Туман лёг так плотно, что граница между нашими землями и дроу стерлась совсем.

Словно и не было.

Я стояла на крепостной стене, вглядываясь в молочную белизну, сквозь которую проступали лишь силуэты — неподвижные, чёткие, нечеловечески терпеливые.

Дроу.

Много. Слишком много для обычного патруля и слишком мало для штурма. Они просто стояли там внизу, словно вросли в землю вместе с туманом, и эта неподвижность была хуже любого боевого клича.

Дроу умели ждать, давить молчанием, превращать пустоту в оружие — и я ненавидела признавать, что это работает.

— Это не патруль, — донёсся до меня знакомый нервный голос. — И не разведка. Посмотри на построение — они держат периметр, словно готовятся к переговорам, но по всем протоколам переговоры ведутся через…

Альм появился рядом так внезапно, будто материализовался из воздуха, хотя на самом деле просто поднялся по лестнице слишком тихо для человека его роста.

В руках у него была записная книжка — потрёпанная, исписанная, с закладками на половине страниц.

Мой старший брат всегда приходил работать, а не воевать, и это было видно по смятой учёной мантии поверх лёгкой кольчуги, по чернильным пятнам на пальцах, по тому, как он щурился на туман, будто тот был всего лишь неудобным фактором, мешающим наблюдению.

— Доброе утро тебе тоже, Альм, — я не отрывала взгляда от границы. — Да, я вижу построение. Вижу и то, что туман держат магией. Дешёвой, старой, демонстративной. Они хотят, чтобы мы знали — они здесь, они готовы, и им не нужно прятаться.

— Именно! — Алмарель перевернул страницу, даже не глядя. — По моим расчётам, для удержания такой площади им нужно минимум три мага среднего уровня или один действительно сильный, и судя по структуре заклинания…

— Ваше высочество.

Генерал Торвас поднялся следом, тяжёлый шаг, я услышала его раньше, чем увидела. Широкоплечий, надёжный, как скала, преданный до боли в сердце — и именно поэтому невыносимый, когда упирался.

А упирался он сейчас часто.

Наверное, чуял, что на нас должны напасть.

Я тоже чуяла. Не удивилась.

— Генерал, — я кивнула, не поворачиваясь.

— С вашего разрешения, я уже отдал приказ удвоить дозоры и подтянуть резервы к восточным воротам. Если они решат…

— Хорошо.

Торвас замолчал на секунду — этого хватило, чтобы понять: он ждёт чего-то ещё. Совета, решения, приказа послать их всех в преисподнюю огнём и сталью.

— Эш, послушай, — Алмарель наклонился ближе, понизив голос, хотя на стене кроме нас троих никого не было. — Я изучал их тактику. Дроу редко начинают с прямого столкновения. Они предпочитают…

— …измотать противника, подорвать моральный дух, создать иллюзию неизбежности, — я закончила за него и наконец обернулась. — Я тоже читала твои отчёты, братец. Все. Даже тот, где ты на восьми страницах описывал структуру их магических школ и почему матриархат неизбежно ведёт к стагнации.

Алмарель поморщился:

— Ты же обещала не упоминать…

— Не упоминать при короле. А здесь только мы.

— Ваше высочество, — Торвас сделал ещё шаг вперёд, и я увидела, как напряглись его скулы. — Дроу не стоят просто так. Они что-то ждут. И я настаиваю…

Я подняла руку, и он замолчал мгновенно — выдрессированная реакция на жест, который я отработала до автоматизма за годы правления. Не грубо, не высокомерно — просто достаточно.

— Я знаю, что они ждут, — сказала я спокойно. — Вопрос в том, чего именно.

В этот момент туман дрогнул.

Не рассеялся, не отступил — именно дрогнул, как живое существо, которое вдруг напряглось в ожидании. Я почувствовала это кожей раньше, чем увидела: лёгкая рябь по границе, словно кто-то провёл ладонью по поверхности воды. Магия сдвинулась, перестроилась, и в молочной белизне появилась трещина.

Из неё вышел один.

Высокий. Серая кожа, которая в рассветном свете казалась почти серебристой. Длинные волосы — не белые, как у большинства дроу, а именно серебряные.

Я вытащила мечи.

Они всегда жили на моём поясе — два клинка, абсолютно одинаковые, лёгкие, идеально сбалансированные, продолжение рук, а не просто оружие.

Металл чуть зазвенел, выходя из ножен, и я приняла стойку — низкую, левый клинок чуть впереди, правый прикрывает корпус. Тело запомнило это положение давно, мышцы легли в привычные линии, дыхание выровнялось само собой.

Он усмехнулся. Не улыбнулся — именно усмехнулся, одним уголком рта, с таким видом, будто только что услышал хорошую шутку и теперь решал, стоит ли смеяться вслух.

— Значит, ты и есть Иштиара, принцесса драконов? — протянул он медленно, разглядывая меня с откровенным любопытством.

Я не ответила, просто держала стойку и смотрела на него — на то, как он стоит расслабленно и небрежно, на руки, которые пока не двигались к оружию, на лицо, где насмешка успела смениться чем-то похожим на разочарование.

— Ожидал кого-то иного, — продолжил он задумчиво. — Кого-то помощнее.  Или хотя бы поувесистее.

Жар вспыхнул в груди — резкий, злой, и я сглотнула его, не дав вырваться наружу. Не сейчас. Не из-за этого.

— Тебе хватит, — бросила я коротко.

Он хмыкнул и наконец потянулся к своему оружию.

Два меча — серебристые, изогнутые, с рукоятями, обмотанными тёмной кожей. Явно дорогое оружие, явно сделанное на заказ. Он вытащил их одновременно, и металл зазвенел в утреннем воздухе чистым, почти музыкальным звуком. Принял стойку — зеркальную моей, но чуть шире, чуть более открытую, и это было странно.

Дроу предпочитали одиночные клинки или рапиры.

Парные мечи — это наша школа, драконья, и видеть их в руках дроу было неожиданно и неприятно.

Он напал.

Быстро, без предупреждения, без того театрального замаха, которым грешат новички. Просто шагнул вперёд и ударил — левым клинком сверху, правым снизу, под рёбра, и я едва успела заблокировать оба, почувствовав, как удар прошёлся по рукам, отозвался в плечах.

И он был прекрасен.

Проклятье. Он двигался не так, как учат в школах, не по схемам и не по канонам. Он двигался так, как живут — инстинктивно, текуче, без лишних движений, без пауз между ударами.

Каждый выпад перетекал в следующий, каждый блок становился атакой, и это было красиво и мерзко одновременно, потому что я сразу поняла: он хорош. По-настоящему хорош.

Это раздражало отдельно от всего остального.

Я ушла влево, развернулась, нанесла удар по диагонали — он парировал, отступил на полшага и тут же метнулся вперёд, целясь мне в горло. Я отбила, почувствовала, как его клинок скользнул по моему, оставляя тонкую царапину на лезвии, и контратаковала — двойной выпад, оба меча одновременно, в разные точки, чтобы он не успел закрыться.

Он закрылся.

— Чешуйчатая заноза, — бросил он между двумя ударами, без паузы, спокойно, будто у него полно воздуха. — Тебя так в королевстве называют или это моя личная находка?

Я не ответила, ударила снова — правым мечом в бок, левым по дуге, сверху вниз, — и почувствовала, как ярость закипает где-то под рёбрами, горячая, почти приятная. Он язвил прямо в схватке.

И это тоже раздражало, потому что я чувствовала, как реагирую, как злюсь, как позволяю этой злости влезть туда, где должна быть только холодная концентрация.

Мой клинок задел его руку, у ладони — скользнул по коже, оставив тонкую красную линию. Кровь выступила мгновенно, яркая, красная. Он даже не дрогнул, просто посмотрел на царапину с лёгким любопытством и снова атаковал — резко, жёстко, без передышки. А кровь устремилась ему в ладонь.

Настал его черед.

Я почувствовала боль раньше, чем увидела порез — острую, жгучую, на правой руке, у запястья. Его клинок прошёлся по коже, неглубоко, но достаточно, чтобы кровь потекла тонкой струйкой, окрасив рукав. Я стиснула зубы и продолжила двигаться, игнорируя жжение, игнорируя то, как влажная ткань прилипла к ране.

Мы кружили друг вокруг друга, клинки звенели, кровь капала на землю — его и моя, смешиваясь в пыли. Царапины. Ничего серьёзного. Пока.

И тут он сделал выпад.

Метнулся вперёд, я ушла вправо, и он перехватил моё запястье, остановив его своим, с раной. Резко, сильно. Я почувствовала, как его царапина коснулась моей — кровь к крови, рана к ране, и что-то вспыхнуло. Он обхватил меня, обхватил пальцами, которые были в крови, мое запястье.

Но не атаковал.

Вспышка стала словно сильнее.

Не огонь. Что-то другое. Изнутри.

Она прошлась по телу волной — жаркой, ослепительной, почти болезненной. Моё тело выгнулось, мышцы сжались, и я увидела, как он отлетает назад — резко, словно его швырнуло невидимой рукой.

Нас разбросало в стороны.

Я приземлилась на ноги, едва удержав равновесие, мечи всё ещё в руках. Дыхание сбилось, сердце колотилось где-то в горле, кожа горела там, где он держал меня. Я подняла голову и увидела его — он стоял метрах в трёх, тоже на ногах, тоже с мечами наготове, и смотрел на меня с удивлением.

За его спиной дроу развернулись. Одновременно, беззвучно. Они двинулись к туману — быстро, организованно, без суеты, без оглядки, — и через несколько секунд растворились в молочной белизне, словно их и не было.

Он стоял ещё мгновение, смотрел на меня — долго, пристально, и я чувствовала этот взгляд кожей, каждым нервом. Потом качнул головой — едва заметно, почти неуловимо, — и шагнул назад.

Просто исчез.

Туман сомкнулся за ним.

Я стояла на пустом поле. Одна.

Дыхание постепенно выравнивалось, сердце замедлялось, но кожа всё ещё горела — там, где он держал меня, где его кровь смешалась с моей. Я медленно убрала клинки в ножны, почувствовав, как руки дрожат — совсем чуть-чуть, почти незаметно, но достаточно, чтобы разозлиться на саму себя.

Посмотрела на запястье.

То, которое он держал. Кожа чистая. Ранка небольшая, аккуратная. Никакого следа. Ничего, что объяснило бы эту вспышку, этот жар, это странное ощущение, будто что-то изменилось, сдвинулось, встало не на своё место.

Я стояла ещё секунду, глядя на туман, который медленно рассеивался, открывая границу. Потом развернулась к воротам. Торвас уже бежал навстречу — тяжёлый, быстрый, с лицом, на котором читалась смесь облегчения и ярости.

— Ваше высочество, — выдохнул он, останавливаясь в шаге от меня.

Запястье чуть зудело. Я не стала смотреть на него больше. Почти. Обернулась к лесу, к туману, который уже почти рассеялся, и крикнула громко, позволив голосу разнести насмешку по пустому полю:

— Эй, дрессированный принц, не довёл до конца!

Тишина. Туман рассеивался, открывая ближайший лес — тёмный, плотный, безмолвный. Никого.

— Суки, — выругалась я тихо.

— Смею заметить, сестра, — раздался невозмутимый голос Альма за моей спиной, — они самцы, это не совсем корректно.

Я обернулась и увидела его — он стоял у стены, всё ещё с записной книжкой в руках. Невозмутимый.

Запястье зудело сильнее.

Я сжала его пальцами и пошла к крепости, не оглядываясь.

Два дня назад

Тронный зал Альдеона пах старой магией и чем-то горелым — не дымом, чем-то другим, въевшимся в камень за столетия ритуалов, крови и власти. Факелы горели вдоль стен, отбрасывая неровные тени на колонны, но свет был холодным, мёртвым, словно само пламя не хотело гореть в этом месте слишком ярко.

Шелтис стоял перед троном и смотрел на мать.

Она сидела неподвижно, выпрямленная, с руками на подлокотниках — идеальная статуя власти, вырезанная из льда и презрения.

Белые волосы спускались по плечам тяжёлыми волнами, красные глаза смотрели на него так, как смотрят на инструмент перед работой: оценивают состояние, не больше. Не злость, не разочарование, даже не безразличие — просто взгляд мастера, который проверяет, подойдёт ли этот клинок для задачи или придётся взять другой.

Шелтис привык.

Ритуал вложения заклятья начался без предупреждения — жрица шагнула вперёд, произнесла первые слоги, и магия ударила в грудь, горячая, липкая, пропитывающая кожу изнутри. Шелтис стоял неподвижно и думал ни о чём. Пустота — не достижение и не слабость, просто привычка выживания, выработанная давно и надёжно.

Боль пришла следом, острая, жгучая, будто кто-то вливал расплавленный металл под кожу, но он не дрогнул, не издал ни звука.

Дыхание ровное, лицо спокойное, мышцы расслабленные — всё, как учили, всё, как требовали. Магия обжигала рёбра, спускалась по рукам, скручивалась узлами в запястьях, и он чувствовал, как она оседает, впитывается, становится частью плоти. Мерзко и знакомо одновременно. Не первый ритуал.

Жрица закончила, отступила. Шелтис выдохнул медленно, позволил лёгким наполниться воздухом и только тогда опустил взгляд на предплечья.

Тёмный след проступал под кожей — едва видный, как ожог под поверхностью, тонкими линиями опоясывающий запястье. Не больно. Уже не больно. Просто чужое, инородное, напоминающее о том, что его тело больше не принадлежит только ему.

Мать заговорила, и Шелтис слушал, кивал, не спрашивая. Вопросы здесь не приветствовались, да и какой смысл? Ответы он всё равно получит те, что нужны ей, а не те, что нужны ему.

В зале были другие — придворные, жрицы, кто-то ещё, стоящий в тенях, — но Шелтис их не замечал. Давно научился не замечать свидетелей. Они не важны, просто декорации, часть обстановки, как факелы или колонны.

Мать продолжала говорить, и в её голосе не было ни тепла, ни холода, просто констатация фактов:

— Теперь всё просто. Кровь — твоя, её. Тронешь её, проявится метка, и связь с тобой возникнет. Как доберёшься до неё, что придумаешь, не моё дело. Сделай. Потом — двадцать один день близко от неё, укрепи связь.

Она наклонилась вперёд, едва заметно, и в её красных глазах мелькнуло что-то похожее на удовлетворение:

— И тогда всё, что случится с твоим телом, случится и с ней. Ты придёшь обратно, мой Шелтис, чтобы пожертвовать собой во имя Альдеона, обезглавить драконов. Умрёшь с честью.

Шелтис не дрогнул, не отвёл взгляда, не сжал кулаки. Просто кивнул — коротко, чётко, как и полагается Первому клинку, — и почувствовал, как пустота в груди становится чуть глубже, чуть плотнее. «Умрёшь с честью». Как будто это имело значение. Как будто честь что-то меняла, когда речь шла о смерти.

Мать кивнула в ответ. Он может идти.

Шелтис развернулся — плавно, без спешки, — позволил себе один выдох, который никто не услышал, и шагнул к выходу.

В дверях стоял Тэлвир.

Старший брат. Единственный, кто любил Шелтиса, и это было проклятием, потому что эта любовь ничего не меняла.

Его избрали в жертву давно, и Шелтис смирился, даже подшучивал над этим, когда Тэр пытался говорить о несправедливости, о возможности уйти, о чём-то ещё, во что Шелтис не верил и верить не собирался.

Тэлвир ждал — высокий, широкоплечий, с лицом, на котором застыло выражение, знакомое Шелтису до боли: смесь отчаяния, вины и бессилия. Он стоял так, будто хотел преградить путь, но знал, что не имеет права, не посмеет, не сможет.

Шелтис шёл к нему, не замедляясь, и чувствовал, как напряжение в груди поднимается выше, давит на горло. Не сейчас. Только не сейчас.

— Шел, — заговорил тихо, быстро, будто боялся, что его прервут. — Послушай, я нашёл…

— Не надо, — оборвал его Шелтис, и его голос прозвучал ровно, почти безразлично.

Он остановился в шаге от брата и усмехнулся — легко, почти беззаботно, как будто они обсуждали погоду, а не приговор:

— Повеселюсь напоследок, погощу у драконьей принцессы, слышал?

Интонация отработана годами — насмешливая, циничная, не оставляющая места для серьёзных разговоров.

— Шел… — Тэлвир шагнул ближе, протянул руку, но Шелтис увернулся, мягко, почти незаметно.

— Не надо, — повторил он тише, и на этот раз в его голосе не было насмешки. Только усталость.

Он обошёл брата и вышел в коридор, не оглядываясь. Шаги эхом отдавались от каменных стен, факелы бросали неровный свет на пол, и где-то далеко слышался приглушённый гул — голоса, смех, звуки жизни, которая продолжалась, несмотря ни на что.

Шелтис усмехнулся в пустоту.

Честь.

Я проснулась резко — слишком резко для глубокой ночи, когда тело ещё не готово к движению, а сознание плывёт в темноте. Что-то дёрнуло меня из сна, выбросило на поверхность, и я открыла глаза, уставившись в потолок, не понимая, что произошло.

Потом почувствовала жжение.

На запястье — острое, как ожог углём, только изнутри. Я дёрнула рукой, сжала пальцы в кулак, но боль не ушла, просто пульсировала дальше, мелкими волнами, и я села, откинув одеяло, и посмотрела на руку.

На коже был узор.

Тонкий. Серый. Чуть светился изнутри — мягким, тусклым светом, который пульсировал в такт сердцебиению и медленно гас. Я смотрела на него несколько секунд, не двигаясь, чувствуя, как холод расползается по спине.

Это была не рана. Хуже — что-то живое, что-то, что впиталось под кожу и теперь жило там, не спрашивая разрешения.

Я встала.

Босиком, в ночной рубашке, не потому что страшно — нет, страх был где-то далеко, за слоем злости и желания знать прямо сейчас. Я взяла халат с кресла, накинула на плечи и вышла из спальни.

Коридор был пуст и тих.

Факелы горели тускло, отбрасывая длинные тени на стены, и мои шаги звучали глухо по камню. Я шла быстро, не оглядываясь, и знала, куда иду — лаборатория Альмареля, третий этаж, дальнее крыло.

Дверь была приоткрыта. Свет просачивался сквозь щель — яркий, неестественный, магический. Я толкнула дверь и вошла.

Алмарель стоял у стола, склонившись над каким-то склянками, и даже не обернулся, когда я вошла.

— Эш, если ты снова пришла рассказать, что нашла ещё один способ превратить огонь в лёд, подожди до утра, — пробормотал он рассеянно.

— Альм, — я подошла ближе и протянула руку. — Смотри.

Он обернулся. Увидел запястье. Замер.

Через минуту лаборатория была полна людей.

Придворные маги пришли заспанные, в наспех накинутых халатах, с растрёпанными волосами и недовольными лицами. Кейн, старший из них, седой, с лицом, которое умело говорить плохие новости хорошим голосом, подошёл первым. Взял мою руку, повернул запястье к свету, прищурился.

— Метка истинного сокровища, — произнёс он медленно, словно пробуя слова на вкус.

Остальные перешёптывались за его спиной — тихо, взволнованно, и я слышала обрывки фраз: «редкость», «честь», «древняя связь».

— Поздравляем, ваше высочество, — Кейн поднял взгляд, и на его лице была улыбка — тёплая, искренняя, та, которой встречают хорошие новости.

Я посмотрела на него так, что улыбка исчезла мгновенно.

— Это не метка истинной связи, — сказала я ровно. — Это что-то другое.

Кейн открыл рот, но я не дала ему вставить слово.

— Ну и потом, я не слышала про описанные метки при связи с истинным сокровищем, — я провела пальцами по узору, чувствуя, как он зудит под кожей. — Зов внутреннего дракона — да. Метка?

— Это бывает, ваше высочество, — Кейн ответил осторожно, словно шёл по тонкому льду. — Редко, но бывает.

Я молчала. Вспоминала поединок — туман, клинки, серую кожу и эти чёртовы зелёные глаза, которые смотрели слишком внимательно. Царапину на запястье. Его царапину. Кровь к крови.

Шелтис.

Красивый дроу, которого сейчас хотелось заколоть медленно и с удовольствием.

Метка не болела. Просто зудела тихо, как чужое присутствие под кожей, как будто кто-то другой поселился там, не спрашивая разрешения. Это было хуже боли.

— Можно ли её разорвать? — спросила я, не отрывая взгляда от узора.

Кейн замялся. Посмотрел на Альмареля, потом снова на меня.

— Теоретически… — начал он осторожно, — да. Но это потребует времени, сложного ритуала, и риск…

— Какой риск?

— Связь может углубиться вместо того, чтобы оборваться, — Кейн говорил медленно, подбирая слова. — Или вы можете потерять часть магии. Вторую форму. Или хуже.

Я слушала вполуха. Голова была занята другим — Шелтис, поединок, то, как он держал моё запястье, то, как смотрел перед тем, как исчезнуть в тумане. Дроу не делают ничего просто так. Это было запланировано.

— Ваше высочество, — Кейн продолжал осторожно, — если это действительно метка истинного сокровища, то связь будет крепнуть. Сокровище держать далеко нежелательно. Сокровище, как известно, истинное сокровище, усиливает дракона...

— Альм, — я обернулась к брату, обрывая Кейна на полуслове. — Я знаю, что ты сейчас скажешь. Знаю. Ферди не трогаем.

Алмарель моргнул. Я только что запретила обращаться к королю.

— Эш, — он сделал шаг вперёд, голос тихий, почти просящий. — Фердинанд должен знать. Ферди поднимет всех, если ты попросишь. Он…

— Альм. Нет. Справимся.

Я посмотрела на него — прямо, жёстко, — и увидела, как он открыл рот, хотел что-то сказать, но закрыл, качнув головой. Алмарель знал, когда спорить бесполезно.

Я отвернулась и подошла к окну. Ночь была глубокой, звёзды яркими, и где-то там, за лесами и горами, был он. Дроу с зелёными глазами и усмешкой, который вплёл в мою кожу что-то чужое и исчез.

Метка зудела тихо, настойчиво, и я чувствовала её каждую секунду.

— Кейн прав, — сказала я, не оборачиваясь. — Этого дроу нужно найти.

Алмарель открыл рот. Закрыл.

— Эш, — голос осторожный, почти испуганный.

— Нужно найти его как можно скорее, — я развернулась и посмотрела на брата.

Маги переглядывались, Кейн кивнул медленно, словно соглашаясь с неизбежным.

Я была уверена — никакая это не истинность. Дроу не верят в истинные связи, не ищут их, не нуждаются в них. Это было что-то другое. Ловушка. План. Заклятие.

А что именно?

Я знала только одно: Шелтис ответит на этот вопрос лично.

Утро выдалось беспокойным — метка на запястье зудела так нестерпимо, что хотелось содрать кожу вместе с ней, а когда я затянула ремни доспеха потуже, заметила слабое свечение под наручем.

Раньше такого не было.

Я прошла по коридорам крепости быстрым шагом, поднялась на стену и остановилась у зубца, вглядываясь в границу — там было чисто, как всегда, лес стоял тёмной стеной, безмолвный и мрачный, словно за ним не существовало ничего живого.

Пять лет назад здесь вообще не было никакой границы, и лес казался дружелюбнее  — два королевства, бесконечные балы, послы с конвертами, короли, которые спорили из-за каждого клочка земли и при этом умудрялись устраивать мне ухаживания.

Я помнила, как орала на них обоих за глупость, как рычала на придворных, когда те пытались меня уговорить выйти замуж ради союза.

И не представляла, как же мне было весело.

Охота, обсуждение книг, шутливые поединки, бесконечные возможности гостить то у одного, то у другого.

А потом в одночасье всё рухнуло — дроу вышли на поверхность и смели оба королевства так быстро, что мы даже не успели толком понять, что происходит. Жгли, резали, пытали — те, кто выжил, бежали сюда, к нам, и рассказывали такое, что хотелось немедленно собрать армию и ударить в ответ.

Оба короля погибли.

Но о нашу границу дроу запнулись.

Ирвейн - моя провинция, мой оплот, мои стены.

Ирвейн дал им один бой, и этого хватило — на драконов не смеют разевать рот даже дроу.

С тех пор они разрастались за стеной, укреплялись, никого не пускали на свои территории и жили так тихо, что это пугало больше, чем любая война.

Я привыкла считать зону за крепостной стеной магической аномалией, рядом с которой всегда неспокойно, но в глубине души знала — там, за лесом, начинается Альдеон, мрачные постройки из серого камня, строй, державшийся на страхе. Хотелось это как-то исправить, сдвинуть эту мёртвую тишину, хоть что-то изменить.

 Ну вот мои желания и исполнились.

Теперь у меня есть дроу, как говорят, сокровище.

Генерал стоял рядом, держал руки за спиной, смотрел прямо перед собой и отчитывался, как всегда — чётко, сухо, без лишних слов:

— Всё чисто, ваше высочество. Никаких прорывов. Магические всплески не обнаружены, дроу тише воды. Дозоры не фиксируют даже малейших признаков активности по ту сторону границы.

Я посмотрела на него, чувствуя, как в груди что-то сжимается — тревога, смутная, липкая, которую невозможно отогнать логикой:

— И это настораживает, да?

Генерал кивнул, и в его лице, обветренном, изрезанном морщинами, промелькнуло облегчение — будто он был рад, что мне не нужно объяснять очевидное:

— Да, ваше высочество. Очень. Дроу никогда не сидят тихо просто так. Если они притихли — значит, готовят что-то крупное.

Я хотела ответить, но метка вспыхнула снова — резко, болезненно, — и я стиснула зубы, сжимая запястье второй рукой так сильно, что ногти впились в кожу.

В этот момент рядом со мной открылся портал.

Воздух дрогнул, треснул тихим хлопком, пространство расплылось радужными пятнами, и из вспышки света шагнул Альм — запыхавшийся, взъерошенный, с рубашкой, сбившейся набок, и растрепанными волосами. В глазах горел азарт — тот самый, что я видела у него в детстве, когда мы с ним находили что-то интересное и опасное.

— Эш, — выдохнул он быстро, и я почувствовала, как сердце дёрнулось, забилось чаще. — Я его нашёл. Он на нашей границе, по другую сторону от стены. В лесу. Ловушки устанавливает. На драконов.

— Идём, — бросила я коротко.

— Позвольте выслать отряд, ваше высочество, — начал генерал, шагнув вперёд. — Если это ловушка, вам не следует рисковать. Мы можем…

Я покачала головой, не дав ему договорить:

— Нет. Я сама. Это личное.

Он замолчал, посмотрел на меня долго, и я видела, как в его глазах мелькают вопросы, которые он не решался задать, но потом он кивнул, отступил в сторону и отдал чёткий приказ дозорным продолжать наблюдение.

Алмарель протянул руку, и я взяла её, чувствуя, как магия стягивается вокруг нас, обволакивает тело холодом и давлением, сжимает так, что перехватывает дыхание. Мир расплылся, исчез, растворился в потоке света и звука, а потом вернулся через мгновение — резко, ярко, оглушительно.

О, как же я ненавижу переходы через порталы. На миг подкатила тошнота. И отпрянула.

Мы стояли в лесу. Тихо.

Слишком тихо для места, где должны быть птицы, шорохи, звуки жизни. Только ветер шевелил листья над головой, гнал их по земле, и где-то вдалеке что-то мелькнуло — движение, быстрое, точное, слишком уверенное, чтобы быть случайным.

Я присела за широким стволом дуба, прижалась спиной к коре, чувствуя, как сердце колотится в груди, как пальцы дрожат — не от страха, от предвкушения. Прищурилась, вглядываясь в полумрак под деревьями, и увидела его.

У подножия горы, поросшей густым лесом, стоял дроу. Тот самый. Шелтис.

Он устанавливал ловушки — магические, тонкие, почти невидимые, если не знать, куда смотреть. Руны светились под его пальцами бледным зелёным светом, и он двигался уверенно, без спешки, будто делал это тысячу раз и знал каждый жест наизусть.

Серая кожа казалась почти серебристой в рассеянном свете, пробивающемся сквозь листву, волосы были стянуты назад, открывая точёные черты лица, и я видела, как играют мышцы на его предплечьях, когда он поднимал артефакт и вплетал его в магическую конструкцию.

Красивый. Чёртов красивый ублюдок.

— Интересно, почему один? — пробормотала я, не отрывая взгляда от него, и голос прозвучал хрипло, будто я не говорила несколько часов.

Алмарель наклонился ко мне, шепнул, и я почувствовала, как его дыхание коснулось уха:

— Я о нём порасспрашивал в казарме, Эш. Он, оказывается, легенда. Врагов десятками бьёт. А то и сотнями. Первый клинок королевы дроу — не просто титул. Его боятся даже свои.

— Бьёт. Но не драконов же.

— Не драконов. Вроде как.

Я смотрела на него ещё несколько секунд — на то, как он склоняется над руной, как поправляет артефакт, как замирает, проверяя работу, — и план сложился в голове быстро, чётко, как клинок, вставший на место. Старый фокус. Простой, глупый, на который повёлся даже Ферди, когда мы были подростками и я хотела проучить его за очередную дерзость.

— Дай связывающий кристалл.

Алмарель замер, посмотрел на меня так, будто я предложила прыгнуть с крепостной стены без крыльев:

— Эш, он не купится. Связывающий кристалл — это для первого курса Вальтрасы, несерьёзно. Давай глушану его отсюда? Я могу ударить из засады, он даже не поймёт, откуда прилетело.

