назло.
Громадная статья о проекте «Акула и ласточка». Курируют принц Гелхард и какой-то Жейнар из дома Штормового Ветра — и светокарточка их, наверное. Принца я опознал, уже видел его рядом с Куклой на передовице, совсем молодой, светловолосый, лицо заострённое и неправильное, но почему-то симпатичное. А Жейнар — старше, ему, наверное, за тридцать уже, ярко улыбается, в авиационном шлеме и в очках в золотой оправе, вот же умора… Я попытался вчитаться в то, что они там затеяли. Речь шла о Граничном Меридиане, о том, как его преодолеть… ну невозможно, вроде уже доказано… но вот нет, им вот важно посмотреть, что там, с другой стороны земли. Волны на Граничном Меридиане не дают проплыть судну — так вот эти психи решили использовать аэропланы и субмарины, у них расчёты, макеты… вообще-то, очень интересно. Могучий проект так-то… и я даже на секундочку пожалел, что у нас ничего такого нет… во всяком случае, я не читал, чтобы наши делали.
В учебниках написано просто: Граничные Меридианы делят землю пополам и природная аномалия не даёт возможности попасть из нашего полушария в другое. Божья воля, вероятно. И только. А на побережье вот строят субмарины, аэропланы, чтобы взлетать с воды и садиться на воду…
Завидовать плохо.
Новости культуры я просматривал мельком. Ну, балеты, оперетты… Выходит новая светолента «Тритон и рыбачка», комедия… съёмочная группа использовала для работы новейшие камеры для подводных съёмок и технологию монтажа…
На последней странице — смешные картинки, календарь и объявления. «Продам костяшку, гражданскую, „Рысак“, только некромеханика, без брони, глянцевое покрытие, встроенный аккумулятор, двойное седло, почти новая, спрашивать такого-то». «Куплю подержанную швейную машину». «Адвокатская контора Лорина, нотариус и медиум, документальное подтверждение воли призрака, обращаться по адресу…» «Новейшая коптильня для рыбы, удобная в использовании, не занимает много места, сделаем на заказ…» «Сдаю номера командированным военным, только фарфору, живым не тревожиться, особые условия, обращаться…»
Всё это меня как-то оглушило, ошарашило… Так странно… с одной стороны — ну вот же, у них там впрямь ад, всякие адские штуковины вот так просто ходят по улицам, мертвецы с фарфоровыми лицами дают интервью… а с другой — интересно, а почему у меня такое ощущение, что о них всё равно врут?
Да, ад. Но как-то не так. Не так, как мне почему-то представлялось после наших газет, после уроков и этих «десятиминуток общественной жизни»… хотя они вроде говорили полную правду!
Я почувствовал, что у меня заходит ум за разум, и отложил прибережские газеты пока в сторону. И взял перелесские. Перелесцы — предатели. Они были нашими вернейшими союзниками в той войне, но предали и переметнулись, благого государя Рандольфа предательски убил его же маршал, стал диктатором, заключил с прибережцами подлый сговор — и вот тогда-то они всё и поломали. Надругались над церковью Сердца и Розы, убили Святейшего отца Химеля, приехавшего с гуманитарной миссией, убили Преподобных его свиты и короновали внебрачного — Боже, ну вот как об этом думать-то теперь? — сына Рандольфа, одержимого дурными силами.
И всё. Там теперь творится постоянный кошмар, то у них бунты, то они устраивают пограничные стычки, то диверсии. Говорят, почти все диверсии и саботаж, от которых у нас происходит что-то нехорошее, организуют перелесцы. В общем, тут всё ясно, кажется: веру они, значит, растоптали, вернули язычество с кровавыми жертвами и прочими ужасами, ничего святого у них нет. Я видел кошмарные архивные светокарточки с какими-то огромными дохлыми чудищами, с убитыми людьми — они там в центре города на балконах людей вешали, стреляли, закрывали в пивных и жгли живых… В общем, там-то был полный и настоящий ад, вообще без вопросов.
Но всё-таки.
Я хотел взять их «Новое время», но заметил «Перелесскую сойку» — рядом с названием нарисована наглейшая птица в берете и со светописцем, висящем на ремешке на шее. Сойка — мерзкий газетёр! Проныра такой! Рассмешила меня. Но уже передовица — ого!
Вот прям — ого!
«Перелесье празднует Урожайное Полнолуние!» — прямо так и пишут. Громадным шрифтом. Языческий праздник. Живых барашков резали на каменных алтарях, интересно?
«Всё Перелесье празднует любимый осенний праздник! За радостным днём, когда в храмах Сердца Мира и Святой Розы прошли службы во имя Блаженной Ифры Осенней, наступила прекрасная ночь, когда дети Отца Лесов жгли костры в помощь луне и молились на берегах рек. Наш прекраснейший государь Рэдерик сам разжёг главный костёр столицы, на городской площади, напротив храма Отца Небесного на Розах — и горожане до утра пели, плясали и пили яблочный эль. В праздничной речи государь сказал: 'Праздник Урожайного Полнолуния снова становится символом братства и единства всех перелесцев, независимо от веры и одарённости. Мы все — добрые соседи друг другу, родичи, друзья и дети Великих Лесов…»
Это было почище живых мертвецов, вот честно.
На светокарточке — их король с факелом, огонь отражается в глазах, широко улыбается, а рядом — Преподобный какой-то, тоже лыбится во всю физию, в парадном облачении, с Оком Господним прям… И эти весёлые психи вокруг, горожане, еретики и язычники в одной куче… Нормально.
Я полистал. Праздничная газета, особый выпуск. Рецепты яблочных пирогов, оладьев с яблоками… на светокарточках все пироги украшены узором-ёлочкой, как на тех алтарях — ну да, ну да. Причём, видимо, и нормальные верующие у них там во всём этом участвуют, едят эти пироги в ёлочку, вкусно же… Господь зрит, не вмешиваясь…
Что у них там так — это даже в школе не говорили. Потому что чересчур.
«На заболотской границе по-прежнему неспокойно. Заболотцам не впервой устраивать провокации перед большими праздниками: они надеются, что сумеют испортить нам радость кровью и скорбью. Но они снова просчитались: группа диверсантов была обнаружена патрулём пограничников-бронебыков. Завязался короткий бой, в результате которого заболотцы отступили, предположительно потеряв троих убитыми…»
Кто такие бронебыки? Заболотцы — понятно… вернее, ничего про них не понятно. То про них говорят, что они сбросили гнёт Перелесья и пытаются по-новому строить жизнь, а мы им помогаем, то — что они еретики и адопоклонники, от них одни неприятности, они устраивают провокации на границах — не только перелесских. И у них там без конца меняются правители — короля нет, а этих их диктаторов то смещают, то убивают, никак не запомнить имена.
Видимо, кто-то из диктаторов нам лоялен — такие относительно приличные люди — а кто-то совсем нет. Сейчас у них кто-то лояльный: последний раз на «десятиминутке» говорилось о помощи, потому что в Заболотье был неурожай и теперь многие голодают.
Я вдруг подумал: в Заболотье голодают, а их соседи в Перелесье пироги с яблоками едят. И празднуют Урожайное Полнолуние. Всё у них, похоже, с урожаем в порядке. Ерунда какая-то получается…
Но додумать до конца не получилось. Дверь в кабинет бесшумно приоткрылась, мажордом Шельда вошёл и поклонился:
— Юного мессира ожидают в гостиной.
Честно говоря, я бы ещё почитал. Не хотелось уходить. А тут ещё заглянула Рафка:
— Ну что ты тут сидишь с газетами⁈ Дедушка приехал!
И меня резко кинуло в жар. Но уже точно нельзя было не идти.
Мне очень не хотелось общаться с этим мессиром, кто бы он ни был, без Шельда. Вот очень. И всё внутри жгло, жар поднялся до горла. Но Рафка меня чуть не волоком тащила.
Я всё-таки спустился в гостиную за ней. И увидел, что там и Лекса, и леди Лирма — и что дед-то не мой, а их, сестёр. Потому что этот мессир точно был отцом леди Лирмы, а не Шельда. Белый. Не седой, а именно что белый.
Мы с ним взглядами встретились, когда я ещё стоял в дверях — и я опять как-то слишком многое понял.
Во-первых, что этот статный и белоснежный мессир, у которого глаза такого же рубинового цвета, как у ручных белых мышей, мне совершенно не рад. Лицо бесстрастное, взгляд спокойный — а внутри сплошное раздражение. Недовольство. И мной, и, кажется, Шельдом — но это уж не наверное.
Во-вторых, что он вообще оценивает, стоило ли оставлять меня в живых. Он это так… не знаю… очевидно, наглядно, прямо громко думает, что я почти слышу.
А Рафка радостно сказала:
— Дедуля, а вот Валиен!
А мессир дед смерил меня взглядом и сказал леди Лирме:
— И в кого это белые в роду у Шельда?
Леди Лирма рассмеялась:
— Ну уж не в самого Ворона! И ты не должен сердиться на него, папочка.
— Парень с Даром, это правда, — сказал дед. До изумления молодо выглядел для деда, и я подумал, что это очень нехорошо, а почему — не понял. — Но его воспитывали простецы. Не знаю, как вы будете это исправлять. Понимаешь, Лирма, он ведь не оттого белый, что есть какие-то природные предпосылки, ты права. Не в отца же! Он просто воспитан послушным скотом. И как ты будешь учить этого зайчика охоте на волков? И кушать мясо с кровью? Он не сможет. Слабый.
Вот так даже?
Нет, не было мне страшно. С тех пор, как я наорал на Шельда — что-то во мне сильно изменилось. Видимо, меня плохо учили заменять гнев чувством вины. Виноватым я себя не чувствовал ни секунды. Уж перед этим белым дедом — точно.
— Вы знаете моё имя, мессир, а я ваше — нет, — сказал я.
— Я Орин из дома Белого Зверя, — ответил он нехотя.
«Белой Крысы!» — подумал я радостно и сам удивился, какой я, оказывается, вредный тип. Вот почему Лирма — Крыса. По отцу. Прости мне Господь.
— Я рад с вами познакомиться, — сказал я. — Только мне кажется, что вы ошибаетесь.
— В том, что ты гораздо белее, чем я? — ухмыльнулся Орин. — Изнутри, дитя, изнутри. Это не исправить никакими красками. Белые — слабые, ведомые, зависимые. Корм.
— И король Эральд? — спросил я.
Совершенно не ожидал такой реакции. У Орина судорога дёрнула щёку.
— Ты это в приличном обществе не ляпни, — сказал он с отвращением.
Меня занесло.
— Чтобы благородные мессиры не испугались? — спросил я самым наивным тоном.
Сёстры смотрели на меня во все глаза: удивились. Лирма хмурилась. А Орина я, кажется, просто поразил. Он рассматривал меня как удивительную невидаль.
А я спросил:
— Мессир Орин, а Белый Зверь — это какой зверь?
— Знаешь что, — сказал Орин, щурясь, — будь ты моим сыном, я бы заставил тебя препарировать кошку. Впрочем, собаку.
— Интересно, — сказал я, — а в чём собака виновата? Когда на кого-то злишься, препарировать надо его тогда уже. А не собаку и не кошку, которые ни при чём.
— Ты просто боишься крови, белый, — бросил Орин.
— Ничуть, — сказал я. — Я просто думаю, что вы говорите несправедливо.
Лирма всплеснула руками:
— Не здесь, я прошу! Ковёр!
— Хорошо, в лаборатории, — сказал Орин. — Поглядим, чего стоит весь этот дурной форс.
Я только пожал плечами.
— Сумасшедший, — восхищённо шепнула Рафка.
— Пока спесь не сбили, — сказал Орин.
— Попробуйте, — сказал я.
Почему-то он думал, что мне будет плохо. А мне совершенно неожиданно было хорошо! Я даже удивился, насколько хорошо! Этот жар, Дар мой, горел, полыхал во мне, но не жёг, а разлился по всем сосудам жидким огнём, как какой-то сказочный эль! И щёки загорелись. Мне было весело, зло и весело. И главное: я вдруг вспомнил запрещённую книгу, которую цитировал Шельд. Этот жар внутри — это же Божий огонь!
Что бы вы все ни думали — Божий. Огонь.
В этот момент я был Шельду благодарен всей душой. Этой цитатой он просто клетку сломал, в которой я был заперт все эти годы.
Орин пошёл в лабораторию — и я пошёл. Что я там увижу — уже знал, был морально готов. И вот что: я не испугаюсь ада, думал я. Эральд не испугался — и я не испугаюсь, как бы ни повернулось. И буду драться, если что.
Хотя в лаборатории было очень мерзко. Но Дар горел во мне — и я просто остановился напротив Орина и смотрел. Ждал, что он будет делать.
А он вытащил из ножен, скрытых в рукаве, нож с костяной рукоятью — и протянул его мне.
Человеческая кость, подумал я. Это была рука. Кость руки.
А на стеллаже, рядом с черепом козла, лежал обычный ножик с потемневшим лезвием и деревянной ручкой, замотанной полоской залоснившейся кожи. Я его взял.
И сказал:
— Спасибо, мессир Орин, у меня есть. Что делать-то?
Орин усмехнулся. Хотел снисходительно, но почему-то получилось… как-то иначе. Изобразил, обозначил ухмылку. И взял с того же стеллажа черепушку, наверное, крысы — по зубам похоже, жёлтые такие длинные резцы.
Челюсть с верхней частью черепа кто-то скрепил проволочкой.
— Храбрый и сильный? — спросил Орин, протягивая черепушку мне на ладони. — Ну, подвигай его.
Я взял черепушку. Лёгонькие косточки, уже совсем засохшие. Да, крыса. Подвигать?
— Что смотришь? — спросил Орин презрительно. — Впервые видишь? Впусти Дар в него. Дай своей крови.
Крови — это правильно, подумал я. Когда идёт кровь, хоть чуть-чуть, всё обостряется, мир становится чётким и ярким, зрение — острее и точнее, думается легче. Хорошо.
Я отложил в сторонку черепушку. Посмотрел на руки, на нож — и надрезал левую ладонь, сбоку, немного.
И кровь вспыхнула на ноже! Засветилась, как спиралька в загорающейся электрической лампочке — красным, огненным, рдеющим! Так удивительно!
Божий огонь, подумал я восхищённо. Упоённо! И взглянул на череп.
Увидел его как-то странно, совсем особо — будто могу впустить в него этот рдеющий свет, этот ток. И впустил!
Давай, думал я, давай, щёлкни! Ну, щёлкни!
И черепушка щёлкнула челюстями!
— Здорово! — заорал я. — Смотрите, мессир! Так, да⁈ Так⁈
И ещё разок — щёлк!
И взглянул на Орина. А он щурился и морщил лоб — и наблюдал внимательно и напряжённо.
А я — ещё раз: щёлк! Щёлк! И чувствовал, как моя физиономия расплывается сама собой! Наверное, в довольно-таки идиотской улыбке — но я ничего с собой поделать не мог.
— Хм… — пробормотал Орин. — Любопытно. Ты раньше — никогда?
— Не-а! — сказал я. Так и лыбился радостно. — Здорово же, да?
— В своём роде здорово, — сказал Орин, качая головой. — Может, Шельд и прав…
— Да точно! — сказал я без тени сомнений. — Не «может», а даже не сомневайтесь, мессир. Отец прав на все сто!
— Что за идиотский жаргон — «на все сто»! — сморщился Орин. — Ладно, кости ты двигаешь. Но это не всё. Убей.
— Кого?
— Найди кошку.
Сразу убил мою радость. Одним ударом.
— Знаете, мессир Орин, — сказал я, глядя ему в лицо, — это и глупо, и жестоко. И убивать кошек своего отца я точно не буду. И вам не дам, понятно⁈
— Ты мне грубишь⁈ — поразился Орин.
— Вы ж говорили, что я слабый, — сказал я.
Злился я ужасно. Я вообще за эти два дня злился больше, чем за целый год, наверное. Шельд велел мне не чувствовать себя виноватым за то, что я не делал — и я как-то очень легко это понял. И мне было странным образом хорошо от злости. И Дару хорошо. Будто эта злость срывала с нас с Даром какие-то цепи и верёвки.
— А ты сильный? — презрительно спросил Орин.
— Не знаю, — сказал я. — Но если бы я сейчас побежал убивать кошку отца и мачехи, потому что вы приказываете, это бы точно доказало, что я слабак и подонок. А вы, может, этого и хотите?
И Орин вдруг улыбнулся на целый миг. Очень нехорошо. Ну вот, знаешь, есть такая особая улыбочка, которая сама выскакивает у иных людей, когда скажешь вслух то, о чём они с удовольствием думают. Орин её сразу превратил в брезгливую гримасу, но я успел заметить.
— Убить слабое существо — это никакая не сила, ясно? — сказал я.
— Нет, я не ошибся, — довольно гадко ухмыльнулся Орин. — Ты белый. И простец по натуре.
— Да и пусть! — мне просто хотелось скалиться и рычать. — Я не хочу вам нравиться.
— Ты никого не сможешь убить, — сказал Орин. — Тебе ни к чему смертный Дар, деточка.
И вдруг мне стало очень смешно. В этот момент я понял, почему Шельд иногда ржёт: когда кто-то с пафосом вещает какие-нибудь глупости, в которых твёрдо-натвердо уверен! Я просто прыснул, мне было не сдержаться.
— Я сказал что-то смешное⁈ — прошипел Орин почти как мой школьный законоучитель.
— Да ну, — сказал я. — Спасибо, мессир Орин, я понял, как кости двигать. Вы меня научили. А теперь я пойду, пожалуй. Мне отец там почитать оставил интересное. И думать вы можете что хотите. Не хочу я вам ничего доказывать.
— Я тебя не отпускал, — нажал Орин.
— А я что, у вас служу? — удивился я. — Мы, если честно, даже не родственники. И знаете, я не буду вас спрашивать, если мне вправду понадобится кого-то убить. И по-моему, это будет не кошка.
И я взял да и ушёл.
Отворачиваясь к дверям, я ещё миг видел, какая у Орина физиономия была. Потрясённая. Но оборачиваться, чтоб посмотреть — нет уж, увольте. Мне наплевать.
Он, значит, умеет убивать Даром, да? Меня не убьёт.
Не понимаю, почему я так решил. Но просто точно это знал. Наверное, потому, что когда опасно, мой внутренний жар прямо стеной вставал, в горле жёг, а сейчас опустился и лёг куда-то под рёбра, грел в животе, как кавойе с пряностями.
И я уже успел дойти до кабинета отца, когда понял: я ж победил Орина, слушай! Каким-то образом, сам не понял, каким — но точно!
Я сел на диван, где с отцом сидел. Пачка газет так и лежала на столике, но мне было не сосредоточиться. Орин мне ужасно много всего объяснил про жизнь в этих сильно аристократических кругах. Сперва надо было во всём этом разобраться, а потом уже читать про международное и политику.
Политика не убежит.
А вот то, что они могут убивать, если просто хотят убить… Я ведь понял, что Орин имел в виду, как он собирался заставить меня убить кошку. Разрезать руку — и вот этот красный внутренний свет…
Я посмотрел на руку — совсем забыл про порез. А пореза почти и не было, только светлый рубец, как от старой царапины. Вот оно как, значит…
Вот как Шельд собирался убить меня внутри мамы. Разрезать руку — и…
Так-то да. Мог бы и не спрашивать у мамы. Она бы не поняла, что случилось.
Вот такие они, значит. Псы. Охрана Иерарха. Впрямь, реально — карающая длань. Слушай, они могут убить кого угодно. Вообще кого угодно. Просто захотеть — и убить. Может, с кем-то из «коллег», как отец говорит, ещё пришлось бы повозиться, но вот простеца…
Обычного человека. Просто обычного человека. Просто взяли и убили. Походя.
Как Орин хотел меня заставить кошку убивать. Да сейчас! Бегу уже, только штаны подтяну. Гад… нет, я не о том. Я о том, как это просто.
И у человека нет защиты. Как и у кошки. И какая им разница — человек, кошка…
Получается, я видел троих Псов. Орина, Хэтрика и отца. И только отец — не гад.
Думаешь, я пытаюсь его защищать? Потому что он мой отец? И потому что он мне за два неполных дня уже ближе, чем… отец… отчим… чем Хольриж?
Нет. Кажется, нет.
А потому что он про меня думал «бессмысленный комок» и «ошибка»… и я ему мешал… и он хотел себя убедить, что всякие знамения ни при чём… и злился… и мог просто разрезать ладонь… И не стал.
Скажи, Хэтрик пощадил бы? В такой ситуации? А Орин?
Не уверен.
И тут в кабинет сунулась Рафка.
— Ну вот что ты удрал? А обед?
Не прислали мажордома, надо же. А ведь слуги всё знают. Знают, что отец может просто разрезать ладонь — ну вот рассерди его только. И всё.
Им же очень страшно. Бывает, наверное, вообще нестерпимо. А каково тем, кто Хэтрику служит? Ой, а если они видели что-то такое…
— Валиен! — возмутилась Рафка. — Ты вообще где? Ты меня слышишь?
— А?
— Ты обедать пойдёшь?
— Прости, — сказал я. — И перед леди Лирмой извинись, пожалуйста. Я не хочу вообще. Так можно? Не хочу есть, не голодный, такое чувство, что только что завтракали… и знаешь, отца хочу подождать.
Я так и прождал отца до вечера. В его кабинете, с газетами и с кошкой Лаской. С моей Худенькой. Она меня полюбила, а я её.
Я с ней разговаривал. Она по-человечески не умеет, но понимает… я-то её понимал хуже, но надеялся со временем разобраться. А пока я ей говорю: ты смотри, какая удивительная штука! — а она: аур-р! Ну и славно. Отличная беседа, по-моему.
Иногда в одиночестве очень хорошо. Чудесное ощущение, что все от тебя отстали. А кошка сильно лучше многих людей — и собеседник просто отличный.
— Вот, киса, — говорил я ей, — я никому не дам тебя обижать. Ты моя киса, да? Моя?
А она: аур-р! — и в подбородок меня — тык! Дружочек мой, всё понимает отлично.
Я нашёл у отца на столе красный карандаш и механическую точилку с ручкой, заточил и стал черкать красным всё интересное в газетах, чтобы потом легче было искать и спросить. Только праздничный выпуск «Перелесской сойки» не стал расчерчивать — его проще было просто закрасить красным целиком.
А вот в других газетах хватало… Нет, полно простых и обыкновенных вещей. Как у нас. Но всякого удивительного и такого, что я сходу понять не могу — пожалуй, побольше.
Поразило в прибережской газете: «Любовь и подвиг: случай в Западных Чащах». На светокарточке лихой военный, чёлка длинная, как прибережцы носят, форсят, на кителе орден и значки какие-то… но вот с лицом что-то странное… И обнимает его девушка в его же фуражке набекрень… Я долго присматривался, пытался понять, что с ним не так, всё-таки, газетные карточки — не очень чёткие. Но понял только когда стал читать.
'Чрезвычайная группа Особого Отряда её величества патрулировала опасные места в полосе отчуждения в районе Серого Брода. Внезапно бойцы ощутили присутствие бестелесной адской сущности, а капитан-некромант Талиш из дома Летящей Звезды сумел её разглядеть. Такого рода демоны, как считают эксперты, особенно опасны — именно потому что их практически невозможно поразить обычным оружием. Причём тварям всё равно, живой человек перед ними или некромеханический боец — они одинаково смертельно опасны для всех людей с живой душой.
Сложность положения заключалась ещё и в том, что для обряда, уничтожающего опасную тварь, всегда требуется кровь. И мессир Талиш использовал для боя с демоном и ради спасения своих товарищей то самое сенсационное изобретение, о правомочности и нравственности которого в последнее время столько дискутировали в прессе.
Он нанёс жертвенным ножом удар себе в грудь — куда его невеста вложила сосуд, наполненный её законсервированной кровью! Отважный поступок воина и беззаветная любовь его подруги стали оружием группы — и загнали тварь-убийцу обратно в ад!
Произведя зачистку опасной зоны, группа вернулась на базу в Чащобье, где мессиру Талишу была оказана помощь. За героический поступок он был награждён отпуском — и во время отпуска обвенчался со своей прекрасной подругой.
Эта история даёт нам лишний повод задуматься: не стоит ли всё же окончательно отбросить предрассудки? Кровь боевого товарища, матери, жены, подруги уже несколько раз спасала в бою и воина в некромеханическом протезе, и его сослуживцев, и гражданских, попавших в беду. Не секрет, что многие бойцы Особого Отряда, несмотря на некое негласное предубеждение, носят с собой как артефакты сосуды с кровью друзей и любимых, добавив в кровь каплю консерванта Лайзора. Предположу, что не только Талиш имеет капсулу с кровью внутри тела. Возможно, некоторым это может показаться странным — но давно ли сам некромеханический протез казался странным, даже в чём-то страшноватым? Новизна всегда настораживает. Но польза новых изобретений, способных спасать жизни и делать мир лучше, легко примиряет нас с необычностью и новизной!'
А на фарфоровую куклу Талиш на светокарточке уже не похож… Что-то чуть-чуть не то с лицом, но вообще — лицо как лицо… научились кукол делать, как живых прямо. А всё равно называют «фарфор»…
Совершенно безумная история. Девушка у него. С демонами сражался. В груди — сосуд её крови… как в древней какой-то легенде…
Я сидел и думал, а за окнами уже начинало темнеть. Я зажёг лампу на столе. В кабинете отца стало очень уютно… как дома… ну, в смысле… как у моего отчима в кабинете, когда он задерживался на работе и я к нему приходил делать уроки. За его столом удобнее, чем за моим, было… хоть он и не очень любил, когда я пробирался к нему в кабинет, говорил, что я всё передвигаю, он потом ищет… А я вроде и не передвигал… Эх…
Будь дело дома — мне бы влетело.
А Шельд сам меня тут оставил.
И кошка.
Мама…
Иногда думать просто больно.
У Шельда на столе стоял телефонный аппарат,у меня всё время к нему глаза притягивались. Вот бы у нас дома тоже был! Я позвонил бы маме… Но единственный номер, на который я мог бы позвонить, был в рабочем кабинете отчима, на заводе — а с работы отчим, наверное, давно ушёл… и, честно говоря, у меня не повернулась бы рука ему набирать.
Маме — да. А отчиму — нет. Глупо, скажи? Но вот почему-то так.
Интересно, почему леди Лирма мессира Орина и меня выгнала с ковров. Чтобы я своей кровью их не закапал или кошачьей? И вообще — это у них тут тоже нормально: между делом кого-нибудь убить? И у девочек?
А эти Орин и Хэтрик — очень важные особы, да? Аристократы… предполагается, что приближённые государя и Иерараха — либо благие, либо где-то близко… Не похоже.
Что ж теперь будет с моей жизнью? И вообще… такое чувство, будто всю жизнь прожил в каких-то декорациях, картонных, раскрашенных… симпатично, причём, раскрашенных: храмами, цветочками, звёздочками, добрыми людьми, благостью и прочей прелестью… И тут пришёл Шельд, разломал всю эту конструкцию — и вот кругом тёмный осенний парк, тёмный и пустой, ветер и дождь, а в темноте скрывается всякая дрянь. Опасная.
И никак не удаётся всё это сразу осмыслить и рассмотреть.
Тем временем стало совсем темно и страшно тихо. За окном в парке зажглись фонари, но так стало только заметнее, что уже наступает ночь. Та часть дома, где кабинет Шельда, будто из мира выпала: и прислуги было не слышно, и сестрички не совались. Мне даже подумалось, что они побаиваются. Может, я, конечно, и не прав — им ведь наплевать на всякие засушенные головы мертвецов и несмываемые кровавые пятна, а демонов они вообще на уроках вызывают… но на ужин меня звать не пришли, хотя вообще-то время уже шло к ужину.
И я поел бы уже вообще-то. Но про меня дружно забыли. И Шельд не возвращался.
Или меня просто наказали за то, что я нагрубил Орину. В конце концов, он же отец леди Лирмы, она запросто может на меня рассердиться.
Ну и ладно, подумал я. Шельд же вернётся. Он-то разрешит мне хоть какой-нибудь пирожок из кухни…
И тут мне померещился какой-то еле слышный шорох из тёмного угла кабинета, где стояло громадное зеркало, прикрытое тяжёлой тёмной тканью. И что-то такое произошло… не описать… Как, знаешь, статический заряд, если потереть целлулоидную расчёску о шерстяной свитер — даже волоски на руках встали дыбом. И холодом повеяло. И ещё…
Запах.
Сладкий, холодный, свежий. Ладан, иней… замёрзшая земля.
И очень страшно стало уже мне.
Очень захотелось удрать — но вот куда удирать-то, если весь дом… и кто придёт на помощь, если буду звать? Почему-то не верилось, что леди Лирма, особенно если Орин ещё не уехал. И уж точно не девочки. Не то чтобы они были злые, но… может, им и нельзя. А может, им по вечерам сюда нельзя.
А прислуга не сунется точно. Было у меня такое чувство, что их тут так муштровали: если здесь кого едят, так по особому распоряжению — и соваться нечего.
А на зеркале шевельнулось это покрывало. Как штора, когда её потихоньку отодвигают.
Я попытался взять себя в руки. В конце концов, кошка спокойно дремала на столе под лампой. С другой стороны — ну, кошка-то не показатель, она привычная! И Дар, который вообще-то должен так полыхать, чтоб я задыхался, лежал себе спокойно в животе — только щёки вспыхнули почему-то.
Может, не так и опасно на самом деле.
И тогда я кашлянул, чтобы голос не сорвался, и сказал очень сурово:
— Кто здесь?
Было бы здорово добавить, что у меня есть револьвер. Но оно там, в зеркале, вряд ли испугалось бы. Оно, наверное, охранных знаков боится больше, чем оружия. А знаков я не знаю.
— О! — сказали из-за покрывала. — А мессира Шельда нет?
И меня даже как-то отпустило. Потому что голос был приблизительно моего ровесника… ну плюс-минус… ломался голос, как у меня.
Я тут же сообразил: может, там просто потайная дверь за зеркалом? Поэтому оно и прикрыто. Ну бывают же всякие потайные ходы в таких старых замках… Интересно, что за парень.
Прямо разжалось внутри и страх пропал. Наоборот: я уже не один, вдвоём гораздо легче, даже в этом замке осенним вечером. Тьфу, напридумывал всяких могильных запахов и холода! Просто дует из щелей в оконной раме.
— Нет, он уехал по делам, — сказал я сильно менее сурово. — Заходи.
Он отодвинул немного покрывало и вышел. Чудной парень!
Костюмчик носил — как паж королевы Уэльмы на знаменитом портрете, только без берета. А так очень похоже. Такая же бархатная куртка с кручёными золотыми шнурами, рукава — как у женского платья, а не у мужской одежды, буфами. И волосы подстрижены, как у пажа: длинные и снизу завиты. А лицо бледное, спокойное, открытое — и громадные, очень тёмные глаза. Красивые.
Знакомое мне лицо почему-то.
Я встал из-за стола. А он поклонился, как, наверное, впрямь кланялись пажи. Чудак.
— Привет, — сказал я и протянул руку.
Он моргнул и улыбнулся.
— Привет, — и выкинул совершенно безумную штуку.
Взял меня за руку — у него были пронзительно холодные пальцы, как лёд, и от прикосновения стало как-то… аж дух захватило. А он наклонился и руку мне поцеловал!
Ну как поцеловал… чуть-чуть дотронулся губами. Но меня ка-ак… в холод, в жар! Как молнией шарахнуло!
Очухался — сижу на полу. В башке туман и искры, ощущение такое, будто выпил бутылку эля залпом — хорошо, хочется глупо ухмыляться. Но в остальном на опьянение совсем не похоже, во всём теле — лёгкость и прохлада, а Дар, жар мой, течёт по венам электрическим током, даже описать тяжело.
Полный телесный восторг.
Не такой, как когда… мечтаешь о девушках до полного забвения приличий… но где-то прямо рядом. Даже неловко.
А этот тип в своём пажеском бархате стоял рядом, смотрел сверху и улыбался.
— Подать вам руку, мессир?
— Нет уж, — сказал я. — Спасибо. Сам справлюсь.
Я встал. А он подошёл к столу, стал ласкать мою кошку. Кошка прямо изнемогала от восторга, выгибалась и тёрлась, и щеками, и затылком — очень он ей нравился.
Ласочке моей тоже было от него хорошо.
— А ты вообще кто? — спросил я.
— Лео, — сказал этот тип и почесал кошке шейку. — А ты? Ты сын мессира Шельда, не так ли?
— Я Валиен, — сказал я. — Точно, сын. А что это ты такое сделал с моей рукой?
— Это древний обряд, — сказал Лео. — Обмен. Традиция.
— Обмен?
Вид у него такой был… будто ему смешно, вернее, будто я до невозможности смешной, но он не хочет ржать в глаза, чтобы меня не обижать. То ли очень хорошо воспитанный, то ли просто ехидный, как девочка.
— Обмен, — кивнул Лео. — В момент поцелуя твой внутренний жар согревает меня, а холод, который ты ощутил, превращается для тебя в силу. Мы — две части одной стихии, нам полагается друг друга дополнять.
— Какой стихии? — не понял я.
— Смерти, — просто сказал Лео.
— Что⁈
— Ну, Сумерек, если хочешь. Отец не объяснял тебе?
— Не успел…
И тут меня как шарахнет понимание!
— Слушай! — заорал я. — Ты же мне снился!
Лео улыбнулся широко — а у него клыки! Кошачьи клыки, длиннущие! И до меня дошло в полноте.
— Ты же вампир! — заорал я шёпотом.
— Да, — сказал Лео.
— Ты мёртвый!
— Нет, — и улыбнулся во все клыки. — Я неумерший. На Меже между мирами. Не тот свет и не этот. Иное бытие.
— Я не понимаю…
— Это сложно. Ты поймёшь, — и снова мне улыбнулся. — Так вот, ты ведь уже чувствуешь, что у нас с тобой взаимодополняющая природа? Мы можем превращать лёд смерти и жар Дара в особую силу, которую ты будешь использовать.
— Демонов вызывать? — сказал я с досадой.
— К чему такие чрезвычайности! — рассмеялся Лео. — Не обязательно. Помогать заблудившимся душам обрести покой, например. Слушать мёртвых — и помогать им закончить земные дела. Да мало ли можно сделать полезных дел.
— А почему ты плакал у меня во сне? — спросил я.
Мне, наверное, надо было его бояться — но ни капли страха я уже не чувствовал. При том, что успел осознать, что Лео впрямь как будто не совсем реальный… как сгущённый лунный свет… и его лицо, и кисти рук — словно чуть-чуть светятся в полумраке. А в глазах — багровый отсвет. Когда он отворачивается от лампы — особенно заметно.
И клыки. Вообще, наверное, адская тварь. И от него несло этим запахом ладана и мороза… и, наверное, могилы тоже, да. Но для Дара он не был тварью ни на миг. Дару от него было блаженно — и мне заодно.
И мне теперь было жаль, что он плакал. Как будто я отчасти в этом виноват.
— Я пытался выставить щит между тобой и… — Лео нахмурился, и на его лунное лицо словно тень набежала. — Неважно. Получилось только отчасти. Тебе же снился кошмар, я ощутил. У тебя сильное чутьё… и потенциально очень паршивое будущее, Валиен.
Я попытался вспомнить сон, но за день кошмар как-то расплылся, потерялся, осталось только ощущение каких-то мрачных заводских цехов и белеющих костей. Мало ли снится всякой жуткой чепухи.
— Спасибо, — сказал я. — И за щит, и за… предупреждение, да? Или предсказание?
— Мы будущее не предвидим, — сказал Лео. — Но ты так явно принадлежишь Предопределённости… она у тебя на лице написана.
— В смысле умру скоро? — спросил я с некоторой досадой.
— Не знаю, — сказал Лео. — Я же сказал: я не гадалка. Просто у тебя есть судьба.
— А у других нет?
— У Шельда, например, нет. Он принадлежит Случаю. Это плохо.
— Почему? — от формулировочек Лео у меня аж ум за разум заходил.
Лео задумался. Стоял у окна, лампа его освещала сбоку, и выглядел он совсем нереальным. Как герой фантастической светоленты, пришелец из прошлого в современном мире. И тени он не отбрасывал, и, что ещё интереснее, не отражался в стекле. Своё отражение я видел, а его — нет.
— Дети Случая часто кончают жизнь грязно и страшно, — сказал Лео тихо. — Не всегда. Но… Впрочем, жизнь у них тоже не слишком сладкая.
— Он ведьмак же? — спросил я, подходя. — Шельд?
— Ведьмак — просто бранное слово, — сказал Лео. — Шельд — чернокнижник, это плохо. Но в Святой Земле почти нет некромантов, блюдущих старые традиции и хоть отчасти чтущих Сумеречный Кодекс. А Шельд… хоть пытается.
— Ты из-за этого к нему приходишь? — спросил я, а уже потом подумал: будто это большая милость или большое одолжение, что Лео к нему приходит.
— Да, — сказал Лео. — Из-за его попыток. А теперь буду приходить и из-за тебя. Тебе ведь нужны друзья, Валиен?
Даже смутил меня. Но больше польстил. Я за время разговора разжался и расслабился внутренне. И начал потихоньку понимать, что Лео мне страшно нравится, хоть он и вампир, и мёртвый, и клыки, и могильный холод. Кроме всего этого от него почему-то шла спокойная надёжность, как свет.
И Дару от него было особенно хорошо. Дар мне сейчас казался мягче, чем обычно — и будто искры в нём переливались, если это вообще можно описать.
— Если ты о себе, то нужны, конечно, — сказал я. — Слушай, а почему на тебе такой наряд маскарадный? Прости, если глупый вопрос.
— Не глупый, — Лео театральным жестом отряхнул мерцающую лунную пылинку с рукава. — Всем неумершим удобнее всего в той одежде, что была на них в момент смерти их человеческого тела.
Ой. Да ведь, мёртвый… немёртвый… ну, если умер — какая разница-то…
Так. А когда, получается, он умер⁈
И от чего — в таком-то виде?
— А от чего ты умер? — ляпнул я, и мне тут же стало стыдно.
Ничего себе я вопросы задаю… может, он и не захочет вспоминать. Я бы наверняка не хотел. Бр-р!
— От тяжёлой раны, — сказал Лео, снова улыбаясь, задумчиво и грустно. — Отнёс записку от государыни одному из её любимцев, возвращался… и нарвался на другого. Этот осёл решил, что я несу ответ, остановил меня и стал требовать, чтобы я показал ему письмо. А мне было шестнадцать лет, я был вполне глупый и преданный щенок, готовый умереть, защищая перчатку обожаемой леди. Даже если бы у меня было письмо — я умер бы, но не отдал. Я вёл себя как приличный паж: язвил, хамил и хихикал, обещал ослу место в аду — и всё в таком духе. Вывел его из себя — и он ударил меня кинжалом чуть ниже рёбер.
— Ох…
Лео только махнул рукой.
— В те замечательные времена — обычное дело при дворе. Мессир из дома Золотых Зорь — и мелкий дворянчик… что это за дом Шиповника, кто помнит? Меня взяли ко двору, потому что государыня когда-то на детском балу подружилась с моей матерью… Смешно и глупо звучит сейчас, да?
— Нет, что ты, — у меня аж всё внутри сжалось. Гады они были тогда, эти аристократы, королевские приближённые! — Ужасно звучит на самом деле! Он тебя убил просто за…
— За дурацкие шуточки, — кивнул Лео. — И за храбрость, граничащую с дуростью, которая тогда считалась для юношей моего возраста делом совершенно правильным. Я сидел, прислонившись к стене, в крытой галерее, что вела в покои королевы, задыхался от боли, мир темнел и удалялся, а благородный мессир шарил по моим карманам. Письма не нашёл, зато прихватил пару монет и срезал с моего воротника подвеску с Сердцем и Розой, подарок королевы…
— Ничего себе…
— Обычное дело. Они все нуждались в деньгах до зарезу, Валиен. Букеты государыне, новое бельишко, новые перчатки… Придворные костюмы стоили чудовищно дорого, а государыня Уэльма не терпела, когда к ней являлись в старых обносках. Волей-неволей начнёшь шарить по карманам полумёртвых пажей, если только вообще не выйдешь на большую дорогу. Забавное было время…
Я смотрел на него во все глаза — а он у меня на глазах менялся. И выглядел уже не дивной лунной грёзой, а тощим парнишкой с белым лицом и чёрными кругами под отчаянными глазами, в расстёгнутом и окровавленном бархатном кафтане — и рубаха под ним была пропитана кровью.
И струйка чёрной крови — из угла губ.
— Вот так ты…
— Так меня нашла Княжна Зельда, — кивнул Лео. — Я был уже… на грани. В таком состоянии смертные многое видят и понимают. И я увидел Княжну, которая присела рядом со мной и начала вытирать мне лицо… слёзы, пот… Удивительное дело: меня жалеют! При нашем-то благом дворе…
— И она тебя… укусила, в общем?
Лео рассмеялся:
— Наоборот! Спросила, хочу ли я остаться в Сумерках и служить Предопределённости… я ровно ничего не понимал, кроме того, что меня как будто хотят спасти, и радостно согласился. И Зельда дала мне глотнуть своей крови. Умер паж Лео, родился вампир Лео, тёмный страж и проводник душ… как-то так.
Мотнул головой, как будто отгонял мрачные мысли — и стряхнул с себя и смерть. Снова стал дивным, лунным… но я запомнил.
— В общем, я правильно определил, — сказал я. — Что у тебя костюм пажа королевы Уэльмы… Слушай, а вот та картина, портрет неизвестного пажа в берете с пером, мэтра Эльчина из дома Синих Метелей, она…
— Ну паж, предположим, известный, — усмехнулся Лео. — Норан из дома Голубиной Стаи. Государыня говорила о нём: «Ах, какой хорошенький!» и заказала этот портрет мэтру Эльчину… а Норан умер от тифа через полгода. Просто не повезло. Королева даже всплакнула: ах, как жаль… Обо мне она не плакала. Даже не огорчилась особенно: «Досадно… прикажите написать его матери, что я скорблю вместе с ней. Лейса, эти кружева не годятся, нужны розовые!» Пажи при тогдашнем дворе не считались ценным ресурсом. Всегда полно желающих.
Я слушал, и у меня дух захватывало от жалости, злости на всё это древнее придворное гадство и вот этого нестерпимого чувства… непоправимой несправедливости.
— Лео, — сказал я, — прости, пожалуйста, что я тебя заставил… вспоминать…
— Уже давным-давно не болит, — сказал Лео. — И любому из нас полезно вспомнить, что он был человеком. Это ценные воспоминания.
— Ты просто жил в такие паршивые времена…
Лео улыбнулся печально.
— Ты тоже живёшь в паршивые времена, Валиен. Я даже не берусь сравнивать, какие паршивее.
— Брось, у нас же закон! Нельзя так просто убивать людей!
Лео только вздохнул — и я подумал, что он-то знает намного, намного больше, чем я. И о тех, кому стоит только оцарапать ладонь, чтобы выступила капелька крови…
Я заткнулся. Не мог спорить. Тем более что всё читаное и слышанное мной раньше про вампиров ожидаемо оказалось полным враньём.
Ничего общего с адом Лео не имел вообще. Наш школьный законоучитель имел с адом больше общего, чем Лео. Отец говорил, что вампиры служат Промыслу — и даже если бы Лео не упомянул о том же самом, я всё равно ощущал бы это чистой правдой.
И тут мне в голову пришла совершенно сумасшедшая мысль!
— Лео, — выдохнул я, — ты же, значит, уже был вампиром, когда в наш мир вернулся государь Эральд⁈
Лео кивнул:
— Я хорошо его знал. Я ему многим обязан.
— А ты расскажешь⁈
Лео не успел ответить. Мы оба услышали шум и голоса. Вернулся отец, подумал я, а Лео просто сделал шаг назад и растворился в сумраке комнаты, будто его и не было.
Шельд дверь распахнул рывком — а перед этим я его шаги узнал. Прислуга тут так не ходила, мажордома вообще слышно не было, а Шельд… ну, он — по-хозяйски, не слишком беспокоясь, что кого-то там потревожат его шаги.
Остановился он, только переступив порог. И вид у него был настолько злой и мрачный, что я слегка трухнул. Но Дар мой меня прямо лизнул изнутри, как щенок — тёплым — и я сразу успокоился.
Если Шельд и злится, то не на меня.
— Ты здесь так весь день и просидел? — спросил он, хмурясь ещё больше.
— Ну, я просто тебя ждал и читал газеты…
— Голодный.
Я только пожал плечами.
— Гостей принимал?
Я смутился. А Лео выскользнул из тени — будто собрался из темноты.
— Здравствуйте, мессир, — сказал он весело. — Мне показалось, что вы не один.
— Тесть уехал, — фыркнул Шельд, сузив глаза. — Старая сволочь. Здравствуйте, Князь. Простите. Очень рад вас видеть.
Князь? А мне Лео говорил, что никто и не помнит, что это за дом Шиповника такой…
— И я, — сказал Лео. — Рад познакомиться с вашим сыном, Шельд. Отчасти для этого я и пришёл. Мне жаль, что не было возможности взглянуть на него раньше… но вы ведь понимаете, насколько любому из нас сейчас тяжело ходить по городу.
Шельд раздражённо махнул рукой.
— В этом, простите, я ничем не помогу. Они изрисовали сумеречными щитами всё, до чего дотянулись, а уж детские-то учреждения — особенно. Вы, очевидно, помните, как эта облезлая гадина, Гельдарн Чернокаменский, подкинул проект о сумеречных щитах на детской одежде? В виде милого орнамента! Не дай Господь кому-то из деточек даже не увидеть — почувствовать… хоть смутно, хоть намёком, хоть бликом… непорядок. Защитим детей от Сумерек. Невзирая на последствия… скажем судьбе спасибо, что хоть это не соблюдается в полной мере!
— Больницы тоже прикрывают всё старательнее, — кивнул Лео.
— Почему бы и нет, — в тоне Шельда уже ощущалась настоящая злость. — Пусть простецы дохнут, как стаду полагается. Кому повезло — тому повезло, кому не повезло — пёс с ними. Вдобавок… могу вам перечислить, кто из важных особ в некоторых этих богадельнях кормится. Или это вам не интересно?
— Зов из городов почти не слышен, — сказал Лео. — Какая разница, кто в этом виноват, если ни я, ни вы не в состоянии на это повлиять… Впрочем, вы ведь это знаете не хуже меня, друг мой. Я понимаю, что глупо повторять этот разговор из раза в раз…
— Князь, я впрямь ничего не могу сделать, — сказал Шельд в раздражении и тоске. — Правда! Мог бы — сделал бы. Но здесь я ничего не решаю. Я на побегушках между Иерархом и Малым Советом, моё мнение — мои личные трудности…
— Говорят, что к вам прислушивается король, — сказал Лео.
— Кто б ещё прислушивался к королю! — Шельд махнул рукой. — Простите, Князь, Валиен голодный. Ничего не ел с утра, выдерживал характер. Я зову прислугу, скройтесь.
— Да я… — начал я, но Шельд остановил меня одним взглядом и нажал электрический звонок на столе.
— Прости, — сказал он мне. — Надо было тебе показать. Вот так можно позвать лакея… если тебе не хочется спускаться в столовую.
Пришёл мажордом, Шельд кратко распорядился — и почти тут же бесшумная горничная вкатила хорошенький, как игрушка, столик на колёсиках, будто за дверью с ним ждала. Мясной пирог, пирожное-розанчик и большую чашку травника, от которого пахло так, что можно одуреть.
Есть хотелось ужасно, но было неловко.
— Отец, — заикнулся я, — одному — как-то неправильно…
— Я ужинал, а ты голоден, — сказал Шельд.
— А ты хочешь? — спросил я Лео, который вышел из тени, когда за горничной закрылась дверь.
Шельд поразился. У него аж брови приподнялись, лицо сразу ожило. Что-то я не то делаю, успел подумать я, но тут Лео сказал:
— Давай! — и улыбнулся.
И мы разделили пирог. И только когда он взял кусок, я вдруг вспомнил: он же мёртвый! То есть немёртвый! Вампиры не едят пирогов, они едят людей… в смысле, пьют кровь… Но Лео пирог ел — и у меня отлегло от сердца.
Мы сидели на диване рядом и ели вместе, будто Лео был живой. А Шельд смотрел на нас так, будто никогда ничего подобного не видел.
— Если бы я знал, что вы едите пироги, Князь, — сказал он с некоторой даже улыбкой, — я бы приглашал вас на ужин.
А Лео, по-моему, очень веселился.
— В виде исключения, мессир, — сказал он. — Валиен устроил мне ворох трогательных воспоминаний о давно прошедших днях. Пирог хорош, кстати. Я отвык.
— Лео, — сказал я, — приходи ко мне почаще, пожалуйста, хорошо?
— Конечно, — Лео улыбался и щурился на свет лампы. — Вы ведь позволите, мессир? Нам с Валиеном можно засиживаться за полночь?
Шельд вздохнул устало.
— Я повторюсь, — сказал он. — Вы можете приходить, когда хотите, Князь. Всегда, когда хотите. В моём доме знаков от Приходящих в Ночи не будет никогда. И если вы сочтёте нужным о чём-то рассказать Валиену или чему-то его научить — я никогда не стану препятствовать. В некотором смысле вы можете больше дать ему, чем я.
В его тоне слышалось и уважение, и даже, кажется, тепло. С людьми Шельд при мне так не разговаривал ни разу… только со мной, быть может… даже обращаясь к леди Лирме и девочкам, он держался куда отстранённее и холоднее.
А Лео держался как старый друг, который заглянул в гости. И очень странные у меня вызывал ощущения… Он болтал со мной как ровесник, не давал мне задуматься о том, что его убили, получается, почти двести лет назад — а когда обращался к Шельду, выглядел совсем взрослым. Не то что менялся — нет, так и оставался лунным пажом! — но у него и тон делался другой, и подход… И тут мне казалось, что Лео уже ровесник Шельда или даже старше — и вот это было совершенно безумно.
— То, что вы можете рассказать Валиену — бесценно, — говорил Шельд. — Обитатели Сумерек всегда были лучшими наставниками юных некромантов, чем можно себе представить. Я очень рад, очень рад, что вы хотите общаться с моим сыном.
— Я вспоминаю, — отвечал Лео тепло и грустно. — Вспоминаю очень юного Эральда… и Сэдрика, который был старше своего государя разве что горьким опытом… И Алвина, младше на несколько дней. И Джинеру, самую зрелую душой, но по сути — совсем ещё девочку… Это был отчаянный бунт очень-очень юных…
— Безнадёжный, — у Шельда скула дёрнулась.
Жутко это прозвучало. В какой-то впрямь безнадёжной тоске. А я чуть было не полез возражать, мол, как же так, ведь Эральд закрыл дыру в ад… но тут ответил Лео.
— Всё же не совсем. Они успели сделать немало. Сколько спокойных лет выгадали стране… и Сумеркам… Знаете, Шельд, я уверен, что Сумерки в Святой Земле до сих пор существуют, хоть и на задворках, и почти в подполье, именно благодаря этим мальчикам и девочке. Они дали нам возможность отдышаться и чуть-чуть подкопить силы. Если бы не Эральд — сейчас вообще не видно было никакого просвета.
— Так и не видно, — сказал Шельд.
— Я вижу, — сказал Лео тихо. — Белый воин.
Шельд встал и прошёлся по кабинету. Ему опять хотелось смотреть в небеса, чёрные уже. В сырую и злую ночную темноту с жёлтыми пятнами фонарей. Ему было тревожно и плохо, настолько, что я посочувствовал.
Тем более — из-за меня же…
— Князь, — сказал Шельд, глядя в ночной парк, — будь это сто лет назад, я попросил бы вас его забрать.
— Мне некуда, — сказал Лео. — Я бы рад. Но те времена, когда можно было отыскать какой-нибудь заброшенный дом, поселить там юного некроманта и учить его по ночам, давно прошли. Нет таких заброшек, Шельд. А если я и найду где-нибудь на окраине, первый же благонадёжный гражданин донесёт, заметив свет в окне. В Святой Земле нынче порядок и закон.
— Помочь ему по-настоящему вы тоже, скорее всего, не сможете, — сказал Шельд.
— Научу всему, что он сможет взять, — сказал Лео и быстро, остро взглянул на меня.
Мол, не трусь, прорвёмся.
— Чему успеете, — сказал Шельд. — Я пытаюсь прикинуть, сколько у нас времени.
Встал и Лео.
— Я не понимаю, — сказал он. — Вернее… Вы хотели бы, чтобы я забрал его… на Межу?
Шельд так к нам и не обернулся.
— Не было заботы, — буркнул он мрачно и зло. — Мне же придётся его представить. Как я его представлю⁈ Бездна, потроха адовы, тесть смотрит на меня с выражением: «Кого это ты привёл в дом?», а я понимаю, что твари из Чрезвычайки и клира не будут смотреть, они скажут сразу… Я за него боюсь, Князь. Вы видите, он немного… слишком.
— Да, — сказал Лео. — Мы на Святой Земле. Скорее всего, мы ждём беды. Как всегда. Новости очень скверные?
— Средне, — Шельд совсем отвернулся к окну, но я видел его отражение в чёрном стекле. Бледное мрачное лицо. — Бывало хуже. Златолесцы отгавкались на этот раз — что несколько отодвигает войну. Зато озёрные уже капают слюной и прикидывают, как будут делить западные области Прибережья. Эти готовы на всё. Вообще на всё. И в долгу как в шелку.
— На то, что Златолесье продержится долго, надежды мало, — задумчиво сказал Лео. — Им ведь большой куш предлагают, если я верно понял? Места силы?
