…22 июня 1941 года сибиряк Николай Симаков встретил на границе. Он служил действительную в небольшом городке — Ломже на заставе в 87-м пограничном отряде. Он был в наряде, когда немцы начали бомбить Ломжу. Насмерть стояли пограничники, защищая каждый сантиметр земли. Но силы были неравны. Со всех сторон двигались озверевшие фашисты, сверху бомбили и обстреливали машины с черной свастикой на крыльях. Охваченный огнем пылал город. Двое суток длилась неравная схватка горстки пограничников с озверелым врагом. Фашисты рассчитывали маршем пройти через границу. Сорвалось. Тогда они бросили в бой десятки танков, артиллерию, минометы.

Начальник заставы передал по цепочке приказ: «Двигаться на соединение с регулярной армией».

Идти пришлось по разоренной, разрушенной врагами земле. Продуктов — никаких, воду брали из болот. Но шли боевым походным маршем. К пограничникам присоединялись отдельные группы отступающих бойцов из других подразделений.

Пять суток длился поход. Отряд превратился уже в крупную боевую группу. К нему примыкали все новые и новые бойцы. На вооружении теперь были не только винтовки, но и пулеметы. Сталкиваясь с противником, пограничники сумели уничтожить немало фашистов, главным образом, разведчиков.

На пятые сутки ночью вдали показался Минск. Из леса, где остановились пограничники, отчетливо были видны огни пожаров. Минск горел. Идти туда — значило попасть в логово зверя.

Не задерживаясь, решили разбиться на две группы. Одна должна была идти на соединение с нашими в районе Пинска, другая — в обход Минска. Симаков попал во вторую группу.

Минск обойти не удалось, и командир группы приказал взять курс на пинские болота. Но было поздно: отряд заметили войска СС и следили за каждым его шагом. От вражескцх пуль полегло немало пограничников. Оставшиеся в живых еле передвигали ноги. Всех мучила отчаянная жажда.

Командир видел, что силы бойцов тают. Гибель казалась неизбежной. Тогда он выделил 12 бойцов, в том числе и Симакова, в разведку. Бойцам было поручено связаться с местными жителями и выяснить, нельзя ли достать пищу, а главное — отыскать воду.

Будет вода — пойдем дальше. Прорвемся!

Простившись с товарищами, разведчики тронулись в путь. Но то ли что-то недоглядели, то ли немцы специально следили за ними, но на опушке леса группа была окружена большим отрядом эсэсовцев.

Заняли круговую оборону и вступили в бой. И почти сразу же был убит сосед Симакова и тяжело ранен лейтенант, руководивший разведкой.

— Вася, будь другом, — попросил он знакомого бойца, — добей. Не могу… Ведь в плен возьмут…

Но у кого же поднимется рука на товарища!

Скоро смельчаков осталось всего шестеро. И тут, не сговариваясь, они все, как один, поднялись во весь рост и с гранатами пошли на врага.

Обросшие, с опаленными от бессонницы глазами, перевязанные. бойцы, видимо, были так страшны, что вызвали у врага замешательство. Но ведь их было только шестеро!

…Когда Симаков пришел в себя, то увидел, что лежит в грузовой машине.

— В плену, — молнией блеснула мысль.

Но тут же. острая боль пронзила голову, левую руку, и он снова впал в забытье.

Раненых пограничников привезли к месту, где стояла на отдыхе немецкая часть. Перед ними была небольшая площадка, обнесенная колючей проволокой.

— Кошара! — сказал кто-то из пленных.

За проволокой они, больные, истощенные, провели больше месяца. Только в августе их вывели из «кошары» и маршем погнали в Брест. А там посадили в вагоны и повезли в глубь Германии.

Вагоны были набиты битком; дни стояли жаркие, а воды не давали. Для многих это были последние дни. Лишь на одной из небольших станций открылась дверь, и в вагон бросили бумажный мешок сухарей. По сухарю на каждого заключенного.

Но вот поезд остановился. Пленные оказались на станции Веймар, в Тюрингии. Измученных, голодных людей вывели из вагонов. И опять дорога. Немцы спешили и гнали пленных не останавливаясь. Отставших убивали на месте.

Оборванные, обросшие, шли пленные по улицам Веймара. А через несколько часов увидели на горе большой концентрационный лагерь. Это был знаменитый Бухенвальд.

Лагерь был обнесен проволочным забором. В железобетонные столбы вделаны ролики для восьми нитей колючей проволоки с внутренней стороны и девяти нитей— с наружной. Проволока переплеталась еще и поперек. Через нее пропускали ток напряжением в 380 вольт и силой в 50 ампер. Ворота и вышки были включены в систему автоматической звонковой сигнализации. Угловые вышки в свою очередь были связаны с центральными воротами — брамой-телефоном. Провода шли глубоко под землей. Наконец, для усиления охраны, была воздвигнута 21 вышка — через каждые сто метров. На вышках стояли пулеметы и мощные прожекторы.

Забегая вперед, скажу, что, по неполным данным, всех заключенных, испытавших на себе ужасы Бухенвальда, с 1937 по 1945 год было полмиллиона. Из этого числа советских военнопленных и граждан СССР, насильственно вывезенных в Германию, насчитывалось 23500. Из них ко дню освобождения Бухенвальда в живых осталось 4700 человек. Более полутора тысяч заключенных (в большинстве русские) подверглись в лагере чудовищным медицинским «экспериментам», в так называемом «гигиеническом» институте.

Больше того, за восемь лет в этом лагере смерти побывало несколько тысяч детей в возрасте от 3 до 13 лет. Из них к моменту освобождения осталось в живых всего 700.

Таковы цифры этой кровавой статистики.

Какое бы кошмарное злодеяние не совершалось в лагере, на него неизменно падала зловещая тень первого палача Бухенвальда — коменданта Карла Коха и его достойной супруги Эльзы Кох.

О их зверствах знали все заключенные. Немецкие антифашисты, попавшие в Бухенвальд, рассказывали, что выкормыш Гитлера Карл Кох и его жена достойны друг друга. Карл Кох, чтобы выдвинуться, показать себя перед Гитлером шел на любое преступление, на всякую подлость.

Родился Кох в Дармштадте. Отца его, мясника, убили в первую мировую войну, и будущий эсэсовец устроился парикмахером. Его парикмахерская скоро стала пристанищем выбитых войной из привычной колеи сынков лавочников и мелких предпринимателей. Именно в таких подпольных «клубах», мюнхенских пивных и зародилось фашистское движение. В партию национал-социалистов стекались все подонки общества, намалевавшие на своем черном знамени паучью свастику.

Кох сумел постепенно выдвинуться. В 1929 году он опубликовал «Бокегеймерские документы» — бесчеловечный план истребления всех противников нацистов. Основой этой «программы» было создание концентрационных лагерей с их системой морального подавления и физического уничтожения заключенных.

«Теория» Коха понравилась фашисткой верхушке. Он стал «на виду». Вот почему Карлу Коху было поручено создание одного из первых комбинатов уничтожения — концлагеря Эстервеген.

Хилый человек с лошадиным лицом и массивной челюстью успешно справился с заданием Гитлера. В 1937 году он получил повышение. Коха назначили комендантом самого крупного тогда лагеря — Бухенвальд.

По пути к новому месту службы Карл Кох завернул в родной Дармштадт и здесь неожиданно задержался. Причиной была случайная встреча в одном из ресторанов. Внимание Коха привлекла полная, огненно-рыжая кельнерша, заученными движениями расставлявшая перед посетителями кружки пенящегося пива. Не заметить пышных бедер Эльзы было нельзя. Их замечали, кажется, все посетители, заметил и Кох.

По вечерам, когда было много гостей, Эльза любила усаживаться в уголке возле вешалки. Отсюда был виден зал и его постоянные посетители. Эльза вынимала деньги и подсчитывала «чаевые». В памяти ее вставали поклонники, чьи кошельки стали легче после проведенного с ней вечера. Скоро в их числе оказался и молодой эсэсовец Карл Кох. Он уже не раз приходил к ней. Уходя, странный гость оставлял каждый раз сто марок. Эльза считала его ненормальным, но щедрых подарков не отвергала. А когда узнала, что новый ее поклонник пользуется популярностью у нацистской верхушки и самого Гитлера, решила прибрать Коха к своим рукам.

В Бухенвальд Кох приехал не один, a с молодой женой. Эльза добилась всего, о чем мечтала, сидя у вешалки у входа в недорогой дармштадтский ресторанчик. Она стала полновластной хозяйкой одного из крупнейших международных концентрационных лагерей.

Для коменданта и его жены в Бухенвальде была построена роскошная вилла, каждый камень которой полит потом и кровью строителей-заключенных. Затем, по прихоти Эльзы Кох, сооружается манеж. Жена коменданта часами гарцевала верхом на рослом гнедом жеребце и любовалась своим отражением в огромном зеркале, вмонтированном в стену манежа.

В двадцати метрах от манежа заключенные построили специальную конюшню, которой отводилась особая роль. Об этом узники узнали позже.

Эльза была наверху блаженства. Наконец-то к ней пришли и слава, и власть! На лицах окружавших ее эсэсовцев она постоянно видела подобострастные улыбки, любое желание комендантши было для них законом.

Однажды штурмфюрер доктор Эйзлер из лагерной больницы доложил комендантше, что среди узников немало татуированных людей, причем иногда эта татуировка нескромного содержания. Тогда у Эльзы Кох появилась дикая мысль — украшать свой дом изделиями из человеческой кожи. Эйзлер пускал в ход свой шприц, с убитых снимали кожу, обрабатывали ее и… на столике фрау Кох появились абажуры, ридикюли…

Но скоро Эльза Кох суша стала выбирать себе жертвы. Однажды Николай Симаков стал свидетелем одной из таких кошмарных сцен.

Работал он тогда в каменоломне. И вдруг увидел, что конвойные быстро вскочили с мест, встали навытяжку. На горизонте показалась сама Эльза Кох на своем гнедом жеребце в жокейском костюме. Космы рыжих волос трепал ветер. Сопровождали ее трое эсэсовцев, тоже на лошадях. Она что-то громко говорила и так же громко смеялась. Провожатые угодливо гоготали.

День стоял жаркий, солнце немилосердно пекло, и многие заключенные работали, раздевшись до пояса.

Кавалькада приблизилась к карьеру. Кох остановила жеребца и принялась рассматривать узников. И Симаков заметил, что ее заинтересовал молодой паренек, поляк по национальности, работавший рядом с ним. Вся его грудь была татуирована: огромный орел, бросившийся на зайца. Вот-вот хищная птица схватит свою жертву.

Опустив глаза, Эльза махнула платком в сторону паренька. Охрана, понимающе кивнула головой. Кавалькада тронулась обратно

Больше Николай этого паренька в каменоломне не встречал. А некоторые из заключенных видели, как его на другой день охранники проводили в конюшню — ту самую, о которой говорилось.

Конюшню Эльзы Кох узники Бухенвальда не случайно окрестили «хитрым домиком». Это действительно был очень «хитрый» домик.

Внешне он ничем не отличался от самой обыкновенной конюшни: невысокое здание метров пятидесяти в длину и метров двенадцати в ширину. Посредине — дверь в сени, а в сенях лестница на сеновал. Перед входом, как и полагается, кучи навоза.

Но с противоположной стороны в конюшню вела другая дверь. Это и был вход в «хитрый домик». Сюда вводили людей, обреченных на смерть.

«Операция» проводилась предельно просто. Обреченного вводили в переднюю комнату и предлагали раздеться догола. У тех, кто не знал секрета «хитрого домика», такое предложение не вызывало больших сомнений, чистое, просторное помещение, залитое электрическим светом, два мощных динамика, из них льется веселая бравурная музыка. По стенам развешаны наглядные медицинские пособия и плакаты.