— Нет. Просто верь мне. И не вмешивайся. Ни за что. Я проверну старый фокус. Помнишь, на который повёлся Ферди?

Алмарель посмотрел на меня долго, тяжело, и в его глазах читалось всё, что он не хотел говорить вслух — беспокойство, сомнение, желание схватить меня за плечи и утащить обратно в крепость:

— Опасно, Эш. Он не брат тебе. Он убивает людей, а не дерётся с ними на тренировках.

— Ничего. Думаешь, этот серенький умнее Ферди? Сомневаюсь.

Он выдохнул медленно, достал из кармана кристалл — маленький, круглый, светящийся изнутри бледным голубым светом — и протянул мне. Я взяла, зажала в ладони, чувствуя, как тепло магии разливается по пальцам, оседает в костях, готовое сработать в нужный момент.

— Ну, а теперь поиграем, первый клинок чёртовой королевы, — пробормотала я себе под нос, и злорадство, острое и сладкое, кольнуло где-то под рёбрами.

Превращение пришло быстро. Я призвала магию, и она обожгла кожу, прошлась по телу волной жара, который был почти болезненным.

Кости затрещали, растягиваясь, удлиняясь, мышцы разбухли, налились силой, кожа затвердела, превращаясь в чешую — стальную, как и у всех драконов моей семьи.

Крылья развернулись за спиной, огромные, перепончатые, и воздух сразу стал другим — густым, наполненным запахами, которые я не чувствовала в человеческой форме.

Земля, мох, гниющие листья, запах дроу — острый, пряный, с примесью магии и чего-то ещё, чего я не могла определить. Когти впились в землю, и я почувствовала, как мышцы натягиваются, готовые к прыжку, к атаке, к полёту.

Я двинулась — тихо, крадучись, вверх по склону горы, обходя дроу так, чтобы он не видел, не слышал, не чувствовал. Деревья скрипели под весом моего тела, ветки ломались, но я шла осторожно, медленно, цепляясь когтями за гору, пока не поднялась на вершину.

Посмотрела вниз. Он всё ещё стоял у ловушки, склонившись, и не поднимал головы. Руки двигались уверенно, сплетая последние нити магии, и я видела, как напрягается его спина под лёгкой рубашкой, как мышцы перекатываются под кожей.

А теперь будет представление.

Я рыкнула — раскатисто, тяжело, — а потом ещё выплюнула немного огня. Ну чтобы наверняка заметил.

Он застыл. Реально застыл, в шоке, не понимая, что теперь делать.

Привет, я тут, мой серый кошмар.

Один взмах крыльями, оттолкнуться от скалы — громко, разбрасывая камни, — сложить крылья и пикировать вниз.

Воздух взорвался рёвом — моим рёвом, диким, оглушительным, который должен был заставить его увидеть смерть, несущуюся сверху.

Деревья мелькнули по сторонам размытыми пятнами, земля неслась навстречу с пугающей скоростью, и я видела, как он дёрнулся, как выпрямился. Зелёные глаза встретились с моими.

На миг — один короткий миг — я увидела удивление в них, а потом он отскочил от ловушки с такой скоростью, что я едва успела проследить движение. Рука метнулась к поясу, выхватила что-то — маленькое, круглое, светящееся — и швырнула прямо в меня.

Умный, быстрый.

Если бы ты был моим сокровищем, цены б тебе не было.

Артефакт ударил в грудь.

Боль обожгла рёбра — острая, парализующая, будто кто-то вонзил в меня раскалённый клинок и провернул его несколько раз.

Магия сработала мгновенно, запутывая крылья, лапы, хвост, и я почувствовала, как контроль над телом ускользает, как мышцы перестают слушаться, как равновесие уходит.

Какой же ты умный сукин сын.

Я упала, сносила деревья, и стволы трещали под моим весом, ломались, осыпая меня щепками и листьями. Ударилась о камень, и боль прошла по боку, острая, будто кто-то ударил молотом. Ещё удар — о землю — и дыхание вышибло из груди, лёгкие сжались, отказываясь работать.

Я перевернулась — нарочито неуклюже, как раненый дракон, потерявший сознание, — вверх брюхом и замерла, чувствуя, как сердце колотится в груди так сильно, что, казалось, рёбра сейчас треснут.

Закрыла глаза. Дышала медленно, поверхностно, как будто из последних сил, и ждала.

Несколько секунд тишины. Только ветер в листве и мой собственный пульс, стучащий в ушах.

Потом — шаги. Тихие, осторожные, но уверенные. Приближающиеся.

Я чувствовала каждый его шаг — не только слухом, всем телом, всеми нервами, натянутыми до предела. Напряжение нарастало с каждой секундой, и я сжимала в лапе кристалл так сильно, что острые грани впивались в чешую.

Ещё через мгновение кто-то пнул мой хвост ногой. Не сильно. Почти небрежно, как проверяют, жив ли противник.

Какое неуважение к принцессе драконов!

Я заставила хвост дёрнуться — слабо, почти незаметно, как у ящерицы без сознания, которая ещё не сдохла, но в принципе уже каюк. Мышцы подёргивались сами, и я надеялась, что это выглядело достаточно убедительно.

— Надо же, — прозвучал голос, и я узнала его мгновенно: насмешливый, лёгкий, с той интонацией, которая заставляла хотеть либо ударить, либо швырнуть что-то тяжёлое. — Чешуйчатая заноза свалилась.

Он шагнул ближе, и я почувствовала его присутствие — ощутила кожей, как чужое тепло, как магию, пульсирующую рядом.

Ещё секунда.

Давай, чёртов принц, не лежать же тут вечность? Подходи, моя радость. Ближе! А то на камнях неудобно.

Шелтис подошёл к морде.

Я чувствовала каждый его шаг — не только слухом, всем телом, каждым нервом, натянутым до предела. Земля вибрировала под его ногами, и я ощущала это сквозь чешую, сквозь камни, вдавленные в бок.

Дыхание держала ровным, поверхностным, будто из последних сил, и молила всех богов, чтобы он не заметил, как напряжены мышцы под шкурой, как сердце колотится в груди так яростно, что, казалось, звук разносится по всему лесу.

Ох, адреналин.

Шелтис, сукин ты сын, как давно такого азарта не было.

Он остановился рядом с мордой, и я почувствовала его взгляд — тяжёлый, изучающий, недоверчивый. Видимо, ему не верилось, что стальная драконица из рода Андаров — такая лёгкая добыча. Слишком просто. Слишком быстро.

Я бы на его месте тоже засомневалась.

Сквозь почти прикрытые веки я видела размытый силуэт — высокий, подтянутый, слишком уверенный для того, кто только что свалил дракона.

Серая кожа казалась почти серебристой в рассеянном свете, пробивающемся сквозь листву, и он склонился ниже, разглядывая меня, будто оценивал, жива ли добыча или уже можно снимать трофеи.

Потом он снова пнул меня — на этот раз переднюю лапу.

И выбора не осталось.

Именно в ней был зажат кристалл.

Боль кольнула, прошлась по костяшкам, и я едва сдержалась, чтобы не дёрнуться слишком резко. Лапа была напряжена — кристалл зажат в когтях так крепко, что грани впивались в чешую, и если он заметит, всё полетит к чертям.

Я сдавила кристалл, чувствуя, как магия вспыхивает под пальцами, разливается по телу жаром, готовым сорваться в любую секунду.

Ещё мгновение. Одно. Последнее.

Он наклонился ниже, и я почувствовала его дыхание — тёплое, размеренное, без намёка на волнение. Чёртов хладнокровный ублюдок.

Я разжала когти. Кристалл вспыхнул ослепительным светом, и магия взорвалась, развернулась паутиной, стянула воздух, пространство, всё вокруг.

Я услышала, как он ругнулся — резко, коротко, — потом звук падения, глухой удар коленей о землю, и трансформация накрыла меня волной, обжигающей, почти болезненной. Кости затрещали, съёживаясь, чешуя растворилась, крылья исчезли, и через секунду я уже стояла на ногах — человеческих, слабых по сравнению с драконьими, но достаточно устойчивых, чтобы не упасть.

Меня шатнуло.

Удар все же был основательный, будут синяки как минимум.

Все ради добычи!

Дроу был на коленях.

Руки стянуты за спиной невидимыми нитями, ноги обездвижены. Магия опутывала его, как паутина, светилась бледным голубым светом, и я видела, как напрягаются мышцы на его руках, как он пытается сопротивляться — безуспешно.

Связывающий кристалл держал крепко, намертво, и вырваться из этого не мог бы даже маг третьего ранга.

— Порядок, Альм, выходи! — крикнула я, стряхивая с волос листья и ветки, и голос прозвучал хрипло, но торжествующе.

— Да здравствует король Фердинанд! — отозвался брат из укрытия, и только я знала, что Альм благословляет короля, когда-то попавшегося в ту же ловушку и три часа провисевшего связанным, пока я смеялась над ним и отказывалась снимать заклинание.

Я отряхнулась от земли, от щепок, впившихся в кожу, и посмотрела на дроу.

А дроу хохотал.

Не сдержанно, не натянуто — искренне, от души, будто только что увидел лучшую шутку в своей жизни. Плечи тряслись, голова откинулась назад, насколько позволяли путы, и в зелёных глазах плясали искры веселья, которые заставили меня напрячься сильнее, чем любая угроза.

Я подошла ближе, присела на корточки перед ним и вынула из ножен его клинки — одинаковые мечи, лёгкие, идеально сбалансированные. Подняла один, повертела в руках, разглядывая узор на лезвии, тонкую резьбу на рукояти. Красивые. Какие же красивые. Идеальные. Работа мастера, не иначе, и я почувствовала укол зависти — у меня таких не было.

— Это было великолепно, маленький матриарх, — выдохнул он сквозь смех, и голос прозвучал так искренне, что на миг я засомневалась, издевается ли он или действительно восхищён. — Просто великолепно. Перехитрила. Я почти поверил. Почти заволновался. Как же так, некого будет называть чешуйчатой занозой.

— Точно, — бросила я коротко, поднимаясь на ноги, и сжала рукоять меча крепче, чувствуя, как сталь ложится в ладонь, как вес распределяется ровно, без перекосов.

— А тебе идёт лежать лапками вверх, принцесса.

Я услышала хлопанье крыльев — глухое, мощное, от которого воздух вздрогнул и завихрился. Через минуту рядом приземлились несколько драконов — пятеро, шестеро, не считала — и трансформировались в людей, выстроились полукругом, оценивая ситуацию быстрыми взглядами.

— Ваше высочество, вы не ранены? — капитан дозора шагнул вперёд, и в его голосе звучала та осторожность, которой пользуются, когда не уверены, будет ли королевская особа довольна вмешательством. — Генерал Торвас приказал…

— Чёрт бы его побрал, — оборвала я, и раздражение вспыхнуло острым уколом под рёбрами. — Я же сказала — сама. Чуть охоту мне не испортили.

Капитан замолчал, кивнул, отступил на шаг, и я видела, как он переглянулся с остальными — быстро, незаметно, но я всё равно заметила.

— Прикажете транспортировать пленника? — спросил он ровным тоном, и я посмотрела на дроу, всё ещё стоящего на коленях, всё ещё улыбающегося так, будто происходящее его ничуть не волновало.

— О, нет, — ответила я медленно, и в груди что-то сжалось — предвкушение, острое, сладкое. — Это где ж вы видели, капитан, чтобы дракон отказывался от добычи?

— А я, значит, добыча? — дроу приподнял бровь, и в голосе зазвучала насмешка, лёгкая, играющая на грани издёвки.

— Посмотри вокруг, дроу, — бросила я, разводя руками. — По-моему, ты на моей стороне границы. И даже пальцем пошевелить не в состоянии. Капитан, обыщи-ка его, у тебя лучше получится.

Тот кивнул, шагнул к дроу, присел на корточки.

— О, да, пощупай меня, капитан, — протянул Шелтис, и смех снова прорвался сквозь слова. — А то маленький матриарх брезгует. Вдруг я заразный, да?

Капитан вспыхнул до корней волос, но не ответил, методично обшаривая карманы, пояс, скрытые кармашки на одежде. Через минуту перед моими ногами лежал целый арсенал — кинжалы разных размеров, дротики с отравленными наконечниками, артефакты, светящиеся бледным светом, какие-то свёртки, пузырьки, ампулы. Ходячий военный склад, а не дроу.

Я присела, взяла один из кинжалов, повертела в пальцах. Лёгкий. Смертельно острый. На лезвии выгравированы руны, и я не знала их значения, но чувствовала магию, пульсирующую в металле.

— Впечатляет, — пробормотала я, откладывая кинжал в сторону. — Ты что, собирался воевать с целой армией?

— С одной чешуйчатой задницей, — парировал он. — Как видно из моего положения, оружия стоило взять побольше. И вылазку продумать лучше. Но… не каждый день на тебя охотится великая Иштиара, принцесса драконов, сдерживающая дроу на востоке и…

Я криво усмехнулась:

— Прежде чем учить титулы, начни с имени.

— Ты не Иштиара? О, боги! Я ошибся! – он театрально закатил глаза.

— Не ошибся, но имени не знаешь, дроу.

Это была ловушка.

Не все братья помнят мои имена.

Но да, своего я добилась, дроу на миг заткнулся, а потом капитан решил, что магия – вещь эффективная, но недолговечная, и принес веревку.

Шелтис на него пости не отреагировал.

А я снова наклонилась к пленнику и на этот раз взяла его за подбородок, заставляя смотреть вверх, на себя.

 И Шелтис едва ощутимо дрогнул от прикосновения. А оно, надо сказать, было нежным почти против моей воли. Мне просто стало интересно, каков мой трофей на ощупь.

Честно сказать, бархатный.

Только теплый.

Я трансформировалась снова. Кости затрещали, тело вспыхнуло жаром, и через секунду я снова стояла на четырёх лапах, огромная, чешуйчатая, с крыльями, раскинутыми над головами дозорных. Нагнулась, схватила дроу лапой — осторожно, но крепко, так, чтобы не раздавить, но и не дать шанса вырваться.

— Ого, вот это транспорт! — выдохнул он, и я почувствовала, как его тело напряглось в моей лапе, как учащённо забилось сердце. — Так меня ещё не ловили. Но ты же понимаешь, что это временно, госпожа чешуйчатая задница?

Я чуть сдавила его пальцами — не сильно, ровно настолько, чтобы он почувствовал, кто здесь главный, — и подумала: о, нет, дроу, от меня тебе точно не убежать.

Я оттолкнулась от земли, взмыла в воздух, и ветер ударил в морду, трепал крылья, нёс за собой запахи леса, дыма от костров на границе, магии. В лапе дроу шевельнулся, и я почувствовала, как он пытается повернуть голову, посмотреть вниз, оценить высоту.

— О, какие виды, — отозвался он, и в голосе снова зазвучала насмешка, лёгкая, играющая. — Интересно, что дальше? Что ты собираешься делать с пленником, признайся. Пытать? Допрашивать? Или просто повесишь на стенку, как рога оленя?

Я сжала лапу чуть крепче, чувствуя, как его тело напрягается, как дыхание сбивается, и подумала: увидим, дроу. Увидим. А сейчас заткнись.

— В принципе, показательная казнь тоже сгодится. Один выдох, и дроу-пепел… Ну а после за меня придут мстить.

Ага, как же. Никто не придёт, принц. А то я не знаю, что для своего матриарха ты — расходный материал. Вопрос только, для чего посланный.

Я отдала Шелтиса страже, как только мы приземлились во внутреннем дворе замка. Крылья ещё дрожали от долгого полёта, мышцы ныли, и усталость наваливалась тяжёлым грузом на плечи, но отпустить контроль я не могла — дроу был опасен, слишком спокоен, слишком расслаблен для пленника.

Я разжала когти, опустила его на землю, и страже потребовалось несколько секунд, чтобы подхватить его под руки, подтолкнуть вперёд, не дав упасть.

— Снимите с него всю броню, — бросила я коротко. — А лучше вообще переодеть. Добыча опасная.

Капитан кивнул, скомандовал двум стражникам взять дроу покрепче, и я видела, как они напряглись, сжимая его плечи. Шелтис не сопротивлялся. Стоял спокойно, почти расслабленно, и на губах играла та самая улыбка, от которой хотелось ударить.

— Ваше высочество.

Я обернулась. Маг Кейн стоял у входа в башню, опирался на посох, и в его глазах светилось любопытство — живое, острое, то самое, которое я видела у него всякий раз, когда он сталкивался с чем-то необычным. Взгляд скользнул по дроу, задержался на метке, проступающей сквозь рукав рубашки, и брови поползли вверх.

— Ваше высочество, это… сокровище? — спросил он осторожно, подбирая слова, словно боялся обидеть, но умирал от желания уточнить.

— Это тот, кто положил на меня чёртову метку, да, если ты это имеешь в виду, — бросила я резко, и раздражение кольнуло под рёбрами, острое, горячее.

Кейн кивнул, посмотрел на дроу ещё раз — долго, оценивающе, — и я видела, как в его глазах загорелся огонёк, который означал только одно: он уже строил теории, перебирал варианты, вспоминал древние тексты. Хорошо. Пусть думает. Мне нужны были ответы, а не загадки.

— Уведите его, — бросила я стражникам. — И пусть ко мне никто не входит. Мне нужно подумать.

Подземелье встретило сыростью — тяжёлой, липкой, въедающейся в кожу. Факелы горели тускло, отбрасывали дрожащие тени на каменные стены, и воздух пах плесенью, старой кровью, чем-то горьким, что оседало на языке и не давало нормально дышать.

Я спускалась по ступеням медленно, чувствуя, как метка пульсирует сильнее с каждым шагом, как под кожей что-то натягивается, тянет вниз, туда, где держали дроу.

Он висел на цепях. Руки подняты над головой, запястья стянуты железными кандалами, тело слегка провисало, опираясь носками о каменный пол.  Теперь серая кожа казалась почти серебристой, мышцы играли под ней при каждом движении. Я заметила — не хотела замечать, но заметила, — что шрамов почти нет. Пара тонких линий на рёбрах, едва заметный след на плече, и всё. Кожа почти идеальна.

А говорят, матриархи жестоки.

Шелтис посмотрел на меня спокойно. Он ждал. Знал, что я приду. Не удивился.

А когда подошла ближе, подался вперед.

— Сама  пришла, маленький матриарх? Может, лучше и правда в кровати повеселимся? Пытки - это ужасно скучно. Королева устраивает их каждые три дня. Знаешь, я почти никогда не участвую.

Рядом стоял палач — массивный мужчина с кнутом в руках, тяжёлым, плетёным, с узлами на концах. Кейн устроился у стены, опёрся о посох и держал в руках пергамент, готовый фиксировать. Изучать. Дай магу волю, он бы вскрыл Шелтиса с удовольствием.

Я обошла дроу по кругу, осматривала, оценивала, чувствовала, как метка пульсирует так яростно, что, кажется, сейчас прожжёт кожу насквозь. Намерение. Ей передаётся моя ярость.

— Начинайте, — бросила я коротко, и голос прозвучал холодно, жёстко.

Шелтис рыкнул от смеха.

— Боже, кнут, — выдохнул он, и в голосе зазвучала насмешка, лёгкая, играющая, та самая, от которой хотелось сжать кулаки до боли. — Никакого разнообразия. Я думаю, тебе надо пройти краткий курс у матриархов подземелья, как усмирять дроу. Хочешь, посоветую умелого учителя?

Палач замер, посмотрел на меня вопросительно. Я кивнула — резко, не глядя на дроу.

Кнут взвился в воздухе и обрушился на спину с глухим ударом. Звук разнёсся по подземелью, и я увидела, как кожа на лопатках дёрнулась, как по мышцам пробежала дрожь. Шелтис выгнулся под ударом — не отшатнулся, не напрягся, а именно выгнулся, будто наслаждаясь, и стон вырвался из его горла, почти неприличный, тягучий.

И я почувствовала это.

Не просто увидела, не просто услышала — почувствовала. Спиной. Кожей. Жаром, который пробежал по позвоночнику, разлился по лопаткам, словно кто-то провёл раскалённым металлом по коже. Я замерла, сжала кулаки, и дыхание перехватило так резко, что на миг я забыла, где нахожусь.

— Может быть, ты сама, чешуйчатая? — протянул Шелтис, и голос прозвучал хрипло, с той интонацией, которая заставила меня напрячься сильнее. — Получать такую ласку от тебя — вдвойне приятно.

Второй удар. Кнут обрушился снова, и я почувствовала — боже, я почувствовала — как моя собственная спина взорвалась огнём. Не острой болью, не жгучей, а тупым, глубоким жаром, который пробежал по коже, оставил след, заставил мышцы дёрнуться.

А Шелтис расслабился.

— Ооо, вот это было особенно прекрасно, — выдохнул дроу. — В подземелье это была бы плеть с короткими тонкими иглами. Они, знаешь, как впиваются под кожу? А потом крепкий раствор с солью? Может, правда, возьмёшь меня консультантом по пыткам?

Ещё удар. Лопнула кожа на его лопатке, кровь потекла тонкой струйкой, и Шелтис засмеялся — громко, искренне.

— Ммм, драконы, оказывается, не пытают, а ласкают. Знать бы сразу.

Я подняла руку.

— Достаточно, — бросила я коротко, и голос прозвучал жёстко, холодно, хотя внутри кипела злость, горячая, неконтролируемая.

Палач отступил, опустил кнут — ему всё это тоже не нравилось. Бесполезно. Совершенно бесполезно.

Я развернулась и вышла из подземелья, чувствуя, как спина ноет — странно, глубоко, словно кто-то прошёлся по ней раскалённым металлом и оставил след, который не даёт забыть о себе. Поднималась по ступеням быстро, почти бегом, и сердце колотилось так сильно, что перехватывало дыхание.

Чёрт бы побрал этого дроу.

Ближайшее зеркало было в моих покоях. Я ворвалась в комнату, сбросила доспех, стянула рубашку, и руки дрожали так сильно, что ткань зацепилась за пояс, пришлось дёргать сильнее, чем нужно. Подошла к зеркалу, повернулась спиной, посмотрела через плечо.

Поперёк спины — розовые полосы.

Точно там, куда пришлись удары по Шелтису. Даже на лопатке след чуть больше, будто кожа действительно лопнула, хотя никто меня не касался. Я провела пальцами по коже, и она вспыхнула жаром под прикосновением, отозвалась тупой болью, которая заставила меня сжать зубы.

Это настораживало. Очень.

Я натянула рубашку обратно, вышла из покоев и направилась к башне, где ждал Алмарель. Он стоял у окна, опирался о подоконник, и в глазах читалась та тревога, которую он не умел прятать.

— Альм, — позвала я тихо, и он обернулся мгновенно.

Я молча развернулась, подняла рубашку, показала спину. Услышала, как он резко вдохнул, как шагнул ближе, и пальцы коснулись кожи — осторожно, почти неощутимо.

— Боже, — выдохнул он, и голос прозвучал глухо, почти испуганно. — Эш, это…

— Что это? — перебила я, разворачиваясь к нему, и в груди что-то сжалось, холодное, тяжёлое.

Алмарель молчал несколько секунд, смотрел на меня долго, тяжело, и я видела, как в его глазах мелькают мысли, которые он не решался озвучить. Потом заговорил — тихо, быстро, будто боялся, что если замедлится, то не решится сказать до конца:

— Симбиоз. Физическая связь. Такое бывает, но это действительно единичные случаи. Я читал в старых текстах — когда души связаны настолько глубоко, что одно тело отзывается на боль другого. Это…

Он замолчал, и я видела, как на лице отразилось что-то, что заставило меня напрячься ещё сильнее.

— Боль не работает совсем, — бросила я коротко, и голос прозвучал жёстко, холодно.

— Дроу не боятся боли, Эш, — ответил Алмарель тихо. — Они учатся терпеть её с детства. Для них это часть жизни. Часть культуры.

Я молчала, чувствуя, как злость кипит в груди, как метка пульсирует так яростно, что, кажется, сейчас прожжёт кожу насквозь.

— Сними его с цепей, — бросила я наконец, и голос прозвучал устало, почти хрипло. — Я подумаю, что с ним делать.

Я сидела в кресле, чувствуя, как тепло разливается по пальцам, прогоняя остатки холода из подземелья. На коленях устроилась Доми — дракотик, редкое и очень приятное домашнее животное. Могла и огня выдохнуть, и помурлыкать в тишине, а ещё взлететь и лизнуть нос хозяйки в самый неподходящий момент.

Доми была красива — с серой шерстью, переливающуюся серебром в свете камина. Она мурлыкала, тёрлась мордой о мою руку, и я машинально гладила её за ушами, чувствуя, как под пальцами вибрирует пректически кошачье тело.

Я думала.

Во-первых, сейчас я чувствовала отголоски чужих эмоций. Не свои — чужие. Они проникали через метку, словно вода сквозь трещины в камне, просачивались в сознание, оседали где-то глубоко, и избавиться от них было невозможно. Там не было торжества. Не было веселости, несмотря на весь тот сарказм, которым дроу щедро делился в подземелье. Была усталость — глубокая, тяжёлая, как будто он нёс её годами и давно перестал надеяться на освобождение.

Обречённость.

Много печали, которая звучала тихо, почти неслышно, но от этого не становилась легче. И немножко восхищения — странного, непонятного, которое заставляло метку пульсировать чуть сильнее.

Во-вторых, я анализировала. Дроу мне нравился. Не просто внешне — хотя боже, он был хорош собой, идеален почти до неприличия, — но и как личность. Мне было интересно.

Я думала о том, вела бы я себя так в плену. Смеялась бы под кнутом, провоцировала врагов, не показывая ни капли страха. Бесстрашный идиот, привыкший к боли как явлению, как к чему-то обыденному, что просто существует и не требует реакции.

— Как думаешь, его тренировали? — спросила я, не поднимая взгляда от чая.

Алмарель сидел напротив, углубившись в записи, и только сейчас поднял глаза, отпил из своей кружки и посмотрел на меня долго, оценивающе.

— Не думаю, что специально, Эш, — ответил он наконец, и голос прозвучал осторожно, словно он подбирал слова. — Матриархат дроу вообще очень жесток, особенно к мальчикам. Его, как сказать, дрессировали. И да, полагаю, что он — не самый ценный персонаж там.

Я нахмурилась, отпила чай, и горячая жидкость обожгла горло, оставив приятное тепло в груди.

— Почему? — спросила я, и в голосе прозвучало недоумение. — Первый клинок, блестящий воин, красавец в конце концов.

— Пугающе непокорный, имеющий собственную волю, посмотри на него, — ответил Алмарель, и в глазах мелькнуло что-то похожее на печаль. — От таких там избавляются.

Я замолчала, переваривая информацию, чувствуя, как что-то внутри сжимается, холодеет.

— Матриархи боятся за свои задницы, — пробормотала я, и губы сами собой изогнулись в усмешке. — Ну что ж, это понятно. Власть держится на страхе… И наш с тобой дроу всю жизнь видел только боль и принуждение, да?

— Удивительно другое, что его там не сломали. Это значит, что он достаточно гибок, чтобы бунтовать тихо.

— Бунтарь? Я думаю, он предан своему матриарху.

— Внешне, возможно. Там такая система, знаешь. Если он действительно взбунтуется, то его найдут и казнят, и это будет долго и мучительно. Казнь на несколько месяцев, как тебе? Там с мальчиками вообще не церемонятся.

— Такого рода принуждение — опасная игра матриархата. Они падут однажды.

— Думаю, да. Шелтис сам — прямое тому подтверждение. Но знаешь, что самое удивительное, Эш? — я взглянула на брата. — Мы его сломаем. Он не дурак, о, в этом его вообще заподозрить крайне трудно. Он наблюдает, оценивает, и не только стены и стражу, поверь мне. Ещё он видит, как я люблю тебя, а ты — меня. Как Кейн поджимает губы. Как стража действует по собственной инициативе. Как Торвас тебя страхует, хоть точно знает, что огребёт.

Я откинулась в кресле, ощущая, как идея начинает формироваться в голове, обретать контуры, становиться чёткой.

— О, сломать дроу… Кажется, у меня есть идея. К чёрту боль. Все мы получим то, чего хотим. И вы, и я. А вот насчёт него — сомневаюсь. Как там он меня называет — маленький матриарх. Ну что ж, я покажу ему матриархат по-драконьи. Кстати, вы там лекаря-то ему дали? — спросила я, и Алмарель усмехнулся.

— Обижаешь, — ответил он, и в голосе прозвучала та лёгкая обида, которую он не умел прятать. — Что ты собралась делать?

Я усмехнулась, почувствовав, как в груди разгорается что-то горячее, азартное.

— Кажется, я знаю, как правильно пытать дроу.

Утром в моих покоях царила суета, и я стояла у окна, чувствуя, как напряжение сжимает виски, как пальцы сами собой сплетаются в замок, будто пытаются удержать что-то ускользающее.

Рабочие устанавливали огромную решётку, отделяя от спальни приличный кусок пространства, и я наблюдала, как они управляются с тяжёлым железом — методично, аккуратно, будто строили не клетку, а что-то священное. Толстые прутья вгонялись в пол и потолок с таким усердием, что камень трещал под давлением, и каждый звук отдавался где-то внутри груди.