— Всё, как всегда, упирается в деньги, — сказал Шельд. — И наши как всегда жмут на войну за веру. За истину, адова прорва! И простецов накрутят до белого каления везде, куда дотянутся. Озёрные даже сейчас если и не на грани истерики, то где-то рядом. И островитяне тоже. Наши поработали там хорошо: Мартин Островной так ненавидит перелесца, что своими руками бы его удушил, а прибережцам на Островах никак не простят свои броненосцы, потопленные в прошедшей войне…
— Уютная обстановка, — кивнул Лео. — Вы думаете, что большая драка неизбежна? Так, быть может, Чрезвычайка не станет так разбрасываться кадрами? У Валиена сильный Дар, это же особенно ценно в тяжёлое время…
— Когда кругом паранойя и клир даже старым домам не доверяет безоглядно? — хмыкнул Шельд. — Плохо верится… впрочем… у меня, пожалуй, есть идея.
— Мне не нравится ваш тон, Шельд, — сказал Лео чуть веселее. — Вам пришла на ум авантюра?
— Ещё какая, — Шельд повернулся к нам, и я даже вздрогнул. В его глазах плыл светящийся багровый туман, как у вампира. — Я приглашён на завтрак к королю. Вот и представлю Валиена. Королевской семье.
Лео рассмеялся так, будто у него свалился камень с плеч.
— Вот что делает вас любимчиком Иерарха, Шельд, — сказал он. — Вы парадоксально мыслите.
— Свита благого государя Кеннета — категорически не самое приятное место, — сказал Шельд. — Но что может быть естественнее, чем белый воин в королевской свите, не так ли?
— Отец, — не выдержал я, — ты же… вы же… говорили, что к королю никто не прислушивается?
— Ты наблюдателен, — одобрительно кивнул Шельд. — Да, политику королевская семья не делает. Вернее, Кеннет думает, что делает, но уже давно занят игрой в поддавки с самим собой… и какими-то дико странными играми с клиром, выше моего понимания. Однако никто и не подумает мешать ему выбирать себе свиту и развлекаться таким образом. Если окружение Кеннета тебя примет — можно считать, что ты основательно защищён.
Ага, подумал я. Ножом, как Лео, меня, наверное, не пырнут. Времена уже не те. Но в остальном…
— А сейчас королевские пажи более ценный ресурс, чем при твоей жизни, Лео? — спросил я.
— Шельд, — сказал Лео, — сделайте, пожалуйста, всё возможное для безопасности вашего сына. Я вас очень прошу. Мне мерещится шанс в нём, — и повернулся ко мне. — Нет, Валиен. Вряд ли. Но если ты не королевский паж, а простец с диким талантом, то твоя жизнь и вовсе ничего не стоит.
Чудесные у меня были ощущения. Вот это вот — что жил в какой-то уютной коробочке, которой больше нет, а вокруг темень и ветер — только уже в крайней, предельной степени.
А Шельд ещё добавил мне новизны и остроты.
— Возможно, — сказал он и взял со стола обсидиановый нож для бумаг, даже на глаз острый, как бритва, — вы захотите запить пирог, Князь?
Лео развёл руками, улыбаясь:
— Щедро. Но я хочу, чтобы вы поняли, друг мой: если я готов делать всё, что в моих силах, для вашего сына — то отнюдь не за ваш подарок и даже не за вашу драгоценную дружбу.
— Я рад, — сказал Шельд и разрезал ладонь.
Прям полоснул. Мне показалось, что глубоко. Кровь…
А Лео — вот всё-таки же вампир, да! Вид у него, правда, был такой, будто руку отцу он целует, но это вид только! Потому что кровь он пил, точно. И во всём действе было… опять вот это… ощущение это, тревожащее, странное и нервное — статическое электричество опасного ведьмовства.
Лицо у Шельда было, я думаю, такое же, как у меня, когда Лео мне руку поцеловал. Или даже ещё больше… это самое… Выражение то ли сильной боли, то ли почти нестерпимого кайфа, в общем. Но недолго.
Лео поднял голову, а я увидел, что на ладони Шельда — ни капельки крови, а разрез затянулся, остался только еле заметный шрам. Среди целой сетки шрамов: руку отец постоянно резал себе. Ага.
— Благодарю, — сказал Шельд и чуть мотнул головой, будто его в сон клонило, а он стряхивал сонливость. — Вы ответили не менее щедро.
— Приберегите, — сказал Лео. — Вам может пригодиться в ближайшие дни. Валиену я тоже немного дал… столько, сколько он смог принять без опыта и привычки. Просто на всякий случай. И теперь мне надо уйти, друзья мои. А вам, очевидно, нужно всё обсудить. Вы собираетесь представить Валиена при дворе уже завтра?
— Чрезвычайка — завтра вечером, — кивнул Шельд. — А завтра утром мы завтракаем с государем.
— Превосходно, — сказал Лео удовлетворённо. — Надеюсь, Сила Сумерек сработает как щит, если что-то случится. Всей душой на это надеюсь. До встречи. Удачи тебе, Валиен.
— Спасибо, — сказал я. — Приходи ещё.
— Надеюсь, что у меня будет такая возможность, — сказал Лео.
Он чуть отодвинул занавеску на зеркале — и я увидел, что зеркало светится совершенно небывалым светом, золотым и тёплым, будто за ним горит крохотное закатное солнце. Лео перешагнул раму, будто вылезал в окно — и растаял в этом свете, как сахар в травнике, бесследно. И занавеска упала.
Тогда я тоже помотал головой. И увидел на рабочем столе отца нашу тарелку, а на ней — половинку пирога. Совершенно целую, не надкушенную даже.
Я посмотрел на Шельда — а Шельду снова хотелось ржать, хоть ему и было тревожно и грустно.
— Ну что ж ты! — сказал он насмешливо. — Вампиры не едят. Никогда.
— Да я же видел… — начал я, смутился и вздохнул. — Это обман?
— Это шутка, — сказал Шельд. — Он хотел, чтобы ты чувствовал себя спокойнее и веселее. Ты впрямь нравишься Князю Сумерек Святой Земли.
— Он мне тоже, — сказал я. — А почему ты зовёшь его Князем? Он мне сказал, что из дома Шиповника, вообще без титула…
— Уже неважно, что с ним было двести лет назад, — сказал Шельд. — Лео воспитанник Княгини Зельды, покровительницы Сумерек Святой Земли… она ещё Лугоземье помнила. И сейчас Лео — старший вампир Святой Земли, глава и покровитель, понимаешь?
Я кивнул.
— Он славный. А я думал, вампиры страшные…
— Смерть людям страшна, а вампиры — проводники душ. Они служат Предопределённости, а Предопределённость — сама по себе страшная вещь… Между прочим, в те далёкие времена, когда Эдарий говорил с Небесами и писал свои «Откровения», детей ночи не звали вампирами. Слово это из сказок, означает изрядно другое… Сумеречные вестники, тёмные проводники — вот как-то так они звались раньше. Наши товарищи по несчастью: мы прокляты по эту сторону Межи, а они — по ту.
— А ещё говорят, что они кровь пьют…
Шельд усмехнулся:
— Ты же видел: и впрямь пьют. Самый прямой обмен сил. Ты должен запомнить, Валиен: вампиры — те, кого ты можешь не опасаться вообще. Людей — всегда. Вампиров — нет.
— А короля? — спросил я.
— Короля… — Шельд задумался, и его снова потянуло к окну, к чёрным небесам. — Самого короля… нет, пожалуй. Даже наверняка нет. Разве ты не знаешь, что наш прекраснейший государь Кеннет — благой король? — сказал он странным тоном. Я даже скрытой насмешки не услышал и не понял.
Поэтому переспросил:
— Ну ведь не может быть реально благой же? Если честно, не для пропаганды?
— Почему не может… — Шельд взглянул на меня, выглядел так, будто ему больно, и меня тоже кольнуло. — Он ведь правнук Эральда. Королевское чудо наследуется. Государь Кеннет унаследовал в полной мере. Наследный принц, прекраснейший мессир Лэрик — тоже благой. В Храме Нерукотворного Лика по-прежнему творится благодать. Разве ты не знаешь?
— Мне там очень неуютно, — сказал я. — Я не люблю туда ходить.
— Ты проклят, — глухо сказал Шельд. — Как и мы все. Но благодать творится… хотя, быть может, теперь это какая-то другая благодать… а может и нет… с чем мы можем сравнить? Я видел, как благословение принца Лэрика зажгло тот самый образ… как в легенде… И мне было изрядно неуютно… но ты ведь понимаешь, что всяческие фокусы для простецов не могут надуть некроманта? Это было чудо, Валиен. Несомненно. Это и жутко.
— Слушай, — сказал я, подходя ближе, — ведь так же не может быть, правда? Ну вот где все эти… Хэтрик там… или мессир Орин… и где благодать, если честно-то?
— И я? — чуть улыбнулся Шельд.
— Ну да, — сказал я и вздохнул. Очень хотелось. — Даже ты. И ты же говоришь… про Чрезвычайный Совет, про клир… они ведь все, да?
— Они да. А король — дело иное. Ты увидишь, Валиен. Это тяжело понять, пока не увидишь своими глазами. Просто прими: король — благой. И для всех, кого ты упомянул, это очень важно. Его благодать — достояние элит Святой Земли. И клира. Как золотой запас. Поэтому она тщательно охраняется. Впрочем… твой отчим же имел кое-какой статус… ты ни от кого из знакомых не слышал о королевском дворе? Никого на бал-приём-променад-молебен ко двору не звали?
— Да ну, — я вдруг ярко вспомнил, и стало смешно. — От… отчим не бывал, конечно, не тот уровень. Но Дэирс, директор концерна, где оте… отчим, в общем, работает главным инженером — он был аж два раза. На каком-то детском балу, ещё маленьким, и потом, когда государь наградил «Роза-Мотор» премией Творцов Добра, а самому Дэирсу вручил орден Света Небесного. И всё! Он, знаешь, чуть выпьет — сразу сводит разговор на то, как его государь награждал. Так умилённо вспоминает, аж до слёз! Нет, государя полагается любить, но Дэирс прямо перегибает… все потихоньку посмеиваются…
— А в большом молебне на площади Храма ты когда-нибудь участвовал? — спросил Шельд.
— Конечно. Но я никогда короля не видел. Так близко же никого, кроме свиты, не подпускают.
— Но даже вдалеке от Храма тебя осеняла благодать, а?
Я никак не мог понять, серьёзно Шельд говорит или насмешничает — и мне было как-то нервно.
— Ну… осеняла, конечно… но это ж Божья благодать…
Теперь уже Шельд вздохнул.
— Не уверен. Вернее, наверное, изначально Божья. Но если быть точным в формулировках, то эта благодать — слабый, еле ощутимый отсвет королевского чуда.
Я пожал плечами.
— Значит, на меня оно не очень-то действует. Хотя… вообще я думаю, что все эти штуки, когда девочки начинают рыдать или падают на колени прямо на площади — так… выпендрёж. Надо же показать, как они неистово любят Господа! Ну, или когда в хрониках перед светолентами показывают, как государь входит в Храм, а все рыдают и тянутся, чтобы дотронуться до его одежды… что-то строят из себя, изображают молитвенный экстаз ведь…
— А ты не строишь? — чуть усмехнулся Шельд. К нему по столу подошла Ласочка и начала бодать его в ладонь, подсовывать голову под пальцы, чтоб гладил. — Ходишь грязными лапами по моим бумагам, паршивка, — сказал он кошке нежно. — Гнать бы тебя из кабинета…
— А мессир Орин хотел, чтобы я убил кошку, — вспомнил я. — Я ему нагрубил, как только смог. Виноват?
— Нет, конечно, — сказал Шельд. — Брось спрашивать ерунду. Итак, ты, значит, не впадаешь в экстаз, благое дитя? И ничего не изображаешь?
— Какое я благое! — хихикнул я. — Если ты мои бумаги забрал, то и заметки классного наставника и законоучителя тоже у тебя, наверное, да? Хочешь сказать, что там не написано «холоден в вере» и «склонен к сомнениям»?
— Ну что ж, — удовлетворённо сказал Шельд. — Всё это звучит неплохо. Будем надеяться, что… скажем так: что ты сможешь нормально существовать при дворе. Это было бы замечательно. А теперь тебе, я думаю, нужно поспать. Появляться в обществе монарших особ с синяками под глазами — не лишено древнего некромантского шарма, но всё же несколько чрезмерно.
— Я сейчас пойду, — сказал я и прихватил кошку. Она немедленно обняла меня за шею и заурчала в самое ухо, даже спине стало щекотно. — Можно только спросить?
— Конечно.
— Ты говоришь, что король благой, — сказал я, пытаясь как-то разложить мысли по порядку. — А меня учили, что всё, вообще всё в Святой Земле делается по воле короля… Если он благой — значит, всё правильно же? А почему тогда ты говорил, что Кеннет играет в поддавки с самим собой и всем плевать на его мнение? Как же это может быть? Если люди правда в экстаз впадают? И ведь его же правда обожают все… Орин — тоже? А ты? Ты любишь короля?
Шельд то ли хмыкнул, то ли издал короткий нервный смешок. Кажется, я его озадачил.
— Ну ты и вопросы ставишь! Славно, — сказал он с выражением, которое я не понимал, как ни пытался. — Думаю, его любит даже клир, при том, что там та ещё яма с ядовитыми гадами… Но видишь ли, это ни на что не влияет. Я же говорю, порядок вещей таков: прекраснейший государь Кеннет — артефакт. Нечто вроде золотого запаса короны. Как ты думаешь, любят ли подданные короны золотой запас?
Я чуть не подавился.
Ярко вспомнил лицо на множестве портретов. Полная противоположность Шельду, да. Милое лицо. Доброе, тёплое, с улыбкой такой… чуть растерянной какой-то. Даже беспомощной.
Мне почему-то всегда было немного неловко на него смотреть — и стыдно признаваться, что неловко. И — да, я никогда не говорил прилюдно, что люблю короля. Мне это было не выговорить, даже когда полагалось бы: в день Блаженного Кеннета, например. Или на большом молебне, когда девочки аж задыхались от эмоций, да и не только девочки — все говорили…
И с принцем Лэриком — та же история. У девочек считалось хорошим тоном носить его портрет на брошке или в медальоне и рассказывать, как они в него влюблены… безгрешно, разумеется. Принц же благой. В его дивную душу.
А у меня и его портреты вызывали неловкость. Кажется, он слишком похож на короля. И улыбка у него официальная.
А портретов принцесс я как-то мало видел… вообще до меня вдруг сейчас дошло, что портреты принцесс почти не тиражировались. Ну, разве что светокарточки в газетах, если принцессы присутствовали на каком-то важном мероприятии… Но в газетах довольно мутные карточки же… Или вот, весной, когда принцесса Глейза выходила замуж за графа Рошера — фотки пышные, но не такие уж и чёткие. И никаких тебе открыток или миниатюрок в медальонах.
Так что парни — да и я, чего уж — обсуждали актрис из светолент или певиц. Хорошую светокарточку актрисы запросто можно добыть. Вовсе не обязательно разрезать журнал «Световой мир» — иногда и в газетном ларьке можно поймать открытку, даже глянцевую. Хотя, конечно, и считалось, что принцессы прекрасные по определению. Но их прекрасность звучала, скорее, официальной формулой. Не то что красота актрис. Никого влюблённого в принцессу я не видел никогда… и сам, конечно, тоже нет. Какой-то совсем уж мираж, честно говоря.
Если я любил кого из королевской семьи — вот правда любил, не для галочки и не для прописей — так это Эральда. Моментами он казался мне братом.
Но ведь он умер уже давным-давно…
— Хватит задумываться, — сказал Шельд. — Иди спать. Ты взвинчен, потому что день был тяжёлым, но я уверен: заснёшь, как только ляжешь. А чтобы тебе лучше спалось, скажу: ты всё сделал правильно. Всё, что сделал сегодня — правильно. Молодец.
Я не знал, когда начал относиться к Шельду настолько серьёзно. Но стал: от этих слов у меня случился приступ щенячьего восторга. Всё разжалось внутри.
— Надеюсь, так будет и завтра, — сказал Шельд почти тепло. — Ты даёшь мне возможность верить в тебя. Забирай кошку и иди.
— Доброй ночи, — сказал я.
И ушёл в свою спальню по тёмной, освещённой только фонарями в парке, галерее. Я перестал бояться замка Шельда.
У меня было столько всяких штук, которые пугали меня до оторопи, что всякие там шорохи в темноте просто в счёт не шли.
Я проспал всё на свете. Вернее, проспал, сколько в доме у Шельда все спят: проснулся, когда уже давно наступило утро и собирался день. Правда, в окна он еле брезжил: дождь зарядил и лил — и дневной свет казался серым и мутным, как тоска.
И стоило мне вылезти из постели и начать приводить себя в порядок, как бесшумная горничная принесла новый костюм.
— Мессир Шельд предложили вам это надеть.
С каким-то даже небесным отливом. В серебристую полоску. И голубой галстук.
Ну надеть-то я надел… Стоял перед зеркалом, смотрел на себя — не узнавал. Пижон какой-то, модное чучело. И дурацкий вихор на макушке. Я его попытался причесать — а он всё равно торчит вверх. Намочил расчёску, попробовал ещё разок — стало ещё хуже. Прилизанная обезьянка цирковая, только без хвоста и в галстуке.
Я вышел в гостиную, не зная, куда девать руки, куда что — и тут же наткнулся на Рафку.
— Ну сегодня-то ты будешь завтракать! — радостно завопила она. — Прекрасный юноша! Идём услаждать наши взгляды!
— Не хочу, — сказал я и дёрнул галстук, чтобы не было уж совсем душно. — У меня вид не усладительный.
— Не спорь! — так же радостно возразила она, схватила меня за руку и потащила в столовую.
Лекса пришла на шум, увидела, захихикала и принялась сестре помогать. И они меня вдёрнули в столовую — а там Шельд и леди Лирма. И вид у леди Лирмы неодобрительный, а у Шельда лицо непроницаемое и шальные какие-то искры в глазах.
— Доброе утро, — сказал я, чувствуя себя идиотом.
Леди Лирма кивнула величественно, а Шельд очень удовлетворённо сказал:
— Цвет — что надо. Государыня без ума от этаких нежных оттенков. Галстук поправь. И можешь выпить кавойе, чтобы во дворце на еду голодными глазами не смотреть. А можешь не пить и смотреть. Обожаемый государь не обидится.
Опять я его тон не мог понять. То ли не то что ирония, а целый сарказм, то ли он почти серьёзно говорит. И я решил, что разберусь по ходу.
И чашку кавойе выпил. И всё. Поехали.
— Счастливчик, — сказала вдогонку Лекса. — Во дворец едешь…
С такой очевидной и откровенной завистью, хоть и беззлобной, что я удивился ещё больше. И уже в машине спросил Шельда:
— А девочки при дворе бывали?
— Конечно, — сказал он. — На балах для детей элиты, под Новогодье. Раза три были, забыть не могут. Дворец, Валиен, забыть трудно. Даже высшая знать готова грызться до смерти в попытках попасть в королевскую свиту… мерзко, но понять можно.
— А почему ты думаешь, что меня возьмут? — спросил я.
У меня остатки понимания пропали.
— Я не уверен, — сказал Шельд. — Но вот… есть у меня такое предчувствие. И я надеюсь.
А мотор летел сквозь дождь, мимо голых мокрых лесов — и меня это как-то за душу царапало. Контрастом тепла и удобства внутри и злой осени снаружи. Мне бы полагалось в эту серую непогодь в школу идти… пешком, ветер, сыро… «Десятиминутка общественной жизни», потом закон Божий и древние языки, от которых у меня мозг скручивается в спиральку…
В городе это чувство стало ещё острее. Люди на улице — озябшие, мокрые, нервные… В трамвай толпой впихиваются, из мотора, ясное дело, не слышно, но ругаются, наверное… Лошадь тащит фургон молочника, унылая и мокрая, и извозчик ровно такой же мокрый и унылый. А нам все уступают дорогу: постовые жандармы останавливают движение, честь отдают, прохожие глазеют вслед… Пёс Господень, белая такая молния сквозь серый день…
И почему-то мне от этого контраста было ужасно неуютно. А почему, я понять не мог.
А мотор, между тем, приближался к дворцу. И мне было всё тревожнее, хотя должно бы наоборот… но я просто не представлял, как это мне придётся разговаривать с королевской семьёй. А Шельд мрачно смотрел на дождь и молчал.
— Слушай, — сказал я, когда мы уже миновали Королевский мост, — а о чём с ними можно говорить-то?
Шельд пожал плечами.
— Да всё равно. О чём захочешь. Ты отлично общаешься с людьми, действуй по обстановке… мне кажется, что ты там будешь намного эффективнее меня. Чутьё тебя ведёт. Не стоит только слишком пугать их адом: они простецы и не в курсе. А так… какая разница. Государыня Вирелла — простая, совсем простая, государь — сложнее… а принц и принцессы — полная загадка. Они совершенно непредсказуемые, никто не понимает, почему им что-то или кто-то нравится или не нравится. А ещё им постоянно скучно, поэтому любой твой трёп будет в радость.
— Скучно⁈ — поразился я.
— Они небожители, — хмыкнул Шельд. — Всякое земное копошение их утомляет и раздражает, наверное, но они не сердятся. Или не показывают. Если кто-то пришлый их бесит, прекраснейший государь Кеннет просто говорит кому-нибудь из нас: этого, этого и этого — видеть больше не хочу. Точка. Больше не увидит.
— А если не бесит?
У Шельда на миг сделалась такая мина, будто кольнуло в висок:
— Тогда они спрашивают: ах, когда вы придёте снова, прекраснейший мессир Шельд? Вы не могли бы на некоторое время отложить ваши дела? Ну и так далее, в том же духе. Они же любят интересное, как все люди. Одними книгами, светолентами и спектаклями сыт не будешь, иногда и поговорить охота. А не с кем…
— К ним никого не пускают? — я им в этот момент даже сочувствовал.
— Почему… пускают. Просто обычным людям с ними разговаривать тяжело. Ты поймёшь.
Перед ажурными воротами в Королевский Парк мотор притормозил лишь на минуточку: гвардейцы узнали Шельда и замерли «смирно». И ворота открылись. Вот тут, за воротами, я уже не был никогда. И очень мало кто был.
Говорят, ещё сын Эральда велел расселить целый квартал, до самой реки. Дома потом снесли, а на этом месте разбили Королевский Парк, самый восхитительный на Великом Севере. Да что! Ясно, одна решётка из чугунного кружева, строгая, точная и удивительно красивая, которая отделяла Парк от города, уже натуральный шедевр — и в хорошую погоду ворота постоянно кто-то рисовал. Так что можно себе представить, какая там красотища за воротами.
Ну, конечно, в такую паршивую погоду, поздней осенью, красота Парка сильно померкла — но всё равно он производил впечатление. Мы ехали по центральной аллее, украшенной мраморными вестниками, настолько чудесными, что дух захватывало. Потом обогнули фонтан, который не бил, но резвящиеся золотые драконы, которые летом пускали из пастей струи воды, выглядели совсем как живые. Дворец в конце аллеи, грёза из лилового камня, в башенках и шпилях, которые казались нереально лёгкими, словно не каменными, а туманными, парил над голыми деревьями, как какой-то сказочный сон.
И меня отпустило. Правда. И напряжение, и тревога — всё сошло. Тут был покой… такой покой… мне захотелось выйти из мотора и чуть-чуть побродить по этим аллеям. Тут должен быть чудесный осенний запах, подумал я. Надо было взять блокнот, подумал я. Порисовать. Может, мне бы разрешили тут чуть-чуть порисовать?
— Очнись, — приказал Шельд.
Как оплеуха. Я вздрыгнулся — и впрямь очнулся. Что это было-то…
— Тебя тоже ведёт, — чуть ухмыльнулся Шельд. — Благодать. Ничего, привыкнешь.
И мотор остановился напротив входа во дворец.
Дворцовые гвардейцы, лиловые и серебряные, красивые, как оловянные солдатики из очень дорогого набора, замерли «смирно», и лиловый и серебряный мажордом в благородных сединах с поклоном открыл перед нами тяжёлую резную дверь.
— Мессиру Шельду предложено пройти в Яшмовую гостиную.
Мы вошли — и я впрямь ошалел от дворца.
Ну видел я прекрасные здания, видел! Просто дворец, Лиловый Чертог — совсем другое. Всё остальное просто в счёт не шло!
Обычно-то дома не так строят, как делают шкатулочки из бисера! А Лиловый Чертог — так. Тут каждую крохотную деталь, по-моему, обдумывали потрясающие художники. Мраморная лестница выглядела так, будто её подвесили прямо на воздух — просто парила, невесомая, в букетах светящихся лесных цветов, которые и лампами-то сложно назвать. У лесных эльфов, наверное, водились такие светильники. Зеркала раздвигали пространство куда-то в бесконечность. Капители колонн врастали в своды, как живые растения, пуская побеги — и те побеги каким-то невероятным чудом превращались в такие же невесомые, как и лестница, потолочные балки…
— Рот-то закрой, — сказал Шельд.
— Красиво же, — сказал я. — Просто дух захватывает.
— Всё пропитано благодатью, — сказал Шельд.
— Наверное, — пробормотал я. — Но, по-моему, дело не в этом. Просто очень-очень красиво.
— Загородный дворец, Приют Роз, государь любит больше, — чуть усмехнулся Шельд. — Говорит, что там уютнее.
— Угу, — сказал я.
Наткнулся взглядом на большую картину на лестничной площадке. На миг просто дар речи потерял.
Они встречали каждого входящего. И я перед ними остановился.
Потрясающая картина. Они — почти в человеческий рост — или это из-за перспективы кажется так. Живые!
И мои ровесники.
Я их узнал немедленно, но они каким-то образом оказались вообще не похожи на миллион портретов и статуй везде, куда только можно их впихнуть. Не знаю, кто писал этот портрет, я никогда не видел светокопий с него — но этот человек был гений, точно.
Меня поразило, какое у Эральда напряжённое и тревожное лицо. Он смотрел вперёд — не как владыка с трона, а как дозорный с седла, не могу определить по-другому. Будто видел опасность и беду и прикидывал, как её предотвратить.
А у Сэдрика — злой прищур и заметные шрамы на лице: на переносице и через щёку. И он у государя за плечом: он ему всегда спину прикрывал.
Герцог Алвин вообще на полу сидел, спиной опирался Эральду на колено, как паж… нет, как шпана! И взгляд, как у шпаны: крутил я вас всех на оси, придурки. Ухмылочка… Ну нет, конечно, Алвин проклятый… но я даже представить не мог, чтобы… всё равно его всегда изображали в тыщу раз благостнее: душу-то ему Эральд вернул!
Впрочем, душа у него точно была на месте. Ещё какая!
Леди Джинера тоже сидела рядом с Эральдом, только на маленьком резном стульчике. Обычно её изображают ослепительной красавицей — но на этом портрете… нет, не то чтобы совсем… но вот часто рыжие девочки бывают такими. Остренькое бледное лицо, ресницы рыжие, брови рыжие… вся в веснушках. Глаза не голубые, а совсем бесцветные, прозрачно-серые. Только волосы шикарные, просто волна цвета огня, которую старинный гребень с изумрудами еле-еле удерживает. И что самое интересное: лицо её, вот такое — так притягивает, что не отойти. Этот умный, испытывающий взгляд…
А у неё на коленях — крохотная белая златолесская собачка. Не помню, как называется эта порода. Их стригут шариками, чтобы из шарика торчали только лапки, чёрный носик и чёрные глазки — игрушечки такие… но даже у собачки виднелся характер. Ушки насторожены и вся напряжена. Просто охранный волкодав… тревога людей ей передаётся.
Всех их всегда изображали счастливыми. Спокойными и счастливыми. А они…
Они будто пытались о чём-то предупредить меня с холста.
— Шельд, — еле выговорил я, — а кто это писал?
— Мэтр Дингль из дома Ландышевого Звона, — сказал Шельд. — Златолесец, его принц Джанор прислал, чтобы он для королевского дома Златолесья написал свадьбу Джинеры с Эральдом. А Джинера его уговорила остаться… и он прожил в Святой Земле некоторое время. Много картин написал, но они не тиражируются. У Дингля был своеобразный стиль.
— Как на этой?
Шельд отрицательно качнул головой.
— Попроси у государя посмотреть живопись в Галерее Эральда. Картины там гораздо веселее. Наш общий друг говорил, что портретное сходство — феноменальное… хороший был художник… Но вот эта картина — последняя. Она написана с прижизненных эскизов, но когда Дингль над ней работал, герцога Алвина уже не было в живых. Эральд её и заказал, как я понимаю, в память о кузене.
— А что случилось с Алвином? — спросил я. — В учебниках говорится: «трагически погиб через два года после коронации государя Эральда».
— Его убили, — сказал Шельд глухо. — Восемнадцать ножевых ран. Двор Алвина дружно ненавидел с истерической силой. Пропаганда говорит о милости государя к несчастной падшей душе, но это ложь. Алвин был фактическим правителем Святой Земли. Его смерть ранила Эральда в сердце… и многое ему объяснила.
Я смотрел на портрет, а Алвин смотрел на меня из-за Межи, и я понял, к кому на самом деле обращён этот взгляд. И стало… аж ком в горле и слёзы навернулись…
— Ах, вот где вы остановились, дорогой Шельд! — услышал я весёлый женский голос. — Мой Кеннет вас потерял!
— Доброе утро, прекраснейшая государыня Вирелла, — сказал Шельд и поклонился. — Мой сын не может отойти от этого знаменитого портрета, я прошу к нему снисхождения.
Ой. Королева.
Я обернулся.
Ну, вообще-то, все знают, что принцессы озёрных королевств бывают просто фантастически красивыми. А королева как раз из Заозерья родом… уже, конечно, не принцесса… но видно, что была, наверное, как раз фантастическая.
Красивее, чем на светокарточках. Странно, да?
Нежная, свежая, большеглазая… моложавая дама, осанка как у девушки, хоть она, если верно понимаю, постарше мамы. Волосы роскошные, старинная высокая причёска, золотистые локоны такие… И длинное платье в старинном стиле, как с картины. Лицо незлое и неглупое, но…
— Ваш сын, Шельд⁈ — и вид такой: «Ах, ах!» — А я думала, что у вас только девочки! — сделала лукавую улыбочку и погрозила Шельду пальцем.
А четверо смотрели со стены. И я подумал, что сейчас прямо сквозь паркет провалюсь — и тут Дар во мне как вспыхнет! Будто кто в него горючки плеснул.
Щёки у меня вспыхнули. А улыбочка королевы стала ещё лукавее.
Шельд взглянул на меня — одним взглядом сказал: «Плевать!» — и у меня отлегло от души. А он скорчил такую похабную морду, что её только в подворотнях из-под полы показывать, как неприличные светокарточки:
— Видите ли, прекраснейшая государыня, я на днях случайно встретил женщину, которую страстно любил когда-то… и выяснилось…
— Ах, Боже мой! — воскликнула королева весело. — Неужели Псы Господни не настолько монахи, насколько болтают при дворе? Ваши братья в клире настолько превозносят свою чистоту и добродетель, что впору думать, будто даже и вы вступили в брак лишь затем, чтобы передать имя дома по наследству!
— Стражи Святого Престола очень хладнокровны, — с похабной улыбочкой поклонился Шельд. — Но, простите великодушно, государыня, ошибочно думать, что у них вовсе отсутствуют сердца.
Королева хихикнула:
— Так вы решили сделать нам сюрприз?
— Я горжусь, — снова поклонился Шельд. — Теперь-то я уж точно передам по наследству имя дома. Я поспешил поделиться с вами своей радостью, государыня.
Королева улыбнулась сладко.
А Шельд снова на меня посмотрел с тем же самым странным выражением — и теперь я его понял.
Всё, что они с Лео задумали, видимо, получится. Уже хорошо. А остальное…
Я посмотрел на четверых — а они смотрели на меня. И я подумал: мы справимся, вот что.
— Итак, — сказал Шельд, — мой сын, государыня. Валиен из дома Лунных Снов.
Королева кивнула и руку мне протянула. Поцеловать. Ну, поцеловал… хотя вообще терпеть не могу целовать руки незнакомым дамам. Дурацкий этикет.
— Юноши в этом возрасте очаровательно застенчивы! — заметила королева.
Ужасно ласково и тоном комплимента, но по смыслу: «Что, не знаешь, куда деть глаза и руки, дубина? Вырядился в костюм в полоску, а ведёшь себя как деревенщина на балете!»
Спасибо.
— Ну пойдёмте же, дорогой! — сказала королева и сделала такое лицо, будто сейчас силой Шельда потащит, как Рафка меня. — Вы расскажете Кеннету! Это очень интересно. Поспешим, мои дорогие, если хотим пить горячий кавойе…
И пошла вперёд.
— Валиен не бывал при дворе, — сказал Шельд. У меня было прямое ощущение, что он меня прикрывает и прикрывать будет. — Вы же знаете, государыня, как Лиловый Чертог смущает новичков…
— Смущает, но все привыкают быстро, — королева изящно махнула рукой. — Впрочем, это неважно. Мы ненадолго здесь. Мы собираемся греться, через несколько дней уезжаем в Заозерье, на Золотой мыс. В столице скучно и холодно, а за городом — и вовсе… в парках сыро, дороги размокли.
— Столица осиротеет без вас, — поклонился Шельд. — Вы собираетесь в Заозерье надолго?
— Как решит Кеннет! — сказала королева. — Что до меня, то я осталась бы там с детьми на всю зиму. Если будет приличное общество, конечно. Вы же будете нас навещать, дорогой Шельд?
Шельд снова поклонился.
Мы шли по дворцу. Красота стояла вокруг, как тихая вода или как звёздная ночь — я не знаю, как это можно ещё описать. Красота и тёплый покой. Гвардейцы замерли в карауле, как статуи, прислуга не нарушала этого покоя вообще — но не было ощущения, что они скользят, будто перепуганные тени. Нет, просто очень профессионально передвигались. Не мешали. В одном зале стены из камня серо-розового цвета, на вид гладкого, как шёлк — и сам цвет как шёлк. И серебряные вазы и канделябры, похожие на цветы и на лозы, и серебристая и серо-розовая мебель — ласковый цвет такой, виден, как сквозь дымку… А в другом живые цветущие растения, пышное такое цветение, как весной, и свежий лесной запах — а в широкой каменной чаше на низенькой ножке плавают живые лилии и золотые рыбки. Всё-таки очень хочется тут бродить подолгу, всё рассматривать.
А столовая — белая и золотая, но не такая белая, как больничная палата, а молочная, туманная, сладкая белизна вокруг. Король на белом диване беседовал со свитой, наверное — и встал навстречу Шельду. Улыбаясь.
Может, им тут полагается улыбаться.
Но лицо короля Кеннета оказалось очень похоже на портреты — смотреть на него, во всяком случае, было приятно. Только он был старше себя на портретах, старше Шельда даже — с морщинками в углах глаз и у губ, будто иногда ему нужно напрягаться, чтобы улыбаться. И от него впрямь шло какое-то ощутимое тепло, на которое тянуло, как в сон.
— Рад видеть, Шельд, — сказал король. — Очень рад видеть посланца Святейшего отца, от которого не веет священным ужасом… или, по крайней мере, этот ужас не сбивает с ног.
Пошутил. И Шельд улыбнулся в ответ — оценил.
Но я почему-то ясно понял: Кеннет сказал чистую правду. И понял, отчего у него на всех светокарточках такая беспомощная улыбка. Ему, похоже, тоже не слишком нравилась та компания, к которой принадлежал Шельд — а куда деваться-то, когда они Псы Господни, а ты — король?
В этот миг мне стало его остро жаль.
А Шельд, который тоже, наверное, всё это дивно чувствовал, сказал:
— Я знаю, что вам тяжело общаться со стражами, ваше прекраснейшее величество. Мы ведь воины, насилие — часть нашей работы… для наделённых благодатью близость… э… солдата… должна быть мучительна. Отчасти поэтому я и привёл вам юного стража, который ещё не воевал.
«Близость убийцы» он хотел сказать. Явственно. А Кеннет понял.
Кеннет посмотрел на меня — вернее, вопросительным взглядом Шельду показал на меня.
— Мой сын Валиен, — сказал Шельд с довольно неофициальным поклоном.
— От морганатического союза нашего друга Шельда с некоей прекрасной дамой, — пояснила королева.
По-моему, ей хотелось ещё много чего сказать о том, что мой отец, значит, заводит всякие интересные шашни, хотя и Пёс Господень — и всё в этом духе. Её просто распирало поболтать — ну тема-то какая благодарная, ясно! — но Кеннет её остановил.
Только чуть качнул головой. Она поняла и замолчала, а король сказал Шельду с настоящим теплом:
— Вы снова приходите мне на помощь, мой друг. Мальчик очень одарённый, я чувствую… Но да, вы совершенно правы: его Дар не причиняет мне… неудобств.
«Боли», — услышал я вместо «неудобств». Прямо услышал, будто Кеннет это вслух сказал.
— Он пока ничей, — сказал Шельд. — И вы можете взять его себе, пока не забрал клир.
— Даже не попытаюсь жеманиться и отказываться, — рассмеялся Кеннет. — Наоборот! Что ж, Валиен, вы хотите остаться в свите?
— Если позовёте, государь, — сказал я. Почему-то Кеннет меня и не смущал, и не бесил. Ничего такого, чтобы рыдать, тянуться, хвататься или биться головой об пол, я не чувствовал, но… он был хороший, король. И мне нравилось это тихое тепло, которое от него шло.
И ещё одно. Я с удивлением почувствовал, что — таки да. Я ж сильнее короля! Не в том смысле, что смогу его вздуть, если будем драться, тем более — не в политике… но вот если, например, понадобится кого-нибудь осадить — у меня, быть может, это легче выйдет, чем у него.
Я тут могу пригодиться, в общем. Вправду.
А Кеннет обрадовался. По-настоящему.
— Ну что ж, мессир наиглавнейший королевский паж, — сказал он весело, — всё это хорошо, но выпить кавойе всё же не помешает. А всех присутствующих прошу принять к сведению: мессир Валиен — из белых стражей. И я бы хотел вас просить помочь ему поскорее привыкнуть.
И я с некоторым удивлением вспомнил, что точно же — тут ещё и свита… или кто… кто-то ж тут сидел рядом с Кеннетом. И что всё это время они слушали и на меня глазели.
Семья государя. Вот как их могли так рисовать и на светокарточки снимать, чтобы они вышли до такой степени непохоже? Такое чувство, что вообще другие люди.
Одеты, как на старинных портретах: в белое и шёлковое. Только что фасоны современные. И никаких сияющих улыбок и сияющих глаз. Не слишком-то веселятся.
— Всё равно он скоро не привыкнет, — сказал принц Лэрик. — Даже Псы подолгу привыкают.
Чуть старше меня, ага. Похож, пожалуй, на Кеннета, только главное выражение лица — скука, скука. И усталость — уже с утра. Принц Скука. На портретах Лэрик совершенно лучезарно улыбается, а в действительности у него такой вид, будто ему от всего вокруг не просто худо, а прямо тошно.
— Да какая разница! — хихикнула принцесса Ильсора. — Рассказать-то что-нибудь интересное он сможет? Вот и пусть расскажет!
Младшая принцесса, нежная и хорошенькая, немножко поживее принца, ехидная. В жизни не подумал бы, что принцесса может ехидничать. На светокарточках у неё лицо выглядело очень-очень благочестиво, насколько можно газетные карточки рассмотреть.
— Когда дар речи вернётся, — меланхолично выдал принц Скука. — Может быть.
Королева, видимо, звонок нажала. Потому что в столовой возникла прислуга, отодвинули от стола стулья, привезли заварник с кавойе и ещё какое-то угощение. Все пошли за стол — и мы с Шельдом, хотя мне было не до еды вообще никак.
При том что завтрак впрямь был чудовищно скучный. Принцесса Ильсора хихикала из-за любой ерунды. Старшая принцесса Глейза, потрясающе красивая, настолько, что я подумал, не ретушировали ли её карточки наоборот, самая красивая принцесса на свете, выглядела усталой и полусонной, как и принц — вообще не участвовала, молча пила кавойе и читала роман, прижав его блюдечком, чтобы книжка не закрывалась. С видом человека, которому на всё наплевать.
А вообще они были друг на друга похожи до изумления. С одинаково синими глазами, с одинаково чистой и нежной кожей, одинаково бледные, все с золотистыми волосами… похожие, в общем. Но какие-то звуки издавала только младшая принцесса.
Королева и Ильсора увлечённо обсуждали сначала пирожные, потом пряности и тропические фрукты, потом перешли на курорт в Заозерье. Лэрик зевал, с заметным отвращением жевал пирог и не знал, куда себя деть. Глейза читала так, будто вокруг безлюдный парк. Шельд вполголоса рассказывал Кеннету о каких-то типах из клира, которые сделают всё, чтобы некий Илрис не подтвердил права на наследование титула — и Кеннет заинтересованно слушал, даже забыл откусить слойку с грибами. А я думал, что сейчас взбешусь.
Нет, от Кеннета впрямь исходило тепло. И от Лэрика, если разобраться. Даже от принцесс. Но у меня это всё почему-то поднимало Дар, он уже в груди разгорался, а вместе с ним — совершенно неправильная и неуместная злость.
— А мессир Рошер ещё не во дворце? — спросил Шельд.
Глейза впервые подняла голову.
— Рошер ушёл вечером и ещё не появлялся, — сказала она с отвращением. — Полагаю, прекраснейший мессир Шельд, Псам Господним хорошо бы это знать. Может, из дружбы с отцом, вы сделаете мне приятное и узнаете, где шляется мой муж?
Королева немедленно сделала испуганные глаза: ах, как можно о таком вслух! Кеннет только вздохнул. А Шельд улыбнулся:
— Это же не секрет, прекрасная леди. Мессир Рошер вчера был в Офицерском Собрании, потом остался на митинге партии Богоизбранных. Закончили они далеко за полночь, а мессир, видимо, до утра с кем-то доругивался. Как я теперь понимаю, заночевал в их штаб-квартире.
— Спасибо, — сказала Глейза. — Любимчик Святейшего папочки вместе с его щеночками политику делает, я поняла. Значит, в спальню впускать можно? Или там всё-таки есть девки?
— Ах, Глейза, как грубо! — выдохнула королева с таким видом, будто сейчас упадёт в обморок. — При посторонних!
— Пхи! — фыркнула Глейза. — Шельд нам менее посторонний, чем мой… сюпруг.
От злости Глейзы мне почему-то полегчало до полной благодати. Вернее, именно сейчас я очень чувствовал то тепло, которое от неё исходит, хотя совершенно не понимал, почему так. А ещё, чем больше она злилась, тем больше мне казалось, что она хорошая.
— Ты не смеешь! — негромко, но недобро сказала королева.
— Глейза, — сказал Кеннет ласково, — звезда моя сердитая, покажи, пожалуйста, Валиену что-нибудь интересное, пока он не заснул за столом. Он впрямь новичок, ему пока тяжело…
И Глейза взглянула на отца с такой же жаркой благодарностью, какую я сам иногда к Шельду чувствовал. Но остальные не одобрили: Лэрик смотрел скептически, а Ильсора — прямо возмущённо.
— Пойдёмте, Валиен, — сказала Глейза мне.
И мне стоило очень большого труда не выскочить из-за стола, роняя приборы и грохнув стулом.
— Государь, — сказал я радостно, — спасибо большое! Мне правда… интересно очень. Мне вот отец рассказывал про Галерею Эральда…
— Иди-иди, — сказал Кеннет, чуть улыбаясь. — Иди, всё хорошо.
И по лицу Шельда я понял, что всё хорошо.
А по лицу королевы я понял, что она меня не одобряет и не одобрит.
И всё это как-то очень сильно отличалось от того, что я ожидал тут увидеть.
Мы вместе вышли из столовой — и Глейза почти побежала вперёд, а я за ней.
И думал: она ведь замужняя дама уже. А кажется девочкой. Выглядит совсем как девочка. Впрочем, на два года старше меня ведь, а два года — совсем немного… И тепло сейчас от неё текло… звёздным каким-то облачком летело за ней, не знаю, как по-другому сказать. Видел не глазами, но…
Вот с тех пор, как заставил ту крысиную черепушку пощёлкать челюстями — Дар мой обострился ужасно, стал чувствительный, как кожа на месте ожога. Начал реагировать на всё подряд — так, что даже не успеваешь сообразить, что за ерунда творится.
А Глейза добежала до зала, где зимний сад, резко повернулась — и втолкнула меня в нишу, в кусты какие-то в розовых цветах. И остановилась, чтобы меня рассмотреть.
Невероятно красивая. И очень злая, в ярости просто. Как рассвирепевший от человеческих грехов вестник Божий. Белый шёлк — как крылья.
И спросила — зло:
— Ты впрямь его сын?
— Да, — сказал я. Растерялся. — Я ещё не привык просто. Он меня позавчера забрал, я ещё… не знаю… не соображаю ничего.
Ответ идиотский, но Глейза как-то поостыла. Выдохнула. И вид у неё сделался уже абсолютно непонятный, она будто ждала от меня чего-то, а я не понимал, чего именно.
И догадался прямо спросить:
— Леди Глейза, если мне надо что-то сделать, вы скажите — я сделаю.
Она прищурилась, снова злилась:
— Вот как? А если сделаешь — что попросишь в награду?
Я только плечами пожал.
— Да ничего… просто так… ну вы же не будете луну с неба просить, да? А то, что могу, я просто сделаю, — и как ляпну сдуру: — Вас же достали все, да, леди? Утомили? Если мне надо просто исчезнуть и не отсвечивать, вы скажите, где та Галерея, я туда пойду, а вы — куда захотите.
И вот это её поразило. Глаза у неё расширились, хотя и так были громадные… какое-то злое удивление вышло, я даже не думал, что такое бывает.
— Просто пойдёшь?
Я просто кивнул.
И тут она расслабилась. Как-то обмякла вся, плечи у неё опустились, а лицо сделалось… даже не печальным, а безнадёжным каким-то. И вздохнула.
— А что, — спросил я, — это плохо, что я… что я — что? Я глупости всякие несу, да?
Она встряхнулась. Натурально Божий вестник, белый и золотой. Дело даже не в том, что красивая, хотя — очень… а вот что-то особенное было в ней.
— Ладно, — сказала она. — Шуруй за мной, Валиен. Смотреть на Четверых.
— И вы их так зовёте?
Глейза усмехнулась — и я понял, что да, ничего она уже не девочка. Дама. Которая уже как-то совсем не как девочки всё понимает и воспринимает.
— Я не люблю туда ходить, — сказала она. — И никто не любит, если по чести. Но тебе покажу, раз уж тебе так интересно. Что, после картины на главной лестнице?
Я опять кивнул. Я не понимал, как можно не любить. Я бы, кажется, жить остался рядом с Эральдом. Но у Глейзы были какие-то свои резоны, и спрашивать я не рискнул.
И мы с ней вышли в эту галерею, не такую уж и длинную, освещённую только специальными такими электрическими лампами, которые подсвечивают картины. Поэтому картины тут сияли все в полумраке. Я подошёл поближе — и у меня дух захватило.
До боли в груди. Опять, как на лестнице.
На самой первой картине Эральд и Алвин сидят на троне. Все видели трон государей Святой Земли, ещё в школьных учебниках и по истории, и по закону Божьему, и по газетам знают — символ государственной власти и вообще всего. Тёмное резное дерево, над троном — государственный штандарт с Сердцем и Розой, алый и золотой… Но эти двое — они на нём сидели, как на одном стуле, если в классе мест не хватает… И видно, что толкались и тыкались — и Эральд только что прям ржал в голос, а у Алвина такой вид, будто он мелкую гадость сказал и ждёт реакции.
И я уже по этой картине начал понимать, а когда дошёл до конца галереи — понял окончательно. Мало того, что Четверо были совершенно живые на этих картинах — они были совершенно счастливы. Я никогда не видел, чтобы люди были настолько счастливы рядом, просто от дружбы. Я смотрел, как Алвин учит белую собачку стоять на задних лапах, держит у неё над носом кусочек сахара, а Джинера смотрит и хихикает… Как Сэдрик с видом эксперта рассматривает старинные ножи в роскошном ящике на бархате, а Эральд и Джинера, пытаясь делать серьёзные лица, что-то показывают пальцами… Как Сэдрик делает вид, что пытается отобрать у древней мраморной статуи жреца мраморный же череп, а Джинера, дурачась, обнимает жреца за шею…
Собственно картин этот Дингль написал всего четыре — считая ту, самую большую, на лестнице. Но здесь, в Галерее, выставили целую кучу набросков, эскизов… их лица, их позы… Сэдрик с книгой… Джинера сматывает клубок, а Алвин с видом мученика за веру держит ей нитки… смеющийся Эральд. Дингль очень любил рисовать, как смеётся Эральд. С разных сторон. То хохочет, то просто улыбается… И я смотрел на смеющегося государя и думал: вот же интересно, на всех, буквально всех портретах, которые по всему городу висят, и в школе, и везде — Эральд улыбается сравнительно сдержанно… даже холодновато, если знать, как он на самом деле…
Я же с детства постоянно видел портреты Эральда. Но я никогда раньше не видел, как он хохочет. А ещё я подумал, что Четверых никогда не изображают вместе… и в этом было что-то злобно правильное, но я не мог сообразить, что.
— Ты ещё жив? — спросила Глейза.
— Что мне сделается, — сказал я растерянно.
— Тогда смотри ещё, — и она показала на окно в начале Галереи.
За окном снова лил дождь и мок прекрасный дворцовый парк.
— Куда? — удивился я. — В окно?
— На стекло, — сказала Глейза. — Подойди ближе. Вот.
Я подошёл.
На стекле было нацарапано сердечко, в которое кто-то с очень красивым и очень странным почерком, с длинными хвостами у заглавных букв, вписал имена Четверых. Под ним жёстко, глубокими царапинами, буквами, наклонёнными против обычного наклона было написано: «Врата ада заперты. 10-й день св. Фелиона, год н.э. 856», а ещё ниже, изящно и мелко: «День Двух Королей, благослови Господь». Под всеми надписями, крупными и кривыми печатными буквами вывели: «Святая Земля и Златолесье = союз и любовь».
— Это они писали? — еле выговорил я.
— Готов. Ревёшь, — сказала Глейза странным тоном и достала платок. — Вытри лицо. Да, они. Понимаешь, почему мы сюда почти не ходим?
— Нет, — сказал я и шмыгнул носом, хотя очень старался не шмыгать. И платок деликатно не взял: ещё бы мне сморкаться в платок благой принцессы. — Я бы ходил.
— Порыдать?
Я так и не понял, злится на меня Глейза или сочувствует. Ну и наплевать.
— Нет, — сказал я. — Повидаться просто… Интересно, чем на стекле выцарапывали. Гвоздём так чётко не нацарапаешь, как пером написано.
— Алмазом из королевского перстня, — сказала Глейза. Скинула обороты.
А, алмазом… тогда конечно…
Я уже думал, что было бы здорово до невозможности притащить сюда этюдник… ну ладно, просто блокнот и карандаш… попробовать скопировать… не говорю о картинах, но хоть один эскиз, хоть немного похоже чтоб было. Чтоб у меня был хохочущий государь. Потому что он так смеялся… я понял, что мне будет нужно видеть, как он смеялся. Или вспоминать хотя бы.
Я даже уже почти открыл рот, чтобы спросить Глейзу, нельзя ли будет тут порисовать — но вдруг увидел на стекле, ниже, в углу, ещё какие-то почеркушки.
«Мы вас помним, вспомните о нас!» — мелкий угловатый почерк.
Кривой рисунок разбитого сердца.
Я взглянул на соседнее окно.
Если смотреть сбоку — тоже видны царапины. Но сбоку сложно прочесть.
Я перешёл.
«Дед, они здесь», — старательный округлый почерк, как в прописях.
«Отпусти меня отсюда!» — с завитушками и росчерками.
«14 день Св. Окстера-Отшельника, н.э. 948 — дай им дойти и сжечь всё дотла, Господи!» — мелко и криво.
«Я НЕ ВЕРУЮ!» — большими печатными буквами, твёрдой рукой, глубоко прорезая стекло.
Я обернулся на Глейзу. Она смотрела на меня, обхватив себя руками, кусала губы так, что я заметил каплю крови, и слёзы текли по её лицу. Всерьёз.
— Можно, я спрошу, кто это писал? — сказал я.
Мне было ужасно неловко. Но я бы себя не уважал, если бы не спросил. Я так понимал, что это очень важно и принципиально.
Вот тут-то Глейзе самой платок и пригодился. Она прижала его к лицу, к губам — красная точка проявилась на белом. А Глейза сквозь руки и платок сказала:
— Удивительно, что ты заметил. Никто никогда не замечает, даже прислуга.
— Как… почему?
— Незаметные, вот почему, — Глейза сузила мокрые глаза, пожала плечами. — Когда замечали — меняли стёкла.
По-моему, в принципе из-за любой такой надписи запросто можно было бы поменять стекло. Не слишком-то полагается такое писать благим из королевского дома, подумал я ещё — и это, наверное, здорово отразилось у меня на лице.
— «Дом Сердца Мира — хлев адского пира», — сказала Глейза и ткнула пальцем в стекло окна с другой стороны от надписей Четверых. — Это проняло даже деда. Он настоял, чтобы убрали.
— А кто такое написал, леди Глейза? — спросил я.
Меня тоже проняло так-то…
— Дядя Эскель, — сказала Глейза. — Брат отца.
— Он же тяжело болел, да? — ляпнул я прежде чем сообразил: не надо бы об этом говорить.