Заключенный раздевался и связывал свою одежду в аккуратный сверток.

— Это для дезинфекции, — говорили поджидавшие его люди в белых халатах.

Вошедший был уверен, что его привели на медицинский осмотр.

И, действительно, в следующей комнате заключенного выслушивал человек в ослепительно белом халате. Он расспрашивал о состоянии здоровья своего «пациента», об острых заболеваниях, перенесенных в детстве, и даже о здоровье родителей. Ответы тщательно записывались. Все было рассчитано на то, чтобы успокоить узника.

Затем через темный коридор заключенного вели еще в одну комнату. Здесь на него направлялись лучи двух сильных ламп, расположенных по углам комнаты. Пол этого помещения был устлан толстым слоем опилок. В левом углу — рукомойник и водопроводный кран со шлангом. «Пациента» взвешивали и подводили к измерителю роста. Он становился под планку, и человек в халате спокойно поправлял его голову. Но больше заключенный уже ничего не видел. Сзади весов и измерительной планки висела темная занавеска. В подвижную часть измерителя был вмонтирован пистолет, проходящий сквозь прорезь в занавеске. А за занавеской сидел эсэсовец. Он и стрелял. Труп убитого оттаскивали в небольшой коридорчик. Каждую минуту — убийство.

Было в Бухенвальдском лагере и еще одно место массового уничтожения заключенных — крематорий.

Почти каждый день с наступлением темноты к воротам этого мрачного здания подъезжала крытая машина, Закованных в цепи узников по-одному снимали с автомобиля и вталкивали в ворота крематория. И едва человек переступал порог, как сразу проваливался через люк в подвал. Поджидавший его палач с силой опускал на голову обреченного дубовый молоток. Затем жертву подтаскивали к стенке и вешали на один из сорока восьми крючков. Трупы убитых поднимали наверх, к печам. В крематории их было шесть. В час сжигалось 18 человек.

Наконец команды заключенных, работавшие в каменоломне, с трепетом смотрели на возвышавшийся неподалеку от лагеря памятник Бисмарку. Это тоже было место казни. Здесь гитлеровцы расстреливали узников, а тела их сбрасывали в котлованы старой, заброшенной каменоломни.

Трудно перечислить все, что было придумано супругами Кох и их приближенными для уничтожения узников Бухенвальда.

По инициативе Гитлера еще в 1941 году в Берлине состоялось тайное совещание представителей вооруженных сил, медицинского и санитарного управлений, на котором было решено организовать в Бухенвальде так называемый «гигиенический институт». В его задачу входило проведение «научных опытов» и медицинских экспериментов над заключенными. И в том же 1941 году кошмарный институт под руководством доктора СС Шулле начал свою «деятельность». Опыты производились над политическими заключенными девятнадцати стран Европы. Около полутора тысяч человек подверглись здесь «испытаниям». Большинство их было русскими.

Эсэсовец врач Иорген получил личное распоряжение Гитлера проследить за действием некоторых ядовитых лекарственных средств. С этой целью двум советским солдатам была дана чрезвычайно большая доза люминала, а двум — атропина. Шестнадцать часов мучились несчастные в страшных конвульсиях. И все же выдержали. Иорген, застав их на второй день живыми, был взбешен. А вечером всех четверых повесили.

Однажды в Бухенвальд доставили шесть заключенных немцев. Фашисты хотели установить на них терапевтическую дозу какого-то яда. Через несколько часов все шестеро умерли.

Невозможно рассказать о всех ухищрениях и зверствах, к которым прибегали фашисты, чтобы уничтожить как можно больше узников.

Был в Бухенвальде собачий лагерь, в котором дрессировали специально для травли заключенных восемьдесят немецких овчарок. Злющие псы тоже имели своего «фюрера».

Для собак существовала особая кухня. Если заключенному выдавали в лагере пол-литра баланды, то собакам полагалось ее два литра в день. В их рацион также входили молочная каша, галеты, мясо. Овчарок даже отправляли на свой собачий курорт, находившийся где-то близ Берлина.

«Собачий фюрер» постоянно требовал заключенных для дрессировки на них собак. И Симаков сам видел, как однажды пьяные конвоиры надели русскому подростку-заключенному на голову ведро и натравили на мальчика трех овчарок. Полчаса псы терзали жертву, выхватывая из тела куски мяса. А конвоиры разражались диким хохотом. К вечеру мальчик умер.

Запомнился Николаю случай. Работавший в каменоломне заключенный Яков Толокин от истощения упал и не мог подняться. «Собачий фюрер» увидел это и натравил на него сразу пять собак. Через несколько минут жертва была растерзана.

Труп своего товарища заключенные принесли в лагерь. Толокин был так изуродован, что его трудно было узнать.

После каждой такой дикой расправы над Бухенвальдом нависала кладбищенская тишина. Казалось, в лагере смерти навсегда подавлена даже мимолетная мысль о протесте, о сопротивлении. Но так только казалось. Лагерь готовился к отпору.

Свою каторжную работу в Бухенвальде Симаков начал в каменоломне, но вскоре за одно неосторожное слово его перевели на шахту, где было еще тяжелее. После взрывов приходилось долбить породу и самому на санках вывозить ее на-гора. И через несколько дней Николай уже почувствовал, что отекают ноги; отчаянно мучил кашель.

Однажды из шахты товарищи его привели под руки. А наутро ноги совсем отекли. Он не смог даже надеть колодки.

Пришлось обратиться в санчасть, или ревир, расположенный в блоке номер 7. В тот же день Симакова осмотрели врачи. Это были чехи и поляки.

— Плохо дело, — сказал наконец один из них. — У вас открытая форма туберкулеза. Придется положить в стационар.

Кровь застыла в жилах у Николая.

— Конец!

Он хорошо знал, что немцы больных туберкулезом уничтожали без сожаления.

В свой барак его не пустили, а привели в небольшую палату — «палату смертников», как ее называли.

Стационар произвел удручающее впечатление — тесная, полутемная комната, и в ней — поставленные в два яруса койки на 12 человек. Симаков занял последнюю.

Тяжело было сознавать, что вот-вот придет врач-немец, сделает укол и через час… все кончено! Через час-два моя койка опустеет. Появятся люди с носилками и отнесут еще один труп в крематорий.

И Симаков мысленно видел темно-синий дымок, лениво тянувшийся над лагерем, слышал едкий запах горящего тела.

И главное — не успел, не сумел отомстить врагу за себя и за друзей. Ведь даже здесь, в лагере, можно было сделать немало.

— Жизнь человеку дается один раз и прожить ее нужно так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы…

Кажется, именно так говорил Павел Корчагин, его любимый герой…

Из глубокого раздумья Николая вывел легкий шум на соседних койках.

В дверях стоял невысокий человек в белом халате, видимо, тоже заключенный. На вид ему казалось лет шестьдесят. Но был он совершенно сед и невероятно худ. В зубах его торчала старенькая трубочка. Громадные роговые очки на длинном носу делали лицо незнакомца не особенно привлекательным.

Доктор обошел больных, внимательно выслушал каждого. Дошла очередь до Симакова.

— Русский?

— Да.

— А ну, дыши. Не стесняйся. Я доктор. Зовут меня Густав Вегер. Я австриец.

Австриец довольно сносно говорил по-русски.

— Ничего, у тебя все хорошо. Держись, и все будет в порядке.

Но Николай пропустил мимо ушей его слова. Какой уж там порядок! Врачи всем так говорят.

А на другой день утром другой врач, но уже поляк, принес ему костюм заключенного (до этого Николай носил форму военнопленного).

— Быстро одевайтесь! Пойдете в главный ревир.

Главный ревир представлял собой барак, наскоро переделанный под больницу стационарного типа. Там лежали чехи, немцы, французы, югославы, в большинстве тяжелобольные. Этот барак считался инфекционным. Поэтому эсэсовцы сюда наведывались редко.

Зато здесь сибиряк почувствовал себя значительно лучше. Товарищи по палате неплохо помогали ему. Изредка он получал даже кусочек белого хлеба и тарелку молочного супа. Оказывается, среди больных были состоятельные люди, получавшие через Международный Красный Крест посылки. И, надо им отдать справедливость, они по-братски делились всем, что перепадало в ревир. Симаков довольно быстро физически окреп.

Густав Вегер часто навещал ревир и охотно беседовал с ним. Теперь его лицо уже не казалось таким непривлекательным. Это был человек большого ума и сердца, старый коммунист.

Однажды во время обхода Симаков спросил:

— Слушайте, Густав, меня все время мучает вопрос: почему меня не отдали под шприц? Зачем это сделано?

— Зачем? Мы стремимся спасти не только твою жизнь. Мы хотели бы облегчить существование всех русских товарищей. Больше я тебе пока ничего не могу сказать.

Но и эти несколько слов заставили Симакова задуматься. Он сказал «мы». Значит, несмотря на зверский режим лагеря, у нас здесь есть товарищи. Они действуют, они хотят спасти русских. Кто же эти люди? Как получше узнать их?

Но Вегер через несколько дней сам признался:

— Да, я не один, нас много. И наши люди давно наблюдали за тобой. Знаем, что советский пограничник, комсомолец не подведет. Потерпи немного! Не торопись! Скоро к тебе придет Юмбо, санитар палаты, и вызовет тебя в коридор. Ты иди. Там встретишься с чешским товарищем, которого зовут Квет.

В палате, где лежал Симаков, действительно был санитар из заключенных — австрийский еврей Юмбо. Фамилии его никто не знал, а звали его Юмбо потому, что был он исключительно крупным человеком, — громадная голова, могучие волосатые руки. Колодки для него делались по специальному заказу. Вот кто-то и вспомнил, что в одной кинокартине главным действующим лицом был слон по кличке «Юмбо». Это прозвище как нельзя лучше подходило к санитару.

До прихода гитлеровцев в Австрb. Юмбо был владельцем дбвольyо большой кондитерской мастерской и сам славился как хороший мастер. Он не был сторонником коммунистов, но всеми силами ненавидел фашизм. Часто можно было наблюдать, как Юмбо приходил на помощь заключенным. Бывало, несут три-четыре человека огрбмное бревно. Силы уже оставляют их, вот-вот упадут. А это значит — расстрел на месте. И вот к измученным людям подходит Юмбо, подставляет под бревно свои могучие плечи, и товарищам становится легче. В лагере он спас не одну человеческую жизнь. И все без исключения заключенные любили Юмбо.

Этот человек однажды вечером и подошел к Симакову.

— Выйдите в коридор, вас там ждут.

Николай направился вслед за санитаром. В коридоре он показал на еле заметную в полумраке фигуру. Симаков с трудом рассмотрел невысокого горбатого человека. Одет он был в полосатую форму заключенного. На треугольнике стояла буква «Т» (чех).

Помня слова Густава Вегера, Николай смело направился к нему. Незнакомец повернулся, сделал шаг навстречу, протянул руку и на чистом русском языке сказал:

— Здравствуйте. Я Квет.

— А я — Николай Симаков.

Юмбо вернулся в палату.

— Говорить долго некогда. Я коммунист. Гитлеровцам удалось арестовать меня и посадить в тюрьму. Потом перевели сюда, в Бухенвальд. Фашисты думают, что они умнее всех, но сильно ошибаются. Весь мир за решетку не посадишь.

Многое в торопливой речи Квета было для Симакова неожиданным.

— На Восточном фронте они застряли, «блица» не получилось. На фронте у русских дела обстоят лучше, чем говорят гитлеровские сводки. Победы фашистов — фикция.

На прощание Квет коротко бросил:

— Дней через пять я приду.

Так у Симакова завязалась дружба еще с одним антифашистом — Кветом Винцейном. Встречались они то в коридоре, то в вещевой камере, где работал Квет.