Я вошла в покои и на мгновение застыла на пороге, наблюдая картину, которая выглядела настолько мирно и абсурдно одновременно, что первой мыслью было — я сплю.

Шелтис полулежал на кровати в клетке, руки за спиной, а это означало, что поза была неудобной до боли, тело изогнуто под неестественным углом, плечи напряжены.

Но дело было даже не в этом.

Шелтис решил голодать.

Маленький матриарх требовала, чтобы он принимал пищу с рук, но это было не только унизительно, но невероятно возбуждающе.

Потому вообще не есть казалось ему самым правильным решением.

Нет-нет, он не сдастся.

Он - дроу, ну что такое для дроу голод?

Когда ночью Эш легла на свою широкую постель, пожелав ему предварительно спокойной ночи, хотелось расхохотаться. До слез.

Мягкая постель, чертовы удобства, клетка...

В спальне принцессы было тепло, и она нарочито спала обнаженной.

Провоцировала.

И ей это хорошо удавалось, надо признать.

О чем дроу думал? Правильно, о том, какова кожа этой конкретной драконицы, если по ней провести кончиками пальцев.

Он наблюдал. Видел, как Доми забралась к ней, улеглась рядом, громко мурлыкая. И Эш положила на своего дракотика руку, растерянно погладила, проваливаясь в сон. Шелтис поймал себя на том, что начинает завидовать чертовой кошке, что ему хочется прикоснуться к драконьей коже так сильно, что почти больно.

Впрочем, Доминара, как только хозяйка уснула, немедленно переместилась под бок к дроу.

Это бесило!

Снова чертовы ласки!

Шелтис проснулся один в спальне.

Солнце было уже высоко.

Гнев никуда не делся. Хотелось разнести решетку голыми руками. Цепей не было — Эш убрала их  еще вчера, но это не делало заточение легче. Напротив, отсутствие физических ограничений только подчеркивало, насколько он был связан другими путами.

Он обнимал подушку, вцепившись в нее так, будто она была последним, что удерживало его от полного безумия. Ткань мялась под пальцами, швы трещали, и Шелтис едва не закусил угол, пытаясь сдержать рык, рвавшийся из горла.

Вспомнил, насколько опасна драконица.

Вчера чуть не проболтался. Чуть. Еще секунда, и он сказал бы ей.

И сегодня она вероятно, не отступит, хотя все время подчеркивает – скажи, Шелтис, и все прекратится.

А он, проклятье, уже не понимает, хочет ли прекращения ее проклятых пыток.

Никто, ни один идиот не додумался еще пытать темного эльфа нежностью.

Я снова вошла в покои со стражей, и дроу встретил меня той же насмешливой улыбкой, что и всегда. Доми лежала у него под боком, свернувшись калачиком, Шелтис гладил серую спину дракотика медленными, размеренными движениями, будто делал это всю жизнь.

За сутки. Они подружились за сутки.

В груди мелькнуло что-то тёплое и странное, почти болезненное, будто трещина пробежала по льду внутри меня, тонкому, готовому рассыпаться от малейшего прикосновения.

Маг Кейн сегодня остановил меня в коридоре, сказал, что проверил связь — истинное сокровище, без вариантов. И разорвать невозможно, если только вы не хотите потерять половину силы, ваше высочество.

Торвас грозился перебить всех дроу в округе, если хоть один из них посмотрит на меня неправильно. Намекал, что пленника лучше всего держать в подземелье и пытать огнем. Я напомнила, разумеется, что так и поступают матриархи дроу, которых Торвас не слишком жалует. Он отступил.

В казарме подрались из-за какой-то ерунды. Голова раскалывалась от напряжения, и последнее, чего мне хотелось, — разбирать очередную порцию сарказма от моего пленного принца.

Все вокруг намекали, что я чертовски неосторожна, но никто не смел оспорить мои решения.

Сокровище для дракона – это священно.

И все же разговоры вокруг утомляли.

Как только я переступила порог покоев, Доми лениво спрыгнула с Шелтиса, потянулась, выгибая спину дугой, и медленно поплыла ко мне, разминая на ходу крылья. Дроу встал, распрямился, и на губах появилась та самая знакомая усмешка. Ладно, Эш, он в порядке. И это даже неплохо.

— О, моя обожаемая чешуйчатая пара привела других самцов? — протянул он, оглядывая стражников. — Будем развлекаться, или снова железо?

Я не ответила. Просто кивнула стражникам, и те вошли внутрь и схватили Шелтиса за руки. Дроу начал сопротивляться еще в клетке, и стража применяла силу, не щадя пленника. Хотя, учитывая, что конечности Шелтиса были свободны, им досталось. Я видела, как один согнулся со стоном, второй схватился за нос.

— Хватит!

Шелтис замер.

— О, чешуйчатой принцессе не нравится, когда бьют ее песиков? Ну так может сама? Или испугаешься? Я даже поддамся, честно-честно.

Умный сукин сын.

Делает ровно то же, что и я, провоцирует, перетягивает на себя одеяло. Я улыбнулась. Этот серенький мне нравился все больше. Я вошла в клетку, хотя стража смотрела на меня как на сумасшедшую. Нет, ну правда, разъяренного дроу усмирять она вздумала, в человеческой форме весит почти втрое меньше.

Я рывком выдернула у одного из стражников наручники, которые им ну никак не удавалось надеть. Шелтис улыбнулся так широко, что стало не по себе.

Протянул руки.

— Вы же знаете, только дракон владеет сокровищем.

Вот же гад!

Рраз, и перевернул доску. Не совсем перевернул, конечно, но этот хитрющий дроу-лис только что обозначил собственные правила. Стража точно теперь без меня к нему не войдет. А еще, он закрепил, прямо вот закрепил – что я сумасбродная идиотка, которая применяет пытки к собственному абсолютно покорному сокровищу.

Арррх!

Ладно, я тебе сейчас устрою.

Его потащили к кольцу в полу перед решеткой, прижали силой явно чрезмерной, он посмеивался вместо сопротивления. Но стража явно мстила за разбитые носы. Я не остановила.

 Колени Шелтиса ударились о камень с глухим стуком, и один из стражников соединил цепь на руках с кольцом в полу.

Шелтис оказался на коленях, но выглядел при этом почти царственно.

Восхитительный гад.

Ненависть, красота и страсть.

Я немедленно вынула из прикроватной тумбы то, что приготовила еще утром – деревянный гребень, дающий ооочень особые ощущения. И зеркало.

Стражники вышли, дверь закрылась, и мы остались вдвоём.

Я села рядом с Шелтисом на пол, поджала ноги под себя. Первый клинок матриарха Альдеона, непобедимый дроу напрягся, и по-моему, даже испугался.

Метка на запястье чесалась, пульсировала. Шелтису все не нравилось. Только что не рычал. Что за пытку теперь задумала эта сумасшедшая?

— Что, чешуйчатая, снова будешь издеваться? — спросил он, и голос звучал спокойно, почти скучающе, но я видела, как дрожат пальцы, как напряглись плечи, как дыхание стало чуть более частым.

Доминара подошла, потёрлась о мою ногу, замурлыкала. Я погладила её за ушком, и настроение стало чуть лучше. Хотя бы что-то сегодня шло так, как нужно. Правда, еще через секунду Доми подошла к дроу и ткнулась в него носом. Шелтис сжал кулаки.

Не поддаваться на уловки врагов, да?

Пушистый враг принял к сведению, оперся передней лапкой о мускулистую грудь, вытянулся всем телом и коварно лизнул шершавым языком серый нос.

Я подвинулась ближе к пленнику, протянула руку к его волосам, и он дёрнулся, пытаясь увернуться, цепь звякнула, но я уже коснулась расчёской серебристых прядей, провела гребнем от корней до самых кончиков, медленно, неспешно, наслаждаясь ощущением шелковистых волос, скользящих между зубцами.

Шелтис замер.

Застыл так, будто его ударили молнией. Дыхание сбилось, плечи напряглись, и через метку хлынуло столько эмоций, что я едва не уронила расчёску. Возбуждение. Дикое, неконтролируемое, почти болезненное, смешанное с шоком и чем-то тёмным, горячим, нарастающим, как волна.

Боги, да он же…

Я продолжила расчёсывать, не торопясь, проводя гребнем снова и снова, разделяя пряди, распутывая узелки, чувствуя, как он дрожит всё сильнее. Шелтис вцепился в цепь, костяшки побелели, дыхание стало рваным. Он пытался держать маску безразличия, но она рассыпалась на глазах, и я видела каждую трещину, каждый осколок, каждую попытку удержать контроль.

Шелтис сидел на холодном камне, спиной к стене, обозревая все покои.

И снова и снова пытался вспомнить, что он – дроу.

Даже специально выбрал холодный, как подземелье, камешек, отодвинув от себя мягкий ковер. Понимая, что выглядит это по-детски.

Отодвинулся подальше от камина.

Натягивал наручники, чтобы впивались.

Благословил всех богов, что Доми не было в покоях проклятой (да!) принцессы, и из самого раздражающего присутствовал только запах дыма, смешанный с цветочным, ее запах, и кресло в поле зрения.

И кровать.

И окно.

И все, если честно!

Шелтис сосредотачивался.

Медитировал.

Он смотрел на свое запястье — на чешую, серую, почти стальную, проступившую сквозь кожу, словно она всегда там была, просто ждала своего часа.

Под ней, едва заметная, но все еще различимая, проглядывала вязь матриарха, тонкая паутина символов – метка того, кого принесут в жертву. Он знал, что это, он знал, что эта штука не дает ему увернуться от воли Альдеона, подчиняет.

Шел сознательно.

Но сейчас эта штука, кажется, просто перестала работать!

Потому что Эш приказала поцеловать.

И он поцеловал.

Шелтис закрыл глаза, сжал кулаки так, что костяшки побелели, и попытался вспомнить, как это — ненавидеть кого-то по-настоящему, всей душой, без остатка.

Потому что сейчас, в этот самый момент, ненависть была единственным, что могло его спасти, единственной опорой, за которую можно было ухватиться, чтобы не сорваться в пропасть, открывшуюся под ногами.

Матушка. Долг. Альдеон.

Он повторял эти слова про себя, как заклинание, как молитву, пытаясь нащупать знакомую ярость, привычное презрение к драконам, к этим высокомерным чешуйчатым тварям, которые считали весь мир своей собственностью.

Не помогало.

Потому что на запястье была метка, и через нее хлынуло что-то теплое, почти нежное, едва уловимое, но достаточно сильное, чтобы пробиться сквозь все барьеры, которые он воздвигал годами. Чешуйчатая принцесса где-то там, за стенами этих покоев, и она довольна собой, и это чувство растекалось по его венам, как яд, медленный, сладкий, убивающий не сразу, а постепенно, день за днем, пока не останется ничего, кроме пустоты.

Шелтис открыл глаза, посмотрел на решетку, на цепи, на кандалы, стиснувшие запястья, и усмехнулся — резко, зло, с той насмешкой, которая никогда его не покидала, даже когда хотелось выть от бессилия.

Вот, нашел мысль.

Нашел!

Прием. Она поведет его на прием.

Представил, как это будет выглядеть — почти голый, босой, в набедренной повязке, если повезет, на цепи, как трофей, как диковинка, которую выставляют напоказ.

Светлые эльфы будут смотреть на него с презрением, с любопытством, кто-то посмеется, кто-то пожалеет, но никто не протянет руку, потому что дроу для них — грязь, отродье тьмы, недостойное даже взгляда.

Будут тыкать в него пальцем. О, он готов, в Подземелье тоже был не своим. Из-за цвета глаз.

Светлые эльфы.

Усмешка стала шире, острее, и в зеленых глазах мелькнуло что-то темное, почти торжествующее. Чешуйчатая принцесса не понимала, что это не пытка. Совсем не пытка. Если бы она хорошенько взглянула ему в глаза, то поняла бы сразу — он сын одного из светлых, и это видно.

Но Эш словно не замечала, хотя как такое можно было не заметить? Или замечала, но молчала. Чтобы в нужный момент просто использовать. Как было с косами.

Он хотел, чтобы ему заплели. Но полукровкам не положено.

Не настолько сера кожа, не такого цвета волосы, глаза не того цвета.

Когда Шел был младше, хотел, чтобы им гордились. Потом прошло, конечно. Тэвиэр Седьмая не гордится сыновьями, сыновья – просто инструмент.

Дверь открылась, и Шелтис поднял голову, напрягся, готовый к очередному раунду этой игры, в которой правила менялись каждый день, каждый час, каждую минуту.

Доминара влетела первой — серый комок энергии, крылья распахнуты, хвост вытянут, и она бросилась к нему, не обращая внимания на решетку, протиснулась между прутьями. Ткнулась носом в его колено, замурлыкал так громко, что звук разнесся по всем покоям, и Шелтис не удержался, провел ладонью по серой спине, почувствовал тепло, мягкость шерсти.

За Доми вошла стража — человек десять, с мечами, в полном боевом облачении, словно он был не пленником, а армией, готовой вырваться на свободу в любой момент.

Стража боялась его, и этот страх был сладким, почти опьяняющим, напоминающим о том, что он все еще Первый клинок, все еще опасен.

А за стражей, неторопливо, семенящей походкой, вошел старик — сухонький, хорошо одетый, с корзиной в руках, и на лице его была улыбка, добродушная, почти отеческая, словно он пришел не в тюрьму, а в гости к старому знакомому.

Шелтис прищурился, оглядел старика с ног до головы, и на губах появилась знакомая усмешка, едкая, та самая, которая никогда не сходила с его лица, даже когда внутри все горело.

— О, принцесса все же выписала мне пыточных дел мастера? Из столицы? От короля? — протянул он медленно, смакуя каждое слово, и в голосе звучала та ленивая насмешка, которая была его оружием, его защитой, его способом сохранить хоть крошку достоинства в этом безумии.

Старичок улыбнулся шире, и в глазах мелькнуло что-то теплое, сочувственное, словно он видел дроу насквозь, понимал каждую трещину, каждый осколок, каждую попытку удержать маску.

— Как и говорила ее высочество, вы язвительны, — произнес он мягко, и голос звучал спокойно, без осуждения, без насмешки, просто констатация факта. — Что ж, в вашем положении немудрено. Меня зовут мастер Френис, я буду шить для вас. Выходите, я постараюсь вас измерить.

Клетку открыли, и стража переглянулась, руки сжались на эфесах, но никто не двинулся с места, словно ждали, что дроу бросится на них, как зверь, выпущенный из ловушки.

Френис не боялся. Он смотрел на дроу дружелюбно, спокойно.

Шелтис медленно поднялся на ноги, цепь звякнула, и он вышел из клетки, не торопясь, двигаясь с той плавной грацией, которая была у него в крови, в каждом движении, в каждом шаге.

Доминара увязалась за ним, крутилась вокруг ног, мурлыкала, и Шелтис почувствовал, как напряжение немного отпустило, как дыхание стало ровнее, спокойнее.

Портной.

Не палач. Не пыточных дел мастер. Портной.

Боги, с каких пор это его расслабляет? Что она задумала? Что опять?

Шелтис остановился перед стариком, скрестил руки на груди, насколько позволяли кандалы, и посмотрел на него с той же насмешкой, которая никогда не покидала его лица.

— Итак, мастер Френис, — протянул он, — чем обязан?

Старик достал из корзины измерительную ленту, развернул ее, и на лице появилась задумчивость, словно он уже представлял, как будет выглядеть готовое изделие.

 — Вам заказаны одежды в вашей традиции. Дроуской, — произнес он спокойно, и Шелтис замер от удивления. — Принцесса Иштиара, однако, настояла, чтобы это был серый, цвет дома Антар, ее драконьего рода. Строго говоря, цвет дома Антар — стальной, как их чешуя. Но у нас с вами есть немного свободы. Мы вольны действовать по своему усмотрению — от жемчужно-серого и до практически черного. Я бы советовал темнее. Но, возможно, вы предпочитаете какой-то оттенок?

Шелтис смотрел на старика, и в зеленых глазах медленно разгоралось понимание — острое, режущее, от которого перехватило дыхание. Дроуская традиция. Серый. Цвет ее дома.

Она не собиралась вести его на прием как трофей.

Нет-нет. Как пару.

Шелтиса словно насадили на вертел и повесили над огнем. Это было хуже вырывания ногтей. Куда более непредсказуемо, чем желание поглумиться над поверженным врагом.

Эш, какого черта?

Я шла к Альму быстрее, чем собиралась, и с каждым шагом по винтовой лестнице раздражение росло, точило изнутри занозой, которую невозможно вытащить.

Башня брата возвышалась над замком, острая, устремленная в небо, и я не смотрела под ноги, потому что знала каждую ступень наизусть, каждую трещину в камне. Дышала глубоко, пытаясь успокоиться, но метка на запястье чесалась нестерпимо, жгла, напоминала о нем — о дроу, о связи, которая не ослабевала, а становилась только сильнее, невыносимее.

Доми не отлипала от Шелтиса.

Совсем.

Спала на его груди, свернувшись клубком, мурлыкала, когда он касался её серой спины, и это было бы мило, если бы дракотик не должна была принадлежать мне, а не пленнику. Ревновала я?

Не думаю. Но мне хотелось понять закономерности.

Я распахнула дверь лаборатории, не стучась, ворвалась внутрь, где пахло травами, серой, чем-то острым, от чего першило в горле. Альмарель стоял у стола, рассматривая очередную колбу, и только махнул рукой, приглашая подождать.

— Альм, — позвала я, и голос вышел резче, чем хотела. — Мне нужно поговорить. Сейчас.

Брат выпрямился, обернулся, и серые глаза — такие же, как у меня, — окинули с ног до головы.

Мы шли по коридорам замка молча, и я чувствовала, как с каждым шагом напряжение растет, наматывается на нервы, точит изнутри.

Метка на запястье пульсировала в такт сердцебиению, и через нее я ощущала его — Шелтиса, его настороженность, его любопытство, его насмешку, которая никогда его не покидала, даже когда он сидел в клетке.

Стража у дверей моих покоев выпрямилась, увидев нас, и один из воинов потянулся к ручке.

— Открывайте, — коротко бросила я.

Дверь распахнулась, и я вошла первой, ощущая, как сердце бьется чаще, хотя ничего особенного не происходило. Просто шла в собственные покои. Просто к пленнику, которого сама же и держала здесь.

Шелтис лежал на кровати за решеткой, и Доми свернулась у него на груди, серая, теплая, мирно посапывающая.

Мастер Френис поправлял последние складки. Вокруг Шелтиса стояла стража, но он никуда не собирался словно. Пара служанок в дальнем углу застыли и просто любовались.

Что ж, я их понимаю, я вошла и тоже застыла.

Шелтис в традиционной церемониальной тунике дроу, был хорош почти так же, как в доспехах. Тёмная ткань облегала фигуру так, что дышать стало труднее, серебряные узоры вились по груди, и на запястьях. Френис за эти короткие два дня сделал невозможное.

Шелтис поймал меня взглядом. И через метку меня буквально с головой окунуло в страсть. Настолько, что хотелось только одного, подойти сейчас, обнять его, прикоснуться губами к серой коже, а потом он пусть меня поцелует, а потом... Это почти превратилось в видение, когда я отступила назад.

Эш, тихо!

Эш, успокойся.

В мыслях я его, однако, уже целовала, он меня, скорее всего, тоже.

Тронный зал встретил меня гробовой тишиной и ощущением надвигающейся катастрофы, словно воздух сгустился до состояния, когда каждый вдох давался с трудом.

Стражников было в три раза больше обычного — вооруженных до зубов, застывших вдоль стен, точно каменные изваяния, готовые в любой момент обнажить клинки.

Потому что с одной стороны, я с Шелтисом, а он хоть и ведет себя вполне прилично, но мы же прекрасно знаем, на что может быть способен этот дроу. С другой стороны, у меня тут делегация.

Ну как делегация?

Эльфы.

О, да!

Между стражниками стояли светлые эльфы.

Много.

Слишком много.

Для одного тронного зала, для одной провинции Ирвейн.

Ферди не велел с ними ссориться, только достиг мира, даже брат Диавер, тот еще завоеватель, решил не трогать светлых.

Но мне они были прямо поперек горла.

Три дня назад, когда я заявила, что к нам приедут светлые, Альм закатил глаза и отказался с ними общаться. Я тогда не поняла, почему. Когда два дня назад я сказала, что раз брат такой упрямый и не хочет меня поддержать, я возьму с собой Шелтиса, он просто закрыл лицо рукой.

Торвас, кстати, тоже отказался от общения с эльфами и призывал меня не очень расстраиваться, если разговора не случится.

Но я упрямая. 

Их присутствие давило, делало воздух плотным, тяжелым, пропитанным высокомерием и презрением ко всему, что не дотягивало до их идеала чистоты. Я чувствовала их взгляды на себе — холодные, оценивающие, полные той же надменности, с которой смотрят на грязь под ногами.

Я сжала пальцы в кулаки, стараясь не показать, как сильно меня это задевает.

Метка на запястье снова предательски зачесалась, эльфийская вязь словно ожила под кожей, напоминая о том, кто сейчас стоит рядом. И о том, что он чувствует то же самое — через эту проклятую связь я ощущала его спокойствие, холодное и настороженное одновременно.

— Принц Альдеона Шелтис, первый клинок ее величества Тэвиэр Седьмой, гость принцессы Иштиары Антар, — объявили его, и голос прозвучал слишком громко в этой давящей тишине.

Раньше я, конечно же, заслушала все свои многочисленные титулы.

Шелтис вошел со мной, и я почувствовала, как все взгляды обратились на него.

 Серая кожа, зеленые глаза, идеальная фигура в темном — он был воплощением того, что светлые эльфы ненавидели и боялись одновременно. Дроу. Темный эльф.

Мы прошли к трону.

Шел остановился там, где ему указали, и застыл. Спокойный. Сдержанный. Почти не саркастичный, что было настолько на него непохоже, что я почувствовала беспокойство, змеей скользнувшее под ребра и свернувшееся там тугим клубком.

Разговоры не клеились.

Даже присутствие темного – а я имела на него полное право, он же – сокровище, и по всем законом этикета должен быть при мне, так вот даже это не раздражало светлые морды.

Эльфы молчали, их лица были непроницаемы, как маски из мрамора, вырезанные идеальными чертами, но лишенные всякого тепла.

Посол Отталиаль — высокий, белокурый, с глазами цвета летнего неба и такой осанкой, словно у него вместо позвоночника вставили меч — подошел к трону. Его движения были медленными, церемониальными, и в каждом шаге читалось превосходство, которое он даже не считал нужным скрывать.

Он бросил на Шелтиса взгляд, полный такого презрения, что я почувствовала, как метка вспыхнула жаром на запястье.

— Принцесса Иштиара, — произнес он ровным голосом, поклонившись мне с идеальной учтивостью, которая была оскорбительнее любой грубости. — Да хранят вас древние.

И отошел.

Все. Ни слова больше.

Ни намека на переговоры.

А мне были нужны отношения с ними.

Для этого они должны были признать драконов.

И сокровища.

Но похоже, я провалилась.

А ведь им Ирвейн был необходим. Торговая дорога, которую мы охраняли, сократила бы их путь на запад вдвое. Но нет.

Я сжала подлокотники кресла, чувствуя, как внутри все сжимается в тугой комок отчаяния и ярости, как горло перехватывает от желания крикнуть, что они все — высокомерные ублюдки, которые думают только о себе и своей чистоте.

Так. Надо смириться, что не видать мне союза со светлыми. Что бы там ни говорил Ферди. Ну а мне он нужен, тот союз? Стратегические планы принцессы Эш сводятся к тому, чтобы удержать границу.  Если совсем честно.

— Ты решила их позлить моим присутствием, маленький матриарх? — тихо спросил Шелтис, и голос его был лишен обычной насмешки, почти серьезен, с едва уловимой ноткой любопытства.

Шелтис сидел на полу, спиной к кровати Эш, и смотрел в пустоту перед собой, пытаясь понять, когда именно все пошло не так.

Комната была тихой, если не считать мерного дыхания Доми, устроившейся неподалеку. Дракотика лежала, свернувшись калачиком, но глаза ее оставались открытыми — внимательными, настороженными.

Она была в режиме охраны, и Шелтис прекрасно это понимал. Доми не подпускала его ближе, чем на три шага, и это было странно успокаивающим.

Хотя бы кто-то здесь вел себя предсказуемо.

Принц откинул голову назад, уткнувшись затылком в мягкий край кровати, и прикрыл глаза. Эта кровать.

Он ненавидел ее уже почти неделю.

Слишком яркая, слишком уютная, слишком… ее.

Запах роз и дыма — того самого, тонкого, едва уловимого, что принадлежал только Эш. Он вдохнул глубже. Невыновимо.

Четырнадцать дней.

Мое сокровище.

Она ведь повторила. Не смутилась ни разу. Словно это было обыденно.

А им осталось четырнадцать дней.

Цифра звучала в голове с назойливым постоянством, отсчитывая каждый удар сердца, каждый вдох, каждое мгновение.

Четырнадцать дней до того, как ему нужно будет вернуться в Альдеон. Четырнадцать дней до того, как его убьют. И вместе с ним умрет Эш — через метку, через эту проклятую связь, которую они оба не выбирали.

Он провел ладонью по лицу, чувствуя, как пальцы дрожат.

Не от страха. Нет.

От осознания, что он не хочет умирать.

Раньше это не имело значения.

Жизнь была чередой сражений, интриг, приказов матриарха, которым он следовал, потому что иначе не умел. Первый клинок. Оружие в ее руках. Он принял это давно, смирился с тем, что его судьба — умереть за нее, если потребуется. Или погибнуть, выполняя очередное безумное задание.

Но сейчас… сейчас все было не так.

Он хотел, чтобы кто-то назвал его “мое сокровище”.

Чтобы кто-то смотрел на него так, как Эш смотрела сегодня в саду, когда шептала эти слова ему на ухо. Чтобы кто-то целовал его, не из расчета, не для манипуляций, а просто так. Чтобы кто-то был готов плюнуть на союз, на переговоры, на все — ради него.

Как она.

Как Эш.

Шелтис открыл глаза, уставился в потолок, на резные узоры, которые казались слишком сложными, слишком красивыми для того, чтобы их замечать.

Сегодня его окончательно сокрушили. Он, первый клинок матриарха, сидел в беседке, терпел насмешки светлых эльфов — народа своего отца, — молчал, когда каждое их слово резало по живому, потому что Эш нужен был этот союз. Потому что если бы он ответил, она бы не выдержала.

Она бы спалила их всех дотла.

Она была готова.

За него.

Никто и никогда не был готов за него плюнуть на союз. Никто не защищал его так, как она защитила сегодня — даже не оружием, не магией, а словами, которые вырвались у нее против воли.

Только если высшая раса примет, что у драконов есть сокровища.

Она не сдержалась. Огрызнулась. Поставила на место посла Отталиаля, этого высокомерного ублюдка, который смотрел на Шелтиса, как на грязь.

Метка на запястье зачесалась, напомнила о себе тупой пульсирующей болью, которая разливалась по руке, поднималась выше, сжимала сердце в тисках. Он провел пальцами по серой драконьей чешуе, которая проступала на коже, и почувствовал, как внутри что-то горячее поднимается вверх, застревает в горле, не дает дышать.

Эш.

Он тонул. Тонул в этих серых глазах, в этих черных волосах, которые она забрасывала за плечо, когда раздражалась. В том, как она смеялась, как хмурилась, когда он язвил. В том, как смотрела на него — не как на оружие, не как на инструмент, иначе, с эмоцией.

Он хотел смотреть на эту упрямую драконицу снова и снова. Хотел слышать ее голос, хотел чувствовать через метку ее эмоции — гнев, раздражение, смех, тепло. Хотел, чтобы это не кончалось. Никогда.

Но оставалось четырнадцать дней.

Шелтис вздохнул, медленно поднялся с пола, чувствуя, как затекшие мышцы протестуют, как спина ноет от долгого сидения в одной позе. Доми приподняла голову, проследила за ним взглядом, в котором читалась настороженность. Перепончатые крылья слегка дрогнули, приподнялись.

 — Эй, я просто возьму книгу, — произнес Шелтис, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, буднично, без той тоски, которая разъедала изнутри.

— Мяу, — отозвалась Доми, и в этом коротком звуке было столько недоверия, что Шелтис почти усмехнулся.

Почти.

— Эй, это безопасно, я никуда не собираюсь, — добавил он, делая шаг в сторону стеллажа, где Эш хранила книги.

Ему нужно было что-то почитать. Что-то, что отвлекло бы его от мыслей, которые грызли изнутри, не давали покоя. Что-то, что помогло бы забыть о четырнадцати днях, об Альдеоне, о том, что его ждет.

— Мяу, — повторила Доми, и голос стал строже, жестче.

Шелтис сделал еще один шаг, уже почти дотянувшись до полки, когда воздух перед ним вспыхнул яростным оранжевым пламенем. Огонь вырвался из пасти дракотика, полоснул в двух шагах от принца, обжег лицо горячей волной, заставил отшатнуться.

— Мяу, — произнесла Доми, и в этом звуке не было ни капли милоты, только предупреждение.

Шелтис замер, глядя на дракотику, которая смотрела на него немигающим взглядом, готовая выпустить новую порцию пламени, если он осмелится сделать еще один шаг.

И в этой тишине, в этом напряженном молчании, он почувствовал, как метка на запястье снова зачесалась — сильнее, настойчивее, словно пытаясь что-то сказать.