В школе об этом нам уши намозолили до красноты. Сначала все эти скорбные реляции читали каждый день, потом неделя траура… «После тяжёлой болезни, погрузив народ в нестерпимую скорбь…» — ну и само выскочило. Не гожусь я в королевские пажи, вот что.
— Ничего он не болел, — отрезала Глейза. — Спился и умер. Пил, как ломовой извозчик. И куролесил спьяну. Я в детстве его боялась. Интересно?
— Жаль, — сказал я. — Что уже не поговорить с ним.
— Не о чем с ним разговаривать, — сказала Глейза зло и горько. — И я вообще не понимаю, что это я с тобой об этом треплюсь. Кто ты такой⁈
— Я так, — сказал я. — Паж государя Кеннета, наверное. А вы хотите это кому-то сказать. Вы говорите мне, леди Глейза. Я никому не скажу, вы же знаете.
— Я не знаю! — бросила Глейза. Несколько секунд подумала и спросила: — Как ты это делаешь?
— Что делаю-то? — удивился я. — Я ж не делаю ничего. Я только хотел спросить: а можно тут порисовать, а? Попробовать эскиз мэтра Дингля скопировать, тот, где Эральд смеётся…
— Ты хорошо рисуешь? — спросила Глейза, хмурясь.
— Так себе, — сказал я честно. — Даже на десятую часть не так, как Дингль, конечно. Но просто очень хочется… хоть попробовать.
— Зачем? — резанула Глейза.
Я не знал, как сказать. Пожал плечами, развёл руками.
— Ну… чтоб у меня был Эральд… улыбка, в смысле… Я же помню… ну, то есть, если я буду смотреть на копию, я же буду вспоминать…
Глаза и щёки Глейзы вспыхнули.
— Иди за мной, — приказала она и как вихрь подлетела к стене, на которой висели эскизы. Ткнула пальцем. — Этот? Или этот⁈ Ну⁈
Я растерялся.
Карандашный набросок мне было бы легче скопировать. Но эскиз, сделанный маслом, выглядел таким фантастически живым, что я показал на него:
— Этот всё-таки…
И Глейза сделала совершенно безумную вещь. Она вытащила нижнюю часть разборной рамы — и драгоценный эскиз из-под стекла. И сунула мне в руки.
Картон ценнее, чем пуд золота.
Картон, который когда-то, наверное, Эральд держал в руках, как я сейчас.
— Зачем⁈ — поразился я.
— Знаешь, — сказала Глейза и горестно, и злобно, и как-то совсем непонятно, — у меня чего только не просили! Знаешь, я даже выговорить не могу, что именно у меня некоторые твари просили! А что у отца! А у брата что! Но я даже представить себе не могла, что какому-нибудь ослу придёт в голову просить скопировать смех Эральда! И именно это я могу тебе дать, ясно⁈ Просто старая пыльная картонка, измазанная краской, которая тут уже сто лет висит, никогда никому ни на что не сдалась — что, осчастливит тебя⁈
И разрыдалась. В голос, подвывая, раздирая в лоскутья несчастный платок.
Я отошёл на секунду, чтобы положить эскиз на подоконник. И вернулся к Глейзе, тронул её за локоть:
— Леди Глейза, где у вас тут вода?
— Вода⁈ — рявкнула она в ярости.
— Вам попить надо, — сказал я. — И умыться немножко. Вы успокоитесь — и мы потом Эральда вернём на место. И выдёргивать так не надо было… краска такая старая, вдруг она осыплется. Не закреплена ведь.
Я думал, она меня прибьёт на месте. Но она начала успокаиваться. Всхлипывала, комкала в руках растерзанную тряпку, из которой лезли нитки — но, кажется, ей полегчало.
А в соседнем зале под чьими-то шагами заскрипел паркет — и я подумал, что вот совсем некстати сюда идут. Кто бы ни шёл.
А пришёл принц Лэрик. Исключительно невпопад.
И сходу выдал:
— Ведьмак, ты довёл до слёз мою сестру⁈
Уже не выглядел, как принц Скука — злился. Я подумал так: его назлили в столовой, он шёл разговаривать с Глейзой, а тут я…
— Зачем ты пришёл? — сказала Глейза, хмурясь. Не хотела, чтобы Лэрик видел, как она плачет — и перестала. Тоже злилась, но она, по-моему, больше просто на судьбу.
— Хотел убедиться, что ведьмак тебя не обижает, — сказал Лэрик.
Спокойнее, но враждебно.
— Я не ведьмак, — сказал я.
— Шельд ведьмак, а ты — голубь белый, ага.
Вывел меня из себя. Странно чувствовался: это их искристое тепло будто горючкой разбавили. Дару не нравилось.
— Мессир Лэрик, — сказал я, — вы благой?
Он прямо удивился. И Глейза тоже. Ну благие же, им все говорят, за них все цепляются, у них все просят разное — и тут какой-то пришёл и сомневается.
— А ты не чувствуешь? — спросил Лэрик с какой-то даже ревностью и досадой.
— Ты тоже не чувствуешь, — сказал я. — Или королевское чудо особенной чувствительности не даёт? Женская любовь, доверие тварей лесных и полевых, целительная сила и слух, склонённый к подданным… а про то, что носитель чуда хорошо понимает, с кем общается, в хрониках не сказано же…
— Как ты смеешь вообще? — возмутился Лэрик, но больше удивлялся, чем злился. — Упыри обнаглели вконец…
— Заяц, — вдруг сказала Глейза, — он не упырь. И не ведьмак. Что ты бесишься?
— Я наследный принц Святой Земли, — хмуро сказал Лэрик. — А этот так со мной разговаривает, будто мы с ним в подворотне сивуху из одной бутылки жрали.
Я поклонился, как Лео — Глейза улыбнулась.
— Ни в коем случае, ваше высочество, — сказал я, пытаясь как можно точнее подделаться под манеру Лео, для пущего эффекта. — Я сивуху не жру, так что, очевидно, прекраснейший мессир изволили потреблять её там в одиночестве.
Лэрика это просто потрясло. Он на меня смотрел, будто у меня на макушке маргаритки выросли — не мог понять, как такое вообще возможно. Зато Глейза даже хихикнула. Её отпустило.
— Молодчина, — сказала она мне. — Я скажу отцу, чтобы он непременно оставил тебя в свите. Если не в своей, то пусть в моей.
— Зачем? — фыркнул Лэрик. — Зачем тебе это хамло⁈
Глейза вздохнула.
— Знаешь, в чём твоя главная беда, братишка? Будь этот парень упырём — рычал бы он на тебя, и никуда бы ты не делся…
— Ничего подобного! — попытался протестовать Лэрик, но Глейза только рукой махнула.
— А то я не видела… подумайте, каков! Наследный принц, а-ха-ха… давай играть в прекрасные времена королевы Уэльмы, да? Ваше прекраснейшее высочество, как ваше драгоценное настроение? Как вы спали? Клопы вас не сожрали? Ручку поцеловать или лучше сразу ножку?
У девочек это особая способность: р-раз — и ты уже не знаешь, куда деть глаза. Лэрик и не знал. Ему было даже со мной не закуситься больше — выглядело бы окончательно глупо. И он зацепился за эскиз, лежащий на подоконнике:
— А Эральда зачем из рамы достали?
— Вот кстати, — сказал я, — не соблаговолите ли помочь вставить его обратно, ваше прекраснейшее высочество?
— Прекрати выделываться, — хмуро сказал Лэрик. — Держи здесь.
Глейза на меня посмотрела укоризненно, но мы с принцем вернули Эральда на место. Ну не мог я забрать себе этот эскиз! Куда бы я его дел? Почему-то мне казалось, что нельзя его в замок Шельда нести. Что от этого будет плохо и Эральду, и Шельду.
Не проси объяснять. Сам не понимаю.
— Так зачем ты прибежал? — спросила Глейза, когда мы втроём уже стояли у окна.
У того самого, где Четверо расписались алмазом из перстня.
Я не мог отделаться от мысли, что это знак судьбы какой-то — хотя… не тянул я на Сэдрика, а эти двое…
Я ещё не понял, как к ним относиться.
— Приволокся Даурин, — сказал Лэрик. — И корчит духовника там, проповедовать вздумал. Попросил тебя позвать. Я решил сделать ему эту любезность. И тебе. Не ходи в столовую. И в гостиную на всякий случай: вдруг они туда перейдут.
Глейза вздохнула.
— Спасибо. Прощаю.
— Что прощаешь? — удивился Лэрик.
— Что ты вломился сюда, влез в разговор и всему помешал. Но поступок ты совершил впрямь хороший, так что прощаю, так и быть, — и взглянула на меня. — Пойдём отсюда… пойдёмте куда-нибудь подальше, мессиры. Духовник — точно упырь, может и послать меня разыскивать. Наверх пойдёмте.
— И я? — спросил я.
— О тебе никто не спрашивал, — сказал Лэрик. — Шельд с ними сидит.
— Ты же паж, — сказала Глейза устало. — Давай, начинай придворную карьеру. Вдруг от тебя есть какая-то польза…
Интересное это было путешествие.
Сначала принц и принцесса ушли из более новой невероятно прекрасной части Лилового Чертога в более древнюю и не такую прекрасную… вернее, прекрасную иначе. Она начиналась Галереей Эральда, а за Галереей — слои ушедших эпох, просто залы, полные застоявшегося времени, оставшиеся то во времени королевы Уэльмы, то во времени Горслинда, то во времени Эральда, отца Эральда… Мы шли через эти пласты времени, настолько осязаемые, что хоть руками их раздвигай.
Я думал, во всём дворце полно прислуги. Но, похоже, прислуга осталась в новой части: в старой было почти безлюдно, только раз и попался немолодой лакей, смахивающий пыль с канделябров. Поклонился и проводил взглядом.
А принц с принцессой шли всё быстрее, потом перешли на бег. Взбежали по лестнице в чугунных лозах, лиловых фонариках и зеркалах на второй этаж.
На втором этаже остановилось, кажется, время Бриана — какая-то тёмная и недобрая роскошь. Мы прошли мимо портрета Бриана, принца-предателя, регента одержимого короля: молодой Бриан в чёрном бархате и плаще с золотым подбоем, бледный, злой и очень красивый, смотрел из тяжёлой роскошной рамы, как из загробного мира, а прямо напротив портрета, на мраморном постаменте, стояла ужасная бронзовая скульптура: два волка кидались на раненого оленя.
Нестерпимо смотреть. Великолепная композиция, как живая. Смотришь — и чувствуешь, как оленю нестерпимо больно, как его живьём жрут… и сил нет стряхнуть с себя… И Бриан на это, получается, смотрит всегда…
— Идём скорее! — сказала мне Глейза.
Прямо по соседству с Брианом из маленького зала винтовая лестница вела куда-то высоко наверх. Лэрик сиганул бегом, Глейза подтолкнула меня:
— Проходи вперёд!
Я пошёл за Лэриком… скажем, тоже побежал. И Глейза — за мной.
Лестница оказалась длинная — и закончилась входом в маленький пятиугольный зал с высоким сводом и двумя окнами. И я понял, куда мы попали: в одну из башен, в такой стеклянный фонарик.
И дверь в этот фонарик Лэрик немедленно закрыл на засов — а потом принц и принцесса плюхнулись на большой плюшевый диван, как сильно уставшие.
Будто не по дворцу пробежались, а целый день удирали от злой погони по лесам и болотам. Просто в изнеможении.
— Садись, — сказала Глейза.
И я тоже сел. И осмотрелся.
Интересное оказалось место: гибрид гостиной, мастерской художника и непонятно чего. Пианино стоит, ага, причём замурзанное, поцарапанное, с облезлой полировкой — но ведь дома Звёздного Ливня, клеймо Ориела же, фантастически прекрасный инструмент, даже я понимаю… Книжный стеллаж, книги расставлены как попало, а рядом толстенная пачка старых журналов «Путешествия и приключения», просто на полу. Куча холстов на подрамниках, просто к стене прислонена, пара этюдников, стол, перемазанный краской, на нём коробки с краской, банки с кистями, вскрытые пачки пастели, картон, ашурийская бумага шёлковая, с золотым обрезом, простая наша, чертёжные листы, всё вперемешку… Этот здоровенный диван, где Глейза с Лэриком устроились, кресло, куда я сел, пара обшарпанных стульев и заляпанная красками табуретка, на которой бутылка с растворителем стоит и две бутылки с лаком. И очень-очень хорошенький столик, столешница из наборных цветных камешков, чистенький, будто из другой картинки сюда попал. На нём пара беленьких фарфоровых чашечек для кавойе, беленький заварничек, тоже хорошенький, с крышечкой в виде перевёрнутого цветка-колокольчика, и такая же беленькая сахарница, из того же сервиза, только треснутая. А фарфоровый молочник от того же сервиза — на столе, где краски. Наверное, в нём растворитель — потому что кисти отмокают.
— Ну всё, — выдохнула Глейза. — Смылись. Сегодня я вообще отсюда не выйду. Потом добудешь поесть, заяц?
Лэрик потянулся, встал, подошёл к книжному шкафу — и неожиданно достал с книжной полки большую жестяную банку сухого печенья в мелком сахаре.
— Хочешь печеньку?
— Не сейчас, — сказала Глейза. — Поставь. Я за завтраком съела что-то… дрянь какую-то… не помню, но не голодна.
— Пироги, — сказал Лэрик. — Всё равно что жевать папье-маше. Но да, печеньки можно потом. Сейчас надо… заправиться как-то надо. Да, ведьмак?
— Я не ведьмак, — сказал я, пытаясь понять, что тут происходит.
Кое-что понимал. Звёздный туман вокруг Лэрика перестал отдавать горючкой, что-то его очистило, а Глейза успокоилась, расслабилась и стала тёплая и полупрозрачная, как пламя свечи. Им в этой странной каморке полегчало. Заметно.
— Ладно-ладно, — ухмыльнулся Лэрик. — Правда, не ведьмак. Да, Глейза? Вообще не тянет?
— Он не просто не тянет, дурачина, — сказала Глейза и зевнула. — Он даже даёт. Там, в Галерее… я почти не помню такого. Разве что — от мамы, в детстве… только вкус у потока другой. А ты прискакал сломя голову, даже сообразить мне не дал. Только сейчас начинаю понимать.
— Просто странно, — сказал Лэрик. — Ему по всему нужно бы быть ведьмаком.
— Ведьмак ведьмаку рознь, — сказала Глейза. — Он сын Шельда, а Шельд тоже не тянет. Поэтому отец его так любит. Приятно разговаривать с тем, кто не пытается тебя сожрать.
— А что я не тяну? — спросил я, хоть уже начинал понимать.
— Благодать, — сказала Глейза. — Что всего удивительнее — ты ж её чувствуешь?
— Да, — сказал я. — Конечно.
— Вот, — Глейза подняла палец, чуть улыбаясь, и сказала брату: — Понял теперь, бестолочь?
— А Эральда-то вы зачем достали из рамы? — спросил Лэрик.
Глейза мотнула головой, выдернула из причёски шпильки, снова мотнула. Рассыпала по плечам золотистую гриву. Невероятно красивая, уставшая и больная принцесса. И тёплая, очень тёплая. Как-то иначе я начал её видеть — и она казалась ещё красивее, чем в столовой. Её бы нарисовать…
— Он сказал, что хочет улыбку скопировать. А меня занесло. У тебя когда-нибудь было такое, что аж больно, когда кто-то закрывает дыру? — и потёрла грудь, будто сердце у неё щемило. — Как тебя звать, паж? Ах да, Валиен… Валиен, я ужасно дурила внизу, забудь.
— Сюпруг до костей обожрал? — спросил Лэрик сочувственно.
— Все хороши, — фыркнула Глейза. — Рошер, мама, Даурин, Преподобный Хирс… да ну. Хорошо, что сегодня никуда идти не надо. Я бы и завтра не пошла, но — с утра благотворительный бал в ратуше, вечером — в оперу, к ночи снова один скелет останется, а Рошер непременно сунется мои кости догрызть. Как подумаю — тошнит.
— Набить бы ему морду… — мечтательно сказал Лэрик.
— Я попробую, — сказала Глейза. — Всё ещё тошно, заяц.
— Понял, — Лэрик даже улыбнулся тенью улыбки, встал и подошёл к пианино.
То, что произошло дальше — как в старину говорили, ни в сказке сказать, ни пером описать.
Лэрик открыл клавиши и врезал. Здорово, надо сказать, врезал — как профессиональный тапёр в каком-нибудь паршивом заведении, где собирается шпана и всякие такие девицы. Мелодия — вот точно такого сорта. Похабнющая — у меня челюсть отвисла. Но это ещё бы полбеды.
Потому что он запел. Принц. С такой интонацией, что у меня щёки вспыхнули.
— Тёплым вечером бродишь по бульвару,
Может, встречи ждёшь или ищешь пару?
Жизнь, Эрика — смех, истерика,
Дойдём до скверика — и фарт лови!
И у Глейзы вспыхнули бледные щёки. Она вскочила и подхватила с жаром и азартом:
— Смейся, Эрика, целуйся, Эрика,
Зли святош — забудь запреты, Эрика,
Ты ни слов, ни дел не бойся, Эрика —
Крошка Эрика, бойся лишь любви!
— Подпевай, ведьмак! — подмигнул Лэрик и выдал лихую импровизацию.
— Я слов не знаю… — пробормотал я, ухмыляясь и чувствуя себя ужасно глупо.
— Учи! — весело приказала Глейза.
И они допели до конца. Текст — чем дальше, чем красочнее. А пели просто здорово, с огоньком пели, так, как и надо петь такие рискованные глупости.
А пока они пели, я видел и чувствовал, как они разжимаются и успокаиваются. Румянец у них появился, блеск в глазах. И под конец песенки они согрелись и светились так, что это было почти видно — искристым таким ореолом, только прищурься.
— Слушайте, — сказал я, когда они допели, — а откуда вы-то слова знаете?
— На каком-то пьяном сборище зажигал Сэгл из Малого Совета, — сказал Лэрик. — А у меня редкостная память на рифмованную чушь. Глейзе очень понравилось.
— На пьяном сборище? — поразился я.
— Ах, ну да, на вечернем рауте в честь Святой Варсонны при Луне, — хихикнула Глейза. — А может, ты другие песенки знаешь?
— Такие? — спросил я. — Ну… вообще-то, кое-что слышал. Только я не умею петь. У меня музыкального слуха нет.
— Ничего, — сказала Глейза. — У Лэрика абсолютный, он подберёт.
— Ну… вот такая есть, — вспомнил я и попытался им спеть «А на окраине фонарики погасли».
По-моему, не так и хуже их куплетов про Эрику. Они так радостно слушали! В жизни никто и никогда так не слушал, как я фальшивлю — а я даже, кажется, поменьше фальшивил, чем обычно. Благодарная публика же!
Лэрик впрямь быстро ухватил мотив:
— … А с нею был один из Перелесья родом,
Который ромом запивал кавойе с мёдом,
Ходил с пером и был законченным уродом,
С него тогда мы сбили кепочку и спесь!..
И вот тогда-то, когда мы с принцем кривлялись, как могли, и пели дуэтом дурацкую дворовую песенку, а принцесса слушала и пыталась подпевать, и даже осенняя серость за окнами казалась чуть светлее — вот тогда я и понял, зачем Шельд меня притащил во дворец. И что Лео имел в виду. Даже если они оба не догадывались.
Лэрик был не принц Скука и не принц Злюка — и никакой не скучающий и обленившийся аристократ, как я воображал. И Глейза… в общем, они правда были правнуки Эральда. Оба. Настоящие. В такой беде, какую я даже представить себе не мог.
Лэрик мог смеяться так, что все его лучезарные официальные портреты выглядели серой подделкой. Когда смеялась Глейза — у меня сердце замирало. Но не в том дело… я начал чувствовать, что им всё время больно. Даже когда они смеются.
У меня появилась дикая мысль, что…
— Дайте мне печеньку! — весело сказала Глейза. — Теперь хочется поесть.
— Ага, — Лэрик поставил на стол коробку.
И они накинулись на печенье, как давно голодные, грызли с жадностью.
— Сладкое, — блаженно сказал Лэрик. — Редкая радость.
— А обычно вы не чувствуете вкус? — спросил я.
— С утра — почти никогда, — сказала Глейза и хрустнула печеньем, как белка.
— А я — иногда чувствую, — сказал Лэрик. — Когда никому из упырей не приходит в голову наказывать меня или шантажировать отца. Нечасто, правда.
— Зато со мной всё ровненько, — сказала Глейза. — Сюпруг много не сожрёт, а упыри после свадьбы не суются… — и вдруг спохватилась. — Слушай, а мы вообще-то можем об этом говорить? Расслабились…
— Слушайте, августейшие особы, — сказал я. — Есть ощущение, что меня судьба ведёт. И вот, в том числе, сейчас, сюда. И это, наверное, для того, чтобы вам помочь… защищать вас, всё такое. Поэтому вы мне, пожалуйста, говорите всё, что может мне помочь вам помочь… так говорят вообще? Неважно. Вы же поняли?
— Суровый страж, — хмыкнул Лэрик. — Упыри в ужасе.
— Принц, — сказал я. — Я некромант.
— Их послушать, так каждый упырь — некромант…
— Я правда…
— Заяц, — сказала Глейза, — он правда. Я чувствую.
Лэрик щурился и морщил нос. А я не знал, как объяснить. Я ничего толком не умел. Дар полыхал во мне, как костёр, в который выплеснули ведро горючки, мне было больно от жара, жалости и ужаса — но ни объяснить, ни доказать…
— Ну да, — задумчиво сказал Лэрик. — Ты тёплый. Даже горячий. И ты, значит, можешь, что все некроманты? Убивать одним желанием, мертвецов поднимать, демонов гонять, с вампирами общаться?
Он мне не верил ни на грош и честно старался не издеваться.
А я думал, что он прав. Убивать одним желанием я не умею и не захотел учиться, мертвецов поднимать никогда не пробовал, демонов никогда не видел… И вдруг меня осенило.
— Знаете, — сказал я, — я, конечно, полный неуч, ничего не умею и жил всю жизнь в городе, среди простецов. Но у меня есть знакомый вампир, и он даже обещал прийти, если я позову.
— Врёшь! — выпалил Лэрик, но не злобно.
Восхищённо, я бы сказал.
— Это да, — сказала Глейза. — Не может быть же. Вампиров уже нет. С тех пор, как умер Сэдрик, все вампиры сгинули, так говорят. Остались только упыри, они не в счёт.
И вот тут-то я и почувствовал некоторую уверенность в себе.
— Вампиры точно есть, — сказал я. У меня, наверное, голос изменился, получился такой суровый некромантский тон, потому что они как-то подобрались и заулыбались. — Я видел сам.
— А можешь показать? — спросил Лэрик. — Что нужно, чтобы вызвать вампира?
И особой недоверчивости я в его голосе уже не слышал. Только любопытство и отчаянную надежду.
— Смертные не могут увидеть вампира, — вздохнула Глейза.
— Но ведь Эральд видел! — возразил Лэрик. — Сэдрик вызывал духов, а Эральд видел. И Джинера видела, и Алвин. Спроси у отца, он рассказывал.
— Знаете, — сказал я, — я слышал, как вампир отцу говорил, что в городе повсюду знаки от Приходящих в Ночи, чтобы никто из детей не увидел вампира даже случайно. Выходит, могут? Обычные дети, простецы?
— Ничего себе, — сказал Лэрик. — Убедительно звучит. Если вызовешь вампира, хоть на минуточку, хоть чтоб тень появилась и пропала — я первый скажу, что ты очень крут.
— Только ночью, — сказал я. — Они ходят в Сумерки же. После заката, до восхода.
— Ночью всех разгонят по спальням, — сказала Глейза и передёрнулась от омерзения. — Там, где мой сюпруг, никакой вампир не появится, такую степень отвратительности даже мертвец не переживёт.
— Не вопрос, — сказал Лэрик. — Останемся здесь, вызовем сюда.
Я оглядел комнату уже по-новому.
— Придёт сюда? — с той же отчаянной надеждой спросила Глейза.
Я задумался.
— Надо зеркало, — сказал я.
Глейза тут же подлетела к книжному стеллажу — и притащила зеркальце на ножке, в какие девушки смотрят, когда причёсываются.
— Леди Глейза, — сказал я, — он через зеркало пройти должен. Он что, мышь?
Теперь задумались они оба.
— У меня в будуаре — не подойдёт, да? — спросила Глейза. — Какой вампир пойдёт, когда сюпруг в соседней комнате…
— А у меня в гардеробной? — спросил Лэрик. — Там большое. И невысоко висит. Вот засада, полный дворец зеркал, плюнуть некуда — и все какие-то…
— По-моему, не надо в гардеробную, — сказал я. — И в будуар не надо. Я, может, и не прав… но лучшее — если бы зеркало никому из вас не принадлежало… просто где-то висит… в зале где-нибудь… Потому что… я не очень опытный, мне просто так кажется.
— У тебя хоть какой-то опыт есть, — сказала Глейза. — Распоряжайся.
— Чем дальше, тем больше верится, — кивнул Лэрик и подал мне руку.
Я пожал — и Глейза положила свою ладонь поверх наших. И на какой-то миг Дар во мне… такого я ещё не чувствовал никогда! Он шарахнул, как фейерверк, перелился через край, как шипучка из бокала, он не жёг, он сиял!
И принц с принцессой, кажется, почувствовали.
— Будь я проклят, — прошептал Лэрик, — это же обряд! Ты правда некромант.
— Да, — сказал я. — У меня судьба, я принадлежу Предопределённости. И я, видимо, теперь за вас отвечаю.
Мы съели печенье из коробки и разделили пакетик с засахаренными орехами. Мы все ещё поели бы, но никто не торопился принести в башню еды — а спускаться нам всем одинаково не хотелось. Было слишком уютно.
Мне ещё никогда так уютно не было — и августейшим, судя по лицам, тоже было совсем неплохо. Теперь мы сидели на диване уже втроём. Грелись.
— А на самом деле это башня Эральда? — спросил я.
— Алвина, — сказал Лэрик. — Он, когда ещё был королём, здесь запирался, когда все доставали. Прислуга называет «каморкой Одержимого» и старается не соваться… ну вот, мы с Глейзой здесь устроились, как смогли.
— Рисовать и петь песни? — спросил я.
— Очень помогает, — сказала Глейза. — Рисовать придумала я, а песни — заяц, ему всегда музыка давалась. Но теперь он тоже рисует, а я пытаюсь петь.
— Живопись — не моё, — вздохнул Лэрик. — Смотри, — и перевернул один из холстов.
Та ещё оказалась картина. Там было нарисовано тощее белёсое существо с большими дикими глазами, с заячьими ушами, сломанными посредине и висящими, как у собаки, держащее свечку, в темноте, из которой тянулись призрачные сине-зелёные когтистые руки. Отвратительно и выразительно, прекрасно вообще-то.
И понятно.
— Автопортрет зайца, — сказала Глейза. — По-моему, ему неплохо удалось.
— Да вообще! — сказал я. — Здорово удалось, его высочество зря на себя наговаривают, рисуют ничего себе.
Лэрик оценил, улыбнулся.
— Только это лучше никому не показывать, — сказал он. — Нам полагается рисовать цветочки и птичек, если уж мы взялись. Сестра так и делает, у неё всякие солнечные картинки и внизу висят. А меня солнышко не успокаивает, из меня вот это лезет…
Глейза писала такое невозможное солнце, что глаза слепило. Парк, деревья в солнечном мареве, букет на окне — какое-то сжигающее, острое, недоброе солнце. Беззащитные цветы под безжалостным светом. Может, и не хотела такое или я как-то неправильно вижу, но по мне её солнечные картинки выглядели не намного уютнее, чем кошмарные уроды или печальные уродцы Лэрика.
Пели они веселее, чем рисовали.
— А почему Ильсора сюда не ходит? — спросил я. — Вы с ней не дружите?
— Она с нами не дружит, — сказала Глейза. — Она лучше нас ладит с мамой, но дело даже не в этом… не совсем в этом… — и замялась.
— Да брось, — фыркнул Лэрик и сморщил нос. — Ильсора обожает всякие сборища и благотворительность. Они её греют и подпитывают, поэтому младшенькая всегда полненькая… не то что мы, доходяги… у меня есть на этот счёт одна теория.
— Не начинай! — взмолилась Глейза.
— А если это правда? Пусть некромант послушает!
— Заяц думает, что мы такие же ушибленные, как Эральд, — сказала Глейза сердито и печально. — Что Эральд нам всем сбил настройки тем, что был благой по-настоящему, а не просто с королевским чудом. Совсем без шкуры. Отец такой же. Дядюшка Эскель был такой же, даже хуже. Бабуля Талика — заяц её не помнит, а я помню. Мы все не из людей берём благодать, а из мира…
— Вот именно, — сказал Лэрик, и его взгляд сделался очень жёстким. — А младшенькая из людей тянет запросто, они рады отдавать же… У неё королевское чудо, она всегда в благодати просто плещется, отдавать ей не жалко и не больно. И брать не стыдно. И никого особенно не жалко. И я уверен: благие короли до Эральда были ровно такие же. Не как мы — как она.
— Дед был такой же, — сказала Глейза. — Он тоже купался в благодати. Ему было хорошо в любой толпе… как раз там, где нам с зайцем плохо и где отцу плохо. Знаешь, я любила деда… но если бы не он, сейчас было бы иначе. Он идеальный был… для упырей.
— Точно, — сказал Лэрик со вздохом. — Если мы со старшей посещаем приют или госпиталь, нас выскребают до дна, аж до царапин на дне… людям там потом легче, я вижу, им спокойнее, они хоть разок да наедаются, а для нас небо сереет — и хочется блевать их болью. Но дед спокойно ходил по таким местам, ему потом было прекрасно, а они там оставались… взвинченные.
— В иллюзиях, — кивнула Глейза. — Как будто мы пытаемся дать хлеба, а дед — газировки. Сладкая, шипучая — быстрая радость. Зато они готовы были ему всё отдать — и отдавали же…
— Что ж удивляться, что разжирели упыри…
— Страна, насколько я понимаю, тоже разжирела, заяц… но как-то не так, это да… Послушай, Валиен, ты же жил в городе, скажи, простецы любили деда?
— Короля Майгла? — уточнил я. — Конечно! Обожали. Нет, они государя Кеннета тоже любят, но…
— Ага! — Лэрик вскинул палец. — Не настолько!
— Они же не понимают, — вздохнула Глейза. — Дед приезжал — и экстаз… эйфория… Отец так не умеет.
— Ну, — сказал я, — всё равно тянутся и на колени падают…
— По-моему, традиция уже…
— Ты сам говорил: несравнимо.
Мне пришлось согласиться.
— Такие, как дед и как младшая — для страны ценнее, — сказал Лэрик. — Это каждый упырь скажет. Даурин уже все мозги прожрал: Эральд испортил нашу кровь, благие в таком смысле в государстве не нужны, а при дворе — тем более. Нужно королевское чудо, а не это вот всё.
— Ага, — безнадёжно сказала Глейза. — Поэтому и Рошер. Они ведь и ребёнка ждут от него. И замуж меня выпихнули, как только восемнадцать стукнуло. «Девочка слабенькая, впечатлительная, с фантазиями, а престолу Святой Земли нужны принцы, здоровые во всех отношениях!» — проблеяла она, зло щурясь, передразнивая кого-то. — Честное слово, мессиры, вот отсюда, из этого самого окна и сигану, если стану беременной от сюпруга! Не могу носить упырёнка!
— Бедная старшая, — сказал Лэрик. Улыбался, но у него явно болело под улыбкой. — Вот младшая бы и замуж вышла за упыря, и родила бы здоровенького на радость всем нам… От неё и ждут. Вот увидите: если вдруг отец протянет подольше, а Ильсора родит мальчика — этот парень станет официальным наследным принцем, а меня… не знаю… я сторчусь или сопьюсь… или на балу поскользнусь. Или подохну от насморка. Меня они сейчас показывают, потому что нужна стабильность, но в короне видеть не хотят… даже при том, что корона — так… традиция.
— Заяц строптивый, — сказала Глейза нежно.
— Даурин клялся бездной это из меня выбить, — мрачно усмехнулся Лэрик.
— Тебя что, реально бьют, принц? — поразился я.
Лэрик махнул рукой.
— Реально нет. У них свои методы. Если днём недожрут, ночью… я не знаю, что это такое. Не сны, но… Ты ж понимаешь, старшая?
— Меня в снах почти не трогают, — сказала Глейза. — Я девочка, мне, как предполагается, рожать ещё. Но я понимаю, конечно. Было дело, было… между прочим, дед как-то раз обмолвился, что вампиры когда-то умели защищать в снах. Вот бы…
И тут меня осенила идея. Дичайшая, слов нет. Но…
— Леди Глейза, — сказал я, — вот это, значит, была комната Алвина… А вы не знаете, где была комната Сэдрика? Ведь где-то Сэдрик жил, да? Он ведь во дворце жил?
Они переглянулись.
— Все Четверо жили, — сказала Глейза. — Они не разлучались. Но где Сэдрик…
А у Лэрика сделалось такое лицо, будто он знает всякое, что под категорическим запретом.
— Ты же знаешь? — спросил я уже лично у него.
— Дядька Эскель не только рассказывал, но и показывал кое-что, — сказал Лэрик. — Я думаю, об этом никто особо не знает, даже отец. Дядька туда случайно попал — и быстренько дал дёру. А я далеко не заходил, страшновато… но ты же некромант, да? Тебе должно быть нормально.
— Ты мне не говорил, — сказала Глейза обиженно.
— Я говорил! — возмутился Лэрик. — Там каземат! Ты сама не пошла!
— А! — вид у Глейзы сделался, будто она не знает, смеяться или сердиться. — Ты говорил, что там прикованные скелеты! Я думала, ты врёшь.
— Я не врал, а только чуть-чуть приукрасил. Я думаю, мы можем туда спуститься. Дядька говорил, там была лаборатория Марбелла, а потом Сэдрика. Туда никто не ходит, там секретный замок.
— А он прошёл? — усомнился я.
— В том и дело, что случайно. Я заглядывал, там в пыли всё…
Я подумал, что лаборатория Сэдрика, а тем более — Марбелла, придворного некроманта Алвина, чернокнижника и алхимика — то ещё местечко. Как минимум, такое же малоприятное, как лаборатория Шельда. Но не умер же я в лаборатории Шельда! Зато там, наверное, есть годное зеркало: как-то же Сэдрик вызывал вампиров!
Надо посмотреть, подумал я. По-любому.
— Лэрик, — сказал я решительно, — нам надо туда. Проводишь?
— Не вопрос, — сказал принц, пожимая плечами. — Как раз лестница за залом Бриана, никто туда не ходит… разве что лакеи с лестницы раз в неделю пыль сметают.
— Пойдём, — сказал я. — Сейчас. Надо проверить.
— Я с вами, — сказала Глейза. — Я прикованных скелетов не боюсь.
— Там электричества нет, — сказал Лэрик и взял с подоконника коробку спичек. — Погоди, сейчас…
Залез под стол, долго там возился. Глейза тоже заглянула:
— Да вот же, свечи! Помнишь, сидели при свечах в начале осени?
— Не мешай, — буркнул Лэрик из-под стола.
И только минут через пять напряжённых поисков среди подрамников, каких-то досок, банок из-под краски и прочего старого хлама он торжественно водрузил на стол пыльную и помятую керосиновую лампу с изрядно закопчённым стеклом.
— Вот! Я ж говорил: не надо выкидывать!
— А горючка в этой рухляди есть? — спросила Глейза с сомнением.
Лэрик потряс лампу. В резервуаре заплескалось — и мы все учуяли запах горючки. Лэрик немного открутил трёхлинейный фитиль.
— Будет светло, как на балу. Что свечи! Сквозняк — и потухли! Лампа — вещь. Пойдёмте теперь.
Мы вышли и спустились в зал Бриана. За окнами лил дождь, в зале было почти темно: прислуга не зажгла здесь электричество — таки впрямь не слишком-то часто приходили в эту часть дворца. Лэрик провёл нас через зал, украшенный тёмными резными панелями — и открыл дверь, ведущую на лестницу.
Сказал бы я — на чёрную лестницу.
Как в нашем доме и во многих старых есть парадное, нормальная лестница ведёт к входам в квартиры, а есть чёрный ход для прислуги, там двери на кухни, выход к помойке и к квартирке дворника.
Я сильно удивился, когда увидел, что и во дворце есть такая. Стены выкрашены серой краской, простые чугунные перила, никаких тебе светильников в виде цветов или волшебных фонариков — обычные матовые шары, да и тех по одному на площадку.
А на ступеньках пыль заметна, какие-то соринки… Не слишком тут усердствовали с уборкой.
В приличное место такая лестница вести, конечно, не могла. И не вела: мы спустились к очень скромному выходу на двор — было слышно, как там льёт дождь и гремит в водосточной трубе — и решётке, закрывающей вход в подвал. Ни замка, ни щеколды на решётке я не увидел.
Подёргал. Закрыто.
— Так не откроешь, — очень победно ухмыльнулся Лэрик. — Смотри, фокус!
Поднял руку вверх и потянул еле заметный в сумерках рычаг. Решётка с лязгом отскочила в сторону.
За решёткой — глухая пыльная темнота.
— Подержи стекло, — сказал Лэрик и стал чиркать спичкой.
— Не слишком-то тут чисто, — Глейза заглянула за решётку и принюхалась, как кошка. — И вообще, я думала, что в подвалах вино… там же дальше, — и она махнула рукой куда-то в темень, — дворцовая кухня…
— Ты всё перепутала, — сказал Лэрик. — Кухня совсем с другой стороны. Туда можно зайти под парадной лестницей. А винные погреба — с той стороны, где выход на террасу. Сразу видно, что ты на кухню не ходишь. А меня угощают.
— Прожорливый заяц…
— А что делать, если на обеде в глотку не лезет, а когда хочется — взять неоткуда?
— Ваши высочества, — сказал я, — хватит препираться. Если сами не заходите, пропустите меня.
Глейза посторонилась, но Лэрик, видимо, решил, что ему положено пройти вперёд и показать дорогу. Мы вошли в подвал — и я задвинул решётку. Щёлкнуло.
— Ой! — Глейза нервно оглянулась. — Ты запер? Мы сможем выйти?
— Там есть рычаг, — бросил Лэрик, не оборачиваясь.
Он смотрел вперёд — а впереди было пустое тёмное пространство под низкими сводами из серого камня и мощёный серыми каменными плитами пол. В пыли — даже крысиных следов не видно.
Пахло сухой пылью и ещё чем-то, чем пахнет в очень старых зданиях. Затхлостью, наверное. Плесенью.
— А это точно здесь? — спросил я. — Что-то не видно прикованных скелетов…
— Дядька говорил, что да, — сказал Лэрик, снижая голос. — Только там, дальше. Когда-то был другой вход, только его ещё дед велел замуровать. За тем выходом сразу казематы были, там Алвин, когда ещё был одержимым, своих врагов держал…
— А до Алвина — наши благие предки, — сказала Глейза. — Так что, если мы найдём прикованный скелет, это меня особенно не удивит.
— Ладно, пойдёмте, — сказал я, хоть было очень нервно.
Нервно-то нервно, но Дар спокойно лежал в животе, стал только чуть теплее, чем обычно. Его никакие скелеты не беспокоили.
Лэрик чуть замялся, но всё-таки решился пойти вперёд. У него была лампа, но старый фитиль горел довольно неровно, по подземелью метались безобразные тени — да и вообще тут было изрядно неприятно.
Если от двери казалось, что подземелье довольно узкое и не такое уж и большое, то стоило отойти — и своды поднялись, утонули в темноте, стали гулкими, а коридор начал ветвиться, как лабиринт.
— Всё-таки, нехорошо, — сказала Глейза. — Наверное, зря мы сюда полезли. Скелеты или нет, а какая-нибудь дрянь здесь водиться может. Упыри запросто могли развести.
— Сожрут — и пусть, — ожесточённо сказал Лэрик.
— Никого тут не… — начал я и заткнулся.
Какой-то потусторонний сквозняк до меня будто щупальцем дотронулся. И Дар на него — дзынь! — как гитарная струна. И я почувствовал, как волоски на руках встали дыбом — и вдоль позвоночника встали бы, если бы там были.
— Лэрик, — сказал я, — пропусти меня вперёд. Я что-то чувствую.
Они просто замерли оба.
— Что чувствуешь? — прошептал Лэрик.
— Не знаю. Это Дар… Дар чувствует. Что-то странное… не очень плохое.
Они на меня так смотрели… в жизни на меня так никто не смотрел. Как на пророка.
— Хочешь лампу? — тихо спросил Лэрик.
— Давай, — сказал я. — Я пойду вперёд потихоньку, а вы за мной. Мы так вернее не заблудимся.
Лэрик отдал. Резервуар лампы уже нагрелся, а стекло ощущалось горячим даже на расстоянии, но меня пугало только, что лампа может потухнуть. Вот кончится горючка — и останемся мы тут в полной темноте.
Дворец-то огромный. И подвалы не маленькие.
Ужас дёрнул по спине ледяной струёй.
Но тут же полыхнул Дар, стало тепло и намного спокойнее.
— Так, — сказал я. — Сворачиваем сюда.
Прошли под довольно низким сводом. Коридор перегородила решётка, но мы её легко отодвинули. Никаких потайных запоров: к этой решётке были приварены обычные петли, в которые можно было вставить обычный замок.
За решёткой оказался большой зал, в который выходили тёмные провалы, тоже закрытые решётками.
— Каземат, — прошептала Глейза за моей спиной.
Один провал казался темнее, чем прочие — и решётка его не закрывала, причём её даже не выломали, а будто каким-то невозможным инструментом оплавили посредине. Выжгли в ней большую дыру.
Я подошёл с лампой. Точно: выжгли. Я даже потрогал металл: он застыл каплями, потёками, как воск на свече. Пол был залит, по-другому и не скажешь, расплавленным металлом, который так лужей и застыл.
— Это же драконий огонь, — сказала Глейза. — Тут Алвин, наверное, дракона держал, а дракон вырвался.
Лэрик кивнул.
— Этот дракон улетел же… значит, тут есть ещё один выход.
Мы отследили путь дракона по следам чёрной копоти на стенах и на полу. Дракон прошёл короткий коридор — но коридор кончался глухой кирпичной стеной. Лэрик в досаде стукнул по ней кулаком:
— Тут тоже замуровали!
— Так мы ничего не найдём, — вздохнула Глейза. — Хотя… теоретически… лаборатория Марбелла ведь должна быть где-то рядом с казематами… Чтобы совершать всякий алхимический ужас с кровью пленных, всё такое…
С кровью! — осенило меня.
— Лэрик, — спросил я, — у тебя нож есть?
Лэрик растерялся:
— Есть… но не здесь… я как-то не подумал… зачем нож в подвале…
— Я же и вовсе не мог же взять нож во дворец, — сказал я. — А мне надо.
— Зачем? — удивилась Глейза.
— Искать. Беда. Что-нибудь бы острое… руку разрезать или проколоть…
— Зачем⁈ — удивился уже и Лэрик.
— Все некроманты так делают, — сказал я. — И отец.
Мои высочества переглянулись. Глейза отцепила от воротника маленькую брошку-розочку:
— Подойдёт?
— Тут же просто иголка, — сказал я. — Крови добудем только капельку… Но, быть может, и хватит, я не знаю. Подержи лампу.
Лампу взял Лэрик. Я потрогал острие булавки пальцем — оно было тупое, зараза, но делать нечего. Я воткнул его в ладонь сбоку, посильнее, так, чтобы точно выступила кровь — ровно ни на что не рассчитывая.
И сработало! Кровь засветилась на иголке — и капля засветилась! Глейза восхищённо ахнула.
— Некромантия! — ещё более восхищённо, прямо даже очарованно прошептал Лэрик.
А меня вдруг обдало погребным холодом — тут же в ответ Дар полыхнул — и я услышал сзади то ли глухой смешок, то ли сдержанный кашель. А принц с принцессой даже не дёрнулись, они рассматривали светящуюся капельку крови на моей ладони.
А мне стало очень жутко. Крутой такой, ага… куда ж я полез-то, подумал я и обернулся.
А там — дух! Призрак!
Я вижу призрака.
Видимо, у меня здорово лицо изменилось, потому что Глейза тут же спросила:
— Валиен, что с тобой?
А я только рукой махнул, сделал ей жест «молчи» — больше ни на что пороху не хватило. У меня просто язык отнялся и ноги заодно, я стоял и пырился, как кошка на примус. А Лэрик с Глэйзой уставились на меня, глаза — как блюдца, шок.
А дух сказал:
— Спасибо. Немного, но согрелся. Всё время холодно, паскудство…
— А вы кто? — спросил я сипло.
Должен же быть седой старик в цепях, да ведь? Заросший, босой, в лохмотьях… ходить, стонать и звякать цепями. А дух был совсем молодой парень… ну лет двадцать пять максимум. Светлая чёлка, светлые глаза… что-то в нём было от короля… а ещё больше — от Лэрика. Меня просто знобить начало.
А одет дух прямо хорошо, ни в какие не лохмотья, а в стильные клеша, как у отца в молодости, и в широкую рубашку с чёрным шнурком вместо галстука. Правда, впрямь босиком. Вернее, в шёлковых носках. Модный дух.
Только вся эта модная красота — в чёрной кровище. И плечо у духа выломано, рука сломана, кость рукав пробила. И голова разбита вдребезги, череп раскололся там, где ухо, кровь и мозги наружу… А лицо целое, незлое, потерянное.
— А ты-то кто? — спросил дух. Даже чуть усмехнулся. — Я-то тут жил… я — принц Эскель, может, слышал?
Ка-ак меня перетряхнуло!
— Ох, — сказал я. — Вам, мессир, больно? Да? Как же вы так?
— Вот так? — спросил он и ткнул пальцем в рану на голове. — Так — это я о башенку над террасой. А вот это, — и ткнул целой рукой в сломанную, — об землю уже. Тогда было больнее. Сейчас болит как-то везде сразу, и будто тошно и всё время холодно, — и ухмыльнулся, будто пытался всё-таки боль скрыть. — Ни рая, ни ада. Мотаюсь здесь, как муха в сиропе… влип.
— Это вы… сами, да? — спросил я. — Вы простите, ваше высочество, вы не отвечайте, если вам тяжело.
Глаза у Лэрика и Глэйзы стали совсем дикие. Но они молчали оба.
— Нет, — сказал Эскель. — Это упыри брату сказали, что я спьяну выпал из окна. Не был я настолько пьян.
— Ничего себе! — еле выговорил я. — Вас, значит, убили? А кто вас убил, ваше высочество? Вы помните? Видели?
Эскель хмыкнул, вроде удивился: что я спрашиваю очевидное.
— Да камергер мой, Квилк, — сказал он. — Я ведь впрямь на подоконнике сидел, в Малой Библиотеке, в западной башне над террасой. Правда, пил, чего уж… окно открыл… шла весна, солнце… — и лицо у него стало… глаза наполнились слезами, как у живого. От тоски, от обиды, такое чувство. — Квилк подошёл, спросил, не озябну ли я. «Может, плед принести, ваше высочество?» — усмехнулся и зажмурился. — Я вроде согласился. Он плед принёс, стал мне ноги укрывать, а потом схватил за лодыжки, дёрнул вверх — и привет. Вниз головой из окна. Заорать я тоже не успел, об маленькую башенку внизу приложился башкой. И все дела…
— А он всё ещё во дворце, этот Квилк? — спросил я. — Надо же сказать королю!
Эскель потёр лоб. Взглянул на меня. Уже втянул слёзы назад, чуть успокоился.
— Нет. Его сразу убрали. Но это неважно, маленький некромант. Ему приказал Даурин, а уж Даурина не уберут никогда. Ибо духовник королевской семьи и в клире не последний человек — ну ты ж знаешь, да? Квилк отчитывался перед ним. Я ж мёртвый, я могу пройти всюду. И всё слышу… о, как племянник смотрит! Бедный, бедный заяц… Следующий ведь… не хотят упыри его в наследники и короли.
Он говорил, а у меня Дар уже горел до самого горла. Эскель даже придвинулся ближе, грелся, меня не боялся — а мне хотелось… страшных вещей хотелось. Кулаки сами сжимались.
— Лэрика они не получат, — сказал я. — Теперь я здесь. И я буду как Сэдрик.
Лэрик чуть кашлянул:
— Валиен… это… прости, что мешаю… А ты с кем разговариваешь?
— Ясно, с кем! — вдруг выпалила Глейза. — С дядей Эскелем! С дядей Эскелем же⁈
И расплакалась.
— Леди Глейза, — сказал я, — ты в другой раз говори конкретнее. Ты сказала, что мессир спился, а его же убили! Выбросили из окна. Ты же знала?
— Квилк⁈ — тут же сообразил Лэрик. — Облезлая сволочь!
Эскель сделал такое движение, будто хотел взлохматить волосы Лэрика, и потрепал его по щеке, улыбнулся:
— Сообразительный заяц…
Лэрик передёрнулся, тронул себя за волосы, за щёку:
— Сквозняк? Холодом потянуло…
— Его рука, — сказал я. — Мессира Эскеля. Надо же… ты чувствуешь, оказывается.
Теперь и у Лэрика на глазах слёзы выступили.
— Дядька… — пробормотал он, махнул рукой, словно пытался как-то дотронуться до духа. — Ну как же так, а?
Глейза обняла его — ну что ж это, мои принц с принцессой горько плакали, как совсем маленькие потерявшиеся дети. И призрак смотрел на них, нахохлившись — такой же бедолага… королевская семья Святой Земли, зараза…
Впервые в жизни мне страшно захотелось грязно ругаться. «Бездна!» — или что-нибудь ещё грубее.
— Ваши высочества, — сказал я, — прекращайте лить слёзы сейчас же! Ну не поможешь слезами, ну! И мессиру Эскелю так не поможешь, и себе вы не поможете. Лучше вот что… мессир Эскель, а почему вы сидите в подвале?
Глейза шмыгнула носом и смутилась. Лэрик смутился ещё больше, стал тереть глаза. Эскель печально улыбнулся, пожал перекошенными плечами:
— Если откровенно, мессир некромант, тут единственное место во дворце, где мне не больно и не очень холодно. Я не всегда здесь, но… Может, вы мне объясните, в чём суть? У террасы мне так больно, будто я только что туда упал, чудно… А во дворце я страшно зябну. Теплее всего — в лаборатории, а от вашей крови так славно отпустило, — усмехнулся горько. — Как от глоточка крепкого.
— Значит, есть лаборатория? — у меня ощутимо отлегло от сердца. — Мессир Эскель, пойдёмте тогда в лабораторию. Там ведь есть зеркало, да? Большое такое, знаете, в человеческий рост?
— Есть, — Эскель мотнул головой, что могло означать только «пойдём», и направился вперёд по каземату, а мы все — за ним. — Конечно, мессир Валиен. Чудесное зеркало, старинное, оправа на нём какая-то особенная. От зеркала как раз всего теплее… иногда оно даже как будто немного светится…
— Золотистым таким? — тут же спросил я. — Как закатное солнце?
— Точно! — Эскель вздохнул мечтательно. — Прижмёшься к нему — стекло будто тёплое… Легчает. И всё, понимаете, мерещится, будто можно удрать туда, в зазеркалье — а там тепло, спокойно, боль пройдёт… блажь, конечно. Это я довыделывался при жизни, — признался он. — Орал, что ничего благого на свете нет, что королевское чудо — адов подарочек, упырячий корм… бесился, ром жрал… вот он, ад. Не такой, как в писании, но кто сказал, что всё там — правда… И никто меня не слышит… Даже те, кто должен бы… не слышат… а я-то думал…
Никакой это не ад, думал я. Просто Эскель почему-то в большой беде. Но почему?
— Ваши высочества, — сказал я, — а скажите, мессира Эскеля отпевали? Ну вот нормально хоронили? Не может же быть, чтоб просто без обрядов закопали как самоубийцу…
— Я не был на похоронах, — сказал Лэрик. — У меня была лихорадка.
— Заяц чуть не отправился за дядькой, — сказала Глейза. — У него ужас какая была лихорадка, медики говорили, что на нервной почве… Но я была. Как будто нормально отпевали… как всегда, — и снова глаза полны слёз, блестят в свете лампы. — Служили Преподобный Гэлл и Даурин.
— Не мог его Даурин отпеть нормально, — сказал я. — Даурин приказал его убить, мессир Эскель сам слышал, как Квилк ему докладывал. Я, может, и недоучка, может, и невежда, но я не верю, что наставник и духовник может сперва человека убить, а потом его нормально отпеть. Мы это узнаем. Мы всё узнаем. Я уже прикинул, у кого спросить.
— Почему я не удивляюсь, — сказала Глейза устало.
Лэрик промолчал. Он, кажется, тоже не удивился. И мы довольно долго шли молча.
— Вот за этой решёткой, — сказал Эскель. — Тут тоже рычаг наверху, как на входе.
Рычаг заело. Мы с Лэриком его долго дёргали — у меня снова чуть не сорвалось дурное слово, общество принцев крови мне почему-то на пользу не пошло — но в конце концов решётка отскочила. И из каземата мы попали в коридор, где стены отделаны полированными каменными панелями, в которых отражался свет нашей лампы. Гораздо более уютный.
Мы оставляли следы в пыли. Никто, кроме Эскеля, не приходил сюда много-много лет — а Эскель только делал вид, что идёт, скользил над пыльным полом, не оставляя, конечно, никаких отпечатков.
— Сюда, — сказал Эскель, подходя к высокой арке. — Мне кажется, они не заперты… хотя мне-то всё равно, я проходил насквозь…
Лаборатория закрывалась тяжёлыми деревянными дверьми, окованными железом, и они впрямь не были заперты. Мы с Лэриком их легко открыли.