Однажды — это было уже в январе 1943 года — чешский коммунист рассказал Симакову, что в лагере действует коммунистический центр. Участники организации ставят перед собой задачу — продолжать борьбу с фашизмом.

— Это трудно, но можно. Так вот, не хотели бы вы, русские, несмотря на все трудности, принять участие в этой борьбе?

Симаков не раздумывал. Просто обнял Квета и крепко пожал ему руку.

Квет посоветовал заводить знакомство с надежными товарищами, но делать это осторожно, по принципу «цепочки».

— Ты должен поговорить с одним, тот передаст другому, не говоря, от кого получил материал. Втроем собираться нельзя.

Тогда же, в начале 1943 года, Симаков получил от Квета очередное сообщение Советского информбюро.

Трудно передать словами его радость. Ее нельзя было сравнить ни с чем. В сообщении лаконично говорилось о положении на фронтах Великой Отечественной войны, о том, что треснула военная машина Гитлера, наступление его войск захлебнулось.

Прежде всего Симаков вспомнил о старых друзьях — Григорьеве и Манохине. Их-то он знал хорошо. С обоими еще на границе вместе учились на курсах оружейных мастеров. Помнил, как они держали себя в бою перед пленением. А не они ли, когда его привезли тяжело раненым, чем могли помогали, поддерживали, согревали своими телами. Такие не подведут! Такие не станут провокаторами!

И вот во время очередной встречи Николай осторожно начал разговор, Манохин и Григорьев, конечно, сразу же поняли его и заявили, что среди русских военнопленных и заключенных уже есть небольшие подпольные группы. Объединены они вокруг одного товарища, фамилий которого, однако, не знают. При случае с одним из них они могут познакомить Николая.

А вскоре к Симакову пришел человек в униформе русского военнопленного. Он назвался Степаном Баклановым.

Высокий, с приятным, мужественным лицом, он сразу же произвел хорошее впечатление. Около часа провели они вместе. И о многом переговорили. Перед тем как расстаться, Симаков передал Бакланову небольшой листок.

— Это сообщение Совинформбюро. Познакомься сам и расскажи товарищам! Только поаккуратней.

— Есть передать товарищам! — радостно подхватил Бакланов. — А на счет объединения ты прав: надо хорошо продумать. Какие мы к черту конспираторы! Народ у нас молодой, всю жизнь прошли с открытой душой…

— Ничего, нам помогут. Среди немцев, чехов, французов немало наших друзей — коммунистов.

Вечером Симаков обо всем рассказал Квету, и тот одобрил его действия.

Степан Бакланов действительно был уже тесно связан со смелыми и отважными людьми. Через несколько дней он познакомил Симакова с Иваном Ногаец, Александром Павловым и Михаилом Левшенковым. Это были, как и сам Бакланов, сильные духом, стойкие люди. Из них только Левшенков оказался немного старше Николая, остальные — на два-три года моложе.

Но для того, чтобы вызвать к жизни мощную подпольную организацию, нужно прежде всего подобрать ее костяк, руководящий центр, выработать четкую программу действий, создать хотя бы мало-мальски подходящие условия работы. И все это в условиях строжайшей конспирации.

Николай не раз говорил об этом с Кветом. И в конце концов решили, что барак № 7 будет самым удобным местом для конспиративной «квартиры». Этот барак, как и все другие, был разбит на две половины: в одной жили заключенные — старшие лагеря, а в другой размещалась палата для больных. И хотя он был тоже огражден колючей проволокой, но из барака и его ограды было два выхода и входа. За ними эсэсовцы наблюдали меньше чем за остальными: старшие пользовались доверием, а к больным никто, боясь заразиться, почти не заглядывал. К тому же в этом бараке было еще три комнаты.

На излечении в бараке № 7 находились только русские — как военнопленные, так и политзаключенные. И это было единственным местом, где они могли встречаться. Сюда-то с помощью Квета и перевели Симакова, как больного «для продолжения лечения».

Санитаром здесь работал Александр Яковлевич Павлов, выросший в семье железнодорожника и окончивший железнодорожный техникум. Уже одно это сближало узников. В Бухенвальд Павлов попал уже после того, как побывал в лагерях № 207 и № 310. А это много значило: в Бухенвальд из других лагерей пересылали только «политически неблагонадежных». Правда, среди них могли оказаться и провокаторы, но Александр на них был непохож. Впоследствии выяснилось, что он в своем бараке уже организовал группу сопротивления.

После двух-трех задушевных бесед Симаков попросил:

— Ко мне будут приходить ребята, так ты пропускай. Но делай так, чтобы в случае опасности — предупредить. Заходить они будут не часто. Но важно, чтобы не прошли те, кто нам не нужен. Давай установим пароль: для первого раза «отбой».

И вот в начале марта вечерами после работы в бараке № 7 стали один за другим появляться подпольщики.

А затем собралось сразу несколько человек. Было это тоже вечером, когда над лагерем опустился серый туман, покрывший мглой все бараки.

Явились Бакланов, Левшенков, Ногаец и рекомендованный ими Балабанов. Устроились в небольшой комнате, отведенной под вещевой склад.

Павлов остался у ворот, чтобы в случае тревоги дать условный сигнал.

После короткого обсуждения договорились работать «тройками». Пусть каждый из членов организации пойдет в свой барак, завербует человека, тот — другого…

И так постепенно будут охвачены все желающие принять участие в борьбе. Но обязательное условие: вступившие в организацию не должны знать ее руководителей, иначе в случае провала погибнет все дело.

Договорились подпольщики и о помощи ослабевшим товарищам. Их через своих врачей решили устраивать в больницу.

Так начала работать подпольная организация среди военнопленных.

Вскоре в том же вещевом складе барака № 7 собрались политзаключенные Котов, Ашарин, Азаров, Купцов. Они составили костяк подпольной организации среди заключенных. Руководство этой группой было поручено также Симакову.

Так, в марте 1943 года в Бухенвальде среди русских возникло два военно-политических центра, связанных единым руководством.

К тому времени определились и конкретные задачи: начать подготовку к вооруженному восстанию, вести антифашистскую агитацию и пропаганду, расширять и укреплять интернациональные связи, организовать вредительство и саботаж на предприятиях, где работали заключенные Бухенвальда.

Но это было не все. Однажды Квет подал Николаю полосатый костюм заключенного.

— Переодевайся, пойдем!

Не прошло и пяти минут, как они выбрались из своей зоны и подошли к 30 бараку. За углом в тени стоял человек.

— Познакомься, Николай. Это Вальтер Бартель.

Симаков подал руку. Незнакомец крепко пожал ее.

— Знаю о вашей работе, — сразу начал он на чистом русском языке. — Нас здесь много. Как ни свирепствует Гитлер, сколько ни засылает провокаторов и наемных убийц, мы сильнее его. В Бухенвальде вы встретите немало видных немецких коммунистов — Эрнста Буссе, бывшего члена рейхстага, Отто Киппа — крупного работника одной из областных партийных организаций, Тимана Гельмута… Все мы внимательно следим за вашей работой, за тем, как ведут себя русские люди. И прямо скажу, восхищаемся вами.

В заключение Вальтер предложил:

— Давайте встретимся еще раз, а пока хорошенько все обдумаем. Семь раз отмерь, один раз отрежь — так, кажется, говорится в вашей русской пословице.

Следующая встреча состоялась по всем правилам конспирации. В барак № 7 сначала пришли руководители военно-политического центра русских военнопленных, а вскоре после этого — руководители центра политзаключенных.

Бартель внимательно слушал все, о чем говорили русские. Было видно, что ребята ему понравились.

Тогда же было решено перестроить работу, активизировать ее.

Русский центр решил использовать структуру Советской Армии. Она была ближе и понятнее. Предполагалось подобрать четырех командиров рот и четырех политруков, а всего было намечено создать четыре подпольных бригады из четырех рот каждая.

Командиры рот в свою очередь должны были подобрать каждый по четыре командира взвода, политруки — по четыре уполномоченных, а командиры взводов — по четыре командира отделения. В отделения рекомендовалось вовлекать проверенных, стойких бойцов.

При такой системе получалось, что каждый член организации на первых порах знал только одного вышестоящего товарища. С точки зрения конспирации это было очень удобно.

Тут же были распределены и обязанности между членами военно-политического центра военнопленных. Симакову было поручено общее руководство, Степану Бакланову — военный сектор, Ивана Ногаец утвердили помощником и ответственным за работу в 13 бараке, Александр Павлов возглавил сектор безопасности, Михаил Левшенков — политический сектор, а также редакцию подпольной газеты «Правда пленных», которую решили выпускать по возможности регулярно.

Между членами военно-политического центра заключенных обязанности распределились так: за Симаковым оставалось общее руководство, Сергей Котов — сектор пропаганды и агитации, Иван Иванович Смирнов — военный сектор, Николай Федорович Кюнг — сектор безопасности.

Здесь уместно отметить важную роль сектора безопасности, которую он сыграл во всей деятельности подпольного антифашистского центра. Не случайно доверили руководство этим сектором Николаю Кюнгу, испытанному, проверенному подпольщику. Война застала его в пограничном гарнизоне легендарного Бреста. Кюнг пережил тягостные дни отступления. Тяжело раненный в ногу он попал в плен. Вместе с другими советскими военнопленными он был направлен на работу в шахты Бельгии. Там он организовал подпольную группу. Советские люди не могли своими руками помогать врагу, добывая для фашистской промышленности каменный уголь. Они делали все возможное, чтобы сорвать работу в шахте. Приводили в негодность машины, оборудование, засыпали в трущиеся части механизмов угольную пыль, не выполняли нормы.

Много усилий приложили враги, чтобы разложить пленных. Для этой грязной «работы» использовались, как правило, белоэмигранты.

Группа Николая Кюнга противопоставила свою агитацию. И она принесла плоды. Ни один из пленных не встал на путь предательства. Но вскоре эсэсовцам удалось дознаться о существовании подпольной группы. Ее активных членов, в том числе и Кюнга, арестовали и отправили в Бухенвальд. Здесь он связался с надежными людьми и вскоре стал одним из активных членов подпольного антифашистского центра.

В обязанности Кюнга входило обеспечить безопасность организации. Ему предстояло проверять и подбирать надежных людей для подпольной деятельности. И Кюнг с помощью преданных делу людей успешно справился с возложенным на него почетным поручением. Достаточно сказать, что за все время деятельности подпольного центра в Бухенвальде не было допущено ни одного случая провала. Сектору безопасности удалось привлечь к работе более 60 внутрилагерных полицейских — «лагершуце». Многие из них сослужили хорошую службу. А действовать им приходилось в очень трудных условиях. Заключенные ненавидели лагершуцев, презирали их. И никто не догадывался, что именно они помогали выявлять провокаторов и обезвреживать их.

Николай Кюнг поддерживал постоянный контакт с руководителем отдела безопасности немецкой коммунистической подпольной организации — Рихардом.

Люди Николая Кюнга были всюду — в лагерной канцелярии, вещевых складах и даже среди людей, убирающих квартиры эсэсовцев.

Военным сектором ведал Иван Иванович Смирнов. Это он день за днем разрабатывал план восстания, отвергая один вариант за другим. Опытный офицер, Смирнов собрал вокруг себя храбрых, беззаветно преданных Родине людей. Среди них особенно отличились Иван Карцев — начальник разведки, Борис Даниленко — мастер организации саботажа, Борис Бибик, Сергей Харин и многие другие.

Неограниченным доверием и авторитетом пользовались и другие руководители русского подпольного центра. Симаков, кроме того, был избран представителем русских военнопленных и политзаключенных в интернациональный центр, которым руководил Вальтер Бартель.

Бартель не случайно говорил о мужестве русских. Их героизм служил примером для всех заключенных. Вот, например, случай, который запомнился узникам.