А еще, он кажется услышал торопливые шаги в коридоре.

Принцесса возвращалась.

Я почти дошла до покоев, когда из-за двери донесся голос Шелтиса — раздраженный, но с той характерной ноткой сарказма, которую я уже начинала узнавать слишком хорошо.

— Послушай, я хотел только книгу, ты мне не даешь встать отсюда. Такого условия не было.

— Мяу! — отозвалась Доми, и в этом коротком звуке было столько непреклонности, что я невольно усмехнулась.

— Доми, мне просто нужно встать.

— Мяу.

Я толкнула дверь, и улыбка сама собой растянулась на лице.

Настроение было отличным — разговоры с эльфами прошли лучше, чем я могла надеяться, и это чувство победы наполняло меня изнутри, делало легкой, почти воздушной.

Союз намечался.

Торговые пути новые.

Отталиаль был почти любезен, когда прощался, а это уже маленькая победа, которую я собиралась смаковать весь вечер.

Шелтис сидел на полу, спиной к моей кровати, а Доми устроилась напротив, не сводя с него настороженного взгляда.

Перепончатые крылья были слегка приподняты, она готова была в любой момент выпустить предупредительное пламя. Картина была настолько абсурдной, что я почувствовала, как внутри поднимается смех.

Я плюхнулась рядом с ним, не раздумывая, почувствовав, как юбка расправляется вокруг, как мышцы расслабляются после долгого дня переговоров. День был изматывающим, но победным, и я хотела разделить это чувство с кем-то. С ним.

— Доми, отдыхать! — скомандовала я.

Доминара немедленно переключилась.

Она подлетела ко мне, ткнулась мордочкой в ладонь, но затем передумала и направилась прямиком к Шелтису. Терлась о его бок, мурлыкала так громко, что звук наполнил всю комнату, и я видела, как принц застыл, явно не ожидая такого поворота. Его лицо было таким растерянным, что я не выдержала и рассмеялась.

— Ты меня чуть за книгу не спалила! — возмутился он, глядя на Доми с недоверием. — Это же не кошка, просто зверь.

Смех вырвался сам собой — счастливый, легкий, такой редкий, что я не хотела его отпускать. Я потянулась к нему, обхватила ладонями его лицо, чувствуя под пальцами теплую серую кожу, и поцеловала. Просто так.

Без оков, без магии, без всего того, что связывало нас раньше. Просто потому, что хотела. Потому что сегодня я выиграла, и мне было хорошо, и он был рядом, и это было важно.

Губы его были мягкими, податливыми, и я почувствовала, как он замер, удивленный моей инициативой.

Метка на запястье зачесалась, отозвалась жаром, который разлился по руке, поднялся выше, сжал сердце. Я почувствовала через нее его эмоции — удивление, возбуждение… нежность?

Я оторвалась от него, глядя в зеленые глаза, в которых плясали темные огоньки, и увидела, как на его лице медленно расползается усмешка.

— Давай поиграем, Шелтис, — предложила я, стараясь, чтобы голос звучал легко, беззаботно. — Будем задавать друг другу вопросы. Ни с чем не связанные. Не про метку, не про Альдеон и количество стражи на стенах Ирвейна. Просто про тебя и меня. Согласен?

— О, маленький матриарх пала настолько, что собирается развлекать скучающего пленника? — протянул он, и в голосе прозвучала знакомая насмешка.

— Давай. Ты первый, — сказала я, откидывая волосы за плечо.

Он помолчал секунду.

— Как тебя зовут?

Я поморщилась, чувствуя, как щеки начинают гореть, как внутри поднимается волна смущения, которую я старательно пыталась подавить.

— Мммм, — протянула я, чувствуя, как пальцы сами тянутся к прядке волос, чтобы накрутить ее на палец. — У меня шесть чертовых братьев. Когда я родилась, говорят, они переругались в хлам, споря, как меня назвать. И каждый дал мне имя. Итак, я — Иштиара Вильгельмина Аэрана Селестия Мелиния Элизабет.

Шелтис расхохотался.

Громко, искренне, запрокинув голову, и звук был таким неожиданным, таким живым, что я почувствовала, как внутри что-то потеплело, разлилось по груди сладкой волной. Он смеялся, и это было красиво.

Его лицо стало мягче, зеленые глаза сияли, и я поймала себя на том, что смотрю на него, не в силах оторваться.

— Боги, — выдохнул он, отсмеявшись, и вытер выступившие слезы.

— Нет, боги тут ни при чем. Братья, — поправила я. — Моя очередь?

Он кивнул, все еще улыбаясь, и я увидела, как в его глазах плясали огоньки.

— Да, конечно. Кстати, очень милая история про братьев.

— Стоп-стоп, не надо уводить диалог в сторону, моя очередь, — перебила я. — Ты никогда не думал сбежать из Альдеона? Говорят, матриархат - довольно жестокое дело.

Улыбка сползла с его лица.

Он стал серьезным, и я увидела в его глазах что-то темное, тяжелое, от чего стало трудно дышать. Воздух между нами словно сгустился, стал плотнее, и я почувствовала, как внутри поднимается тревога.

— Однажды я помог сбежать из Подземелья очень сильному магу, — произнес он медленно, выбирая слова, и голос стал тише, глубже. — Думаю, ледяной Вер и сейчас живет где-то в Лаэрте со своей огненной магичкой. Растят детей, делают ледяное вино. А тогда у меня было довольно страшное задание от матриарха.

Шелтис следал паузу, видимо, решал, что сказать, но потом продолжил.

— Меня послали уничтожить весь его дом. Ледяные Шипы стали слишком слабыми, неугодными Тэвиэр. Последнее, что я думал делать, это убивать Вериана. Думал, дам ему сбежать. Он не бежал. Его мать, Зерин, взяла в заложницы огненную магичку. Его огненную магичку.  Идиотка. Правда, честно. Словно не сама растила его. Вдруг забыла, на что способен сын.

Снова пауза.

—Вер, разумеется, заморозил ее к демонам. Не насмерть, что удивительно. Она потеряла руку. Ну а я выполнил, ну, почти выполнил приказ матриарха. И оставил Вера там, сказав в Альдеоне, что он умер. У меня, знаешь, даже совесть не дрогнула. Я позволил себе тогда слабость, остался в Лаэрте еще на день. Лаэрт… Дурацкий южный город, адское пекло для подземных. Казалось бы, ну как его туда занесло? Он же дроу. Хотел выяснить, проследил за ними. Осторожно, чтобы не пугать. И увидел, как она смешно поправляет ему волосы, и как он на нее смотрит. Впервые тогда подумал, да к черту матриарха, не узнает она о нем. Все, нет Вера. А в Лаэрт точно никто не попрется. Слишком много солнца.

Я замерла, чувствуя, как волнуюсь за неизвестного мне ледяного мага и его женщину. Шел помог кому-то сбежать. Рисковал собой.

— А сам? — выдохнула я.

— А мой дом умирать не собирается, — ответил он, и голос стал жестче, холоднее. — Если я дернусь, пострадают все, кому я хоть раз сказал доброе слово. Поэтому я не говорю добрых слов в Альдеоне.

Я почувствовала, как внутри что-то оборвалось, как метка на запястье вспыхнула болью, отозвалась его эмоциями — горечью, отчаянием, которое он прятал за маской сарказма.

Шелтис откинулся на мою кровать, закрыл глаза, и я увидела, как мышцы на его лице напряглись, как челюсть сжалась. Он лежал, запрокинув голову, и я смотрела на него.

— Вер единственный, наверное, кого я могу назвать другом, — добавил он тихо.

— Не хочешь съездить в Лаэрт? — спросила я.

— Нет. Его тогда убьют. Так что я забыл про него. Нет его. Он умер. Я его убил.

Шелтис вдруг усмехнулся:

— Там правда пекло.

Я смотрела на него, и что-то внутри перевернулось. Он был не таким, каким я его представляла.

Не просто язвительным, насмешливым дроу, первым клинком королевы. Он был… обычным, чувствующим. С друзьями, которых он защищал, жертвуя собой. С болью, которую прятал за сарказмом. С одиночеством, которое читалось в каждом его слове.

— Твоя очередь, Шелтис, — выдохнула я, чувствуя, как пальцы сами тянутся к его руке.

Он открыл глаза, улыбнулся.

— Хочу еще про имена. Кто назвал тебя Иштиарой? Фердинанд? Логично, брат-король, самый старший.

— Нет. Йоран, — ответила я, чувствуя, как внутри поднимается тепло, светлое, от воспоминаний о доме. — Там тоже есть целая история. Йоран — повелитель северных провинций сейчас, один из четырех детей моего отца, кто выбрал власть. Йоран… родился по договору.

Теперь моя очередь делать паузы. Но мои истории были куда светлее.

—После рождения Ферди первая жена моего отца, его сокровище, умерла. Отец долго не мог найти утешения. Но что такое один наследник? Это без подстраховки. Поэтому мудрые советники предложили… Ну просто женщину. Одна ночь, ей — хорошее содержание, Дракониану — запасной наследник. Так появился Йоран. Он… Хороший. Суровый. И нас немного дичился всех. Женщина, которая его родила, пользовалась уважением при дворе, отец благоволил ей, ночь была одна, но отношения у них были хорошие. Брат частенько бывал с нами. Но больше с матерью, конечно.

— И вы его приняли?

—Да.  После Йорана и этой истории отец нашел нашу мать, и родилось еще пятеро… Мы бегали по дворцу огромной толпой, а Йоран — слишком серьезный, не наш. Говорят, мои братья решили, что будет правильно втянуть его в семью вот таким странным способом. Первое имя сестре. Странное, но его. Он… после уехал на север. Но я там на особом счету, говорят.

Я вздохнула и тихо продолжила:

— Впрочем, с братьями все время что-то не так. Я уже привыкла. Привыкла к тому, что Ферди следит за мной через Торваса, которого, кстати, непонятно, зачем сослал в Ирвейн из столицы ко мне. Привыкла, что Альм где-то неподалеку крутится. Делает вид, что изучает дроу. Нет, он вас правда изучает. Но... больше просто держится рядом со мной. Привыкла к письмам через порталы. Братья… постоянно присутствуют где-то рядом. Оберегают.

Он не ответил.

Вместо этого Шелтис наклонился и поймал мои губы своими — медленно, осторожно, словно проверяя, позволю ли я ему это. Поцелуй был не таким, как раньше. Нежным.

Я почти бежала к крепостной стене, натягивая на ходу наручи — знакомые, удобные, пропитанные запахом тренировок и старых боёв. Пальцы путались в шнурках, скользили по застёжкам, отказывались слушаться, и я чертыхалась сквозь зубы.

Обычный вечер на стене, в общем.

Если бы не было до этого Шелтиса.

Метка на запястье пульсировала тревогой — острой, неприятной, въедающейся под кожу. Моя тревога или его? Я не могла разобрать. Через связь шло что-то смутное,  словно Шелтис почувствовал моё беспокойство и отозвался на него собственным.

Доми осталась в покоях.

Я приказала ей охранять дроу, и дракотика фыркнула недовольно, мотнув головой, но послушалась. Я знала, что она не подпустит к нему никого. И его никуда не выпустит.

Но он и сам не захочет идти.

Я чувствовала это через метку.

Он был там, в покоях, расслабленный, довольный, и это успокаивало. Почти довольный. Тревожился, конечно.

А вот у меня внутри всё сжималось -  сейчас я узнаю нечто страшное.

На стене меня встретил генерал Торвас. Рядом с ним стояли несколько драконов в полной боевой форме — молчаливые, напряжённые. По их сжатым челюстям, по тому, как они держали руки на рукоятях мечей, я сразу поняла — новости плохие. Очень плохие.

— Ваше высочество, — Торвас поклонился, и в голосе звучала та самая почтительность, которая всегда появлялась перед боем. — Дроу начали перемещение войск от Альдеона к границе провинции.

Я замерла, и внутри всё оборвалось, похолодело.

— Сколько? — спросила я, и голос прозвучал ровнее, чем я ожидала.

— Много, ваше высочество. Видели не только мужчин, но и женщин дроу.

Я вздрогнула.

Женщины.

Это было плохо.

Женщины дроу — это не просто воины. Это власть, жестокость, тёмная магия. Женщины дроу не брали пленных. Не оставляли выживших.

Они приходили убивать, и ничего больше.

Жрицы темных богов.

Те, кто ломал волю, а потом с наслаждением пытал.

Мне рассказывали жуткие вещи. О том, как одна из жриц приказала матери убивать собственных детей, например, или, как они заживо сжигали женщин на глазах мужчин, чтобы те сломались.

Матриархат дроу – это ужасно.

С мужчинами темных хоть воевать можно.

Тут все бесхитростно – раз мечом в бок, и делу конец.

А женщины дроу… Это женщины дроу.

— Нужно отдать им принца Шелтиса, — произнёс Торвас, глядя мне в глаза, и в его взгляде читалась та самая решимость, которую я видела у солдат перед боем. — Заложники — не драконий стиль, ваше высочество. Это их провоцирует.

О, милый Торвас. Ты у меня тут уж больше пяти лет, а все питаешь иллюзии.

А еще, внутри вспыхнуло что-то горячее, яростное, защитное — инстинкт дракона, который не терпел, когда кто-то посягал на его сокровище.

— Это моё сокровище, — ответила я, и голос прозвучал жёстче, чем я планировала, почти рычанием. — Я не отдам его.

Торвас посмотрел на меня долго, потом вздохнул, и в этом вздохе читалась усталость старого солдата, видевшего слишком много войн, слишком много смертей.

— Ваше высочество, мне нужно поговорить с вами наедине.

Мы перешли в зал совещаний — огромный, с высокими потолками, с массивным столом, заваленным картами. Старые, потрёпанные, с пометками отца, деда, прадеда. На них были обозначены границы прежних королевств и Альдеона, линии фронта, места сражений.

Торвас закрыл дверь, и я почувствовала, как напряжение нарастает, сжимает грудь, делает дыхание прерывистым. Метка на запястье пульсировала тревогой. Шелтис чувствовал, что происходит что-то плохое.

— Эш, — произнёс Торвас без титула, и в том, как он назвал меня по имени, читалась усталость, почти отчаяние. — Мне вас доверил король Фердинанд. Пока вы там играетесь в сокровище, у нас может быть война, понимаете? Нельзя с ними так, дроу понимают только…

— Что, подчинение и силу? — перебила я, чувствуя, как внутри вспыхивает раздражение. — И вы туда же? Вы случайно не светлый эльф? Или может переодетый матриарх?

Я вернулась в покои в самом мрачном расположении духа. Слова Торваса эхом отдавались в голове, не давали сосредоточиться, не давали дышать.

Шелтис лежал в постели, а Доминара сидела на полу в позе застывшей горгульи. Охраняла. Хорошо хоть, что позволила одеться. Дроу выглядел расслабленным, почти ленивым, только глаза выдавали напряжение — зелёные, яркие, настороженные.

— Твоя кошка решила, что я слишком опасен для общества, — произнёс он с лёгкой усмешкой, и в голосе звучало что-то почти доброе, почти нежное. — Может, ты объяснишь ей, что я не собираюсь сбегать?

Я не ответила.

Просто стояла у двери и смотрела на него, чувствуя, как метка на запястье пульсирует тревогой — острой, неприятной. Не моя тревога. Его. Шелтис был натянут, как струна, внутри него клубилось беспокойство, страх, но на лице — ничего. Идеальная маска. Безупречная ложь.

Он умел врать. Умел прятать всё так глубоко, что не найдёшь даже с факелом и лопатой. Враньем может быть практически что угодно. Или все, что он сказал.

Или ничего.

А я верила ему.

Может, Торвас прав. Может, я действительно наивная дура, которая купилась на красивую сказку, и дроу отвлекал меня, пока его королева готовилась к войне.

— Ты знаешь что-то о перемещениях дроу? — спросила я тихо.

Шелтис вздрогнул. Совсем чуть-чуть, почти незаметно, но я увидела. Увидела, как маска треснула на мгновение.

— Нет, — ответил он, покачав головой.

Через метку я почувствовала страх. Страшно, что раскроют? Да скорее всего. Все же было так хорошо, удалось соблазнить принцессу, черт побери, драконов. Всего-то нужно было рассказать ей, как привечать светлых.

— Когда они нападут?

Молчание. Он просто смотрел на меня.

И я решила рассказать.

— Пять лет назад ваши пришли, чтобы разорить Ирвейн, — произнесла я тихо, и голос дрожал, несмотря на все попытки удержать его ровным. — И мне пришлось пожертвовать тремя деревнями, Шелтис, чтобы выиграть всю провинцию. Ты понимаешь, что там было? Конечно, понимаешь. Ты же в курсе, что оставляют после себя дроу. Особенно ваши жрицы.

Я видела, как он напрягся.

— Чёрная угольная земля, ни души, частокол из голов, насаженных на кривые ветки. А иногда мы находили живых. Живые люди, да? Или как это назвать, когда ты видишь, как вороны выклёвывают глаза живому человеку, у него внутренности все видно, вспорот живот, но он ещё жив, и магия держит крепко? Как назвать это? И это у них такое на потеху, верно?

Руки мои дрожали, ногти всё глубже впивались в ладони.

— Когда чёрный дым вьётся над тем, что было живым, а ты, то есть я, я приказала отступить, — продолжила я, и голос сорвался. — Я потеряла тогда много драконов. А ты, возможно, был среди тех, кто всё это делал. Шелтис, ты знал. Ты знал сейчас, что они перемещаются. Что они задумали?

Шелтис побледнел — серая кожа стала почти пепельной. Он встал, было видно, он в замешательстве. И метка передавала то же самое.

У Шелтиса болело буквально всё.

Кажется, сломаны рёбра, по крайней мере, трещины точно были — каждый вдох отдавался острой болью где-то слева, под лопаткой, и дроу старался дышать неглубоко, осторожно, чтобы не усугубить.

Плечо ныло глухо, постоянно, напоминая о том, как он врезался в стену. Шея горела там, где когти Эш оставили царапины.

Утром снова приходил Кейн, сказал, что принцесса послала осмотреть после падения. Шелтис зарычал беззвучно, и старичок отступил, побледнев, пробормотал что-то о гордости и дурацких дроу и ушёл, хлопнув дверью.

Снова приходила служанка с едой.

Но плевать.

Эш не было.

Дроу смотрел на молчаливую стражу в покоях — двое драконов у двери, каменные лица, не шевелятся, не смотрят на него. Словно его нет. Словно он уже умер.

Его не радовало ровно ничего.

Он лежал на постели в клетке, смотрел в потолок и думал о том, что мечтает о её прикосновениях. О том, чтобы она снова гладила его волосы, целовала, называла сокровищем.

Думает о том, как впервые они занимались любовью — не сексом, не властью, не манипуляцией, а чем-то невероятно нежным, от чего у него внутри что-то перевернулось, сломалось, переродилось во что-то новое, непривычное, пугающее.

Он помнил, как она трансформировалась частично, как её язык стал драконьим, раздвоенным, горячим, как она провела им по его коже, и он задохнулся от наслаждения. Как она смотрела на него, обнажённого, с каким трепетом целовала.

Он помнил, как она прошептала ему на ухо: «Я покажу тебе всё, моё сокровище. Всё, что знаю, всё, на что способен дракон с огнём в венах». И он поверил.

А потом ужасно взбесился, что она не верит ему.

И это было абсурдно.

Убийца разозлился, что жертва ему не верит.

Кому такое сказать?

И... Шелтис не помнил, чтобы хоть когда-то настолько терял контроль. Не помнил, чтобы было настолько больно.

Это вот и есть он, настоящий мир и настоящие чувства?

И настоящий характер?

Но тогда он - неуравновешенный идиот с дырой в сердце.

И больно так, что хочется выть.

Ясно, совершенно ясно чувствует. Как никогда.

Но зачем?

И да, выбора не было, потому что нельзя сказать ей про метку. Нельзя.

Он сорвался, выкрикнул всю ту ложь. И увидел, как в серых глазах что-то погасло.

А про себя думал – так вот каков настоящий Шелтис.

Не может сдержать чувств.

Шелтис злился на себя, на мать, на метку, на весь этот проклятый мир. Понимал, что осталось времени от силы дней тринадцать, может, двенадцать.

Которые он, видимо, проведет в одиночестве.

Даже без Доми. Просто пленник в клетке. Больной и совершенно ничтожный. Абсолютно не понимающий, что теперь делать.

А после — Альдеон.

Который кажется теперь таким далеким.

Шелтис представил себе эту войну - после его смерти, все то, к чему его толкали, и с еще большим ужасом осознал, на чьей он стороне. На самом деле на чьей.

Ну что ж, то, что ему предстоит, справедливо.

Одиночество, боль, смерть.

Но смерть, погодите, смерть.

Которая означает, что она последует за ним? А может – нет? Может, пока еще – нет, и нужно сбежать. Или остаться тут навсегда. Просто чтобы ей ничего не угрожало.

Остаться.

Сладкое невозможное слово.

Пока жива мать, жив Альдеон, будет существовать угроза.

Боги, зачем все так повернулось?

Совсем недавно она называла его сокровищем. Целовала. Гладила. Смотрела так, словно он был не оружием, а живым. Настоящим.

Достойным чего-то большего, чем смерть в клетке и забвение.

Шелтис не поворачивал голову, просто лежал.

Дышал осторожно, считал вдохи и выдохи, пытался не думать о том, как сильно болит не только тело, но и что-то внутри, где-то под рёбрами, там, где раньше ничего не было. Там, где теперь жила она — маленькая упрямая принцесса с чёрными волосами и серыми глазами, которая швырнула его через всю комнату, а потом прислала мага лечить его.

Он хотел её видеть. Хотел коснуться. Хотел сказать, что вчера лгал, что всё, что он выкрикнул — ложь, защитная реакция на боль, которую он никогда раньше не испытывал. Когда кто-то тебе не верит, кто-то, кого ты хочешь обнять больше, чем жить.

Но голоса у него не было.

А даже если бы был — она бы не поверила.

Почему должна?

К середине дня пришёл кто-то из стражи, притащил ему стопку книг. Бросил на пол у решётки клетки, не сказав ни слова, развернулся и ушёл.

Это было ужасно смешно.

Забота.

Даже сквозь гнев.

А теперь скажите, кто бы прислал ему книг и целителя в Альдеоне?

Нет, не говорите. Не надо.

Шелтис посмотрел на книги — история Дракониана, военная тактика, что-то про магию драконов — но даже не пошевелился. Читать не хотелось. Думать не хотелось. Хотелось, чтобы всё закончилось.

Или чтобы она вернулась.

А к вечеру он услышал рядом с собой:

— Мяу.

Доминара сидела у решётки клетки, смотрела на него синими глазами, и в них читалось что-то похожее на любопытство. Или жалость. Или и то, и другое. Шелтис приподнялся на локте — рёбра взвыли от боли, и он задохнулся, но сдержался, не застонал. Протянул руку к дракотике. Доминара сразу отпрыгнула, почти отлетела, приземлилась в паре метров от него, фыркнула.

А пришла зачем?

Дроу снова лег, закрыл глаза

Твоя хозяйка — кошмарно злой зверь, кажется, сломала мне пару рёбер. Абсолютно заслуженно, надо признать. Знаешь, верность матриарху — такая странная вещь. Она не называет тебя сокровищем, не целует тебя, не водит на приёмы, не мурлыкает даже, представляешь?

Боги, Шелтис, как низко ты пал, выясняешь отношения с кошкой.

Молча.

Доминара протиснулась сквозь решетку и осторожно прыгнула на постель, сделала шаг по покрывалу к нему.

Объясниться с кошкой. Простите, с дракотикой. Хотя бы ей рассказать, что он лгал.

Он лгал, когда говорил, что она ничего для него не значит. Лгал, когда сказал, что Доминара — ничто. Лгал, когда выкрикнул, что его душа принадлежит королеве.

Его душа принадлежала Эш — маленькой упрямой драконьей принцессе.

Он лгал. И теперь расплачивался за эту ложь одиночеством, болью, молчанием.

Доминара тихонько мурлыкнула, очень осторожно устроилась около него. Положила голову ему на плечо — то, что не болело. Шелтис закрыл глаза, начал её гладить. Пальцы его дрожали, но дракотика не отпрыгнула. Просто лежала и мурлыкала, тёплая, мягкая, и это было первое тепло за весь день.

В покои вернулась не одна - со стражей. 

Официальная, в кожаных доспехах, с мечами на поясе — тяжёлыми, привычными, холодными. Лицо не выражало ничего, кроме ледяной решительности, хотя внутри бушевала буря.

Физически было тоже неприятно. Если не сказать больше.

Ребра ныли, с кожи на горле так и не сошла краснота.

Ярость кипела где-то под рёбрами, смешиваясь с болью — острой, жгучей, невыносимой. Хотелось кричать, швыряться книгами и посудой, ломать всё вокруг, но я держала маску. Идеальную. Безупречную. Принцесса Дракониана не показывает слабости. Никогда.

Шелтис поднял голову, когда я вошла.

Движение было медленным, болезненным — челюсти сжались, но взгляд не опустил. Смотрел на меня. Метка на запястье вспыхнула острой болью — его болью, смешанной с отчаянием, сожалением.

Я отвернулась, чувствуя, как внутри что-то дрожит, рвётся, требует подойти к нему, коснуться, спросить, всё ли в порядке. Конечно, не в порядке, Эш.

Ты его кинула через покои и долбанула об стенку.

Хорошо, что живой.

Но я не подошла.

Принцесса Дракониана пришла мстить врагу, и будет исполнять план.

Альм, кстати, сказал, что я пожалею.

Да я уже жалею.

Но не отступлю.

— Атер, доложи, — обратилась я к охране.

— Проявляет признаки непокорности, есть отказывается, — ответил стражник, высокий дракон с шрамом на щеке, который тянулся от брови до подбородка. — На целителя нарычал.

— Как? — я повернулась к нему, и сердце ёкнуло. — Он же не говорит.

— Нарычал, — уверенно повторил стражник.

Шелтис усмехнулся — кривой ухмылкой, полной сарказма.

Что еще ему оставалось в сущности?

Я посмотрела на нетронутую еду — хлеб, мясо, фрукты, всё лежало на тарелке. Вино в кубке не выпито.

На нетронутые книги — стопка всё ещё стояла у решётки клетки.

На Доминару рядом с Шелтисом — дракотика лежала около него, прижавшись к боку, лечила, как умела.

Предательница.

Шелтис наконец собрался с силами и выпрямился, наплевав на боль, и я увидела, что натворила.

Горло — всё в царапинах, глубоких, рваных, засохшая кровь тёмными полосами тянулась от шеи вниз, к ключицам. Кожа вокруг них воспалённая, красная. О, это, наверное, было дико больно. Синяки на рёбрах — у дроу они смотрелись странно, пугающе, на серой коже они были чёрными, словно кто-то нарисовал их углём.

Я сделала это.

Я схватила его за горло когтями, швырнула через всю комнату, сломала рёбра. Я.

— Атер, приведи Кейна, — сказала я холодно, и каждое слово далось с трудом. — Скажи, будет лечить.

Шелтис усмехнулся горько, рот скривился. Словно говорил: «Вот теперь ты заботишься? Вот теперь?»

Кейн пришёл быстро, хотя в общем-то, уже стар — видимо, ждал вызова. А то! Видел, что я сотворила, и прекрасно знал, что так не оставлю.

Как же они хорошо меня все знают.

Вошёл в покои, кивнул мне — почтительно, с лёгким укором, — и направился к клетке. Но Шелтис отступил вглубь, как только к нему протянули руки. Прижался спиной к стене, смотрел на мага настороженно, почти по-звериному. Не позволит.

И тут я поняла еще одно про Альдеон.

Сломать.

Починить.

Чтобы сломать снова.

А он верен своему проклятому матриарху, чтоб ее пауки съели! Верен.

Я снова разозлилась. В горле стало горячо.

Снова приблизилась трансформация.

Которую я всю жизнь контролировала. Легко!

Эш, держи себя в руках. Ты просто обязана исправить.

Это ужасно и так быть не должно.

Даже если враг.

Я холодно улыбнулась, делая вид, что наслаждаюсь зрелищем. Его болью, его унижением, его беспомощностью. Ведь так должно быть, да, твое высочество? Он сломлен. Он больше не посмеет врать мне в лицо.

— Ах, он решил, что может отказывать? Мученика из себя строит? — произнесла я медленно. — Вытащить пленника из клетки. Будет сопротивляться, дайте ему хорошенько по тем местам, что уже отбиты.

Потому что так я прочувствую все еще раз, так и хотелось ввернуть мне.

Может, остановлюсь?

— Моя принцесса, это же ваше сокровище, — тихо возразил Кейн, и в голосе прозвучало что-то мягкое, почти умоляющее.

Я развернулась к Кейну рывком, заставив старика вздрогнуть.

— Мастер маг, это дроу, пленник, вы не видите? — ответила я резко, и голос сорвался. — Ослепли?

Шелтиса выводили из клетки с боем. Он сопротивлялся — беззвучно, яростно, вырывался, но стражники были сильнее. Схватили за руки, потащили к выходу, и я видела, как он кривится от боли, как в зелёных глазах вспыхивает ярость. Я слышала, как шипит Доминара — дракотика вскочила, выгнулась дугой, шерсть встала дыбом, клыки оголились.