И оказались в месте, где тоже стояло нетронутое время. Даже, кажется, смутный запах алхимических снадобий… или только кажется… но я прямо почувствовал.
Нет уж, почему-то здесь было совсем не так, как в лаборатории Шельда. Здесь мне показалось, несмотря на пыль, чисто, как в аптеке или в больнице — и общее ощущение, пожалуй, тоже сходное… что-то мне мешало совсем расслабиться, но я ожидал, что будет намного хуже.
Мы зажгли очень-очень старые свечи в простых бронзовых подсвечниках — и их огоньки отразились в громадном и до изумления чистом зеркале. Как в ключевую воду смотреть, честное слово! Оно ничуть не потускнело за эти годы, и от света свечей в нём появился тот самый золотой отблеск, и мерцала рама из тяжёлой бронзы.
Странная. Сложный орнамент из ракушек, морских звёзд и смешных таких рыбок, знаешь, которые плавают загнутыми хвостиками вниз. И наверху — морская звезда и якоря в петлях каната. И Эскель тут же прижался ладонями к стеклу — а мне показалось, что золотистое свечение стало чуть сильнее.
— Вы грейтесь, мессир, — сказал я, — а мы поглядим тут…
А при свете свечей и нашей лампы в лаборатории оказалось до изумления уютно. Огоньки отражались в банках, бутылках и колбах с алхимическими реактивами в большом шкафу… мы с Лэриком заглянули, но не рискнули открывать банки — там, судя по ярлыкам, лежало что-то уж очень сложное, на уроках алхимии такое не проходят. В некоторых банках ещё плескалось что-то жидкое, а в других остался только осадок какой-то — видно, эти вещества ссохлись от времени.
А никаких черепов и костей мы не нашли. На стене висел большой лист пергамента, прямо целая выделанная кожа барашка, с очень тщательным и подробным изображением человеческого скелета. Все части были отмечены стрелочками и подписаны, но не названиями костей, а астрологическими значками и названиями звёзд и планет. Дальше прямо на стене кто-то нарисовал очень сложную звезду — и её тоже всю разметил такими же стрелочками, но расписал очень странными словами и фразами, которые я вообще понять не мог.
Лэрик поднёс поближе лампу и прочитал:
— Хаккаэллин…
И в лампе пламя на миг полыхнуло ярче, зелёным! А Глейза отвесила Лэрику подзатыльник:
— Ты что, дурак? Это же некромантская лаборатория, давай сюда ещё демона вызовем! Может, это имена! Да, Валиен?
— Запросто, — сказал я. — Может, и имена. Давайте не будем ничего вслух читать, ладно?
Тон я сделал внушительный и суровый, но Дару, если честно, от этого фокуса было не жарко и не холодно. И я не верил, что так можно впрямь вызвать демона — или что его может случайно вызвать Лэрик. Зачем бы эта штука со звездой ни была сделана — никакой опасности от неё я не чувствовал.
Но раз уж так вышло — показалось очень правильным им сказать, чтобы не лезли куда придётся и не рисковали.
Но вообще — мне куда интереснее показался стеллаж с книгами и тетрадями. И ещё тетради в кожаных обложках лежали на письменном столе. А второй стол мне как-то не особенно понравился: столешница у него была металлическая, со стоками, и рядом с ним стояло что-то вроде этажерки, с целым набором точно хирургических инструментов.
— Тут кого-то резали? — спросила Глейза, заглядывая мне через плечо. — Это скальпели же?
И передёрнулась от отвращения и ужаса.
— Может, трупы вскрывали, — ляпнул я, чтобы её успокоить, но не успокоил.
Скорее, наоборот.
А тетради были исписаны тем самым мелким изящным почерком, какой я уже видел на стекле. И чертежи подписывал тот же человек.
Сэдрик, конечно. Обведено рамочкой: «Запомни: все щиты на основе Розы Эгеля замыкаются в девятом знаке Глазом Бездны и двойным потоком сил…» Подчёркнуто: «Для связи через Зыбкие Пути в формуле Марбелла кровь козла можно заменить водным раствором Чёрного Солнца…» Ведь наверняка это очень важно… полезно, ценно и важно! И лабораторию просто закрыли. Вместе с его тетрадками. Как же так?
Сэдрик умер внезапно, вдруг понял я. Трагически, скоропостижно, далеко отсюда. И никаких распоряжений дать не успел, и не сказал, кто может разобрать его записи… У него были друзья-вампиры, но ни Эральд, ни Джинера не смогли до них докричаться…
Простите меня, пожалуйста, Сэдрик, подумал я и забрал тетради. Я понимаю, что не имею прав на ваши записи, подумал я именно для него, будто он мог услышать мои мысли. Но ведь брошенные здесь — они же не принесут никому никакой пользы.
А так — может, мне удастся их разобрать. И тогда мы выживем — и я, и правнуки Эральда. А может, вы специально тут оставили? Для них?
В любом случае: спасибо. Вот спасибо.
Я так увлёкся этим придуманным разговором с Сэдриком, мне было так тепло, так славно от его тетрадей, от его почерка, от слов его, что я даже выпал из реальности слегка, как если бы хорошей книжкой зачитался. И очнулся от того, что Лэрик тряхнул меня за плечо:
— Валиен, смотри, что с зеркалом!
А зеркало так заметно светилось, что это уже никакими отражениями лампы и свечей было не объяснить. В лаборатории за зеркалом уже было светлее, чем в нашей, настоящей. Глейза смотрела завороженно — и казалось, что у её отражения золотистые глаза и солнечный отблеск на волосах. И Эскель уже чуть не всем телом к зеркалу прижался, как озябший пёс — к отдушине подвала, откуда идёт тепло.
— Мессир! — окликнул я.
Он обернулся. Усталое, но блаженное лицо.
— Так греет…
Я подошёл поближе и дотронулся до стекла.
Зеркало оказалось холодное, как лёд — острым злым холодом, я удивился — но…
Я вдруг почувствовал раскрытой ладонью какое-то мнимое, ненастоящее, именно призрачное тепло. Выдуманное тепло какое-то. И на него жарко отозвался Дар, а Эскель улыбнулся совершенно умиротворённо:
— Славно-то как… я — как старый дед на солнышке… тепло моим бедным сломанным костям… Вы хороший парень, Валиен, я страшно рад, что мы познакомились…
— Я ещё придумаю, чем вам помочь, мессир, — сказал я. — Немножечко потерпите, мы…
— Валиен! — вдруг вскрикнула Глейза пронзительно.
Я же просто поглаживал стекло ладонью, когда говорил! Машинально, не задумываясь. А зеркало ни с того, ни с сего начало темнеть, вернее, отражение поплыло в искристой темноте, медленно в ней утонуло, как дома вечером — в сумерках… и золотой свет плыл к нам из этой темноты, вспыхивающей острыми золотыми звёздочками.
Красиво это было неописуемо. И Эскеля, кажется, совсем отпустили боль и озноб, он отдыхал. Но Дар поднялся в грудь, меня кинуло в жар — и я никак не мог разобраться, опасно или нет.
Скорее, опасно.
— Ребята, отойдите, — успел сказать я, и в этот миг золотое сияние приобрело форму.
Я ждал чего угодно, честно. Но не этого!
Он весь, всё его тело, лицо, одежда, состоял из тонких, как иглы, сияющих лучиков. Худенький хорошенький мальчик лет двенадцати, с длинными кудрявыми волосами — весь светящийся, весь золотой, с ужасно милой улыбкой…
От которой у меня почему-то озноб по спине дёрнул.
— Ты кто? — спросил он весело. — Ты что тут делаешь? Тут никогда живых не бывает.
Голос у него был чуть сипловатый. Так, может, оживший плюшевый медведь бы говорил. Милый-милый светящийся парень, просто блуждающий огонёк какой-то — но смотреть на него было просто жутко, хоть ты что.
— Я Валиен, — сказал я. — Я человек. А ты?
— А я хозяин путей за зеркалом, — гордо сообщил светящийся. — Меня зовут Оуэр. Приветик!
И протянул мне руку.
Даже и не придумаешь, как это описать. Он протянул мне руку сквозь стекло, бесплотную, из одного только света — и она светилась в полумраке лаборатории. А я вдруг дико испугался, что до его руки сейчас дотронется Эскель. Почему-то вдруг остро и ярко понял: дотронется — тут же и конец ему!
А мне?
Я набрался смелости и попытался Оуэру руку пожать. При том, что почему-то дичайше боялся, сердце аж в горле билось.
Думал, моя ладонь просто пройдёт насквозь — но нет! Его рука — упругий свет, не тёплый, но… вообще не могу объяснить. Скрытая мощь мне померещилась, громадная, всё равно что ручкаться с ураганом. Я только почувствовал, когда до него дотронулся, что жизнь моя и стёртого медяка не стоит. Что стоит этой светящейся лапушке захотеть — и я кучкой пепла осяду на пол.
Кажется, мои высочества тоже это чувствовали, потому что близко не совались, лезть с любезностями не пытались и делали вежливые лица. И Эскель уже не заваливался на зеркало всем телом своим иллюзорным, а отошёл к племянникам, в сторонку.
А Оуэр весь не вышел. Стоял за стеклом, как за тоненькой плёночкой воды — будто не было у стекла никакой твёрдости. Наверное, я бы тоже мог протянуть руку туда, в эту темноту искристую… но не рискнул.
— Храбрый, — сказал Оуэр. — И светишься. Хорошо.
— Это не столько я, сколько Дар, — сказал я.
Очень старался говорить спокойно. У меня всё внутри тряслось, Дар жёг — и я никак не мог взять себя в руки.
— Дар, — Оуэр улыбнулся, очень весело, очень красиво. — Чистый огонь. Люблю. Хорошо, тебе можно.
— Что можно? — не понял я.
Оуэр пожал плечами, улыбаясь, просто сияя.
— Ну, всё можно. Играть с зеркалами можно, на Зыбкие Пути — если сможешь. Ты мне понравился. Приходи играть с этим зеркалом, другие зеркала — слепые тут.
— Как это? — спросил я. — Почему слепые?
Оуэр чуть-чуть фыркнул, как кошка.
— Откуда я знаю. Тут, на севере, холодно, и зеркала либо слепые, либо мёртвые. Я юг люблю. Мне нравится, когда тепло. И огонь… Кстати: скажи мёртвому, вот этому мёртвому парню скажи — пусть греется. Но за стеклом ему делать нечего.
Он смотрел прямо на Эскеля — и принц с принцессой обернулись, будто ожидали его увидеть. Разочаровались, что не увидели.
— А почему нельзя? — спросил Эскель жалобно.
— Прости, мёртвый, — сказал Оуэр. — Таким, как ты, на Зыбкие Пути хода нет: окончательно умрёшь, совсем. Это только так кажется, что тепло, а так — холодно здесь. Как в нигде. А у тебя сил мало.
Он говорил дружелюбно. Эскель очень огорчился, но меня отпускало помаленьку.
— А принцу с принцессой можно? — спросил я.
— Этим, что ли? — Оуэр ткнул пальцем. — Что им можно? Они ж зеркало не откроют. Простые живые… ну тёплые, да…
Мне показалось, что Глейзу и Лэрика это, скорее, обрадовало.
— А куда Зыбкие Пути ведут? — спросил я.
Оуэр неопределённо покрутил пальцами.
— В разные места… а что?
— А ты знаешь, где живут вампиры? — спросил я. — Ну вдруг?
— Да, — сказал он просто.
И все остальные начали слушать очень внимательно.
— А ты знаешь вампира по имени Лео? Князя Лео? — спросил я.
Оуэр хихикнул:
— Как можно его не знать!
— А можешь позвать? — я обнаглел окончательно.
— Ты чего! — удивился Оуэр. — До Сумерек далеко!
— Так темно же!
— Ты псих, — сделал вывод Оуэр, мотнул головой — и струёй искр растаял в зазеркальной темноте.
И темнота потихоньку рассеялась: отражение лаборатории проступило сквозь неё. Зеркало как зеркало.
И мы все выдохнули.
— И что это было? — спросил Лэрик. — Что он вообще такое? Ты понял? Я не понял. Но мне тут разонравилось как-то…
— А я-то думал, можно уйти в зеркало, — сказал Эскель горестно. — Ничего не выйдет… а этот свет… он хороший. Он меня греет, он добрый. Видно, впрямь нельзя, ничего не попишешь…
И вот в этот-то момент Дар во мне ка-ак… Я ощущение узнал!
Зеркало так осветилось золотым, будто за ним, в той другой лаборатории, зажгли десять электрических ламп. И Лео собрался из света и сиганул через раму. Каким-то образом эти типы вообще стекла не чувствовали.
Лео показался мне почти бесплотным. Если ночью он выглядел почти совсем как живой человек, то сейчас — только чуть-чуть более реально, чем Эскель. И в первый миг я подумал, что он ужасно сердится: глаза у него горели натуральным недобром.
Но тут Глейза восхищённо выдохнула:
— Ах, мессир, неужели вы настоящий вампир⁈
И Лэрик поклонился, очень серьёзно и с глубоким уважением. А я сказал:
— Лео, ты не представляешь, как я тебе благодарен! Вот всей, всей душой! Потому что я же совсем не знаю, что делать! Я тебя разбудил, да? А если ты выпьешь крови, тебе будет легче, да?
И Лео как-то вдруг легко улыбнулся.
— Пресвятой Боже, — сказал он с выражением и насмешки, и досады, которая почти отпустила уже, — как трудно с детьми!
Просто тут, в лаборатории, было столько всяких острых предметов, что вообще никаких проблем ладонь разрезать. Я взял скальпель с подставки — острый даже на вид.
— Валиен, — сказал Лео, — не спеши. Ты уверен, что справишься?
— Конечно, — сказал я. — Даже не сомневайся. Я же видел, как отец…
Лео улыбнулся и вздохнул.
— Ох, Валиен… Ну что ж, давай попробуем… стой. Не так жестоко. Не делай большой надрез. Не надо много.
— Ты думаешь, что прям всю кровь у меня выпьешь? — сказал я и тоже ему улыбнулся. — Не такой уж я малокровный…
Лео снова вздохнул — и отобрал у меня скальпель.
— Позволь мне.
Вся моя команда королевской крови на это действо смотрела с лёгким ужасом — и только вид старались сделать насколько возможно понимающий. Но меня не пугало вообще, ни секунды. Я был твёрдо уверен, что всё получится.
И всё равно не ожидал.
Лео взял меня за руку — и меня снова слегка повело, у меня от его ледяного прикосновения уже голова закружилась. Он сделал надрез — но я не почувствовал боли вообще, только ожог холода — и мир качнулся и поплыл.
— Валиен, держись, — сказал Лео. — Попробуй сосредоточиться, рассмотреть и понять.
Я закрыл глаза, чтобы сосредоточиться и рассмотреть, ощутил прикосновение к руке то ли как электрический удар, то ли как удар острейшим холодом — и вдруг в ответ мой Дар взметнулся стеной огня… и я понял. Ощутил, как они смешиваются во мне, мой жар и смертельный лёд… блаженно. Правильно. И голова перестала кружиться.
Я открыл глаза. Мир вокруг сделался чётким и ярким, будто его кто отретушировал старательно. Лео теперь выглядел намного телеснее, почти так же, как ночью — и мне показалось, что он светится даже заметнее, чем ночью. Эскель тоже немного светился, только тусклее — бледным таким мутным светом, как луна за облаками. Сиял чертёж на стене, прямо сиял, будто его фосфором обвели. Несколько банок в шкафу с реактивами горели зеленоватым, синим и мутно-красным.
И ещё я вдруг понял, что там, над шкафом, есть старая паутина, а на ней висят хитиновые скелетики высохших пауков. А в углу, в пыли, давным-давно подохла мышь и тоже вся высохла — и еле-еле мерцала теперь таким же мутным светом, как и Эскель.
Я посмотрел на Лэрика и Глейзу, растерянных и испуганных, но хорошо себя держащих в руках — и целый миг совершенно отчётливо видел в них, прямо через тело, дрожащее тёплое свечение. Как огоньки свечи — где-то на уровне сердца. Но уже через миг у меня это видение пропало — и я так и не понял, показалось или нет. Осталось от видения только совершенно кошмарное ощущение — что ребят и задуть можно, как огоньки свечи.
Одним выдохом.
— Хорошо, — сказал Лео. — Для начала очень хорошо получилось.
— Лео, — сказал я, — а я теперь дохлую мышь вижу, вон там, где пыль. Почему?
— Дар обострился, — сказал Лео очень удовлетворённо. — Всё мёртвое теперь особенно сильно чувствуешь, верно?
— Да, — сказал я и вдруг как-то само по себе у меня сорвалось: — Лео, а вот мессир Эскель… он же не должен тут быть, да? И ещё: я думал, духам уже не больно. А ему больно.
— Ты об этом хотел спросить? — лицо Лео стало серьёзным и строгим. — У тебя хорошие задатки, Валиен. И ты прав: Эскель не просто умер насильственной смертью — его душу задержали здесь. Не знаю, случайно или намеренно… в любом случае, твой долг — освободить духа. Тут отличное место.
— А ты тут бывал? — спросил я, а потом сообразил: конечно, приходил к Сэдрику наверняка.
Лео грустно усмехнулся.
— Бывал… И неоднократно, и не всегда по доброй воле… неважно. У тебя отлично получилось с этим казематом. И с Оуэром. Это было предельно рискованно, но… молодец. А теперь тебе надо упокоить Эскеля.
Лэрик и Глейза смотрели с надеждой, молчали — не хотели мешать. А Эскель обхватил себя руками, и губы у него дрожали. Вообще, по-моему, он перепугался до паники.
— Что вас смущает, принц? — спросил Лео.
— Ад, — прошептал Эскель еле слышно. — Если упокоить — то ведь в ад?
— Правда, что ли? — поразился я.
— Ну что за ерунда, — сказал Лео с тенью досады. — Страшные грехи у белого принца… ром жрал, шлялся по девицам и знал десяток неприличных слов… Чудовищный грешник, конечно…
— Так не в рай же, — возразил Эскель, которому, кажется, от этих слов стало только хуже.
— Господь разберётся, — сказал Лео. — Вы же были убиты, Эскель.
— А что же мне делать? — спросил я. — Я даже не представляю же.
— Ты знаешь заупокойную молитву? — спросил Лео. — «Вышней волей утешь и прими»?
— Конечно… но…
— Вот её и будешь петь, — сказал Лео. — Ничего сложного, так же, как читают наставники во время отпевания. Отличие только одно. После слов: «И раскрой небеса» — скажешь: «И освободи бедную душу от наброшенных пут, и исцели от нанесённых ран, и дай силы преодолеть и злую волю, и козни ада, и удары предательские». Запомнишь?
Я повторил. И ещё повторил. И спросил:
— И всё?
— Крови ты уже дал достаточно, — сказал Лео и протянул мне скальпель.
Лезвие скальпеля рдело, как спираль разгорающейся лампочки. И как только я его взял, меня будто подняло что-то — Дар полыхнул по всему телу, полетел по жилам, как жидкий огонь.
И я запел «Вышней волей» — просто как в храме, стараясь только ничего не забыть и не перепутать, чтобы Эскелю вдруг не стало худо. Лэрик и Глейза шевелили губами, наверное, тоже про себя молились, Эскель стоял передо мной совершенно потерянный, и я подумал, что ничего, наверное, не выйдет.
Но я спел: «И раскрой небеса… и освободи…» — и вот тут-то оно и началось.
Откуда-то сверху, через свод каземата, пал столб света, как солнечный. На Эскеля. И я увидел, как он меняется.
Как у него на голове рана пропала, а потом плечо само собой встало на место, и как у него лицо разгладилось, будто отпустила старая боль — и я прямо вместе с ним почувствовал, как его постоянный смертный холод тоже отпускает, как он отогревается в этом свете…
Я допел молитву — а Эскель стоял в этом луче, и у него такое лицо было, будто он очень хотел уйти и не хотел уходить разом. Тогда я сказал:
— Вы, пожалуйста, идите, куда вас зовут, мессир Эскель.
— Боюсь за них, — сказал он еле слышно.
— Я за ними присмотрю, — сказал я. — Я обещаю.
— Вы хороший парень, Валиен, — сказал Эскель и улыбнулся. Прощально. — Скажите им… я за них молиться буду, как смогу. И за Святую Землю. Вдруг поможет.
— Поможет, — сказал я.
Тогда он вздохнул и растворился в этом свете. И всё пропало — сразу стало темно.
И мои ребята будто очнулись.
— Свет был… — сказала Глейза как во сне.
— Мессир Эскель сказал, что боится за вас и молиться будет, — сказал я. — И ушёл в свет. А вы что, видели?
— Лично я, — сказал Лэрик, — видел только свет. Какой-то такой… отблеск…
— Точно, — сказала Глейза. — Ничего себе…
— Молодец, — сказал Лео. — Ты сделал хорошо. Не почувствовал, что именно мешало ему уйти?
Я растерялся.
— Как будто нет…
— Это ничего, — сказал Лео. — Придёт с опытом. Ты звал меня, чтобы помочь Эскелю?
— Главным образом, — сказал я. — Но вообще… я чувствую себя невеждой полным же. Как ты думаешь, если я возьму тетрадки Сэдрика и почитаю?
— Забирай, — кивнул Лео. — Сэдрик бы порадовался. И, я думаю, на сегодня достаточно? Главное мы сделали — принца Эскеля ты отпустил. Эта лаборатория — отличное место для встреч во дворце… надеюсь, вы все сумеете сделать так, чтобы её не закрыли от вас? Почти все зеркала дворца заперты от Приходящих в Ночи — и вашему приятелю Оуэру туда тоже нет хода…
Он пошёл к зеркалу — но мне тут же пришло в голову, что ещё одно очень важное я не спросил.
— Лео, — сказал я, — прости, пожалуйста. Я понимаю, не надо было тебя будить до Сумерек… но одну минутку ещё можно?
Лео улыбнулся.
— Поймали. Чувствую себя как кот, которого запеленали и кормят грушей.
— Я — груша? — возмутился я.
Лео хихикнул — и сошло с него это… ореол старого вампира. Патина такая, ощущение древности. Стал похож на весёлого пажа — и мил ужасно. По-моему, даже принц с принцессой заметили — заулыбались в ответ.
— Ладно, не груша. Что ты хотел узнать?
— А они действительно благие? Лэрик и Глейза? Правда? Я видел в них огоньки — в них благодать, да? Или мне померещилось?
Их, конечно, тоже интересовало — по лицам было видно.
А у Лео сделался такой же вид, как у Шельда, когда его поставишь в тупик вопросом. Он задумался.
— Люди, — сказал он медленно, глядя мимо нас, — так много накрутили на это слово… и так много в него вкладывают… Скажите, Лэрик, вы чувствуете себя благим?
— Мне об этом с пелёнок в уши дуют, — сказал Лэрик мрачно. — Благой, благой… Нет, не чувствую. Я злой. Иногда здорово злой. Какая благодать… Но понимаете, мессир Лео… они же все что-то жрут! Вернее, не что-то, а прямо меня. Во мне есть… корм для них, бездна!
У меня челюсть отвалилась. Ничего так сквернословят белые принцы…
— А вы, Глейза? — спросил Лео.
— А я… — Глейза задумалась, щурилась и морщила нос. И вдруг сделала вывод: — Нет! Я точно не благая. Но заяц прав, во мне тоже есть. Я знаю: я могу лечить наложением рук. Я лечила, у меня хорошо выходит. И я иногда чувствую, как оно накатывает… и всегда чувствую, как из меня вытаскивают…
— Видишь, Валиен, — сказал Лео. — В них «есть то, что все жрут». Та странная вещь, которая с давних времён была присуща детям королей Святой Земли… Княгиня Зельда даже говорила, что королям Лугоземья. И в те стародавние времена эта штука не звалась благодатью. Её называли «королевским чудом». Она проявлялась исключительно так, как пишут в летописях: в виде женской любви, доверия тварей лесных и полевых, рук целителя и слуха, склонённого к подданным… в том смысле, что король понимал тогда все диалекты Лугоземья и Великих Лесов. Общего языка Великого Севера в те времена ещё не существовало. И всё.
— В смысле «и всё»? — удивился Лэрик. — А «носимая благодать»?
— Ну как вам сказать, Лэрик, — усмехнулся Лео. — В этот термин вкладывали несколько… В общем, конечно, вокруг короля было хорошо. И именно это наши предки называли «кругом благодати». А ещё они замечали, что у некоторых выдающихся государей помимо тех свойств, что описаны в лугоземельских летописях, есть и кое-какие дополнительные… Гильдор Богатый, например, своё гордое имя носил не зря: на Святую Землю тогда золото просто рекой текло. Княгиня Зельда говорила: государь Гильдор золото притягивал. Буквально.
— Как это? — поразился я.
— А так: монетка или другая небольшая золотая вещица притягивалась к его ладони, как железный гвоздь к магниту. Вполне физически. И когда в летописях рассказывают, как Гильдор остановил коня во время охоты и сказал свите, что вот здесь, под деревом, зарыт клад — это правда. Княгиня Зельда рассказывала мне об этом. Клад выкопали, он оказался котелком, наполненным золотыми монетами.
— Ничего себе! — Лэрик, по-моему, поразился не меньше меня. — Не слишком благостно звучит, но для казны полезно!
— Да, Святая Земля процветала, — кивнул Лео. — Этот дар был у многих королей, так или иначе… У вашего деда, кстати, у государя Майгла — в большой степени. Он, конечно, монетки не притягивал, но банкиры расспрашивали его о видах на курсы ценных бумаг, на финансовое будущее… Король Майгл не обучался, что показательно, экономике по-настоящему. Так, в общих чертах. Но при этом имел такое же фантастическое чутьё на денежные потоки, как Гильдор — на золотые монеты.
— Правда, — сказала Глейза. — Дед никогда не ошибался.
— У вашего отца этот дар изрядно слабее, — сказал Лео. — Но есть. Я прав?
— Конечно, — сказал Лэрик. — И у меня есть, если честно. Но у меня ещё слабее, чем у отца. Отца можно спросить: покупать или продавать, например — и он отвечает точно и сходу. А мне нужно видеть таблицу котировок… при том, что ни пса я в этом не понимаю! — и рассмеялся коротким злым смешком. — Но чувствую, куда ткнуть пальцем.
— У кого точно чутьё на деньги, так это у Ильсоры, — сказала Глейза. — Сильнее даже, чем у деда. Удивительно, что она золото не примагничивает. А у меня его нет вовсе.
— Вы, Глейза, по моим ощущениям, больше всех ваших родственников унаследовали от Эральда, — сказал Лео грустно и торжественно. — Ваше королевское чудо — дар исцеления. У Эральда этот дар достигал такой же мощи, как у Гильдора — чутьё на золото. Я видел, как Эральд вытащил чахоточного наложением рук… такого мне не приходилось видеть больше никогда. И на самом Эральде раны заживали на изумление.
— Упыри говорят, что Эральд испортил кровь, — тихо и зло сказала Глейза. — А ещё говорят, что у Алвина тоже была благодать, хоть об этом и не принято распространяться.
— Это да, — сказал Лэрик. — Говорят, что Эральд был не столько благой, сколько блажной, а его потомки боятся людей, слабы духом и больно им от всего. Только это враньё!
— Не людей, а упырей! — у Глейзы даже щёки вспыхнули. — И я лично не боюсь, но я их ненавижу!
— Среди людей бывает плохо, — сказал Лэрик. — Но ведь они тянут все!
— Отец устаёт от всех этих светских удовольствий, как от работы в поле, точно, все же тянут…
— Послушайте, Лео, а правда, что предки сами забирали силу у подданных и её же раздавали? У старшей навязчивая идея, что дед и младшая… ну, в смысле, что дед — когда был жив. А младшая и сейчас так делает.
Лео задумчиво слушал, привалившись к зеркалу плечом, поглаживая стекло кончиками пальцев — и за ними тянулись зеленоватые мерцающие струйки. Ответил не сразу.
— Эральд… отличался… Довольно сильно отличался от прочих королей из дома Сердца Мира. За его спасение были отданы две жизни — королевы и маршала. Он мир покинул чудом, вернулся шагом через ад… Был очень… несредней личностью… Вот тот свет, что горел в нём — не просто благость, о которой писали в хрониках, я уверен. Много в нём было… и я понимаю, что ваши упыри имеют в виду, говоря, что Эральд всё при дворе испортил.
Капелька чёрной крови, как слеза, стекла по его щеке. Лео вспоминал — и я понял, что ему ужасно больно до сих пор.
— Они его сожрали, конечно, — продолжал Лео. — Эральд просто не мог долго бороться в одиночку против всех. Джинеру пережил только на два месяца… и сердце у него остановилось в какой-то момент. От постоянной боли, я думаю. Эральд не годился в короли, во всяком случае — в короли Святой Земли, — в голосе Лео появилась такая тоска, что мне стало не по себе. — Ему нужно было стать страшным, пока была такая возможность. Устроить бойню среди элит. Смертельные чистки. А он до последнего верил, что сможет кого-то переубедить…
Глейза всхлипнула.
— А я бы мог! — сказал Лэрик с тихой, но явственной яростью. — Стать страшным. Резню. Только я же один! Я тоже один! Я даже больше один!
— Со мной, — сказал я.
— Вот что, — Лео снова тронул зеркало, и стекло колыхнулось, как зеленоватая вода. — Пока мы говорим не об этом. Мы говорим о благости. И я пытаюсь объяснить, что ваша благость, королевское чудо — такой же дар, как некромантия у Валиена. Что она не предусматривает ни доброты, ни душевных сил, ни особо прекрасных человеческих качеств. Эральд не мог убить, никак, никогда, не мог отдать приказ, не мог эту мысль в голове уместить, а Лэрик уже готов идти в рай в крови по колени — но у обоих королевское чудо, благость, эта местная особенность. И всё. Некромант может быть героем или подонком. И король Святой Земли может быть кем угодно! У принца Бриана почти не проявлялось королевское чудо, дорогие дети, но он был принц Святой Земли — и его обожали женщины. Женская любовь, да. Доверие лесных тварей я тоже не стал бы исключать. Но он убил Эральда Первого, убил королеву Амалию, убил отца Сэдрика и устроил то, что мы все сейчас наблюдаем в Святой Земле… был катализатором, по крайней мере. Ещё вопросы есть?
— Что ж мне делать? — спросил я. — Полный кошмар ведь, да? Никакой святости нигде же, да? И в них нет… а Лэрика убьют же?
— Думаю, пока Лэрику ничего не грозит, он наследный принц. Пока леди Вирелла или леди Глейза… или, в идеале, принцесса Ильсора не родят мальчиков, Лэрик в относительной безопасности, — сказал Лео. — Если, конечно, он не начнёт провоцировать клир, как Эскель.
— Они решили, что Эскель опасен? — спросила Глейза.
— Очевидно, — Лео вздохнул. — Слишком много болтал спьяну. И впрямь сверх меры любил женщин… кто знает, о чём мог рассказать случайной подружке… Вдобавок дерзил направо и налево… тем, кто истинная власть… В общем, вреда от него клиру было заметно больше, чем пользы. Ваш отец ведёт себя намного разумнее и сдержаннее… В общем, если над кем именно сейчас и висит смертельная угроза — так это над Валиеном. Он вас прикроет, я уверен. Не забудьте прикрыть его.
Они переглянулись.
— Можете не сомневаться, — сказал Лэрик. — Валиен теперь именно в моей свите.
— Вот и отлично, — Лео снова вздохнул, но чуть легче. — Ведите себя как дети… насколько это возможно. Играйте. Дурачьтесь. Не лезьте на рожон. Пока у вас слишком мало сил. И не нужно показывать клиру, что вы чувствуете себя под защитой. Если ваши упыри заподозрят — с Валиеном вы немедленно проститесь. Это понятно?
Мы только кивнули, все трое.
Кажется, мы все уже собирались в бой. Лео угадал.
— Сейчас я покажу вам короткий ход в лабораторию, — сказал Лео. — Здесь можно прекрасно встречаться. Во всём Лиловом Чертоге это самое чистое и безопасное место. Второе — комната Алвина на башне. Если будет очень нужно, я приду и туда.
— Без зеркала? — удивился я.
— Вы откроете окно, — сказал Лео. — Только скажите, леди и мессир, что приглашаете меня.
— Мы приглашаем, — тут же сказала Глейза.
— Приглашаем, — сказал Лэрик. — И будем очень-очень рады видеть вас. Вы ведь тот самый вампир, кто был другом Эральда? Вернее, Четверых? Я правильно понял?
Лео кивнул.
— Пойдёмте, — сказал он. — Как бы вас не принялись искать по всему дворцу… Челядь не лазает сюда, упыри тоже избегают, слишком уж тут… греет зеркало. Пусть так будет и впредь.
И мы, конечно, не стали спорить.
Лео научил нас запирать лабораторию. На этих дверях тоже был секретный замок, сильно секретнее, чем на решётках: мы запомнили, где на стене потайной рычажок за отодвигающейся каменной плитой, заперли — и от этого у меня очень похорошело на душе.
А по подвалам мы, оказывается, сделали громадный крюк. Узенький коридорчик выводил к чёрной лестнице впятеро короче, чем все эти наши блуждания по казематам и прочим ужасным местам. Лео проводил нас — и ушёл во тьму, растворившись в ней. Каждый раз поражаюсь, как он тает в тенях.
— Как же он уйдёт, если мы заперли зеркало? — удивилась Глейза.
— По-моему, двери и стены внутри дома для него вообще не преграда, — сказал я. — А может, там ещё какая-нибудь особая лазейка есть, о которой он нам не рассказал. Ну… раз не рассказал, значит, не наше это дело.
Мы вышли на лестницу. На дворе уже стояла настоящая темень — мы долго бегали по подвалу, наступил вечер. Электрические лампы светились тускло. Лэрик прикрутил фитиль нашей керосинки — и вдруг спросил:
— А где мы были?
Глейза фыркнула:
— Так в подвале же! Ты собирался показать Валиену прикованных мертвецов… или кого там… кости дракона? Какую-то гадость. А я пошла с вами, потому что мне скучно.
— Мы ничего не нашли, — сказал Лэрик. — Только нацепляли паутины.
— А я, — сказал я, — всё это время пытался рассказать, что никаких мертвецов там нет.
— И игру мне портил, — кивнул Лэрик.
— Но вообще было весело, — подтвердила Глейза. — Ну или не так скучно, как обычно.
— Это если спросят, — пояснил Лэрик.
Я кивнул.
— Ясное дело.
— Сожрать бы чего, — мечтательно сказал Лэрик. — Вот что. Идите в каморку на башне, а я попробую добыть. Или в парадную часть пойдём?
— А который час? — спросила Глейза. — То ли пять часов пополудни, то ли десять уже…
— Сейчас в зале у Бриана время посмотрим…
Мы поднялись в этот самый зал и пошли к лестнице, ведущей на башню. Везде было светло, электричество горело — и часы в корпусе из резного тёмного дерева, с серебряным маятником, тихонько отзванивали шестой час. Ну вот, обед уже давно закончился, а ужин ещё и не думал начинаться.
А у лестницы с нами чуть не столкнулся парень в гвардейском мундире, высокий светловолосый красавчик. Где ж я его видел?
А он выдохнул, будто сильно волновался:
— О, вот где вы! — и улыбнулся. Ужасно мило, но мне показалось, что как-то виновато и даже заискивающе. — Все с ног сбились, никто не понимает, куда вы делись. Я уже два раза поднимался в башню, конфетка.
— И что ты делал в башне? — ледяным совершенно голосом спросила Глейза. Я даже представить себе не мог, что от неё может исходить вот такое… Её тёплый свет почти не просачивался через холодную злобу. — Рылся в моих вещах?
У красавчика глаза сделались как у побитого пса. И в этот момент я понял: это ж Рошер! С ума сойти…
Честно говоря, я уже как-то привык к мысли, что он — совсем гнусная мразь. Я никак не мог сопоставить кучу светокарточек со свадьбы Глейзы, то, какой ослепительный там Рошер был, в белом, с сияющей улыбкой, лучезарный совершенно — и разговоры Глейзы с Лэриком, эти её «сюпруг», «упырь» и всё прочее… тем более, что все светокарточки врут. После всех разговоров мне уже представилось, что он на самом деле злобный плешивый хрыч, от которого адом шмонит за версту. Но Рошер в любом случае на светокарточки был не похож… никакой лучезарности. Просто совершенно замученный и несчастный, и Дар на него не отвечал, как на пустое место — и на Глейзу он смотрел с настоящим обожанием. Ну да, он был нудный и дуралей, но…
Он еле выговорил — виновато:
— Ну что ты, конфеточка… Просто мамочка сказала, что утром ты почти ничего не кушала, я подумал, что ты голодная…
И у Глейзы пропала злость, она как-то выдохнула. И на лице — отвращение и тошная безнадёжность, опустошённость. Да, как за завтраком.
— Слушай, зачем ты вообще припёрся? — спросил Лэрик. — Шляешься по партсобраниям — и шляйся. Чего ты к ней пристал?
Рошер взглянул на него укоризненно:
— Ты ещё слишком юн, Лэрик. Ты не понимаешь…
— Слышь, сюпруг, — сказал Лэрик, — вали отсюда. Можешь матери сказать, что мы благополучно нашлись. Просто уходи.
Рошер огорчился. Не взбесился. Вид у него был такой, будто он еле удерживает слёзы.
— Послушай, Лэрик, — сказал он в тоске, — я виноват, конечно, что задержался на этом собрании, будь оно неладно… но я совершенно не хотел, чтобы беспокоилась твоя сестрёночка… — и робко взглянул на Глейзу. — Правда.
— Мне плевать, — сказала Глейза устало.
Рошер вообразил, что она больше не сердится — и, можно сказать, обрадовался.
— Конфеточка, — ляпнул он радостно, — я прикажу подать вам обед в нашей столовой, а? Рульку с капустой или фазанов перелесских, а?
— А ты уже ел? — спросил Лэрик.
— С мамочкой и отцом, — сказал Рошер, у которого заметно камень свалился с души. — И с малюткой.
— То есть, не голодный? — спросил Лэрик.
— Нет, — сказал Рошер и улыбнулся.
— Тогда я тебя прошу, — сказал Лэрик, — сделай доброе дело, прикажи подать обед в мою маленькую столовую, а? На троих? И свали. Хорошо?
— Но… — заикнулся Рошер.
— Ты же хочешь, чтобы Глейза хоть что-то съела? — сказал Лэрик, и я чувствовал, как он отчаянно пытается не раздражаться. — А ты придёшь — она опять жрать не сможет.
Рошеру снова стало худо. Он взглянул Глейзе в лицо, будто надеялся, что она рассмеётся и скажет: да Лэрик шутит, посиди с нами. Но Глейза сказала через силу:
— Было бы здорово… если бы ты брата послушался.
— Хорошо, — шепнул Рошер упавшим голосом.
И ушёл, как побитый.
— Сейчас пойдёт скулить для матери и отца, — сказала Глейза. — Бедняжка. Проблем нам наделает.
Она сразу ожила, даже усмехнулась слегка.
— Брось, — сказал Лэрик. — Хоть пожрём по-человечески, в хорошей компании. Его унылую морду я уже видеть не могу. Пойдёмте ко мне.
Мы пошли. А я всю дорогу пытался как-то разобраться в собственных мыслях по поводу Рошера — и не очень получалось.
— Леди Глейза, — сказал я, — а ты не обидишься, если я спрошу, что тебе Рошер сделал? Он же… ну… это самое… не злой, в общем…
Глейза остановилась.
— Так пиявки вообще-то и не злые, Валиен, — сказала она, глядя мне в лицо. — И клыков у них нет, и когтей… и вообще они довольно мягкие твари. И присасываются не больно. И они же не виноваты, что они пиявки.
— Граф Рошер, — сказал Лэрик, — Глейзу, конечно, обожает всеми внутренностями. И меня. И родителей. И младшую. И дворец. И благодать. Но, понимаешь, когда кто-то к тебе относится, как горький пьяница к бутылке — это не особенно приятно.
— Я всё понимаю, — сказала Глейза с горечью. — Я сама виновата. Он добрый, реально. Кандидатов же было много… но те вообще нестерпимые… Уэрн, а?
— И Хеншир, — кивнул Лэрик. — Два сапога — пара. Удивительно, как друг друга не убили…
— Герцог Солнцеземельский, — Глейза сделала такую гримасу, будто её сейчас стошнит на пол. — Но лучше всех — сынок герцога Сэгла. Как мы с тобой думали, что у него тень благодати может быть, а?
— Побочная ветвь, — сказал Лэрик. — Безблагодатная принципиально. Злобный упырь, морда утырка, слюни пускал откровенно, сволота… Хорошо, что заозерский принц у нас в родне — вот он тоже красавец… плесень…
Глейза вздохнула.
— А помнишь Ланна Златолесского? Похож на человека… жаль, в Златолесье меня бы не отдали ни за что.
— Так-то неплохой, — сказал Лэрик. — Только надолго бы его хватило в твоём обществе, как ты думаешь? Сюпруг-то тоже казался вполне ничего, пока ходил в женихах, а после свадьбы у него совсем крышу сорвало.
— Это да, — сказала Глейза. — Если бы с ним не надо было… обниматься… я бы, наверное, пережила как-нибудь.
И её передёрнуло от омерзения.
— Не повезло ему, — сказал Лэрик. — Он думал, что повезло, а на самом деле — нет. Добрый… но силы у него нет справиться с благодатью.
— Не в этом дело, заяц, — сказала Глейза. — Просто он любит не меня, а благодать… Ну, не важно. Пойдёмте жрать уже, а то он передумает и притащится.
Мы пошли. У всех нас упало настроение — и мне было грустно до тоски. Жаль всех — и Рошера в том числе. Наверное, чтобы он начал казаться мерзкой мерзостью, с ним надо было подольше общаться — я не успел проникнуться.
Я подумал, что Рошер ведь заботится о Глейзе на свой лад. И тут уже не поймёшь, где кончается любовь к ней и начинается страсть к благодати… жуткая штуковина это королевское чудо. В своём роде не менее жуткая, чем Дар некроманта. И, похоже, такая же опасная — и для носителей, и для тех, кто его окружает.
Апартаменты Лэрика оказались тоже на втором этаже, будто он в принципе не любил спускаться в парадную часть. И маленькая столовая, по-моему, гораздо древнее, чем вся парадная роскошь, мне показалась какой-то странной. Не очень подходящей для белого принца. Вход в столовую охраняли рыцарские доспехи, которым уже лет пятьсот сравнялось, не меньше — а на стенах, на драпировках цвета тёмного вина, висело всякое красивое рыцарское железо: тяжёлые мечи, алебарды, щиты с Сердцем и Розой…
— Принц, — спросил я, — тебе впрямь нравится смотреть на эти железяки?
— Ага, — сказал Лэрик. — Жратва, леди и мессиры! М-м, куропаточки!
— Прожорливый заяц, — снова хихикнула Глейза, но и она была очень голодная.
Я тоже. И я обрадовался, что подали ароматизированную воду, руки вымыть: мы в подвале за всякое хватались. Но после этого Лэрик отослал слуг. Мы, наверное, все мыслимые пункты этикета нарушили, голодные, сами себе накладывая — только мне тоже казалось, что лакеи потихоньку слушают и запросто могут кому надо стукнуть.
И я всё-таки переспросил:
— Лэрик, а почему именно эта столовая-то?
— Да потому, что здесь Четверо обедали, — сказала Глейза. — А они обедали, потому что это была любимая столовая Алвина. Это Алвину нравились железяки, а прочим было всё равно… заяц, передай мне хлеб, пожалуйста.
— А от Рошера всё-таки видится польза, — сказал Лэрик. — Спускаться не надо. Держи.
— Ещё бы он не цеплялся, не хныкал и не требовал себе благодати, как дитятко — конфетку, — мрачно сказала Глейза. — Он мне сегодня ещё устроит бенефис… будет цепляться, рыдать, молиться и дальше в точности по программе. Вот смотрите: ему стоило только несколько слов сказать — а нам уже плохо, даже Валиену. Как он это делает⁈ Настолько здорово красть благодать даже мама не умеет.
— Мама зато всю благодать аккуратно собирает, — хмыкнул Лэрик. — Нас обожрёт и сидит довольная. А этот приходит, вытаскивает силы из нас, выкидывает свои… и никакой возможности ему объяснить. Я пробовал. Валиен, дай мне соусник, а?
— Я потом тоже попробую поговорить, — сказал я. — Вот.
Глейза мне улыбнулась очень тепло — мне даже показалось, что благодарно.
— У тебя, кстати, может получиться, — сказала она. — Ты как-то… хорошо разговариваешь. Я даже поняла, почему Эральд и Алвин всю жизнь дружили с Сэдриком. Так-то кажется странным… он жутковатый, всё-таки, был парень… особенно когда с детства видишь упырей… а сейчас я понимаю. Если одарённый принципиально не хочет тебя сожрать, рядом с ним просто здорово. Надёжно.
И после её слов у нас всех от души отлегло. У меня — от того, что я твёрдо решил поговорить, у моих августейших — потому что, кажется, у них появилось что-то вроде надежды.
— Я тебя не отпущу, Валиен, — сказал Лэрик. — Рискованно. Заберут тебя — и не привезут обратно, запросто. Я не то что не доверяю Шельду, он как раз неплохой… но его тоже могут прижать и заставить, он при Иерархе, в клире — человек подневольный. А из дворца ты никуда не денешься.
— Ну да, — усмехнулась Глейза. — У нас из окна выбросить могут, всего только…
— Слушай, дядьку ужасно жаль, но он был совершенно без башни…
— Будем делать, как Лео советовал, — сказал я. — Веселиться, дурачиться, изображать маленьких недоразвитых деточек, учиться, наблюдать и копить силы. И кстати, Лэрик, у тебя есть куда спрятать тетради Сэдрика, чтобы не нашёл никто?
— А ты их за пазухой, что ли, таскаешь? — улыбнулся Лэрик. — Держи пока там, придумаем что-нибудь.
Улыбка у него посветлела и очистилась. Яркая!
— Нет, — сказал я и распахнул пиджак. — За ремнём. Очень удобно. Ты никогда конспект так на контрольный урок, что ли, не притаскивал?
Лэрик ухмыльнулся:
— Дурачина… к нам же учителя ходят. Мне бы не пригодилось.
— Упыри все, да?
— Ну… почти все.
— Если не совсем упыри, — сказала Глейза, — то слащавые пиявки, вроде моей гувернантки. Она липнет даже хуже сюпруга, если это возможно.
— Ага, — кивнул Лэрик. — Леди Сюсю.
— Послушайте, ребята, — вдруг пришло мне в голову, — а во дворце кошки живут? Или собаки? Как у Джинеры?
Погасил их радость одним вопросом. Дурак я впрямь.
— Кошки живут, — сказала Глейза. — Бродят где-то по дворцу, мышей, наверное, ловят. Мы стараемся их не приваживать. А собак нет. И не будет.
— Почему⁈ — поразился я.
— Слабое место, — сказал Лэрик. — Мы с Глейзой, ещё маленькие, как-то были в городе, на каком-то дурацком мероприятии… на молебне, наверное, уже не помню, не важно. И к нам собачка прибилась бродячая.
— Ага, — сказала Глейза. — Заяц от счастья чуть не рехнулся. И мы забрали её с собой. Наша Клякса… — и на глазах слёзы, вот же я дурак жестокий!
— Она же на упырей рычала, — сказал Лэрик упавшим голосом. — Пыталась нас защищать. Мать и наставники у нас тогда по ведру крови выпили. А когда мать сказала, что нельзя держать во дворце зверя, который может укусить кого-то из клира, мы Кляксочку взяли с собой, когда на открытие новой школы ездили. И детям отдали. Они её взяли как наше благословение…
Глейза вморгнула слёзы.
— К нам часто прибиваются бродячие собаки, — сказала она. — Твари лесные и полевые… ну, или городские. И мы всегда берём. Но они живут на королевской псарне, мы туда ходим изредка, стараемся пореже. Чтобы никто не догадался, насколько эти бедолаги привязаны к нам, а мы — к ним. Просто благотворительность. Понимаешь?
Ну скажи, думаешь, я их так быстро полюбил, потому что они у меня августейшие особы? В школе за девять лет ни с кем не сошёлся, от всех шугался, не доверял никому толком… а тут за день они уже мои. Незнакомые ребята.
Принц и принцесса — да и плевать мне.
У них во многом те же беды, что и у меня. Я им рассказал, как меня из дома выставили вместе с кошкой — и видел, что они понимают, по-настоящему понимают. Но у нас, видимо, был такой день, чтобы ходить друг другу по больным местам.
— Слушай, — сказал Лэрик, — а правда, что у всех некроматов есть клеймо тьмы?
Ох ты ж…
— Ну да, — сказал я. — Только у меня нет. Мне ещё в детстве удалили. В роддоме. Чтобы было незаметно.
— А какое было? — спросила Глейза.
И я подумал: вот вам, дорогие августейшие, моя последняя проверка. Потому что почти всегда такие откровения заканчиваются тем, что тебя начинают страшно жрать. Думаете, раз вы благие, а я некромант, так жрут только вас?
— Хвост у меня был, — сказал я через силу. — Ну, в смысле… маленький такой хвостик. Не как у павлина.
— Как у дракона! — восхищённо сказала Глейза. — Валиен, а может у тебя ещё и драконы есть в роду?
— Вот, кстати, да, — сказал Лэрик. — Знаешь, ведь у драконов хвосты никогда не исчезают, даже когда дракон принимает человечью форму.
Ого! С такой точки зрения я на этот несчастный хвост никогда не смотрел.
— Мама ничего такого не рассказывала, — сказал я.
— Вообще-то, она может и не знать, — сказал Лэрик. — Вы же не ведёте родословную на двести поколений назад. Может, это было страшно давно… только хвост и остался.
— Намёк на хвост, — сказала Глейза. — Только намёк. Он правильно сказал: хвостик. У драконов хвост — ух-х! До пола. С шипом на конце. Я один раз видела.
Я сидел, слушал эту болтовню о драконьих хвостах и думал, что — да! Они правда праправнуки Эральда, и если у меня есть что-то, хоть маленько напоминающее Эральда, то — вот. Эти вот ребята, злые и замученные.
Потому что так-то человек может намеренно отказаться ржать, если ему рассказываешь что-то смешное и стыдное про себя. И у него делаются понимающие глаза и вид такой: ах, мне очень жаль. Но мои августейшие не отказывались говорить гадости и не сочувствовали, и не жалели, вот что! Им это всё просто в голову не пришло, обоим.
Злое, жалкое, стыдное, противное — просто не пришло им в голову.
И я утвердился в мысли, что их надо защищать.
И ещё: что у меня появился ещё кто-то свой. Кроме мамы и, быть может, Шельда.
Я не знаю, с чего мы вдруг решили, что нас все оставят в покое. Но это ж не только я сдурил — это нам всем почему-то показалось.
Мы уютно устроились в кабинете Лэрика, болтали о разной ерунде: августейшие расспрашивали меня, как в школах учатся ребята из города… а мне хотелось их развеселить, и я рассказывал им всякие глупости. У нас в школе это называлось «гнать телеги» — и я прогнал целый караван. Как раз рассказывал, как парни из банды Манора выпустили на уроке общественной жизни белую мышь, а тут вдруг заявились проверяющие из министерства просвещения и из клира — августейшие хохотали, а я ещё маленько приврал, чтоб было смешнее.
Меня так радовало, что они смеются.
Но не успел досказать: вошёл дворцовый лакей.
— Прошу прощения, ваши прекраснейшие высочества, — сказал он моим августейшим, и их лица словно тень накрыла. — Мессира Валиена из дома Лунных Снов ждёт его отец, мессир Шельд. В Серебряной гостиной.
— Я с тобой пойду, — тут же сказал Лэрик.
Глейза ничего не сказала, встала молча.
А я подумал: сегодня вечером Шельд собирался со мной на Чрезвычайный Совет. Где меня должны бы сожрать… вместе с ним, наверное. Всё правильно. А я почему-то уже думал, что нас пронесло.
Ошибочка вышла.
Ну что ж. Момент истины.
А что ребятам было тяжело и неприятно идти вниз, в парадную часть — я чётко видел. Они ради меня шли. Боялись, что меня просто заберут — и с концами. И это я им ещё не сказал, что меня так-то и шлёпнуть могут… не как несчастного Эскеля, а вот просто… ладонь кто-нибудь разрежет…
Но они и так перепугались, что нас могут растащить в разные стороны — а мы только начали что-то себе выстраивать…
В парадной части свет горел. Там было светло, как летним днём. Всё сияло и сверкало, сияли зеркала и стены, паркет сиял, как зеркало, золотой свет всё пространство наполнял, как вода… Красиво, на самом деле. Но я чувствовал, что августейшим страшно хочется наверх, в полумрак.
И народу тут теперь толпилось многовато. Какие-то важные господа, церковные чины не ниже Преподобного, военные, дамы, разодетые в вечерние платья… И я впервые прогулялся с принцем и принцессой… ну, не то чтобы, конечно, по толпе, но…
Нет, рыдать они, конечно, не рыдали. И не тянулись уж совсем откровенно. Но надо было видеть, какие лица делались у этой шикарной публики, когда мы входили в зал.
— Добрый вечер, ваши прекраснейшие высочества, добрый вечер!
— Леди Глейза, вы очаровательны! Как вы всегда очаровательны, дивная принцесса!
— Леди Глейза, ангел мой, одну секундочку!
— Дорогой принц, какое счастье вас видеть! Надеюсь, вы не забыли, что мы ждём вас с сёстрами на Новогодье?
— Вашу ручку, дорогая племянница! Господи Вседержитель, как мила!