…За окнами стояла зловещая тишина бухенвальдской ночи. Низко плыли лохматые облака, разбрасывая свои серые космы по вершинам величавых буковых деревьев. Огромные языки пламени вспыхивали над трубой крематория и медленно таяли во тьме. Шел мелкий дождь, прибивая к земле тяжелый запах гари.

Лагершуцы давно отсвистели отбой, и усталые люди торопились забыться в коротком сне.

Только во флигеле «А» в эту ночь люди не могли заснуть. С тяжелым сознанием полного своего бессилия следили они за двумя молодыми товарищами, сидевшими в углу за столом. Лица обоих были строгие, сумрачные.

— Да, Юрий, жить даже в этих условиях хочется, — говорил один из них. Перед ним лежала бумажка: «Явиться завтра утром к 8.00 на третью доску к браме…»

— Жизнь? — отозвался второй. — Говорить сейчас о жизни нам не приходится. Надежд никаких. Важно не испугаться. Уж если умирать, так с музыкой. Как условились.

Он вынул карманный нож, раскрыл его, проверил. И начал распарывать полу пиджака.

Это были москвич Юрий Ломакин и сын тульского оружейника Владимир Коваленко. В Бухенвальд они попали за побег с транспорта. Бежали удачно. Но путь перед ними лежал далекий и трудный. Несколько месяцев парни шли на восток. И на каждом шагу им грозила опасность. В любую минуту их могли схватить. И тогда опять гестапо, тюрьма, концлагерь. А в лагере беглецы получали прежде всего двадцать пять плетей.

Но Юрия Ломакина и Владимира Коваленко вызвали на доску № 3 не для того, чтобы отпустить по 25 плетей. Они не просто бежали, но убили двух фашистов, которые пытались им преградить путь на Родину…

Наконец наступило утро.

— Ну что ж, товарищи, — сказал Юрий, обращаясь к заключенным, — мы знаем, что нас ожидает. Прощайте, друзья!

Он достал из кармана потертую небольшую записную книжечку и передал одному из заключенных. В ней, кроме адреса, были его личные заметки. Кончались они строчками: «Умру, как подобает русскому человеку. Борьба до последнего вздоха… За смерть мою они заплатят сполна!»

В восемь часов оба стояли у брамы.

— Ты смотри, действуй решительно и быстро, — говорил Юрий товарищу.

— Да, да, — отвечал тот.

Они долго ожидали, когда подойдут к ним и скажут, зачем их вызывали.

И вот в десять часов явились два офидера-эсэсовца. Они отобрали у заключенных повестки и, проверив номера, велели следовать за ними.

Вышли за ворота. Свернули направо. Один из офицеров отстал, чтобы следовать позади заключенных. Вот они уже поравнялись с постовой будкой, откуда хорошо был виден «хитрый домик».

— Так вот куда ведут нас! — умышленно громко сказал Юрий.

— Замолчи, свинья! — по-немецки заорал офицер, шедший впереди. Он остановился и замахнулся на Юрия кулаком…

На глазах заключенных, работавших неподалеку от «хитрого домика», Юрий молниеносно набросился на офицера и буквально в одну секунду перерезал ему горлоножом. А Владимир кинулся на второго, но тот успел выхватить пистолет. Раздался выстрел. Володя зашатался, но все же вцепился в мундир фашиста. Еще выстрел. Юноша упал. Но тут подскочил Юрий. Сильным ударом он метнул в лицо эсэсовца нож. Одновременно раздался еще один выстрел. Юрий упал рядом с окровавленным немцем.

Со всех концов к месту неравного поединка бросились вооруженные эсэсовцы. С пистолетом в руке прибежал лагер-фюрер Шоберт. Он истерично что-то закричал, увидев распластавшихся на сырой земле двух русских со спокойно застывшими лицами и двух эсэсовцев. У одного еще булькала в горле кровь, в глазнице другого торчала рукоятка ножа, ушедшего глубоко, в черепную коробку. Оба корчились в предсмертных судорогах.

— Машину! Врача! — кричал лагер-фюрер.

Гонцы побежали в гараж и в лазарет заключенных. Но работавшие в гараже узники, узнав о случившемся, якобы никак не могли завести мотор, а у врачей под руками будто бы не оказалось необходимых медикаментов и инструментов…

Когда помощь подоспела, было уже поздно.

Подвиг Ломакина и Коваленко звал на борьбу и других. Как же боролись русские?

Лето 1943 года. Хмурое, неприветливое. Каждый день на рассвете несколько тысяч политзаключенных и военнопленных выходили за ворота лагеря. Стоявший у калитки рапорт-фюрер, рычал:

— Айн, цвай, драй, фир…

Люди-тени в полосатых арестантских костюмах под усиленным конвоем вооруженных до зубов эсэсовцев направлялись к цехам военного завода «Густлов-верке» и двух родственных ему предприятий, построенных вблизи у лагеря.

— Айн, цвай, драй, фир…

Но колонны заключенных шли работать не на фашистов, а против фашистов. Шли под охраной штыков, но несломленные, непокоренные…

Еще когда около Бухенвальда только строились цехи завода «Густлов-верке», лагерная администрация называла строительную команду «командой «икс», а русский подпольный центр подобрал для пропаганды саботажа простую, запоминающуюся поговорку: «Команда «икс» — работы никс»

И на заводе то и дело останавливались машины, потому что они «нуждались в ремонте», неожиданно выходили из строя станки, оборудование.

В цехе № 2 заключенные, работавшие на сварке, незаметно выпускали из баллонов кислород, неправильно сваривали швы снарядных ящиков. Не доехав до места назначения, ящики оказывались негодными, и их везли обратно на завод.

В отделении сборки пистолетов советские люди при закалке деталей либо чересчур их «отпускали», либо перекаливали, и качество пистолетов оказывалось настолько низким, что их тоже, целыми партиями возвращали на завод для устранения дефектов.

В механических цехах №№ 8 и 9 совершенно годные движки для прицельных рамок, пистолетные ползунки, предохранительные скобы и другие детали тысячами выбрасывались в брак. Много портили оружия и в сверлильном отделении. При сверловке стволов заключенные незаметно увеличивали кривизну.

Электросварщик военнопленный Дмитриевский однажды сознательно пережег при сварке три эксцентрических веретена, употребляемых для расточки стволов. В результате их несколько раз переделывали, на что ушло шесть месяцев.

То и дело выводились из строя электромоторы.

У готовых к отправке винтовок сдвигались мушки, повреждались спусковые пружины и другие детали. Вот одна показательная цифра: в 1944 году с фронта было возвращено более пяти тысяч негодных винтовок, изготовленных заводом «Густлов-верке».

Токари, слесари, фрезеровщики, электрики умело обманывали мастеров-немцев, изготовляя фальшивые детали. И не случайно из тысячи готовых винтовок иногда браковалось 700–750 штук.

Эсэсовцы, конечно, принимали все меры, чтобы обнаружить виновников брака, но безуспешно. Саботажем занимались все, начиная от русского разнорабочего или француза-мастера до бригадира из немецких заключенных. Так осуществлялась одна из важных задач подпольщиков — организация саботажа.

В ход пускались все средства. Как-то в середине 1944 года на завод «Густлов-верке» поступил срочный заказ на оружие. Интернациональный центр решил сорвать сроки поставок. Врачи-заключенные написали на имя коменданта рапорт, в котором сообщали, что в бараках №№ 1, 13, 30, где жили заключенные, работавшие на заводе, обнаружен тиф.

Боясь распространения заразы, комендатура объявила в этих бараках двухнедельный карантин. И вот две недели около трех тысяч заключенных не выходили на работу. Задание фашистского командования было сорвано.

Характерная деталь. Заключенные даже на работе старались отмечать вместе со своей Родиной все революционные праздники и памятные даты.

Особенно сильное впечатление произвело на всех 21 января 1944 года, 6 часов 50 минут вечера. На заводах, где работали русские, одновременно остановились все станки. В цехах наступила внезапная тишина. Мастера-немцы в недоумении смотрели на заключенных. Некоторые из них тоже сняли шапки, опасливо оглядывались по сторонам: «Что случилось? Почему?» В ответ они услышали: «Мы чтим память нашего вождя Владимира Ильича Ленина».

Перед лицом такого единодушия немцы не посмели нарушить тишины. Только когда истекли пять минут, снова загудели моторы…

Весть об этом быстро облетела лагерь, а затем и Веймар.

— Эти большевики действительно непобедимы! — можно было услышать тогда на улицах города.

Навсегда запомнили узники день, когда эсэсовцы пригнали в лагерь триста офицеров и политработников Советской Армии. Стоявшие на вечерней поверке политзаключенные немцы, чехи, поляки, французы со слезами на глазах смотрели, как вдоль проволочного забора двигалась колонна исхудавших, истерзанных, едва передвигавших ноги людей. Конвоиры подгоняли их, не щадя ни прикладов, ни палок. Всех поразило страшное истощение людей. Многие шли босиком.

Но бывалых заключенных еще больше поразило другое: люди держались независимо и уверенно. На их лицах не видно было и тени покорности. Кто-то заметил на головных уборах истертые звездочки, и по площади тихо поползло:

— Штерн! Роте штерн! (Звезды! Красные звезды!)

Колонну повернули не в лагерь, а в сторону конюшни Эльзы Кох — «хитрого домика». На площади наступила жуткая тишина. Руки многих политзаключенных невольно потянулись к головным уборам. Все, кто стоял на площади, поняли, зачем советских военнопленных направляли в конюшню.

Радио разнесло по лагерю команду: «Петь песню! Капельмейстер, запевай!». Эсэсовцы забегали у колонн, заставляя людей петь.

В это время из конюшни послышались приглушенные очереди автоматов, возгласы презрения, проклятия, стоны умирающих…

Да, этого никто не забудет!

Запомнился Симакову и такой эпизод.

Прячась от налетов авиации, немецкая промышленность уходила под землю. В районе Бухенвальда первым стал строиться подземный завод в старой соляной шахте «Кальб» в Зальцунге, куда из Бухенвальда было отправлено пятьсот заключенных.

Под лагерь здесь в одном из тоннелей шахты был отведен глухой угол. Немного древесных стружек, брошенных прямо на соль, служили заключенным постелью. Едкая калиевая соль жгла глаза, сушила губы, о воде нельзя было и заикаться — ее выдавали по норме: пол-литра в день на человека. Узники неделями не видели солнечного света, не дышали свежим воздухом и, как во всех лагерях, жестоко голодали.

Все это вызывало возмущение заключенных. Подпольщики использовали его для политической работы и организации саботажа. Установленная норма — «бетонировать ежедневно по 250 квадратных метров — постоянно срывалась. Бетонировали едва 45 метров.

Подпольщики решили организовать побег. С этой целью группе товарищей было поручено тщательно разведать шахту и попробовать найти запасный выход. Взялись за это разведчики Иван Квасов и Николай Безымянный. Никем не замеченные, они проникли во все выработанные ранее забои, штреки… Но запасного выхода не находили. Зато однажды друзья напали на запрятанные глубоко под землей три склада.

— Что, фрицы, дают вам прикурить? Сами под землю зарылись!

— Что там?

Оказалось, здесь хранились продовольствие, взрывчатка и… ценности Лейпцигского банка.

Банковский склад решено было сжечь, а продукты и взрывчатка пригодились для подготовки к массовому побегу. И восьмидесяти семи заключенным удалось уйти. С ними бежал и разведчик Иван Квасов, но был замечен конвоем и пойман. Его расстрелял перед строем узников фашистский команд-фюрер. Не успевших бежать отправили обратно в лагерь. Их путь от Зальцунга до Бухенвальда можно без преувеличения назвать дорогой смерти. Сотни трупов заключенных лежали по обеим сторонам дороги.

Но как бы ни зверствовали эсэсовцы, дело сопротивления росло и ширилось. Куда бы ни посылались рабочие команды из Бухенвальда, с ними обязательно выезжали подпольщики. Они работали в Касселе и в Бохуме, в Лейпциге и Кельне, в Галле и Дюссельдорфе.

К тому времени немецкие подпольщики уже имели тайный радиоприемник. Сводки Совинформбюро и сообщения Лондонского радио каждую неделю читались на подпольных совещаниях актива военно-политического центра.

Вскоре и перед русским военно-политическим центром встала задача завести свой радиоприемник. Монтаж его поручили Льву Драпкину — военнопленному, работавшему в радиомастерской одного из заводов при лагере.

Драпкин с увлечением взялся за дело. Он со своими товарищами похитил часть деталей из мастерской, часть они сумели сделать сами. И вскоре маленький приемничек (с питанием от электросети) был готов. Его установили в бараке № 7, в старом цинковом ящике из-под сапожной ваксы. На дно поставили приемник, накрыли его дощечками, а поверх накладывали сапожную ваксу. Иногда всю «установку» приходилось переносить в свинарник.

Этот крохотный подпольный радиоприемник оказал огромную помощь подпольной организации. Он связывал советских людей, оказавшихся в фашистском застенке, с Родиной.

Помимо устной информации, подпольщики наладили выпуск своей газеты: «Правда пленных». Тираж ее был всего два экземпляра, а читателей — пятьсот, шестьсот человек. Как и листовки, она писалась от руки в немецкой ученической тетрадке.

Находились и другие методы агитации.

Сидит, бывало, около барака небольшая группа, а какой-нибудь узник запевает:

Грустный мотив старинного романса «Ты сидишь у камина» всем знаком, а новый текст, написанный местным лагерным поэтом Неженом Сергеевым, легко запоминается. Знатокам поэзии он, наверное, покажется весьма далеким от совершенства, но узникам Бухенвальда было не до тонкостей стихосложения. Слушали песню люди, и суровей становились их лица. Строже! А песня лилась все шире и шире.

Эти песни и натолкнули подпольный центр на мысль создать что-то вроде лагерной самодеятельности. Бодрая песня, остроумная шутка, смешной антифашистский анекдот, веселый фронтовой эпизод вселяли бодрость. Они не только поддерживали моральные силы узников, но и сплачивали их, подтверждали, что фашисты не сломили человеческое достоинство русских.

И уже не пессимизмом веяло от песен узников. В них была вера в победу правого дела, в близкое освобождение. Особенно большой популярностью пользовалась песенка, сочиненная неизвестным автором:

Была у военно-политического центра и еще одна серьезная забота — дети. Трудно поверить, но среди узников лагеря смерти за колючей проволокой томились ребята десяти-двенадцати лет и даже моложе.

Вот по мрачным улицам Бухенвальда движется маленькая фигурка, одетая в полосатую арестантскую форму. На вид это совсем еще ребенок. Недавно попавший в лагерь заключенный изумленно окликает его. Фигурка останавливается, смотрит на старшего снизу вверх.

Здравствуй, — первым здоровается мальчик. Здравствуй. Сколько тебе лет? Одиннадцать. Откуда ты? Из Запорожья, Миша Селезнев, — быстро отвечает мальчик, по-видимому, уже привыкший к таким вопросам. За что попал сюда? Как за что? — искренне удивился мальчик и добавляет не по-детски важно: — Бежал домой, на Украину! Давно здесь? Полтора года.

И мальчик начинает свою грустную повесть. Вместе с матерью он был привезен в Германию, отец партизанил. Здесь Мишина мать попала на завод, а месяц спустя заболела тифом и умерла. Сироту усыновил земляк старик Роман Карпутенко. Позднее они оба бежали с завода, но неудачно. Полиция задержала их.

Из тюрьмы старика и ребенка перегнали в Бухенвальд. Старый Роман Карпутенко не вынес мучений в концлагере и вскоре умер. Но Миша и на этот раз не остался один. Военнопленные заменили ему отца и мать. Только благодаря им он и остался жив.

Таких ребят, как Миша Селезнев, в Бухенвальде было несколько сотен. Детей свозили сюда из разных стран Европы — Франции, Венгрии, Румынии, Польши, из советских республик — Украины, Белоруссии. Это были дети коммунистов, партизан, офицеров, политработников.

Вопрос о детях с особенной остротой встал перед русскими подпольщиками в мае 1944 года, когда политзаключенные, работающие в портняжной команде, заметили, что в мастерскую стало беспрерывно поступать детское белье — штанишки, рубашки, платьица. Белье было в кровавых пятнах. Эсэсовцы заставляли заключенных резать его на лоскутья и упаковывать в тюки. Затем этот «утиль» куда-то отправлялся.

Узники знали, что фашисты не делали различия между взрослыми и малолетними заключенными. Дети жили в тех же условиях, их так же заставляли работать. Но никому не приходило в голову, что ребята подвергаются таким же истязаниям, что и взрослые.

Основная масса детей была размещена в бараке № 8. От общего лагеря он был отгорожен колючей проволокой. На этом бараке и сосредоточили тогда свое внимание подпольщики. К детям были прикреплены лучшие люди. И трудно сказать, что случилось бы с ребятами, если бы политзаключенные русские, немцы, французы, поляки, чехи, югославы не пришли им на помощь.

Сами вконец изнуренные, голодные, они с материнской любовью делились с детьми своим скудным пайком. По просьбе русских военнопленных немецкие антифашисты, работающие на внутрилагерных административных постах, позаботились о том, чтобы направить детей в команды с облегченным физическим трудом. Самых маленьких узников прятали в бараках. Из лагерного склада удавалось доставать теплую одежду и обувь и тайно отправлять в восьмой барак.

Одним из первых важных мероприятий была подпольная школа.

Однажды в барак к русским пришел Николай Кюнг и рассказал, что по профессии он педагог и, если нужна его помощь, он с удовольствием ее окажет. Симаков был очень рад этому предложению. А вскоре пришел и еще один педагог — из Днепропетровской области. Это был старик-пенсионер, проработавший более 40 лет в школах. Он тоже с удовольствием согласился помочь детям. Пришел и Николай Иванов, также бывший учитель.

С большими трудностями достали бумагу и карандаши. Создали группы, разработали учебные планы. И вот наступил торжественный день. Выставленные посты строго следили за подходами к блоку — ведь эсэсовцы часто делали проверки, и если бы они увидели, что дети занимаются, то вряд ли кого-либо пощадили. Раздается условный сигнал, и дети садятся за столы. Педагоги — Николай Иванов и Николай Кюнг начинают свою работу.

Первый урок в истории лагеря! Как он был дорог заключенным! С каким вниманием дети слушали педагога! Ведь в каждом слове учителя чувствовалось дыхание любимой далекой Родины!

Распорядок в блоке установился такой: подъем, поверка, после поверки зарядка, наведение чистоты в блоке, туалет, завтрак и пять уроков с перерывами. По окончании занятий дети получали дополнительное питание, которое доставали друзья, в частности, Эрнст Буссе и Отто Кипп. Делалось это так. В лагерной больнице ежедневно умирало много заключенных. И вот немецкие товарищи умышленно задерживали списки умерших, благодаря чему больница получала лишний рацион, который и забирали для детей.

Большую помощь подпольщикам оказывал Петр Романов — юноша 16–17 лет, работавший на почте. Гитлеровцы не извещали о смерти заключенных, и многие семейства немецких, чешских, польских, австрийских товарищей продолжали посылать им посылки. Невзирая на строгий контроль, Петру удавалось часть таких посылок передавать подпольному центру. В 1944 году в лагерь были заключены норвежские студенты, отказавшиеся служить в немецкой армии. Население Норвегии постоянно их снабжало продуктами. Студенты охотно делились с заключенными и в первую очередь с детьми. В частности, они передали для детей около 60 литров рыбьего жира. Все это бралось на строгий учет и распределялось среди детей всего барака.

Между прочим, среди ребят находился Иван Удодов, ныне заслуженный мастер спорта, прославленный штангист.

Надо подчеркнуть, что старшие ребята были вовлечены и в подпольную организацию. Они изучали воинские уставы наших вооруженных сил, знакомились с санитарным делом. Сводки Информбюро, передаваемые военно-политическим центром, прорабатывались по пятеркам.

Все это закаляло ребят, готовило их к решающей схватке с фашистами. Когда в конце 1944 года в восьмой блок поступило около 200 еврейских детей из Венгрии, русские ребята, хорошо усвоившие порядок, взяли их под свою опеку. И это спасло десятки молодых жиз ней.

Однажды в апреле 1945 года раздалась команда: «Аллес юден антретен ауф пляц!» (Всем евреям построиться на площади!). И подпольный центр сразу же принял свои меры. Решено было еврейских детей не выводить, а русским дали задание: предупредить новичков, что они должны скрыть свое происхождение.

Коммунист Гаусман уже сообщил русским подпольщикам, что в лагерной канцелярии немецкие товарищи успели уничтожить списки евреев. И когда к ним пришел эсэсовец и задал вопрос, есть ли среди детей евреи, то получил отрицательный ответ.

Не поверив, он начал обходить ряды, схватил одного мальчика за шиворот и с такой силой выбросил его из строя, что малыш, ударившись о стенку блока, сильно ушибся. Гриша Пузанков, находившийся возле эсэсовца, заявил, что этот мальчик не еврей и что у его родителей есть немецкая кровь. Блок-фюрер со злостью пнул мальчика ногой и ушел. Дети были спасены.

Вскоре после этого случая в лагере был получен приказ подготовить списки неработающих. Это значило, что все нетрудоспособные будут уничтожены.

Подпольщики-немцы сразу же сообщили об этом центру и с помощью Эрнста Гаусмана и других товарищей всем детям увеличили в карточках возраст, а затем всех расписали по командам, вплоть до Шурика и Вали, которым было по семь лет. И снова дети были спасены.

А режим блока оставался прежним. Осталась и подпольная школа.

Больше года работала она в фашистском концлагере, а гитлеровцы даже не подозревали о ее существовании. Разве могла придти в эсэсовские мозги мысль, что полуодетые, голодные дети могут в таких условиях учиться, а седой, еле передвигающий ноги старик может жертвовать бесценными часами отдыха для того, чтобы учить их?

Хорошо помнят узники и такой эпизод.

В первых числах октября 1942 года 350 русских военнопленных стояли возле ворот лагеря. Их почерневшие лица, ввалившиеся глаза свидетельствовали о пережитом. Час назад их пригнали со станции Веймар, и теперь они ожидали конца процедуры — сдачи и приема транспорта.

Наконец на пороге лагерной канцелярии появились трое: лагер-фюрер Шоберт, начальник конвоя Фишер и с ними в одежде заключенного старик-переводчик с мутными глазами наркомана. Это был Кушнарев, о котором уже говорилось. Кушнарев и обратился к военнопленным с речью.

— Вы — мои земляки. Я рад, что вы попали именно в Бухенвальд, а не в другой лагерь. Здесь вам будет хорошо. Вас не будут бить, дадут достаточно пищи, вы будете жить в чистых, по-европейски культурных помещениях. Ваши страдания кончились. Хочу отметить, что особые условия создаются для офицерского состава. Поэтому прошу командиров отойти влево.

Человек около 50 отделилось от колонны. Старик-переводчик вошел в ряды заключенных и, бросая мимоходом вопросы, отобрал еще несколько человек. Один из военнопленных, высокий и широкоплечий, когда ему переводчик предложил тоже перейти влево, попросил:

— Разрешите мне остаться здесь, с братом, — он показал на щупленького паренька лет двадцати, стоявшего рядом.

— Нет, нет, не могу. Идите влево, — категорически заявил старик и добавил с прежней учтивостью: — Не беспокойтесь, вы будете видеться.

— Ну тогда пока, Юрка, — сказал высокий и отошел влево.

Юрий ничего не ответил, только глаза его загорелись странным огнем, когда он провожал глазами переводчика. Что-то недоброе почувствовал юноша в этом человеке.

…Спустя несколько дней один из подпольщиков-немцев Отто Галле, работавший на складе, пересчитывал поступившую к нему одежду. Прежде чем отложить в сторону брюки или гимнастерку, он осматривал карманы. Отто знал, что это одежда русских военнопленных, расстрелянных в «хитром домике»: от засохшей крови платье было жестким, как кожа.

Галле тайно вел учет поступающей одежды и сохранял находимые в карманах вещи — письма, записки, иногда документы. Старый антифашист верил, что придет час, когда он сможет открыть свою статистику и это будет еще одним доказательством зверств нацистов.

Сделав очередную запись, Галле начал рассматривать найденную в одной окровавленной гимнастерке записку. Отто не знал русского языка и не мог прочесть ее. Он выглянул в окно, надеясь заметить кого-нибудь из русских заключенных.

Как раз в это время мимо склада проходил щуплый паренек. На его темном лице выделялись только глаза, в которых проглядывали тоска и отчаяние. Отто окликнул его.

Русский, идите ко мне. Как вас зовут? Вы понимаете по-немецки? Да, — глухо ответил паренек и добавил: — Зовут меня Юрий, Юрий Чугреев.

— Хорошо, Юрий. Прочтите мне это.

Как только Юрий взглянул на записку, лицо его изменилось. Он воскликнул:

— Почерк моего брата! Откуда у вас это? Где мой брат?

Галле молчал. Разве мог он знать, что этот русски юноша — брат одного из расстрелянных? Что делать теперь? Обмануть или сказать правду? Но говорить не пришлось. Юрий увидел кучу окровавленной одежды и страшная догадка пронеслась в мозгу. Он тихо спросил:

— Убит?

Отто опустил голову. Юноша застонал и, ссутулившись, вышел из кладовой. Галле смотрел ему вслед.

Однако через десять минут Юрий вернулся вновь. Он казался уже спокойным. Лихорадочный румянец на впалых щеках выдавал его волнение.

— А как зовут того, который переводчиком на браме? Старик такой…

Галле догадался, о ком спрашивает русский.

— Кушнар… Кушнарев.

Официально считаясь заключенным, Кушнарев жил отдельно от других, под охраной команд-фюрера лагеря.

В день расправы над братом Юрия Чугреева и его товарищами к предателю явился один из подручных коменданта — эсэсовский офицер. Из-под его фуражки выбивались слипшиеся от пота рыжие волосы, лицо побледнело, зрачки расширились. Бросив на стул автомат, он заметил Кушнареву:

— Вы дали мне сегодня очень много работы… Столько отобрали людей! И вот вам от моего и вашего шефа. — Эсэсовец протянул Кушнареву золотые карманные часы.

Кушнарев схватил часы и быстро спрятал их.

В это время в репродукторе, висевшем над дверью, прохрипело дважды:

— Кушнар, Кушнарев! Вас приглашают на браму…

Проходя по улочкам Бухенвальда, Кушнарев опасливо оглядывался по сторонам. Весь лагерь знал, какую подлую роль играл этот старик. Ненависть и презрение читал он во взглядах встречных.

Перед самым выходом на аппель-плац ему встретился паренек. В его взгляде, обращенном к Кушнареву, было столько ненависти, что старик вздрогнул и ускорил шаг. А Юрий — это был он — кинул ему вслед:

— Где мой брат?

У лагер-фюрера Кушнарев застал Иосифа Оллиса, бывшего тогда старшим лагеря. Его поставили на эту должность с условием, что он будет беспощаден к русским и немецким антифашистам.

— Сделали вы то, о чем я вас просил? — обратился лагер-фюрер к Кушнареву.

— Так точно, — ответил провокатор и передал ему бумагу. — Здесь их пятьдесят четыре, на каждого имею материал. Все немцы.

Лагер-фюрер передал список Оллису.

— Вот тебе штрафная команда. Больше двух-трех недель она существовать не должна. Понял?

Оллис угодливо улыбнулся и ушел.

А провокатор Кушнарев продолжал свой доклад:

— Врачи Вальтер и Кремер из Берлина и Карл Пайке из Ганновера действительно оказывают медицинскую помощь русским. Более того, они пропагандируют среди немцев советские идеи. Это настоящие коммунисты.

Лагер-фюрер записывал.

…Через день врач Вальтер Кремер по рекомендации Отто Галле принял и освидетельствовал Юрия.

— Дела у вас плохи, молодой человек: туберкулез. А впрочем… вы переживете меня. Будем откровенны. Вашу трагедию я знаю. Мне все рассказал Отто Галле. Вы мне так же, как и ему, можете верить. Я вам докажу это сейчас.

Врач взял со стола бумажку и протянул Юрию. В ней было написано: «Заключенному Вальтеру Кремеру явиться завтра в 5.00 на браму, к третьей доске».

— Такую же повестку получил и мой помощники Пайке. Это — смерть! Вот почему я и говорю: вы переживете меня. Этим я хотел сказать, что вашему несчастью ничем не могу помочь… Сам нахожусь на пороге смерти.

— Кто это сделал?

— Тот, кто отнял у вас брата…

— И вы прощаете ему?

Подумав, Вальтер ответил:

— Что можно сделать? Он официальный шпион. Мы пытались убрать его, но… очень осторожен, подлец. Редко ходит один, а вечерами не показывается.

Юрий подошел вплотную к врачу. На его впалых щеках выступили пятна.

— Доктор, я пришел к вам не лечиться. Отто Галл должен был сказать вам. Послушайте, что я придумал.

Военнопленный говорил совсем тихо. Выслушав его, Кремер ответил:

— Я подумаю. Я поговорю с товарищами, которые остаются в живых.

— Спасибо, доктор! Прощайте, дорогой! — и Юрий крепко пожал руку врача.

А через день Кушнарев нашел на столе записку: «Среди военнопленных появился сыпной тиф. В целях профилактики явитесь в госпиталь».

Сыпной тиф не шутка. В самом деле, Кушнареву приходилось иметь дело с вновь прибывшими военнопленными, так что не трудно было и заболеть.

Врач, пожилой, совершенно седой немец, встретил Кушнарева любезно. Подчеркнув, что заболевание тифом весьма возможно при той «работе», которую выполняет Кушнарев, он предложил ему несколько дней карантина в госпитале. Тот согласился.

Лагер-фюреру сейчас же донесли, что Кушнарев заболел сыпным тифом и лежит в госпитале для заключенных. Лагер-фюрер немедленно вызвал к себе врача.

— Как опасна болезнь этого старика?

— Очень опасна. Я даже думаю, что неизлечима, принимая во внимание возраст Кушнарева, — спокойно ответил врач.

— Есть ли смысл переводить его в военный лазарет?

— Ни малейшего. Наоборот, это может привести к распространению тифозных заболеваний среди господ офицеров.

— В таком случае постарайтесь спасти его.

— Сделаю все, что могу…

На второй день старый врач предложил Кушнареву:

— Я хочу сделать вам укол. Специальный препарат поддержит ваши силы.

Пациент не возражал.

После трех уколов Кушнарев почувствовал себя бодрее. И врач сказал:

— Я убежден, что вы почти здоровы. Но для большей уверенности сделаем еще один укол.

Обнажив спину провокатора, он еще раз ввел иглу шприца под кожу…

Кушнарев взметнул руки, застонал и рухнул на пол. На этот раз шприц содержал другой препарат.

Позорная деятельность предателя родины закончилась…

Юрий стоял возле барака, когда мимо проехала знакомая всем тележка госпиталя, покрытая простыней. Из-под простыни торчали чьи-то ноги.

— Кто? — спросил Юрий у одного из тащивших тележку. Кушнарев, — ответил тот охотно. — Везем в крематорий.

— Туда ему и дорога. Собаке — собачья смерть.

Никто не знает фамилии доктора, выполнившего святое дело мести. Он сам просил не называть ее.

Впервые в жизни я совершил дело, противное призванию врача, — сказал он. — Но я выполнил волю военно-политического центра, волю узников.

Вскоре Юрий Чугреев стал активным членом подпольной организации, которая помогла ему отомстить за смерть брата.

Трудно перечислить все, что было сделано подпольным центром Бухенвальда за те тяжелые годы. Но больше всего подпольщиков занимал, конечно, вопрос о подготовке к вооруженному восстанию.

Первые боевые группы в бараках военнопленных появились в середине 1943 года. К их созданию подпольный центр, кроме Симакова, привлек Степана Бакланова и Ивана Ногаец. К 26-й годовщине Великого Октября было организовано уже восемь боевых групп, из которых позже была сформирована первая подпольная бригада из военнопленных.

7 ноября 1943 года подпольщики провели первый смотр боевых отрядов. Проводился он не совсем обычно. Руководители центра сидели у окна барака № 7, а перед окном через определенные промежутки времени появлялись небольшие группы людей и на несколько минут задерживались. Члены военно-политического центра внимательно рассматривали бойцов. На смотр явились все без исключения отряды. Но бойцов других отрядов и руководителей центра они не видели. Каждый знал только свою небольшую группу.

«Парад» продолжался несколько часов и прошел успешно.

К 1944 году организация приняла такую форму: бригада состояла из трех батальонов, батальон — из трех рот, рота — из трех взводов. В каждое подразделение были направлены командир и политработник. Командиром бригады центр назначил Степана Бакланова, комиссаром — Михаила Левшенкова.

При формировании подразделений учитывали, что большинство военнопленных Бухенвальда работало на оружейном заводе, в ремонтных и слесарных мастерских. Поэтому первоначально каждая рабочая команда составляла боевую единицу — взвод.

Среди политзаключенных подпольные боевые группы создавались уже не по производственному принципу, а по баракам. К маю 1944 года в Бухенвальде образовались еще две бригады — Каменная и Деревянная. Каменная бригада состояла из заключенных, проживающих в каменных бараках, Деревянная — из узников деревянных бараков. А к зиме 1945 года возникла Малая бригада, состоявшая из заключенных Малого лагеря.

Командирами этих бригад были назначены: Каменной — Борис Бибик, Деревянной — Бакий Назиров, Малой — Сергей Шевцов.

Боевые группы были созданы и среди заключенных других национальностей.

Одновременно разрабатывался подробный план восстания. К этому делу центр привлек подполковников Кузьму Карцева, Николая Потапова и других.

Перед составлением плана была налажена тщательная разведка системы охраны, расположения огневых точек вокруг лагеря, размещения эсэсовских частей в казармах, складов боеприпасов, гаражей, стоянок автомашин и других военных объектов. В группу разведчиков подобрали смелых, грамотных офицеров. Руководил ими Кузьма Евгеньевич Карцев.

В казармах, где жили эсэсовцы, разведку вели заключенные уборщики. Они информировали Карцева о расположении комнат и коридоров в казармах, о местах хранения оружия, о числе эсэсовцев в каждой казарме и комнате и т. д. Разведкой огневых точек занялись разносчики пищи для охраны вокруг лагеря. Время от времени в число этой команды включались члены военнополитического центра, командиры боевых подразделений. Данные разведки позволяли уточнять и дополнять план вооруженного восстания.

Затем людей, включенных в боевые группы, надо было познакомить с немецким оружием, методами борьбы в специфических условиях лагеря.

Для изучения оружия подпольщики собирались ночью в умывальниках, уборных. Один из группы наблюдал за тем, чтобы никто из посторонних не приближался к месту занятий. Иногда собирались под видом «именин» кого-нибудь из участников организации. Атрибуты праздника — кусочки хлеба с повидлом или что-нибудь другое из небогатой кухни узников — готовились заблаговременно.

Но изучать оружие был смысл только при том условии, что оно у центра будет. А как его достать? Задача нелегкая!

Но и здесь был найден выход. Первую партию оружия — двадцать четыре винтовки — русские получили от немецких коммунистов. Перед этим в бараке № 7, где размещалась санитарная часть, под полом был вырыт котлован. Порядок получения оружия тщательно продумали, учитывая, что к тому времени хождение по лагерю стало более свободным.

Однажды по условному сигналу электрическим фонариком (пользование им разрешалось с 12 часов ночи) Симаков и Бакланов вышли из лагеря военнопленных в общий лагерь, а там направились к условленному бараку. Около него они встретили двух заключенных, причем встреча заняла всего несколько секунд. Узники даже не рассмотрели лиц товарищей, передавших им винтовки, завернутые в плотную бумагу. Не задерживаясь, вернулись в свой барак, а затем сложили оружие в приготовленный котлован и тщательно замаскировали его. Вскоре в лагере эсэсовцы провели массовый обыск, но оружия не нашли.

Вскоре таким же порядком русские подпольщики получили вторую партию винтовок, затем 16 гранат немецкого образца с деревянной ручкой.

Тогда подпольный центр решил пополнить арсенал «самодельным» оружием. На оружейном заводе «Густлов-верке» были созданы специальные группы. Они тайно выносили части пистолетов, винтовок, даже необработанные болванки.

Большое количество винтовок, пистолетов и патронов заключенные пронесли в лагерь 24 августа 1944 года. В этот день завод «Густлов-верке» подвергся бомбежке, среди эсэсовцев поднялась паника. Этим и воспользовались заключенные.

Вместе с тем подпольщики организовали в лагере изготовление самодельных гранат и бутылок с самовоспламеняющейся жидкостью. Готовилось и холодное оружие — финки. В этом деле принимали участие многие заключенные.

К началу 1945 года в распоряжении подпольного центра было 52 винтовки, 16 гранат немецкого образца, более двухсот гранат, не считая пистолетов собственного изготовления, ножей, патронов, бутылок с зажигательной смесью, ножниц для резания проволоки…

Русские подпольщики не могли не видеть, что им повсюду помогает чья-то невидимая рука. Уже позже им стало известно, что рядом с ними все время активно действовали и чехословацкая, французская, австрийская, югославская подпольные организации.

С нескрываемым волнением узники Бухенвальда встречали 1945 год. Все понимали, что он несет с собой полный разгром гитлеровской Германии. Уже развертывались бои на равнинах Венгрии, в горах Чехословакии…

Трудно передать ни с чем несравнимое чувство радости, которое охватило всех, когда узники читали переписанные Михаилом Левшенковым сводки Совинформбюро. Через час их знали уже все члены подпольной организации, а затем и весь лагерь.

Между тем обстановка накалялась. В бешеной злобе эсэсовцы и гестаповцы срезали и без того голодный паек, а под конец снабжение Бухенвальда прекратилось совсем.

Предвидя это, подпольный интернациональный центр еще за несколько месяцев до этого начал заготовку продуктов: незаметно для узников был сокращен рацион, прятались сбереженные пайки, продовольственные посылки. Только эта предусмотрительность и спасла несколько тысяч заключенных от голодной смерти.

В то же время до узников стали доходить слухи, что есть приказ об уничтожении лагеря. Но это не было для них неожиданностью. В Бухенвальде фашисты истребили десятки тысяч людей, здесь был зверски убит Эрнст Тельман и, естественно, палачи боялись живых свидетелей их чудовищных преступлений.

Подпольщики, зная звериные повадки гитлеровцев, стали еще активнее готовиться к отпору, к решительной схватке.

Фашисты не знали этого, но, видимо, догадывались, что заключенные решили сопротивляться эвакуации.

Положение создалось настолько серьезное, что комендант лагеря счел необходимым выступить с успокоительной речью. Он приказал собрать спасательную команду (из заключенных немцев) и заявил, что получил приказ не проводить эвакуации, а в случае необходимости передать лагерь союзникам в полном порядке. При этом комендант настойчиво предостерегал своих слушателей от попытки поднять восстание, которую, якобы, можно ожидать от французов и чехов. Они будто бы по радио запросили от союзников оружие с тем, чтобы перебить в лагере всех немцев.

У немецких антифашистов это сообщение, конечно, вызвало только ироническую улыбку и послужило лишним доказательством полной неосведомленности лагерного командования. Подпольщики-немцы прекрасно знали, что французские и чешские товарищи никогда не противопоставят себя заключенным других наций, а тем более не выступят против них с оружием.

А через два дня командование эсэсовцев издало приказ об эвакуации.

На заседаниях подпольных национальных центров было решено всеми силами препятствовать выполнению приказа и вообще бойкотировать любое распоряжение гитлеровцев. По лагерю распространилось устное сообщение интернационального политического центра: «Эвакуация — это смерть для заключенных Бухенвальда!»

Согласно единодушному решению всех подпольных организаций лагеря, с этого дня началось уже нескрываемое сопротивление, открытая борьба за спасение десятков тысяч жизней ив первую очередь за спасение детей, стариков, больных. Вооруженные подпольные группы всех национальностей сплотились в единый отряд.

Вот хронология событий тех дней.

3 апреля. Вечером лагер-фюрер издал приказ, переданный по лагерному радио: «Все евреи, находящиеся в бараках, а также в больнице, должны немедленно построиться на площади у ворот для эвакуации».

Интернациональный центр сейчас же принял свое решение: не подчиняться! Члены русской подпольной организации — Бибиков, Митрич, Терещук вместе с немецким товарищем Кингингором спасли в эти тяжелые часы около четырехсот заключенных евреев, спрятав их под полом в свинарнике, в разрушенных подвалах и на чердаках. Русские подпольщики из 44 барака заготовили сотни треугольников-венкелей из красного материала с буквой «R» и передали евреям для замены их опознавательных значков — шестиконечных звезд. Многим еврейским узникам удалось сменить свои венкеля на русские.

Теперь эсэсовцы не могли разобрать — кто русский, а кто еврей. Для этого нужно было проверять каждого заключенного, искать в деле его фотографию.

Но все же в этот день 150 евреев погибло. Фашистам как-то удалось «эвакуировать» их из лагеря.

4 апреля. Командование СС приказало явиться к входным, главным лагерным воротам 46 немецким заключенным-коммунистам.

Очевидно, фашисты считали их основными виновниками начавшегося сопротивления заключенных. Среди вызванных были и руководители подполья.

Все политцентры опять-таки приняли единодушное решение — товарищей не выдавать. Все 46 человек были спрятаны.

Тогда лагер-фюрер вызвал к воротам старших тех бараков, где жили эти коммунисты. Но и этот приказ повис в воздухе. Жизнь в лагере затихла.

Все ждали решительных действий со стороны эсэсовцев и готовились ответить открытым выступлением, планы которого были уже разработаны.

Но эсэсовцы на этот раз не решились принимать крутые меры. С этого времени лагерь фактически вышел из подчинения.

6 апреля. Объявляется новый приказ коменданта — об отправке рабочей команды из шести тысяч политических заключенных. У ворот начала работать медицинская отборочная комиссия.

По указанию интернационального центра внутрилагерная администрация направила к воротам самых старых и самых слабых заключенных. Нужно было выиграть время. Комиссия браковала больных и стариков, отправляла их обратно. Но внутрилагерная охрана из заключенных по другим улицам вновь направляла их к воротам.

Прошел еще один день. «Эвакуация» шести тысяч заключенных под видом рабочей команды была сорвана.

8 апреля. Комендант три раза отдавал приказ, чтобы все заключенные немедленно выстроились для отправки из лагеря. Но площадь продолжала пустовать. И этот приказ не выполнил ни один заключенный. Тогда в лагерь ворвались вооруженные отряды эсэсовцев. Их прикрывали мотоциклисты и усиленные наряды пулеметчиков на вышках. Началось массовое избиение, стрельба. И все же за исключением небольшой группы узников фашистам не удалось эвакуировать лагерь и в этот день. Фашисты в бешенстве отступили.

9 апреля. Комендант решил эвакуировать хотя бы 480 советских военнопленных, живших в изолированных бараках. Это была одна из самых надежных боевых единиц подпольного центра.

Положение становилось все напряженнее и напряженнее. Конечно, можно было не выполнить и этот приказ, но тогда фашисты могли пойти на крайние меры. По сведениям центра неподалеку от лагеря расположились эсэсовские войска. Интернациональный центр считал вооруженное выступление заключенных преждевременным. Да и требование коменданта, по существу, было «скромным».

Но все же центр учитывал, что под видом эвакуации фашисты могли уничтожить военнопленных в пути или здесь же в лагере — в хорошо известном «хитром домике». На этот случай подпольная организация снабдила военнопленных пистолетами, патронами, самодельными гранатами, кортиками, ножами. Командиру группы Степану Бакланову было дано указание: в случае попытки эсэсовцев напасть на колонну, немедленно оказать сопротивление, уничтожить конвой и действовать в зависимости от обстановки.

Вместе с этой группой русских военнопленных должен был уйти и Симаков.

Военно-политический центр вначале хотел его спрятать в лагере. Сделать это было не трудно. Но хорошо продумав обстановку, Симаков отказался от такого плана. Масса военнопленных, с которыми Симаков все эти тяжкие годы работал, могла подумать, что в минуту опасности он спрятался, не захотел разделить тяжелую участь со своими товарищами по борьбе.

Ночью, перед отправкой, на заседании русского подпольного центра было предусмотрено, что при выходе из ворот фашисты могли устроить обыск и тогда схватка была бы неизбежной.

Предусмотрели и второй случай: эвакуированных могли уничтожить в лагере. И центр решил: к моменту выхода советских военнопленных из лагеря сосредоточить около ворот несколько боевых групп. В их задачу входило поддержать военнопленных, если этого потребует обстановка, с оружием в руках.

Той же ночью Симаков и Бакланов передали хранившееся в бараке № 7 оружие Кюнгу, Карцеву, Смирнову. Смирнову же было поручено и командование оставшимися в лагере русскими военнопленными и политзаключенными. Это был очень удачный выбор. Смирнов начал военную службу еще в 1916 году и к началу Великой Отечественной войны был уже начальником артиллерии дивизии. В Бухенвальд он попал летом 1943 года. Здесь он почти сразу же вошел в подпольную организацию, а затем и в военно-политический центр, активно участвовал в создании боевых подпольных групп вместе с Назировым, Задумовым, Баклановым, Карцевым и другими.

Но, к счастью, все опасения оказались напрасными. Эсэсовцы, выводя военнопленных из лагеря, обыска не устроили и в конюшню их не повели. Вся колонна в 480 человек направилась в сторону Веймара, где русских погрузили в вагоны.

Несколько дней эшелон катался от одной станции до другой. В пути не раз попадал под бомбежки американской авиации.

В этих условиях эвакуированные участники подпольного центра — Симаков, Бакланов, Левшенков, Ногаец и Павлов по цепочке передали узникам передвижной тюрьмы распоряжение организовать групповые побеги. И распоряжение было выполнено. В первую же ночь бежало более 20 узников. А после того, как значительная часть военнопленных ушла, совершили побег и Симаков с Баклановым. Вырезали ножами в одной из торцовых стенок вагона отверстие, ночью перебрались на буферные тарелки и спрыгнули на насыпь. Охрана заметила побег, открыла огонь, но эшелон остановить не решилась.

Ночью же беглецы добрались до ближайшего села и сделали там дневку.

После трех дней блуждания по лесам смельчакам удалось встретиться с чешским лесником, а он связал их с местными партизанами.

Никакими словами не описать радость, которую испытали Симаков и Бакланов, увидев чешских товарищей по оружию. От лесника они уже знали, что за люди попали к ним, и приняли русских как братьев.

Вместе с партизанами и пошли навстречу частям Советской Армии. К своим!

Симаков и его товарищи имели счастье дойти вместе с советскими войсками до Берлина. Ужасы Бухенвальда остались далеко позади.

Одно тревожило их: судьба товарищей, оставшихся в лагере смерти. Но скоро тревога улеглась. Они узнали, что Бухенвальд еще до прихода американских войск оказался в руках восставших заключенных. План, выработанный интернациональным военно-политическим центром, был выполнен.

Произошло это так:

…В ночь с 10 на 11 апреля в лагере никто не спал. До заключенных уже доносился отдаленный гул артиллерийской канонады. Нервы были напряжены до предела. Что их ждет этим утром?! Слухи о том, что гитлеровцы собираются уничтожить лагерь, становились все более упорными.

Наконец наступило утро 11 апреля. Бухенвальдский серый туман рассеялся раньше обычного. По небу потянулись высокие легкие облака. Но они сегодня никого не обрадовали. По лагерю молниеносно распространилась последняя новость — этой ночью в Берлине Гитлер подписал приказ: 11 апреля в 17.00 уничтожить лагерь Бухенвальд до основания.

Дальше медлить нельзя было ни минуты.

В бараке № 2 сейчас же собрался интернациональный центр и вынес единодушное решение: опередить гитлеровцев и начать вооруженное восстание ровно в 15 часов 15 минут.

В свою очередь военно-политический центр русской секции отдал приказ: в 13.00 открыть тайные склады оружия и раздать его командирам подпольных боевых подразделений. Выступить по ранее разработанному плану. На место, отведенное эвакуированной бригаде военнопленных, поставить усиленный батальон Каменной бригады.

Руководитель политотдела русской подпольной организации Сергей Котов и комиссар Малой бригады Степан Бердников по заданию центра написали воззвание. В нем говорилось:

Ровно в 13 часов по западно-европейскому времени воззвание было зачитано во всех взводах, ротах, батальонах.

По указанию русского политцентра командир отряда Иван Смирнов и начальник штаба Кузьма Карцев отдали распоряжение занять исходные позиции для прорыва проволоки и штурма эсэсовского городка. Началось распределение оружия. Его доставали из 7, 8, 51 и 61 бараков, переносили в одеялах в установленные места и выдавали заключенным. Многие не понимали, откуда взялось оружие и патроны? Но скоро недоумение сменилось радостью и общим ликованием. В бараках раздались крики «ура». Командиры батальонов вынуждены были сдерживать людей от желания выступить немедленно, прямо сейчас…

Наконец долгожданная минута наступила. То, к чему готовились подпольщики в тяжкие годы, подвергая себя постоянной опасности, то, о чем мечтали, когда тайком, под носом у эсэсовцев собирались на подпольные совещания, свершилось. Туго заведенная пружина подпольного организованного механизма стремительно развернулась.

Все три русских бригады заняли исходные позиции. Каждый батальон стал на точно назначенное ему место прорыва.

Район штурма русского отряда был наиболее ответственным. Он тянулся от угловых запасных ворот до лагерной больницы. Против этого района были расположены казармы эсэсовцев, склады с оружием, гаражи. Границы участка охранялись с четырех вышек.

Немецкие товарищи обеспечивали левый фланг отряда. Они должны были выключить все телефоны, связывающие Бухенвальд с Веймаром, отключить ток, проходящий по проволоке, овладеть главными воротами и ограждениями эсэсовцев.

К прорыву устремились французские, чешские, польские товарищи.

Ровно в назначенное время — в 15 часов 15 минут — началось восстание. Более пяти тысяч заключенных бросились с оружием на штурм главных ворот. Проволоку рвали кирками, мотыгами, лопатами, бревнами, всем, что находилось под руками.

Батальон Николая Задумова штурмовал угловые ворота, правее его действовал батальон 25 барака под командованием Хазанова, а на самом правом фланге — батальон Валентина Лагунова.

Батальон Малой бригады действовал в районе больницы и обеспечивал тыл действующих боевых групп.

Невозможно назвать имена всех отличившихся героев штурма, для этого надо перечислить весь личный состав всех бригад, батальонов, рот, взводов…

Охрана СС не ожидала такого дружного и организованного напора и растерялась. Проволока была прорвана и разрезана в шести местах. Сюда и устремились передовые подразделения.

Батальон Сергея Харина, как и было предусмотрено по плану, захватил склад с оружием. Тут же начали раздавать винтовки, пистолеты, гранаты заключенным, не имевшим оружия.

Всеми действиями боевых групп руководил Иван Смирнов и Кузьма Карцев. Связной командира русского отряда Георгий Остапчук сумел поддерживать постоянную связь между всеми действующими группами и Смирновым.

В течение первых тридцати минут штурма более 200 фашистов были взяты в плен и помещены в 17 барак под стражу.

Закончился первый этап, но борьба продолжалась. Разбежавшиеся по лесу эсэсовцы и отступавшие с фронта фашистские части еще могли попытаться уничтожить лагерь и всех заключенных. Военно-политический центр, состоящий теперь из Ивана Смирнова, Николая Кюнга, Сергея Котова, Василия Азарова, дал указание начальнику штаба Карцеву и командирам бригад немедленно занять оборону лагеря на расстоянии в два-три километра от него. Каждый батальон начал укреплять свой участок обороны.

К пяти часам вечера над лагерем — этим страшным комбинатом смерти — взвился красный флаг, символ победы и свободы.

Через 12 лет после освобождения из лагеря, в июне 1957 года, Николай Семенович Симаков и его товарищи по Бухенвальдскому лагерю смерти, ветераны Великой Отечественной войны — бывшие узники фашизма — получили приглашение приехать в Берлин. Секретарь Международного антифашистского комитета Георгий Шпильман и секретарь Международного комитета узников Бухенвальда Вальтер Бартель приглашали их на слет борцов против фашизма.

Утром 28 июня советские ветераны были уже на Внуковском аэродроме. Вместе с Симаковым летели бывшие заключенные — Бакий Назиров, Николай Кюнг и Михаил Сосковец. Руководителем делегации был член президиума Советского Комитета ветеранов войны Н. П. Поляков.

От бетонной дорожки Внуковского летного поля самолет оторвался в 7 часов утра, а в половине третьего бывшие узники были уже в горячих объятиях друзей из антифашистского комитета, встретивших их на аэродроме в Берлине.

— Рады видеть вас всех вместе, — говорил Георгий Шпильман, старый член Коммунистической партии Германии.

Из Берлина гости поехали в Веймар.

В Веймаре их встречали делегации 12 стран — французы, итальянцы, чехи, югославы, голландцы, поляки — все, кто испытал в годы войны ужасы фашистских застенков. Многие нашли здесь своих знакомых — близких друзей. Особенно радостно Симакову было видеть Вальтера Бартеля, с которым он провел в Бухенвальде несколько невыносимо долгих лет, Зиберта — старого члена Коммунистической партии Германии, итальянца Ренато Бертолини, секретаря Международной федерации борцов сопротивления.

Вечером ветеранов пригласили на партийное собрание, в котором участвовал и представители Восточной и Западной Германии, бывшие узники Бухенвальда. Когда они вошли в зал, все присутствовавшие встали и так, стоя, дружными аплодисментами проводили советских гостей в первые ряды кресел.

Отвечая на первые приветствия, Вальтер Бартель сказал, что среди членов их делегации находится Роза Тельман. Надо ли говорить о том волнении, которое испытали все, увидев боевую соратницу и подругу Эрнста Тельмана. Горячо пожимая руки Симакова, она, растроганная встречей, тихо говорила:

— Я с вами еще встречусь.

И действительно, на другой день Симаков и Роза Тельман встретились возле печей крематория в Бухенвальде, в котором был злодейски убит и сожжен несгибаемый борец за дело рабочего класса Эрнст Тельман. В память об этой встрече Роза подарила Николаю Семеновичу фотографию Тельмана со своей надписью.

Сейчас на месте лагеря создан музей, а недалеко от него воздвигается памятник жертвам фашизма. Это высокий, пятидесятиметровый обелиск. На вершине монумента будет висеть колокол, и звон его никогда не перестанет разноситься по окрестностям лагеря, напоминая миру о погибших, но не склонивших головы перед палачами гестапо.

В экспозицию музея входит и крематорий. Перед входом установлен бюст Эрнста Тельмана. И у подножья памятника, и у крематория лежали венки и букеты цветов.

Потрясенные воспоминаниями, долго ходили ветераны по территории бывшего лагеря, показывали друг другу места, где хранилось оружие, откуда началось нападение на охрану лагеря.

А 30 июня все присутствовали на митинге делегаций 12 стран, на котором бывшие узники Бухенвальда еще раз вспомнили свою клятву. Звучала эта клятва на разных языках, но всем нам были понятны слова: «Мы, бывшие узники фашизма, прекратим борьбу только тогда, когда перед судом правды предстанет последний фашистский преступник!».

После митинга, на котором от имени русских ветеранов было поручено выступать Симакову, возложили венок к подножию памятника Эрнсту Тельману рядом с венком Розы Тельман. В этот же день были возложены венки к подножию памятника погибшим бойцам.

Во время пребывания в Веймаре члены советской делегации не раз беседовали с делегатами других стран. И все эти горячие беседы были посвящены одному вопросу, волнующему все прогрессивное человечество, — борьбе против угрозы новой войны.

Перед отъездом из Германии, на прощальном вечере в Берлине, Симаков встретился с Гельмутом, близким товарищем по подпольной работе в лагере. Это он сказал когда-то, что без помощи русских он не выжил бы в Бухенвальде. Был на этом прощальном вечере и Вальтер Бартель.

А в канун отъезда ветеранов президент Германской Демократической Республики Вильгельм Пик дал им катер для прогулки по Шпрее, в окрестностях Берлина. Георгий Шпильман показал завод, на котором в 1933 году под руководством 26 коммунистов было поднято восстание против фашизма. Все они были брошены в тюрьму и лагеря и только один из них уцелел и сообщил имена погибших товарищей.

6 июля Николай Семенович вернулся в Москву. И вскоре же он стал получать письма от своих боевых друзей — от тех, с которыми встретились спустя 12 лет. Среди этих писем у него хранится и письмо старого коммуниста Альфреда Вебера, бывшего подпольщика Бухенвальда. Письмо большое, полное товарищеской теплоты.

Нет надобности приводить его полностью. Вот несколько строчек, которые как нельзя лучше характеризуют смысл встречи ветеранов, бывших узников лагеря смерти: «Ну вот мы все и вернулись на свою родину. Прибавилось еще одно глубокое переживание. Я думаю, что и вы во время встречи в Бухенвальде могли убедиться в том, что наша боевая дружба продолжает жить и приносить свои плоды. Всегда очень хорошо, когда встречаются старые товарищи, хорошо понимающие друг друга, несмотря на разные языки»,

Каждое утро к Новосибирскому совнархозу группами и в одиночку спешат люди. Среди них можно увидеть инженера одного из отделов совета народного хозяйства Николая Семеновича Симакова. Он сейчас занят мирным трудом. Решает вопросы, связанные с дальнейшим развитием промышленности. Но инженер Симаков внимательно следит за газетами. Он видит, что в Западной Германии вновь поднимает свою голову фашистская нечисть.

Николай Семенович ездит по заводам, фабрикам, рабочим общежитиям. Он рассказывает людям правду о фашистских извергах, отлично работает сам и поднимает людей на упорный труд во имя благородной цели, во имя мира.

Публикуемые в книге снимки воспроизведены с фотодокументов, хранящихся в Советском Комитете ветеранов войны.