Каких трудов мне стоило оставаться непреклонной и не осесть от боли на пол, знаю только я.

— А ну на место, пушистая предательница! — рявкнула я. — Не хватало ещё, чтобы ты на своих шипела.

Доминара демонстративно вышла из клетки и фыркнула в мою сторону. Она отвернулась, хвост волочился по полу, и я почувствовала, как что-то внутри меня треснуло окончательно.

Даже моя кошка встала на его сторону.

Шелтиса поставили перед Кейном. Дроу стоял прямо, дышал тяжело, прерывисто, но никакой слабости не показывал. Плечи напряжены, спина прямая, но я видела, как он дрожит — совсем чуть-чуть, почти незаметно.

—Будет больно, — предупредил маг, поднимая руки, — но недолго.

Шелтис вздохнул, ещё раз, снова, и словно перестал чувствовать. Я такое впервые в жизни видела. Просто взял и перестал. Что же с тобой там делали, в этом Альдеоне?

Нет, ты не скажешь, будешь уворачиваться.

Шелтис стоял прямо, пока старик творил заклинания.

Но смотрел не на мага, на меня, прожигая взглядом почти насквозь.

Магия текла из пальцев Кейна, обвивала тело дроу золотыми нитями, и я видела, как синяки на рёбрах медленно исчезают — сначала бледнеют, потом растворяются совсем. Как царапины на горле затягиваются, кожа становится гладкой, безупречной, словно я никогда не касалась её когтями.

Мне тоже стало легче.

Это очень радовало.

Кейн после процедуры осторожно ощупал рёбра дроу, прижал ладонь к боку, надавил — Шелтис даже не дрогнул.

Старик повернулся ко мне.

— Всё как приказали, ваше высочество, — произнёс он. — Ваше сокровище в порядке.

Кейн просто издевался. Снова сокровище.

Снова напоминал мне, кем Шелтис был для меня ещё вчера.

Я усмехнулась горько.

— Мой самый ценный трофей, — произнесла я, и каждое слово резало горло. — Сын самого матриарха Альдеона.

А потом кто-то из стражи мне принёс цепи. Я приказывала раньше, и уже успела забыть. Нет, не забыть, а отодвинуть. Перестать хотеть этого кровавого спектакля. Мести.

Оковы были красивые, с витиеватой вязью — драконы, переплетённые с рунами, — и прочные, как сама смерть. Металл холодный, тяжёлый, звякнул, когда я взяла их в руки. Каждое звено было выковано мастером, отполировано до блеска. В общем, все было совершенно идеально.

Кроме моих чувств.

У Шелтиса при виде оков даже бровь не дернулась.

Вот теперь он ведет себя как во вражеском лагере.

Теперь все честно.

ААААА! Невозможно. Как больно. Почему?

Но у меня есть план, и я с ним живу. Сейчас ты окончательно поймешь, что я – враг.

Я заковала Шелтиса сама.

Всё это время он не прекращал смотреть на меня.

Не прекращал ловить мой взгляд. Зелёные глаза следили за каждым движением, и через метку я чувствовала черную муку. Боль. Такая острая, что куда там обоим моим клинкам.

Которые он, кстати, мог выхватить и перебить тут всех.

Но не стал.

Я застегнула кандалы на запястьях — слышала, как металл щёлкнул. Пальцы дрожали. Спустилась к лодыжкам, тоже сама, как идиотка, почему-то до сих пор не желая, чтобы его хоть кто-то касался, кроме меня.

Цепи звякнули, когда я защёлкнула замки, тяжёлые, массивные, и Шелтис пошевелил ногами, проверяя, насколько тяжело будет идти.

Стражник протянул мне шейное кольцо с цепью — широкое, с острыми шипами внутри, которые впивались бы в кожу при каждом движении, — и я замерла, глядя на него. Шелтис не двигался, ожидая моего решения.

Давай, Эш, доломай.

Ты же этот... маленький матриарх.

Птенец альдеонской жрицы. Неоперившийся.

Но столь же жестокий, видимо.

Внутри что-то взбунтовалось, закричало, потребовало швырнуть это проклятое кольцо подальше.

— Это слишком даже для дроу, — произнесла я тихо. — Он не зверь.

Хватит.

Для спектакля – хватит.

Я отступила, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, как руки дрожат, как метка на запястье пульсирует болью. Он не надеялся. Совсем.

Он просто ждал, когда я окончательно сломаю его.

Полюбовалась на свою работу. Шелтис стоял передо мной в цепях — прямой, спокойный, словно я сейчас была ребенком, ломающим любимую игрушку. Еще чуть, и посмеется и потреплет по голове.

Что же ты, девочка.

В это время Доминара вдруг что-то толкнула ко мне на полу лапой.

Я нагнулась, подняла.

Ах ты. Зараза пушистая.

Артефакт. Цепочка. Первый элемент сочетания по традиции дроу.

И она же — амулет привязки. Мы его уронили видимо, когда, когда… Я вспомнила поцелуи Шелтиса, и почти покраснела.

Белое золото с зеленым алмазом. Когда я сняла её после приёма, как и обещала, и увидела, как в его глазах что-то погасло.

А потом я узнала, что дроу всегда верны матриарху. Я улыбнулась зло, чувствуя, как губы дрожат, как слёзы жгут глаза. Отложила артефакт на стол.

— Нет. Больно много чести. Найду что-то подешевле. С магией покрепче.

Большой тронный зал сиял.

Свечи в массивных золотых канделябрах отбрасывали тёплый, мерцающий свет на мраморные колонны, расписанные драконьими сценами — битвы, полёты, коронации, древние предания, застывшие в красках.

Люди в роскошных одеждах — бархат глубокого синего, шёлк цвета слоновой кости, парча, расшитая золотом и серебром, переливалась при каждом движении, словно живая. Дамы в платьях с глубокими декольте, обнажающими плечи и ключицы, мужчины в камзолах с высокими воротниками, расшитыми драгоценными камнями — изумруды, рубины, сапфиры.

Воздух был пропитан запахом дорогих духов — розы, жасмин, специи. И что-то еще. Предвкушение. Любопытство.

Такие приемы я устраивала несколько раз в год.

Человеческие королевства требовали постоянной вовлеченности и подтверждения связей. Слава богам, тут мне и прощалось многое, это тебе не светлые, и организовывалось практически без моего участия – все уже знали, что делать.

Единственное, мероприятие затратное.

Но интересное.

Меня снова звали, подходила череда людей.

— Ваше высочество, невероятная честь быть здесь! — воскликнула дама в синем платье, с веером в руке. Ее лицо было накрашено так, что казалось фарфоровым, губы ярко-красные, глаза обведены чёрным. — Мы так долго ждали возможности увидеть вас! А это кто? — она кивнула на Шелтиса.

— Трофей, — повторила я ровно.

— Боже, какой экзотичный! — воскликнул молодой человек в красном камзоле, с тонкими усиками над верхней губой. Его глаза блестели от восторга. — Ваше высочество, вы всегда удивляете! Дроу! Настоящий дроу! Я думал, они умирают, но не сдаются. А вы поймали!

—Поймала.

— А он опасен? — спросила пожилая дама с седыми волосами, уложенными в высокую причёску, украшенную жемчугом. Морщины вокруг глаз углубились, когда она прищурилась. — Говорят, дроу — убийцы. Кровожадные. Что они едят плоть врагов.

— Был опасен, — произнесла я, и голос прозвучал ледяным. — Теперь нет. Ну и про плоть врагов, это сказки, Эмила, из плоти, как и мы, он неплохо налегает на свинину и говядину.

Шелтис усмехнулся, оценив шутку.

Ну да, врагов он не ест.

Он по-прежнему сидел у трона, по-прежнему был чертовски занят, копаясь у себя внутри. И это меня настораживало.

Предчувствие било больно.

— Какая вы смелая, ваше высочество, — произнёс мужчина с бородой, заплетённой в косичку, кажется, еще один представитель Тримиана, или соседнего Исаэля, я все время их путаю. — Держать такого зверя рядом с собой.

— Я не боюсь зверей.

Шелтис вдруг поднял голову и улыбнулся.

Медленно, почти лениво, губы растянулись в ухмылке, и я увидела, как в зелёных глазах вспыхнули огоньки — яркие, насмешливые.

Он что-то решил. Что-то очень и очень важное. И сейчас пойдет на какой-то риск. Я обвела взглядом стражу, нашла глазами Доминару, которая сидела около дроу и следила за ним зорко.

Все хорошо, Эш.

Нет, не хорошо. Сейчас что-то будет.

Я готовилась к драке, побегу, выпрыгиванию из окна – боги, тут высоко, и под нами мощеная площадь, это будет самоубийство.

Нет. Не позволю. Меня накрыла паника, но…

Шелтис сделал нечто абсолютно непредсказуемое и безумное.

Встал в полный рост — медленно, словно танцор, выходящий на сцену, — распрямился, и вдруг… воздух словно наполнился чем-то сладким, неуловимым, дурманящим. Магия. Чистая, почти осязаемая, обволакивающая, проникающая под кожу, в кровь, в самое сердце.

Ещё несколько секунд, и вот дамы в зале, как к магниту, устремились к дроу. Одна за другой. Медленно, словно во сне, глаза затуманены, губы приоткрыты, дыхание участилось.

— Надо же, — произнёс он негромко, и голос прозвучал низким, хрипловатым, полным сарказма, — заклинания старика Кейна не вечны.

Итак, он больше не молчит. И это даже хорошо.

Ну, что выдашь, принц Альдеона? Очередную колкость?

Я поняла, что рада его преображению.

Что мне совершенно не нравился сломанный Шелтис.

Хотя должна была радоваться.

Хотя это было моей целью — сломать его, унизить, заставить страдать. Но сейчас, глядя на него — прямого, гордого, насмешливого, полного той яростной жизни, которая притягивала меня к нему, как мотылька к пламени, — я почувствовала, как внутри что-то теплеет, расслабляется, оттаивает.

Ко мне снова подошёл Дар'кхон.

— А ты знаешь, что твой дроу использует чары? — спросил он тихо, наклоняясь ближе, и в голосе прозвучала тревога, почти настоящая.

К Шелтису, как завороженная, подошла дама — высокая, рыжеволосая, в платье цвета изумруда, обнажающем плечи и глубокое декольте.

Кожа белая, почти прозрачная, на щеках румянец.

Погладила его по груди — медленно, почти нежно, пальцы скользнули от ключиц вниз, к животу, задержались там, — и я увидела, как он улыбнулся ей. Широко. Открыто. Словно она была единственной в этом зале.

И дракон внутри меня завыл.

Мое!

Что происходит?

— Вы — невероятный, — выдохнула она, и голос дрожал, ломался. — Как можно держать вас в цепях? Это же варварство! Преступление против красоты!

— Это загадка принцессы, — ответил Шелтис, и голос прозвучал мягко, почти ласково, словно он говорил с ребёнком или возлюбленной.

— Ах, какая она… жестокая, — прошептала дама с придыханием. — Но, может быть, вы этого заслуживаете? Такие красивые мужчины всегда опасны.

Подошла вторая — блондинка с голубыми глазами.

Я кинулась на него.

С ясным, кристально чистым намерением причинить боль — жгучую, острую, ту самую, что он причинил мне, когда заставил смотреть, как те дамы касаются его, словно он принадлежит им.

Драконья часть меня рычала, требовала крови, огня, разрушения. Требовала пометить, забрать, сделать своим так, чтобы весь мир увидел.

Этот дроу только мой.

Села на него — резко, властно, вдавила коленями в кровать по обе стороны от его бёдер, и ощутила под собой тепло его тела, напряжение мышц, твёрдость живота.

Первое, что сделала — собрала в кулак его волосы, белые, шелковистые, струящиеся сквозь пальцы. Оттянула так резко, что он застонал — низко, хрипло.

Я хотела услышать, как он взмолится, попросит пощады, признается, что всё было ложью.

Но дроу не сопротивлялся.

Более того — подался вперёд, ко мне. Открыл шею — длинную, изящную, с пульсирующей веной под серой кожей, и я увидела, как кадык дёрнулся, когда он сглотнул.

Руки так и не опустил.

Абсолютно беззащитен.

— Давай, маленький матриарх, — выдохнул он, и в голосе не было страха.— Я же знаю, ты хочешь.

— Больше. Никогда. Не называй. Меня. Матриархом!

Я хотела сжать.

Вдавить когти в эту проклятую шею, разорвать, услышать, как он захрипит, задохнётся.

Не помнить, что мне будет больно вместе с ним, в разы слабее, но будет.

Но вместо этого — поцеловала. Резко, почти жёстко, губами прижалась к коже, ощутила её текстуру — гладкую, тёплую, почти горячую, и под ней — пульс, быстрый, частый, такой живой.

И поняла, что плачу.

Солёные капли упали на его грудь, смешались с поцелуями, и я прикусила кожу — не сильно, не так, чтобы причинить боль, но достаточно, чтобы оставить след. Метку. Мою. Еще одну. Язык прошёлся по тому месту, где зубы коснулись кожи, и я ощутила вкус — солоноватый, с лёгкой горечью, и поняла, что хочу ещё.

Больше.

Всего.

Шелтис застыл. Просто замер под моими губами, грудь поднималась и опускалась часто, прерывисто, и через метку хлынуло что-то невероятное — желание, острое, почти болезненное, смешанное с чем-то тёплым и почти нежным.

— Со мной ты тоже так, ублюдок? — спросила я, отстраняясь, и голос сорвался, задрожал. — Я тоже очарована, да? Это всё твоя магия? Я просто ещё одна дура, которая думает, что особенная?

— Нет, — ответил он тихо, и в голосе не было насмешки, только искренность, почти болезненная. — Очарованные женщины не ломают рёбра, Эш. Они не заставляют меня чувствовать так, словно я горю заживо.

Я рассмеялась сквозь слёзы — коротко, истерично, и звук вышел странным, почти хриплым.

—Чувствуешь? Ты чувствуешь?

— И ты – тоже. И больше не будешь притворяться, что нет.

— Чтоб ты провалился, сын Альдеона.

— О, я провалился.

Продолжила исследовать его тело. Целовала каждый участок — ключицы, где кости выступали резко под кожей, грудь с чётко очерченными мышцами, живот.

Чувствовала, как мышцы напрягаются под моими прикосновениями, как он пытается сдержать дыхание и не может.

— Почему позволил? — спросила я, отстраняясь на мгновение, и взгляд мой скользнул по его лицу. Зелёные глаза плескались чем-то глубоким, почти тёмным, зрачки расширены. — Почему не использовал свои чары на мне?

— Эш, ты — дракон, — ответил он хрипло, и голос сорвался. — Ты бы себя видела. Ещё немного, и сожгла бы меня. Даже пепла не оставила бы.

— Я и не оставила, — прошептала я, и слова резали горло.

Отстранилась, села прямо, смотрела ему в глаза. Зелёные, невероятно красивые, окаймлённые густыми ресницами.

Наконец вынула чертовы ключи.

Освободила.

Не боюсь его. И его очарования - тоже.

— Что ты творишь, а? — выдохнула я, и голос задрожал, чуть не сорвался на крик. — Сначала такое сказал, потом ревностью обжёг, теперь это. Чего добиваешься? Я уже ничего не понимаю. Где ложь, где правда, где сокровища, где трофеи. Я запуталась, Шелтис. Ты невероятно опасен. Торвас прав, я заигралась. Больше неважно, скажешь ли ты мне, зачем пришёл в мою жизнь.

Шелтис просто сидел в кресле.

Массивном, с высокой спинкой, обитом тёмно-синим бархатом, у окна, откуда открывался вид на город — огни, крыши, далёкие горы на горизонте.

Ирвейн, если совсем честно, был прекрасен. Совсем не такой, как мрачный Альдеон.

Шелтис мог  абсолютно чистой совестью признаться, что ему никогда не нравилась темная давящая архитектура, повторяющая родные подземелья.

Он не испытывал ни грамма ностальгии.

Может потому, что был наполовину светлым? Вот скоро и увидим, насколько.

Шелтис думал.

Сопоставлял, узнавал себя заново. Что нравилось до, что нравится сейчас. Что думал еще пять дней назад, как все поменялось. Бежать не хотелось.

Никуда.

Может, поэтому, чувствуя его настрой, на колени улеглась Доми. И просто мурлыкала. Вот такой обычный был вечер в драконьем плену. Шелтис хотел бы, чтобы так было до конца его жизни.

Я вернулась в покои почти затемно.

Шелтис сидел в кресле у окна. Книга в руках, взгляд опущен, серая кожа отражала свет свечей мягким, почти металлическим блеском. Доминара дремала у камина, хвост обвился вокруг лап, глаза наполовину прикрыты. Всё было тихо. Слишком тихо.

Я пересекла комнату, вынимая из кармана браслет.

Золото. Гладкое, тяжёлое, переливающееся множеством оттенков — от медного до почти белого, от розового до зеленоватого. Драконье золото. Моё золото. Золото моей семьи, передававшееся из поколения в поколение Антаров.

Шелтис поднял взгляд.

Зелёные глаза замерли на браслете, брови приподнялись, и я увидела, как в них мелькнула насмешка — лёгкая, почти невесомая, но за ней скрывалось напряжение.

— Драконье золото? — произнёс он медленно, и голос прозвучал низким, бархатным. — Для дроу?

Я сжала браслет в ладони, почувствовав, как холодный металл согревается от моей кожи.

— Мне нужна твоя рука, Шел, — ответила я, и голос прозвучал ровнее, чем я ожидала, хотя внутри всё дрожало. — Сейчас.

Он откинулся в кресле, закрыл книгу одним плавным движением. Взгляд скользнул по браслету, вернулся к моему лицу, задержался на губах, потом поднялся к глазам.

— Артефакт привязки? — спросил он, и в голосе прозвучала насмешка, но за ней скрывалось любопытство. — Не смогу убежать?

— Сможешь, — ответила я коротко.— Но каждая собака на этом континенте будет знать, кому ты принадлежишь. Это украшение передаётся из поколения в поколение у Антаров. Уже много поколений. Этим браслетом владела моя прабабушка Киаран. А носил его прадед – Дарнер.

— Принадлежу? — повторил он, и голос стал тише, почти задумчивым.

Я видела, как зелёные глаза потемнели, как челюсти сжались, и через метку пульсировало нечто новое — не ярость, не насмешка. Осторожность. Он взвешивал каждое моё слово.

— Когда ты сокровище, это называется именно так, — сказала я, и голос дрогнул на последнем слове.

Я не была уверена, что он позволит. Не была уверена, что не убежит, не исчезнет в ночи, не оставит меня с этим проклятым браслетом в руках и пустотой внутри. Вообще ни в чём не была уверена.

Шелтис смотрел на меня.

Спокойно. Упрямо. Через метку пульсировало абсолютное спокойствие — совершенное, идеальное, такое, что мне даже стало интересно, о чём думает этот проклятый дроу. Как он может быть таким спокойным, когда у меня внутри всё горит?

Усмешка вернулась.

— Надеюсь, это не значит, что моё место теперь в витрине или на полке между артефактами?

— Нет, — выдохнула я. — В моей жизни.

Он замер. Совсем. Даже дыхание остановилось на мгновение, и я увидела, как в зелёных глазах мелькнуло удивление — настоящее, без насмешки, без игры.

— Это значит, что ты хочешь занять место матриарха для меня? — спросил он, и голос стал серьёзным, напряжённым.

Ему нужна была ясность. Я видела это в том, как он выпрямился в кресле, как пальцы сжались на обложке книги. Ему нужно было знать, где он окажется, если протянет мне руку.

— Нет, Шелтис, — произнесла я тихо, и голос прозвучал твёрже, чем я ожидала, хотя внутри всё дрожало. — Это значит, что я займу своё собственное место. А уж какое оно, решать тебе.

Он протянул руку.

Я привела Шелтиса на вершину одной из башен замка, и внутри всё трепетало — не от страха, от предвкушения, которое наполняло каждую клетку тела.

Винтовая лестница петляла вверх, ступени были холодными под ногами, и я слышала его дыхание за спиной — ровное, спокойное, как всегда. Меня это одновременно раздражало и успокаивало. Как он может быть таким невозмутимым?

Мы вышли на открытую площадку, и ветер ударил в лицо.

Резкий, пронизывающий, пахнущий лесом, он взметнул волосы, и я прикрыла глаза на мгновение, вдыхая эту свободу. Высоту. Небо, которое было так близко, что хотелось дотянуться рукой и коснуться облаков. Боги, как я скучала по этому ощущению — когда земля далеко, а впереди только бесконечность.

Шелтис замер рядом.

Я обернулась, поймала его взгляд — он смотрел вокруг медленно, внимательно, и в зелёных глазах отражался горизонт. Провинция Ирвейн раскинулась внизу, словно игрушечная. Лес с одной стороны — тёмный, плотный, за которым лежал проклятый Альдеон.

Город и деревни с другой — где уже царила утренняя суета. Ещё несколько деревень рядом с замком, поля, холмы, и небо. Бескрайнее, огромное небо.

Я обожаю небо. Всегда обожала.

В нём была свобода, которой я не находила нигде больше.

На башне уже ждали — несколько дракнов-воинов, которым я полностью доверяла, и которых одобрил для поездки Торвас... и конструкция, которую я заказала специально для Шелтиса.

Жёсткая сумка-сетка в человеческий рост, с круглым дном, устланным мягкими одеялами. Сумка сделана из драконьего металла — гибкого и прочного одновременно, переливающегося в свете заходящего солнца серебристыми бликами.

Шелтис подошёл ближе, остановился перед ней. Взгляд его скользнул по конструкции, задержался на замках, вернулся ко мне. Усмешка тронула губы.

— Это для тебя, — сказала я, стараясь, чтобы голос прозвучал легко, почти небрежно, хотя в груди всё сжималось. — Ты поедешь тут.

— Похоже на клетку, — произнёс он, и усмешка стала шире.

Внутри всё вспыхнуло — раздражение, смешанное с чем-то другим, с желанием защитить его, даже если он сам этого не понимает.

— Только с виду, — ответила я резче, чем хотела. — Зато позволяет любоваться красотами, пока ты летишь над бездной в лапе дракона. Мы людей давно в таких возим. Например, ценных магов, которые хотят увидеть мир с высоты драконьего полёта.

— А, значит, это честь? — снова усмехнулся он. — Быть влекомым по небу, сидя в клетке. Раньше это была просто твоя лапа, чешуйчатая. А теперь я дорос до индивидуальной тюрьмы.

Я сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Боги, как же он умеет выводить меня из себя одной фразой!

Но Шелтис уже садился внутрь — плавно, без сопротивления, и на руки ему немедленно запрыгнула Доминара, отчаянно мурлыкая. Дракотик свернулась калачиком на его коленях, хвост обвился вокруг запястья с браслетом, и я увидела, как в зелёных глазах мелькнула нежность.

Странная. Непривычная.

— Теперь понимаешь? — спросила я тихо, опускаясь на корточки рядом с сумкой.

Шелтис поднял взгляд.

— Кажется, да, — ответил он медленно, и голос стал серьёзнее. — В лапе нас двоих унести трудно.

Я кивнула, закрывая сумку.

Пальцы дрожали, когда я проверяла замки — раз, два, три раза, хотя знала, что всё надёжно. Но страх был сильнее логики. Страх потерять его где-то между небом и землёй, услышать его крик, почувствовать через метку ужас падения.

Я не могла. Просто не могла позволить этому случиться.

Выдохнула. Отступила на шаг. И трансформировалась.

Привычно.  Кости ломались, удлинялись, мышцы растягивались, кожа превращалась в чешую.

На месте девушки возникла стальная драконица.

Особые покои на поверку оказались одной большой светлой комнатой, и я замерла на пороге, чувствуя, как внутри всё переворачивается от неожиданности.

Это было… невероятно. Красиво настолько, что дыхание перехватило.

Постель была мягкой и низкой. На полу лежал огромный мягкий матрас — утопающий в собственной пышности, покрытый тканями цвета слоновой кости и золота, отливающими в мягком свете светильников шёлковым блеском.

Он казался облаком, спустившимся с небес.

Шелтис закусил губу — я видела, как зубы впились в нижнюю, как кожа побелела под давлением.

Я не стала медлить.

К черту ритуальные танцы вокруг близости.

— Раздевайся, мой принц, — приказала я. — Сейчас я буду тебя пытать. Выведаю все твои самые страшные секреты, учти.

Шелтис подчинился.

Медленно. Неспешно.

Пальцы его зацепились за край рубашки — я видела, как они дрожат едва заметно,— потянули вверх. Ткань скользнула по серой коже, открывая её постепенно, сантиметр за сантиметром — сначала живот, рельефный, с чётко прорисованными мышцами, которые напрягались под моим взглядом.

Потом грудь — широкая, с тёмными сосками, которые уже напряглись от прикосновения прохладного воздуха. Плечи — мощные, покатые, переходящие в сильные руки.

Я не могла оторвать взгляд.

Рот пересох, и я облизнула губы, чувствуя, как внутри разгорается жар.

Рубашка упала на пол с тихим шорохом, и Шелтис замер.

Он стоял передо мной обнажённым по пояс, и я чувствовала, как внутри всё загорается — медленно, разливаясь волнами по телу, поднимаясь от живота к груди, окрашивая щёки румянцем. Серая кожа отливала в свете почти металлическим блеском, и я хотела прикоснуться, провести пальцами по каждой линии, каждому изгибу, почувствовать, как под моими руками бьётся его сердце.

Танец продолжился.

Боги, как же мне нравится смотреть, как он раздевается!

Шелтис совсем скоро оказался обнажен и беззащитен.

Я указала ему место на полу — и он опустился на колени без единого возражения.

Движения его были плавными, контролируемыми, но я видела напряжение в плечах. Взгляд его был прикован ко мне — внимательный, ожидающий, и в зелёных глазах плясали отблески светильников.

Не удержалась, прежде всего поцеловала.

А как удержаться?

Доминара пришла тут же. Сначала она ткнулась ему в колени, потом поняла, что любимый вкусный эльф не реагирует, и вытянулась всем телом. Лапы обхватили его шею бережно, словно она боялась причинить боль, крылья сложились аккуратно вдоль спины. Она прижалась к нему всем телом, мурлыкая тихо — звук вибрировал в воздухе, успокаивающий и тёплый, заполняя комнату.

Шелтис лежал у меня на коленях, свернувшись калачиком, и я чувствовала, как он всё ещё дрожит — мелко, почти незаметно для глаза, но каждый спазм мышц отдавался в моём теле. Кожа его была горячей, влажной от пота, волосы прилипли ко лбу. Дыхание выровнялось наконец, стало глубже, реже, но в нём всё ещё слышались прерывистые нотки, словно лёгкие не могли наполниться воздухом полностью.

Я протянула руку к столику, не отпуская его, нащупала графин с вином и кубок вслепую. Пальцы дрожали — от усталости, от напряжения, от того ужаса, что прокатился через метку несколько минут назад и до сих пор эхом отдавался внутри.

Налила медленно, чувствуя, как металл холодный под пальцами, как вино переливается, булькает тихо.

— Выпей, — произнесла я тихо, и голос прозвучал хрипло, словно я кричала несколько часов подряд, срывая связки.

Горло саднило, во рту пересохло, и я сглотнула, чувствуя, как слюна проходит с трудом.

Шелтис приподнялся немного, взял кубок дрожащими руками. Поднёс к губам, сделал глоток.

Я ждала. Молчала. Гладила его по волосам — медленно, методично, успокаивающе. Доминара мурлыкала громче, и звук заполнял комнату, обволакивал, создавал иллюзию безопасности, которой не было.

Я чувствовала, как напряжение медленно уходит из его тела — совсем немного, по капле, словно вода, просачивающаяся сквозь плотину.

— Итак, это всегда так? — спросила я наконец, когда тишина стала невыносимой, давящей на виски.

Шелтис молчал долго — секунду, две, пять, десять, — и я уже думала, что он не ответит. Потом выдохнул тяжело, и плечи его опустились, словно с них сняли невидимый груз.

— Уже примерно лет сто. Никто не знает.

Пауза. Длинная. Тяжёлая.

— Меня бы засмеяли. Первый клинок, гроза всех поверхностных, теряет контроль от повязки на глазах. От темноты, которую не может развеять сам.

В голосе звучала горечь — едкая и безжалостная, саркастичная даже сейчас, когда тело его всё ещё дрожало.

— Что произошло? — спросила я тихо, продолжая гладить его по волосам.

Шелтис замер. Пальцы его замерли на шерсти Доминары. Губы поджались в тонкую линию, и я видела, как он борется с собой, решает — говорить или молчать.

— Я заступился за Тэлвира, — произнёс он наконец, и голос прозвучал глухо, словно издалека, словно это был не он говорил, а кто-то другой. — Отца уже не было. Тэр хоть и старше, но был мягче. Тогда ещё был мягче.

Он замолчал снова, и я видела, как взгляд его опустился — медленно, нехотя — на мои руки, лежащие на его волосах. На содранные ногти, на кровь, которая засохла тёмными полосками под ногтевыми пластинами, на покрасневшие подушечки пальцев. Я даже не заметила, когда так сильно содрала их, пытаясь развязать верёвки, но сейчас они горели, пульсировали болью, и я поняла — он видит это.

Взял мою руку осторожно, словно она была из стекла и могла разбиться от одного неверного движения, поднёс к губам, поцеловал каждый палец — медленно, нежно, и губы его были тёплыми, почти горячими, влажными. Я почувствовала, как внутри что-то переворачивается, как сердце пропускает удар, как дыхание перехватывает.