— Как мы давно не виделись, милый принц! Ах, как вы выросли!
Мои августейшие напряжённо улыбались, раскланивались: «Мы очень спешим! Простите, мы очень спешим!» — и всё ускоряли и ускоряли шаги. Потом — бежали. Но деваться было совершенно некуда: их успевали обклеить улыбочками и на бегу. Даже я чувствовал, как жарко вся эта пышная челядь хочет…
Я даже сказать не берусь, чего именно хочет.
Принца с принцессой — факт. Благодати. Как минимум — беседовать и облизывать взглядами, лучше — трогать, обнимать хотя бы. Судя по многим взглядам — некоторым и о более… грешных делах мечталось.
Просто живьём бы съели моих ребят.
Я понял, почему вокруг мест, куда приезжает королевская семья, всегда оцепление. Прямо опасно. Жутко смотреть, на самом деле: самые-самые сладкие улыбочки — и голодные глаза: ваши прекраснейшие высочества, насытьте нас, а?
Я даже подумал: вот интересно, рявкнуть на них здорово невежливо? Они же вообще не соображают, что делают! Правда, вовсе не факт, что если рявкнуть, эти просители благодати поймут, за что их шуганули… А высочества даже не пытались огрызаться — им бы как-то проскочить всю эту прелесть…
Ради меня пошли. Могли бы в башне пересидеть или в апартаментах Лэрика.
Вот же ведь жизнь у августейших особ…
Но в Серебряную гостиную всю эту шушеру, оказывается, не пускали. Там караульные гвардейцы стояли, рядом, в анфиладе, которая туда вела, важные особы просто толпились, а вот дальше — ни-ни, какой-то суровый господин в расшитом серебром лиловом то ли мундире, то ли ливрее, раскланивался с желающими и повторял:
— Государь отдыхает. Государь отдыхает.
Только перед нами двери открыли — и за нами закрыли. И ребята выдохнули и перешли на шаг.
Вид у них был такой, будто к ним не с нежностями и комплиментами тянулись, а камнями в них швыряли. И вот — убежище.
Гостиная, украшенная панно, сплошь вышитыми стеклярусом.
Гостиная в живых цветах.
Остановились.
— Ну что, заяц, — сказала Глейза, — улыбаться можешь?
— Может, матери там и нет, — сказал Лэрик. — Может, там даже Даурина нет.
— А может, и есть. Соберись.
Вдохнули-выдохнули, улыбнулись. И вошли в следующий зал.
Правда, серебряная. И серебристые драпировки по стенам, и серебряные вазы, канделябры и статуэтки. И панно — серебряные барельефы. А под барельефом с летящими в облаках драконами — только король и Шельд. Вдвоём. Ни духовника, ни королевы.
И Кеннет улыбнулся нам тепло, без всякого напряжения.
— Видите, Шельд, — сказал он даже, пожалуй, весело, — они вышли из своего тайного укрытия.
— Долго шли, — сказал Шельд. — Чрезвычайный Совет — через час.
— Вы хотите забрать Валиена? — спросил Лэрик.
Без всяких фальшивых улыбок. Честно и хмуро.
Шельд поднял бровь. Вид у него был саркастический до предела, но я чувствовал, что ему очень весело. И спокойно.
— Хм, — сказал он, глядя на Лэрика с любопытством, — слышу в тоне вашего высочества намерение его не отдавать. Прав ли?
Глейза улыбнулась быстро и нервно.
— Отец, — сказала она, — пожалуйста, убеди Шельда, что Валиена забирать нельзя! Пожалуйста! Нам с ним… ну хорошо просто!
— И мне не отдадите? — спросил Кеннет.
— Тебе-то зачем? — спросил Лэрик почти возмущённо. — А мне нужно! С ним дружить можно! Ему крышу не рвёт, понимаешь?
— Ну вот, — сказал Кеннет не Лэрику, а Шельду, очень удовлетворённо. — Дружить можно, понимаете, мой дорогой? Вы очередной раз всё сделали правильно. И не надо думать, что я спасаю вашего ребёнка. Мы вместе спасаем наших детей.
— Надеюсь, что клир не дотянется, — сказал Шельд.
— Завтра они заняты, послезавтра заняты, — кивнул Кеннет. — А потом я их уберу отсюда. Вирелла хочет на курорт — вот и пусть… тепло сейчас в Заозерье, друг мой… очень тепло, ещё цветут поздние розы.
— Два дня я им выиграю, — сказал Шельд. — Я в долгу у вас, государь.
Кеннет покачал головой.
— Сейчас такое скверное время… — сказал он медленно. — Скверное, непредсказуемое, злое время… Вот переживём холода, придёт весна — быть может, станет чуть легче. А до весны ребята поживут в тёплых краях. Подальше от Святейшего отца нашего и прочих отмеченных светом небесным мудрых мужей. Будь у меня такая возможность — я бы и вас с ними отослал. Но это уже…
— Нет, — сказал Шельд. — Я останусь при вас. Я могу вам пригодиться.
И мне вдруг стало очень страшно. За Шельда, за маму… даже за сестричек. Как-то он так всё это сказал… странно.
Наверное, у меня это нарисовалось на лице, потому что Шельд мне чуть улыбнулся даже. И сказал:
— Ты всё делаешь правильно, Валиен. Я так и думал. Подружился с принцем и принцессой? Молодцы. На юг поедете. Ты ведь никогда не был на море, да?
— А ты? — еле выдохнул я.
— А у меня работа, — ухмыльнулся Шельд. — Впрочем, теперь и у тебя работа.
Он мне показался очень спокойным. Спокойным и довольным, настолько спокойным и довольным я его ещё ни разу не видел. В нём что-то серьёзно изменилось: он смотрел на короля совершенно иначе, совсем не так, как утром. Утром он выглядел, по-моему, записным интриганом. Сейчас они с Кеннетом казались товарищами и, чуть не сказал, соучастниками.
— Мне пора уходить, — сказал Шельд. — Вы ведь отпустите меня на Чрезвычайный Совет, государь? Я же должен осчастливить клир новостями о будущей должности моего сына. Полагаю, мои коллеги… ах, простите, братья мои по вере — будут в истинном восторге.
Кеннет слушал с еле заметной улыбочкой. По-моему, он наслаждался. Ему нравился Шельд. Ему нравилось, что Шельд — такой саркастичный змей, я думаю.
— Идите, — сказал король. — О Валиене я позабочусь. Вы ведь знаете, дорогой мой, о странном положении в королевском доме, да? О том, что до недавнего времени у меня было двое детей и у государыни двое. Вот двое моих — а у Виреллы Ильсора и Рошер, так уж исторически сложилось… но теперь, видимо, положение слегка изменилось — и у меня их трое.
Шельд встал и поклонился. Глубоко. У меня мелькнула мысль, что он колено бы преклонил, как древний рыцарь. Он был очень благодарен, у него отлегло от сердца.
Король тоже встал, тронул его за плечо:
— Мы справимся, друг мой. Я знаю, сколько у вас забот — и попытаюсь забрать хоть часть… раз так складываются обстоятельства.
— Вы знаете, государь, что можете полностью мною располагать, — сказал Шельд.
Без всякого сарказма. Совершенно серьёзно говорил. И вправду так думал. И благодать Кеннета на него, кажется, действовала: у него лицо слегка оттаяло, и я чувствовал, как Дар в нём горит… ровно, сильным ярким пламенем.
— Я это ценю, — сказал Кеннет. — Идите, Шельд. Я буду ожидать вас послезавтра, приходите на ужин. Повидаться с Валиеном перед отъездом.
Шельд снова поклонился королю и взглянул на нас.
И тут я не удержался:
— Государь… э… мессиры… а можно мне отца проводить?
Король широко улыбнулся, кивнул. А у Шельда вспыхнули глаза и Дар полыхнул так, что бросил отсвет на лицо. Он очень прям обрадовался, просто у него самоконтроля слишком много, чтобы об этом орать.
Зато ребята встревожились.
— Приходи в башню потом, — сказал Лэрик. — Ты же найдёшь дорогу?
— Конечно, — сказал я. — Я запомнил.
Попытался так сказать, чтобы стало понятно: всё хорошо. По-моему, не очень получилось.
И мы с Шельдом вышли. Вся эта толпа вельмож, которые упыри, резко оглянулась, когда дверь открывалась — но они увидели, что это мы всего лишь, и тут же потеряли интерес.
Они же благодати ждали, а какая от нас благодать… тьфу! Такой у них всех был вид. Совершенно невежливо, но они, кажется, это не очень понимали.
Им было настолько на нас плевать, что мы прошли по толпе, как по пустому пространству. Но всё равно там нельзя было разговаривать. Шельд знал, конечно, где можно — и мы остановились, не доходя до главной лестницы, в нише такой, фонарике, целиком из окон, заросшей какими-то экзотическими лианами.
Цветущими. Пахнет очень приятно — мягко и сладко.
И Шельд взглянул вопросительно.
— Мне надо тебе сказать, — сказал я. — Они всё понимают. Просто им плохо.
— Они тебе сказали, — кивнул Шельд. — Показали. Доверились. Я очень рад.
— Мы нашли лабораторию Сэдрика, — сказал я шёпотом, совсем шёпотом. И показал, что у меня тетрадки под ремнём. — Это его конспекты. Или дневники.
— Молодец! — Шельд аж вскинул два пальца, как школяр, «душой и телом с тобой». — Отлично. Я тобой горжусь, дитя, посланное Господом. Сэдрика учила Княгиня Зельда, эти записки — настоящее сокровище. Учи наизусть.
— Там зеркало, — сказал я. — Вот такое. Через него Лео приходил.
— Когда⁈ — поразился Шельд. — Когда вы успели?
— Не знаю… часа четыре было пополудни. Его позвал Оуэр, знаешь, из зеркала. Хранитель. Мы попросили.
Шельд дёрнулся — и выдохнул.
— Ребёнок, — сказал он устало, — ты чокнутый. Разве так можно? Ты прошёл по грани.
— Не волнуйся, — сказал я. — Он сказал, что всё мне разрешает.
Шельд в первый раз за всё время нашего знакомства волосы мне взлохматил. И улыбнулся еле заметно.
— Видимо, ты впрямь Богом дан. Не иначе как судьба тебя ведёт и хранит. Я всерьёз опасался, что сегодня нас с тобой грохнут обоих… но тебя ведёт, быть может, и меня выведет…
И я ему улыбнулся.
— Да, — сказал я. — Наверняка ведёт, — и продолжил, как можно тише: — Потом мы с Лео вместе отпустили дух принца Эскеля… мы с принцем случайно познакомились, ему очень плохо было. Больно и холодно. Но сейчас всё хорошо уже. По-моему, его забрали прямо на небеса.
По лицу Шельда тень прошла.
— Лучшее, что ты сделал пока. Я был уверен, что они всё же его упокоили… и удивительно, что ты его увидел. С тех пор, как королева Ноура чуть не родила раньше времени после спиритического сеанса, Лиловый Чертог считается закрытым от всех мёртвых…
— Я в подвале его увидел, — шепнул я. — Там везде пыль… и, наверное, защиты нет…
— Может быть, — сказал Шельд. — Хорошо. Хоть так… хорошо.
— Отец, — сказал я, — мне уезжать ужасно не хочется. А ты как же?
Шельда улыбнулся чуть заметнее обычного.
— Ты уедешь и развяжешь мне руки, — сказал он. — И будешь охранять этих несчастных ребят, принца и принцессу. А мы попробуем здесь немного разгрести… если выйдет. В любом случае, вам лучше быть подальше.
— А за мамой ты присмотришь? — спросил я. — И за Худенькой?
— За мамой — обещаю. Но второй особе, боюсь, не представлен.
— Так твоя кошка же! — удивился я. — Кошка Ласка, которая по твоим бумагам ходит. А то Орин, по-моему, вообще не любит кошек.
Шельд улыбался непривычно тепло, но у него внутри я ощущал какой-то кошмар, который не мог понять. Жар, боль, тоску… любовь, кажется…
— Да, и за кошкой. Всё будет хорошо, поверь. Иди, ребёнок. Если понадобится что-то передать — передам через Лео. Скоро увидимся.
Целый миг мне страшно хотелось его обнять на прощанье. Он за два дня столько сделал для меня… даже представить тяжело. И я ему доверял. И уже понял, что мне с ним общаться приятно, и я ему уже простил, что он ведьмак…
Потому что он ведьмак, а не упырь. Я теперь точно знаю разницу.
Но обнять я его не посмел. Подумал, это как-то… по-детски очень, малышовские нежности… а он и так меня ребёнком называет… А может, ему ещё и не понравится, что его обнимают — отчима просто раздражало.
Поэтому я просто сказал:
— Я верю. Удачи, отец. Можно тебе сказать «храни тебя Господь»?
— Ну… предположу, что от твоего благословения мне точно плохо не будет, — у Шельда опять сделался саркастический тон, а у меня немного отлегло от сердца. — Пусть Он хранит и тебя. Впрочем, будет, я полагаю. Ты же — Его подарок.
И он ушёл вниз, а я пошёл вверх.
Я шёл по дворцу с очень странным чувством.
Не успел освоиться в замке Шельда — и вот… условно, но у меня новое жилище. Королевский дворец… рехнуться можно. И тут я проживу два дня — и на курорт, а что там — одному Богу ведомо… другое какое-то жильё, на всю зиму… никогда раньше меня так не мотало. Жил в нашей квартире на улице Святого Иля — и всё. Только три раза летом мы с мамой и отчимом гостили в усадьбе у Дэирса, он отчима приглашал, а один раз я уезжал в Приют Благочестивой Молодёжи, от школы и клира. Что в своём роде неплохо, но это ж не то… и мне всегда было очень сложно доверять людям.
А так раскрываться, как с августейшими, мне с ровесниками никогда не случалось вообще. Начиналось для меня что-то совершенно новое.
И вот, например, мне тоже сильно больше нравился второй этаж, мрачные Бриановы покои. Я туда поднялся — и просто сразу на душе похорошело. Я пошёл к лестнице, что вела в каморку Алвина. Думал, что высочества могут и задержаться малость, может, король им захочет что-то сказать… поэтому особенно не торопился.
Бриан обожал всякое мрачное железо. Дверные проёмы тут охраняли очень древние доспехи, шлемы в виде черепов или каких-то жутких звериных морд, гербы забытых домов, вытравленные на потускневшем металле… Дом Пламенеющего Заката… дом Кровавых Ручьёв, ничего себе…
И вдруг я услышал, как где-то в глубине покоев Бриана скулит щенок. Во всяком случае, первая мысль была такая.
Я тут же вспомнил, как высочества рассказывали о собаках, которых они забирали с улиц на королевскую псарню — и вообразил, что одна каким-то образом отбилась и потерялась во дворце. И ломанулся же искать, дурачина!
Сообразил уже на бегу, просто остановиться не успел.
На подоконнике в полутёмном зале, украшенном рыцарским оружием, штандартами и гобеленами, рыдал Рошер. Свернувшись клубком, обхватив руками голову. Сидел спиной ко мне, не увидел и не услышал — просто ушёл в себя совсем.
— Ты что? — спросил я.
Не мог я чувствовать к нему отвращение. Или пока не мог. Дару он точно не казался опасным, Дару он был побоку — бесполезный, но не угрожающий.
Но Рошер оглянулся, увидел меня — и глаза у него сузились, а на лице обрисовалась такая яростная ненависть, будто он собирается меня убить прямо сейчас.
— Это ты — что? — спросил Рошер с предельным отвращением. — Что ты вообще здесь делаешь? Тебя же ждут — беги!
— Я пойду, — сказал я. — Просто тебе плохо…
— Какое тебе дело? — рыкнул Рошер, вставая.
Он был выше меня и старше. Ровесник Глейзы, я думаю, то есть, старше меня года на два, а может, и на три. И на нём был расстёгнутый мундир дворцовых гвардейцев, и вообще — всё это так выглядело, будто Рошер собирается драться.
Вот вообще совсем не слизняк и не мокрица. Правда, чокнутый.
— Может, я тебе помочь могу, — сказал я. — Не суетись.
— Ты не можешь мне помочь, — выдал Рошер. — И не должен. Какой тебе смысл? Ты же избранный, Валиен. Ты пришёл — и они решили, что ты свой. Правда, нет никаких гарантий, что это продлится долго. Через неделю окажется, что ты им опротивел — и они тебя просто выставят.
Не мог злиться долго. Было слишком больно, мешало.
— Сначала всё хорошо, потом — раз! — и всё совсем плохо, — закончил Рошер устало.
— Никто не понимает, почему они что-то делают, — вспомнил я.
Рошер удивился.
— Ну да, — сказал он, несколько скидывая градус.
— И ты не понимаешь, конечно.
— Ну да, — снова сказал Рошер и посмотрел на меня внимательнее. — Хочешь сказать, что ты понимаешь?
— Да, — сказал я. — Я некромант.
— А я вурдалак, — сказал Рошер. — Ну и что? В свете есть некроманты. Говорят, даже в клире есть. Можно подумать, принцессы их не шугали… Когда Глейза была невестой ещё, я одному бокал шипучки в морду выплеснул.
Теперь удивился я.
— Да ты что! И ты ещё жив?
В глазах Рошера вспыхнули живые огоньки.
— А что он мне, погань, сделает? Он гадко размечтался о Глейзе, я его охладил маленько. Он развонялся на весь салон, а я говорю: ты на дуэль меня вызови, — Рошер внезапно здорово улыбнулся. Лихо. — Он тогда мне говорит: я стрелять не умею, я так тебя грохну. А я говорю: давай, все слышали. Грохни. Сядешь — и все будут знать, что ты трус и подлец. Обтёк, ушёл и не приближается ко мне больше.
Никакой он не упырь, подумал я. С ним что-то сделала благодать.
— А Глейза знает? — спросил я.
— Она меня тогда рисовала, — сказал Рошер. — В бархатном берете с пером…
И запнулся. Вспомнил. Опять скрутило.
— Слушай, — сказал я, — а когда стало плохо?
Рошер пожал плечами.
— После свадьбы. Может, я просто это… мерзкий? Не знаю… — палец прокусил, а всё равно в глазах слёзы. — Мать с отцом приходили сегодня. Наорали на меня по полной программе. Ждали-то, что их будут запросто принимать, да ещё и в гости, быть может, будут приходить, а вот нет… ну и всё. Я — не мужчина, а так… вот и Глейза говорит: упырь… я застрелюсь. Не могу больше.
Опять сел, скрутился в узел.
Ему было так паршиво, что он стал со мной разговаривать о том, о чём, вообще-то, не разговаривают с чужими. Но всем было на него наплевать… и моим августейшим в том числе.
А сейчас он ведь совсем не упырь, подумал я. Ни капли. Что ж его несёт-то на сюсюк и пошлости, на деточек-конфеточек, когда он Глейзу видит? Глаза голодные и несчастные…
— Рошер, — сказал я, — ты не плохой. И не мерзкий. Это благодать. Похоже, что ты от неё дуреешь, как люди от чёрного лотоса дуреют или от пыльцы фей. Понимаешь? Крышу сносит.
Он тяжело поднял голову.
— Наверное.
— А ты помнишь, что изменилось-то после свадьбы? — спросил я.
И понял.
Рошер смотрел на меня честными глазами, прозрачными серыми глазами в мокрых ресницах — и ни проблеска понимания, памяти или разума там не было вообще.
— Я почти не помню, — сказал он.
Я выдохнул.
— Так, — сказал я, — вставай. Пойдём.
— Куда? — поразился Рошер.
— К августейшим, — отрезал я. — И не вздумай спорить. Я тут новый человек, я всё вижу свежим взглядом. И понимаю. А ты не понимаешь, поэтому просто слушай.
Рошер пожал плечами.
— Я пойду, — сказал он. — Но учти: будет хуже. Намного хуже. И я… ты им не говори, конечно, но впрямь застрелюсь я, если так пойдёт. Предел уже.
— Глейза тебя любит, — сказал я. — Ты ей очень сильно нравишься, во всяком случае. Она кого попало в беретах рисует, а?
— Это раньше, — сказал Рошер убито. — А теперь я упырь и сюпруг.
— Сюпруга Лэрик придумал? — спросил я.
— Да нет… меня так её старая гувернантка обозвала, — безнадёжно вздохнул Рошер. — «Ваш августейший сюпруг»… ну и всё.
И вдруг меня осенило!
— Ну и ржи! — рявкнул я. — Ну и сюпруг! Ты пажеский кончал?
— Кадетский. Подпоручик гвардии.
— Кадет… на палочку надет. Где ты видел кадетов, которые сопли распускают, а? И слюни? «Конфе-еточка», «сестри-ичечка»… тебя в корпусе учили так, да?
Рошер растерялся. Я видел: он просто не понимает, беситься ему или впрямь ржать. А я дожал.
— Зубрила, а, Рошер? Зубрила… в пасти кусок мыла… Застрелиться он хочет… манной кашей застрелись, подпоручик.
— Прекрати уже, — буркнул Рошер. И выдохнул. — Слушай, а впрямь легче. Забавно.
— Я понял, — сказал я. — Это как Дар… можно перенаправить, можно ещё что… можно отвлечься просто. В общем, пойдём. И если что — я тебя приведу в чувство.
— Куда идём? — не понял Рошер.
— Морду мыть. Ты зареванный собираешься к Глейзе идти? С красным носом? Давай. Для любой девушки — неотразимо.
И мы пошли. А я чувствовал, как Рошер разжимается, у него даже походка изменилась. Когда он к нам подошёл в первый раз — заметно старался не грохотать сапогами, а вот сейчас стараться перестал и шёл, как по плацу.
И мне это, скорее, понравилось.
Оставалось только как-то убедить августейших. Но тут я никаких планов строить не стал. Просто решил: пусть само несёт. Лишь бы у Рошера снова крыша не потекла.
— Вспоминаешь, какой был? — спросил я, пока Рошер пытался смыть со своей несчастной физии следы слёз.
— Кажется, — сказал он.
Мне не понравилось.
— Кажется — молитву прочти, — сказал я. — «Господи, избавь от наваждений и обмана адова». Нельзя быть слюнтяем, клянчить и жаловаться, понимаешь? Потоков сил ты не чувствуешь, но это чувствуешь же?
Рошер вздохнул и кивнул.
— Вот что ты вздыхаешь? — сказал я. — Нет. Так не получится. Просто чувствую, что не получится… Слушай, а ты знаешь какую-нибудь дворовую песню? Неприличную?
— Дворовую именно? — Рошер задумался. — Я, наверное, не знаю дворовых… Я знаю, например, «Вышли в увольнение, словно на парад».
— И что там?
— Барышни с балкончиков ласково глядят! — торжественно спел Рошер.
— Слушай, у тебя голос!
— А то. Я в церковном хоре пел, чтоб ты знал!
— Ну вот и давай, пой. А я попробую запомнить, — сказал я.
Думаешь, мы вломились в каморку Алвина с этой песней? Ничего подобного: это августейшие сами спустились в зал Бриана. Наверное, подумали, что тут кого-то убивают — а может, просто услышали, как Рошер учил меня свистеть. Чтобы правильно звучало. Оно правильно прозвучало, будь спокоен!
— … Ночка в увольнительной будет нам светла.
Леди, прогуляемся вместе до угла?
Пара поцелуйчиков — счастье до небес:
На любовь у гвардии времени в обрез! — орали мы радостно, кто в лес, кто по дрова.
— Ого! — поразился Лэрик.
У него аж рот приоткрылся.
— Подпоручик Рошер из дома Солнечных Струн, граф Благодатный! — отрекомендовался Рошер и грохнул каблуками. — Августейший сюпруг, так сказать.
И вот тут в голос разрыдалась Глейза.
— Господи, — всхлипывала она, — откуда ты взялся⁈ Валиен, откуда ты его взял⁈ Где этот дурень всё это время был⁈ И как, как его ухитрились подменить этой задрюченной пиявкой⁈ И кто⁈
Она сделала движение, будто хочет Рошера обнять — но он шарахнулся назад. И все замерли. Немая сцена.
— Конфетка, — сказал Рошер, и по тону это была ну совсем не та «конфетка», которую я уже от него слышал, — вот это — не надо пока. Я боюсь.
Глейза резко успокоилась — по-моему, потому что поразилась.
— А что вообще происходит? — спросил Лэрик. — Я что-то ни демона лохматого не понимаю.
— Объясняю, — сказал я. — Вот Рошер. Он малость сбрендил от благодати, а вы, ваши прекраснейшие высочества, его бросили.
— Почему — бросили? — скорее, возразила, чем спросила Глейза.
— А потому что он — простец… А давайте поднимемся в башню? — сказал я. — А то… ну, в общем… нехорошо, если нас услышат.
Мы и поднялись. И августейшие уселись на диван, я — в кресло, а Рошер отряхнул себе облезлый стул. И никто не возразил.
— Так вот, — сказал я. — Нас четверо.
— Валиен, — ласково сказал Лэрик, — ты спятил? Это ж…
— Это Рошер, — сказал я. — Вы — принц и принцесса, я — некромант, а он — простец, человек без Дара. И у них были два принца, некромант и человек без Дара.
— Кто без Дара? — ещё пытался возмущаться Лэрик.
— Леди Джинера.
Лэрик задумался. А Глейза уже поняла — и теперь у неё, кажется, душа была не на месте.
— Знаете, как я понял, что Рошер не упырь? — сказал я. — Вы мне сами объяснили: он не жрёт благодать. Ему не бывает хорошо, когда вам плохо. Ну сами подумайте: бывает так с упырями?
— Не упырь, но грыз меня не хуже, чем упыри, — хмуро сказала Глейза. — Маме на меня жаловался, сопли мотал, цеплялся, потом сюсюкать начал…
Рошер зажмурился, его снова сворачивало в узел.
— Так, — сказал я. — Леди Глейза, не надо, пожалуйста. Он сейчас все искорки благодати, какие есть, моментально выжжет и снова превратится в унылую тлю. Если хочешь ему что-то объяснить — его лучше бить, чем упрекать. Не знаю, почему, просто это так.
Лэрик хмыкнул. Рошер издал какой-то странный звук вроде сдержанного смешка.
— А если будешь ржать, — сказал я, — я сам тебе врежу. Прямо сейчас. Фискал.
— Я⁈ — Рошер аж задохнулся.
— Ты. Ябеда.
— Я⁈ — Рошер дёрнулся со стула, а я толкнул его обратно.
— Ты, кто ж! Королеве на Глейзу стучал⁈ Упырь и есть!
— Я же не стучал! — возмутился Рошер. — Я посоветоваться хотел… думал, получится… женщины — они такие сложные же!
— Ничего сложного! — выпалила Глейза.
— Сложные-сложные! — сказали мы с Лэриком. Дуэтом.
Само получилось.
— А теперь отец считает, что ты матушкин сынок, — сказал Лэрик. — Нашей матери, в общем. А она, как это ни грустно, настоящий упырь. С ней только отец может справиться.
— А его родители тоже упыри, — сказал я. — Отборные, судя по всему. Поэтому он не понимает. Привык. А королева добрее, чем его собственные, наверное. Да, Рошер?
Рошер мрачно кивнул:
— Ну правда же, добрая…
— Добрая мама меня жрёт целыми днями, — сказала Глейза. — Например, тем, что я тебя обижаю.
— А ты меня обижаешь! — выдал Рошер запальчиво.
— Я⁈ — поразилась Глейза.
— Ты-ты! Ты же злая! И острая! И колючая!
— Так, держите меня, — сказала Глейза, вставая. — Сейчас я буду его убивать. И останусь вдовой.
— Помилуйте, ваше высочество! — завопил Рошер. — Я больше не буду!
И бухнулся на колени, обнял её за талию и прижался. Не как влюблённый из романа, а как…
Как маленький, в общем. И выражение лица у него было совсем детское. А Глейза дала ему подзатыльник — от души:
— Шляешься по ночам! Пёс знает где! Упырюга!
— Так ты закрываешься же! Ой!
— Ты мне сцены делал! Как… как дешёвка!
— Ой! Так получилось… в смысле… случайно…
— Тебе Ильсора глазки строит! А мама и рада!
— Ой! Я не хотел, так само вышло!
— Так. Дайте мне что-нибудь тяжёлое!
— Ой! Помоги-ите! Убивают.
— Зачем, зачем я за него замуж вышла⁈
— Другие были намного хуже, — не выдержал Лэрик. — А сюпруг всего-то дурак, истерик и мямля.
— Я мямля? — попытался возмутиться Рошер.
— Ты! — завопили мы все разом.
Рошер смотрел на нас снизу вверх и улыбался. Улыбка дурацкая, напряжённая и печальная — но он впрямь перестал смотреть голодными глазами.
Я подумал, что вряд ли всё сейчас уже совсем хорошо. Но теперь намного лучше.
Потом мы сидели на диване вчетвером. Он как будто специально был рассчитан на четверых, чтобы им устроиться удобно. И Рошер с Глейзой сидели в обнимку. Лица у них были такие, будто они пытаются отогреться после долгого холода.
А Лэрик, кажется, просто отдыхал. Какую-то малую часть мира мы относительно привели в порядок… ну, скажем, на какое-то время.
— Глейза, — сказал я, — а вот когда мы завтракали… пытались что-то съесть, в общем… и Шельд сказал, что Рошер на партсобрании… ты его назвала любимчиком Иерарха просто так, со зла — или в этом какая-то правда есть?
Глейза пожала плечами.
— Нет, он, конечно, не любимчик… простец же… Иерарх, мне кажется, простецов не особо привечает. Но лично Рошера он впрямь благословлял, когда ему имя давали, и вообще — ну, принимает участие. Дом Солнечных Струн — старая элита же…
— Точно, — сказал Лэрик. — Да и вообще Святейший папочка всенародный весь народ любит одинаково. Только ведьмаков немного больше.
И вот тут мне выражение лица Рошера очень не понравилось.
— Что тебя так удивляет? — спросил я.
— Святейший впрямь моих родителей принимает, — сказал Рошер. — И меня принимал, да. Но он ведь много кого из элиты принимает, не все же там ведьмаки. Гельдарн, например…
— Гельдарн — ведьмак, — сказал Лэрик. — Без очков видно.
Рошер поразился.
— Да ладно? Он же благотворительность курирует, бесплатные больницы, детские приюты…
— Что не мешает ему быть ведьмаком, — сказала Глейза. — Даже помогает. Тот ещё упырь, я тоже чувствую.
— А дом Ясных Зорь? А Солнцеземельские? Тогрин?
Глейза и Лэрик устало переглянулись.
— Конфетка, — сказал Рошер, — я знаю, что ты Тогрина не любишь, но он не такой уж и…
— Сын Сэгла Снежнолесского, чтоб ты понимал, — сказал мне Лэрик. — Того самого Сэгла. Они там все ведьмаки, даже не сомневаюсь.
— Ребята, — сказал я, — а вы что, Рошеру ничего не объясняли? Вообще ничего?
— До свадьбы казалось опасно, — сказал Лэрик. — А после свадьбы он пошёл вразнос, так быстро, что мы не успели ничего сообразить. Это он на тебя нормально реагирует… а когда я пытался разговаривать, он хныкал и мямлил. И цеплялся.
— Сразу после свадьбы? — спросил я Глейзу.
Она кивнула.
— Это… ребята, простите… с ночи… это самое… после свадьбы? — еле выговорил я. Щёки и уши горели, не от Дара, а так просто.
Рошер снова свернулся клубком, подтянул колени к груди и спрятал лицо. А Глейза кивнула:
— Ладно, что от тебя скрывать… всё равно ведь кто-нибудь расскажет. Всё лето был сплошной дурдом. Сразу после свадьбы его подменили, — закончила она с горечью. — И как с ним было разговаривать вообще?
— И вы точно не понимаете? — спросил я, не зная, беситься или сесть рядом с Рошером и поплакать.
— А что такого? — спросил Лэрик.
— А то, что на леди Глейзу простецам, наверное, даже смотреть нестерпимо, — сказал я. — А трогать… я даже не знаю. Я думаю, леди Джинере с Эральдом было проще… ну… девушки — они спокойнее. У них не настолько… сносит крышу.
Глейза пожала плечами, Лэрик хмыкнул. Зато Рошер поднял голову — и я по его взгляду понял: просто в точку.
Глейза не понимает. Она — как Звёздная Дева… а Рошер — земной парень, бедолага. Он, наверное, вообще не соображал, что делает — и кто его осудит, если честно. Он просто абсолютно ошалел… и обидел Глейзу или напугал… ох…
Поэтому так и шарахнулся. Просто побоялся, что у него снова планка слетит. И Глейза снова выгонит его — насовсем теперь уже.
— Ваши прекраснейшие высочества, — сказал я, — давайте одну вещь проясним. Мы с вами простецов людьми считаем или нет? Или мы — как все эти упыри?
— Что за глупый вопрос⁈ — возмутился Лэрик. — Само собой! Мы всех считаем людьми.
— Конечно! — поддержала Глейза.
— И простецам можно чего-то не понимать, не знать, не чувствовать, да? — спросил я. — Духов, там, не видеть, например. Или шалеть от благодати, когда она совсем уж концентрированная. Можно?
— Валиен! — нажала Глейза. — Ну впрямь же глупый вопрос!..
И задумалась.
— Я понял одну вещь, — сказал я. — Я историю знаю неплохо. По паршивым учебникам, конечно, вместе с пропагандой и враньём, ну вот так уж вышло. Вот, например, Святая Земля никогда не выдаёт своих принцесс замуж за границу. И я думал, потому что благодатью делиться не хотим…
— Исключения были, — сказал Лэрик. — Леди Тангра, северноприморская королева. Принц Элиан тогда гостил у Горслинда, влюбился до умопомрачения в его младшую дочь и буквально выпросил позволения на брак.
— Ого! — удивился я. — Не читал.
— Я, кстати, тоже, — сказала Глейза.
Рошер промолчал. По-моему, история не была его сильным местом.
— Дело было, — сказал Лэрик. — Это северноприморские хроники, в нашей библиотеке есть. Чтение занимательное. В общем, Элиан уломал и своего отца, и Горслинда, уж не знаю как… в летописи как-то мутно. Думаю, обещал Горслинду что угодно и звезду с неба, когда наденет корону. Тангра была, конечно, хорошенькая — не то слово…
— А ты видел? — спросила Глейза.
— Портрет в Синем зале, где фонтан. Не сбивай. В общем, он женился. В смысле, они уехали к себе в Северное Приморье, а там он женился. И дальше всё понеслось по кочкам.
— В Приморье? — спросил Рошер.
— На луне! Не мешай. Так вот, начать с того, что Ликуард Приморский через полгода после свадьбы Элиана волею Божьей помре. И летописи: ля-ля-ля, какая-то у него была подозрительная и скоропостижная болезнь, сильно алхимического свойства.
Рошер свистнул. А я здорово обалдел, сказать по чести.
— Ой, не хочешь же ты сказать, что Тангра отравила свёкра⁈ — возмутилась Глейза.
— Не знаю, — сказал Лэрик. — Может, её… сюпруг. Может, они вообще её делили. Не знаю. Но летописец так же обтекаемо и сладенько: ля-ля-ля, ещё до смерти порфироносного батюшки принц Элиан малость повредился рассудком.
Я обалдел ещё больше, но, если уж начистоту… только утвердился в собственных мыслях.
— Боже мой, — пробормотала Глейза, качая головой.
— Ещё не всё, — сказал Лэрик. — Элиан батюшку пережил только на год. М?
— А с ним что случилось? — спросил я. — Тоже скушал не того?
— Нет, этот правильно питался. Зато, видимо, на охоте ружьё неудачно зарядил. И снёс себе башку. Хоронили с шёлковым платочком на подушке гроба.
— А сама Тангра? — спросил я.
— Была в это время сильно беременная, — сказал Лэрик. — И родила сразу после той охоты, немного не доносила, говорит летопись. На нервной почве, наверное. Парня. Двор не очень-то хотел, чтоб называла Элианом, но она настояла. И стала королевой-регентшей. Летописец тут без особых подробностей, но в общем понятно: развернулась так, что государыня Уэльма просто в счёт не шла, если сравнивать. Фаворитов там считали десятками. Нет, летописец оговаривается: очень прогрессивная была королева. Открыла первую в Приморье Академию Искусств, ля-ля-ля, курсы повивальных бабок… денежки были. Ей состояния дарили, золото сыпалось в казну. А дрались из-за неё — у-у… а интриги… убивали… Светолента получилась бы хорошая, если снять. Только детей бы на сеансы не пускали.
— Долго прожила? — спросил я.
— Долго, — сказал Лэрик. — И весело! Принц был слабенький, прожил лет пять и помер, в общем, но тогда у Тангры уже вся полнота власти была. Она всех прижала и построила качественно. И правила пятнадцать лет, никто не чирикал… подозреваю, приморцы её реально боялись. Обожали, да. Но и боялись, очень на то похоже. Умерла, как говорит летопись, от женской болезни… ну, ребята…
— Ого-го, — тихонько сказал Рошер. — А хоронили — так все собаки выли…
— А кошки пели ей за упокой, — в тон подхватил Лэрик. — Летописец говорит, что Тангра умерла в загородном замке на берегу моря, там же, на берегу, её и похоронили, а не в фамильном склепе приморских государей. И хорошим таким большим камешком подпёрли, мало ли что. Просто на всякий случай.
— Наверное, долгую память оставила в Приморье, — сказала Глейза. — Потому что в союзники приморцы до сих пор как-то не рвутся.
— Иллюзий не питают больше, — кивнул Лэрик. — Оценили. Вот Озёрные — те прямо копытом роют… ну это они сюда принцесс отдают, так почему-то можно…
— Лэрик, — сказал я, — вот интересно, ты сам-то понял, что именно рассказал?
— Нашим принцессам климат других стран не подходит, — кивнул он, ухмыляясь.
— Нет уж, — сказал я. — Это наши принцессы не подходят другим странам. Их либо из гуманных соображений не выдают, либо оттуда не берут просто. Наверняка эту историю, про Тангру, все знают, кому надо. И после этого у вас, ваши прекраснейшие высочества, хватило жестокости шугать Рошера?
— Ну, я не Тангра, знаешь ли! — фыркнула Глейза.
— А вот застрелился бы Рошер с тоски, тогда бы мы и посмотрели, Тангра ты или не Тангра, — сказал я. — Вот скажи, Рошер, что ты думаешь… про этих храбрых из Приморья?
— Я думаю, ты сам понимаешь, что я думаю, — сказал Рошер мрачно. — Я думаю, Тангра была очень хорошая… только озверела. Потому что принц с королём приморские слетели с нарезки. Они, может, её обижали… только не понимали, что обижают… потому что она им сияла, как звезда…
— Ага, скажи, что этого Элиана совесть замучила!
— Нет, конфетка, думаю, не совесть. Думаю, его мучило, что Тангра его не любит… он ради неё родного отца завалил… а она всё равно не любит. Вот что я думаю. И он никак не мог допереть, почему…
— Потому что он за ней ходил и ныл, — съязвила Глейза.
— Может, и так, — сказал Рошер серьёзно. — Больно же.
Так сказал, что Глейза погладила его по щеке, а он прижал к лицу её ладонь. Видно было: греется её благодатью — ну и не только, наверное, благодатью.
— Не гони меня, пожалуйста, — сказал Рошер тихонько.
— В общем, вот что, — сказал я. — Рошер, конечно, наломал немало дров, но он не так уж и виноват. Он был не в себе, как этот Элиан несчастный. Может, он потихоньку привыкнет… в общем, давайте так: давайте за ним наблюдать.
— Мне кажется, он уже не настолько шалеет, — сказала Глейза.
— Ты его в спальне давно не видела, — сказал Лэрик. Без сарказма, тревожно.
— Конфетка, врежь мне, если что, — сказал Рошер. — Помогает.
Так мы и не обсуждали в тот вечер ни будущее, ни политику. Я так думаю: мы учились быть командой. Нам всем казалось, что это пригодится.
Я думал, Рошер о ведьмаках не особо много знает. Но он, по крайней мере, догадывался основательно.
— Мой отец всегда говорит: если Господь дал нашим правителям силу и попускает ею пользоваться, значит, она богоугодна, — сказал он. — Его вообще абсолютно не беспокоит. Но я замечал, что иногда он вдруг резко замолкает среди разговора — и всё. Как будто лишнее сболтнуть боится.
— Твои родители откровеннее моих, — сказал я. — Или осведомлённее просто. Я не про Шельда, а про отчима и маму. Они вообще, кажется, не в курсе, что некромантия — не древняя легенда, а что-то существующее в реальности…
— Просто выше рангом, — сказал Лэрик. — Кто, ты говорил, твой отчим? Инженер? Никуда не вхож толком ведь, да?
— Отец сам бы ввязался в эти дела, — сказал Рошер. — Но, видимо, там есть какие-то правила… или степени посвящения. А может, у него просто совсем нет способностей. В общем, он, по-моему, несколько даже огорчается, что не имеет к этому всему отношения. Но называет это «есть люди, несправедливо одаренные».
— Богом? — удивилась Глейза.
— Ну, он не уточнял.
— Богом, очевидно, — хмыкнул Лэрик. — Совсем простецов, видимо, не подпускают к кормушке.
— А моих сестричек учат вызывать демонов, — сказал я. — Натурально. Настоящих. При том, что они и мачеха тоже простушки. Видимо, есть какой-то способ доораться до ада без Дара… но вот там, в лаборатории, было так чисто и хорошо, а у Шельда в лаборатории — я вам даже описать не могу. Ну… в смысле, там вызывали всякое, чувствуется.
— Шельд даже не скрывает, что ведьмак, — сказал Лэрик. — Ну, то есть… при нас ещё пытается что-то изображать, но отцу как-то сказал: если понадобится помощь ада, даже не сомневайтесь, государь.
— Ты подслушивал, что ли? — поразился я.
— Пхе! Разумеется!
— А в какой лаборатории чисто и хорошо? — спросил Рошер.
Мы ему честно рассказали. Он на удивление спокойно слушал. Мне уже верил, кажется, а августейшим верил по определению. Ну и потом нам в ответ честно рассказал, о чём там шла речь на партсобрании.
— Грикет выступал, — говорил Рошер, мрачнея. — Вещал, что наступают тёмные времена… что мы — авангард, если что… если война… Что наступает ад, защищаться можно будет только особыми возможностями Псов Господа и благостью королевского двора… А всех нас призывают идти в огонь ради Святой Земли, само собой… потому что нужно остановить наступление тёмных сил любой ценой. Вот как-то так.
— Ладно, уже давно говорят, что ждут войны…
— Говорят-то давно, — сказал Рошер. — Нам ещё в корпусе мозги проели: мы должны стать заслоном… то с моря ждали армаду прибережную, то из Перелесья армию демонов. И что, случись война, наши звания работают только среди… простецов, да? Я что-то подумал… Вот знаете, как-то никогда не задумывался, ведь ещё с приготовишек учили: Пёс Господень — высшее начальство для любого из нас. Пёс хоть генерала ставит «смирно». Богоизбранный и одарённый… а по-вашему получается, что они все ведьмаки?
— Лэрик, — возмутился я, — вы что, с Рошером вообще не разговаривали? И ты не разговаривала, Глейза?
Глейза ужасно смутилась.
— О серьёзном… как-то нет… — сказала она виновато.
— Она же девушка, — вступился Рошер с дурацкой улыбкой.
— Вот правда же, сюпруг — балбес? — тут же выдал Лэрик.
— Так, — сказал я. — Ребята, мы такого себе позволить не можем. Мы должны обмениваться информацией. Честно. Мы все друг от друга зависим. Рошер тоже может рассказать много интересного, а мы — ему… И Глейза — не просто девушка, как не понять…
— Конечно, не просто, — снова радостно и по-идиотски осклабился Рошер и схлопотал от Глейзы очередной подзатыльник.
— Ладно, — сказал Лэрик. — Все поняли.
— Я поняла, — сказала Глейза. — Я больше вас всех поняла. Я сильно виновата. Я даже, кажется, понимаю, почему у Рошера… в общем, что случилось с его бедной головой. Нам надо разговаривать, точно. Не просто нам — мне надо разговаривать. С ним. А то видите: у него его несчастная крыша еле держится…
— А не будет слушать — по шее, — сказал я. Почти серьёзно.
Когда Рошер разговаривал с Глейзой или при ней как товарищ — он выглядел совершенно здраво. Но если его вело на «она же девушка» — дело швах, даже со стороны видно.
— Не могу же я с женой болтать, как с вами! — попытался возмутиться Рошер.
Но мы попросту посоветовали ему не прикидываться идиотом — плюс ещё один подзатыльник Глейзы — и вышло, в общем, неплохо.
И я уже собрался с ним обсудить это интересное: про войну и про то, что Пёс Господень важнее генералов — но тут в нашу крепость в башне постучались.
— Государь и государыня зовут их высочеств и их свиту на ужин, — сказали через дверь. — В Летнюю столовую государыни.
Заглянуть даже не дёрнулись. Видимо, у них опыт был в этом смысле.
— Обязательно надо идти? — спросил я.
— Там мать, — сказал Лэрик. — Плохо. Она в Глейзу тут же вцепится. Может, и в меня, но в неё — точно. Отец попробует заступиться… ну и пойдёт кормёжка.
— Мы с Рошером попробуем как-то этому помешать, — сказал я.
— Как? — поразился Рошер.
— Ты как младенец, честное слово! — вздохнул я. — Ты что, никогда не срывал уроки? И ещё. Нам нужно как-то держать благодать на уровне… не давать ей уходить. А то Глейза снова есть не сможет.
— Ты простой такой… — начал Лэрик, но я его остановил.
— К вам учителя приходят, — сказал я. — У вас такого опыта нет. А у нас с Рошером есть. Смотрите и делайте, как мы.
— Надо смеяться, — сказала Глейза. — Чтобы благодать была на уровне — надо смеяться. Как Эральд.
— Ясно, — сказал я.
Принял к сведению.
И мы с Рошером сразу сломали ситуацию. Потому что он быстро сообразил, что делать, подобрал в каморке старую тряпку, которой августейшие вытирали кисточки, и затеял со мной и Лэриком древнюю игру «на кого Господь пошлёт».
Оказывается, с благими в такие штуки играть нельзя.
Потому что мы от этой простой игрушки ржали до слёз, даже Глейза, которая стонала: «Боже мой, какие парни идиоты!» Нам просто повезло, что к этому времени закончились дворцовые визитные часы и вся придворная челядь уже расползлась по домам — мы швырялись тряпкой в прекрасных и пустых залах и так ржали, что отвечало эхо.
И в столовую мы вломились, хохоча, красные, встрёпанные и расстёгнутые. Лэрик только и успел сунуть тряпку в карман — но она торчала, как щегольской платочек.
Вызвали, как в театре говорят, немую сцену.
Только Кеннет улыбался. Весело. У него вообще был вид как у нашего союзника. Зато Ильсора смотрела натурально с ужасом, а у Виреллы красные пятна появились на щеках.
И она уже открыла рот, чтобы что-то сказать, но её опередил Кеннет.
— Как я рад, что вам весело, — сказал он ласково. — Я вижу, ты со всеми подружился, Валиен? А ты, сердитая звезда моя, помирилась с Рошером?
Я кивнул, но не успел ничего сказать. Глейза выпалила:
— Вот ещё! Он тряпкой кидается! — и хихикнула.
— И ты тоже кинь! — галантно предложил Лэрик и протянул тряпку, как розу.
И нас снова пробило на дикий хохот — и Кеннет присоединился.
— Неслыханно! — возмутилась королева, которой и слова сказать не дали. — Это принц и принцесса! Позор! Рошер, я думала, ты такой здравомыслящий мальчик…
Врезала Рошеру в больное место: он чуть не сел мимо стула. Но помог Лэрик:
— Кто здравомыслящий? Сюпруг⁈ Мама, ты шутишь!
— Тряпку отдай! — тут же очнулся Рошер.
— Вы с ума посходили? — спросила Ильсора и посмотрела на Рошера с досадой.
— Брось, малявка, это весело! — сказал Лэрик. — Сюпруг, сливки будешь?
— И мне дай! — сказала Глейза.
Мы с Рошером переглянулись: августейшие ели, причём им очень заметно хотелось есть, они не жевали еду с трудом, как картон. А я подумал: вчетвером мы — сила. А если учесть, что король на нашей стороне — мы, ух, какая сила!
Мы можем друг друга поддерживать и прикрывать. И нас так просто не сожрёшь. И августейшие, кажется, тоже это чувствовали: они успокоились и расслабились.
Поменялись ролями. Теперь за столом болтали мы, а королева и Ильсора сидели, поджав губы. И я видел, что Ильсора нам завидует, но присоединиться не смеет, потому что королева точно придёт в ярость.
А ещё Ильсору заметно раздражало, что Глейза и Рошер перекидываются шуточками. Когда Глейза утром ругала мужа страшными словами, младшая принцесса только хихикала… То ли благодать Ильсоры совсем принципиально отличается от благодати Глейзы — то ли младшей впрямь нравится Рошер.
Что совсем нехорошо, если честно.
А Вирелла говорила королю:
— Кеннет, дорогой, меня очень, очень огорчит, если ты не поедешь с нами. Неужели твои люди из клира и Малого Совета не справятся с делами хотя бы до Новогодья? Ты же и так работаешь, как батрак в поле!
В этот момент она не была похожа на упыря. И красные пятна сошли, и взгляд сделался кротким-кротким. Добрая королева.
Кеннет улыбался ласково и печально.
— Ну, мамочка, зато вы уедете уже послезавтра. Ты погреешься, повидаешься с братом, отдохнёшь и поправишь здоровье… А я попытаюсь приехать на Новогодье. Так будет вернее.
— Без тебя дети меня с ума сведут! — жалобно говорила Вирелла. — Взгляни-ка на них!
— Они уже совсем взрослые, — улыбался Кеннет. — Не надо каждую минуту за ними присматривать: звезда моя уже замужем, а Рошер — отличная компания для мальчиков помладше.
— Которые его обзывают и смеются над ним, — возражала королева. — Лэрик стал положительно несносен. Сынок Шельда, правда, тихий, но…
— Но он понравился детям, — безмятежно вставлял король. — Смотри-ка: они смеются, они едят, они успокоились. И Рошер, кажется, с ним подружился… Так ли, дорогой граф?
Рошер истово кивал. И я кивал. И Глейза подвигала ко мне вазочку с мармеладом из груш.
— Завтра я обсужу это с Преподобным Даурином, — заключила королева.
— Обсудим вместе, мамочка, — весело согласился король. — Я думаю, Преподобный очень обрадуется случаю отдохнуть от хлопот.
— А мы уезжаем уже послезавтра? — удивился Лэрик. — Я думал, позже… разве не через два дня?
— Я решил, — сказал Кеннет. — Завтра благотворительный бал, посещение Королевской Оперы мы отменим, а послезавтра, на молебне в честь Преблагих Отцов я буду присутствовать сам. Вы помолитесь на Новогодье.
— Это хорошо, — сказала Вирела. — Погода просто ужасная, мне становится тоскливо от одного взгляда в окно. А брат очень хотел нас видеть… Правда, нас с тобой, дорогой… но если ты приедешь на Новогодье…
И ещё что-то нежное щебетала. А мы переглянулись только.
Нас очень хотят убрать из столицы. Как можно быстрее, как можно дальше.
Вообще-то, меня устроили в покоях для гостей, но не успел я там осмотреться, как пришёл Лэрик и выдал:
— Между прочим, Сэдрик спал в покоях Эральда. Потому что некромантам полагается охранять государей.
И возразить мне было совершенно нечего, хотя идея насчёт спальни Лэрика мне почему-то остро не понравилась. Дару она вроде виделась небезопасным местом.
— Я бы позвал тебя в башню, — сказал Лэрик, — но на том диване спать вдвоём ужасно тесно. Мы с Глейзой когда-то пробовали: когда она засыпает, то кладёт на людей ноги, руки и голову, а ещё говорит во сне. На нормальной постели хотя бы отодвинуться можно…
— Я бы хотел переночевать в башне, — сказал я. — Там очень надёжно. Может, притащить туда какой-нибудь матрас, и я постелю его на пол?
— Давно уже надо было это сделать, — сказал Лэрик с досадой. — Послушай, может, как-то переживём у меня эти две ночи? В башне я тебя одного точно не оставлю. Даже не потому что мне нужна охрана, а потому что она нужна тебе. Я никому не верю.
И мы пошли к Лэрику.
А в его спальне мне не понравилось гораздо больше, чем я думал.
Дар начал очень заметно подниматься — жёг в горле, жёг между рёбер. Не полыхал, но было прямо здорово неприятно.
А ещё мне показалось, что тетрадки Сэдрика у меня под ремнём тоже стали теплее. И это тоже мне не понравилось: будто Сэдрик хочет предупредить о чём-то.
Широченная кровать, ага. У стены диван, на который можно перетащить часть подушек, ага. И здоровенное зеркало в роскошной бронзовой раме.
Я заглянул в него, увидел собственную бледную физиономию — и вдруг понял, что имел в виду хранитель Оуэр, когда говорил, мол, зеркала слепые и мёртвые.
Зеркало, пожалуй, было слепое и мёртвое. И недоброе какое-то.
Я до него дотронулся — и руке стало очень неприятно. Будто не идеальное стекло дворцового зеркала трогаю, а бок грязной кастрюли с прокисшим жирным супом. Не спрашивай, не могу объяснить.
— Лэрик, — сказал я, — мне очень не нравится эта штуковина. Она противная.
Лэрик дёрнул плечом.
— Тебе виднее. По мне — зеркало как зеркало.
— Только ты говорил, что тебе снится разное… смотри, если бы кто-то смотрел с той стороны — так на постель прямо. Не знаю… кажется, обычно зеркала так не ставят.
— Кто? — хмыкнул Лэрик. — Светящийся шкет тот?