— Ты остановилась, — прошептал он, и голос дрогнул, сломался на последнем слоге. — Никто бы в подземелье не остановился, почувствовав, что может немного надавить, и враг сломается. А ты остановилась.

Шелтис снова уткнулся лбом мне в колени — резко, отчаянно, словно искал убежище, — и я почувствовала, как тело его снова затряслось. Мелко. Судорожно. Сильнее, чем раньше.

Я потянулась за одеялом, лежавшим на краю постели, схватила его дрожащими руками, укрыла его, заботливо поправляя края, чувствуя, как пальцы мои всё ещё дрожат, как они не слушаются. Мягкая ткань окутала его, и он вздрогнул под ней, свернулся теснее.

— Так что же… — начала я осторожно, не зная, как закончить вопрос, боясь ранить ещё сильнее, подтолкнуть к краю пропасти.

— Я заступился за Тэлвира, — повторил он, и голос прозвучал ровнее, словно он взял себя в руки, собрался, нашёл в себе силы продолжить. — Мать ослепила меня магией. На год.

Мир качнулся. Стены покосились, потолок поплыл, и на секунду я не понимала, где я, что происходит. Внутри всё оборвалось, провалилось в пустоту, и на мгновение я не могла дышать, не могла думать. Год. Целый год в темноте.

— Это был самый ужасный год, который я только проживал, Эш. Они смеялись над моей беспомощностью, заставляли Тэра издеваться. Слабость, нельзя быть слабым.

Я представила — Шелтиса, слепого, беспомощного, окружённого смехом. Представила, как они издеваются над ним, как заставляют его брата причинять боль.

— В конце этого… испытания я угодил в яму с пауками. Они, знаешь, разные под землей. Большие и ядовитые – тоже.

Опять насмешка над собой. Боги.

— Мать сказала — выживешь, станешь первым клинком королевы. Я… не помню, как. Слышал, чувствовал, бился, не помню, где пришёл в себя, сколько паучьего яда было. Помню только, что за мной ухаживал Тэр, сказав матери, что она обещала, что если выживет…

Пауза. Длинная. Тяжёлая. Давящая на виски.

— И дальше он с ней просто перестал говорить. Я не знаю, почему она поддалась. Я открыл глаза, и увидел Тэлвира.

Голос его дрогнул, сломался на последнем слове, и я услышала всхлип — короткий, сдавленный, который он пытался подавить, но не смог.

— Но страх, страх не отпускал. Никогда больше.

— Шел…

— Знаешь, Доминара закончила, кажется, заклинание растворилось. И первое, что я почувствовал, Эш – не люблю подземелье. Ненавижу темноту.

Я медленно переместила его с коленей — осторожно, бережно.

Уложила на постель. К нему тут же подлетела Доминара.

Я вышла к обеду бледная, с тёмными кругами под глазами, которые даже магия не могла скрыть полностью. Тело ныло от усталости — каждый шаг давался с трудом, мышцы протестовали, спина болела так, словно я провела ночь не на мягком матрасе, а на голых камнях.

Голова раскалывалась, виски пульсировали тупой болью, и я чувствовала, как глаза горят, словно в них насыпали песка. Веки были тяжёлыми, опухшими.

Я шла за Митайей, чувствуя, как внутри нарастает напряжение — медленно, неумолимо, заполняя грудь, сжимая горло. Каждый шаг отдавался в висках тупой болью, голова всё ещё раскалывалась после бессонной ночи, и я ловила себя на мысли, что хочу просто лечь и закрыть глаза. Но любопытство было сильнее усталости.

Митайя вела меня через переходы — узкие мостики, соединяющие деревья-исполины, сплетённые из живых ветвей и магии.

Они покачивались под ногами, скрипели тихо, и я чувствовала, как под подошвами ощущается шершавая кора, покрытая мхом. Ветер поднимался снизу, откуда-то из глубины леса, принося с собой запах влажной земли, листвы и цветов — сладковатый, терпкий, кружащий голову.

Наконец мы остановились перед дверью — высокой, вырезанной из тёмного дерева, с резьбой, изображающей переплетённые корни и ветви. Митайя толкнула её, и дверь открылась беззвучно, словно невесомая.

Комната внутри заставила меня остановиться на пороге, задержав дыхание.

Это был кабинет-цилиндр — огромный, невероятно высокий, уходящий вверх так, что потолок терялся где-то в полумраке.

Круглые стены были буквально уставлены полками с книгами — тысячи их, десятки тысяч, переплёты разных цветов и размеров, от маленьких томиков до огромных фолиантов, которые казались тяжелее человека.

Витая лестница вела вверх, обвивая стены спиралью, тонкая и изящная, словно паутина. Свет лился откуда-то сверху — мягкий, золотистый, просачивающийся сквозь стеклянный купол, отбрасывающий блики на корешки книг.

В центре комнаты стоял стол — массивный, вырезанный из светлого дерева, покрытый бумагами, свитками, перьями и чернильницами. Воздух пах пергаментом, чернилами, старыми книгами — запах, который я всегда любила, успокаивающий и манящий одновременно.

Митайя прошла внутрь, жестом пригласив меня следовать, и я вошла, чувствуя, как напряжение растёт. Что она хочет мне показать?

— Присаживайтесь, — предложила она, указывая на кресло у стола.

Я села, чувствуя, как мягкая обивка принимает тело, и внутри что-то немного расслабилось. Митайя села напротив, сложила руки на столе, и я увидела, как серые глаза её смотрят внимательно, оценивающе.

— Я, вообще-то, по сути такая же жрица своего бога, как Тэвиэр Седьмая — своего, — начала она, и голос прозвучал ровно, без эмоций.

Я напряглась, чувствуя, как внутри всё сжимается. Жрица. Значит, она не просто советница царя, она — сила за троном.

— Только тёмные эльфы… не то чтобы с пути сбились, — продолжила Митайя, и в голосе прозвучала горечь. — Они выстроили свою империю на костях. И мы, светлые, этому немало поспособствовали. Что, я, конечно, никогда не признаю официально.

Пауза. Я молчала, чувствуя, как сердце колотится быстрее.

— Мы как сказать, объединились против них, за их счет избежали раскола и войн между светлыми. Это было давно. Но ничего не поменялось. 

Слова падали тяжело, и я поняла — Митайя говорит правду. Неудобную. Болезненную. Ту, о которой светлые эльфы предпочитают молчать.

Внутри всё перевернулось. Я поняла, что Великим лесом управляет именно эта женщина. Не царь с его высокомерием и детской обидчивостью. Не царица с её холодной улыбкой. Митайя. Жрица, стоящая в тени, но держащая все нити в руках.

— Мы нуждаемся в вашем торговом пути, принцесса Иштиара, — произнесла она, и в голосе появилась сталь. — Но не только.

Она потянулась к краю стола, подняла что-то тяжёлое — том, огромный, в кожаном переплёте, потёртом и потемневшем от времени. Положила перед мной, и я услышала глухой стук, когда книга легла на дерево.

— У меня для вас подарок, от которого вы вряд ли откажетесь.

Пальцы её скользнули по обложке, открыли книгу, перелистнули несколько страниц. Пергамент шуршал тихо, и я видела, как на страницах появляются рисунки — схемы, планы, карты.

— Узнаёте? — спросила Митайя, и в голосе прозвучала насмешка.

Я наклонилась ближе, всматриваясь, и сердце пропустило удар.

Потом встала.

Планы. Детальные. Подробные. Альдеон. Город тёмных эльфов. Я видела улицы, дома, площади, храмы. Видела укрепления, башни, проходы. И главный храм, конечно. Средоточие силы Тэвиэр.

— Откуда у вас, чёрт возьми, планы Альдеона? — выдохнула я, и голос прозвучал хрипло, недоверчиво.

Внутри всё горело — адреналин вспыхнул, разливаясь по венам горячей волной, и я почувствовала, как руки начинают дрожать.

Митайя усмехнулась.

— Всё приходит в нужный момент. Светлым проще соблазнить тёмных на передачу сведений, проще, чем другим народам.

Она перевернула ещё несколько страниц, и я увидела — храм детально. Огромный. В центре города. С высокими колоннами, арками, украшенными резьбой.

— Вот, смотрите, тут главный храм. Оплот чёрных заклинаний, которые держат в повиновении весь Альдеон. Все. Даже расписание песнопений жриц. От и до. Ваш принц никогда не даст таких сведений. Да вы вряд ли будете настаивать.

Она усмехнулась. Проницательная. Пальцы её постучали по странице.

— А вы ведь хотите его разрушить.

Это не был вопрос. Это было утверждение. Я посмотрела на неё, чувствуя, как внутри поднимается подозрение — холодное, настороженное.

— Стравливаете драконов с дроу? — спросила я тихо, и голос прозвучал осторожно.

Митайя покачала головой, засмеялась.

— Трудно отрицать, что нам куда выгоднее, чтобы тёмные не наступали на ваши и наши земли. А то к светлым-то они совсем беспощадны. Но и вы уже не отвертитесь, Иштиара. Они у вашей границы. Так что, я вам — эти планы, а вы мне — торговый путь, скажем, лет на пять, что скажете?

Пять лет. Немалый срок. Но планы Альдеона… это было невероятно.

Это было то, что могло изменить всё. Дать нам преимущество.

Я усмехнулась, чувствуя, как внутри что-то торжествующе вспыхивает.

— Идёт.

Протянула руку, взяла книгу, чувствуя, как она тяжёлая, холодная под пальцами. Пергамент был гладким, потёртым от времени, и я провела пальцами по страницам, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

Мы вернулись в покои, и тишина, что шла следом, была не просто отсутствием звука — она давила на плечи, тяжёлая, как мокрая ткань.

Дверь закрылась, и Шелтис замер посреди комнаты. Спина прямая.

Руки опущены вдоль тела.

Но пальцы сжимались и разжимались, словно он душил кого-то невидимого.

Он был зол. Я подошла медленно, остановилась перед ним, подняла взгляд. Зелёные глаза смотрели мимо меня, в пустоту, и в них не было ничего — просто выжженная пустыня.

— Почему ты терпел всё это?

Он моргнул, перевёл взгляд на меня, и уголок губ дёрнулся.

— Потому что тебе нужен был проклятый союз. Но это было трудно. Честно, трудно.

Внутри что-то сжалось болезненно. Шелтис признавал слабость. Он, который всегда прятался за насмешками, за язвительностью, за презрительным смехом. Сейчас он стоял передо мной, обнажённый не телом, а душой. Впрочем, тело он тоже обнажил до пояса, и быстро, словно одежда жгла его унижением, напоминала.

Я приблизилась ещё на шаг, почти вплотную. Подняла руку, провела пальцами по его щеке, медленно, ощущая гладкость серой кожи, тепло, исходящее от неё.

— А я тебя оставила на растерзание эльфам. Это ужасно.

Пальцы скользнули по шее, ниже. Я видела, как расширились зрачки, как дыхание участилось. Сначала я потянулась к нему, поцеловала.

Ветер ударил в лицо, когда кости начали ломаться.

Камень под ногами показался шершавым, почти колючим после драконьей шкуры. Я распрямилась медленно, чувствуя, как позвоночник хрустнул в последний раз, и вдохнула полной грудью.

Запах дома.

Сосновая смола. Металл, нагретый солнцем. Ирвейн пах так, как пахнет место, где ты родилась, где твои корни вросли в землю глубже любых деревьев. Я закрыла глаза на мгновение, позволяя себе почувствовать это — облегчение, тёплое, почти сладкое, разливающееся в груди.

Дома.

Наконец-то дома.

— Можешь не волноваться.

Голос Альма вернул меня в реальность. Я открыла глаза, увидела брата — серые глаза смотрели спокойно, почти лениво, но я знала этот взгляд. Знала, что за внешней расслабленностью скрывается острый ум, просчитывающий каждую деталь.

— Всё хорошо. Спокойно. Граница в порядке.

Я кивнула, чувствуя, как напряжение, копившееся последние дни, начало отступать. Граница в порядке. Никто не напал. Ирвейн цел.

Но внутри всё ещё пульсировало что-то тревожное, холодное, не дающее покоя. Том. Проклятый том от Митайи, который лежал в моей сумке тяжёлым грузом. Планы Альдеона. Детальные, подробные, словно кто-то выворачивал наизнанку всю столицу темных и выкладывал её передо мной на блюде.

— Нужно поговорить наедине, — произнесла я, и голос прозвучал тише, чем хотелось. — И Торваса с собой захвати. Сейчас.

Альм приподнял бровь. Любопытство мелькнуло в глазах, смешанное с настороженностью. Кивнул молча. Развернулся, зашагал к лестнице.

Я обернулась резко.

Шелтис стоял на краю площадки, в нескольких шагах, и смотрел на меня так, словно видел насквозь. Зелёные глаза сузились, брови сошлись, губы сжались в тонкую линию. Он чувствовал. Конечно, чувствовал — проклятая метка связывала нас, передавая каждую эмоцию, каждый всплеск тревоги, каждую ложь, которую я пыталась скрыть.

Внутри всё сжалось болезненно.

Я отвела взгляд, махнула рукой стражнику.

— Проводите принца Шелтиса в покои. Пусть отдохнёт после полёта.

Слова вышли ровно, почти безразлично, но я чувствовала, как внутри всё рвётся.

Я отстраняла его.

После Великого леса, после того, как он терпел унижения ради меня, сидел молча, пока эльфы бросали в него свои ядовитые замечания. После того, как я опустилась перед ним на колени, благодаря за терпение.

И вот я оставляю его в стороне.

И тому есть причина. Через метку пульсировала обида — острая, жгучая, смешанная с недоумением и чем-то ещё. Болью. Он не понимал.

Не мог понять, потому что я не объясняла.

Шелтис молчал. Стоял неподвижно, глядя на меня, потом развернулся резко, пошёл за стражником.

Не оглянулся. Потом. Я объясню потом. Если он захочет слушать.

Его толкнули в спину — грубо, без предупреждения, и Шелтис едва удержался на ногах, сделав шаг вперёд. Дверь распахнулась, впуская его в покои, наполненные тёплым светом, отражающимся от красных стен. Он обернулся, встретив взгляд капитана стражи — широкоплечего дракона с каменным лицом.

Второй, все тот же Атер, тихо прошипел:

— Осторожно, Зебт, пока на руке у дроу вон та золотая штучка, принцесса Эш за него голову снимет.

— Дракону? Да дроу?

— За сокровище. Ты не знаком с драконьми артефактами?

Шелтис медленно выпрямился, отряхивая плечи от воображаемой пыли, и усмехнулся — легко, почти весело, словно его не только что не вытолкнули, как мешок с мусором.

— О, какой приём, — произнёс он, и голос прозвучал мягко, обманчиво спокойно. — Сразу видно, что ты дома.

Пауза. Он наклонил голову, изучая капитана с преувеличенным любопытством, и в зелёных глазах мелькнула насмешка.

— В родном Альдеоне меня встречают обычно точно так же.

Он сделал ещё шаг назад, в глубь комнаты, и развёл руками, словно представляясь перед публикой.

— Капитан, вы не брали уроков у Тэвиэр Седьмой? Матушка гордилась бы таким учеником.

Капитан сжал челюсть. Глаза потемнели, в них вспыхнуло что-то опасное, и на мгновение Шелтис подумал, что стражник ударит его. Но капитан удержался, лишь сделав шаг вперёд, нависая над ним.

— Поговори ещё, дроу, — произнёс он холодно, и каждое слово прозвучало как удар кнута. — То, что ты сокровище принцессы, ещё не делает тебя драконом.

Шелтис приподнял бровь, и улыбка стала шире, острее, обнажая зубы.

— О, как мило вы говорите про неравенство, — протянул он, и сарказм сочился из каждого слога, словно яд из клыка змеи. — Определённо, в вас есть что-то от светлого эльфа.

Он отступил ещё на шаг, развернулся, глядя на капитана через плечо.

— Ваш несчастный пленник ни на что, разумеется, не намекает.

Капитан дёрнулся вперёд, но в этот момент что-то серое мелькнуло у ног Шелтиса, проскользнуло между ними, оттолкнулось от пола и взмыло в воздух. Перепончатые крылья развернулись, создавая лёгкий сквозняк, и Доминара приземлилась Шелтису на плечо, обвив шею длинным хвостом.

Мурлыканье — тихое, довольное, почти счастливое.

— Доми, — произнёс он мягко, и голос потерял всю язвительность, став почти нежным. — Спасибо, что навестила.

Капитан скривился, словно увидел что-то отвратительное, развернулся на каблуках и вышел в коридор. Дверь захлопнулась перед носом Шелтиса — резко, с глухим стуком, и он услышал, как снаружи щёлкнул замок.

Пленник.

Снова пленник.

Внутри что-то сжалось болезненно, и Шелтис медленно выдохнул, чувствуя, как усталость навалилась на плечи тяжёлой волной, давя, заставляя опустить голову. Два дня свободы. С Эш.

А теперь — снова за закрытой дверью.

Он обернулся, медленно осматривая покои. Спальня Эш. Красные тона — тёплые, насыщенные, почти огненные, словно сама комната дышала жаром. Потёртые кресла у камина, в котором тлели угли, испуская слабый свет и лёгкое тепло.

Он подошёл к креслу у камина, опустился в него. Мягкая обивка продавилась под весом, и тепло от углей коснулось кожи, разливаясь приятной волной по телу. Доминара прыгнула ему на колени, свернулась клубком, поджав лапки, и мурлыканье стало громче, ритмичнее, успокаивающим.

Шелтис провёл пальцами по мягкой шерсти.

— Доми, — произнёс он тихо, и голос прозвучал устало, почти безразлично. — Хозяйка что-то нас оставила. У неё куда более важные дела.

Доминара подняла голову, посмотрела на него большими глазами, и Шелтис увидел в них что-то понимающее, почти человеческое.

— И судя по метке, она сильно тревожится.

Шелтис закрыл глаза, откинулся на спинку кресла, чувствуя, как напряжение медленно отпускает. Пальцы продолжали гладить Доминару — механически, успокаивающе, — и он слушал тихое потрескивание углей, ровное мурлыканье, чувствуя, как тело расслабляется, погружаясь в дрёму.

Раздался стук в дверь — резкий, громкий, разрывающий тишину.

Шелтис открыл глаза, посмотрел на дверь.

— Господин дроу, можно к вам?

Голос женский, вежливый, почти робкий, и в нём слышалась неуверенность.

Шелтис усмехнулся, и губы изогнулись в насмешливой улыбке.

— О, уже и господин дроу, — пробормотал он себе под нос, и сарказм прозвучал почти ласково. — Какая прекрасная карьерная лестница.

Громче, уже обращаясь к двери:

— Входите.

Дверь открылась медленно, и в покои вошла служанка — молодая, с аккуратно убранными светлыми волосами, в простом тёмном платье. В руках она держала поднос, на котором стояли чашка с чаем, тарелка со сладостями.

Служанка подошла, поставила поднос на столик рядом с креслом, выпрямилась, посмотрела на Шелтиса с лёгкой улыбкой, в которой читалось что-то тёплое, почти материнское. Шелтис откинулся на спинку кресла, глядя на поднос, и усмехнулся.

— О, наша милостивая принцесса позаботилась, чтобы узник не умер от голода ненароком, — произнёс он язвительно.

Служанка нахмурилась.

— Не говорите так, — произнесла она тихо, но твёрдо, и голос прозвучал неожиданно властно. — Её высочество очень о вас заботится. Даже когда злится.

— Я заметил.

Служанка кивнула, посмотрела на чашку.

— Пейте, пока не остыло. На высоте ведь ветрено, а вас несколько часов на высоте несли. Вы замёрзли, наверное.

Забота. Снова забота.

Эш себе не изменяла. Даже когда отстраняла, даже когда прятала его за закрытыми дверями, даже когда молчала и избегала взгляда, она заботилась. Посылала тёплый чай, сладости, тёплые слова через служанку, словно пыталась сказать то, что не могла произнести вслух.

Служанка развернулась, направилась к двери, вышла тихо, закрыв за собой дверь без звука.

Доми взлетела с него, видимо, чтобы дать попить чаю. Это было красиво.

Он еще ни раз не видел, как Доми летает. Тот первый раз у клетки - не в счет.

Было очевидно, что дракотика держит в воздухе магия.

Эш не пришла к нему той ночью.

Шелтис лежал на огромной кровати, утопая в красных шелковых простынях. Смотрел в потолок. Слушал тишину, которая давила сильнее любых оков.

Снаружи — приглушённые звуки ночного замка. Шаги стражи, сменяющей караул. Далёкий смех из кухонь, где слуги ещё допивали вино после смены. Скрип тяжёлых ворот, открывающихся для позднего гостя. Всё это доносилось словно издалека, словно он находился под водой, отрезанный от мира стеной, которую невозможно пробить криком или кулаком.

Но внутри покоев — только тишина.

Через метку пульсировала тревога — холодная, колючая, смешанная с усталостью настолько глубокой, что Шелтис почувствовал её в собственных костях. Вина. Ещё вина, наслаивающаяся на прежнюю. Эш не спала. Где-то в замке она бодрствовала, думала о чём-то, что не давало покоя, мучила себя мыслями, от которых невозможно избавиться даже вином или усталостью.

И не приходила.

Не приходила к нему. Её отсутствие говорило больше любых слов.

Шелтис медленно сел, опустив ноги на холодный каменный пол, провёл рукой по лицу. Пальцы дрожали — едва заметно, но он чувствовал. Записка жгла сознание ярче углей в камине, словно выжженная на сетчатке раскалённым железом. Мы тебя вытащим. Дроу здесь. В замке или совсем рядом, за стенами, в городе, маскируясь среди людей. Готовы забрать его обратно в Альдеон, где Тэвиэр завершит то, что начала.

Где он станет оружием.

Где он убьёт Эш.

Через связь, через метку, которая сейчас пульсировала на запястье, отдаваясь болью в висках.

Горло сжалось так, что дышать стало больно.

Шелтис закрыл глаза, заставляя себя сделать вдох — медленный, глубокий, как учили в Альдеоне, когда боль становилась невыносимой. Ещё один. Бежать. Он должен бежать прямо сейчас, пока есть время, пока Эш не пришла, пока никто не заметил. Подальше от неё. Подальше от дроу. Куда угодно — в пустоши, в дикие земли, на край света, — лишь бы она осталась жива.

Лишь бы Иштиара жила, дышала, смеялась, сражалась, ругалась.

Доминара, свернувшаяся клубочком на краю кровати, тихо мурлыкала во сне. Шелтис посмотрел на неё — чуть что, она дыхнет огнем. Эш, пожалуй, совершила сегодня главную ошибку – не перевела Доми в режим охраны. И сейчас она там, где ее можно обмануть.

Прости, малыш.

Прости меня за это.

Он поднялся, подошёл к зеркалу.

Отражение смотрело на него — бледное лицо, зелёные глаза, в которых не осталось насмешки. Только усталость и решимость, холодная, как лёд Подземья. Запустил пальцы в волосы, нащупал среди серебристых прядей один волос — слишком толстый, слишком плотный, чтобы быть настоящим. Магия дроу. Вытащил его, держа между пальцами, словно драгоценность. Провел от начала до кончика, выдавливая, пока на кончике не блестнула капля — прозрачная, вязкая. Снотворное. Сильное, мгновенного действия.

Рассчитанное на побег.

На возвращение в Альдеон.

На жертву собой, чтобы через связь умерла и Эш.

Но теперь оно понадобится для другого. Для жизни, не для смерти.

Шелтис подошёл к кровати, присел рядом с Доминарой.

Дракотика открыла один глаз — сонно, лениво. Посмотрела на него, довольно мурлыкнула. Потянулась, выгибая спинку, подставляя мордочку. Лизнула Шелтиса в нос — влажным, шершавым языком, как делала всегда.

Шелтис провёл волосом по кончику собственного носа, размазывая каплю снотворного по коже. Доминара лизнула ещё раз, слизывая её, не подозревая ничего. Шелтис погладил мягкую шерсть, чувствуя под ладонью тепло маленького тельца, слушая тихое мурлыканье, которое становилось всё тише.

— Прости, малыш, — прошептал он.

Доминара мурлыкнула в последний раз, зевнула широко — показывая острые зубки, розовый язычок, — и опустила голову на лапы. Глаза закрылись.

Дыхание стало ровным, глубоким.

Заснула.

Я смотрела на свои покои, и внутри разрасталась ярость — холодная, ледяная, пронизывающая насквозь, словно кто-то вонзил клинок между рёбер и медленно поворачивал его, наслаждаясь моей болью.

Рассвет пробивался сквозь высокие окна — розовый, нежный, обманчиво мирный, такой, что хотелось разбить эти проклятые стёкла кулаком, только чтобы перестать видеть этот издевательски спокойный свет. Он падал на разбросанное бельё, на опрокинутый стул, на четырёх стражников у стены — с побитыми лицами, опущенными глазами, с виноватым видом тех, кто облажался по полной и теперь молится всем богам, чтобы их не казнили.

Они бормотали оправдания. Невнятные, сбивчивые, жалкие. О том, как дроу напал внезапно, как они не успели среагировать, как он использовал магию, как они вообще ничего не могли сделать.

Я не слушала.

В ушах стоял звон — высокий, пронзительный. Руки дрожали, и я сжала их в кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Боль помогала сосредоточиться. Не орать. Не превращаться прямо здесь, в покоях, не сжигать всё дотла вместе с этими бесполезными идиотами.

Смотрела на кровать, где Доминара медленно поднималась — шатаясь, еле держась на лапах, словно пьяная. Оглядывалась. Глаза расширились — огромные, перепуганные до предела, не понимающие, что произошло.

— Мяу!

Голос прозвучал жалобно, растерянно, и что-то во мне дрогнуло — тонкая струна, последняя, которая ещё держала меня на грани.

— Вот тебе и мяу, Доми, — голос вышел тихим, но жёстким, как удар клинка о камень. В горле стоял комок, мешающий дышать. — Доверься дроу. А мне говорили, что все они меняются. Такие вот у нас сегодня новости.

Доминара ткнулась мордочкой в мою ладонь,  и что-то во мне окончательно переломилось. Треснуло, как лёд под ногами, и я почувствовала, как внутри всё проваливается в ледяную пустоту.

Он усыпил её. Дракотика, которая доверяла ему, ластилась к нему, спала рядом.

Ушёл, не оглянувшись.

Кейн осматривал стражников молча. Проверял их раны, касался кончиками пальцев ушибов, вздыхал тихо. А ко мне подошел Альм.

— Думаю, он сбежал к своим. Или нет.

— Сложно сказать. Но то, что стража в замке дырявая, это очевидно. Как и то, что я совершила ошибку, ослабив контроль. Убил кого-то?

— Нет, ваше высочество, — стражник сглотнул, не поднимая глаз, и я увидела, как дрогнули его руки. — Применил магию. Очаровал служанку.

Очарование. Магия дроу, против которой почти нет защиты. Он мог использовать её на ком угодно. На слугах. На стражниках. И выйти мог в любой момент. Значит, не хотел.

Так что же случилось, что ему так вдруг захотелось на волю?

— Прекрасно, — я усмехнулась, и усмешка вышла колючей, режущей, полной яда. — То есть, вы отлично видите, капитан, что у нас тут можно сбежать в любое время. А против магии дроу мы вообще бессильны. Какая прелесть. И это всё — на пороге войны с дроу. Просто замечательно. Может, ещё откроем им ворота настежь?

— Эш, — Альм коснулся моего плеча. Прикосновение было тёплым, твёрдым, успокаивающим. В нём читалось предостережение. — Мы имеем дело с первым клинком.

— Он не всесилен, Альм, — я отстранилась, ощущая, как под кожей всё кипит, бурлит, требует выхода. В груди разрастался огонь — буквально, физически, жаркий дыханием дракона, готовый вырваться наружу. — А я ослабила контроль. Итак, если он побежал в лес, он уже в Альдеоне.

— Эш, — Альм шагнул ближе. Голос стал настойчивым, почти умоляющим. — Попробуй почувствовать. Может сработать.

— Серьёзно?

— Магия метки, дорогая. Симбиоз — это не только про общую боль.

Я замерла, глядя на него.

Сердце колотилось так сильно, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Метка на запястье пульсировала — слабо, но ощутимо, отдаваясь тупой болью, как старая рана в непогоду. Эльфийская вязь, серая, почти стальная, мерцающая в утреннем свете.

Через неё я всегда чувствовала эмоции Шелтиса — тревогу, усталость, боль, которая становилась моей собственной. Но могу ли я увидеть больше?

Прикрыла глаза, делая глубокий вдох. Воздух обжёг лёгкие.

Сосредоточилась на метке, на связи между нами. Невидимой, но прочной, как стальная цепь, связывающей нас крепче любых оков. Магия откликнулась — резко, почти болезненно, словно кто-то дёрнул за эту цепь изо всех сил. Я вздрогнула всем телом. Увидела.

Лес.

Но не тот, тёмный альдеонский, где даже днём царил полумрак. Нет. Этот лес был залит светом — яркий, живой, дышащий, с камнями, выступающими из земли, покрытыми мхом, даже со скалами, поросшими лишайником и папоротниками. Моя провинция.

Ирвейн.

Не у своих. Шелтис не побежал к своим.

Почему?

Почему он бежал сюда, а не на границу? Почему не к дроу, которые наверняка ждали его где-то в Альдеоне?

Шелтис бежал. Быстро, бесшумно, словно тень скользит по земле, не оставляя следов. Дыхание не сбивалось — ровное, глубокое, контролируемое. Движения были выверены, отточены годами тренировок в Альдеоне. Он прекрасно понимал, что делает. Куда бежит. Как скрываться. Я смотрела дальше, углубляясь в связь, позволяя магии течь сквозь меня, показывать больше.

Внезапно почувствовала, как он останавливается.

Застывает посреди леса, среди деревьев и скал.

Больше не бежит. Просто стоит. Понял, что бесполезно.

Я чувствовала его слишком хорошо — отчаяние, смешанное с решимостью, горькой, как полынь. Облегчение? Нет. Принятие. Спокойствие того, кто уже принял решение и больше не сомневается.

Я знала, где он.

Видела поляну на краю леса, скалы, поросшие мхом, солнце, пробивающееся сквозь кроны, заливающее всё золотым светом.

«Ну давай, прилетай за мной. От тебя не убежать. Маленький матриарх».

Его мысль пронзила связь, как удар клинка между рёбер — резко, неожиданно, болезненно. Я задохнулась, открывая глаза.

Глаза распахнулись.

Я сорвалась с места без единого слова. Бежала по коридорам замка — мимо удивлённых слуг, которые шарахались в стороны, прижимаясь к стенам, мимо стражи, которая отшатывалась, видя моё лицо. Не знаю, что они прочитали в моих глазах, но явно ничего хорошего. Взлетела по лестнице на башню — перепрыгивая через ступеньки, не чувствуя усталости, не чувствуя ничего, кроме жгучей потребности добраться до него.

Прыгнула с башни, уже трансформируясь.

Кости ломались с хрустом, перестраивались. Плоть текла, как расплавленный воск, меняя форму, растягиваясь, нарастая. Миг.

И я летела над лесами Ирвейна.

Скалы проносились внизу — серые, покрытые изумрудным мхом, пронизанные солнцем, отбрасывающие длинные тени. Деревья клонились под порывами ветра от моих крыльев, листья срывались, кружась в воздухе, как зелёный снег. Красиво. Мирно. Обманчиво, как спокойствие перед бурей.

Увидела его.

Шелтис стоял посреди поляны на краю леса — один, неподвижный, словно вырезанный из камня. Сбросил плащ, отнятый у служанки.

Ждал. Именно ждал, не прятался, не пытался бежать дальше.

Я приземлилась прямо перед ним — тяжело, со всего размаха. От удара земля задрожала,  деревья закачались, ветви заскрипели, листья посыпались вниз, как дождь. Ветер от крыльев поднял пыль, клонил траву, трепал его серебристые волосы.

Шелтис был в дорожной одежде — грубой, простой, тёмной, явно ворованной или выпрошенной где-то на окраине у какого-то бедняги. На щеке виднелась ссадина — красная, свежая, кровь уже запеклась. Кто-то всё-таки достал.

Он не двигался, не пытался бежать дальше, не искал укрытия. Просто стоял, глядя на меня прямо, не отводя взгляд. В зелёных глазах читалось что-то, от чего внутри меня всё сжалось болезненным узлом, перехватило дыхание. Усталость.

 Принятие.

Покорность.

— Отпусти, — произнёс он тихо. Голос вышел хриплым, измотанным до предела, почти сломленным. — Отпусти меня, Эш. Прошу.

Я вместо ответа шагнула вперёд — тяжело, со скрежетом когтей о камни, — протянула чешуйчатую лапу. Огромную, с когтями длиной в ладонь, острыми, как мечи. Схватила его — не слишком сильно, чтобы не раздавить, но и не слабо, чтобы не вырвался. Сжала, чувствуя под когтями тепло его тела.

Взмыла вверх.

Рывок — резкий, мощный, отталкиваясь от земли задними лапами, взмах крыльями, и земля осталась далеко внизу. Деревья превратились в зелёное пятно, поляна — в крошечную прогалину среди леса. Шелтис не сопротивлялся, не кричал, не пытался вырваться, не царапал когти, не бил кулаками. Просто висел в моей лапе, глядя вниз на исчезающий лес, на скалы, становящиеся игрушечными.

Через метку я чувствовала его эмоции — холодные, отрешённые, пугающе спокойные, словно он уже не здесь, словно душа покинула тело.

Принятие.

Полное, абсолютное.

Я приземлилась на башню с Шелтисом в лапе — тяжело, со скрежетом когтей о камень, от которого зубы свело.

Ещё не трансформируясь, всё ещё драконом — огромным, чешуйчатым, дышащим жаром и яростью, — я мягко подтолкнула дроу к стражникам. Те среагировали мгновенно, рванулись вперёд, схватили его, заламывая руки за спину. Грубо. Почти жестоко.

 Профессионально, словно это был не первый клинок королевы Подземья, не самый опасный убийца во всём Альдеоне, а какой-нибудь пьяный дебошир из таверны.

Дроу не сопротивлялся.

Совсем.

Даже не дёрнулся. Просто стоял, опустив голову, серебристые волосы упали на лицо, скрыв глаза. Позволял делать с собой что угодно, будто превратился в безвольную куклу.

Через метку буквально клокотало.

Бурлило. Кипело. Обжигало изнутри, словно кто-то влил в вены расплавленный металл.

Бесполезно. Всё бесполезно. Зачем вообще пытался? Зачем бежал? Всё равно вернут. Всё равно заберут. Всё равно сломают. Всё равно убьют. Всё равно…

Эмоции захлестнули меня волной — тяжёлой, удушающей, ледяной, как вода подземного озера, куда сбрасывают трупы. Я задохнулась — буквально, физически, даже в драконьем теле, огромном и сильном, — почувствовала, как лёгкие сжимаются, как воздух застревает в горле, как сердце пропускает удар.

Давит. На сердце. На рёбра. На всё.

Это было невыносимо.

Словно его отчаяние стало моим собственным. Словно я тонула вместе с ним в этой бездне безнадёжности, холодной и беспросветной.

Я трансформировалась.

Рывком. Резко. Почти панически. Кости ломались с хрустом, складывались обратно, плоть текла, сжималась, принимая человеческую форму.

Холод ударил в кожу мгновенно, и я вздрогнула всем телом, чувствуя, как по рукам побежали мурашки, как соски предательски напряглись под тонкой тканью.

— В клетку, — голос вышел хриплым, низким, но твёрдым, как удар молота о наковальню. Я не смотрела на Шелтиса. Не могла. Боялась, что если посмотрю, то… что? Передумаю? Отпущу его? Дам уйти?

Или схвачу за плечи и потребую объяснений, ответов на вопросы, которые жгут меня изнутри?

Стражники кивнули молча, развернули дроу, повели прочь — через башню, по узкой винтовой лестнице вниз, в мои покои. Шелтис не оглянулся.

Даже не попытался.

Просто шёл, позволяя вести себя, как ведут на казнь приговорённых, смирившихся со своей участью.

Я смотрела ему вслед, чувствуя, как внутри всё сжимается ещё сильнее, переплетается узлом, который невозможно распутать, как в горле встаёт комок размером с кулак, мешающий дышать, говорить, думать нормально.

Что я делаю? Почему мне так плохо? Почему его отчаяние ощущается как моё собственное, почему каждая его эмоция отзывается во мне болью? Почему настолько? Метка усиливается? Но как? Не должна же уже больше.

Альм подбежал ко мне — буквально подбежал, задыхаясь, с взъерошенными волосами, торчащими в разные стороны, с лицом, на котором застыла тревога.

— Эш, — он схватил меня за плечо, пальцы впились болезненно, заставляя обернуться, посмотреть ему в глаза. — Там у Торваса чрезвычайная ситуация. Дроу начали перемещение. Снова. И…

Сердце пропустило удар, провалилось куда-то вниз.

— И? — я выдохнула, чувствуя, как по спине пробежал холодок, поднимая волоски на затылке.

— И один вышел из леса, — Альм сглотнул, глядя мне прямо в глаза, не отводя взгляд. — Тебя требует. Похож на Шелтиса как две капли воды.

Воздух застыл в лёгких.

В животе скрутился узел.

— Только старше, — продолжила я за Альмареля. — Брат. Тэлвир. Интересно, — я усмехнулась. — Это ловушка или нет?

— Говорят, Тэвиэр Седьмая хочет сына назад, — Альм шагнул ближе, почти вплотную, понизив голос ещё сильнее. — Эш, нельзя отдавать Шелтиса. Ваша связь… Это опасно. Мы не знаем, что произойдёт, если ее начнут рвать руками жрицы. Или использовать.

Я кивнула.

Чем дальше, тем интереснее было. Как дракон, впрочем, я немного успокоилась. Сокровище тут. Сокровище мое. В относительной безопасности, за крепостными стенами.

Через метку всё ещё пульсировало отчаяние Шелтиса — тяжёлое, удушающее, такое, что хотелось кричать до хрипоты, бить кулаками в стену, пока костяшки не разобьются в кровь. Если дроу начнут манипулировать связью… Я не знала, что произойдёт. Никто не знал. Симбиоз между драконом и дроу — такого ещё не было. Никогда. Ни в одной летописи. Ни в одной легенде.

Но я точно знала одно, чувствовала это каждой клеткой — это будет больно.

Невыносимо больно.

Для нас обоих.

— Я пойду, — произнесла я тихо, выпрямляясь, расправляя плечи. Холод с кожи ушёл, сменившись жаром — внутренним, разгорающимся в груди, растекающимся по венам. — Посмотрю, что им нужно.

Альм кивнул, но в серых глазах, таких похожих на мои, застыла тревога. Я пошла на стену, к генералу Торвасу — быстро, чеканя шаг, чувствуя, как напряжение растекается по мышцам, готовит тело к бою, к опасности, к чему угодно.

Я отперла клетку дрожащими пальцами — ключ звякнул о металл, замок щёлкнул глухо, и дверца распахнулась, словно приглашая войти в неизвестность.

Шагнула внутрь, едва переступив порог, и тут же оказалась подхвачена руками дроу — сильными, уверенными, он обнял так, будто боялся, что я исчезну.

Он целовал меня жадно, беспорядочно, неистово.

Губы накрыли мои — горячие, настойчивые, почти грубые, лишённые былой осторожности.

Язык проник в рот, требовательно, не спрашивая разрешения, и я задохнулась от напора, от внезапности, от волны ощущений, накрывшей меня с головой.

Он целовал так, будто умирал от желания. Будто всё, что он сказал минуту назад, прорвало плотину, за которой скрывались эмоции, желания, потребность, сдерживаемая слишком долго.

Шелтис молчал невыносимо долго.

Молчал так, что тишина между нами становилась осязаемой субстанцией, сгущалась, наполняла пространство клетки тяжестью невысказанного.

Я лежала рядом с ним, чувствуя, как его рука на моём бедре превратилась в безжизненный груз — пальцы застыли, утратили теплоту, словно он сам ушёл куда-то далеко, в те места памяти, куда никто посторонний не имел права заглядывать.

Через метку хлынуло нечто тёмное. Холодное. Болезненное. Похожее на открытую рану, в которую сыпали соль.

Наконец он заговорил, и голос его звучал отстранённо, будто принадлежал не ему, а призраку из прошлого:

— У Тэвиэр Седьмой был наложник.

Пауза. Слишком долгая. Слишком значимая.

— Светлый эльф. Вообще, в Альдеоне светлых уничтожают. Ненависть между расами не просто глубока — она священна. Её передают детям с молоком матери, вплетают в колыбельные, вырезают на надгробных плитах. Но между ними вспыхнуло что-то такое…

Я взлетела по винтовой лестнице башни, перепрыгивая через две ступени разом, цепляясь ладонями за шершавый камень стен, чтобы не потерять равновесие на крутых поворотах. Лёгкие горели, воздух хрипел в груди, сердце колотилось так отчаянно, будто пыталось выбраться наружу сквозь рёбра.

Босые ступни скользили по холодному камню, оставляя влажные следы — пот или кровь, не знаю, не важно.

Альм стоял у длинного стола, заваленного склянками, пергаментами, странными приборами из стекла и металла. Над ним вился лиловый дым, исходящий от колбы, в которой кипело нечто переливающееся всеми оттенками фиолетового. Брат обернулся, вскинул брови удивлённо, открыл рот, чтобы сказать нечто ироничное — как всегда.

Я не дала ему шанса.

— Альм, — выдохнула я, хватая ртом воздух, чувствуя, как в боку колет острой иглой. — Теоретически… если связь — симбиоз… то если умрёт Шелтис… я тоже?

Слова вырвались сбивчиво, но смысл достиг цели. Альм резко выпрямился, отставил колбу в сторону, вытер руки о фартук, испачканный какими-то разноцветными пятнами.

— Эш, — начал он медленно, и в голосе зазвучала та интонация, которую я ненавидела — осторожная, взвешенная, та, что предвещает плохие новости. — Я как раз хотел с тобой поговорить об этом.

Желудок упал вниз, провалился куда-то в пустоту.

— Боюсь, что ваш симбиоз в этом смысле — как раз часть связи искусственной, — продолжил он, делая шаг ко мне, глядя прямо в глаза. — То, что надо порвать. Магия дроу создала этот резонанс, сплела вас воедино, но она же может… убить тебя, если он умрёт первым. Это ловушка, Эш. Красивая, совершенная ловушка.

Что-то треснуло внутри.

Не сломалось — треснуло, пошло паутинкой мелких разломов, готовых превратиться в пропасть. Я почувствовала, как лицо начинает гореть, как глаза жгут невыносимо, как зрение размывается. Слёзы. Проклятые слёзы, которые я всегда презирала, которые считала уделом слабых.

Но я не могла их остановить.

Они полились — горячие, беспощадные, размывая мир вокруг в расплывчатые контуры. Я закрыла лицо ладонями, пытаясь спрятать их, спрятать свою слабость, но тело предало меня — плечи затряслись, дыхание сбилось на рваные всхлипы.

Альм подошёл, обнял меня — осторожно, нежно, как обнимал в детстве, когда я падала с лошади или срывалась с тренировочного каната.

Сильные руки сомкнулись вокруг моих плеч, притянули к широкой груди, и я прижалась к нему, уткнувшись лбом ему в ключицу, чувствуя запах лаванды и серы, исходящий от его одежды.

— Ну что с тобой, — пробормотал он, поглаживая по спине успокаивающими движениями. — Мы разорвём связь, и всё будет хорошо. Всё нормально, Эш. Это просто магия дроу. Мы справимся. Ты же знаешь.

Я слушала его голос — размеренный, уверенный, обещающий безопасность. Но в голове уже складывалась другая картина.

Шелтис пришёл в мою жизнь с одной целью — убить меня. Проникнуть, очаровать, связать, а потом уничтожить.

Его отца сварили заживо. Его мать ненавидит его, потому что он напоминает ей о предательстве, о боли, о том, как она слушала крики любимого. Тэвиэр Седьмая готовит жертвоприношение — масштабное, чудовищное, требующее крови. И эта кровь будет его кровью.

Если я ничего не сделаю, Шелтис умрёт.

А вместе с ним умру и я.

Но даже не это имело значение. Чудовищный вывернутый матриархат дроу. Мне нужно, просто до крови необходимо со всем этим покончить.

Я сгорю, хорошо. Цена известна.

Пусть зло остановится на мне.

Альм повел меня в библиотеку, долго объяснял про ритуалы, про сроки, про привязку и связи, а еще про иерархию дроу. Я услышала, что хотела - дроу можно освободить, не обязательно уничтожать.

Когда Альм в очередной раз обнял меня, чтобы утешить, я оттолкнула его.

— Нет, — сказала я твёрдо, вытирая слёзы тыльной стороной ладони, чувствуя, как внутри что-то твердеет, превращается в непробиваемую решимость. — Позови генерала Торваса. Немедленно.

Альм моргнул растерянно.

— Что?

— Мы готовим нападение на Альдеон, — произнесла я чётко, жёстко, глядя брату прямо в глаза. — Причина весомая. Очень весомая.

Альм смотрел на меня долго, изучающе, пытаясь прочитать что-то в моём лице. Затем медленно кивнул.

— Хорошо, — выдохнул он. — Надеюсь, ты знаешь, что делаешь.

Я не ответила. Потому что не знала. Совершенно не знала.

Возле стены царила тишина — не обычная, а гнетущая, словно мир замер в ожидании чего-то непоправимого.

Я стояла на узкой поляне перед лесом, на самой границе между землями драконов и дроу, чувствуя, как кожаные доспехи облегают тело — знакомо, почти интимно. Каждый ремешок затянут до привычной плотности, каждая пряжка на своём месте. Руки покоились на рукоятях парных клинков, пальцы слегка подрагивали.

Внутри была пустота. Холодная, выжженная дотла пустота, заполнявшая грудную клетку так, что дышать становилось больно.

Я ждала.

Секунды тянулись, превращаясь в вечность. Сердце отбивало размеренный ритм — медленный, глубокий, почти гипнотический. Ветер стих. Птицы умолкли. Даже шелест листвы затих, будто деревья боялись нарушить хрупкое равновесие момента.

Наконец боковая дверь крепости скрипнула, распахиваясь медленно.

Шелтиса вывели двое стражников — молча, осторожно, словно вели пленника на казнь. Или освобождали узника, не веря в реальность происходящего. Они отступили, как я и просила, растворились в тенях стен, оставив нас вдвоём на поляне.

Он был в доспехах.

Тех самых, что у него отобрали в первый день. Доспехи сидели на нём по-прежнему идеально, подчёркивая каждую линию, каждый изгиб совершенного тела. Серая кожа казалась серебристой в слабом свете. Зелёные глаза нашли мои, и в них читалось непонимание.

— Принцесса, — произнёс он медленно, голос звучал осторожно, словно он пытался разгадать загадку. — Что происходит?

Я выпрямилась, расправила плечи, подняла подбородок.

— Помнится, вы выиграли схватку, Шелтис, — сказала я ровно, жёстко, чеканя каждое слово. — Я вам её отдаю.

Он замер. Встал спиной к Альдеону и лесу — совсем как тогда, во время нашего поединка, когда наложил на меня метку, связал наши судьбы воедино. Не двигался. Смотрел на меня так, будто видел призрака.

— Эш, — голос стал тише, почти шёпотом. — Что ты делаешь?

Я не ответила.

Подошла к нему медленно, размеренно, чувствуя, как каждый шаг отдаётся в груди глухим ударом.

Достала из-за спины пояс с ножнами — его пояс, его оружие, те самые парные клинки, которыми он владел виртуозно. Протянула ему, и когда он не взял, сама обвела пояс вокруг его талии, застегнула пряжку. Пальцы дрожали — предательски дрожали, — пока я ощущала тепло его тела.

Отступила на шаг. Встала в боевую стойку — ноги на ширине плеч, вес распределён равномерно, клинки в руках.

— Давай, Шел, — произнесла я тихо, глядя ему прямо в глаза. — Кто из нас сильнее.

Он не двигался.

Стоял как вкопанный, глядя на меня с таким выражением лица, будто я вонзила ему клинок прямо в сердце.

— Нет, — выдохнул он.  — Я не буду. Я не могу. Это слишком изощрённая пытка, Эш. То, что я рассказал тебе про мать… как она стояла и слушала… я не сделаю того же. Я не могу. Не надо. Прошу тебя.

Что-то сжалось в груди болезненно, резко.

Я улыбнулась — кривой, дрожащей улыбкой, чувствуя, как глаза начинают жечь, как слёзы подступают к горлу комом. Убрала мечи обратно в ножны медленно, демонстративно.

— Тогда позволь мне, — сказала я тихо.

Достала из-за пояса небольшой нож — охотничий, с острым лезвием, отточенным до бритвенной остроты. Подошла к Шелтису, взяла его руку в свою — большую, тёплую, дрожащую. Перевернула ладонью вверх. Приложила лезвие к коже.

И провела.

Быстро, точно, глубоко.

Кровь выступила мгновенно — тёмная, почти чёрная в утреннем свете, потекла по линиям ладони, капая на землю.

— Оп, — произнесла я легко, почти весело, показывая ему свою руку.

Точно такой же порез. Свежий, кровоточащий, зеркальное отражение его раны. Шелтис отшатнулся, вырвал руку из моей, смотрел на меня с ужасом.

Главный храм Альдеона встретил Шелтиса тишиной — глубокой, торжественной, пропитанной запахом воска и благовоний.

Своды взмывали вверх, теряясь в темноте, колонны уходили к потолку бесконечными рядами, а сотни свечей отбрасывали на стены причудливые тени, заставляя камень словно дышать в полумраке. Величие этого места давило на плечи, впивалось в сознание, напоминало о незыблемости древних традиций.

Шелтис шёл по центральному проходу размеренно, слыша, как шаги отдаются гулким эхом под высокими арками.

Каждый удар подошвы по мраморному полу казался ударом молота по наковальне. В висках пульсировала кровь, в груди горел огонь, дыхание сбивалось, хотя путь от границы до храма он преодолел за рекордное время — почти бегом, не позволяя себе остановиться, не позволяя себе думать.

Почему Эш отпустила?

Неведомо.

В голове билась одна-единственная фраза, словно заклинание, словно молитва, которую он повторял с каждым шагом, с каждым вдохом: «Моя принцесса будет жить».

Больше ничего не имело значения.

Ни боль, что разрывала грудную клетку изнутри. Ни отчаяние, что захлёстывало через метку волнами, грозя утопить в холодной бездне. Ни страх перед тем, что ждало впереди. Только эта фраза. Только эта цель.

Тэвиэр была в храме. Не в тронном зале, нет. Она его ждала — величественная, неподвижная, словно изваяние из чёрного мрамора. Длинные белые волосы ниспадали на плечи, глаза горели в полумраке холодным пламенем, лицо оставалось бесстрастным, но в уголках губ таилась едва заметная улыбка. Улыбка победителя.

Шелтис остановился перед ней, опустился на одно колено, склонил голову. Жест покорности. Жест признания. Жест сына, вернувшегося домой.

Я парила над Альдеоном и видела теперь сама -  мрачное, давящее величие главного города, распростёртого подо мной словно чёрная язва на теле земли.

Он не сиял. Не блистал.

Альдеон был тёмным — серым, почти чёрным, построенным из базальта и обсидиана, камня, впитавшего в себя столетия подземной жизни и не желавшего отпускать эту тьму даже под солнцем.

Улицы петляли лабиринтами, уходили вглубь квартала, скрывались под арками и сводами.

Сады существовали, но растения в них казались неправильными — листва слишком тёмная, почти чёрная, цветы крупные, мясистые, источающие приторный, удушающий запах, долетавший даже на такую высоту.

Храмы вздымались над городом чёрными иглами — острыми, беспощадными, украшенными витражами цвета запёкшейся крови.

Красота здесь была. Но красота хищника, готового разорвать горло. Красота тюрьмы, построенной для того, чтобы никто не ушёл. Красота кошмара, материализовавшегося в камне.

Шелтис стоял на холодном мраморе, и кровь стекала по его груди медленными струйками — тёплыми, липкими, оставляла алые следы на сером камне под ногами.

Первый порез пересекал грудь, рассекал кожу ровной линией, и боль пульсировала в ране острыми волнами, разливалась по телу жаром. Второй полоснул по плечу — глубже, и теперь рука онемела, пальцы покалывало, словно тысячи иголок впивались в кожу изнутри.

Тэвиэр Седьмая держала ритуальный клинок в руке — длинный, тонкий, с лезвием цвета полированного обсидиана, на котором отражался свет факелов.

Королева дроу. Его мать. Она провела лезвием по его телу дважды — медленно, методично, словно вырезала узор на куске мрамора.

Жрицы окружали их плотным кольцом — высокие фигуры в тёмных одеяниях, с капюшонами, скрывающими лица в тени.

Их губы шевелились непрерывно, выкрикивая заклинания на древнем языке, слова сплетались в воздухе тугими нитями магии, опутывали зал невидимой паутиной, создавали барьер, через который не проникнуть ни одной душе. Воздух был густым от благовоний — приторных, удушающих, царапающих горло при каждом вдохе.

Шелтис смотрел на мать и думал об Эш.

Сейчас она там, в Ирвейне, в своём замке, на стенах собственной провинции.

В безопасности — насколько это вообще возможно сейчас. Под доспехами у неё кровь. Вряд ли она сняла доспехи. Больно, наверное. Очень больно. Он представлял, как она стоит там, вцепившись в зубцы стены, бледная, с искажённым от боли лицом, как целители суетятся вокруг, не понимая, откуда раны, почему кровь течёт из невидимых порезов.

Кейн должен быть рядом с ней. Обязан быть. Старик справится.

Дополнительный целитель.

Альм приведет. Все хорошо.

Просто не больше трех порезов. Не больше.

Ему самому казалось, что не больно вовсе.

Он повторял это про себя, как заклинание, как мантру, которая должна была помочь продержаться. Не больно.

Совсем не больно. Просто кожу режут. Просто мышцы рассекают. Ничего особенного. Он терпел и не такое. Но главное было не в том, чтобы терпеть.

Главное — отвлечь мать. Заставить её подойти ближе. Настолько близко, чтобы он смог схватить её, прежде чем жрицы успеют среагировать.

Тэвиэр стояла в двух шагах от него, разглядывая порезы с холодным любопытством, словно оценивала собственную работу. Клинок в её руке блестел, покрытый тонкой плёнкой его крови, и капли срывались с острия, падали на мрамор тихими всплесками.

— Ты сделал не только то, что нужно, но и сверх того, я вижу. Твой браслет, знак сокровища принцессы. Артефакт ее прабабки. Она рассказывала? Про великую любовь великой Киаран. И про то, как та чуть все не потеряла... Значит, Эш верила тебе. Какая наивная. Может быть, даже любила?

Шелтис усмехнулся.

Золотой браслет залило кровью. Давно.

— Да, королева. Возможно.

— Третий, — произнесла она негромко, и голос её был ровным, почти скучающим.

Шелтис кивнул, сжимая зубы так сильно, что в челюстях вспыхнула тупая боль. Он не отводил взгляда от её лица, ловил каждое движение, каждый жест, рассчитывая расстояние. Ещё шаг. Ей нужно сделать ещё один шаг.

Тэвиэр шагнула вперёд.

Достаточно близко.

Клинок поднялся — медленно, неумолимо, отражая свет холодным блеском, — и полоснул по его левому боку.

Боль взорвалась белой вспышкой, затопила сознание, выжгла все мысли разом. Порез шёл от рёбер до бедра — длинный. Кровь хлынула сильнее, залила бок горячей волной, потекла вниз по ноге, капала на мрамор частыми каплями.

В горле застрял крик, рвался наружу, царапал связки, но Шелтис сдержал его, зажав губами так сильно, что почувствовал металлический привкус собственной крови.

Тэвиэр отступила на полшага, наблюдая за ним. Отступила, но не очень много.

Потому что три пореза, много крови.

Ослаблен, да?

В храм вбежали десятки дроу — стремительным потоком, с оружием в руках, с криками на губах, заполняя пространство грохотом шагов и звоном металла.

Впереди мчался Тэлвир. Тот, кто задумал невозможное — поднять руку на собственную мать, свергнуть королеву, разрушить матриархат, существовавший тысячелетиями.

— За мной! — рявкнул Тэлвир, и воины хлынули в храм волной, разливаясь по залу, окружая жриц, отрезая пути к отступлению.

Шелтис развернулся к ним, сжимая клинки в руках крепче, чувствуя, как пальцы онемели от напряжения, как кровь течёт по боку горячими струйками, капает на мрамор.

Раны пульсировали болью — острой, жгучей, разливающейся по телу волнами, — но он стоял, держась на одной силе воли, на ярости, которая не давала упасть, не давала сдаться.

Тэвиэр поднялась с колен — медленно, придерживаясь рукой за горло, где пальцы Шелтиса оставили тёмные отметины на серой коже. Алые глаза горели яростью, губы искривились в оскале, обнажая острые зубы.

— Предатели, — выдохнула она хрипло, и голос прозвучал как проклятие. — Все вы — предатели.

Руки её вспыхнули магией — тёмной, клубящейся, пульсирующей энергией, которая заполнила воздух треском и запахом озона. Заклинание сорвалось с губ на древнем языке, слова хлестнули по залу кнутом, и из её ладоней вырвались потоки тьмы — извивающиеся, живые, смертоносные.

Шелтис отпрыгнул в сторону, почувствовав, как магия прошла в сантиметре от его плеча, как воздух раскалился от её прикосновения. Клинки запели в его руках — он двигался инстинктивно, отработанными движениями, наработанными годами тренировок, годами боёв.

Первый клинок королевы. Лучший из лучших, несмотря на раны, на кровь, на боль, которая разрывала тело изнутри.

Ближайшая жрица бросилась к нему с заклинанием на губах, руки её светились красным, но Шелтис развернулся, перехватил клинок и полоснул по горлу — быстро, точно, без колебаний. Кровь брызнула фонтаном, залила его руку тёплыми брызгами, и жрица упала, хватаясь за разорванную шею, захлёбываясь собственной кровью.

Вторая атаковала сбоку, выкрикивая проклятие, но он пригнулся под её рукой, провёл клинком по животу — длинный, глубокий порез, — и она рухнула на колени с криком, зажимая руками рану, из которой вываливались внутренности.

Тэвиэр швырнула в него новое заклинание — чёрный сгусток энергии, пульсирующий, воющий, — и Шелтис отбросил его клинком, почувствовав, как вибрация прошла по руке до самого плеча, как пальцы свело судорогой от отдачи.

— Ты думаешь, можешь убить меня? — выкрикнула королева, шагая вперёд, окружённая аурой тёмной магии, которая клубилась вокруг неё, как живое существо. — Я родила тебя! Я сделала тебя тем, кто ты есть!

Он шагнул вперёд, скользя по залу тенью, двигаясь быстрее, чем она могла проследить, — обошёл сбоку, нанёс удар по рёбрам, но она отклонилась, выставила магический барьер, и клинок ударился об него с лязгом, отскочил, чуть не вырвавшись из руки.

Вокруг бушевала бойня.

Воины Тэлвира рубили жриц — те защищались заклинаниями, кидали огонь и молнии, но их было слишком мало против десятков обученных бойцов. Кровь заливала мрамор храма, тела падали одно за другим, крики и стоны смешивались с грохотом оружия, с треском магии, с воем умирающих.

Шелтис атаковал снова — быстрой связкой ударов, отработанной до совершенства, каждое движение точное, смертоносное. Тэвиэр отступала, кидая заклинания одно за другим, но он уклонялся, подныривал, отбивал магию клинками, приближался всё ближе, сокращая расстояние между ними.

Третья жрица попыталась атаковать его со спины, но он почувствовал её присутствие, развернулся на пятке и полоснул по лицу — клинок прошёл через глаз, через череп, и она упала мёртвой, даже не успев вскрикнуть.

Ноги его подкашивались, мир плыл перед глазами, боль заполняла всё тело, пульсировала в ранах, в груди, в голове. Шелтис едва стоял на ногах, держался только на одной ярости, на одном желании — убить её, закончить это.

Тэвиэр швырнула в него последнее заклинание — мощное, разрушительное, вырывающее из её рук всю оставшуюся силу.

Шелтис не уклонился.

Принял удар на себя — магия врезалась в грудь, швырнула назад, и он пролетел несколько метров, ударился спиной о колонну так сильно, что в рёбрах что-то хрустнуло. Боль взорвалась ослепительной вспышкой, выжгла всё остальное, и он упал на колени, давясь кровью, которая хлынула горлом, заполнила рот металлическим привкусом.

Но не выпустил клинки.

Тэвиэр подошла ближе — медленно, тяжело дыша, опираясь на стену, израсходовав слишком много сил, слишком много магии. Руки её дрожали, лицо побледнело до цвета старого пергамента, губы посинели.

— Ты не сможешь, — выдохнула она хрипло, глядя на него сверху вниз. — Ты слишком слаб.

Шелтис поднял голову, встретился с ней взглядом — зелёные глаза смотрели в алые, и в них горело пламя, которое не могло погаснуть.

— Посмотрим.

Он рванулся вперёд — последним усилием, последним рывком, используя всё, что осталось, — вонзил клинок в её живот, под рёбра, вверх.

Тэвиэр ахнула — коротко, удивлённо, глядя на него широко распахнутыми глазами.

Шелтис провернул клинок, чувствуя, как тёплая кровь хлынула на руку, как тело матери обмякло, повисло на лезвии.

— Я достаточно силён, — прошептал он, глядя ей в лицо, видя, как жизнь утекает из алых глаз, как они тускнеют, теряют блеск. — Ведь меня воспитала ты.

Он выдернул клинок, и Тэвиэр упала — медленно, как подкошенное дерево, рухнула на мрамор с глухим стуком. В этот момент двери храма распахнулись снова. С грохотом, от которого задрожали стены.

Вбежала вторая волна дроу — десятки воинов, с искажёнными ужасом лицами, с криками на губах.

— Драконы! — выкрикнул один из них, задыхаясь, хватаясь за дверной косяк. — Драконы атакуют город! Они никогда… никогда не нападали! Что происходит?!

Голоса смешались в хаос — крики, вопросы, паника, разливающаяся по храму волной. Шелтис не слышал их.

Он опустился на колени рядом с матерью, чувствуя, как силы покидают его, как ноги отказываются держать. Клинки выпали из рук, звякнули о мрамор. Кровь текла из его ран ручьями, заливала пол вокруг, смешивалась с кровью Тэвиэр, образуя тёмную лужу. Он протянул руки, поднял её — осторожно, почти нежно, — прижал к груди, чувствуя, как её дыхание становится всё слабее, всё реже.

— Теперь можно, да? — прошептал Шелтис, глядя в её лицо, видя, как губы дрожат, пытаются что-то сказать. — Признаться в слабости.

Он наклонился ближе, чувствуя, как слёзы жгут глаза, как горло сжимается от слов, которые никогда не произносил вслух.

— Я люблю тебя, мам. — Голос сорвался, прозвучал хрипло, почти беззвучно. — Ты — чудовище. Но я тебя люблю.

 Тэвиэр посмотрела на него — долгим взглядом, в котором мелькнуло что-то похожее на удивление, на непонимание.

А потом рассмеялась.

Хрипло, булькающе, захлёбываясь кровью, которая текла из губ.

— Ты идиот, Шелтис, — выдохнула она, и в алых глазах вспыхнул последний огонёк насмешки. — Любовь — ничто.

Голова её откинулась назад.

Глаза остановились, глядя в пустоту.

Дыхание прекратилось.

Боль разрывала меня на части.

Я стояла между Кейном и Альмом, чувствуя, как по телу текут ручейки крови, как под доспехами кожа горит огнём, словно кто-то водит по ней раскалённым лезвием.

Человеческая форма — хрупкая, уязвимая, слабая — едва держала меня на ногах. Колени дрожали, мир плыл перед глазами размытым пятном, и только руки Кейна на моих плечах не давали упасть прямо здесь, на камни разрушенного города.

— Эш, — голос целителя звучал напряжённо, обеспокоенно, он вливал в меня магию непрерывным потоком, я чувствовала её тепло, разливающееся под кожей, пытающееся залечить раны. — Держись. Держись, принцесса.

Но раны затягивались медленно. Слишком медленно.

— Это связь, ваше высочество, — выдохнул Кейн хрипло, и я услышала в его голосе бессилие, отчаяние. — Пока она существует, я не могу… ничего не могу сделать. Твои раны — это его раны. Пока он истекает кровью, ты будешь истекать тоже.

Альм схватил меня за руку — крепко, почти больно, пальцы впились в запястье.

— Эш, не смей, — он говорил быстро, отрывисто, глядя мне прямо в глаза серыми глазами, такими же, как мои. — Не смей идти туда. Ты едва стоишь на ногах. Ты умрёшь, если…

Я вырвала руку, качнулась, почувствовала, как Кейн подхватил меня, не дал упасть.

— Должна, — выдавила я, делая шаг вперёд, ещё один, чувствуя, как ноги подкашиваются, как в боку вспыхивает новая волна боли. — Должна… убить эту чёртову королеву…

Каждый шаг давался с трудом.

Город вокруг горел — пламя взметалось к небу яркими столпами, дым клубился над руинами, заполнял воздух едким запахом гари и крови.

Я шла через этот ад — спотыкаясь, хватаясь за стены, оставляя кровавые следы на камне, — и Альм шёл рядом, придерживая меня, когда я падала, а Кейн не отставал ни на шаг, продолжая вливать целительную магию, которая почти не помогала.

Храм возвышался впереди — огромное чёрное здание, украшенное резьбой и статуями тёмных богинь. Двери были распахнуты, из них валил дым, слышались крики, лязг оружия, треск магии. Я ускорила шаг, почти побежала, игнорируя боль, игнорируя кровь, игнорируя голос брата, кричащего мне вслед.

И вдруг поняла.

Поняла, что больше не чувствую Шелтиса. Метка на запястье — та, что пульсировала болью все эти часы, жгла кожу огнём, передавала каждый его порез в моё тело — замолчала.

Просто исчезла.

Будто оборвалась нить, связывающая нас, будто что-то внутри меня оборвалось, оставив после себя зияющую пустоту. И это могло значить, что он…

— Нет, — прошептала я, замирая на месте, глядя на запястье широко распахнутыми глазами. — Нет-нет. Нет!

Пальцы дрожали, когда я расстегнула наруч — торопливо, неловко, роняя застёжки на камни. Кожа под ним была чистой. Абсолютно чистой. Ни следа эльфийской вязи, ни намёка на серебристые линии, которые вились вокруг запястья.

Связь исчезла.

А вместе с ней — и Шелтис. Я не чувствовала его. Совсем. Ни его боли, ни ярости, ни даже присутствия где-то там, в глубине храма.

Пустота внутри груди разрасталась, заполняла собой всё, выталкивала воздух из лёгких, не давала дышать. Рык сорвался с моих губ — низкий, звериный, полный ярости и отчаяния.

Магия вспыхнула внутри меня — тёмная, дикая, неконтролируемая. Тело изменилось, кости хрустнули, мышцы разрослись, кожа покрылась чешуёй. Полуформа — не полностью дракон, но уже не человек. Когти выросли на руках, острые, длинные, смертоносные. Клыки прорезали дёсны, заполнили рот, и я почувствовала вкус крови на языке.

Я оттолкнула Альма. Оттолкнула Кейна, не слушая его криков, не обращая внимания на протянутые руки.

Рванулась к храму.

Жрицы бросились ко мне из тени колонн — в тёмных одеяниях, с заклинаниями на губах, с магией, пылающей в ладонях. Я не замедлилась. Врезалась в первую, разорвала горло когтями одним движением, кровь брызнула мне в лицо горячими каплями. Вторая попыталась атаковать сбоку — я схватила её за шею, сжала, услышала хруст ломающихся позвонков, отбросила тело в сторону.

Третья. Четвёртая. Пятая.

Я шла через них, как через высокую траву, разрывая, ломая, убивая, не останавливаясь ни на секунду, не чувствуя ничего, кроме ярости, которая жгла изнутри ярче любого пламени.

Двери главного зала храма возвышались передо мной — массивные, резные, закрытые.

Я ударила в них плечом со всей силы.

Створки вылетели внутрь с оглушительным грохотом, разлетелись в стороны, ударились о стены, треснули, посыпались обломками.

Зал открылся передо мной.

Я проснулась от голосов.

Белый потолок плыл над головой размытым пятном, медленно обретая чёткость, проявляясь деталь за деталью — лепнина, тонкие узоры по краям. Красные покрывала укутывали меня тяжёлой тканью, мягкие подушки под головой пахли чем-то домашним, знакомым до боли. Моя спальня. Ирвейн. Замок.

Как я здесь оказалась?

Память возвращалась обрывками — храм, кровь на мраморе, Шелтис на коленях, обнимающий труп собственной матери, его рука на моей щеке, его слова, прозвучавшие как последнее прощание.

— Нет, Ферди, я не дам их разделять! — голос Альмареля ударил по ушам резко, почти истерично, совершенно не похожий на его обычную сдержанность. Брат говорил быстро, отрывисто. — Ты не понимаешь! Их нельзя разделять!

— Послушай, успокойся, — голос Фердинанда прозвучал усталым, терпеливым, таким, каким он всегда говорил, когда пытался утихомирить младших братьев. — Ты мне про свою связь все уши пожужжал уже. Они справятся. Верховный в них столько сил влил, что им хватит на неделю вперёд.

— Ферди, она сумасшедшая, — в голосе Альма прорезались слёзы. — Пошла за ним туда. Говорит, сжечь Альдеон. Какой к чёрту Альдеон! Это за ним, я только потом понял. Она ведь думала, он её предал. И всё равно пошла.

Тишина повисла в воздухе — тяжёлая, наполненная невысказанным.

— Ты бы тоже пошёл, — произнёс Фердинанд негромко, и в голосе прозвучало понимание, какое-то глубокое, выстраданное. — Сокровище, Альм… не объяснить словами. Найдёшь своё, поймёшь.

Знакомая рука коснулась моего лба — тёплая, большая, с мозолями от рукояти меча. Пальцы скользнули по вискам, убрали прилипшие к коже волосы. Я застонала — тихо, почти беззвучно, чувствуя, как тело болит, каждая мышца ноет, словно меня пропустили через жернова.

— Ну вот видишь, просыпается, — голос Фердинанда прозвучал с облегчением, и я почувствовала, как его рука сжала мою ладонь — крепко, по-братски.

Я открыла глаза — медленно, с трудом, веки казались тяжёлыми, словно налитыми свинцом. Над моей головой склонилось лицо старшего брата — знакомые черты, серые глаза, такие же, как у меня, тёмные волосы, тронутые первой сединой у висков. Он улыбался, хотя было видно, что устал — круги под глазами, бледность, напряжение в уголках губ.

— Ну что, безумная ты наша, как дела? — спросил он с усмешкой. — Ты в курсе, что заставила братца-мага вынести вас с поля боя? Альм никогда не отличался любовью к приключениям, между прочим.

Горло пересохло, язык прилип к нёбу, слова застряли где-то глубоко внутри.

— Ферди? А… Шел?

Фердинанд улыбнулся шире, кивнул куда-то в сторону.

— А ты повернись.

Я повернула голову, преодолевая сопротивление затёкших мышц шеи, чувствуя, как в позвоночнике что-то хрустнуло.

Шелтис лежал рядом.

На той же кровати, под теми же красными покрывалами, всего в нескольких сантиметрах от меня.

Перевязанный — белые бинты обвивали его грудь, плечи, живот, кое-где проступали тёмные пятна крови. Бледный — серая кожа казалась почти белой, губы потрескались, под закрытыми веками проступали тёмные круги. Но он дышал. Грудь поднималась и опускалась ровно, размеренно, и рука его — тёплая, живая — сжимала мою ладонь.

Запястье его было совершенно чистым — никаких меток. Только драконье золото. Знак избранника.

Он без сознания, но живой.

Живой.

Я сжала его руку крепче, чувствуя, как пальцы дрожат, как слёзы всё-таки срываются, текут по щекам горячими дорожками.

— Его величество Тэлвир там под стеной уже третью ночь дежурит, — прозвучал ехидный голос Альмареля откуда-то сбоку, и я повернула голову, увидела брата, стоящего у окна со скрещёнными руками. — Призывает нас к честным переговорам и хотя бы дать ему информацию, что с братом. Торвас с ним говорить отказывается. Говорит, принцесса распоряжений не давала, подите к чёрту в свой Альдеон.

Я попыталась усмехнуться, но губы не слушались, растянулись в кривую гримасу.

— Торвас… хорошо, — произнесла я хрипло, и Фердинанд протянул мне кубок с водой.

Я пила жадно, чувствуя, как влага смывает сухость с горла, облегчает дыхание. В этот момент на постель что-то прыгнуло — лёгкое, мягкое, с негромким мурлыканьем.

Доминара.

Дракотика приземлилась рядом со мной, обошла вокруг, уткнулась мордой в моё плечо, и я почувствовала, как со спины ко мне приваливается тёплое шерстяное тело. Мурлыканье наполнило комнату — громкое, вибрирующее, успокаивающее, заставляющее что-то в груди расслабиться, отпустить напряжение.

— Доми, — прошептала я, проводя рукой по её голове, зарываясь пальцами в мягкую шерсть.

И в этот момент Шелтис открыл глаза.

Медленно, с трудом, словно веки весили тонну.

Он смотрел в потолок несфокусированно, потом оглянул комнату с удивлением, почти с недоверием. Доминара мгновенно переключилась на него — перепрыгнула через меня одним грациозным движением, приземлилась рядом с дроу и принялась неистово тереться мордой об его плечо, мурлыкая так громко, что казалось, вибрирует весь замок.

— Доминара! — возмутилась я, чувствуя, как на лице появляется улыбка — настоящая, искренняя.

Доми прижала уши к голове, посмотрела на меня своими огромными глазами с видом оскорблённой невинности и легла между нами — вдоль, положив голову Шелтису на грудь.

— Вот понимаешь, так мы и живём, Ферди, — всплеснул руками Альмарель, и в голосе прозвучало столько искреннего возмущения, что Фердинанд рассмеялся. — То дроу, то дракотики. Никакого покоя.

Шелтис повернул голову, медленно, осторожно, и наши взгляды встретились. Он молчал, просто смотрел. Я сжала его руку крепче, чувствуя, как в горле встаёт ком, как слёзы снова жгут глаза.

— Привет, мой принц, похоже, убежать у тебя снова не вышло.

Шелтис медленно моргнул, и в уголках его губ дрогнула слабая усмешка.

—  Я больше не попытаюсь, Эш.

Альм устало рассмеялся:

—  Ооо, приятно слышать. Потому что еще один такой финт, и я приставлю к тебе магов, дроу, так и знай. И мне плевать на твой золотой браслет, я на тебя таких магических ограничителей понаставлю...

—  Альм, успокойся, - вмешался Ферди.

Шелтис улыбнулся, на миг закрыл глаза и тихо сказал:

—  Я больше не попытаюсь, потому что получил все, что хотел.

Я нахмурилась, не понимая.

— Клятва. Не словами, действием. Третий элемент.

— Что?

— Любой ритуал можно модифицировать, Эш. Смотри, ты была права про намерения.

Он поднял руку с браслетом.

—   Мой первый элемент. Не цепочка, но украшение. С целью привязки.

—  Шелтис, твою мать, - я начала понимать, о чем он толкует.

Шел закусил губу, пытаясь не рассмеяться.

—  Насчет близости с целью привязки я молчу. Ну а третий, третий элемент был действием. Тем, что я сделал, и тем, что ты пришла. Ни одной клятвы сильнее я не знаю, Эш. Брачные руны, полагаю, проступят через пару дней после восстановления магического резерва. Ты - моя, Эш.

Я вышла на стену, чувствуя, как ветер бьёт в лицо — свежий, прохладный.

Впервые за несколько недель я обозревала знакомый лес — густую зелень, раскинувшуюся до самого горизонта, переплетение стволов и ветвей, игру света и тени под кронами. Дом. Моя земля.

А под стеной стояла ещё более знакомая фигура.

Тэлвир выглядел хорошо — слишком хорошо для того, кто только что пережил переворот, уничтожение половины столицы и смерть собственной матери.

Кожаные доспехи облегали его фигуру идеально, подчёркивая широкие плечи и узкую талию. Корона на голове — тонкая, изящная, из тёмного металла с вплетёнными камнями — поблёскивала в утреннем свете. Я оперлась ладонями о зубцы стены, наклонилась вперёд, чувствуя, как губы растягиваются в улыбке.

— Как дела, ваше величество? — окликнула я его, и голос прозвучал легко, почти весело, хотя в груди всё ещё сидел тяжёлый комок от воспоминаний о храме, о крови, о Шелтисе, обнимающем труп матери.

Тэлвир приподнял бровь, и усмешка на его губах стала шире.

— Где мой брат, чешуйчатая разбойница? — спросил он громко, и в голосе прозвучала насмешка, лёгкая, почти дружеская.

Я рассмеялась — коротко, звонко, чувствуя, как напряжение в плечах чуть отпускает.

— Прости, всё, я его насовсем забрала, — бросила я вниз, и в голосе прозвучало торжество, которое невозможно было скрыть. — Хочешь, приходи на следующей неделе в гости. Только пока один.

Тэлвир покачал головой, театрально вздохнул.

— Да ну, вдруг ты меня обратно не выпустишь, — отозвался он с преувеличенным сожалением. — Мы же в курсе, что ты любишь сереньких.

За ним раздался смех — несколько десятков дроу, стоящих позади короля, захихикали, переглянулись между собой.

Звук прокатился по поляне волной, и я почувствовала, как что-то внутри меня расслабляется. Этот смех больше не казался зловещим, угрожающим, полным скрытой опасности. Просто смех.

Я прищурилась, глядя на Тэлвира, и почувствовала, как в груди разгорается азарт — тот самый, который всегда толкал меня на безрассудные поступки, заставлял идти ва-банк, рисковать там, где другие отступали.

— Боюсь, ты совсем не в курсе, как живут драконы, Тэлвир, — произнесла я медленно, с расстановкой, наслаждаясь каждым словом. — Похоже, твоё образование в части международных отношений просто в чертовой бездне. Но я так и быть, готова тобой заняться.

Тэлвир расхохотался — громко, открыто, запрокинув голову назад, и в этом смехе не было ни капли страха, ни тени того напряжения, которое обычно сопровождало встречи дроу с другими расами.

— Сначала разрушила полстолицы, а теперь милости кидаешь, — отозвался он, качая головой. — Какое великодушие, принцесса.

Я пожала плечами, чувствуя, как улыбка становится шире.

— Ну, другого у тебя нет, — ответила я легко, откидывая волосы со лба. — Мы с тобой ближайшие соседи, и почти что родственники, потому бери, что дают.

Тэлвир замер, приподнял бровь, и на лице мелькнуло удивление — искреннее, неподдельное.

— Родственники? — переспросил он. — А Шелтис об этом знает?

Я кивнула, чувствуя, как в груди что-то тёплое разливается, заполняет собой пустоту, которая зияла там последние недели.

 — Ну что, придёшь на обед на следующей неделе, ваше величество? — спросила я, наклоняясь чуть вперёд, глядя ему прямо в глаза.

Тэлвир помолчал, разглядывая меня внимательно.

— Подумаю, — произнёс он наконец.

Я выпрямилась, скрестила руки на груди, чувствуя, как в животе шевелится решимость — твёрдая, непоколебимая.

— Подумай, — бросила я вниз. — Надо с чего-то начинать.

— Это будет странный союз, — сказал дроу медленно, и в голосе прозвучало что-то похожее на предупреждение. — Весь континент будет показывать пальцем. Драконы и дроу. Такого ещё не бывало.

— Да и чёрт с ним, — ответила я, и голос прозвучал твёрдо, уверенно, без тени колебания.

Ветер ударил в лицо сильнее, разметал волосы, заставил зажмуриться на мгновение. А когда я открыла глаза, Тэлвир всё ещё стоял там, внизу, глядя на меня снизу вверх с выражением лица, в котором смешались удивление, уважение и что-то ещё — что-то похожее на признание.

— Ты безумна, принцесса, — произнёс он негромко, но голос донёсся до меня чётко, несмотря на расстояние.

Я улыбнулась — широко, открыто, чувствуя, как в груди разгорается пламя, то самое, которое никогда не давало мне остановиться, которое толкало вперёд, в неизвестность, в опасность, в безумие.

— Знаю.

Но именно поэтому ты стоишь тут, думалось мне.

А не варишься в котле матушки.

Именно поэтому.

После того, как связь была разорвана, некоторое время я не слышала эмоций Шелтиса, и это было… странно.

Невыносимо странно.

За двадцать один день я привыкла знать, что с ним творится — чувствовать его боль, его ярость, его насмешку. Метка на запястье пульсировала постоянным напоминанием о его присутствии где-то там, рядом, в пределах досягаемости.

 А теперь она исчезла.

Просто стёрлась, словно её никогда и не было.

Тишина в голове оглушала.

Я просыпалась по ночам, хваталась за запястье, проверяла снова и снова, ища хоть какой-то след серебристых линий, хоть намёк на эльфийскую вязь. Ничего. Пустота. И это пугало больше, чем я готова была признать вслух.

Всё произошло внезапно, примерно через несколько недель после смены строя в Альдеоне.

Шелтис никак не хотел ехать к брату.

Тэлвир приезжал трижды — с подарками, с обещаниями, с уговорами, которые становились всё более отчаянными. Он сулил сокровища, говорил о наследстве матери, о том, что Шелтис — второй принц, и у него есть права, богатство. Но Шелтис был непреклонен. Он отказывался даже обсуждать эту тему, уходил от разговора с той самой насмешкой на губах, которая скрывала что-то более глубокое, более болезненное.

Альдеон для него навсегда стал местом скорби.

Местом, где он убил собственную мать.

Ему было страшно.

И тогда я решила помочь.

— Хочешь покататься на драконе? — спросила я однажды утром, когда мы сидели в саду, и солнце заливало траву золотым светом.

Шелтис повернул голову, посмотрел на меня с удивлением, приподняв бровь.

— На драконе? — переспросил он медленно, и в голосе прозвучала насмешка, смешанная с любопытством. — Ты предлагаешь мне оседлать тебя, принцесса?

Я рассмеялась, чувствуя, как щёки заливаются румянцем.

— Именно это я и предлагаю, — ответила я, наклоняясь ближе, глядя ему прямо в глаза. — Увидеть Альдеон с высоты драконьего полёта. Может, так будет легче?

Он молчал долго, разглядывая меня внимательно, словно пытался понять, серьёзно ли я говорю.

Потом кивнул.

— Хорошо.

Мы вышли на поляну за стенами замка — туда, где было достаточно места для того, чтобы я могла трансформироваться, не снося попутно половину Ирвейна.

Магия вспыхнула внутри меня — яркая, горячая, заполнила каждую клетку тела огнём. Кости хрустнули, мышцы разрослись, кожа покрылась чешуёй — стальной, блестящей. Крылья развернулись за спиной, огромные, кожистые, отбросили тень на траву.

Я склонила голову, глядя на Шелтиса одним огромным серым глазом, и почувствовала, как губы — вернее, пасть — растягиваются в подобии улыбки. Он подошёл медленно, осторожно, касаясь чешуи кончиками пальцев — лёгкое прикосновение, почти невесомое. Потом забрался на спину — деликатно, бережно, словно боялся причинить мне боль.

Хотя я была вовсе не против.

Я взмахнула крыльями — один раз, второй, третий, — и земля отдалилась, исчезла где-то внизу. Ветер ударил в крылья, подхватил, понёс вверх, к облакам, к небу, которое расстилалось надо мной бесконечной синевой. Ирвейн уменьшился, лес превратился в зелёное море, а горы вдали стали просто тенями на горизонте. Я парила, чувствуя, как Шелтис сидит на моей спине, как его руки сжимают чешую, как дыхание срывается в восхищённый смех.

Он смотрел по сторонам, и я подумала, что неплохо бы однажды свозить его в столицу к Ферди.

— А может рановато? — возник вдруг в моей голове насмешливый голос Шелтиса, и я чуть не сбилась в полёте от неожиданности.

Что?!

— Нет уж, — отозвалась я мысленно, чувствуя, как сердце забилось быстрее. — Ты познакомишься со всеми моими братьями, и со многими будешь общаться близко, смирись.

— Ты тиран, любимая, — прозвучал его голос в голове снова, и на этот раз я услышала в нём улыбку.

— Сам назвал меня матриархом…

И вдруг я поняла, что мы общаемся мысленно.

Просто так. Без слов, без прикосновений, без всего, кроме мыслей, которые передавались напрямую из головы в голову. Кажется, он тоже понял, потому что застыл на моей спине — я почувствовала, как его дыхание сбилось, как пальцы сжали чешую крепче.

И вдруг я снова почувствовала его.

Его настроение — удивление, смешанное с восторгом, с чем-то тёплым, что разливалось в груди и заполняло пустоту, зиявшую там последние недели. Его состояние — живое, яркое, такое близкое, что казалось, будто он находится не на моей спине, а внутри меня, рядом с сердцем.

Связь вернулась.

Я развернулась в воздухе, полетела туда, где за сумеречным лесом скрывался Альдеон.

Город встретил нас преображённым.

Тэлвир работал не покладая рук — убирал следы разрушений, восстанавливал здания, менял что-то глубинное в самой сути построек. Тёмные камни сменялись светлыми, мрачные статуи исчезали, уступая место изящным скульптурам, которые походили на древние постройки эльфов — тогда ещё не светлых и не тёмных, просто эльфов, живших в гармонии с миром.

Шелтис был в восторге.

Я чувствовала это — каждую волну эмоций, каждый всплеск радости, который проходил через связь, наполнял меня изнутри его чувствами.

А связь так и не прервалась.

Мы летели обратно, к Ирвейну, и я слышала его настроение, его мысли — иногда очень громкие, которые прорывались сквозь барьеры, звучали в голове так же ясно, как если бы он произнёс их вслух.

Когда я приземлилась и трансформировалась обратно, Шелтис обнял меня — крепко, так, что перехватило дыхание, уткнулся лицом в мои волосы.

— Спасибо, — прошептал он.

Я прижалась к нему сильнее, чувствуя, как слёзы жгут глаза.

Альм, когда я поделилась с ним всем этим, развёл руками.

— Симбиоз, — произнёс он просто, качая головой. — Чертовски редкая штука. Поздравляю, сестрёнка. Ты связана с ним навсегда.

Симбиоз, между тем, углублялся. Ширился.

Мы слышали друг друга постоянно — не слова, но эмоции, настроения, иногда образы, которые передавались через связь яркими вспышками. Я просыпалась ночью от его кошмаров, успокаивала мысленно, посылая волны тепла и уверенности. Он чувствовал, когда мне было плохо, приходил без зова, обнимал, не говоря ни слова.

Через год была сыграна самая странная свадьба на континенте.

Светлые эльфы, приглашённые в качестве почётных гостей, сначала настороженно смотрели на тёмных, держались особняком, шептались между собой, бросая косые взгляды на серокожих дроу. Но уже к вечеру они совершенно серьёзно обсуждали этих несносных драконов — слишком громких, слишком весёлых, слишком склонных к выпивке. И то, что, проклятье, жених с невестой гостей совсем не замечают. Только друг друга. Вот и приходилось говорить с дроу, драконами, и даже, боги леса, с орками, которых Фердинанд пригласил в качестве союзников.

Кто бы мог подумать!

Конец