— Нет. Был бы он — пусть бы… так странно… слушай, Лэрик, это ж не первое зеркало, которое я вижу… Хранитель говорил, что почти все зеркала у нас на севере мёртвые и слепые, это правда, они, наверное, ещё на фабрике закрываются от Приходящих в Ночи, чтобы через них вампиры не могли ходить. Но вот такого я ни от одного зеркала ещё не чувствовал. Оно не то что от вампиров закрыто, а… мне кажется, что куда-то через него всё-таки можно попасть. Только это не то место, где Лео и хранитель.
Лэрик задумался.
— Ну… я как будто жив ещё… Значит, это не смертельно.
— А у тебя тут некроманты вообще когда-нибудь были? Шельд?
— Что Шельду в моей спальне делать… нет, конечно.
Я снова тронул зеркало. Ощущение не пропало, стало только гаже.
— Вот что, — сказал я. — Ты ложись, пожалуй. А я тут тихонько посижу… постараюсь не заснуть. Потому что мне кажется, что мне тут спать вообще нельзя.
— А Лео тебе сказал в бой не лезть, — сказал Лэрик, развязывая галстук. — Если вдруг что — ты, пожалуйста, не рвись меня защищать. Меня убивать не будут, сам понимаешь. Я им нужен. А тебя запросто могут.
— Я не знаю, — сказал я. — Давай загадывать не будем. Я постараюсь принять меры.
— Какие меры! — хмыкнул Лэрик. — Ты же не умеешь ничего…
— Можно мне какой-нибудь маленький светильник включить? Я хочу почитать записки Сэдрика. Может, что-то полезное вычитаю.
— А, так вот, у зеркала как раз… — Лэрик зевнул. — Ночник. Я, кстати, сам включаю иногда. Бывает… как-то… тоскливо, что ли, — и улыбнулся. — Теперь не будет. С тобой спокойнее.
Я кивнул и зажёг ночник. Крохотную такую электрическую свечку под матовым колпачком: свет совсем неяркий, но читать можно: всё равно что с карманным фонариком под одеялом читать.
Потом выключил остальные светильники и перетащил к ночнику кресло. Устроил всё очень удобно: если вдруг кто-то стал бы заглядывать в спальню из зеркала — не увидел бы меня. А я, наверное, заметил бы: в таких случаях зеркала начинают светиться.
— Ты приходи спать, если устанешь, — щедро пригласил Лэрик и улёгся. — Хоть ко мне, хоть на диван. А то ты как оруженосец рыцаря…
— Я всё равно люблю засыпать очень поздно, — сказал я и вытащил из-под ремня тетрадки.
И что-то уронил — звякнуло сталью.
Нагнулся посмотреть: скальпель! Которым я себе ладонь резал.
— Ого! — восхитился Лэрик. — Ну ты и псих!
— Да я просто тетрадку им заложил, чтоб не закрылась, а потом отвлёкся и забыл, — сказал я смущённо.
И тут же понял: мне очень повезло на самом деле! Теперь у меня под рукой лезвие — вдруг понадобится надрезать ладонь? Не обязательно, но мало ли…
Завернул скальпель в носовой платок, в несколько слоёв — и сунул в карман. И почему-то сразу почувствовал себя намного увереннее. Как будто с оружием, прикинь! Смешно.
— Если из зеркала выползет демон, ты его скальпелем прирежешь? — съязвил Лэрик.
— Добуду крови, — сказал я. — Может, демон и испугается, Божий Дар ведь.
— Подход у тебя точно как у всех светских упырей, — хихикнул Лэрик.
— Они так только говорят, — сказал я. — А я чувствую. И вообще, спи, дай мне почитать. А то лупить принцев подушками нехорошо… политически неверно.
— А почитай вслух, что Сэдрик писал, — сказал Лэрик и зевнул. — Интересно.
— Ну ладно, — я в упор не понимал, что там Лэрику может быть интересно, но тетрадку открыл. — «Методы защиты. Роза Дайна, закрывающая пути: всегда с правого лепестка, по часовой стрелке. В центр — знак Повелитель Сил, Ключ Луны — вверху, Крыло — внизу. На оконное стекло, стекло зеркала или дверь — всегда по центру, кровью. Роза Тэйриша, защищающая потоки сил: сверху вниз, слева направо, на каждом лепестке — знак Обмен, вокруг сфера и замок. Под креслом, под кроватью со стороны головы, на одежде напротив сердца, тушью из Ночного Ветра и настоя пурпурных лилий…» Ты спишь, что ли?
Лэрик дрых как убитый. У него точно никаких оккультных способностей не было. Ну и ладно.
Честно говоря, в другое время я бы и сам уснул за полчаса, пытаясь вникнуть в эту оккультную геометрию — меня от обычной-то знатно укачивало, особенно когда мэтр Зегель вёл урок. Но сейчас у меня был совсем особый настрой.
Когда рядом какая-то непонятная угроза — заметная, аж волоски на руках встают дыбом — волей-неволей будешь разбираться. Так что я разбирался очень внимательно.
И скоро сообразил, что некоторые щиты мне не поставить просто потому что у меня таких алхимических штук нет. Где я им настой пурпурных лилий возьму? Или раствор Ранней Зари? Я вообще не представляю себе, что это за препарат такой, я с алхимии, честно говоря, старался удрать при любом удобном случае.
И сейчас себя за это грыз. Тебя зачем в школу отправляли? Учиться. А не удирать с уроков смотреть светоленту «Барон Ястреб, надежда и смерть», которую вообще-то запрещается смотреть детям до восемнадцати лет, но у Ноура тётка служит в светотеатре билетёршей.
Я читал, думал, что надо будет завтра попросить у августейших учебник по алхимии — и вдруг наткнулся на запись, обведённую рамочкой. «Запомни: роза Глена скрывает от взглядов из-за Межи и из ада». Не такой уж и сложный чертёж — и можно сделать кровью.
Отличная штука. Ты их, значит, видишь, а они тебя — нет? Вот! Что надо.
«Спасибо, Сэдрик», — сказал я про себя и надрезал себе ладонь сбоку. И звезду себе нарисовал правой рукой на тыльной стороне левой.
Два раза стирал. Сложно точно нарисовать с непривычки. Но на третий только свёл кончики лепестков — и она зардела, загорелась, будто тоненькая раскалённая проволока. И тепло от неё пошло, от руки — к груди, будто впиталось в Дар.
Тогда я тихонечко подошёл к постели, где дрых Лэрик, залез на неё коленями и осторожно, чуть-чуть касаясь, нарисовал розу у него на щеке.
Он не проснулся, только дёрнул рукой, будто хотел муху согнать. Во сне его лицо казалось старше, усталым и напряжённым — и вот эта-то усталость вдруг начала с него смываться. Роза вспыхнула — и Лэрик, так и не просыпаясь, улыбнулся, улёгся удобнее.
Я не чувствовал, как эта роза действует, а Лэрик, кажется, во сне чувствовал.
Я пошёл к креслу — а зеркало вдруг…
Не золотое сияние, как от хранителя зеркальных путей. И не зеленоватое, как от пальцев Лео. Багровое. По кромке. Тёмное, кровавое.
Я выключил свет, сунул под ремень тетради, зажал скальпель в кулаке — как оружие, благо лезвие ещё светилось — и стал ждать.
И тут из зеркала потянуло таким, что я отчётливо-отчётливо представил себе мышку, как она бежит вдоль плинтуса — и запрыгивает в ботинок. И туда же, в тот же момент, кошачья голова: что, допрыгалась, лапочка?
Причём глазами-то я ничего ровно не видел. Но Дар меня накрыл стеной огня — и вот этим огнём оно нарисовалось в полной темноте, как этими, знаешь, плавающими пятнами на внутренней стороне век. И оно было настолько кошмарное и настолько мощное, что меня кинуло в пот и в озноб одновременно.
И описать это я бы точно не смог. У меня просто слов таких нет. Оно было как ожог с ногами, щупальцами и чем-то наподобие жала… не знаю… кривой гибкой иглы какой-то… но эта штуковина у него прямо из пасти высовывалась… я бы сказал: «из горла», только там не было никакого горла, и головы не было, а только эта пасть и ноги…
Как я не заорал — не понимаю. Но меня колотило, прям трясло — а я только боялся громко дышать и что зубы залязгают.
А это смотрело из тёмного зеркала, только не глазами — не было там никаких глаз. Но оно смотрело и поводило своей иглой. И я понял: это оно нас высматривает. Лэрика главным образом — но и меня тоже.
И таки да. Думает, наверное, что мы где-то здесь, но не видит.
Мне показалось, что оно ужасно долго нас так рассматривало — но рассмотреть не могло и, похоже, не чуяло. И я сам, Даром своим чувствовал, что оно раздосадовано сильно, даже злится, но не до ярости, а так… как какой-нибудь склочный дед близорукий, который очки не может найти. И вдруг всё напряжение и весь ужас схлынули, как вода.
Ушло, в общем.
Я только выдохнул и шевельнулся, как вдруг случилось там что-то вообще неописуемое и кошмарное, будто сама темнота загустела, даже горло сдавило. Так я это почувствовал, будто тону в темноте, как в чернилах или в мазуте.
И очень нежный, очень весёлый и нестерпимо страшный женский голос сказал внутри моей головы: «Неужели это ты, крошка Валиен? И откуда же силёнки и наглость, а, Воронёночек? Да я же съем тебя, как конфетку, бедный птенчик! Не делай глупостей, не огорчай отца… У Ворона — белый птенец, как это смешно!»
И расхохоталась так, что я чуть не сдох.
И всё. Как отрезало.
Я только через некоторое время понял, что дышать же надо — и вдохнул.
На полу сидел, оказывается.
Встал. Всё у меня болело и тряслись руки. Но всё это пустяки — звезда-то сработала! Эта гадина, кто бы она ни была, может, и догадалась, что это только я мог сделать — что плохо, виноват, ясно — но звезду-то мою она пробить так и не смогла! И не увидела! «Неужели это ты», говорит — значит, всё-таки, неточно? Не уверена, значит?
А может, это и не я.
С тем и съешь.
И я вспомнил хмурое лицо Сэдрика, в шрамах, с тёмными прищуренными глазами, прямо нежно его вспомнил. Спасибо тебе. Кажется, ты можешь нас спасти, мессир Сэдрик. Ты ведь знал, что полезно, что помогает. Я тебе обещаю и клянусь: я все твои тетрадки вызубрю, как ни один учебник не зубрил. Как Писание прямо.
Я зажёг ночник и увидел, как Лэрик спит и улыбается во сне. Отдыхает от всей этой мерзости, принц мой бедный… Первая мысль была его разбудить и заставить пойти в башню, но я одумался: не придут они больше. Что ж им в стенку-то башкой долбиться? Они, наверное, сообразили, что ничего им тут сегодня не светит.
Может, завтра придут. А завтра мы устроимся в башне. С тем пусть и съедят, заразы.
Слушай, а это зеркало, получается, что, прямо в ад ведёт?
Ка-ак меня тряхануло! И опять страшно захотелось разбудить Лэрика и ему рассказать немедленно! И про ад, и про жуткую тётку с голоском-колокольчиком…
Но я опять же подумал и сказал себе: отстань от принца, ему и так достаётся, он с детства так живёт, дай ему поспать. Сам спать не можешь — сиди и зубри. Оккультные знаки Сэдрика зубри, пока само выскакивать не начнёт. Не надо тебе эти тетради никуда класть — с собой носи. Под подушку клади.
Если тебя, Рошера и высочеств что-то и спасёт — так это тетради Сэдрика. В них единственная ваша надежда.
Вот я и зубрил до остервенения. Сидел и читал, читал и разбирался, пальцем на колене чертил… пока просто не выключился, как лампочка, в обнимку с тетрадкой, прямо в кресле.
Меня ещё затемно Лэрик разбудил — пожалел. И я перебрался на диван, всё равно в обнимку с тетрадками. Уже на диване и проспал до утра.
И ничегошеньки ужасного мне не снилось. Вообще.
Утром меня снова разбудил Лэрик, взъерошенный, весёлый и удивлённый.
— Слушай, ты что… это ты делал у меня чертежи на физиономии⁈ Кровью⁈
— Ага, — сказал я, пытаясь проморгаться.
Мой пижонский пиджак небесного цвета валялся на кресле, а штаны и рубашка оказались такими помятыми, будто их кто-то жевал, выплюнул — и они так и засохли. Но чувствовал я себя просто прекрасно, разве что поспал бы ещё часок.
— И на тебе чертежи⁈ — то ли ужаснулся, то ли восхитился Лэрик. — Когда ты успел?
— Они сработали, — сказал я. — И ты тоже чувствуешь?
— Похоже на то, — Лэрик взглянул на себя в зеркало. — Но теперь-то мне можно умыться, а? А то я Глейзу испугаю. Как язычник или дикарь какой-то…
— Угу, — сказал я. — Мне тоже надо.
— Тебе передали, — сказал Лэрик и кивнул на чемодан, стоящий у двери в спальню. — Надеюсь, никто не вздумал обыскивать твои вещички… хотя я бы не удивился, если бы всё-таки. Как думаешь, Шельд передал что-то волшебное?
— Волшебные штаны и чистую рубашку, — сказал я. — Посмотри на меня! Такой вид, будто я в канаве спал после попойки.
— Слишком чистый для канавы, — возразил Лэрик. — А штаны с рубашкой я бы тебе нашёл, Шельду и утруждаться не стоило.
Я присел на корточки и открыл чемодан.
Нет, там реально было чистое бельё. Но не только.
Мамин подарок, старая книжка «Приключения трёх перелесцев на Чёрном Юге». И мой блокнот мой для этюдов. У меня аж горло перехватило. Шельд всё понимал. Вообще всё.
Я взял в руки книжку и поднёс к лицу. От неё пахло старым домом на улице Святого Иля. И мамой, мамиными духами почему-то. Я открыл — и из книги выпорхнул листок.
Мамины каракули. У неё ужасно смешной почерк, особенно когда она пишет второпях или волнуется. Никогда ни с кем не перепутаешь.
«Малыш, твой отец мне всё рассказал. Я тревожусь, но горда за тебя, благослови тебя Господь на новом пути. Ни о чём не беспокойся, дома всё хорошо. Мы обязательно увидимся. Мама». И солнышко с глазками и широкой улыбкой.
Как она мне на записках рисовала, с которыми присылала в Приют Благочестивой Молодёжи домашнее печенье и яблоки.
Да, мамочка. Это твоя записка, точно твоя, я понял. А ещё я понял, что ты уверена: у меня всё в полном порядке. Что я как будто в Приюте, что мы тут хором поём благочестивые песни, хоть и не у костра.
«Спасибо, отец», — подумал я. Потому что Шельд, значит, записку у неё взял, а волновать её не стал.
Но сам-то он… он сам же должен был хоть словечко мне написать? Ну должен же!
Я потряс книжку. Ничего не вытряхнул.
— Блокнот посмотри, — посоветовал Лэрик.
Мне показалось, что он тоже всё понимает… ну, чувствует, по крайней мере.
Я взял блокнот — и Дар отозвался, не жаром, а будто кто тронул светлую струну в душе. Я встряхнул и полистал. Ничего не выпало, но что-то странное мелькнуло между чистыми страницами.
Я листанул ещё разок — нашёл. Шельд написал записку прямо внутри блокнота. Такими буквами — каждая заглавная словно сдвоена — будто ему привычнее на мёртвых языках писать, чем на современном.
«Молодец. Впечатлён. Действуй и впредь так же: осторожно, но решительно. Наш общий друг передаст тебе мой подарок, как только сможет. Возьми тетрадку с собой. Говорят, там, на Золотом мысе, красивые виды, как раз для этюдов акварелью. Буду рад взглянуть на твои рисунки, когда ты вернёшься, Воронёнок».
Воронёнок, подумал я. То ли он уже в курсе нашего ночного приключения — а ведь может быть, что и в курсе… то ли это он сам где-то в публичном месте меня так назвал.
Белый Воронёнок. Вот и у меня кличка, как у ведьмака.
И мои чертежи на нас с Лэриком, Шельд, значит, одобрил. Если впрямь знает. Хорошо.
— А общий друг, — сказал я тихонько вслух, — это ты знаешь, кто.
Лэрик кивнул.
— Лео, — сказал он без звука, одними губами. И громче: — Хорошо рисуешь, кстати. Эти сухие травинки и паутина — отличные просто. А почему Шельд хочет, чтобы ты взял блокнот?
— Не знаю, — сказал я. — Но я возьму. Ну… на память. Виды рисовать.
И улыбнулся. Шельд будто кусочек силы мне в блокнот засунул. Светлая струна.
— Ладно, — сказал Лэрик. — Это всё равно не годится. Тебе сейчас костюм принесут. Сегодня ж этот благотворительный бал в Городском Собрании, чтоб ему сгореть… надо быть по форме. Там упырей будет валом… газетёры, из радиокомитета репортёры, кураторы, Преподобные… вся эта плесень. Жратва должна быть правильно и красиво сервирована, бездна!
— Да что ты сквернословишь-то, как ведьмак⁈
— Приличных слов не хватает, — мрачно сказал Лэрик. — Опять старшая есть не сможет… ну, конечно, если ты нас немножко не прикроешь.
— Мне, наверное, ехать нельзя, — вякнул я.
— Можно! — возмутился Лэрик. — Или пусть сами едут на этот поганый бал, чтоб им лопнуть. Не спорь, пожалуйста. Пойдём к Глейзе, поглядим, живы они там или убили друг друга этой ночью.
Не убили. Вид у них был какой-то одновременно весёлый и встревоженный, взвинченный какой-то, напряжённый.
Глейза сияла. То, как она мерцала вчера, просто в счёт не шло: благодать окружала её звёздным туманом, ощущалась в воздухе, как солнечный свет, как запах ландышей или сирени. Рошер смотрел на неё, словно на нерукотворный образ.
— Все живы, уже хорошо, — удовлетворённо заключил Лэрик.
— Глейза не сердится и не огорчается, — сказал Рошер с предельно счастливой и дурацкой улыбкой.
— Ага, — сказала Глейза. Всё с той же тревожной взвинченностью в тоне. — Я его бью. И как-то держимся. Но вы видите?
— Рошер, — сказал я, — ты как?
Он встряхнулся, как птица, провёл ладонями по лицу — очнулся.
— Лучше, — сказал почти нормальным тоном. — Намного.
— Цепляться и хныкать — пытается, — вздохнула Глейза. — Если огреть подушкой — приходит в себя. Но нельзя же его лупить всё время!
— На него Валиен хорошо действует, — хихикнул Лэрик. — С собой берите.
Рассмеялись оба. Как будто не совсем ужасно.
— Может, он привыкнет, — сказал я. — Ты как думаешь, Рошер: привыкнешь?
Рошер пожал плечами, улыбаясь.
— Тяжело привыкнуть, когда рядом Звёздная Дева. Сердитая. Не знаю, — и взглянул на нас с Лэриком странно. Не совсем ошалевший взгляд всё-таки — и тоже тревожный. — Ну что мне делать, а, парни? Если она всегда сияет! А когда ей хорошо — она прямо ослепительно сияет, её обнимать — как солнце в руках держать…
— Дуралей ты, — грустно сказала Глейза.
— Только не хнычь, только не клянчи, — сказал Лэрик. — Мы выкарабкаемся.
— Вы нас днём одних не оставляйте, — сказал Рошер. — С вами я отвлекаюсь немного.
— А вот сейчас за завтраком с Даурином будем разговаривать — и отвлечёшься в лучшем виде, — сказал Лэрик мрачно. — Сегодня он обязательно нас поймает, гадать не ходи.
— Сопровождать будет, — и Глейза сделала свою гримасу «сейчас вырвет».
— Так, — сказал я. — Мне с ним знакомиться, значит…
— Только не геройствуй, — тут же сказал Лэрик.
— Да ну, — хмыкнул я и соорудил выражение лица «благонравный отрок». То есть совершенно баранье. — Чё я-то? Я ничё абсолютно.
Это их всех рассмешило. Я даже с удовольствием почувствовал, как сошло напряжение. И тут королевский мажордом — или как их тут зовут — нас всех в столовую позвал.
Забавно мы выглядели, сказал бы я. Мои августейшие были в белом, мне тоже принесли белый костюм, Рошер — в парадной форме с дворцовым серебряным аксельбантом. Такие мы белоснежные вестники все. А Лэрик по дороге ворчал, что ненавидит белое, что ещё ни одного такого дурацкого мероприятия не было, чтобы их белые костюмы кто-нибудь не изгадил, чтобы собака не оперлась грязными лапами Глейзе на юбку или какой-нибудь милый ребёнок не полез обниматься к Лэрику с руками в варенье.
— Нам нужно носить что-то немаркое, — бормотал он. — Что-нибудь такое буренькое вроде серенького, а?
— Глейзе серый очень идёт, — сказал Рошер. — И мой мундир.
— В следующий раз поменяемся тряпками, — хихикнула Глейза. — Вот же рожи были бы у упырей, да?
Настраивали себя, настраивали… А у меня всё равно в животе было холодно — и страшно не хотелось самому себе признаться, что я боюсь Даурина.
Даже не столько его, сколько себя. Потому что мне уже заранее хочется ему в рожу заорать: ты же приказал Эскеля убить, тварь ты ползучая! И как мне этого не сделать…
Лео был прав: геройствовать мне хотелось со страшной силой.
А Шельд написал: осторожно и решительно.
Ну вот так и буду.
Так мы и пришли в столовую. И король сказал весело:
— Ого, пришли четверо!
Так это прозвучало, что у меня аж щёки загорелись. Я почувствовал, как это нас погрело, всех — я уже на своих августейших и на Рошера настроился до смешного. Даже лиц не надо видеть — я по их дыханию чувствовал, как у них дух захватило.
Но королева как-то не восхитилась, а Ильсора сделала такое особое движение губами — ну как девушки делают, когда хотят сказать «вот ещё!» или фыркнуть, но считают, что это невежливо.
Зато духовник улыбнулся благостно.
Видел я таких Преподобных. Особая порода Преподобных, просто в городе они не водятся, они существуют только во всяких президиумах и комиссиях. Чтобы такой в храме служил — я вообще ни разу не видел, но вот где-нибудь на митинге или на Уроке Благочестия перед школярами — постоянно. Именно такие. Истину вещают.
Немолодые, но моложавые. И какие-то особенно гладкие, холёные. Если лысые — лысина лоснится, если бородатые — борода шикарно седая, как у пророков из Писания. Общее выражение — благостное, улыбочка, зубы белые…
Исповедоваться такому — ну нет уж, я лучше постовому жандарму исповедуюсь.
— Я вижу, вы в добром здравии и расположении духа, дети мои? — сказал Даурин августейшим. Довольный такой…
Они поздоровались только кивками, а Даурин их благословить не подумал даже. Его вообще не интересовало. Он разглядывал Рошера, как Рошер отодвигает Глейзе стул и что они впрямь собираются есть, оба.
Редкое, видимо, зрелище. Потому что и Кеннет смотрел, и королева искоса поглядывала.
— Я налила сливок и передумала, — сказала Глейза. — Хочу только с мёдом. Выпьешь? — и протянула Рошеру свою чашку с кавойе.
— Как Божью милость, — улыбнулся Рошер и даже не слишком идиотской улыбкой.
— Вы точно помирились, сердитая звезда моя, — как-то успокоенно, удовлетворённо сказал король. — Отлично. Я рад.
— Почему-то Глейза всегда звезда твоя, — сказала Ильсора обиженно. — Хотя она и злая. А я?
— А ты моя весёлая звёздочка, — сказал Кеннет, улыбнувшись ей.
Но Ильсору это, по-моему, не особенно обрадовало.
Сейчас, когда они сидели рядом, Глейза и Ильсора, я пытался смотреть на них через Дар — и мне померещилось, что в Глейзе горит мерцающий тёплый огонёк свечи, а огонёк в Ильсоре гораздо ярче и резче, как крохотная электрическая лампочка. Я увлёкся, любуясь — и случайно посмотрел на Даурина.
И чуть не шарахнулся.
От него тащило, как от Хэтрика, только Хэтрик был просто страшный и про него хотелось сказать «тварь», а Даурин будто пытался вот это, эту чёрную воронку внутри, замазать мёдом или вареньем — и от этого был какой-то липкий.
И ещё. В Хэтрике, как бы он ни был плох, горел тёмный огонь. А в Даурине даже золы не было — дыра, а вокруг слякоть. Наверное, поэтому он не заметил, что я пытаюсь лезть к нему внутрь, только обратил внимание, что смотрю на него.
— Очень рад знакомству с вами, мессир Валиен, — сказал он. — Ваш отец человек очень почтенный… и в высшей степени достойно поступил с вашей матушкой… Это делает ему честь…
В смысле, «достойно»⁈
— Воспитывая вас и принимая участие в вашем будущем, он искупает их общий грех, — улыбаясь, пояснил Даурин.
А, ну да.
По-моему, Даурин здорово удивился, что мне до лампочки все эти разглагольствования. Ой, Преподобный отец, а это вы меня взбесить хотели? Ну вот, неудачно получилось как: а мне не стыдно. Ни за маму, ни за отца. Я притерпелся уже. Просчёт у вас вышел.
Мы переглянулись с Лэриком — и Лэрик выдал тут же:
— А я-то подумал, что Шельд молодец из-за того, какой ты! Ну в смысле, что ты у него неплохо получился!
— Не поверите, ваше прекраснейшее высочество, — сказал я, — и я тоже так подумал. Слово в слово!
Даурин побагровел. Рошер чуть кавойе не выплюнул.
— Полегче! — хихикнула Глейза. — Вы моего мужа убьёте!
— Меня так просто не убьёшь, конфетка, — сказал Рошер самодовольно. — Я тоже могу болтать всякую пошлятину. Хочешь?
— Молодец, сюпруг! — закричал Лэрик. — Делаешь успехи, только в другой раз не спрашивай, болтай сразу!
Ильсора определённо думала: «они взбесились», а Вирелла не просто думала, её прямо подмывало это сказать, но Кеннет улыбался.
Вирелла с наслаждением угробила бы радость нам, но не хотела огорчать мужа. Может, она и была упырём, но короля впрямь любила.
— Мне совершенно необходимо побеседовать с вами наедине, мессир Валиен, — сказал Даурин, беря себя в руки.
— А зачем? — удивился я. — Если вы хотите что-то спросить или сказать, так говорите, Преподобный отче. У меня ни от друзей, ни от государя нет секретов.
— Хорошо, — сказал Даурин с вкрадчивой угрозой в голосе. — Скажите, мессир Валиен, вы ведь отдаёте себе отчёт, что Лиловый Чертог — благое место, где неприемлемы никакие оккультные упражнения?
— Конечно! — истово согласился я. И кивнул. И ещё раз кивнул.
— И тем не менее, позволяете себе…
— Я⁈ — поразился я. — Я оккультное позволяю⁈ Я ж не умею, Преподобный отче! Вам отец не рассказывал? Я же в городе жил, с отчимом и мамой, я вообще в оккультном не смыслю ничего! Не умею. Отец меня учить даже не начал. Так вышло, что он меня представил государю и их высочествам… ну и всё. Я тут и остался, они так решили. Теперь мне вообще учиться негде.
Ох, неужели вы думаете, что я никогда не отмазывался? Думаете, перед Преподобным труднее, чем перед законоучителем? Ха-ха три раза.
— Руки на стол, — приказал Даурин.
— Зачем? — удивился я, но положил.
Хотите посмотреть, резался я или нет? Валяйте. Почти не видно.
— Отец Даурин, — сказал Кеннет с холодком, — не слишком ли вы суровы с юношей?
— Мне кажется, что у юноши под одеждой — некий артефакт, — елейно и злобно сказал Даурин. — Вещь, которая может быть опасной.
— Что⁈ — возмутился я. — Да там мой блокнот для этюдов с запиской от отца! На память! Скажи, Лэрик? По-вашему, это артефакт, что ли? Показать⁈ — и начал расстёгивать пиджак.
— Не стоит, Валиен! — ужаснулась королева.
— Не беспокойся, мама, — тут же выдал Лэрик. — Просто Валиен человек откровенный. Хорошо, что отец духовник у него не в брюках артефакт обнаружил. Между прочим, правда, блокнот. Правда, с запиской. И что?
— Мессир Шельд там, наверное, что-нибудь нарисовал, — широко улыбаясь, сказал Рошер. — Бывает оккультное средство от блох, вы не знаете?
— Отец Даурин, вы такой чувствительный! — немедленно подхватила Глейза. — А я в позапрошлом году в саду видела привидение! Показать, где?
— О! — развил Лэрик. — Я тоже видел! Призрак белой дамы. Нагишом.
— Государь! — взмолился Даурин. — Ваше прекраснейшее величество, что происходит?
— А что? — удивился Кеннет прямо-таки не хуже меня. — Дети шутят. Не принимайте близко к сердцу, Преподобный отче, дорогой. Глейза помирилась с графом Рошером, слава Богу, и на курорте в Заозерье окончательно помирятся… а мальчикам просто весело. Ничего дурного в этом не вижу. Тем более, что детям сегодня предстоит довольно тяжёлый день — зачем же их огорчать с утра…
И превосходнейшим образом Даурин заткнулся и стал жрать песочное пирожное с вишней. Мы все переглянулись — и тоже взяли по штучке на пробу.
А я в это время думал, что зря, пожалуй, не так уж часто ставил Кеннету свечки за здравие.
Меня забрали с собой на этот бал — я даже слова сказать не успел.
Просто вдруг вокруг оказалась толпа народу. И высоченный Пёс Господень, тоже в белом, светловолосый, с багровым рубцом на обветренном лице, неожиданно сказал мне дружелюбно:
— Здравствуйте, Валиен. Ваш отец о вас рассказывал. Я Шантэр, начальник службы королевской безопасности. Рад вас видеть и рад, что вас приняли государь и их высочества.
— Здравствуйте, мессир, — сказал я и поклонился.
Шантэр был симпатичный. Я чувствовал, как в нём горит тёмный огонь Дара… нет, он был ведьмак, конечно. Ощущение жестокой силы от него шло даже посильнее, чем от Шельда. Но так же, как от Шельда, от него не тянуло упырём.
Я заметил, что и августейшие от него особо не шарахаются. Тут были типы куда неприятнее: какие-то прилизанные пижоны со светописцами, которые снимали, как мы спускаемся по дворцовой лестнице, какие-то сопровождающие вельможи… Мы вышли в дворцовый парк, под мелкий и мерзкий дождь, ветер продувал до костей — на Глейзу и Ильсору тут же накинули пушистые манто, нас прикрыли зонтиками и распахнули дверцы мотора.
И моторы были сливочно-белые «сполох-мотор», ясное дело. Самые шикарные.
Король не поехал, только проводил до мотора Виреллу. И опять мы как-то сами собой разделились: наверное, предполагалось, что Глейза поедет с Ильсорой и королевой, а мы с Лэриком и Рошером — в другом моторе, но вышло так, что королева и Ильсора удобно устроились в одном моторе, а мы вчетвером как-то уместились в другом.
Я — с краешку, тихо радуясь, что Глейза — между Рошером и Лэриком. Потому что прикасаться к Глейзе всё-таки страшновато.
А Преподобному, конечно, отдельный мотор подали. Потому что, если уж так посмотреть, он — практически такая же влиятельная фигура, как мои августейшие. Если не больше. Голос всемогущего клира во дворце.
А свита — в «жучках», «мотор-молния», ну сильно всё-таки попроще. И жандармы на мотопедах. Кортеж королевской семьи.
У меня, наверное, должно дух захватывать, да? Королевский кортеж, всё такое… Но вот не захватывало, было почему-то очень нервно и что-то скребло на сердце. Видимо, потому что мои ребята молчали, а может, потому что постовые жандармы снова останавливали моторы и повозки, чтобы кортеж мог пролететь, а с тротуаров на нас глазели озябшие прохожие.
И я так слегка ушёл в себя, задумался непонятно о чём — и вывел меня из этой задумчивости визг тормозов и резкий гудок клаксона. Мотор стоит, жандарм, спрыгнув с мотопеда, тянет вверх с асфальта тётку какую-то, остальные выхватывают оружие, стригут взглядами толпу — а толпа сама поражена и перепугана.
Глейза закричала:
— Что случилось⁈ — и толкнула Лэрика, чтоб открыл дверцу.
Подбежал Шантэр, Лэрик стекло опустил.
— Какая-то сумасшедшая кинулась под колёса.
— Покалечилась? — спросил Лэрик.
— Кажется, только ушиблась. Водители среагировали оперативно. Угрозы нет, ваше высочество. Продолжаем путь?
— А что будет с женщиной? — спросила Глейза.
— Арестуют. Сейчас здесь будут патрульные.
— Я хочу с ней поговорить, — сказала Глейза.
Голос у неё был такой, что Шантэр, который, видимо, по правилам действовал, растерялся. Тяжело спорить с благой принцессой, понимаю.
— Ваше высочество, ваша матушка… — еле осмелился он.
— Сопроводите матушку в Городское Собрание, мессир Шантэр, — сказала Глейза. — А мы останемся. Открой дверцу, заяц!
Шантэр в лице переменился:
— Ваше прекраснейшее высочество, это может быть опасно… пожалуйста…
Но Лэрик уже открыл и выскочил — и мы за ним.
Жандармы оцепили это место: народу кругом собралось видимо-невидимо, смотрели на Глейзу и на Лэрика потрясённо — но кто их осудит. Жандармы отодвигали их дальше, дальше — а людям очень хотелось глазеть. Хоть одним глазком увидеть августейших, ясно.
Белые мундиры службы безопасности моментально прикрыли нас со всех сторон: первый раз я так близко видел настоящее боевое оружие. Как в светоленте прямо. И один из «жучков» причалил к тротуару, оттуда выскочили эти пижоны со светописцами: снимать, видимо, хронику из жизни августейшего семейства.
А мотор Виреллы и Ильсоры проплыл мимо — и королева ещё успела кинуть невероятно неодобрительный взгляд. Следом, так же медленно, проплыл Преподобный — не столько неодобрительный, сколько, судя по лицу, пытался понять, что происходит.
Глейза скинула шубку на руки Рошеру и прошла вперёд, стремительно, как всегда ходила — мы с Лэриком за ней едва поспевали. А там тётка так и сидела на мокром асфальте, лицо у неё было серое, выцветшее и угасшее — и совершенно безумный взгляд.
На Глейзу с Лэриком.
Но тётка не пожирала августейших глазами, как упырь. Чудовищная боль у неё во взгляде была и такая же чудовищная надежда. При том, что тётку держали на прицеле двое жандармов — плевать она на них хотела. Она их просто не видела.
— Вставайте, мэтресса, — сказал Лэрик, подходя. — Холодно, простудитесь.
Протянул руку — но тётка не посмела коснуться. Начала вставать, опираясь на асфальт, охнула — и её серое лицо стало почти белым, как мокрый мел.
— Локтем ударилась, — сказал Лэрик Глейзе и довольно бесцеремонно поднял тётку под мышки. — Не дёргайтесь, мэтресса. Сейчас.
По-моему, тётке стало легче сразу, как Лэрик к ней прикоснулся: её лицо начало розоветь, видно было, как отпускает страшное напряжение. А когда Лэрик взял её за локоть — по лицу у бедолаги как будто светлый блик прошёл.
Кто-то из свиты щёлкнул светописцами у нас за спинами. И толпа за оцеплением подалась вперёд — до них, наверное, тоже долетали капельки благодати. Лица у людей были… если бы кто-то грохнулся на колени и начал вслух молиться — я бы не удивился вообще.
А тётка выпрямилась, насколько смогла. Я её наконец толком рассмотрел: на ней был старенький плащ, не особо по погоде, который она ещё и измазала, когда падала. Не только простушка — вдвойне простушка. Концы с концами сводит.
— Вы зачем это сделали, мэтресса? — спросила Глейза.
Тётка сделала такое движение, будто хотела либо снова сесть на асфальт, либо на колени упасть, но Лэрик её удержал.
— Ваше прекраснейшее… — пролепетала она, еле-еле выговорила. — Сын!
— О! — воскликнул Лэрик.
— Понятно, — тут же сказала Глейза. — А где он? Ведь где-то рядом, верно?
— Там, — выдохнула тётка, показала трясущейся рукой. — Там, у… у парикмахерской… на лавочке…
Глейза взглянула на жандармов — и двое тут же ломанули через оцепление и толпу. И приволокли волоком, так что носки его ботинок скребли по асфальту.
Парень у них в руках висел, как тряпичная игрушка. Жандармы попытались поставить его на ноги — и он встал с третьей попытки, не особо уверенно. Стоял, скособоченный, с тем ужасным выражением лица, которое бывает у сильно скорбных на голову — беспомощным и испуганным, и челюсть отвисла, и струйка слюны тянулась до воротника.
Помладше нас. Лет, может, двенадцати или около того.
И тётка смотрела на него и на жандармов с мукой, с ужасом, без надежды уже.
Августейшие перестали обращать на неё внимание. Похоже, поняли, что спрашивать бесполезно: ей просто не выговорить — от страха, от боли этой, от благодати, которая сейчас их окружала чуть ли не глазами заметным звёздным туманом…
Они переглянулись.
— С рождения, думаешь? — спросил Лэрик.
— Точно нет, — Глейза мотнула головой. — Тяжёлые травмы, видишь же.
— Не вижу. Но… О, да, точно… голова… и вот тут…
— Били по голове, заяц. И ломали рёбра. Смотри, — Глейза подошла ближе, отвела в сторону спутанную русую чёлку. Красный шрам на виске уходил под волосы куда-то. — Сравнительно недавно.
Лэрик дотронулся до шрама.
— Ну да. Может, летом. Или весной.
Калека поднял голову и попытался улыбнуться. Смотреть было совершенно нестерпимо.
— Справишься? — спросил Лэрик.
— Тяжело. Давай вместе? Ты — грудь, я — голову.
— Ему сесть бы… Упадёт ведь.
— Давай его в мотор… Мальчик, как тебя зовут? Пойдём с нами? — непривычно ласково сказала Глейза и тихонько потянула калеку за рукав.
И он за ней пошёл! Кривыми какими-то, ломкими шагами — Лэрик подхватил его под руку — и они потихоньку дошли до мотора. Рошер распахнул дверь — Лэрик и Глейза усадили калеку на заднее сиденье, боком, ногами на улицу.
— О! — сказал Лэрик. — Хорошо. Начали.
— Давай, — Глейза положила ладони на голову калеки, закрыла пальцами жуткий шрам, вдохнула. — Господи Вседержитель, дай сил Твоих нашим рукам!
— Ага, — Лэрик присел на корточки, расстегнул потрёпанную куртейку калеки и сунул свои ладони под неё. — Дай сил Твоих, пожалуйста!
Так я первый раз и увидел, как они используют благодать по-настоящему, целенаправленно, для конкретного дела. Зрелище было фантастическое, настолько удивительное, что я не понял сразу, отчего толпа не кинулась на колени вместе с жандармами — чудо же! Но почти тут же сообразил: это я не глазами вижу, а Даром.
Этот искристый световой поток. Он, наверное, впрямь шёл с небес, но становился мне виден только чуть выше крыши мотора. Он шёл через крышу, через руки моих августейших, через тело несчастного парня — его глаза были закрыты, лицо подёргивалось, словно в мелких судорогах, а голова мерцала, как матовое стекло, за которым горели свечи. То у виска ярче, то на лбу ярче… А грудь, которой касался Лэрик, светилась сквозь одежду, более равномерно, красноватым, как светятся пальцы, если смотреть сквозь них на яркий свет.
Лица августейших за минуты заострились и осунулись, как от тяжёлой болезни — особенно у Глейзы. Она выглядела человеком, который, например, собирает под увеличительным стеклом очень сложный и очень хрупкий механизм — вся была нацелена в одну точку, куда-то вглубь тела калеки. Лэрик чуть двигал руками, будто разглаживал световой поток у парня на рёбрах — и от напряжения у него капли пота выступили на лбу, хоть было сыро и холодно, а августейшие стояли рядом с мотором на ветру и под мелким дождём в одних костюмах.
Я сам уже околел от холода. Мне страшно хотелось отобрать у Рошера шубку Глейзы и хоть плечи ей прикрыть, но я боялся, что стоит шевельнуться — и всё, конец чуду и калеке заодно.
Кажется, это длилось страшно долго. Но люди за оцеплением стояли в столбняке каком-то, и лица у них были как на большом молебне. Истовые.
И вдруг всё резко кончилось. Раз — и свет пропал. И снова серая хмурь. А калека провёл ладонью по лицу и открыл глаза.
Ясные и живые серые глаза. И лицо ожило. Он увидел Глейзу — и улыбнулся, ярчайше. Один резец, кажется, выбит, но всё равно очень милая улыбка, чуточку смущённая.
— Девочка, а ты кто? Ой…
— Всё! — выдохнула Глейза и тут же затряслась от холода.
И мы с Рошером её просто укутали шубкой с двух сторон.
— Жарко, — сказал Лэрик, вытер пот и потянул вниз галстук, ослабляя узел. — И спать охота. Бал-то — тю-тю…
— Парень, это принц и принцесса, — улыбнулся Рошер. — Ты как чувствуешь себя?
— Хорошо… — пробормотал пациент августейших. — Только ничего не помню. Как я попал-то сюда? То ли мама меня привела… то ли жандармы тащили… — и смущённо хихикнул.
Вот тут-то тётка, которая маячила где-то на заднем плане, и кинулась августейшим в ноги. Обняла колени Глейзы, понесла через рыдания, что «век Бога молить, спаси Господь, ваше высочество» — сбивчивой судорожной скороговоркой. А у Глейзы силы кончились совсем, она почти лежала у Рошера на груди, будто её ноги не держат.
Белые охранники стояли вокруг, но не лезли, а у Рошера были заняты руки. Отцеплять тётку пришлось мне — и она уже за меня обещала Бога молить, просто за компанию. А её сын смотрел на всё это совершенно ошалевшими глазами.
Он просто не понимал, что за ерунда тут творится. Он, похоже, очень плохо соображал, когда его сюда тащили.
— Ребёнок, — сказал я ему, — мама тебе объяснит всё. Пусти принцессу сесть, она очень устала.
Он легко вскочил:
— Ой, вы садитесь, конечно, что ж я…
Рошер усадил Глейзу, она улыбнулась натянуто и вымученно:
— Что-то я кончилась на сегодня… молодцы мы, заяц. Что там с его матерью?
— Я узнаю, — сказал я. — Отдохните и погрейтесь.
И вот когда Лэрик тоже сел в мотор и Рошер сгрёб августейших в охапку, чтобы помочь им отогреться, я наконец осознал, что происходит. В подробностях.
Эта тётка своего сына спасла, да. А улица уже с полчаса как перекрыта. И ей сейчас прилетит как минимум штраф, а то и тюремный срок на пару недель, за вопиющее нарушение общественного порядка. Я уж не говорю о том, что оцепление и толпа… хотя эти типы со светописцами теперь щёлкали пришедшего в себя парнишку — а он никак не мог сообразить, что ему надо делать-то.
Жандармы допрашивали тётку, но отвлеклись на меня.
Я ж с августейшими — значит, важная птица. Надо мне подчиняться на всякий случай.
— Я ничего, — сказал я. — Я слушаю просто.
— Продолжай, — рыкнул жандарм.
— Солана из дома Доброго Дождя, — пролепетала тётка. — Сын единственный… Аглир… а муж в ссылке…
— Так, — немедленно напрягся жандарм. — За что приговорён?
— Ну вот… — еле выговорила тётка, снова бледнея, — арестовали-то за ересь… а процесс был закрытый. И выписку из приговора уже прислали, что за государственную измену. Двадцать лет ссылки, без гражданских прав… Ох, мессир жандарм, он просто пьяный дурак, сболтнул…
Жандармы переглянулись.
— Вот тебе и мамочка заботливая, — сказал тот, что до сих пор молчал. — Бабу и парня — в наш мотор. И снимайте оцепление, пусть их высочества едут, и так уже тут…
— А парня за что? — удивился я. — Он же ещё мелкий гвоздик! Да ещё больной был, не в себе — преступника нашли! Как хотите, мессиры, парня я заберу. А насчёт тётки — я у их высочеств уточню ещё.
Мне козырнули. Однако! Я впрямь большое начальство теперь, надо же… Но сейчас это было нам на руку. Я побежал к мотору августейших — там эти, со светописцами и фонографом, допрашивали бедолагу Аглира ровно так же, как жандармы — его мать бедную. И ровно так же он потерялся, перепугался и бормотал:
— Да я не помню ничего, мессиры! Так только… ерунду всякую… как в больнице лежал… дома потом… а тут… я даже не помню, как мы с мамой сюда пришли…
Белая охрана оттеснила их всех от мотора: охраняла августейших, что, обнимая Рошера, дремали на заднем сиденье. Рошер открыл мне дверь.
— Эй, — сказал я. — Рошер, ты мне нужен, выйди.
Рошер осторожно высвободился из рук августейших, перебрался через ноги Лэрика и вышел, а эти — то ли газетёры, то ли впрямь из радиокомитета — радостно переключились на нас.
— Парня в наш мотор никак не запихать, — сказал я. — Поэтому я его сейчас заберу. Мы ведь во дворец возвращаемся?
— Ага, — сказал Рошер. — Они устали очень.
— Ну вот и спасёныша возьмём, — сказал я. — Шугани, пожалуйста, этих, а? Чтоб нас в свой мотор пустили, меня и Аглира. А я всё расскажу, когда доберёмся.
Рошер если и удивился, то виду не подал и немедленно пошёл к «жучку» распоряжаться — и за ним тут же отошли двое белых из личной охраны. А Аглир взглянул на меня уже далеко не так жизнерадостно, как в первый момент после чуда:
— А меня куда, мессир?
— В королевский дворец, — сказал я. — Пока что.
— А маму?
Я вздохнул.
— Слушай, ну, мама пока в жандармском управлении посидит. Мы разберёмся, не волнуйся.
Он кивал и психовал, а я думал: вот мне бы так сказали, что мама в жандармском управлении, разберёмся… я бы сам уже от тревоги с ума сошёл на его месте.
— Ничего, — сказал я. — Мы правда разберёмся.
— А они правда принц и принцесса? — шёпотом спросил Аглир.
— Угу, — сказал я.
Ещё один повод как следует психануть. Вот так вот приходишь в себя после долгой тяжёлой болезни — посреди проспекта Милосердия, всё перекрыто, жандармское оцепление, толпа народу, дождь, а тебе в самый нос щёлкают светописцами и спрашивают: и что ты чувствуешь после чуда Божьего?
Выездной дурдом.
— Идите сюда! — крикнул Рошер.
Мы подошли — и белый распахнул дверь перед оторопевшим Аглиром. Другой занял место водителя.
— Садись, чего ждёшь, — сказал я. — Рошер, ты с высочествами поедешь?
Глупо было и спрашивать. Он проследил, чтобы нас нормально устроили, и свалил. И уже через две минуты и королевский мотор, и наш, и белая стража, и жандармы эскорта на мотопедах развернулись и покатили обратно во дворец. Вот так, значит, я и побывал на благотворительном балу в обществе августейших особ.
А Аглир устроился на сиденье, как воробей на веточке — сидел и хохлился. И спросил меня тихонько:
— А вы, мессир, кто?
— Да никто, — сказал я. — Второй день как королевский паж, а так — просто дружу с ними. Они очень славные, ты же видел.
— Но отец… — заикнулся Аглир.
И я тут же подумал, что водитель мотора просто по должности навострит уши.
— Потом поговорим, — сказал я.
И он понял моментально. Заткнулся и стал смотреть на дорогу.
Потом мы все сидели в башне. Самое надёжное место — ну не в подвал же его тащить.
Он и в кресле сидел, как нахохленный воробей. Под его заношенной куртейкой оказалась рубашка, из которой он уже давным-давно вырос, рукава уже стали сильно коротки — и ему было очень неловко. А ещё я заметил, какой он худющий.
Был бы Аглир щенком — всё было бы намного проще.
— Так вот, я подумал, что нельзя его там оставлять, — сказал я. — Потому что жандармы уже нацелились прихватить его вместе с матерью. Я понимаю, что его-то не сошлют, конечно, но в Училище Благонравия он запросто может угодить.
— По идее, его мать тоже сослать не должны, — сказал Рошер. Он встряхнулся и выглядел очень здраво. — Это, наверное, просто нарушение общественного спокойствия, да?
— Серьёзное, правда, — сказал я. — На полчаса, если не больше, перекрыли улицу.
— Держите в обе руки, — мрачно сказал Лэрик. — Могут обвинить в намерении совершить устрашающее злодеяние в отношении государыни. Она перед моторами на мостовую кинулась. Дело такое… как повернуть.
— Да ну, — сказала Глейза и зевнула. — Спать охота, глаза сами закрываются… с чего им так поворачивать, заяц? В сегодняшних газетах светокарточки этого парнишки будут. Божье чудо. Напишут: мать, рискуя собой…
— У него отец — ссыльный, — сказал я. — Двадцать лет ссылки без прав. Государственная измена.
И тишина.
— Ого… — пробормотал Лэрик.
Аглир в этот момент явно очень хотел исчезнуть. Совсем. Просто провалиться сквозь землю — и как не было.
— А что, он аристократ? — спросила Глейза. — С серьёзными полномочиями? Кто твой отец-то, Аглир?
— Он на военном заводе работал, — еле произнёс Аглир. — Подписку давал. Он токарем работал.
— Где-то лишнего сболтнул, — мрачно сказал Лэрик. — Ничего не сделаешь. И мы не сделаем. На военном заводе, дело такое… В газетах напишут, конечно, чудо же… много народу видело, да и вообще — ну полезно. Престиж, ля-ля-ля… Но без имён. Как бы его мать ещё не сослали… а его — в Училище Благонравия, вообще без вопросов.
— Я там уже был, — вдруг сказал Аглир. — Меня из нормальной школы перевели сразу после суда. Это там… — и дотронулся до головы.
— Ты дрался, что ли? — спросил Рошер.
Он, похоже, был несколько даже в ступоре от происходящего.
— Со всеми сразу, что ли? — Аглир вздохнул. — Пупок развяжется драться с целым классом. А они мне сразу: вы богатые, твой отец военные тайны Перелесью продал, делись давай. Интересно, чем я поделюсь? Ничего он не продавал, он пил как зараза! Вот и наболтал чего-то, либо пьяный, либо с похмелья… А мама ещё продала всё что можно, чтобы заплатить за адвоката… а всё равно… процесс был закрытый, вообще ничего не вышло. А маму потом с работы выгнали, она была библиотекарем, а сейчас уборщица, лестницы моет…
— Вот! — сказал Лэрик. — Они ему башку разбили, его матери отдали чуть живого… и что ей делать? Только под машину и кидаться…
— Интересно, — вдруг пришло мне в голову, — а как пропойцу вообще догадались взять на военный завод? Где подписку о неразглашении дают? Ханыге стоит надраться — он контроль потеряет и начнёт трындеть… о чём угодно. Может, он особенно и не виноват…
— Так он не пил, когда устраивался, — грустно сказал Аглир. — Вообще нисколько, разве что — капельку эля, с мамой в праздник… Это он там начал. Прямо до полусмерти нажирался, сначала в выходные только, а потом каждый день начал приходить вдетый. Нажрётся и в слёзы: все мы прокляты, весь наш мир — адово преддверье… Его же за ересь арестовали. Мы с мамой думали: ну два года благочестивых трудов дадут, ну даже пять… А вышло вот… Двадцать лет ссылки без прав — всё равно что умер. Никогда больше не увидим, дурака пьяного…
Обхватил голову руками и скрутился в узел в кресле.
— Надо с отцом поговорить, — сделала вывод Глейза. — Больше тут ничем не помочь.
— Я слышал, на военных заводах платят неплохо. С чего б ему спиваться… — задумчиво и грустно сказал Рошер.
— Ну вот же появились деньги на спиртное, — пояснил Лэрик с досадой.
— Не уверен, — сказал я. — Плохо ему было отчего-то. Когда пьют на радостях от больших денег — по-моему, не плачут, что мы прокляты. Кого-то это мне напоминает, знаешь ли… Но сейчас не это важно. Аглир в любом случае не виноват, не он же пил и трепался о чём не надо…
— Здраво, — сказал Лэрик. — Отец из-за златолесских послов в Городское Собрание не поехал. Закончит с послами — и пойдём к нему разговаривать. Лишь бы Даурин не влез… а ведь точно влезет.
— Ещё бы с моим отцом поговорить, — сказал я. — По телефону позвонить ему… Во дворце же должен быть аппарат?
— Пхе! — Лэрик махнул рукой. — Сколько угодно, даже у меня в кабинете! Только там коммутатор, весь дворец через минуту узнает, что мы Шельду звонили.
— Если бы записку ему написать… Может, он придёт?
— Если бы он мог, пообещал бы завтра прийти с нами прощаться, — сказал Лэрик. — Надо как-то всё до завтра провернуть, чтоб за парнем кто-то присмотрел, пока мы в отъезде… иначе ведь… паршиво всё будет.
— Валиен, — вдруг решительно сказал Рошер, — пиши записку. А я найду Шельда и передам. И ситуацию объясню.
Глейза поцеловала его в щёку — а Рошер даже не ухмыльнулся по-идиотски, только взглянул на неё нежно. Ему вся эта история почему-то очень сильно помогла, а чем — я не мог понять.
Я вытащил блокнот для этюдов, отыскал у высочеств на столе достаточно острый карандаш и написал: «Отец, прости, что отвлекаю от дел, но мне и вообще нам всем очень, очень сильно нужна твоя помощь. Тебе Рошер всё расскажет. Пожалуйста, пожалуйста, приди. А то государь же всё переиграл, мы уезжаем уже завтра — и нам придётся бросить человека в беде».
И вся моя команда прочла.
— Да, — сказал Лэрик. — Дай карандашик.
И приписал: «Мессир Шельд, я тоже вас очень прошу. Принц Лэрик». И вот тогда уже мы свернули записку, отдали Рошеру, Глейза ещё раз его поцеловала — и он удрал бегом.
— Ну не говорил ли я, что Рошеру цены нет? — улыбнулся Лэрик. — Если Шельд будет участвовать, может, что-то и получится.
— Если будет, — сказала Глейза. — Вот скажет: ваш найдёныш — вы и разбирайтесь… И кстати: он ведь, наверное, ужасно голодный. Ты же голодный, Аглир?
— Я ничего, — сказал Аглир. — Вы, пожалуйста, не беспокойтесь.
А я смотрел на него и думал: вот в него мои августейшие благодати вкачали — прямо много и заметно. А он не пытается тянуть ещё, не рыдает, не цепляется и не заискивает… То ли реально хороший парень будет, когда вырастет, то ли в беде у людей вся благодать идёт на то, чтобы хоть как-то себя починить. Не до кайфа.
— Конечно, голодный, — сказал Лэрик. — Спускаемся ко мне, будем кормить это чудо после чуда.
Это мне показалось в чём-то даже самоотверженнее, чем кинуться на помощь там, посреди улицы. Потому что я знал, чего августейшим стоит спускаться из башни днём, своё безопасное место покидать — и идти туда, где непременно придётся общаться с упырями. Но мы спустились, а Лэрик даже договорился с кем-то из прислуги насчёт обеда. И они с Глейзой кормили Аглира так же, как лечили.
А он впрямь был ужасно голодный. И очень, очень старался не жрать всё подряд, а как-то хоть отчасти придерживаться этикета. Но вообще Аглир впрямь был парень из рабочего квартала, потому что как-то не очень уверенно управлялся с вилкой и ножом, чувствовалось, что привык есть одной вилкой или ложкой, как обычно едят ребята попроще.
Но каким бы Аглир ни был голодным — и давно голодным, по-моему — всё равно его тянуло рассматривать моих августейших. Они его отвлекали от еды. Он так на них смотрел, что я подумал: он, кажется, уже давно ничему из газетных статей, радиопередач или светолент особо не верит — а тут вдруг оказалось, что принц и принцесса именно такие, как пишут в газетах.
Удивительно же, ну!
А им впрямь было важно и принципиально. Без всяких скидок.
— Странно, что у вас ещё толпа спасённых не завелась, — сказал я. — Неужели Аглир первый?
— Просто все остальные более или менее пристроены, — сказала Глейза. — Приютских детей мы вытаскивали, да, заяц? Из больницы Святого Оглена для неизлечимых вытаскивали… мы с зайцем туда с некоторых пор на все престольные праздники ездим, возим гостинцы и смотрим, нельзя ли кого-нибудь вытащить… Но приютские — они ведь живут в приюте, у них крыша над головой и еда, хоть это и не самая счастливая жизнь. А из больниц люди просто возвращаются домой…
— Мать его жалко, — мрачно сказал Лэрик. — Это же геройство, если честно. Она так выскочила, что запросто могла под мотор попасть. А теперь вот ей грозит тюрьма или даже ссылка… за то, по сути, что сына спасала…
— Расскажем отцу, — сказала Глейза. — А если подключится Шельд, мы точно…
И не договорила. Потому что, на самом-то деле, вовсе не точно.
Сделать-то мы не могли ничего. Мы могли только ждать — а ждать хуже некуда, лучше уж делать что-нибудь, всё равно что. К тому же меня мучали мысли, разом и странные, и прямо жуткие.
Что отец Аглира канифолил, как несчастный принц Эскель — и его пробивало на точно такую же брань, на слёзы и на мысли об аде. А откуда у работяги мысли об аде? Работяга должен думать о благодати. Мы на Святой Земле или нет?
Это, получается, его военный завод навёл на мысли об аде?
Может, там в начальстве — ведьмаки? Или оружие какое-нибудь такое… не слишком-то… Хотя, если здраво рассуждать, всё оружие — для того, чтобы людей убивать, так что всё оно по существу от ада, ничего в нём божеского нет изначально…
С другой стороны, а если нападут — как защищаться? Словом Божьим?..
— Скорее бы Рошер вернулся, — сказала Глейза.
Лэрик тут же ввернул, что она соскучилась по сюпругу — и где бы это записать, они начали хихикать и друг друга дразнить, а я тоже думал, что ужасно хочу, чтобы Рошер вернулся скорее.
Но нас позвали к королю — а его всё не было.
— Аглира берём? — спросил Лэрик.
Аглир осознал. У него аж ноги подкосились.
— Нет, — сказала Глейза. — Я с ним тут посижу. Идите вдвоём.
Лэрик посмотрел на меня — а я кивнул.
— Представляешь, каково простецу будет разговаривать с королём, если что?
Лэрик на миг задумался — и вдруг тряхнул головой:
— А вот в том и дело! Нет, ребята. Идём все. Во-первых, мне с тобой надёжнее, старшая. А во-вторых, вы заметили, что у Аглира крыша не съезжает? Может, он и простец, но он редкостный. И это будет в нашу пользу, если что.
— Ладно, — шепнул Аглир побелевшими губами. — Я это… я пойду, конечно, если надо…
Я его обнял за плечо. Подумал: может, так ему будет чуть-чуть спокойнее. По-моему, и стало — он посмотрел на меня благодарно.
Вдохнули, выдохнули — пошли.
Шли и думали: скорее бы вернулся Рошер! Хоть узнали бы, будет Шельд участвовать или нет. А то…
Не знаю, как августейшим, а мне было дико страшно. Как за себя. А Аглир тронул мою руку, будто за руку хотел взять, но устыдился и не посмел. Но я очень хорошо себе представлял, каково ему сейчас.
И понимал: если бы не Шельд, быть бы мне… даже не на его месте, а сильно хуже.
Я сильно надеялся, что мы сможем поговорить с королём наедине. Э, напрасная надежда!
Там уже все были. И королева, вернувшаяся с бала — сколько же времени мы просидели в башне? — и мерзко улыбающийся Даурин, и ещё какой-то тип в форме жандармского полковника. Ильсоры не было только — наверное, ей просто было не интересно.
— Вот глянь, Кеннет, — горестно сказала Вирелла, — они его сюда приволокли. Мало того, что его мамаша чуть меня не убила, а он сам… да у меня слов нет! А дети⁈ Их ведь уважаемые люди ждали! А они бросили всё, наплевали на порядок… Вот повторите для них, Тоур, сколько времени проспект Милосердия был перекрыт? Час?
— Почти три четверти часа, государыня, — сказал жандарм почтительно.
— Эта девица… она никого ни во что не ставит, — заключила королева, направив на Глейзу указующий перст.
— Надеюсь, в наше отсутствие на этом дурацком балу никто не подох? — спросил Лэрик.
Он был просто в ярости. Я его ещё таким не видел — и подумал, что таки да, он бы мог на месте Эральда устроить резню элит, разослать всех в ссылки или даже на виселицы. При всей его благости.
— Лэрик, ты понимаешь, что это немыслимо⁈ — возмутилась Вирелла.
— Я понимаю, что мы человека спасали, а ты возмущаешься из-за полудурков, которым впёрлось на нас поглазеть!
— И не возражай, мама, — закончила Глейза. — Заяц прав.
— Несчастный спасённый мальчик — сын еретика и предателя, — заметил Даурин. — А его мамаша, как видно, в принципе не уважает законы, ни человеческие, ни небесные.
— Он сам никого не предавал! — рявкнул Лэрик. — Им с матерью жрать было нечего! Не все, знаете, могут спокойно смотреть, как их родные подыхают с голоду, да ещё и…
— Потише, мой дорогой, — негромко, очень спокойно сказал Кеннет. — Давайте не будем нервничать.
И я прямо почувствовал, как мерцающий звёздный туман на нас осел. Стало немного легче. Теперь все смотрели на короля.
А он задумался. Выдержал паузу.
И так же негромко и не торопясь, проговорил:
— Давайте начнём с того, что дети поступили правильно. Господь велел помогать вдовам и сиротам, а в болезни и бедствиях — тем паче…
— Так мерзавец жив ещё! — возмутилась Вирелла.
— Мамочка, пожалей свои нервы, — ласково сказал Кеннет. — От того, что он жив где-то в Северных горах, на руднике, ни его жене, ни сынишке не легче. И в его грехах они точно не виноваты.
— Сумасшедшая баба чуть меня не убила! — попыталась возражать Вирелла.
— Это уже следующий вопрос, — сказал Кеннет всё так же ласково, очень спокойно. — Несчастная была в отчаянии. Ослепла от горя, не видела выхода. В таком состоянии мышка, защищая мышат, кидается на кошачью морду. Как зовут женщину?
— Солана из дома Доброго Дождя, — сказал жандарм.
— Ну вот, Солана… действовала безумно и опрометчиво, конечно, но это горе лишило её разума… В конечном счёте, мы считаем, виноват её муж, да… но не она сама. Человек совершил что-то очень дурное, не подумав, каково будет его жене и сынишке…
— Точно! — воодушевлённо выпалил Лэрик. — И я так говорил!
— Вот и хорошо, — кивнул Кеннет. — Ты ведь согласна, звезда моя?
Глейза хмуро кивнула.
— Я думаю, ты тоже не будешь возражать, мамочка? — мягко спросил Кеннет королеву. — Ты испугалась, я понимаю. И я за тебя испугался задним числом. Но ведь всё обошлось, слава Господу. Я думаю, все со мной согласятся, что нет особого смысла передавать в суд дело этой несчастной… наверняка, если бы кто-то тут же назначил медицинское освидетельствование, мы все узнали бы, что мэтресса Солана была далека от здравого рассудка…
— Нам веришь, отец? — спросил Лэрик. — Я гожусь для освидетельствования? Так вот, она была на пределе. И нервное истощение, и физическое, сразу же чувствуется…
— Как я могу тебе не верить, — Кеннет уютно улыбнулся. — Вы ведь у меня благие целители… вот у нас и освидетельствование есть. Мэтр Тоур, не годится держать под стражей больную. Свяжитесь с клиникой нервных болезней Святой Луры… может, у них есть места в отделении для бедных? Пусть мэтрессу Солану немедленно доставят туда.
— А мальчик? — спросил Даурин.
— Мальчик… О мальчике справлялся по телефону мессир Шельд, — сказал Кеннет, и мы все разом выдохнули. — Я думаю, у Шельда свой интерес… отдел пропаганды, радио, всё такое прочее… Всё-таки, такие серьёзные чудеса, да ещё и на глазах у целого квартала, случаются не каждый день… В общем, Шельд пришлёт за мальчиком своего человека. И впоследствии, очевидно, прикинет, как пристроить ребёнка, чтобы он не свернул с пути, осиянного благодатью.
— Как у вас всё просто, государь… — с укором сказал Даурин. — Так вот и каждый теперь… в общем, мы создаём определённо опасный прецедент. Выходит, что можно так вот просто выскочить на дорогу перед королевским кортежем…
— Хм… рискуя потерять жизнь или получить тяжкие увечья, — возразил король. — Я не думаю, что людям в здравом уме захочется подражать несчастной безумной женщине. А ещё мне кажется политически важным и правильным подчеркнуть в прессе, что ребёнок осуждённого злодея не может отвечать за грехи отца.
— Эта мысль, — сказал Даурин, — кажется мне очень спорной. С Писанием она как-то тяжело согласуется. Напротив, сказано, что грехи отцов порой прорастают в детях…
— Когда родитель посеял в душе ребёнка дурное семя и ждёт всходов, — напомнил Кеннет. — Мне представляется, что это не тот случай… Мальчика зовут Аглир?
Жандарм почтительно и согласно склонил голову.
— Скажи, мэтр Аглир, — улыбнулся Кеннет уже лично ему, — что ты сам думаешь о поступках твоих матушки и отца?
Аглир сглотнул.
— Вы про маму правильно сказали, государь, — еле выговорил он. — А отец… он просто спьяну дурной делался… Спился он, государь. Если бы был трезвый, он никогда бы… а от рома люди… вы знаете…
— Ну вот, — удовлетворённо сказал король. — Теперь вы сами видите, Преподобный отче.
Даурин, улыбаясь, поклонился, но внутри у него всё кипело, Даром я это отлично чувствовал. Вся дрянь, которая в нём сидела, очень хотела наружу — но сейчас нельзя было, он держал себя в руках.
— Ты сегодня уж слишком благостный, — капризно заметила королева.
— Так чудо же произошло! — улыбнулся Кеннет. — Не порти себе расположение духа, мамочка. Скоро на юг поедете, там, говорят, сейчас очень хорошо… и забудется вся эта дурная суета. Отдохнёшь, развеешься… Напомнишь брату, как мы все его любим…
— Мы пойдём, отец? — сказал Лэрик.
— Идите, конечно, — сказал Кеннет. Он всё улыбался, только теперь печальнее. — Вы молодцы. У вас особый путь. Спасли мальчика — и хорошо. Вам тоже надо отдохнуть.
Мы дружно поклонились и выскочили из кабинета короля.
— На башню нельзя, — сказал Лэрик. — Ко мне идём.
— Рошер успел, — сказала Глейза с настоящим теплом. — Вот кто молодец.
— Я тебе всегда об этом говорил, — выдал Лэрик триумфально, но тут же снизил тон. — Даурин нам всем это припомнит. И отцу.
Мы пошли в покои Лэрика. Я заметил, что теперь Аглир украдкой глазеет по сторонам. Ужас прошёл, что-то более или менее решилось, убивать прямо сейчас как будто не собираются, маму отправили не в тюрьму, а в больницу — можно чуть-чуть расслабиться. В конце концов, дворец изнутри он, скорее всего, больше не увидит никогда.
А в гостиной Лэрика Аглир, видимо, пришёл в себя окончательно. Потому что кашлянул, привлекая к себе внимание, и сказал:
— Это… мессиры, леди, простите, пожалуйста… я, вообще-то, не совсем невежливый и неблагодарный. Я вам очень благодарен. Мне просто… как-то… не выговорить было.
Глейза улыбнулась и взлохматила волосы у него на макушке. И подняла над виском.
— Шрам, — сказал Лэрик. — Не такой заметный, но всё же…
— Это ничего, — весело сказала Глейза. — Это не глубже кожи. А что было не выговорить — нормально, от тебя никто и не ждал.
— А мама в дурдоме? — спросил Аглир, смущаясь.
— Святой Луры — это не дурдом, — сказал Лэрик. — Там нервы лечат, ваннами, электрическим массажем…
— А в отделении класса люкс отдыхают богатые истерички, которых светская жизнь замучила, — хихикнула Глейза. — Но именно сумасшедших, которые на себе розовых гусеничек ловят, туда не отправляют, их — в Святого Хоурта Крылатого.
Аглир робко улыбнулся:
— Кто долетался до Крылышек?
— Вот именно, — сказала Глейза. — Не беспокойся за маму.
Аглир слушал с очень странным выражением, разом очарованным, тревожным и грустным. Я думаю, благодать он чувствовал отлично, но цепляться и распускать слюни его совершенно не тянуло — скорее, наоборот. Мучили его какие-то невесёлые мысли — рядом с высочествами это необычно, даже если учесть его состояние.
— Беспокоишься? — спросил я.
Аглир чуть пожал плечами и мотнул головой.
— Нет. Думаю просто. Я просто думаю, что так не бывает.
— Чудес? — хмыкнул Лэрик, уселся на диван, потянулся и зевнул. — Теперь и меня в сон клонит. Расслабились.
Аглир опустил взгляд в пол, стал пристально рассматривать золотистые завитки на наборном паркете.
— Нет, — сказал он тихо. — Чудеса — ещё ладно. А вот что вы и леди принцесса сделали чудо нам с мамой… Я начал думать — и в голове не умещается.
— Несмотря на газеты и радио? — рассмеялась Глейза. — Мессиры, пропаганда работает паршиво!
— Такое и по радио не рассказывают, — сказал Аглир. — А вы очень хорошая, леди. Такие принцессы бывают не в пропаганде, а в сказках. Если бы отцу рассказать, он бы не поверил ни за что.
— Ух ты! — ухмыльнулся Лэрик. — Пропаганда ведь и вправду никуда не годится. Некий мэтр из дома Доброго Дождя в хороших принцесс не верит!
— А имя дома уютное, — заметила Глейза. — Как деревенское. Вы родом из деревни?
— Дед только, — Аглир мучительно смутился, потерялся и уже жалел, что слишком много болтает.
А Лэрик понял и заметил:
— Что, не следить за языком — это у вас семейное?
— Я просто вам поверил, — сказал Аглир с горечью. — Не надо было? У меня, наверное, голова ещё не совсем выздоровела…
Я обнял его за плечи.
— Им можно. Мы все в одном положении, ребёнок.
— В одном? Ой, вот не стоит…
— В одном, в одном, — сказал Лэрик. — Ты сам это понял. Поэтому и начал трепаться.
— Просто так не бывает, — сказал Аглир.
— Тебя мой отец заберёт, — сказал я. — Так что бывает. Мы все рискуем. И между собой нам можно болтать, а с чужими нельзя. Иначе будет, как с твоим отцом.
— Не думаю, — сказал Аглир. — Мой отец по-настоящему до Крылышек долетался со своей выпивкой. Его за ересь арестовали, а по мне — это не ересь, а блошка у него завелась в черепушке от рома. Просто дурость.
— Бред? — спросила Глейза.
— Ещё какой, — Аглир вздохнул. — То что святые наставники чуть не все адопоклонники… Ну явный же бред! То — что директор завода аду душу продал. Это же… ну, просто как сказать, что начальник — гад, только с богохульным вывертом. То я его спросил, что он делает на заводе, пообещал, что никому не скажу, а он — что делает гробы для ходячих мертвяков. Ну да. Токарь. Гробы. Для мертвяков. Хотел, чтобы я не лез — так и сказал бы…
Ох, как меня дёрнуло! И августейшие переглянулись мрачно и понимающе.
— А ведь хватит на государственную измену… — задумчиво сказал Лэрик. — Если подумать.
— Больше никому не говори, — сказал я. — Никогда. Хорошо? Мне кажется, что это прям опасно.
— Конечно, — Аглир снова вздохнул. — Я же и не говорил… просто чтобы вы не думали, что отец вправду военные тайны перелесцам продал…
— Аглир, а хочешь ещё поесть? — вдруг спохватилась Глейза. — Велеть принести?
По-моему, Аглир бы не отказался, но Глейза не успела: в гостиную вошли Рошер и довольно молодой Пёс с тёмным родимым пятном на лице. Это пятно, видимо, было ещё и клеймом тьмы — потому что Дар я сразу почувствовал. Не то что прямо уж могучий, но заметный.
— Ну вот, — весело сказал Рошер. — Это мессир Холан, он сослуживец твоего отца, Валиен. Мы сейчас обо всём договорились. Аглир, с этим мессиром поедешь. Валиен, держи, — и протянул мне свёрнутую конвертиком записку.
Почерк Шельда не узнать было, конечно, нельзя — с этими сдвоенными, как в древних рукописях Лугоземья, заглавными буквами. Но даже если бы я и не узнал почерк, тон у записки был такой, что я просто голос отца услышал.
«Я вижу, ты всерьёз взялся за спасение моей души, подарок судьбы. Что ж, ты прав: видимо, мне для этого необходимо помогать вдовам и сиротам, ничего не поделаешь. Ладно, это не такая большая проблема, как можно подумать. Если парень такой, как говорит Рошер, я попробую пристроить его всерьёз, а найти работу его матери будет нетрудно. Холан закинет парня ко мне по дороге в министерство. Увидимся».
— Ну всё, Аглир, — сказал я. — Поедешь с мессиром Псом. Мой отец тебя встретит и устроит вас с матерью.
Аглир взглянул на Холана и сразу отвёл глаза — это я хорошо понимал, Пёс Господень сильно страшнее, чем принцесса, принц и даже король. Но в руки наш спасёныш себя брать умел.
— Спасибо, мессир Валиен, — сказал он. — Я не подведу.
— Ты это… — я не знал, как ему сказать, но сказать было надо, и я еле выговорил: — Может быть очень странно. Даже страшно. Но ты не бойся, хорошо? Шельд — мой отец, ему уже случалось спасать людей из беды. Он тоже Пёс, из высокопоставленных… но вот так просто сложилось. Просто не бойся.
Аглир не посмел протянуть руку принцу, но мне — рискнул. Тогда Лэрик сам ему руку подал.
— Может, ещё увидимся, — сказал мой принц. — Удачи, счастливчик!
А Глейзе Аглир поклонился. Впрямь как крестьянин — в пояс. И ушёл с Холаном, оглядывался, пока мог. Пока видел нас.
А я думал: ну вот, ты последние часы думаешь, что отец у тебя просто бредил спьяну…
Тем вечером мы всё-таки притащили матрас в нашу башню. Не стали никому приказывать, просто мы с Рошером сходили в комнату, которую приготовили для меня, и сняли там матрас с постели — здоровенный и тяжеленный, просто перина какая-то. И долго его вкорячивали наверх по лестнице. Лэрик сначала сверху давал советы, потом спустился и стал нам снизу мешать, потом мы его шуганули — и он над нами издевался и показывал пальцем, пока не вышла Глейза и не начала хихикать уже над ним.
В том смысле, что некоторые августейшие особы даже командовать не умеют толком.
Короче, мы больше ржали и толкались, но матрас всё-таки затащили.
И Лэрик очень скептически на него посмотрел.
— И не делай такое лицо, — сказал я. — Сегодня мы спим здесь, точка. Я не могу снова блоки ставить, второй раз мне просто не поверят. А нам надо уехать завтра.
— Здраво, — задумчиво сказал Лэрик. — А эти? — и кивнул на Глейзу с Рошером.
— Им, может, ничего и не грозит, — сказал я и, уже сказав, сообразил, что могу сильно ошибиться. — А может, и грозит. Если гадам опять будет нечего жрать ночью, они могут и к Глейзе пойти.
— Гадам⁈ — поразился Рошер.
И я им тогда рассказал, что видел и слышал ночью.
— Поэтому я тогда и нарисовал на тебе защиту кровью, — сказал я Лэрику.
— Тебе надо посмотреть и наше с Рошером зеркало, — сказала Глейза. — Не может быть, чтобы меня не контролировали… эти…
— А эти — это кто? — спросил Рошер. — Ребята, я убей не понимаю, что это за твари и откуда они лезут! И что это за баба с нежным голоском… кошмар какой-то… как из какой-то дурацкой книжки про привидений…
Августейшие переглянулись — устало.
— И нечего переглядываться, — сказал я. — Я тоже таким был. Ничего не знал, вообще ничего — а ведь я не простец, я хоть чувствовал! А вы ещё упырём его называли… Да Рошер просто попал ко двору, как цыплёнок в суп — и всё это время его шпыняют со всех сторон. Вот, родители им кормятся, государыня им кормится… Ильсора, кажется, тоже не прочь кусочек отгрызть. А он даже не понимает, что происходит, просто — плохо, тоска, куда ни повернётся — всё не в ту сторону…
— Ну вот, — огорчилась Глейза, притянула Рошера к себе и потёрлась щекой о его щёку. — Так больше не будет, не думай…
Рошера тронуло, он взглянул благодарно и нежно. Он и не думал злиться или что-то в этом роде. И в этот момент я особенно остро понял, что за Рошера тоже отвечаю.
Он белый и он наш.
— Надо всё время следить, чтобы больше никогда не было, — сказал я. — Вся беда в том, что вы его не понимаете. Вы же другие, вы чувствуете по-другому… он не просекает, а вы его дураком считаете…
Лэрик вздохнул.
— Ладно, сюпруг, — сказал он с грустной улыбкой. — Прости, если что. Так больше точно не будет, мы присмотрим.
Он протянул руку Рошеру — и мы с Глейзой тоже потянулись, или нас потянуло. И ещё раз, когда мы соприкоснулись ладонями, я ощутил этот фейерверк внутри, эту весёлую вспышку Дара, только ещё сильнее и ярче! Словно встала на место важная деталька — и цепь замкнулась, и всё теперь по-настоящему работает!
У Рошера щёки вспыхнули.
— Ого! — удивился он и хихикнул. — Слушайте, фокусники, как вы это делаете? Я как бокал с шипучкой: радость поднимается пузырьками! Это ты, конфетка?
Глейза обняла его за шею и покачала головой.
— Это мы все, — сказал я. — Мы сейчас закончили обряд. Теперь мы впрямь Четверо… такие дела…
— Правда⁈ — обрадовался Лэрик.
— Как Эральд и его друзья? — поражённо спросил Рошер.
У него лицо осветилось изнутри. И Глейза захлопала в ладоши.
— А что вы радуетесь-то? — спросил я и сам улыбнулся. — Ребята, это же клятва. Думаете, нас просто так судьба свела, что ли? У нас ведь есть… цель есть, я думаю. Нам надо что-то важное сделать. Может, Святую Землю спасти, корону или весь мир… а по факту мы себя спасти не очень можем.
— Главное, непонятно, как! — выдал Лэрик так возмущённо, будто судьба ему нарочно не говорит, из вредности.
— Ну, для начала, мессиры, нам как-то надо не угробиться, — сказала Глейза несколько даже кокетливо. И вдруг вздрогнула. — Слушай, Валиен, а ведь Даурин, когда к тебе пристал и проповедовал, что дворец не место для оккультных упражнений… Он ведь про зеркало говорил же! Ты защиту нарисовал. Это и есть оккультное упражнение, да? Я тогда как-то пропустила, а сейчас…
— Да, — сказал я. — Первое, что я подумал, если честно. А потом… вдруг у них кто-то по-настоящему чувствительный есть? Тогда я уже наупражнялся достаточно, чтобы заметили. Смотри: принца Эскеля упокоил. С вампиром разговаривал. С Оуэром… между прочим, мой отец здорово испугался за нас задним числом, когда я ему рассказал про Оуэра. Это очень опасное существо… нам просто повезло, что с нами оно стало играть.
— Ничего так… — протянул Лэрик. — Знаете, что? Мы сегодня останемся здесь. Не пойдём к вам, Глейза. Не надо. Может, мы с сюпругом что-нибудь пожрать раздобудем — и сюда принесём, чтоб вам не спускаться. Ну или уж надо всем идти вниз, в подвале до завтра сидеть… но это ведь уже малость перебор, да?
— У меня такое чувство, что сейчас за нами будут присматривать, — сказал я. — Внимательно. И если мы пойдём в подвал, то всем им сообщим: вот, у нас штаб-квартира в подвале, где зеркало и прямая возможность творить всякие оккультные упражнения. И вообще… они запросто решат, что мы слишком умные. И опасные.
— Ну и всё, — сказал Рошер. — Останемся, значит.
— Вы — на диване, — распорядился Лэрик. — А мы с Валиеном на этом матрасе как-нибудь одну ночь промучаемся… Принц и принцесса крови, бездна! Во дворце своих предков! Воззри, Господи, на этот идиотизм и издевательство!
— Если мы вообще будем спать в эту ночь, — вдруг ляпнул я.
И они все посмотрели на меня.
— Вы приготовьтесь, — сказал я. — К чему угодно. Есть у меня ощущение, что мы все очень сильно провинились. И как дальше пойдёт… вообще не представляю. Может, государь прикроет, конечно…
— Скорее бы уже уехать, — вздохнула Глейза.
Никто не стал спорить. При том, что у меня было ощущение, будто бойцы из нас — как из веника винтовка…
А почему казалось, что тут, в башне, безопасно — это я не понимал. Но казалось — и башня очень нравилась Дару. А я уже хорошо понимал, что на него полагаться можно, даже нужно. И положился.
Тем более что было невероятно уютно с моими августейшими и Рошером. Будто своих братьев и сестру нашёл… незнакомое чувство, я ж у мамы один был… а сестрички, дочери Шельда, почему-то… ну, в общем, они очень славные, но с ними и близко ничего подобного я не чувствовал.
И они, по-моему, тоже чувствовали что-то похожее. Мне очень сильно нравилось, что Рошер расслабился и улыбался мечтательно — но без всякой упырячьей изнанки. На него чудо, которое августейшие сотворили на проспекте Милосердия, по моим ощущениям, хорошо подействовало. Я даже стал думать, что вот такие штуки, видимо, вправляют людям мозги — как будто объясняют, зачем на самом деле нужна благодать… Но, с другой стороны, придворные упыри наверняка видели чудеса моих августейших десятками — и на них это никак заметно не повлияло.
Мы разговаривали о мрачных вещах. Сверялись, пытались как-то собрать в кучу всю нашу информацию… ни к чему доброму это не вело, но когда что-то понимаешь, есть некоторая надежда, что сможешь изменить… противостоять…
— Мне, кстати, часто снятся такие твари, как тебе в зеркале почудилось, — сказала Глейза. — Не точно такие, но… что-то вроде насекомых из дыма, с жалом… Они не жалят и не пытаются, просто смотрят. Хотя у них нет глаз, по-моему…
Рошера в это время, по-моему, накрыло полное отчаяние: вот как спасти жену от таких наваждений, когда ты — простец, всех этих тварей и не видел, и представить себе не можешь? Он на меня смотрел с надеждой — что я разберусь, как от них защищаться. Хотел бы я тоже надеяться…
— Я несколько раз прямо слышал, как Даурин отцу говорил: ну вы ж не хотите, чтобы принца снова мучали кошмары, — сказал Лэрик. — Вообще интересно, чей человек Даурин… потому что люди Иерарха — Шельд и Преподобный Хирс. Хирс, конечно, тоже не мармелад, но… Даурин ведь точно от кого-то. Но никогда не говорил вслух, от кого.
— А бывало, что тебя мучили? — спросил я. Душа у меня болела острой болью, как глубокий порез.
— Конечно, — Лэрик воспоминания с лица стряхнул, как паутину, и всё равно я чувствовал, как его гложет… в этом было что-то от резонанса Дара, от моего быстрого понимания с Шельдом. — После заседания какого-нибудь Малого Совета, ага. В детстве приходили и смотрели, как на Глейзу… а в последнее время… не особо хочу говорить. Не просто кошмар, проснуться не выходит.
— Отец всегда знает, — кивнула Глейза. — Мне кажется, он бы предпочёл, чтобы его жрали. Знает — и пытается зайцу подкинуть благодати… только после этих наших снов тяжело приживается…
— Интересно, что им от государя нужно, — сказал я. — Знаете… наверное, это очень грубо прозвучит, но Шельд говорил, что король не правит же…
— Что нужно! Благодать! — рявкнул Лэрик. — Очевидно же! Отец не правит… ну, не знаю… он им всё время нужен! У меня такое чувство, что без него всё, в бездну, остановится! Он нас с Глейзой и мелкой принципиально ни во что не посвящает, просто бережёт, по-моему… но им, Малому Совету, клиру, всем этим упырям, он нужен со страшной силой! И я знаю: им иногда очень важно, чтобы отец согласился на что-то.
— Да, — кивнула Глейза. — И это не о том, чтобы выделить денег из казны на проект, например… другое. Что-то гораздо менее осязаемое. Но мы все видели, как они ходят и клянчат. Умоляют. Или шантажируют.
— Иногда ему удаётся их заболтать, как сегодня Даурина, — подтвердил Лэрик. — А иногда… иногда им приходится жрать… нас… меня… даже подолгу. Помню, однажды, мне было не больше лет, чем спасёнышу этому… несколько дней подряд… Я утром к отцу прихожу, а у него лицо серое, как у этой несчастной тётки… и старое. Он руку протянул, говорит: возьми-ка капельку света… а я думаю: что я возьму, это же последнее…
— А что им надо, ты никогда не подслушивал? — спросил я.
— Ну… — Лэрик задумался. — Понимаешь, вид такой, что им надо просто согласие от него получить. От отца. Чтобы он прямо сказал что-то вроде: ладно, я не против…
— А вам не кажется, что это на обряд похоже? — спросил я.
Ох, и лица ж у них были… Особенно у Рошера. Он даже представить себе не мог — и теперь выглядел, как человек, на которого небо рушится.
— Даже не скрывают, что ведьмаки, — буркнул Лэрик.
— Я сейчас подумала, — Глейза облизнула губы, ей тяжело было выговорить, — я подумала… может, у отца с Шельдом общие дела, потому что Шельд тоже ставил защиту? Как ты, Валиен?
— Шельд такой скрытный! — вздохнул я. — Ещё бы я понимал, когда он всерьёз говорит, когда это сарказм у него, а когда он меня проверяет! Я ж его почти не знаю! Но, по-моему, он может.
— Наверное, старшая права, — сказал Лэрик. — Вы… вы, некроманты, получается, щит. Как Сэдрик был…
— Послушайте, — вдруг осенило меня, — а ещё родственники с благодатью у вас есть? Королевское чудо — это же весь королевский дом…
— Тут сложно, — сказал Лэрик. — Насколько я понимаю, королевское чудо — это дети короля. Оно как-то сильно завязано… с церковными службами, с родством, с правом на трон… Нас всех ведь благословляют в храме Сердца Мира и Святой Розы при нерукотворном образе — и предполагается, что именно в этот момент появляется… вероятность, да, Глейза?
— Случись что-нибудь с отцом, не дай Господь — Лэрика коронуют, а у наших с Рошером будущих детей королевское чудо не проявится или проявится еле-еле, чуть заметно, — сказала Глейза. — Но если, допустим, у нас с Рошером родится мальчик… и с зайцем что-нибудь тоже… то королевское чудо у нашего сына может проявиться сильно и внезапно.
— Дед как-то обмолвился, — задумчиво сказал Лэрик, — что королевское чудо раскрывается по-настоящему только после коронации… не знаю… мне кажется, у меня было всегда. И у сестёр… но все зудят, что мы необычные. У дядьки, например, дар не такой уж и сильный был, с отцом не сравнить, чувствовалось…
— А ещё дед рассказывал, что у Алвина была просто вспышка в день, когда короновали Эральда, — сказала Глейза. — Что Алвин Эральда из смерти вытащил, буквально. А его собственная коронация никакого всплеска не дала… и потом благодать в Алвине еле-еле теплилась… вообще, интересно, да.
— И вот смотрите, — сказал Лэрик, — из принцесс мы же знаем только бабулю Талику…
— Бабуля умерла, когда тебе четыре года было, — сказала Глейза. — Что ты можешь помнить, заяц?
— Благодать! — возмутился Лэрик. — У неё на коленях сидеть было так здорово! От неё прямо пахло благодатью!
— Ладаном от неё пахло, — печально улыбнулась Глейза. — Ну да, ты всегда вопил: «Бабуля, не уезжай!»… Знаете, было время — я думала, что она правильно в монастырь ушла. По крайней мере, упырям не достать… А вот сейчас пытаюсь вспомнить её… смотрю на портреты… невесёлая у неё жизнь была, ребята…
— А наших остальных родственников с благодатью ты вчера видел, — сказал Лэрик. — Почему-то они самые упыри и есть. Все эти двоюродные тётушки, троюродные дядюшки, кузены, кузины, ещё какие-то там… остатки королевского вина: глоток — из колодца, глоток — из болотца…
— Вдруг в голову пришло, — сказал я. — А если они упыри именно потому, что им вечно благодати не хватает? Своя ушла или не унаследовали… и хотят они её, ну… как в других странах к власти рвутся…
— Заметь, ведьмак: у нас не рвутся, — хмыкнул Лэрик. — Вернее, рвутся только такие психи, как принц Бриан… но я сейчас думаю, что ему Эральд, отец Эральда, может, тоже благодати не додал? Просто вот отец дядьку любил, впрямь любил, а Эральд Старший, быть может, недолюбливал Бриана?
— И он счёты свёл? А почему нет…
— Он, быть может, хотел, чтобы его кормила деточка…
— Тогда он был совсем не в своём уме, заяц: сперва продать деточку аду, а потом от благодати ждать…
— Ну что он был малость не в своём, это ясно же…
— А вот интересно, — сказал я, — что за человек был Эральд Старший? Нет, понятно, что отец… но вот сам по себе?
— Его здорово не любили при дворе, — вдруг сказала Глейза.
И тишина. Я сам обалдел.
— А Гектор? — прорезался Рошер.
— Ну… с Гектором они росли же вместе… вот если Эральд Старший Гектора любил, а Бриана — нет… У Гектора был государь-благодать, а брат — в сторонке, вечно голодный…
— Ты не слишком горячо взяла? — поражённо спросил Лэрик.
— Нет, — фыркнула Глейза. — Вот смотри: двор ведь на защиту государя и государыни не кинулся, при том, что Эральд Старший был благой. Я даже представить себе не могу, что он должен был вытворять, чтобы при таком раскладе подданные не рвались умирать за короля…
— Ну так… я не знаю… ад же…
— Заяц, смотри: в летописях, во всех летописях, пишут, что доверие лесных и полевых тварей чуть ли не основной частью королевского чуда было у Эральда Старшего. И женская любовь. А он любил только жену… это хорошо, но что делал с девицами, которые хватались за рукава? А ещё он обожал охоту. При том, что зверьё ему само в руки лезло.
— И Бриан грохнул его на охоте…
— Чего-то мы не знаем об Эральде Старшем, заяц.
Ни к какому умному выводу мы тогда так и не пришли. Слишком мало информации — можно как угодно судить и рядить, но всё равно ведь непонятно, кто прав, а кто ошибается. И Эральд Старший, получается, мог же быть вообще любым, да? Ведь нашего Эральда не он воспитывал — он его даже не видел же…
Думать об этом мне было как-то печально. Но думать было надо: всем нам хорошо бы понимать, с чем имеем дело.
Ужинать нас позвал мажордом из-за двери.
Мы переглянулись и осознали, что притащить коробку печенья на двоих, которым есть не хочется, и принести еду на четверых, которым хочется — это сильно разные вещи. И рискнули спуститься — на сей раз не в покои Лэрика, куда нас теперь не тянуло вообще никак, а в покои Глейзы и Рошера.
— Это были комнаты бабули Талики, пока она ещё была девушкой, — сказала Глейза. — Но мы тут всё немного переделали.
Портрет бабули Талики висел у них в гостиной. Бабуля Талика, ровесница Глейзы, оказалась очень тоненькой, полупрозрачной какой-то, очень светленькой девочкой с громадными синими глазищами, настороженными, почти испуганными.
Я подумал, что ей, наверное, страшно хотелось спрятаться от этого всего, поэтому она в монастырь и ушла. Бабуля Талика выглядела намного уязвимее, чем Глейза — просто девочка, не боец.
И тут я понял, что Глейза — боец. Меня это очень порадовало — и тут же я вспомнил:
— Так, ужин — хорошо, но можно в спальню заглянуть?
Они показали. Глейза так и не вошла, остановилась на пороге, а Рошер вошёл со мной.
— Я вот тоже думал: зачем зеркало прямо напротив постели, — сказал он. — Но… отражение очень красивое бывает, в общем, — и смутился.
Отражение Глейзы, конечно, подумал я и тронул стекло.
Ещё не коснулся, а уже понял. И Рошер догадался по моему лицу, кажется.
— И тут? — спросил он, хмурясь.
— Да, — сказал я. — Валим отсюда.
Мы так быстро слопали ужин — ну вот я только завтрак так иногда пытался заглотить, когда отчаянно опаздывал в школу. Без разговоров. Рассовали по карманам гренки, марципан и печенье с пряностями, прихватили с собой заварник с травником — и рванули наверх, бегом.
Будто тут жгла каждая минута.
Причём, мне кажется, не только я так чувствовал.
Влетели в свою каморку на башне, отдышались. Сердце у меня так колотилось, будто я вор, за которым жандармы гонятся.
— Вот это встряхнуло, — выдохнул Лэрик.
— Я одного не понимаю: как мы там жили-то? — Глейза передёрнулась. — Не просто неуютно, а прямо… опасно же!
Рошер ухмыльнулся и пожал плечами:
— Ну, это вы чувствительные! Мне вообще ничего никак. Вы побежали — и я побежал.
Нас насмешил и немного успокоил.
И мы уже не торопясь напились травника — из двух чашек, Рошер и Глейза из одной, а мы с Лэриком — из другой. И печенье съели. Это выглядело тем ещё уморительным приключением, Лэрик хихикал и возмущался сразу, клял походные условия, Глейза и Рошер толкались и тыкались, а мне вдруг полезли в голову мрачные мысли.
Я никогда раньше не спал на полу. И не раздеваясь ведь придётся.
И с нами будет девушка. В походных-то условиях.
И если бы это была не Глейза, меня бы это наверняка дико смущало, мучило и вообще… Но Глейза… не думалось о Глейзе, как о любой другой девушке в такой ситуации. И не потому что Глейза — жена Рошера, и даже не потому что Глейза — принцесса.
Отчасти, наверное, потому что Глейза — теперь моя сестра и тот человек, кого мне надо защищать, так считал Дар, а тело с душой — подчинялись, что ж. Любить мне её можно, а думать всякое — нет. Прямо категорически нет. Странно, да?
И когда я это понял, перестал напрягаться и нервничать. Понял, что если для дела понадобится до неё дотронуться — у меня хватит храбрости. А ещё понял, что она тоже отнесётся спокойно: видел по ней.
Что я ей — как Лэрик.
И Дар считал, что это правильно и хорошо. Как будто судьба вычищала из нас всё, что может помешать. Судьбе нужно было именно так почему-то: чтобы мы с Лэриком, как принц и рыцарь, и Глейза и Рошер, как принцесса и рыцарь. Вообще без вариантов.
Видимо, Дар мешал благодати мою крышу уронить. Я прекрасно помнил, как августейшие обсуждали претендентов на её руку — и мне оставалось только поблагодарить Бога, Дар и судьбу за то, что они не дали мне стать в обществе белой принцессы озабоченным слюнявым идиотом.
Но и Глейза с Рошером вели себя, скорее, как друзья, чем как муж и жена, во всяком случае — при нас с Лэриком. А Дар считал, что это правильно.
А может, дело ещё и в том, что у Рошера так крыша лучше держалась. Он, если считать с того момента, как мы впервые встретились, и до текущего — очень изменился. Всего-то за сутки. Как будто забыл, что ему все говорили про девушек и про то, как правильно общаться с девушками — и увидел не девушку, а Глейзу. Жёсткую, злую, умную, нервную, которая всякого сюсюка совершенно не выносит, а в случае чего может и огреть — хорошо если подушкой.
Рошер, наверное, ещё не совсем с этим освоился. Но уже почти освоился, я чувствовал.
Поэтому, когда Лэрик начал ему якобы сочувствовать, говорить, что Глейза во сне может двинуть локтем в нос или вообще с дивана спихнуть, Рошер с отеческой улыбочкой ему ответил: мол, крошку-принца леди, конечно, может случайно спихнуть, как котёнка, но взрослому гвардейцу все эти девичьи пустяки — как бабочкины крылышки, упоминания не стоят. Лэрик, само собой, в него немедленно чем-то кинул — и они начали потасовку, рассмешили Глейзу, хоть она и возмутилась:
— Вы сейчас разобьёте что-нибудь, придурки!
А я это всё просто пронаблюдал — и у меня на душе стало очень хорошо. Потому что всё это, как я понимаю, означало, что и Лэрика Рошер бесить перестал. И даже более того: Рошера больше не тянуло перед Лэриком лебезить и смотреть на него бараньими глазами.
И поэтому я ночи ждал уже спокойнее, чем мог бы. Кое-какая команда, которая потихоньку прилаживалась друг к другу, у меня уже образовалась.
В общем, мы мирно болтали, мы прикидывали, как устроимся спать и получился ли поспать — и тут вдруг услышали, как кто-то бегом поднимается по лестнице в башню.
И дверь распахнул рывком!
Ну ничего так, да?
Я оторопел слегка, если честно. Потому что не ожидал вообще: они же тут профессиональные такие, вся эта дворцовая прислуга, неслышные и вежливые… ну так не прислуга и была. А леди Ильсора!
Ужасно злая.
— Эй, вы! — сказала она таким тоном, будто мы все ей сдачу золотыми с медяка не отдали. — Мама просила вас спуститься! Немедленно!
Лэрик зевнул. Глейза усмехнулась:
— Где-то горит?
— Лэрик! — рявкнула Ильсора, покраснев пятнами. — Тебя сегодня мессир Дану искал полдня! Ты считаешь, что нормально⁈
— Да ну его, — снова зевнул Лэрик. — Мы же завтра уезжаем, пошёл он со своей алгеброй подальше…
— А собирать ваши вещи должны мы с мамой, да⁈ — Ильсора уже не просто возмущалась, она чуть не плакала с досады. — Вам не надо⁈
— А что нам надо? — невозмутимо удивилась Глейза. — Камергер Лэрика и моя камеристка всё знают, всё положат. Голыми ходить не придётся. Или что ты имеешь в виду, малютка? Что собирать?
— Вы решили вообще не выходить⁈
— Ну, завтра-то выйдем, — хмыкнул Лэрик. — Что ты суетишься-то, я не понимаю…
— Преподобный Даурин вами недоволен, — сообщила Ильсора.
— С чего бы? — удивилась Глейза. — Впрочем… да ну его с его недовольством…
— И вами, мессир! — заявила Ильсора и показала на меня пальцем.
— Пальцем показывать неприлично, — сказал Лэрик.
— А то ты делаешь только то, что прилично!
— Леди Ильсора, — сказал я, — а чем Преподобный Даурин недоволен?
Она на меня посмотрела так, будто только что увидела. И сказала, резко снизив тон, почти вежливо:
— Считает, что вы скверно влияете на Лэрика. И вообще… что вы появились — и началось всякое… и клир недоволен.
И моя команда призадумалась слегка. А я сказал:
— Хотите сесть, леди Ильсора? Хотите печенья? — и протянул ей тарелку с последней печеньиной, про которую мы забыли.
Снова вспыхнула:
— Меня вы этим не купите!
Очень смешно сказала.
— А вы думаете, что я их печеньками покупаю? — спросил я, пока ржали августейшие.
И кресло ей подвинул. Ильсора посмотрела хмуро, но села. Глейза протянула ей печеньину, Ильсора взяла, хмурясь, но не стала есть. Так и осталась сидеть с печеньем в руке — и рассматривала нас недобро. И оценивающе.
— А чем клир недоволен? — спросил я.
— Вы незаконнорождённый, — сказала Ильсора. — Даже не скрывает никто. И как вы появились, сразу случился скандал. В городе переполох.
— Переполох? — удивилась Глейза.
Ильсора махнула рукой.
— Ну не переполох… но болтают! Преподобный маме говорил: мало того, что их высочества таскают во дворец бездомных псов…
— А отец слышал? — спросил Лэрик.
— Нет.
— Интересно, да? — спросила Глейза в пространство.
— А вы тоже недовольны, леди Ильсора? — спросил я.
Почему-то она ужасно удивлялась, когда я к ней обращался. Будто я совершенно не имел права. Но снова ответила:
— Конечно! Мама испугалась. Всю дорогу ворчала. На балу на меня так насели, что не отбиться было. Они расспрашивают, а я не очень понимаю, как рассказать… ну врала, что ничего толком не видела… потом кто-то выяснил — и весь бал чесали языки… как старшенькие исцелили какого-то слюнявого калеку…
— А тебе не жаль? — спросил Лэрик.
— Я же не видела, — сказала Ильсора. — Я только эту тётку сумасшедшую видела, которая под колёса кинулась. Между прочим, я тоже испугалась, она больше под наш мотор кинулась. И потом мама всю дорогу выговаривала мне, будто это я там осталась… а потом на балу говорили всякое разное.
— Представляю, — Глейза сделала свою «тошную» гримасу.
— А я нет, — сказал я. — Плохие вещи про их высочеств говорили? А можно разве?
Ильсора вздохнула.
— Не то чтобы… ну… я танцевала с одним, так он сокрушался ужасно, что старшие сокровища души своей высыпают в грязь и чуть ли там не в хлев и что, конечно, пропаганда пропагандой, но это вообще выходит за рамки… Вот пригласительные билеты продавали на этот бал за безумные деньги, которые пойдут на больницы для бедных, а получилось, что приехала только я, а ждали всех… ну, разочарованы, в общем, и огорчены.
— Зря потратились — кивнул Лэрик. — В этом дурацком цирке им слонов не показали? Обделили бедняжек благодатью, за которую заплачено…
— А то ты не понимаешь, зачем всё это устраивается…
— Понимаю. Поэтому прямо-таки на редкость мерзко.
— Но почему бы им и не торговать благодатью, — Глейза пожала плечами с гадливой гримаской. — Со всех сторон слышишь: ресурс, ресурс…
— Да меня просто откровенность поражает, если честно. Уже никто не стесняется: подайте всех высочеств, заплачено! Нормально так…
— Ну да… смешно, что мы на этом общем празднике не получаем вообще ничего.
— А что ты можешь получить, старшая? Новое платьице?
— Не знаю, — сказала Глейза с горечью. — Может, каплю тепла в ответ?
— Сколько угодно, конфетка, — сказал Рошер.
— Да ну, — вздохнула Глейза, ложась головой ему на плечо. — Сейчас подумала, что не так-то это и просто… А мы злые, мы капризные, мы привередливые. Нам всё время нужно что-то ещё… будто нас кормят плохо…
— Плохо. Иногда жрать невозможно.
— Да что вы хнычете-то⁈ — вдруг взвилась Ильсора. — У вас же всё есть! Вы же дружите! У вас секреты! Вас отец любит!
— Тебя тоже, — сказал Лэрик. — Отец любит. И мы не гоним.
— Вы гоните! — закричала Ильсора со злыми слезами. — Вы правда злые! И его, — и снова ткнула в меня пальцем, — забрали себе! А у неё и так Рошер! И вообще!
— Малютка… — заикнулся Рошер и немедленно огрёб подзатыльник от Глейзы.
— Леди Ильсора, — сказал я, — меня никто не забирал.
— Вот видишь, ведьмак, — сказал Лэрик. — Где малютка, там дурдом.
— А ты не из дурдома⁈ — всерьёз она злилась. Мои августейшие казались спокойными и усталыми, Рошер страдал и огорчался из-за Ильсоры, а она злилась, и её благодать отдавала горючкой и порохом. — Ты вот слышал, что мама тебя зовёт, а сам даже не шевелишься. Ты не понимаешь, что ли⁈
— Да не хочу я туда идти, что ты пристала…
— Ты рад переселиться на этот захламлённый чердак!
— Ага, — скучно сказал Лэрик.
— А Глейзе нравится этот свинарник! Нравится! И общество парней! Воображаешь себя королевой Уэльмой, да⁈
— Ого, — удивился Лэрик.
— Это мама сказала или Преподобный? — спросила Глейза как о погоде.
— Как мне это надоело! — выпалила Ильсора, выскочила из каморки, с грохотом захлопнула дверь и с таким же грохотом и топотом слетела по лестнице.
— Что это с ней? — задумчиво спросил Лэрик. — Она белены объелась?
— Мессиры, — озадаченно спросила Глейза, — малютка сейчас назвала меня девкой или мне показалось?
Лэрик прыснул, схлопотал неожиданный подзатыльник от Рошера и поразился:
— О, сюпруг, ты от старшей набрался, что ли⁈ Делаешь успехи…
А Рошер виновато ухмыльнулся:
— Ну не смешно же, правда…
— Действительно не смешно, — сказала Глейза. — Особенно если она за Преподобным повторила. Как бы не вышло так, что отправят меня вместо курорта на покаяние по святым местам… похоже, я им окончательно разонравилась.
— Со мной? — спросил Рошер.
— Со мной, — мрачно сказал Лэрик. — Запрут где-нить в монастыре… Помнишь славные деньки в обители Святого Агальта, а?
Глейза передёрнулась:
— Не накликай, заяц. Кошмарный сон. Просто не помню, было ли ещё когда-нибудь настолько плохо… даже вспоминать тошно.
— А почему? — спросил я.
— Не знаю, — сказала Глейза. — Я там спать не могла, есть не могла, мне было место себе не найти… с зайцем не разрешали встречаться и разговаривать, замордовали проповедями…
— За что вас? — ужаснулся я.
— Глейза замуж не хотела, — сказал Лэрик.
Теперь уже ужаснулся Рошер.
— Я хотела в монастырь уйти, как бабуля Талика, — сказала Глейза. — Ну что ж, они мне объяснили, что в монастыре я жить не смогу. И без зайца я не могу. И без отца. Согласие выбили…
— Но ты же меня сама выбрала? — в холодном ужасе спросил Рошер.
Глейза погладила его по щеке:
— Сама, сама. Ты же знаешь… Просто… ну, я как чувствовала, что нам обоим будет плохо. Скажи спасибо Валиену. Я не очень понимаю, что он сделал, но понимаю, что это сделал он… теперь, быть может, всё и наладится.
— Эх, — вздохнул Лэрик. — Я вот понадеялся, что у него с малюткой так же выйдет…
— Может, и выйдет, — сказал я. — Я же с ней ещё и не разговаривал толком.
— Смотри, наложит она на тебя лапу, — хихикнул Лэрик.
— Да пусть накладывает, — у меня морда расплылась сама собой. — Она ещё маленькая же…
— Организовать тебе проблемы ей это не помешает, — грустно сказала Глейза. — Вот что. Наши вещи соберут. Вниз — не пойдём. У меня предчувствие: не надо нам.
— И я думаю, что не надо, — сказал я. — Я всей кожей чувствую, что тут безопаснее.
— Они сюда точно не пойдут, — сказал Лэрик. — Ни мама, ни Даурин. Они терпеть не могут это место, им, кажется, здесь плохо. Может, это тоже какой-нибудь оккультный фокус, а? Может, Сэдрик тут нарисовал какой-нибудь знак, чтоб упырей отгонять?
— Не знаю, — сознался я. — Но я ещё мало умею.
Нам уже сильно хотелось спать, но спать было никак не лечь, потому что сидеть и болтать хотелось ещё больше. Как будто имело значение, что мы вместе.
И мы сидели и болтали, а за окнами уже стояла сырая темень, небо казалось не чёрным, а бурым, и фонари светили где-то внизу, сюда свет не доставал. Потом Лэрик играл на пианино «Драконью колыбельную» Трильда — как-то так здорово подходило… к нашей тревоге, к нашим надеждам, к этой мокрой бурой ночи…
Я, кажется, почти дремал с открытыми глазами — и вдруг внутри меня эта струна Дара: дзынь! Как меня передёрнуло! Я аж подскочил! И слышу: стучат в окно.
Тук-тук так. Тихонечко. А мои замерли просто.
Я сглотнул, окончательно проснулся и сказал:
— Это ничего. Кто бы ни был — не плохой, чувствую. А окно можно открыть?
Лэрик пошёл к окну, медленно — и вдруг обернулся и улыбнулся:
— Идите сюда! Смотрите, чудо какое!
Открыл окно — а там на скате сидит маленькая сова! Ну, знаешь, бывают такие серенькие в крапинку лесные совы, кругленькие и пушистые. Сидит и пуговицами своими янтарными смотрит на нас. Не боится совершенно.
— Прелесть! — восхитилась Глейза и протянула руку.
И сова очень осторожно переступила лапами своими с громадными когтями Глейзе на запястье, будто боялась проколоть или оцарапать. Сказка какая-то…
Глейза её погладила по пёрышкам и поразилась:
— Я думала, совы тёплые… а она холодная…
И в этот момент сова вдруг превратилась в столб света, как прожекторный луч, бледный, лунный — и вышел из луча Лео собственной персоной.
— Лео! — заорал я радостно. — Вот это номер! Ты можешь становиться совой⁈
Лео улыбнулся, как артист, которому трюк удался.
— Вы ведь позволили мне приходить запросто… и я пришёл проститься. Экстренный королевский поезд подадут к восьми часам утра. Твой отец, Валиен, вместе с государем Кеннетом сорвали планы милых людей, которых по многим причинам не устраивают ваши каникулы.
— Значит, точно уедем? — спросила Глейза с надеждой. — Мессир Лео, дорогой, как я рада вас видеть и как я рада это слышать!
Лео поклонился, как паж. Улыбаясь.
— Неужели вы правда вампир, мессир? — спросил Рошер, на всякий случай отступая на шажок назад. — Когда вы превратились, я думал, что с ума сошёл.
— Я правда вампир, граф, — ласково сказал Лео. — Я вижу, вы взяли себя в руки. Это хорошо. Вы все держитесь хорошо, друзья. Ваш союз чуть-чуть прибавит вам сил… и, надеюсь, вас защитит судьба. Но кое-что вам обязательно нужно иметь в виду. Боюсь, нынешняя поездка на море может оказаться несколько… необычной.
— Из-за того, что с нами Валиен? — спросил Лэрик.
— Валиен создаёт дополнительные шансы, — сказал Лео. — Он будет видеть то, чего не видите вы. Но то, что Гетвуд Заозерный — вернейший союзник вашего отца, или, правильнее сказать, вернейший вассал Святой Земли, и вам должно быть очевидно.
— Это да, — сказала Глейза. — Отца дядюшка Гетвуд очень хотел видеть. Замучил телеграммами и письмами.
— Хочет каплю благодати, — кивнул Лео. — Вы ведь знаете, леди Глейза, что король Гетвуд подавал Иерарху прошение о разрешении брака между вами и принцем Рэнгом Заозерным?
Глейза дёрнула плечом.
— Иерарх не разрешил, я не хочу, я уже замужем, что ещё…
— Просто держите в уме, — сказал Лео. — А вы, — повернулся он к Рошеру, — будьте предельно осторожны, дорогой граф. Валиен, тетради Сэдрика при тебе?
Я с готовностью расстегнул пиджак. Лео протянул руку — и я подал ему тетради. Он листанул, просматривая, и открыл.
— Взгляни.
— «Щиты от яда»⁈
— И сюда.
— «Защита от направленного проклятия»… Ты думаешь…
— Я ничего не думаю, — сказал Лео и вернул мне тетради. — Просто показываю, чему ты должен научиться раньше всего и перво-наперво… И вот что. Твой отец хотел передать тебе со мной свой жертвенный нож, но я отказался передавать. У тебя есть свой.
— Мой? Жертвенный нож? — я что-то обалдевал всё больше.
— Здесь, — Лео указал на мой карман, и я вынул скальпель, завёрнутый в носовой платок.
Почему-то славно его рукоять в ладонь легла. Даже тепло по руке пошло — будто Дару нравилось. Моя команда наблюдала, будто за спектаклем каким-то.
— А почему этот старый скальпель лучше, чем нож Шельда? — спросил Лэрик. — Вообще скальпель не очень удобная штука, по-моему…
— Сними платок, Валиен, — сказал Лео.
Я снял. Провёл пальцем по лезвию. Почувствовал, что Дару прямо сильно нравился этот скальпель, до удивления. Понял: резать им — правильно и хорошо.
— Чувствуешь, не так ли? — Лео тоже коснулся лезвия пальцем, и оно снова на миг вспыхнуло тёплым красным светом. Светом моей крови, понял я. — Это скальпель Марбелла, — сказал Лео. — И Сэдрик тоже держал его в руках. А ещё мы с тобой оставили на нём след обмена Силой. Хороший инструмент. Постарайся его сберечь.
Я кивнул и хотел снова завернуть скальпель в платок, но Лео протянул мне плоские ножны из тёмной кожи.
— Платок ненадёжен. А вот в этих ножнах когда-то носил стилет Марбелл. Не думаю, что на них след его Дара, но они удобны.
Удобны, правда.
— Некромант не ходит без ножа, — сказал Лео. — Большая часть обрядов творится через кровь и боль. Не забывай. А вот это я взял для тебя у Шельда. Это будет хорошо, мне кажется.
Он вынул что-то маленькое, поправил мои волосы — и накинул на мою шею тонкую тёмную цепочку. Первая-то мысль у меня была, что это амулет какой-то… ведьмовской… ну а как? — но вот нет! Я взял подвеску в руки — и меня так отпустило славно.
Мир на душу сошёл. Вот правда.
Это было очень-очень старое Око Господа. Я даже не представляю себе, насколько древнее: серебро совсем почернело, зрачок — из седой зеленоватой бирюзы, а сама форма… я только в Историческом музее видел что-то в этом роде. Чуть не времён чуда с нерукотворным образом.
Моё Око у меня с шеи законоучитель содрал, тогда ещё. Чуть не удушил меня цепочкой, порвалась на моё счастье. И оно теперь пропало, конечно… Как это Шельд угадал, что я без защиты, да? Почувствовал…
Я поднял взгляд на Лео.
— Да, — сказал Лео. — Вещица фамильная. Принадлежала, как говорят, родоначальнику дома Лунных Снов… только уже много лет хранилась в семейном сейфе, Валиен. Я думаю, предки Шельда и позабыли про это Око… а сам Шельд вспомнил, потому что у него какие-то особо сложные и странные отношения с Господом. Благословлять тебя он не посмел, но передаёт тебе пожелание удачи. Удачи… в его духе. Большее, что может желать человек без судьбы.
У меня прямо горло перехватило. И моя компания смотрела понимающе.
— Надо же, — сказал Лэрик. — Оказывается, Шельд не настолько ведьмак, как можно подумать, да?
— Настолько, — сказал я. — Просто… он сильно лучше прочих.
— Отвлекитесь от Ока, мессиры и леди, — сказал Лео. — Мне нужно успеть рассказать тебе хотя бы самое необходимое, Валиен. Ты хорошо помнишь молитву, которая отпускает духа на лоно Господне?
— Конечно! — удивился я. — После слов: «И раскрой небеса» — надо вставить: «И освободи бедную душу от наброшенных пут, и исцели от нанесённых ран, и дай силы преодолеть и злую волю, и козни ада, и удары предательские». Я не забуду, ты не думай.
— Я не думаю, что ты забудешь, — как-то грустно и странно сказал Лео. — Я хочу, чтобы ты запомнил ещё один вариант. Формулу, которой можно отпустить вампира.
Ну вот как гром среди ясного неба!
— Ты что⁈ — заорал я. — Не тебя же⁈
И, кажется, все ровно это и подумали. А Лео улыбнулся.
— Ну что ты, Валиен… не меня, конечно. Просто… всякое может случиться. Понимаешь, Сумерки Заозерья закрыты от меня. Я спрашивал у Оуэра… и наш милый страж в своей неповторимой манере сказал, что не ходит туда, потому что там противно. И я не понимаю, почему Оуэру противно в Сумерках. Вообще-то он обычно любит общество вампиров.
— Говорят, — сказал Лэрик, — что можно уложить вампира, если отрубить ему голову могильным заступом.
Лео неожиданно хихикнул.
— Это правда, принц, — сказал он. — Вся беда в том, что могильного заступа запросто может не оказаться под рукой. Не такая уж это распространённая вещь… вдобавок я тяжело себе представляю вампира, который будет стоять и смотреть, как вы убиваете его лопатой.
Теперь уже улыбались все.
— Немного серьёзнее, мессиры, — сказал Лео. — Запоминай, Валиен. После слов «и раскрой небеса» ты скажешь: «И верни душу сию из Сумерек в мир сей, проводив дорогами смертных». Проще, да?
Я кивнул.
— Ну вот, — удовлетворённо сказал Лео. — А дальше Господь разберётся, что делать с этой душой…
— А Шельд мне говорил, что вампирам можно верить в любом случае, — сказал я. — Что дети ночи как вестники Божьи…
Лео вздохнул — и я снова увидел, как тень проходит по его лунному лицу.
— Отчасти… отчасти Шельд прав… — медленно сказал он. Мне показалось, что ему тяжело говорить. То ли больно, то ли даже стыдно. — Мы служим Предопределённости, это верно… И всё-таки… случается… как и среди людей. К сожалению. Редко, но… Поэтому, на всякий случай, пожалуйста, не забывай эту формулу.
Не знаю, как другим, а мне стало очень не по себе. Будто холодом подуло. Потому что мне уже казалось, что дружить с вампирами — совершенно правильно, природно правильно… Огорчило это меня и даже испугало.
— Пойми правильно, Валиен, — продолжал Лео. — Позвать меня в зеркало из Заозерья ты, скорее всего, не сможешь. Мне представляется, что зеркала там закрыты, но и открытое… видишь ли, мы, вампиры, принадлежим земле, в которой лежат наши тела. Это нечто вроде сумеречной присяги… и без приглашения мы не пересекаем границ. А приглашать меня в Заозерье местный клан не спешит. Честно говоря, я даже не знаю их Князя… Лэндел, Князь Девятиозерский, тоже разговаривал со мной лишь несколько раз и был любезен ровно настолько, чтобы не рычать сквозь зубы. Сумерки Озёрных королевств не слишком почтительны с Сумерками Святой Земли… и мне это кажется странным.
— Ну… они же нам чужие, ты говоришь сам… — сказал я, и вдруг меня осенило. — А остальные? Ну вот взять перелесцев… Ты перелесского Князя знаешь?
Лео улыбнулся:
— Замечательный мальчик. Совсем юный, очень светлый, очень сильный. И его клан очень юный, там много совсем молодых вампиров. После Войны с адом они многих потеряли… тяжёлая история была. Именно оттуда несколько вампиров ушли… в ад ли, в небытие ли, в какое-то иное ли место… именно они превратились в опасную нежить. Но именно в Перелесье сейчас до изумления светлые Сумерки, а где беглецы, я не знаю.
Я даже растерялся немного. Звучало как-то не слишком…
— А в Прибережье? — спросил я. — Знаешь?
— Там старый, — сказал Лео. — Очень. Один из самых старших на Великом Севере, суров… грозен, как языческое морское божество. С ним и с междугорцем я близко не общаюсь. С Оскаром Междугорским когда-то в незапамятные времена, как я слышал, дружила Княгиня Зельда… но я не рискую. У меня и моего крохотного клана — горстки уцелевших — слишком мало сил. Кто знает, как к нам отнесётся эта… стихия… тем более, что я слышал: адмирал Олгрен Прибережский не просто общается с королевой Виллеминой, а считает себя её… о, не подданным, конечно… но, возможно, рыцарем… Впрочем, не об этом разговор. Если вдруг… допустим, хоть я и не уверен, что это вообще возможно, но если вдруг судьба сведёт тебя с Клиссой Приморской — не сомневайся. Она светлая Княгиня, не очень стара и добрый товарищ мне.
— Ясно, — сказал я, хотя намного яснее мне не стало.
А ещё я теперь думал, что в Прибережье всё-таки страшноватые вампиры. «Суров, грозное языческое божество» — это о симпатичном человеке не особо скажешь.
А Лео смотрел на меня и на мою команду грустно, грустно и как-то… я вдруг вспомнил сон, где он заглядывал в окно замка Шельда — и капля крови стекала по его щеке, как слеза.
— Ты же не хочешь, чтобы мы уезжали? — спросил я. — Тревожишься за нас?
Лео вздохнул только.
— А остаться…
Лео обвёл команду печальным взглядом — и тронул мою щёку. Обжигающий, ледяной, блаженный холод, который сразу уходит внутрь, впитывается в жар.
— Если вы останетесь здесь, — сказал он медленно, — тебя убьют в ближайшие дни, Валиен. А их высочества будут… не важно. Уже не будут. Завтра вы будете в пути. Мы спасаем тебя, Валиен… даём их высочествам вздохнуть… но не пришлось бы обменять твою жизнь на жизнь графа Рошера. Присматривайте за ним, друзья мои. Граф Рошер — самый уязвимый из всех. Не забывайте.
На этих словах мои августейшие обняли Рошера, смутившегося до вишнёвого цвета — Глейза слева, Лэрик справа. И Лэрик сказал:
— Кто будет обижать сюпруга, будет иметь дело со мной. И со злой старшей, что гораздо страшнее.
И Глейза хихикнула.
А я на них смотрел — и мне было пронзительно жутко.
— Мне нужно уходить, — сказал Лео. — Мне жаль, отчаянно жаль. Мне полагалось бы сидеть с вами всю ночь. Учить вас истории и политике, рассказывать то, о чём молчат живые. Учить тебя, Валиен. Но у меня нет времени… и у тебя нет времени.
— Лео, — еле выговорил я, — это ничего… мы вот вернёмся и будем сидеть по ночам. Ты… отцу скажи, что я ему желаю удачи… и пусть он маме скажет, что ей тоже…
Лео кивнул и повернулся к окну — и в этот момент его окликнул Лэрик.
— Мессир Лео, — сказал он, — есть вопросик. Важный.
— Да, принц, — чуть улыбнулся Лео. — Отвечу, если смогу.
Лэрик вдохнул, будто набирался храбрости. Выглядел прямо отчаянно, взвинченно и отчаянно.
— Так вот… — еле выговорил, что-то ему сильно мешало. — Нас, значит, четверо… и мы, значит, драпаем. Но у нас ведь, получается, есть цель… если нас судьба ведёт… ну, она же к чему-то ведёт, да? А мы даже шкурки собственные не факт что спасём… и мы не знаем, куда нас ведёт… как же так?
Лео поклонился ему. Не просто обозначил поклон — а прямо правильно. Как принцу, как паж.
— Ваше прекраснейшее высочество, — сказал он тепло и печально, — цель прежняя. Закрыть дыру в ад. Вы же знаете, дорогой принц. И вы, несомненно, понимаете: ваша неудача или частичная удача будет означать много лет ада… чтобы потом кто-то пришёл снова. Потому что чем больше власти будет у ада, тем тяжелее людям будет его остановить. Вам будет тяжелее, чем друзьям Эральда. Вашим потомкам — ещё тяжелее. Это всё, что я могу вам сказать. Но чтобы хоть попытаться, вам нужно выжить, верно?
Лэрик кивнул. Бледный был в жёлтом электрическом свете — глаза казались совсем тёмными и синяки их обвели в одночасье. А у Глейзы в глазах слёзы — но не вытекают, и Рошер её обнял. Испуганные детки, подумал я. И я такой же.
— Простите, — сказал Лео. — Вы хотели знать. А я помогу чем смогу. Я тоже желаю вам удачи.
И растворился в лунном сиянии, и обернулся маленькой совой. Мы с Глейзой ей окно открыли.
И ещё долго смотрели в холодное тёмное небо. Даже после того, как сова пропала в темноте
Сэдрик смотрел на меня и щурился. То ли зло, то ли раздражённо.
— Я правда не помню, — сказал я виновато. — Я то ли прогулял, то ли что…
— Потомки… — фыркнул Сэдрик, как кот. — Глаз Бури: знак «Око», круглые скобки. Взгляд в Бездну: знак «Око» и две стрелки, вверх и вниз. Тебе и алхимию нужно учить, умник.
— Ага, — сказал я. — Спасибо.
Сэдрик дёрнул плечом и отмахнулся.
— Работай. Потом обсудим. А обычный щит чертят как все розы, что ж сложного…
Не успел он договорить: меня тряхнули за плечо. И я глаза открыл, их резало, спать хотелось дичайше.
И я прям думал, что сейчас Сэдрика увижу, такой достоверный был сон, реалистичный такой. Но меня встряхнул Лэрик:
— Отец пришёл.
Вот когда я подскочил, как ошпаренный. Потому что — таки да, в нашей каморке горел свет, а на облезлом стуле сидел король.
Кеннет собственной персоной. В широкой рубашке и жилете, с грустной рассеянной улыбочкой. И его сзади обнимала за шею Глейза, ласкалась. И Лэрик подошёл.
А Рошер сидел на диване с таким же, подозреваю, обалдевшим видом, как и у меня.
А король сказал мне:
— Ты всю ночь не спал? Читал в этом кресле?
— Ага, — сказал я. — Простите, государь, всё я проспал… как-то случайно задремал.
Одна тетрадка упала на пол, я её поднял и совсем смутился, потому что, наверное, не по этикету.
— Это ведь… — начал Кеннет и подзамялся как-то. Слово выбирал. Выбрал. — Это конспекты по всякой оккультной всячине?
— По защите, — сказал я. Окончательно проснулся. — По оккультной защите, государь.
— Прекрасно, — сказал Кеннет. — Я очень рад, что ты тоже едешь, Валиен. Завтракать будете в поезде, дети. Приводите себя в порядок и спускайтесь, мамочка и Ильсора уже в Гиацинтовой гостиной.
— Наши дела что, совсем плохи? — спросила Глейза как всхлипнула.
— Смотря чьи, — сказал король. — И — нет, не совсем, звезда моя. Просто нам не нужны конфликты.
— Ты не сказал «злая», — Глейза так его и обнимала. Я так понял, ей очень сильно хотелось за него держаться, как мне за Шельда… просто девочкам легче это себе позволить.
— Злая, злая звезда моя, — очень нежно сказал Кеннет. — Зубки выбьем у гадов, ребята, и сожрать то, что они уже себе наметили, не дадим. Думаю, спасём не только Валиена — многих… и всё равно я боюсь за вас. Боюсь, что делаю ошибку. Новости из Заозерья мне не нравятся…
— Вроде они наши родственники, — хмуро сказал Лэрик. — Дядька Гетвуд вроде ничего такой…
— Сегодня утром уже дал телеграмму, — сказал Кеннет. — Что ждёт сестру и её детей и будет им рад… и про то, какая у них стоит мягкая погода… Да, ничего такой, ты прав, заяц. Просто время не слишком благоприятное для королей. Всё. Вам пора, мои дорогие.
И встал. И мы — я снова засунул тетрадки под ремень — вместе с Кеннетом спустились в зал Алвина. Оттуда разбежались.
Плеснуть воды в лицо, почистить зубы — Лэрик дал запечатанную патентованную зубную щётку и буркнул, что десяток таких же упакован. Причесаться — больше пятернёй. Влезть в костюмы, которые для нас приготовили.
Уже не мой костюм, а тот, что камергер Лэрика приготовил. Белый, как у августейших. Странный такой символ.
Спустились мы раньше, чем Глейза с Рошером. Гиацинтовая гостиная в электрическом свете выглядела лиловой и голубой грёзой в зеркалах и волнах шёлка, Вирелла и Ильсора впрямь оказались уже там и довольно нетерпеливо ждали. Королева была сильно не в духе, зато Ильсора как-то взвинченно весела.
— Вот бы ещё старшая чуть живее прихорашивалась, — хихикнула Ильсора почти беззлобно. — Ненавижу ждать!
— Хочешь скорее уехать? — спросил Лэрик.
— Ох, ну что ж ты такой мрачный всегда? Представь, ведь скоро будем на море! — искренне сияла ведь… надо же… — Я обожаю море! Тётя Лигна передавала, что вода ещё совсем тёплая.
— И розы снова цветут, ага, — буркнул Лэрик.
— Лэрик, ты можешь не злиться хоть полчаса⁈ — возмутилась королева.
— Старшая, где ты… — пробормотал Лэрик себе под нос.
Вот тут-то они и влетели в гостиную: Глейза, прекрасная, как Божий вестник, Рошер в парадной форме и Кеннет, который таки надел пиджак и даже повязал галстук.
— Они поразительно бесцеремонны, — тут же выдала Вирелла. — Кеннет, ты им слишком много позволяешь. Если бы они спали ночью, как все нормальные люди, а не просидели бы до рассвета на чердаке…
Кеннет, подойдя, поцеловал её в переносицу.
— Это ничего, мамочка. Они ещё дети, им нравятся всякие тайные укрытия в неожиданных местах… Не помнишь ли, как мы с тобой прятались от всего света в старой беседке?
Королева разжалась и даже чуть улыбнулась.
— Мне просто жаль, — сказала она, и Кеннет поцеловал её ещё раз.
— Тебе жаль уезжать без меня. Я тебе обещаю: я приеду, как только смогу, мамочка. У меня слишком много дел. И скажи, пожалуйста, нашему милому Гетвуду, что я просто мечтаю вместе с ним ловить рыбу с его чудесной яхты. Солнечные Воды, Солнечные Воды… — и вздохнул легко. — Пойдём, моя дорогая. Идёмте, дети.
Мы пошли.
На дворе стояло такое тёмное утро, что ещё казалось ночью — но горели все фонари и фары моторов. Гвардейский караул, дворцовая прислуга — и никого больше не было, ни одного светского упыря. Похоже, их о времени нашего отъезда не предупредили — и дельно.
Зато неизменные хлыщи со светописцами сняли на карточки, как Кеннет на прощанье обнимает королеву и как мы садимся в мотор. Чтобы в газетах сообщить… когда мы уже уедем.
И мы вчетвером снова впихнулись в один мотор. Рошер сел на переднее сиденье, чтобы было просторнее. И всё, моторы отчалили — но меня жгло смешанное с Даром предчувствие, что мы не на воле ещё.
— Надо было хоть молока выпить стакан, — сказал Лэрик, когда отъехали.
— В поезде, — сказала Глейза. — Скорее бы, скорее!
Теперь между мной и ею Рошера-то не было… благодать стояла вокруг неё звёздным туманом, благодать и млечное нежное тепло её тела, и я мысленно взмолился: Господи, не дай моей несчастной крыше слететь вместе с гвоздями, я в случае чего буду хуже, чем Рошер!
От молитвы немного прояснилось: я начал понимать что-то.
И меня прямо дёрнуло от слов Кеннета про время, недоброе для королей. Так ведь он сказал, да? Не то, чтоб «недоброе для меня» или «плохое для Лэрика». Прям вот: для королей вообще.
Для западных, надо думать королей?
Восточные короли, если верить их газетам, не особо страдают.
Но готовят ли войну, вот что?
Можно, чтобы не было войны, а? Пожалуйста…
Лэрик мне сказал:
— Ничего, не нервничай. Уже почти.
— Я сам вижу, что почти, — сказал я. — А что может быть потом, ты понимаешь?
— Потом и обсудим, — сказала Глейза.
Я заткнулся. Всё верно.
А город как раз просыпался — и мне было время идти в школу, и работяги шли на заводы, а служащие — в конторы, и горели фонари, было многолюдно и звенели трамваи. И нас пропускали — белый королевский кортеж, жандармы, охрана…
Вокзал тоже оцепили жандармы — и там толпа стояла. Я подумал, что кто-то, наверное, школу тут прогуливает, а кто-то на работу опаздывает, потому что надеется на капельку благодати… и подумал, что сам-то не ловил эти капли, даже в голову не приходило, а другие вот… но не успел додумать до вывода.
Моторы встали под козырьком вокзала, мы вышли — и я удивился, как внутри пустынно. Для нас тут устроили это безлюдье, наверное, и утренние поезда отменили — и мне снова стало неловко. Всё-таки августейшие и высший свет сильно спокойнее относятся к тому, что кому-то там, ниже статусным этажом, доставляют неудобства… мои августейшие вообще не заметили, они торопились.
Королевский экстренный поезд, хорошенький, как игрушка, сияющий свежим лаком, в гербовых щитах с Сердцем и Розой под золотой короной, стоял у перрона, и гвардейцы — вдоль него, в карауле, и проводники в лиловом и золотом, тоже экстренные… я успел заметить, как лиловые и золотые железнодорожные грузчики заканчивают погрузку каких-то тюков и коробок. Багаж королевской семьи, не иначе.
А мои августейшие всё ускоряли шаги, и Рошер за ними, и я уже почти бежал, и даже королева шла быстрее — и наши сопровождающие невольно перешли на трусцу. Это, наверное, со стороны выглядело смешно, но когда Лэрик запрыгнул на площадку вагонного тамбура, у меня камень свалился с души.
Мы с Рошером подали руки Глейзе, и она впорхнула, как птичка. Ильсора немедленно тоже протянула руки — мы подхватили и её. А следом протянула руки запыхавшаяся королева — она была не такая уж всё-таки и птичка, но мы и ей помогли подняться на подножку. И вот в этот-то момент на перроне появились какие-то…
Тоже ведь почти бежали. Трое в белых мундирах Псов Господних, один — какой-то серьёзный чин в клире, издали мне показалось, что не Преподобный даже, а целый Преосвященный.
— Государыня! — завопил Преосвященный на весь перрон, так что громыхнуло эхо.
Вирелла толкнула меня в вагон — от неожиданности я аж сделал несколько шагов — и распахнула вагонную дверь.
— Что вам надо, Преосвященный Тэгл⁈ — рявкнула она так же громко, но гораздо, гораздо суровее. — Как вы, духовный отец наш, можете, потеряв стыд…
— Государыня, клир меня уполномочил… — подбегая и тоже запыхавшись, выпалил Преосвященный.
— Стыдитесь, отец Тэгл! — припечатала Вирелла. — Бегаете по перрону, как мальчишка, вопите, как нетрезвый извозчик… клир уполномочил… да если бы в клире знали о том, как безобразно, как неприлично вы себя ведёте — святые люди точно нашли бы другого уполномоченного!
— Валиен, — здорово растеряв уверенность в себе, сказал Тэгл. — Из дома Лунных Снов.
— Что «Валиен»? — продолжала нажимать королева. — Что непонятно с Валиеном? Вы из-за него смеете нас задерживать?
— Так ведь клир, — заикнулся Тэгл.
— Я ознакомилась бы с запиской от Святейшего отца, — с любезностью, какой и идиота не обмануть, сказала Вирелла и, видимо, пронаблюдала за тем, как у Тэгла вытянулось лицо. — О! Так это не по личному приказу Иерарха? Вы просто так нас задерживаете⁈ Из-за какой-то блажи⁈ И я ещё разберусь, чья это блажь!
Тэгл попытался что-то сказать, но Вирелла оборвала его:
— Подите прочь! Я сама напишу Иерарху! Возмутительно!
И с грохотом захлопнула вагонную дверь. Я услышал звонок вокзального колокола, крик проводника: «Готово!» — и свист паровоза. Вагон дёрнулся и двинулся от перрона.
А королева повернулась к нам с Рошером. Мы так и стояли в коридоре позади неё.
— Какой-то ты бледненький, Валиен, — усмехнулась она и ущипнула меня за щёку. — Вот до чего доводят бессонные ночи в твоём возрасте. Пойдёмте в столовую, дети. Надо хотя бы молока вам дать, пока эти бездельники готовят завтрак.
И торжественно проплыла мимо нас.
Ушла в купе, задвинула дверцу — только тут мы и переглянулись с Рошером. И Рошер мне улыбнулся чуть-чуть.
— Я думал, хана мне, — сказал я тихонько.
Рошер мотнул головой:
— Я бы, наверное, стал драться. Или скандалить.
— С Преосвященным? Брось, мне просто надо сказать спасибо государыне. Не ожидал.
Рошер улыбнулся заметнее:
— Ильсора накрутила, да нет вопросов! Конфетку вчера обидела… потому что ты с нами сидишь. Понравился малютке… а мамочка решила ей оставить игрушку. Должен же ты чувствовать какую-никакую благодарность…
Из купе впереди высунулся Лэрик и махнул рукой:
— Ну что вы там стоите⁈
А когда мы подошли, они меня обняли. Лэрик и Глейза. Просто вот крепко обняли, будто удержать хотели — я почувствовал, как они перепугались. Но я чуть не рехнулся от волны благодати.
Столько любви мне было просто не вместить. Я в этот миг любил весь Божий мир, а августейших просто обожал, и вдобавок мне стоило чудовищного труда не поцеловать Глейзу в щёку, которая была невероятно рядом с моими губами.
Я остановился только потому что понял: поцелую — и этот поцелуй всю жизнь меня будет преследовать, как навязчивая идея. А мне уже и так хватило сильных чувств.
Чутьё мне подсказывало, что надо рассердиться. Но я ж не мог сердиться на августейших! Гадом гадским надо быть, чтобы сердиться на них за то, что они, видимо, всё это в окно пронаблюдали и перепугались до смерти…
Спас положение Рошер.
— Вы что делаете⁈ — возмутился он. — Отпустите его сейчас же! У него и так уже лицо, как у обнюханного!
Августейшие поняли и шарахнулись, а я целый миг жутко жалел, что они шарахнулись. Видимо, это у меня тоже на лице было написано, потому что они сделались растерянные и виноватые.
— Мы случайно, — сказал Лэрик. — Перетрусили за тебя просто.
А Рошер съехидничал:
— Валиен, ты в следующий раз Лэрика поцелуй, чтоб не трусил.
Глейза прыснула. Лэрик показал Рошеру кулак:
— Сюпругов не спрашивали.
— А в чём он не прав? — сказал я так весело, как смог, и подумал: вот да, лучше Лэрика. Безопаснее.
Насмешили августейших — и напряжение спало. Но выводы я сделал и не так чтобы уж очень приятные. А Рошера теперь понимал просто замечательно.
И ещё кое-что понимал. Только мне нужно было обязательно додумать это до конца. Сейчас помешали: Ильсора, очень весёлая, позвала:
— Кто там молока хотел?
Конечно, королевский экстренный поезд ничего общего с обычными не имел. Даже с тем мягким вагоном, в котором отчим ездил в Предгорья — нет, я не ездил, но мы с мамой его провожали. Тогда мне показалось, что шик-шик… а сейчас… ну, я уже вообще хорошо понимал, что тот шик — на таких высотах не шик, так.
Почти нищета.
И столовая в вагоне, куда нас Ильсора позвала, такая же очаровательная была, как и любая столовая во дворце. И молоко мне дали в стакане из тончайшего стекла, в морозных каких-то узорах, как из инея… А мне всё хотелось в вагонное окно смотреть, а не на окружающую прелесть.
Ну вот. Удрали. И столица медленно уплывает назад, а впереди мокрые леса, холодный серый беспросвет в тяжёлых осенних туманах… а где-то ещё дальше — весёлый тёплый юг, море — Солнечные Воды… а в столице остались отец, мама и король, о котором почему-то теперь думается как о ком-то своём.
Каково-то им будет…
Впрочем, здесь у нас тоже ведь не всё выстраивалось идеально. Хотя бы потому что королева ворчала, Ильсора очень веселилась, а у августейших снова сделались отрешённые усталые лица.
— И зачем это всё понадобилось? — возмущалась Вирелла. — Заставили меня нестись сломя голову… этот отъезд ни свет, ни заря… Надо было осадить этих паршивцев из клира ещё вчера! Кеннету давно надо было объясниться с Святейшим отцом насчёт нашей свиты… Это вообще не их дело! Даже если Шельд не так безупречен в нравственном смысле… но ведь он же тебя усыновил, это должно было снять все претензии! Глейза, дорогая, ты ведёшь себя просто непристойно!
Глейза сделала попытку подремать, положив голову Рошеру на плечо — и просыпаться ей явно было мучительно.
— Мамочка, — заикнулся Рошер, — она очень дурно спала сегодня…
— Для сна существует ночь! — отрезала королева.
И Ильсора улыбнулась тихонько, а Лэрик проснулся и начал закипать. Я понял, что моя очередь пытаться что-то предпринять.
— Я вас не поблагодарил, государыня, — сказал я. — Простите, пожалуйста, я растерялся просто. На самом деле, я очень сильно благодарен. Потому что тут не в отце дело… меня могли бы и сослать.
И у Виреллы тут же сделалась такая же лукавая мина, как тогда, во дворце, когда она узнала про роман Шельда с мамой.
— Вот как? — спросила она весело. — На твоей душе, значит, страшные злодеяния?
— Нет, — сказал я. — Но я ведь некромант, а мама скрывала. Узнал законоучитель… В общем, если бы отец не вмешался, был бы очень большой скандал. А у отца в клире, наверное, недоброжелатели есть.
— Мою свиту, значит, втягивают в эти дурацкие политические игры! — возмутилась королева, но её глаза вспыхнули любопытством и азартом. — Святые люди… хуже пауков в банке! Ничего, я с ними разберусь ещё!
— Простите, государыня, — сказал я и попытался ухмыльнуться. — Так вышло.
— Пустое, — улыбнулась Вирелла. — Так случается.
Августейшие смотрели на меня потрясённо. А мне вдруг пришла в голову совершенно безумная идея.
— Государыня, — сказал я, — я очень вас прошу не сердиться на принца Лэрика и леди Глейзу. Это я виноват, что они засыпают на ходу. Мы просто… ну, видите ли, я всю ночь рассказывал всякое… забавное… мы случайно засиделись на чердаке, правда…
Теперь уже и у Рошера сделался потрясённый вид. Зато Вирелла вся осветилась и приподняла брови — этак изумлённо-доброжелательно.
— Такие интересные истории?
Я пожал плечами.
— Ну… так… обычные, в общем, истории. Я же всю жизнь прожил в городе, не бывал в высшем обществе… ну вот, в городе всё немного не так… и я рассказывал… про школьные дела, про всякое… им было интересно…
Вирелла пригрозила мне пальцем:
— Вот, значит, какой ты! Умеешь рассказывать истории? Неужели в нашем кружке появился будущий сочинитель? Флент из дома Вешних Бурь?
Ильсора захлопала в ладоши. Я чуть не подавился.
— Да что вы, государыня! Где я, а где Флент… я так… просто байки…
Рошер смотрел на меня во все глаза — и я тихонько ткнул его кулаком под столом, а Глейзе с Лэриком подмигнул, когда королева потянулась за печеньем.
— Мама… — сказала Глейза и зевнула. — Я вправду сейчас засну.
Я украдкой показал ей два пальца: «душой и телом с тобой».
— Ах, да идите же к себе в купе! — сказала Вирелла с досадой. — А мы устроим свой маленький кружок, не так ли?
Я обещал защищать августейших, напомнил я себе и с энтузиазмом согласился:
— Конечно, государыня, конечно! Рошер, проводи мессира и леди отдохнуть, ладно? Я тут останусь.
Глейза посмотрела на меня так, что я чуть не умер от счастья, а Лэрик прижал ладонь к груди: «Государь не забудет твоих заслуг». Рошер увёл их из столовой, а я подумал, что благородные жертвы представлял себе как-то иначе.
Но делать было нечего — и я начал.
Господи Вседержитель, прости мне: в конце концов, королева сама назвала меня Флентом. И я подумал: сочинитель так сочинитель. Будет вам беллетристика, ваше величество.
Я в жизни так не врал.
Нет, я слегка привирал и августейшим, когда их смешил, но тут же была королева, у королевы имелся свой интерес, и я попытался рассказывать так, чтобы ей было занятно. И ей таки было.
Я рассказал, как тайно любил одну девицу — подразумевая Альсу, но та, из моих рассказок, была куда прекраснее. Я сочинил пару тайных свиданий, потом — как мы смотрели светоленту для взрослых, там нас вместе увидел законоучитель, но мы удрали. Королева и Ильсора слушали с горящими щеками, в полном восторге. Я понял, что вру в правильном направлении, и сочинил, что Манор тоже был влюблён в Альсу, что отец Альсы обещал свернуть ему шею, а Манор поклялся своей банде, что пришибёт меня и пойдёт в ад.
Я слегка обокрал Флента, самую малость — потому что у него было здорово про любовь и соперников, а я в таких вещах не особо смыслил. Хэтрика я тоже чуть-чуть обнёс, потому что тяжело сходу придумывать приключения — но сюжет-то у меня шёл дома, а не на Чёрном Юге, кочевников я заменил бандой Манора, а бродячего факира — нашим учителем священной истории, и никто ничего не заметил.
Я даже увлёкся. Когда я описывал, как шавки Манора подкараулили меня в соседнем квартале, за храмом, и как у меня глаза засветились — сам чувствовал, что прямо хорошо получается, хоть светоленту снимай. Я, главное, понял в тот момент, что смогу при необходимости вот так заливать часами — лишь бы это дало возможность моим ребятам чуть-чуть вздохнуть.
И, кажется, я дал. Королева с неохотой остановила меня только когда пришла её массажистка.
— Не вовремя, — сказала Вирелла с досадой, — но ничего не поделаешь. Массаж мне необходим, иначе моя бедная спина не даст мне спать. Ты до изумления милый собеседник, Валиен. Право, ты впрямь напоминаешь своего отца — он бывает так же очарователен в разговоре.
— Я очень рад, что доставил вам удовольствие, государыня, — сказал я и даже не очень чувствовал себя идиотом.
В конце концов, отец тоже заливал королеве про всякие роковые страсти. Что ж поделать, если ей это нравится… и потом, она же впрямь меня спасла.
И её массажистка мне очень помогла. Я надеялся со спокойной душой удрать к своим, но теперь меня поймала Ильсора.
— Валиен, — сказала она, — стой. Есть разговор.
— Не так резко, леди Ильсора, — сказал я. — Я не убегу. Кто в своём уме будет бегать от благой принцессы, нет таких дураков на свете.
А она подошла так близко, что я попал в облако её благодати, как в электрическое поле: волоски на руках дыбом. Странное, на самом деле, ощущение.
— Будешь за мной ухаживать в Заозерье, хорошо? — выдала она, глядя мне в лицо, очень серьёзно.
— Приказываете, милая леди?
Она нахмурилась и топнула ножкой.
— Ты дурак, Валиен! И бесчувственный! Я же одна! Ко мне кузен Рэнг тут же начнёт вязаться! Глейза-то замуж вышла…
— А, вот как… — я перестал ёрничать сразу. — А вам, значит, принц Рэнг не нравится?
Ильсора на меня уставилась. Маленькая и сердитая, без улыбочек уже.
— Чтоб ты знал, я его просто боюсь! Он страшный! Дядька хороший, а кузен жуткий, — и передёрнулась. — Я обрадовалась, что ты едешь. Подумала, ты будешь ходить со мной, наврём, что ты мой жених.
— Э! — удивился я. — Не круто ли закладываешь, ваше высочество? Я ж незаконнорождённый.
— А заозерцы что, знают? — фыркнула Ильсора. — Мы же никому не скажем! И мама не скажет.
— А прислуга?
Ильсора отмахнулась.
— Если хочешь, я поговорю с мамой, она сама им скажет. Она меня послушает. А прислуге какая разница? Мама на Преосвященного Тэгла даже наругалась из-за тебя, все видели. И ты вообще-то сын Пса, а не какого-нибудь… может, я тебя сама выбрала. Ты же знаешь: принцессы выбирают.
— Ну ладно, — сказал я. — То есть, конечно. Если тебе страшно. Но ты же можешь ходить со всеми…
Ильсора снова фыркнула.
— Что я с ними не видела… Лэрик вредный, Глейза скучная! И то, что мне интересно, им не интересно.
— А что тебе интересно, леди? — спросил я, хотя примерно знал, что услышу.
— Романы, — сказала Ильсора несколько даже кокетливо. — Я люблю читать… про любовь… А ещё история костюма, танцы… Что, я священной историей должна интересоваться обязательно? Или алхимией? Я же девочка…
Я слушал и думал.
— Ну что ты молчишь? — возмутилась Ильсора.
— Я не молчу, — сказал я. — Ты моя принцесса… в смысле, ты дочь моего государя, так что я буду тебя охранять, конечно. От кузена Рэнга в том числе. Но вообще-то я охраняю всех, понимаешь?
Ильсора вздохнула.
— Хорошо, — сказала она. — Тогда давай заключим договор. Я буду маму убалтывать, чтобы она Глейзу не пилила, а ты будешь делать, что я скажу, когда понадобится. Если со мной идти понадобится — пойдёшь. Это честно?
— Честно, — сказал я. Я впрямь так думал. — Если Глейзе будет легче, я согласен.
Ильсора надула губки.
— Что она вам всем далась… она же злая!
— А ты добрая?
Вздохнула. Сокрушённо.
— Наверное, и я злая. Но ведь все же раздражают… смотрят телячьими глазами, слюной капают… С тобой хоть разговаривать можно… и не стыдно врать, что ты мой жених. Хоть бы уже правда замуж скорее выйти! Знаешь, как всё надоело! Вот Глейза вышла замуж — от неё отстали. А ко мне теперь все цепляются…
Ей-то тоже не сладко, подумал я. Ещё хорошо держится.
И сказал:
— Договорились, леди Ильсора. Ври, что я твой жених. Я тебя прикрою.
— Отлично! — выпалила Ильсора и, прежде чем я как-то шевельнулся, обняла меня за шею и поцеловала в угол губ.
Я ещё успел подумать, что правильно не стал целовать Глейзу — а через миг благодать меня накрыла волной, каким-то колючим, как шипучка, светлым и весёлым блаженством. И кинуло в жар. И вообще.
А Ильсора хихикнула и сделала движение, будто хочет ещё раз меня поцеловать. И я её обнял совершенно против воли, меня так занесло, что я совершенно не по-дружески её обнял — и каким-то последним усилием заставил себя сказать:
— Мы сейчас ведь прямо тут… в коридоре… и меня прибьют тут же…
— Бах! — снова хихикнула Ильсора и выстрелила мне в лоб из указательного пальца.
Это меня и спасло: со мной случился приступ дикого хохота.
Я ржал до слёз, согнулся пополам, ржал так, как никогда вообще, я попытался вдохнуть, Ильсора хлестнула меня по щеке ладонью — это почему-то было ещё смешнее, я прислонился к стене и задыхался от смеха. Никак не мог остановиться.
Меня спас Рошер — просто услышал и вышел.
Я увидел его — и немного успокоился. Так, стоял и всхлипывал. И боялся что-нибудь сказать, потому что понимал: чуть что — подохну просто со смеху.
Рошер обнял меня за плечо, я к нему привалился и почувствовал, что успокаиваюсь мало-помалу.
— Ты зачем же это делаешь, малюточка? — сказал Рошер укоризненно. — Ты же знаешь!
— Я просто проверить, — сказала Ильсора то ли сердито, то ли почти даже одобрительно. — Мы с Валиеном договорились, что он меня прикроет там, на Золотом мысу… и всё. Должна же я была убедиться, что он слюни не распустит…
— Я — только руки… — ляпнул я и снова закатился.
И Ильсора прыснула:
— Ну он забавный, да?
— Успокойся, Валиен, всё, — тихонько сказал Рошер.
Я выдохнул.
— Спасибо. Ты помог прям.
— Пойдём в купе, — сказал Рошер. — Попьёшь водички, станет полегче, — и обернулся к Ильсоре: — Это, конечно, действенно… но ты же знаешь, малюточка, что нам не так просто справляться.
— Знаешь, — сказала Ильсора, — я уже два раза попадалась. Когда сначала кажется, что всё ничего, а потом начинаются всякие сопли… мерзость. А я должна понимать, с кем имею дело.
— Ты же знаешь, что он наш друг, — сказал Рошер.
— Может, и ваш, — сказала Ильсора и сморщила нос. — Но пока не мой… а вообще он очень ничего. Обычно бывает сильно хуже.
— Ему отдышаться надо, — сказал Рошер.
Ильсора пожала плечиками и улетела в купе королевы.
— Ну что, — сказал мне Рошер, — жив?
Я мотнул головой. Приходил в себя потихоньку.
— Ну, так… почти. Но понял намного больше. Как ты вообще жив-то остался, сюпруг?
— На меня по-другому действует, — грустно сказал Рошер. — У меня что-то вроде молитвенного экстаза случилось. До слёз. Тебе повезло ещё.
— До сих пор рыдаешь? — спросил я. Очень ему сочувствовал.
— Уже нет, — Рошер улыбнулся. — Научился смеяться, очень отпускает. Тот мордобой на чердаке помог сильно. Но сначала было… сложно… и конфетка злилась. А сделать с собой ничего не мог. Но… ты понимаешь.
— Я понимаю, — сказал я. — Не любить вообще невозможно.
Рошер кивнул.
— Девушкам, наверное, проще, — сказал он. — Мамочку вот вообще нисколько не дёргало… я думаю, ей никогда тяжело не было. Или леди Джинере. Да вообще всем заграничным принцессам. Никогда не слышал, чтобы кому-то из них с нашими королями не жилось. Королям бывало плоховато, а принцессам — порядок.
— Девушкам можно, — сказал я. — И плакать, и молиться, и хохотать… когда девушка плачет — её просто жалеть хочется. А когда кто-нибудь из нас — скажут, что сопли развесил. Тем более, когда вот так… вроде без повода… от одной благодати.
— Но ржать помогает, — сказал Рошер. — И оплеухи тоже, как ни странно. Всё становится чётче. А с малюткой ты, всё-таки, осторожнее. Она — экспериментатор ещё тот. До беды не доэкспериментируйте.
Здраво, конечно. Здраво.
Для нас с Лэриком были приготовлены отдельные купе, но мы все сидели у Глейзы и Рошера, которым особые апартаменты устроили, на четверть вагона почти. Там было очень хорошо — ну и вообще в поезде было очень хорошо. Как-то особо хорошо. Свободно дышать.
Я даже сравнить ни с чем не могу. Совсем свободно.
И августейшие отдыхали. Глейза посвежела, улыбалась чаще, глаза заблестели — всего-то за день. И Лэрик улыбался чаще. Рошер, по-моему, тоже отдыхал, потому что Глейза отдыхала. За последний день в Святой Земле мы потратили так много сил, что даже говорить было тяжело — при том, что хотелось поговорить, многое обсудить… Но мы как-то дружно решили, что успеем.
Рошер с Лэриком затеяли игру в перелесские карты, в три глазка — и стали меня учить. Оказалось занимательно. Мы немного поиграли — сперва на сухарики с орехами, потом Лэрик выиграл целую вазочку, сказал, что не интересно, и мы начали играть на то, чтоб проигравший мяукнул под столом. Очень развеселили Глейзу.
Мы настолько успокоились и расслабились, что даже обедали вместе с королевой и Ильсорой. И получилась совершенно неожиданная штука: вместо того, чтоб слушать, как Вирелла ворчит, я сразу начал рассказывать какую-то невероятную ерунду из серии «а у нас в школе» — и внезапно присоединился Рошер, который подхватил тему «а у нас в корпусе». Кажется, мы оба заврались лютейше — зато хохотали августейшие, все, включая Ильсору, и королева хихикала не хуже, чем принцессы.
И всё это было так славно, что я даже поверил, будто мы впрямь едем просто на курорт. И начал думать, что увижу море же, настоящие Солнечные Воды, не в светоленте, а по правде. Лэрик сказал, что у нас в багаже есть ашурийская бумага, пяток холстов на подрамниках и кое-что ещё годное для рисования, и я размечтался, как мы с Лэриком и с Глейзой, конечно, будем рисовать море… и я, может быть, подберу какую-нибудь ракушечку причудливую и её порисую карандашом в разных ракурсах, просто для интереса…
Когда уже стемнело совсем, и поезд шёл сквозь дождь — нас всех слегка укачало. Мы зажгли маленькие лампы, Лэрик рисовал в моём блокноте ушастого ухмыляющегося чудика, Глейза устроилась читать роман, Рошер задремал… Я читал тетрадки Сэдрика — и прямо голос Сэдрика из сна слышал, как наяву.
Защита от ядов. Защита от проклятий. Никогда не забывай…
Будь всегда начеку, Валиен. Вокруг ползучее зло. Защита от сглаза. Щит от адских гончих… «Гончие понимают речь. К ним можно обратиться на языке Лугоземья или на древнем языке Великих Лесов…»
Колёса мерно грохотали на стыках рельс, вагон чуть покачивало, качались лампы, по стеклу стекали дождевые струйки, мимо пролетали тёмные леса, почти не видимые в сумерках, и у меня в голове почему-то звучали и всё повторялись строчки из какой-то читанной в незапамятные времена древней легенды: «И спит король Лагриан… и спят рыцари Золотой Розы…»
И тут я о стекло головой — тук! И проснулся!
За стеклом было светло. Поезд медленно шёл мимо переезда, освещённого электрическим фонарём. А на дороге стояли они.
Я мгновенно проснулся, резко — но у меня было ощущение, что мне снится кошмар наяву. Я видел меньше минуты, потому что поезд шёл медленно, но шёл — и вскоре переезд и фонарь исчезли из виду, и они тоже — но они остались у меня в памяти, как жуткая светокарточка.
Строй. Они стояли, как солдаты в походных колоннах.
И конец строя терялся где-то далеко в темноте, куда уходило шоссе. Под фонарём тормознул мотопед, на котором сидел человек в военной форме, и знаки отличия на его форме были мне совершенно не знакомы.
А они…
Ну вот так просто: они-то были не люди.
А что или кто — я не понял.
Они были выше обычного человека и шире. И… не знаю… наверное, они напоминали древних рыцарей в доспехах, но они были не рыцари, это были не доспехи. Это… это, мне показалось, был строй человекообразных железных машин. Дождь стекал по ним, по такому, знаешь, потрёпанному старому железу… как у грузовых моторов, которые долго гоняли по плохим дорогам. У них были такие тяжёлые руки, железные кулаки… и грузные ноги… а где должна быть голова — там как шлем с опущенным забралом, с тёмными провалами глазниц.
И меня хлестнуло таким пронзительным ужасом!
Паникой.
Поезд проехал, а я всё пытался смотреть назад, увидеть отсвет электрического фонаря, растворившийся в ночной темноте и дожде. И меня трясло мелкой гнусной дрожью.
Я еле отвёл глаза от окна — и увидел, что все спят.
«И спит король Лагриан… и спят рыцари Золотой Розы…»
Лэрик спал, положив руки на стол, а голову — на блокнот. Глейза свернулась на диване клубком и укуталась в плед — и роман выпал из её рук, лежал на полу. Рошер спал в кресле, даже похрапывал. В купе было так спокойно… но всё неправильно же! До жути.
Мне очень хотелось разбудить хотя бы Рошера, но что-то помешало. Будто кто сказал на ухо: пусть они поспят, Валиен. Неизвестно, как пойдёт дальше. Думай.
И я взял подушку с дивана, осторожно поднял голову Лэрика, вытащил блокнот, а подсунул подушку. И Лэрик только всхрапнул и устроился удобнее.
Я перелистнул его чудика с беззубой ухмылкой, взял пару карандашей разной мягкости, кусочек угля, сел под лампу — и принялся рисовать.
Рисовал, рисовал и рисовал. На втором эскизе почувствовал, как мысли потихоньку приходят в порядок. На третьем — что-то начало связываться в голове.
Закончив четвёртый, я уже почти понимал.
Я сидел и смотрел на них — как они стояли в солдатском строю, на листке плотной бумаги теперь. И всё вспоминал.
Жуткий сон, где рабочие запаивали внутрь металлических шлемов голые белые черепа. Отца Аглира, токаря, который делал гробы для ходячих мертвецов.
Строй ходячих мертвецов, закованных в металлические гробы. В этих самых шлемах с забралами. И военного на мотопеде.
И как Шельд когда-то мне сказал: тебя может накрыть стыдом из-за того, что ты — гражданин Святой Земли. Он маленько ошибся.
Меня накрыло не стыдом. Ужасом.
Я промучился почти всю ночь. Не мог спать, меня колотило, я то зубрил формулы Сэдрика, то принимался рисовать, то снова зубрил… Последнее, что помню — это мутный серый рассвет за вагонным окном.
Но проснулся я тоже на подушке. Лёжа на столе, как Лэрик. В окно вагона светило неожиданное солнце, и хмурые леса, мокрые от ночного дождя, выглядели чуть веселее — а в купе мои ребята рассматривали мои рисунки.
— Что это, Валиен? — спросила Глейза, повернув ко мне блокнот. — Ты ночью это нарисовал, да? Ведь не просто так?
Где забрало поднято и голый череп под ним.
— Это… — я мотнул головой, приходя в себя. — Я видел это во сне, леди Глейза. Только не сегодня, раньше.
— А это? — Лэрик потянулся из-за плеча Глейзы, перевернул страницу.
Ну видно же, что железнодорожный переезд. И полосатый шлагбаум опущен.
— А это я видел ночью, — сказал я. — Сегодня ночью. И не во сне.
Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.
Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.
Еще у нас есть:
1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее.
2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на
Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: