Я вышел на крыльцо, и старые доски скрипнули, будто приветствуя хозяина. Постоял с полминуты, привыкая к утру, потом окинул двор хозяйским взглядом. Под навесом поленница заметно усохла, между чурками уже полезли пустоты. Надо пополнять. У моего бревенчатого дома подгнил нижний венец, древесина в одном месте потемнела и пошла трухой. Надо будет попросить Михалыча помочь заменить нижний ряд — в отличие от меня, у него руки из нужного места растут.

От озера тянуло прохладой и утренней дымкой. В сыром воздухе всё вокруг казалось чуть смягчённым, ночь ещё не до конца отпустила деревню. В этой глуши я и укрылся от всего мира. Хорошее место… правильное. Тут нет людей, тут только соседи. А соседи лучше, чем люди.

Я прошлёпал к колодцу в одних трусах. Взялся за вороток, покрутил, натягивая цепь. Выдернул ведро наверх и без раздумий вылил на себя. Ледяной поток обжёг кожу, из меня сразу вышибло и сон, и остатки похмелья. Тряхнул гривой, как пёс после реки, и капли полетели в стороны.

Упёрся ладонями в край колодца и постоял так с минуту, приходя в себя. Каждый новый день здесь был похож на прошлый, и меня это устраивало. Самое то, чтобы доживать. Нового я больше не хотел. Я давно отошёл от дела. Всё, что мне нужно, здесь есть: двор, лес, озеро и тишина, в которой никто не пытался залезть мне под кожу.

Размышления нарушил звук двигателя. Тихий и до тошноты ровный. Так урчат иномарки, а местные колымаги не умеют.

Я выпрямился и повернул голову к улице. Из-за поворота выплыл чёрный седан. Катил он медленно и брезгливо, раскисшая после ночного дождя глина ему явно была не по масти. Машина подошла к моему покосившемуся забору и остановилась напротив, поблёскивая угольными боками. Я стоял у колодца, мокрый, босой, а она смотрела на меня тёмными стёклами, словно приценивалась.

Щёлкнули двери, из машины вышли двое… двое из ларца: пиджаки, брючки, гладкие ботиночки. Морды холеные, до синевы выбритые. В общем, чужие в этом мирке пчёл, навоза и деревенской благодати.

Я провёл ладонью по мокрым волосам, отжимая влагу. Что здесь забыли городские, я уже понял. Просто так в такую дыру не приезжают. Особенно на чёрном полированном седане.

Первый из них, белобрысый и чуть располневший, шагал размашисто. За ним держался второй, гораздо моложе. Худощавый, чуть нескладный, зато костюм на нём сидел получше — франтовато, видно сразу, что не на рынке купленный. Если бы оба сейчас растянули рожи в казенной приветливой улыбке, я бы принял их за охранников дорогого торгового центра или каких-нибудь представителей коммерческой конторы. Только эти так не умеют — морды у них были серьёзные, и по одной этой серьёзности, по тому, как они смотрели по сторонам и держались, сразу понятно, что люди из нашей системы.

Из моей прошлой жизни.

Старший подошёл ближе, кашлянул и выдал с показной бодростью:

— Здравствуйте, Илья Федорович.

Я молчал. С мокрых трусов ещё стекали капли колодезной воды, по спине гулял утренний холодок. Старший переглянулся с молодым и уже осторожнее спросил:

— Илья Фёдорович Мороз… Это же вы?

Я провёл ладонью по мокрой шее и буркнул:

— Так меня раньше звали. А теперь я просто… Фёдорович.

Старший быстро собрался и продолжил:

— Мы из Следственного комитета. Меня зовут…

— Слушай, — оборвал я его. — Мне вообще без разницы. Тем более, что я никого не звал. До свидания.

Я развернулся и пошёл к дому. За спиной сразу встрепенулись:

— Погодите, погодите. Илья Фёдорович!

Я мельком обернулся. Молодой попробовал улыбнуться. Улыбка у него получилась служебная, как у банковского работника, который сейчас красиво распишет тебе всё про индивидуальные условия, а потом быстренько повесит на шею кредит под конский процент.

— Нам нужно с вами поговорить, Илья Фёдорович, — улыбался молодой. — Это важно.

— Настроения нет разговаривать, — ответил я, даже не оборачиваясь.

Поднялся на крыльцо, сунул руку в дверной проём и снял с гвоздя двустволку. Переломил, проверил патроны и защёлкнул ружьё. Этот сухой щелчок — славный звук. Услышав такой, люди обычно быстро вспоминают хорошие манеры.

Гости напряглись, хотя оба старательно изображали невозмутимость. Старший даже руки чуть развёл, показывая, что всё под контролем.

— Илья Фёдорович, — заговорил он уже жёстче. — Вопрос серьёзный. Нам нужна ваша помощь.

Я стоял на крыльце — босой, мокрый, с ружьём в руках — и смотрел на него сверху вниз.

— Вот как, — сказал я. — Прямо именно моя?

— Именно ваша, — кивнул он. — Как специалиста. У нас резонансное дело.

Я перевёл взгляд на молодого. Он стоял, деловито скрестив руки на груди. Ботинки ещё поблёскивали, хотя их уже успело забрызгать глиной. Ишь как за мной торопились, не разбирали дороги. Впрочем, тут городской лоск в принципе слетает быстро, и в этом вся и прелесть.

— Я давно не в системе… — качнул я головой и скривился. — Да и Манька у меня. Куда? Не о чем говорить.

— Вам придётся вернуться к работе, — совершенно ровно и серьёзно проговорил старший.

— Давно меня так не смешили по утрам. Идите с миром, — хмыкнул я, покачивая ружьём. — Считаю до трёх, потом — не обессудьте.

Молодой растерялся на миг, нахмурился, потом вскинулся и воскликнул:

— Вы что, серьёзно? Мы сотрудники Следственного комитета, а вы нам ружьем угрожаете. Вы знаете, что…

Бах!

Мой выстрел в воздух оборвал его пламенную речь на взлете. Над двором гулко прокатилось эхо, от леса за огородами шарахнулись птицы. Ствол уже поехал на гостей, и я спокойно сказал:

— Это был «раз». Теперь «два».

Бах!

Земля у калитки взорвалась комьями. Глина брызнула на забор. Оба гостя синхронно отпрыгнули, будто всю жизнь репетировали. Старший матюкнулся, молодой охнул, и в следующую секунду они уже рванули назад. Нырнули за гараж и там укрылись.

— С ума сошли⁈ — заорал из укрытия старший. — Вы что творите, Мороз?

— Вы мне воздух не крошите, — крикнул я, переламывая ружьё.

Гильзы сухо щёлкнули и упали в мокрую траву. Я достал новые патроны и стал заряжать ружьё без спешки, как будто у нас тут шёл обычный разговор за скверную погоду, политику, женщин и другие проблемы. Разве что чуть громче, чем обычно люди говорят.

— У вас есть десять секунд, пока я перезаряжаю.

За гаражом повисла короткая тишина, а потом я услышал приглушённый голос молодого:

— Он что, это серьёзно? Да его привлечь можно. Это же уголовка…

— Тише ты, — шикнул старый. — Это же Мороз. Не фигня тебе мелкая, а легенда. Ладно, уходим. Пусть начальство с ним само договаривается.

Я защёлкнул ружьё и шагнул к краю крыльца, поближе к ним. Гости спешно покинули моё подворье. Сначала из-за гаража мелькнула белобрысая голова старшего, потом сайгаком скакнул к калитке молодой. Они добежали до машины, прыгнули в салон и дали по газам. Теперь уже не вальяжничали, боясь испачкать колёса в глине. Седан рванул прочь по раскисшей дороге, мотая задом на колее, и через несколько секунд скрылся за поворотом.

Я ещё смотрел им вслед, когда услышал шипение. Сначала даже не понял, откуда оно идёт, потом повернул голову и выругался. Резиновая лодка, приваленная к забору, скукоживалась и сдувалась прямо на глазах, как моя жизнь. Я подошёл ближе и сразу увидел пробоину. Ах ты!.. Одна из картечин пробила нос.

— Вот ведь… Жёванный рапорт, — плюнул я в сторону.

Провёл пальцами по дырке. Да, необычно начался день.

Вечером я собирался подлещиков поудить, а без лодки на озере делать нечего. С берега там — только поплавок гонять вдоль камыша да комаров кормить. Пришлось брать лодку под мышку да тащить к соседу. У Михалыча руки на такие дела заточены. Он и авто может перебрать, и печку сложить, а уж дырку в резине залатать, да это ему как два пальца в розетку. Однажды он, в стельку пьяный, не просыхая, собрал из хлама в гараже мотор. И даже хотел поставить его на свой жигуль. Но не вышло — и то только потому, что мотор оказался лодочный.

Я шагнул к нему на двор, толкнув калитку плечом. Тут не принято скрестись под дверью. Надо — заходи, все свои.

Михалыч нарисовался на звук моего кряхтенья из мастерской, вытирая руки ветошью. Ага… Еще трезвый, значит, настроение не очень. Глядит теперь на меня глазом вострым, щурится, морщит лоб, на носу очки, на щеке сажа или клей, чёрт его разберёт.

— Здорово, старый, — окликнул я соседа и бросил лодку на траву. — Глянь, чего притаранил. Нужно заклеить, срочно.

Он подошёл, присел на корточки, потрогал пробоину пальцем, потом почесал бороду. Смотрел недолго, опытному глазу тут и секунды хватало.

— Ну ясно, чего грохотало, — откликнулся он, наконец. — Кто это в тебя так?

— Да кто ж меня? Это я сам, — ответил я.

Он поднял на меня глаза поверх очков.

— Сам?

— Конечно. Во дворе по… по крысам стрелял.

— У тебя по двору бегают крысы? — удивился сосед.

— Теперь — нет.

Михалыч хмыкнул и вернул взгляд на прореху в лодке. За это я его и уважал. Старик умел не лезть, куда не звали.

— Ну что, починишь?

— А то. Разговоров на рупь, делов на копейку. Садись пока, — махнул он на лавку под окном. — Я посмотрю, чем залатать.

Он нырнул обратно в мастерскую, а я сел и вытянул ноги. Из мастерской доносился звук старого телевизора. У Михалыча он всегда работал фоном. Я сперва не прислушивался. Мало ли у них там опять: то пожар, то золотуха, то очередной деятель обещает улучшить жизнь населению, а его потом на взятках берут. Всё как всегда.

Я смотрел на лодку, прикидывал, успеет ли Михалыч к вечеру посадить латку, и думал о подлещиках, которые сейчас волновали меня куда больше всего остального мира.

Думал, пока из телевизора не донеслось слово, от которого у меня внутри дёрнулось.

«Маэстро».

Я услышал скрип собственных зубов и сам удивился, до чего ясно этот звук отозвался у меня в голове. Встал с лавки и быстро вошёл в мастерскую к соседу. Михалыч стоял у своих ящичков, спиной ко мне, перебирал что-то. На экране шли титры и была выставлена перед зрителем архивная фотография. Даже на этом вычищенном кадре видно — старая, пожелтевшая. А главное, что хорошо видно человека, его худое лицо, светлые глаза и тонкий рот.

Я узнал его сразу. Это был он… Маэстро.

Диктор тем временем продолжал:

— Серийный убийца, которого средства массовой информации окрестили Маэстро, совершил вчера побег из-под стражи. Преступнику удалось скрыться во время следственного мероприятия…

Михалыч что-то повествовал про стеклоткань и смолу, про то, что сначала надо пройтись шкуркой, потом обезжирить ацетоном, иначе латка не сядет или, во всяком случае, долго не протянет, только я его уже не слышал. В душе будто распахнули заколоченную дверь в комнату, про которую я много лет старался даже не вспоминать. И оттуда сразу потянуло чем-то могильным и тяжёлым, тем затхлым воздухом, который я за все эти годы так и не сумел из себя выветрить.

А следом пришёл голос дочери. Срывавшийся, злой и чужой от горя. Я и сейчас услышал его так ясно, словно она стояла рядом, а не жила за тридевять земель от меня.

— Это ты виноват, слышишь? Ты виноват! Если бы не твоя работа, мама была бы жива! — кричала Полина.

Я снова увидел её лицо, перекошенное от слёз и злости, увидел себя у стены, будто оглушенного. Слова тогда не шли. Да и какие слова тут могли что-то исправить?

— Ты чего это? — оглянулся на меня Михалыч. — Бледный весь, как поганка за парником… Не похмелился, что ли? На-ка.

Он мигом отмерил из мутной бутылки в гранёный стакан белёсой жидкости, сунул этот стакан мне в руку. Я машинально взял и так и остался стоять, держа тару в пальцах. По телевизору диктор продолжал вещать:

— Побег произошёл при выезде на следственное действие в лесу. Приговоренный к пожизненному заключению, этот человек после пяти лет отбытия наказания в колонии особого режима согласился показать место сокрытия останков одной из жертв, которую до сих пор так и не нашли. Следствие полагает, что это было уловкой с целью побега. Подробности выясняют наши корреспонденты. Они связываются с представителями пресс-служб правоохранительных органов. На данный момент это всё, что нам известно. Мы будем держать вас в курсе событий.

Дзинь.

Стекло хрустнуло и лопнуло в ладони. Я и сам не заметил как с такой силой сжал пальцы. Гранёный стакан развалился у меня в руке. Мутная жидкость с запахом сивухи выплеснулась на пол.

— Ты чего? — Михалыч аж подскочил. — Имущество портишь. Ничего себе у тебя силища, Федорыч. Гранёный стакан сломать — это ж суметь…

Я медленно разжал пальцы. Осколки звякнули и посыпались вниз. По дощатому полу уже расползалось темное пятно.

На ладони выступили тонкие красные струйки. Я провёл большим пальцем по ребру ладони, стряхнул пару капель на пол и сказал:

— Видно, трещина там была… давно уже.

— Целый стакан был, — проговорил Михалыч, всё ещё косясь то на осколки, то на мою руку. — Целый и крепкий… как ты.

Потом он кивнул на экран, помолчал и всё-таки спросил:

— А это… тот самый, да? Это он… твою…

Договорить не успел. Наткнулся на мой взгляд и сразу осёкся. Я ничего не ответил, только слабо кивнул. Этого хватило.

— Лодку заклей, — сказал я и вышел.

Снаружи, вроде бы, ничего не изменилось. Всё та же сырость, тот же туман полз с озера и цеплялся за заборы. Лес фонил привычным шелестом, где-то брякнула цепью собака, потом снова стало тихо. Мир крутился своим ходом, чередуя всё те же картинки. Только для меня он уже сдвинулся. Жизнь в очередной раз перестала быть прежней в тот самый миг, когда с экрана на меня посмотрело это худое лицо со светлыми глазами и тонким ртом. Скорлупа, за которой я здесь укрылся, треснула и осыпалась.

Я сам не заметил, как вошел снова в дом. Притворил за собой дверь и долго сидел у старого дискового телефона, стоявшего на колченогой тумбочке. Аппарат остался ещё с советских времен, когда вещи делали на совесть. Тяжёлый, с пожелтевшим диском и пронзительным звонком, от которого и мёртвый бы вздрогнул. Мобильника у меня не было, только этот краснобокий старик и держал связь с внешним миром. Да и его я оставил, скорее, по служебной привычке, чем по надобности. Признаться, я им не пользовался годами. Всё, что мне было нужно, находилось в шаге от дома: Михалыч, двор, озеро. Магазин в райцентре раз в неделю.

Сейчас я возьмусь за старый пластик, подниму трубку, диск завертится с шорохом, и назад уже ничего не отмотаешь. Всё, что я день за днём в себе прикапывал, припорошивал рутиной, вырвется наружу.

Только и дальше сидеть, как мышь под половицей, уже не выходило. Маэстро ушёл, и спорить тут не с чем. Значит, мои тихие деревенские похороны по самому себе закончились.

Я поднял трубку, сунул палец в дырочку диска и начал крутить. Номер набирал на память, и снова с досадой убедился, до чего она, зараза, устроена криво. Служебные номера выдаёт лучше, чем дни рождения близких. Этот я набрал с первого раза, будто вчера на него звонил, а не много лет назад.

Трубку подняли почти сразу. Даже длинные гудки я не успел послушать. Щелчок, короткое дыхание, а потом сразу знакомый хриплый голос.

— Паровозов, слушаю.

— Жив ещё, Седой, — сказал я.

На том конце молчали разве что с секунду. Потом в динамике прозвучал старый, давно забытый мной крякающий смешок:

— Египетская гондола… Мороз, тебя, что ли, черти из преисподней обратно выгнали?

Я откинулся на спинку стула, глядя в окно, за которым всё так же стоял туман, и ответил:

— Землю ещё топчу. Не дождутся. Ты мне лучше скажи, это правда?

В трубке повисла пауза. Потом Седой шумно выдохнул.

— Про Маэстро?

— Нет, про Паганини я спрашиваю. С утра, блин, из-за классиков звоню.

Он ещё раз втянул воздух. Я даже услышал, как в кабинете под ним тревожно скрипнуло кресло.

— Да, правда. Сбежал.

— Как? — тихо проговорил я в трубку. — Как прошляпили?

— Илья, вот этого никто не понимает. Всё как в плохом кино, понимаешь? Он заявил, что готов показать ещё одно место. Мы же не все тела нашли тогда, и где бы их искать… Столько времени прошло с тех пор, как ты его взял. Повезли его в лес, к старому карьеру за объездной. Всё как полагается — конвой, следак, оперативники на подхвате, понятые. Всё по фэншую, мать его. Идёт себе в наручниках, потом вдруг раз, и проваливается в яму. Ловчая яма от браконьеров. Сверху ветки, трава, её и не видно было.

— Глубина?

— Да метра три с половиной, может, четыре. Ну, вроде разбился прилично, рожу себе рассёк, плечо выбил. Или сделал вид, что выбил, чёрт знает. Внизу лежит, стонет, встать не может.

— Симулировал?

— Ну, получается, да. Народ глянул: достать не получится, верёвки нет, связь тоже не пробивает, а в больничку его надо. Следственное мероприятие накрылось. Группа уехала за спасателями, оставили там двоих конвоиров и автозак с водилой. Подумали, куда он, раненый, денется? Да ещё и в наручниках. А пока спасателей ждали, он и смылся.

— Как, блин, смылся? Седой, ты понимаешь, что вы, мать твою, натворили?

— Да я-то что, Илюха, я что? Был бы я, я бы глаз с него не сводил, уж мне поверь, я гада знаю. Но я, сам знаешь, теперь начальник уголовного розыска. Не выезжаю на такие мероприятия. Моё дело сидеть в кабинете и грёбаные бумажки перебирать, — с досадой проговорил Паровозов, и кресло под ним снова скрипнуло. — Вот ты молодец. Смотался из комитета, сидишь там, пчёлок разводишь, самогон хлебаешь…

Я слушал его, глядя в мутное стекло, и чувствовал, как в груди медленно собирается в ком тяжёлая, старая злость. Не на него лично, а на весь этот круг, из которого я когда-то выдрал себя с мясом… и зарёкся туда возвращаться.

— Ты же знаешь, почему я ушёл, — сказал я. — А ты работай, товарищ подполковник.

— Да знаю я всё, — вздохнул Седой.

— А что конвойные? — спросил я. — Что говорят?

— Да ни фига не говорят… — хмыкнул он сухо и зло. — Спасатели приехали, водила в автозаке спит на дороге, а те двое в отключке. Яма пустая. Оба ничего толком вспомнить не могут. Бошки разбиты, сотрясение, валяются сейчас в больничке, работнички. Вот такая петрушка-ватрушка, Мороз.

Я промолчал. Картина вырисовывалась мерзкая и уж слишком знакомая. Если человек вроде Маэстро, он же Виктор Ордынцев, решает уйти, то уходит он не наудачу. Он всегда заранее готовит себе дорожку, а чужую кровь и чужую глупость использует как ступени.

— Кстати, — проговорил подполковник после паузы, будто только сейчас вспомнил. — К тебе сегодня из комитета Лавров и Щупов приезжали? Ну, один в возрасте такой, а второй недавно после академии.

— Ну.

— Гну, Илюха… Что мне, клещами из тебя всё вытягивать. Ты, надеюсь, согласился?

Я усмехнулся. Даже по голосу он, наверное, понял, какая это была усмешка.

— Они как раз тебе рассказать про побег должны были. А ты вот мне звонишь. Значит…

— Не успели как-то. Знаешь… Я отвык от общения.

Седой помолчал с секунду, потом в голосе у него снова появился давешний крякающий смешок:

— Опять в табло прописал?

— Да нет, — сказал я. — Просто пожелал счастливого пути.

— Ну-ну… — протянул он с той интонацией, которая означала, что ни одному моему слову не верит. Потом сразу посерьёзнел: — Ты, Илюха, подумай. Ты его один раз поймал, никто кроме тебя тогда не мог, да и не смог бы. И в этот раз без тебя никак, сам знаешь. Помоги, а?

Я сжал трубку крепче, уткнулся взглядом в пожелтевший диск телефона.

— Это не моя война, Седой, — сказал я и с силой положил трубку.

Аппарат глухо стукнул, что-то внутри даже звякнуло, но выдержал, и в доме сразу стало тихо. Я посидел с минуту, потом встал и вышел во двор.

Туман ещё не до конца разошёлся, со стороны сарая тянуло мокрой травой, и от этого изначального запаха земли жизнь на миг снова показалась простой и понятной. Я сделал шаг с крыльца, и тут в ногу мне уткнулся холодный нос козы.

— Привет, Мань, — сказал я. — Пошли, доить тебя пора.

Потрепал её по морде, и она тут же вытянула шею, прикрыла глаза от блаженства и замерла.

Руководитель городского Следственного комитета генерал Абрамов, человек грузный, краснолицый, с сарделечной шеей и выпученными глазами, сидел в кожаном кресле за широким столом своего кабинета.

Следователи по особо важным делам Лавров и Щупин стояли перед ним по стойке смирно, плечо к плечу, как два школяра, которых вызвали к директору после драки.

— Как это — вы ему ничего не успели сказать? — громыхал генерал, пристукивая по столу пухлым кулаком так, что в стакане с ручками и карандашами на столе всё мелко дрожало. — Я вас для чего послал, а?

Лавров, белобрысый старший из двоих, кашлянул и ответил как можно спокойнее, хотя лицо его уже покрывалось красными пятнами:

— Товарищ генерал, Мороз наотрез отказался с нами разговаривать. Мы не смогли…

— Вы сотрудники Следственного комитета, мать вашу, или кто вообще? — рявкнул Абрамов и подался вперёд. — Вы должны были любой ценой убедить этого… — он на секунду осёкся, будто сам не хотел вслух произносить, с кем приходится связываться, потом всё же выдавил: — .. этого беспринципного, циничного, плевавшего на всякую дисциплину сотрудника вернуться в строй. Потому что он, чёрт его дери, лучший. Он лучше всех вас в сыскном деле, причём вместе взятых. Маэстро на свободе! Да нам Москва за такое сначала холку намылит, а потом хребет переломает. Маньяка упустили. Маньяка, мать твою! Вы вообще понимаете, что сейчас пойдёт-то? Когда он опять начнёт… тьфу, тьфу, тьфу…

Генерал трижды постучал по столу костяшками пальцев, а потом уже тише, но оттого только злее проговорил:

— Да не дай бог он за старое примется, пока мы его не успеем взять. А без Мороза мы не успеем. Это как в почтовый ящик срать! Это будут новые жертвы. Новые трупы. Пойдете у меня в народное хозяйство кур доить! — генерал выдохнул и тихо добавил: — И я с вами, так его растак…

Щупин, тот, что помоложе, всё это время стоял, втянув голову в плечи, и неестественно часто моргал. И при упоминании фамилии Мороз его ещё немного перекосило. Он всё ещё помнил, как по ним с Лавровым ходил ствол.

Наконец он не выдержал и проговорил:

— Товарищ генерал… Он в нас стрелял. Я хочу написать рапорт. Я бы вообще этого… Отмороженного привлёк к уголовной ответственности.

— Щупин — рявкнул Абрамов так, что зазвенел воздух. — Ты что несёшь? Отмороженный — это его прозвище, а не ругательство.

Генерал медленно поднялся из-за стола. Ростом он не вышел и особой угрозы обычно не внушал, зато за счёт тяжёлой туши и всей той злости, что сейчас в нём клокотала, кабинет сразу стал теснее. Он обошёл стол, остановился напротив подчинённых и ткнул пальцем сперва в одного, потом в другого.

— Идите — и приведите мне его.

Лавров снова заговорил:

— Товарищ генерал, он же нас… кхм, к нам предвзято относится. Лучше послать других. А ещё лучше, если бы вы… простите… ну, сами с ним поговорили.

Абрамов уставился на подчиненного как на идиота, а потом бессильно опустился в кресло и выдохнул:

— Вы мне тут цирк с конями не устраивайте. Детский сад, младшая песочница.

Я отпилил стволы у ружья, обточил края напильником и срезал приклад. Добрый получился обрез. Двенадцатый калибр да патроны с картечью, убойная штука, тушите свет. Закончив с оружием, смёл стружку и сел в кресло.

Смотрел в тусклый экран телевизора, накрытый белой тканевой салфеткой, по краям уже прихваченной тонкой паутинкой. Телек я не включал несколько лет. Так тот и стоял в углу — молчаливый и мёртвый, будто мы с ним оба знали слишком много и давно договорились больше друг друга не тревожить. А сейчас вдруг потянуло подойти, сдёрнуть салфетку, щёлкнуть кнопкой и посмотреть новости. Просто посмотреть, как люди в галстуках с умными лицами рассказывают не то зрителю, не то друг другу, что мир ещё крутится-вертится.

Стационарный телефон вдруг бзынькнул, но только один раз — и тут же затих. Будто бы по ошибке. Рука сама потянулась к трубке и застыла на полдороге. Всё. Молчит. Больше не звонит. Видно, кто-то не то набрал или передумал.

Или… Или это знак.

Я посидел ещё с минуту, потом усмехнулся про себя. Ну раз уж сегодня день звонков и переговоров, чего тянуть. Подался вперёд, взял трубку и набрал номер. На этот раз — мобильный.

— Алло, кто это? — раздался молодой девичий голос.

У меня на секунду пересохло во рту. Голос уже не детский, совсем не тот, что остался у меня в памяти. Чужой почти. Только интонация… манера говорить — совсем как тогда, быстрая и колючая.

— Полина, это я. Отец, — тихо проговорил я в трубку.

На том конце воцарилась пауза.

— Очнулся, — наконец, прошипела она. — Из запоя, наверное, вышел, соизволил позвонить.

Я прикрыл глаза и сжал пальцами край стола.

— Ну знаешь же, у меня был непростой период…

— И что тебе надо теперь?

— Полин, ну зачем так?

— Потому что если бы не ты, если бы не твоя чёртова работа, мама была бы жива, а я бы не росла в интернате.

От этих слов у меня в груди будто кто-то провернул ржавый нож. Я вдохнул, выдохнул и сказал уже глуше:

— Я тебе сто раз говорил. Я не знал, что тебя в интернат отдали. Думал, бабушка с дедом забрали. Я тогда ловил этого… того, кто убил маму. Я посвятил этому свою жизнь.

— Бабушка с дедушкой, — передразнила Полина, и в голосе у неё было столько злости, что я даже трубку от уха чуть отнял. — Они забирали меня только на выходные. И то не всегда. Сплавили вы все меня туда, и всё. А когда за мной не приходили, всех детей забирали, а я оставалась там одна, в почти пустом здании, на все выходные. Ты вообще представляешь, как я себя чувствовала, при том что у меня вообще-то был ты? Или должен был быть — отец. Живой. Где-то. А ты гонялся за маньяком.

Я молчал. Что тут скажешь? Что работал? Что тогда просто-напросто жил на работе и считал, что делаю все правильно, что дочка поймёт? Для неё это всё было пустым звуком. Ей нужен был не следователь, не охотник за убийцей матери. Ей нужен был отец.

А я в тот момент выбрал другое. Выбрал то, за что мог ухватиться, что считал единственно верным. Поймать гада…

— Как там его? Маэстро, да? — продолжала она, уже почти задыхаясь от гнева и слёз. — И что? Поймал? Лучше стало? Маму вернул? Да ты даже не отомстил. Ты не убил его. Если бы ты действительно хотел отомстить, ты бы не доводил его до суда. Ты бы его собственноручно застрелил. Звонишь теперь. Ненавижу!

И Полина бросила трубку.

В комнате сразу стало тихо. Даже тише, чем было до звонка. Я сидел с трубкой в руке и смотрел в стену, а в голове всё крутилась брошенная ею фраза: «Ты бы его собственноручно застрелил». И ведь права, зараза. Права.

Я вышел во двор с сумкой на плече, накинул Маньке петлю и повёл её по улице. Коза семенила послушно, только время от времени тянула шею в сторону лопухов и мокрой травы у канавы.

Михалыч закончил ковыряться в мастерской, вышел наружу и теперь сидел на завалинке, курил, щурясь сквозь дым на улицу.

— Ха, ты куда это потопал? — хмыкнул он, увидев меня. — Новые выпаса искать? Иди на запрудку, там травка сочнее и полыни нет.

Я молча открыл калитку, завёл Маньку во двор и подвёл к завалинке.

— Держи, — я протянул ему верёвку.

Михалыч сперва не понял. Взял машинально, потом посмотрел на меня, на козу, снова на меня, и в глазах мелькнуло недоумение.

— Э… ты что, продать козу мне хочешь? — спросил он. — Токма у меня грошей нет, сам понимаешь. Ну ежели не задорого, то…

— Дарю, — сказал я и погладил Маньку по шее.

Она подняла на меня глаза. Смотрела жалобно, по-собачьи, и правда что-то понимала.

— Едрёна копоть… Как это — даришь? — Михалыч даже сигарету вынул изо рта. — Добрая же у тебя коза, Фёдорыч. Молоко даёт, удой хороший. За так, что ль? Это за то, что я тебе лодку починял, или что? Да не, ты чо, там делов-то… Спасибо, конечно, только я не могу.

— Я хочу, чтобы ты о ней заботился. И не дай бог зарежешь. Я ведь вернусь когда-нибудь. Если жив буду…

— Да ну, какой «зарежешь», обижаешь, чтоб тебя куры затоптали, — сразу замахал он рукой. — Ты что? Маню! Ух, спасибо… Это ж с ней мороки немного. Тут и лес рядом, и трава, и всё своё. Я и соседям смогу молочко продавать.

Он уже размечтался. Даже пальцы начал загибать, будто прикидывал невидимый доход с будущих надоев. Старик был вообще-то хозяйственный, хоть и выпивоха. Ему только дай что-нибудь полезное, он сразу в уме разложит, как это поставить на место и какой с того будет прок.

Я развернулся и пошёл к калитке.

— Ай, постой, Федорыч, — окликнул меня старик. — А ты-то куда? В город, что ли, собрался? Обратно? Да чего тебе там делать?

Я остановился, не оборачиваясь сразу. Поправил сумку на плече, посмотрел на дорогу, где утренним солнцем уже подсушило колею, и только потом ответил:

— Старого знакомого повидать. Только его сначала найти надо.

Я вошёл в кабинет с табличкой: «Руководитель Следственного комитета. Генерал Абрамов Сергей Сергеевич», распахнул дверь и шагнул внутрь.

— Занят! — крикнул генерал, даже не поднимая головы. — Вас что, стучать не учи…

И осёкся, едва увидев меня. Даже китель чуть расстегнул, будто ему вдруг воздуха не хватило. Сипло проговорил:

— Илья Фёдорович… Проходите.

У его стола чуть ли не по стойке смирно, вытянувшись в струнку, стояли те двое, что приезжали ко мне с утра. Как сказал Седой, это были следаки СК, Лавров и Щупин, кажется. Щупин — тот, что молодой. Фамилия ему подходила. Нет, он не то чтобы совсем щуплый, жилы в нём явно есть, только сам он выглядел хоть и поджарым, но каким-то скользким типчиком. Мне он с первого взгляда не понравился. А вот со старым ещё можно было разговор вести.

И именно Щупин, увидев меня, сразу бочком-бочком попятился и затараторил:

— Товарищ генерал! Он из гладкоствольного оружия по нам стрелял!

— Да замолчи ты уже! — махнул Сергей Сергеевич на подчинённого и сразу переключился на меня. — Ну что, Илья, здравствуй, что ли, — он поднялся, обошёл стол и протянул широкую ладонь.

Я крепко пожал ее.

— И тебе не хворать, Сергей Сергеевич. Я что пришёл-то… слышал, что Маэстро сбежал.

— Сбежал, гад, — закивал генерал. — Сбежал. Вот хотим тебя попросить возглавить следственно-оперативную группу, чтобы ты, так сказать, свои прошлые навыки применил для, кхм, поимки. Сам понимаешь, дело на всю… короче, настолько резонансное, что головы у всех полетят, до самой Москвы на кольях вывесят.

— Да что мне ваши головы, — сказал я абсолютно серьёзно. — У меня свой интерес.

— Понимаю, понимаю, — снова закивал генерал, оживившись, несмотря на сказанное. — Ну что, чаёк, кофеёк или что покрепче?

— Некогда мне чаи распивать. Давай к делу, — сказал я.

— Вот это по-нашему, — сжал кулак генерал. — Вот за что я тебя всегда уважал, Илья Фёдорович. Что ты человек прямой и деловой, так сказать.

— Какие у меня будут полномочия? — спросил я.

— Ну, в общем, расклад такой, — начал Абрамов, деловито подбираясь. — В штат войдешь, как прежде. Но… сейчас, сам понимаешь, восстановление на службе — это медкомиссия, полиграф, тесты у психологов, — при этом слове генерал покрутил пальцем у виска. — Запросы на секретку и по линии ФСБ проверки. Но ты включайся в работу пока… ну… как консультант. Потом оформим и…

— Так не пойдёт, — перебил я его. — Либо приказ делайте по-быстрому, срочняком, либо до свидания. Как консультант я не буду. Я не гражданский человек, чтобы кому-то кланяться.

— Да какая тут…

Я стоял на своём:

— Мне ствол нужен, как сотруднику.

— Ну, закон есть закон, порядок есть порядок, — Абрамов чуть развёл руками.

— Что ж. До свидания, Сергей Сергеевич.

Я развернулся к двери. Пусть генерал не думает, что я пришёл торговаться и выслушивать какие бы то ни было условия.

— Постой, постой, Мороз, не кипятись, — сразу заговорил генерал. — Хорошо. Я поговорю с Москвой. Есть выход на кадры. Ну, сделаем. В порядке исключения. Может, задним числом всё это и оформим. Ты… только сходи, медкомиссию пройди. Ладно?

Я посмотрел на него тяжёлым взглядом.

Он выдержал его секунду, потом проговорил:

— Всё понял, Федорыч. Никуда не ходи. И медкомиссию оформим. Позвоню в госпиталь, в медсанчасть, всё сделаем, как полагается. Можешь приступать хоть сегодня.

— Удостоверение, — стал перечислять я. — Ствол мне нужен. И секретарша, чтобы кофе варила. Желательно, чтобы сиськи побольше. И лицо не такое глупое, как в фильмах показывают.

Генерал задумался, почесал затылок и даже прикинул что-то в уме.

— Кхм… Секретарша не положена. Ты, знаешь ли, не генерал какой.

— Да шучу я, Сергей Сергеевич.

Тот сразу расслабился и хохотнул.

— А! Ха! Шутишь, да?

— Конечно, шучу, — кивнул я. — Секретаршу можно и с обычными сиськами.

Раздался громкий стук в дверь, и в кабинет тут же ввалился раскрасневшийся охранник с подбитым глазом и за ним двое росгвардейцев в бронежилетах, у одного автомат, второй старший. Группа быстрого реагирования.

— Сергей Сергеевич, фух… нашел его… извините… — охранник тыкал дрожащим пальцем в меня, а второй рукой прикрывал фингал. — У него ж в сумке обрез. Я просветил на входе, а он все равно прошел. Я кнопку тревожную и… сюда.

— Какой ещё обрез? — удивился генерал и даже подался вперёд.

Охранник, застрявший у двери вместе с росгвардейцами, быстро обозначил руками размер. С таким размахом, с каким рыбак обычно врёт про улов.

— Вот такой, товарищ генерал. В сумке лёг бы свободно.

Абрамов перевёл взгляд на меня, потом снова на охранника и ткнул в мою сторону толстым пальцем.

— Это наш новый сотрудник. Следователь по особо важным делам Мороз Илья Фёдорович. Так что никаких обрезов у него нет и быть не может.

Старший наряда, мужик с землистым лицом и глазами человека, которого уже ничем не удивишь, сотворил предельно вежливую мину и произнёс:

— Извините, товарищ генерал. Поступил сигнал, мы обязаны отреагировать. Разрешите проверить сумку, и мы уйдём.

В голосе ясно слышно было то упрямство, с которым служивые идут на рожон, когда знают, что по инструкции правы именно они.

— Не разрешаю! — грохнул кулаком по столу генерал. — Свободны.

Щупин при этом весь подобрался. По его морде было видно, что он уже мысленно дописывает рапорт и получает благодарность за раскрытие внутреннего врага.

— Да ладно, Сергей Сергеевич, — сказал я. — Что ты на служивых так. У них своя работа.

Я поставил сумку на край стола, расстегнул молнию и, не торопясь, полез внутрь. Вынул обрез, покрутил в руках и глянул на присутствующих.

Автоматчик тут же перехватил оружие. Не вскинул, молодец, только подобрался весь, как перед командой. Старший наряда тоже собрался, а Щупин расплылся в торжествующей злорадной улыбке. На роже у него так и было написано: ну вот, попался. Абрамов вытаращил глаза, будто у меня в руках извивалась живая гадюка.

— Нашёл, — сказал я. — Несу в ментовку сдавать.

Генерал шумно выдохнул.

— Ну вот же… Слышали? Нашёл. Добровольная выдача. За добровольную выдачу огнестрельного оружия от ответственности освобождают. Всё, свободны.

Охранник потёр глаз и вышел первым. За ним потянулись росгвардейцы.

Щупин дождался, пока дверь закроется, и сразу наклонился к Абрамову. Шептал ему на ухо так яростно, что мог бы и не утруждать себя понижением голоса, и так все прекрасно было слышно.

— Сергей Сергеевич, вы же знаете, что он врёт. Вы разве ему поверили? Он же всех подведёт.

Я повернул голову и посмотрел на молодого. Щупин тут же выпрямился и сделал невозмутимое лицо служаки, который ничего такого не говорил и вообще всегда готов взять под козырёк.

Генерал, наоборот, оживился. Потёр руки, поднялся из-за стола и заговорил деловым тоном, как ни в чем ни бывало:

— Если ни у кого возражений и вопросов никаких нет, значит, принимаемся за дело. Так. Первое задание, Мороз. Езжай на место происшествия, туда, где случился побег. Осмотри там всё как положено. Криминалиста возьми, если надо, следака, чтобы под протокол сразу допосмотр оформить. И выясни, как этот гад умудрился испариться из ямы. Это ж никто так и не понял до сих пор.

— Конвойных ещё надо туда дернуть, — сказал я. — Чтобы картинку сложить.

— Да они ничего не помнят, — развёл руками генерал. — Они же лежали в отключке.

— Ну вот пусть так же лягут, как лежали в отключке. А я посмотрю.

— Но они в больничке. Не сдёргивать же…

— Ну договорись с главврачом — или с кем там надо.

Абрамов поморщился, будто я попросил у него не конвойных, а почку. Всё-таки поднял трубку, набрал кого-то, коротко поговорил.

— Ну вот. В общем, одного могут отпустить. Уже даже выписку собирались оформить. У второго сотряс посильнее. Доктора протестуют.

— Ладно, — сказал я. — Хватит и одного. Ну и следачка нужна протокол писать.

— Так вот же, — ткнул генерал пальцем в Щупина. — Прошу любить и жаловать. Твой новый напарник.

— Что-о? — выдохнул я.

— Да ты не волнуйся, — быстро заговорил Абрамов. — Это он с виду такой молодой. Щупин Валентин Матвеевич, старший лейтенант юстиции, двадцать восемь лет парню, а уже следователь по особо важным. Красный диплом академии, школа с золотой медалью. Отличник боевой и физической подготовки, так сказать. Надо же молодому поколению перенимать опыт от таких зубров, как ты, Илья Фёдорович. Сработаетесь.

Будто это я к нему с улицы, из-за забора наниматься пришёл, а не он мне этих двоих подослал, упрашивать.

— Я работаю один, — с нажимом проговорил я.

— Да погоди ты, — сразу вскинул ладони генерал. — Не получится одному. Ну пойми, сам же знаешь, что по каждому резонансному громкому делу формируется отдельная следственно-оперативная группа. Ты входишь в её состав и, соответственно, будешь её руководителем. Но сам же ты, Илья Федорович, не будешь по всем дворам бегать, все бумажки оформлять. Тебе же нужны люди. Ну…

Я почесал затылок и посмотрел на Щупина нарочито внимательно. Тот стоял прямо, только глазки сужены. Молодой, гладкий, правильный. Ну чисто угорь. Из тех, кого в академии любят показывать на фотографиях для проверяющих и прессы. В деле такие обычно не тянут.

— Ну, если бумажки оформлять… — кивнул я молодому. — А кофе варить умеешь?

Щупин сильнее стиснул зубы, насупился.

— Ладно, — махнул я рукой и повернулся к генералу. — Будет вместо секретарши. Только давай сразу, Сергей Сергеевич, обговорим всё до крутых поворотов. Если не выдержит стажёр, потом не обессудь.

— Я не стажёр, — прошипел Щупин. — Я действующий сотрудник Следственного комитета.

Я же продолжал, не отреагировав никак, будто никто тут кроме меня ничего не говорил:

— Если не будет справляться, мигом его заберёшь на другую линию работы.

Абрамов тут же закивал, будто согласен был буквально на всё — так боялся, что я сейчас развернусь и уйду. Но поспешил заверить:

— Да он справится. Работоспособный. Я уверен, что вы сработаетесь. Вы просто светлые головы в нашем… э-э… тёмном царстве. Кхе… А теперь всё, идите работайте. Будет завтра тебе, Мороз, и ксива, и ствол. А обрез всё-таки сдай в полицию. Зачем он тебе нужен?

— Мало ли что, — сказал я. — Ты мне табельное пока не выдал.

Я снял сумку с плеча и протянул её Щупину. Тот машинально взял, видно, рука сработала быстрее головы.

— Держи. Будешь носить.

— Я вам что, носильщик? — обиженно пробормотал он.

— Оруженосец, — по слогам проговорил я.

И на этом вышел из кабинета. Дверь за мной захлопнулась.

Щупин задержался в кабинете генерала, не пошёл следом за Морозом, как тот ему велел. Прикрыл дверь и повернулся к Абрамову.

— Ну чего, Валентин, встал? — недовольно поморщился тот. — Иди работай.

— Товарищ генерал, ну он же точно отмороженный, — выдохнул следователь. — Вы видели? Незаконное оружие мне всучил.

— Ну-ну, Валентин, — Сергей Сергеевич похлопал его по плечу. — Не нагнетай. Ты лучше найди подход к нему. Ты справишься. У нас, сам понимаешь, других вариантов нет. Ты, что ли, Маэстро будешь искать?

При этом хозяин кабинета так скривился, что лучше было на этот вопрос не отвечать. Щупин только вздёрнул плечи и добавил:

— Он сумасшедший. Он психопат. Как он вообще может кого-то найти?

— Вот поедешь с ним на место побега, походишь и сам посмотришь, как Отмороженный работает. Ещё учиться станешь у мастера. Но ты это… не слишком там перенимай. И вообще… Иди уже.

Щупин взялся за ручку двери и напоследок потряс сумкой:

— А это куда?

— Работай, — отмахнулся генерал и снова уткнулся в бумажки.

Я стоял на краю ловчей ямы на лесной опушке и смотрел вниз, где вчера, по словам конвоя, в наручниках лежал и стонал Маэстро. Изображал разбитого и беспомощного, а потом взял и испарился.

Рядом маячил криминалист с фотоаппаратом наизготовку. Чуть поодаль переминался один из конвоиров, парень в гражданке, с перемотанной головой и бледным лицом.

Щупин держался рядом, старательно делая вид, что думает, а местный опер из ОВД с кислой миной косился то на солнце, то на кромку леса, где уже накапливалась спасительная тень. Он недоумевал, какой смысл было тащиться сюда, ведь все очевидно: яма пустая, маньяк сбежал, а значит, чего тут жариться.

А солнце палило нещадно. Лето вошло в силу по-настоящему, и всем здесь хотелось одного — поскорее спрятаться в тень, а ещё лучше — разлечься под кондёром.

— Ну, сокол ясноглазый, — сказал я забинтованному. — Рассказывай, кто тебя ударил.

Он посмотрел на меня усталым взглядом, видно, надоело, как попугаю, сто раз повторять одно и то же.

— Да не видел я ничего. Сзади кто-то подошел. Треснул, и я в отключке. Напарника моего так же.

— Сзади, понятно. А вы, значит, здесь стояли, — сказал я. — Покажи точно, где.

Парень шагнул ближе к яме и ткнул носком кроссовка в землю.

— Ну вот здесь. Почти на краю.

— И как же он испарился из этой ямы?

Он сглотнул, в замешательстве покосился вниз.

— Ну… наверное, тот, кто нас ударил, тот его и вытащил. Сам же он не мог…

Я ничего не сказал. Обошёл край ямы, остановился у единственного пня, торчавшего неподалеку, слева, и присел. Кора там была содрана недавно, лохмотья ещё не успели потемнеть, под ними светлела древесина. Я провёл пальцами по стволу, посмотрел на ободранные участки, потом поднял глаза на конвойного.

— Долго вы тут стояли?

— Ну… не знаю. Час, может.

— Погода вчера какая была? Такая же?

— Ну да.

Я выпрямился и посмотрел на него уже в упор.

— И, то есть, ты мне хочешь сказать, что ты на таком солнцепёке стоял, не уходя в тень?

Парень сразу сдулся. Сглотнул ещё раз, машинально оглянулся в сторону кромки леса, где как раз лежала тень, и опустил голову.

— Так это…

Я хмыкнул.

— Давай рулетку, — сказал я криминалисту. — Измерим глубину ямы.

Он нахмурился, но чемоданчик послушно открыл.

— Зачем? Уже, вроде, описывали её. Примерную глубину писали.

— Именно что. Нужна точная, — сказал я.

Я уже собирался спустить криминалиста прямо в яму, когда с дороги донёсся звук двигателя. По просёлку, поднимая сухую пыль, подкатил знакомый служебный уазик.

Машина остановилась у кромки леса, дверь распахнулась, и наружу выбрался мой старый знакомый, начальник уголовного розыска Паровозов Евгений Сергеевич по прозвищу Седой. Поседел он ещё в тридцать, и прозвище с тех пор к нему так и приросло. А теперь и вовсе был белый, как лунь. Волосы, брови, даже ресницы побелели так, что на солнце казалось, что его мукой припорошило.

— Здорово, Отмороженный! — крикнул он ещё на ходу.

— Привет, Седой, — сказал я. — Ты чего так выбелился?

Он хрюкнул своим старым смешком, подошёл ближе, и мы пожали друг другу руки.

— Спасибо, что согласился вернуться в наши ряды, — сказал он уже другим голосом без смеха.

— Да ерунда, — ответил я и кивнул на Щупина. — Вон, секретаршу даже дали. Правда, неправильную какую-то. Без сисек.

Молодой сразу подобрался. Не знаю, всё ли он расслышал, но, что речь про него, понял точно. Морда вытянулась удавчиком.

— Ну что думаешь? — Седой задумчиво потёр подбородок. — Как он сбежал? Кто ему помог?

— А никто ему не помогал, — сказал я.

— Как это?

— А вот так. Давайте лестницу.

Верёвочную лестницу размотали, спустили в яму. Я полез вниз. Земля ещё держала свежий срез, осыпалась под пальцами не слишком сильно, рыхлыми крупинками. На дне я присел, провёл рукой по стенке и показал наверх:

— Видите? Тут корешки срезаны. Срезы свежие, дерево ещё светлое. Яму докапывали, углубляли. Обычная ловчая так глубоко не идёт. Куда такая? На зверя и в два раза меньше хватило бы. Эту делали именно под Маэстро. Чтобы он сюда шлёпнулся, разыграл поломанного, а вы его сразу не достали и потому побежали за помощью.

Я разгреб землю у стенки, нащупал пальцами доски, поддел и поднял крышку. На дне открылась ниша. На фоне темной земли что-то заметно белело. Я наклонился ближе, чтобы рассмотреть. Это оказался клочок бумаги. Я спешно накрыл его ладонью и сунул его в карман. Потом разберемся.

— Вот, — сказал я. — Не надо гадать, как он выбрался. Он не выбирался. Он тут и лежал. Укрылся здесь и лежал тихо. И ключ от наручников здесь припрятан был.

Наверху кто-то шумно выдохнул.

— Египетская гондола! — воскликнул Седой. — Так гад все это время был здесь!

Я выбрался из ямы с помощью лесенки, стряхнул с ладоней землю и кивнул в сторону забинтованного конвойного.

— Пока эти гаврики вон там, в тенёчке прохлаждались, он туда нырнул и ждал под двойным дном. Потом они, видно, решили проверить яму, подошли, а она пустая. Ну и подумали, что он как-то выбрался.

— Но он же потом всё равно как-то вылез, — сказал Седой.

— Вот видишь, — я подошёл к пеньку у края ямы. — На коре свежие следы от крюков. Там, в схроне, лежала верёвка с «кошкой». Выждал наш заключенный, когда вокруг всё стихнет, накинул крюк на пень и вылез.

Седой задумчиво уставился на меня.

— Кто-то подготовил ему эту яму, — сказал я. — Тот, кто держал с ним связь. Нужно проверить всех посетителей, кто к нему на зоне ездил.

— Да проверяли уже, — выдохнул начальник УГРО. — Ничего интересного. Там свидания краткосрочные, на пять часов в год максимум. А на долгосрок к нему никто не приходил.

Я снова подошел к конвойному.

— Ну, показывай, — сказал я. — Где вы там в тенёчке стояли?

Забинтованный угрюмо побрёл к кромке деревьев. Мы двинулись за ним. Под ногами хрустела хвоя, от прогретой земли тянуло пылью и прелым корнем.

Мы вышли к деревьям. Тень здесь была густая, такая, в какую так и тянет спрятаться в жару любого нормального человека.

— Вот тут, — пробормотал он. — Здесь мы стояли.

Я оглядел землю, стволы, примятую траву, потом ткнул пальцем в одно дерево.

— Подойди-ка сюда, дружочек. Вот к этому дереву встань.

Он послушно подошёл.

— Встань, встань. Чего замер? Не стесняйся. Спиной прижмись к дереву.

Парень встал спиной к стволу. Я шагнул ближе, взял его за лоб ладонью и чуть подал назад. Несильно. Ровно настолько, чтобы затылок ткнулся в кору.

— Ай… больно, — сразу выдохнул он.

— Совпадает, — сказал я и отвёл его в сторону. — Отойди.

Потом показал остальным на ствол.

— Смотрите. Видите следы крови? Аккурат в том месте, где у него бинт на затылке, — я ткнул испытывающим взглядом конвойного. — Сам расскажешь или мне выложить?

Тот помолчал несколько секунд, глядя в землю.

— Сам, — наконец, выдавил он. — В общем… никто нас по голове не бил. Мы тут в тенёчке ждали. Думали, ну куда он денется? В наручниках, поломанный, что его сторожить, там три метра. Перекрикивались с ним сперва. Потом он замолчал. Мы подошли к яме, а его нет. Будто исчез. Испарился.

Он потёр бинт и продолжил уже тише:

— Ну… испугались. Побег из-под стражи… Сами знаете, что нам за это будет. И решили… — он снова замялся.

— Инсценировать нападение, — дополнил я. — Ну давай, давай.

Конвоир прочистил горло.

— Да. Мы договорились, я напарника своего, в общем, по голове палкой оприходовал. Тот отключился. А самому пришлось вот… затылком о дерево биться. Сильно не мог, только кожу рассёк. Сами понимаете, сам себя сильно не ударишь.

— Твою мать… — Седой схватился за голову. — Это ж как теперь всё наверх докладывать?

— Как есть. Таких артистов гнать поганой метлой из органов, — сказал я. — В любом случае.

Седой тяжело выдохнул, глядя то на яму, то на конвойного, то на меня.

— Спасибо тебе, Илья. А мы голову сломали, как да что. Что за, блин, Кентервильское привидение такое, исчез как и не было. А яму досконально обшарить даже ума не хватило. Ну и так же видно было, что пустая.

— Видно, — сказал я. — Только видно не всё.

— Как ты понял?

— Ловчая яма на открытой местности. Обычно её делают на звериной тропке, под покровом деревьев, чтобы глазом не цепляло. А тут хитрая яма. Выкопали специально под человека. И землю ведь куда-то вывезли, не рядом же кучей сложено. Значит, готовили с умом. Получается, на свободе у Маэстро есть помощник. Или помощники.

— Всё сфотографировал? — спросил Седой у криминалиста, когда тот щёлкнул камерой в последний раз и опустил аппарат на грудь.

— Да, всё.

— Ладно, грузимся тогда.

Народ уже начал расходиться к машинам. Местный опер первым рванул в тень, забинтованный конвойный поплёлся за ним, а криминалист уже убирал камеру в кофр, когда я сказал:

— Погодите. Глубину ямы-то не измерили.

Криминалист остановился, хлопнул себя по лбу и поморщился.

— А-а… да, точно.

Полез в сумку за рулеткой. Я протянул руку:

— Дай сюда. А то ещё и это как-нибудь не так измеришь.

Он сжал губы, но рулетку отдал. Я обернулся к Щупину.

— Пошли со мной. Поможешь.

Тот сперва сделал вид, что не понял, к кому обращаются, потом всё же отлип от машины и двинулся следом. Мы вернулись к краю ямы. Солнце лупило прямо в спину, внизу лежала густая тень, и от этого дно казалось ещё дальше. Щупин молчал всю дорогу, потом всё-таки заговорил. Видно, не выдержал.

— Признаться, впечатлён, — сказал он, глядя не на меня, а в яму. — Как вы так всё распознали. Но это ничего не меняет. Я по-прежнему считаю вас неуравновешенным и не способным достойно нести службу в органах следствия.

Я посмотрел на него и усмехнулся.

— Меньше слов. Давай, спускайся. Подержишь рулеточку, а я скину верёвочную лестницу вниз.

Он повел плечом. Видно, хотел ещё что-то умное сказать, только понял, что сейчас будет лучше заткнуться и делать, что велят.

— Ага. Сейчас, — кивнул молодой.

Я сбросил лестницу в яму. Верёвка шлёпнулась о дно, перекладины застучали по стенке. Щупин, бормоча себе под нос, полез вниз. Лез аккуратно, чтобы не замарать костюм. Добрался до дна, распрямился, задрал голову и крикнул:

— Давайте, конец рулетки спускайте.

Я поднял верёвочную лестницу, смотал её в тугой моток и зашагал прочь.

— Эй! — донеслось снизу. — Вы куда? А я? Эй, это не смешно! Скиньте лестницу!

Я даже не обернулся. Прошёл через поляну к машинам, закинул лестницу в багажник и сказал:

— Ну всё. Три с половиной метра. Ровно. Поехали.

Седой уже взялся за дверцу, потом остановился и огляделся.

— А где адъютант твой?

— Да, — махнул я. — Решил сам дойти. Вон, там гербарий какой-то нашёл. Любопытный ботаник, блин.

— Какой ещё гербарий? — нахмурился Седой.

— А я почём знаю. Поехали, заводи.

— Так тут до города далеко. Как он дойдёт-то?

— Ну это уж я не знаю. Может, на такси хочет.

— Так тут и, связи, вроде нет…

— Ой, ну, хочешь — сам иди у него спроси, — махнул я рукой.

Седой покосился в сторону ямы, потом в прищуре глянул на солнце и махнул рукой:

— Да нет, ладно. Поехали.

Двигатель завёлся, машины понесли нас из леса. В приоткрытое окно ещё какое-то время доносился крик Щупина:

— Помогите! Кто-нибудь!

Но водитель врубил радио, и никто, кроме меня, этого крика не слышал. Да и я вскоре перестал. Не до него стало.

Я достал записку, которую нашёл на дне ямы, в той нише. Бумага была сложена вчетверо, отсырела от земли, край чуть размяк. Я наконец развернул её и прочитал.

«Мини-Купер» остановился у одного из домов в коттеджном посёлке.

Этот дом стоял на самом краю улицы, дальше — только лес, и на фоне соседних строений с ярко-красной черепицей и жизнерадостными белыми изгородями выглядел слишком тёмным, почти чёрным. И, вроде, не слишком старый, даже с современным фасадом, но почему-то не чувствовалось от него уюта. Всё как в рекламных буклетах: графитовый металл, обожжённая доска, узкие вертикальные окна, глухой фасад и слишком ровные линии — и никаких признаков обжитости, ничего живого.

Из «Мини-Купера» вышла молодая женщина в брючном костюме. Несмотря на жару, она не снимала пиджак, старалась держать марку. В костюме и при белой блузке всегда выглядишь профессиональнее, и она это прекрасно знала. Постояв с минуту, автоледи посмотрела на часы, поджала губы.

— Да где же он? Должен уже быть здесь. Опаздывает, что ли? — пробормотала женщина.

Сдув белую прядку со вспотевшего лба, она прошла к забору. В одной руке у неё была планшетка с бумагами, другой она сунула ключ в скважину калитки — хотела открыть, только замок не поддавался. Хмыкнув, она с раздражением толкнула дверцу, ни на что особенно не надеясь, и та вдруг сама подалась внутрь. Не заперта.

Женщина шагнула вперёд и чуть не уткнулась в человека, который, как оказалось, тихо стоял сразу за калиткой.

— О господи! — воскликнула она, машинально прижимая руку к сердцу. — Вы меня напугали.

Незнакомец стоял молча. На нём были огромные солнцезащитные очки и странная мешковатая футболка с капюшоном, который он зачем-то накинул на голову. Худощавое лицо и острые скулы сразу бросались в глаза, но глаз не было видно. И уж точно он не выглядел брутальным, успешным и уверенным в себе мужчиной, с какими привыкла иметь дело Алёна как риелтор.

Дома в этой части посёлка стоили дорого. Алёна скользнула взглядом по его старым кроссовкам, по непонятным, побитым жизнью штанам и чуть поморщилась. Не похож он на «жирного» клиента. Ну да ладно, бывает, что и миллионеры одеваются как бомжи, лишь бы всем вокруг показать, что на статус и условности им плевать.

Поэтому, побыстрее вернув взгляд на полускрытое лицо мужчины, Алена профессионально улыбнулась.

— Это я вам звонил, — мужчина протянул ей ладонь.

— Виктор? — спросила она.

— Он самый, — кивнул тот.

— Лицо мне ваше знакомо… Вы у меня участки не покупали раньше?

— Нет. Я впервые с вами работаю. Мне нужен дом.

— Отлично, меня зовут Алёна, я тот самый риелтор, что откликнулся на ваш звонок, — сказала она и пожала в ответ руку. Ладонь у него была сухая и, не смотря на жару, прохладная. В другой руке Виктор держал нелепый коричневый портфель. — Но как вы сюда попали? Я думала, калитка заперта, и…

— Не знаю. Я толкнул, дверь открылась, — пожал плечами клиент.

Алёна нахмурилась.

— Странно. Я точно помню, что запирала после прошлого показа, — пробормотала она. Потом сама себе нашла объяснение: — Может, кто-то через забор перелез и открыл изнутри. Ну да ладно, какая разница. Главное, чтобы ничего не украли.

— Если я куплю этот дом, — улыбнулся Виктор, — то, надеюсь, в нем все будет на месте…

— Да тут и нечего воровать, — поспешила добавить Алена. — От старых хозяев остались вещи, только… мне кажется, вы не будете ими пользоваться. Обычно, когда люди заезжают в подобные дома, они по своему вкусу делают ремонт и ставят новую мебель.

— Вот сейчас и посмотрим, что там осталось. Показывайте.

Он даже галантно подал ей руку, когда Алёна поднималась по ступенькам.

— Спасибо, — улыбнулась женщина, вспорхнув на крыльцо.

Она сменила ключ на связке и отперла входную дверь. На тяжёлой тёмной створке была прибита голова дракона, а из пасти у него свисало кольцо.

— Бр-р-р… — Алёна передёрнула плечами, на забывая при этом про легкую улыбку. — Всегда смотрю на этого дракона, и как-то он мне неприятен. Обещайте, Виктор: если всё сложится и вы купите этот дом, то оторвёте эту нелепую голову и замените на какого-нибудь приятного поросёночка.

— Обещаю, — ответил Виктор. — Что оторву голову.

Они вошли внутрь.

Из дома сразу пахнуло прохладой, застоявшейся пропиткой для дерева и ещё чем-то нежилым. Плотно задёрнутые шторы съели дневной свет, и просторный холл тонул в сером сумраке. Тёмный паркет, тяжёлая мебель, закрытые шкафы, чёрная лестница с покатыми перилами — всё было дорогое, добротное и при этом какое-то мрачное, будто этот дом построили не для жизни.

— Странно, почему здесь так темно? — пробормотала Алёна. — Я же шторы, вроде, открытыми оставляла.

— А мне нравится темнота, — сказал Виктор.

Он так и не снял солнцезащитные очки.

— А как вы вообще видите в этих очках, да еще и в помещении? — поинтересовалась Алена.

— У меня очень чувствительные к свету глаза, Алена. Но поверьте, я прекрасно все вижу. Вам ведь не помешает, если так и оставлю?

— Да-да, конечно, — поспешно кивнула она. — Это я так, из любопытства спросила.

Алена тронулась вперед, стараясь снова взять ситуацию в руки, вернуть себе привычный риелторский тон, где все у нее под контролем, все продается и у каждого объекта есть выгодная сторона, особенно если правильно ее подсветить.

— Ну вот, проходите. Смотрите, здесь гостиная, камин действующий, тягу недавно проверяли. А вот здесь…

— Погодите, — остановил ее Виктор. — Подскажите, пожалуйста, почему цена такая — ну, скажем, вкусная?

Алена повела плечиком, будто вопрос был обыденный, но на самом деле ей нечасто задавали такие вопросы.

— Цена? Обычная цена, пожалуй.

— Ну нет, — возразил клиент. — Она ниже рынка. Я мониторил, смотрел, сколько здесь стоят дома. Этот объект не должен стоить меньше, сами видите, тут всё на уровне, заезжай да живи. Так что?

— Ну… Собственники так выставили, — сказала она уже чуть живее. — А мне, если честно, только проще. Я в любом случае получу от них свою комиссию.

Она огладила шишечку на затылке, хотя оттуда ни прядочки выбиться не могло, и снова улыбнулась.

Клиент же медленно повернул голову, рассматривая комнату сквозь очки, и спросил:

— Да? А почему же тогда этот дом продается так долго?

Алена подумала мельком, что зря надела сегодня этот пиджак. Снаружи солнце палило, внутри стоял сумрак и прохлада, а пот все равно выступил между лопаток. Хотя вообще-то она догадывалась, что дело не в пиджаке.

— Ну, хорошая, стоящая недвижимость иногда продается годами. Это нормально, потому что и рынок на такие объекты сужен. Бывает, что и за неделю можно продать дом, а бывает, что и…

— И вы же сами сказали, — перебил ее Виктор. Теперь голос у него звучал уже не очень вежливо. — Вы же сами согласились со мной, что цена ниже рынка. В чем подвох?

Алена поджала губы. Она таких покупателей знала. Спокойные, тихие, без понтов и золотых часов, а начинают ковырять — и копают глубже других. Обычно с ними проще сразу говорить честно, но всё-таки не до конца. Чуть-чуть правды, чуть-чуть тумана. Ровно столько, чтобы не спугнуть, удержать и подсечь.

— Да как вам сказать…

— Лучше не врите мне, — глухо проговорил Виктор.

Алена пока что молчала, размышляя, насколько откровенной стоит быть в данной ситуации, а Виктор продолжил:

— Его никто не хочет покупать, потому что пять лет назад здесь произошло массовое убийство. Целую семью вырезали. Ведь так?

Алена застыла. Не от самих слов, она и не такое слышала от клиентов, а от того, как он это произнес. Без вопроса, без интереса, а так ровно… холодно до жути.

— Кхм… Простите… Кто вам сказал? — спросила блондинка, и прозвучало это против её воли сбивчиво.

Виктор не ответил. Он вдруг наклонился у ковра, что лежал перед диваном, будто что-то хотел подобрать, хотя, понятное дело, ничего тут не падало, и резко отдернул его в сторону.

Старый паркет под ним был темнее, чем остальной пол. В древесину глубоко въелись бурые пятна, которые можно было бы принять за ржавчину. Но на дереве ржавчина не заводится, а бурые пятна были на деле кровавыми. Засохшие, расползшиеся, они сидели в волокне намертво, и даже шлифовка не выбила бы их до конца. Одно пятно разошлось в стороны длинными лохматыми лучами и напоминало теперь осьминога. Другое легло рваным силуэтом, с распахнутой пастью и острым горбатым верхом, будто изображение пробуждающейся горгульи.

— И вот, я смотрю, даже кровь осталась, — сказал Виктор.

Алена ничего не ответила. Только машинально сжала планшетку с бумагами так, что хрустнул уголок пластика.

Она невольно вздрогнула, снова глянув на въевшиеся в паркет пятна. До этой секунды она ещё держалась за свой обычный деловой тон, за привычную скороговорку про ликвидность, квадратуру и удачное расположение, только теперь нутро подсказывало — всё это уже здесь не пригодится. Дом и без того давил своей темнотой, а теперь ещё и этот странный клиент стоял над старыми следами крови так, будто пришёл не осматривать недвижимость для покупки, а что-то проверить.

— Простите, Виктор… — выдохнула она и крепче прижала к груди планшетку. — Давайте тогда начистоту. Раз уж вы всё знаете, не будем больше ходить вокруг да около. Да, дом продаётся по дешёвке, потому что здесь убили семью. Но маньяк, который это сделал, серийный убийца по прозвищу Маэстро, он в тюрьме. Насколько я знаю, его приговорили к пожизненному. Так что, если вы человек не суеверный и не думаете, что здесь будут обитать призраки, души убитых и всё такое… как деловому человеку я могу вам предложить ещё и персональную скидку. Поговорю с собственниками, поторгуюсь…

— Мне не нужна скидка, — оборвал её Виктор.

Сказал это негромко, но как-то так, что у неё холодом стянуло взмокшую спину. Она ещё не успела ничего понять, когда он снял капюшон, потом медленно, без спешки, стащил с лица очки.

Алёна увидела его глаза — и сразу всё поняла.

— Мне нужна ты, — так же глухо проговорил он.

— О боже… — прошептала риелторша, пятясь, ее глаза расширились от ужаса. — Это вы и есть…

Страх сжал блондинке грудь, связал ей ноги. Перед ней стоял не странный покупатель в дешёвых кроссовках и мятой одежде. Перед ней стоял тот самый человек с новостных роликов пятилетней давности, когда все каналы трубили о поимке страшного маньяка — Виктора Ордынцева по прозвищу Маэстро. Тот же тонкий рот, острые скулы, худое лицо — теперь Алена поняла, где же раньше его видела.

Это было ожившее зло. Прямо перед ней.

Она попятилась ещё на шаг, упёрлась бедром в край кресла и замерла.

Виктор же нагнулся к своему нелепому портфелю. С таким, кажется, и правда ходили ещё в советские времена. Щёлкнул замок. Он откинул клапан и достал нож.

Лезвие было узкое, серебристое, и такое тонкое и острое, что режущая кромка почти терялась для глаза. Лишь слабый отблеск света, пробившийся из-за шторы, скользнул по стали и заиграл на ней смертельным блеском.

— Раздевайся, — глухо произнес Виктор.

Пальцы маньяка, сжимавшие нож, подрагивали мелко и часто. Он весь подался вперёд, худые скулы заострились ещё сильнее, губы дрогнули, а в лице проступило что-то ненормальное, будто в него демон вселился и теперь дёргал за жилы. Виктор уже не выглядел тихим, странным горожанином в мешковатой футболке. Перед Алёной стоял сам дьявол.

— Нет… нет… Прошу, не трогайте меня, — пролепетала женщина, пятясь и выставив перед собой дрожащие руки, будто могла ими остановить убийцу, его смертоносный замах. — Я буду кричать…

Виктор медленно шагнул к ней.

Нож в его руке дрожал все сильнее, но это был не страх, а неистовое нетерпение гончей вцепиться дичи в горло. И в эту секунду Алёна всё-таки стряхнула с себя оцепенение.

— Помогите! — что есть силы крикнула она и бросилась бежать.

Только крик её утонул в тяжёлых портьерах, в плотном сумраке, в толстых стенах этого дома. Наружу не вышло ни звука. Алёна ударилась в дверь, забарабанила в неё ладонями, стала дёргать ручку, бить кулаками, царапать замок ногтями. Дверь не поддалась.

Она резко обернулась.

Виктор стоял в нескольких шагах и ухмылялся. В пальцах у него поблёскивал ключ. Маленький, тёмный, с потертой головкой. Он успел запереть дверь незаметно, ещё тогда, когда она, дура, с улыбочкой рассказывала ему про скидку и квадратные метры.

Он подготовил это заранее, потому что знал этот дом. Знал слишком хорошо. Ведь пять лет назад он уже был здесь по делу — это он своими руками вырезал целую семью.

Я распахнул дверь кабинета и вошёл — слишком быстро, не постучав. Я был весь погружен в думки, всё ещё крутя в голове так и сяк записку Маэстро.

Генерал Абрамов не успел сдернуть со своих широких, почти округлых колен молоденькую секретаршу, которую тискал с усердием, какое у женатых начальников почему-то всегда появляется именно в рабочее время.

Услышав хлопок двери, девчуля ойкнула, мигом вскочила, одёрнула юбочку, тыльной стороной ладошки провела по губам, пряча размазанную помаду, и, не поднимая глаз, юркнула из кабинета прочь. Я молча прикрыл за ней дверь и посмотрел на Абрамова.

— Ну что? — всплеснул тот руками. — Что ты на меня так смотришь, Мороз? Будто сам по бабам не ходил… Ты как мужик меня должен понимать.

— Сергей Сергеевич, чего ты оправдываешься? — поморщился я. — Я не про это думаю.

Достал из кармана сложенный листок, развернул и шлёпнул перед ним на стол.

— На-ка вот, смотри. Послание мне Маэстро оставил.

Генерал удивлённо крякнул и выдохнул с заметным облегчением. Видно, понял, что сейчас ему не придётся отбиваться от моих подколов по поводу служебной дисциплины и нравственного облика руководящего состава.

Он нацепил очки, взял записку, прочитал, потом ещё раз пробежал глазами, постучал пальцами по столешнице и поднял на меня взгляд.

— Я бы подумал, что бред сумасшедшего, но Ордынцев у нас очень умен… И что это может значить?

— А хрен его знает, — закусил я губу. — Но в том, что он вышел на охоту, я уверен.

— Ну, что могу сказать, Илья… — выдохнул генерал, откидываясь на кресле и чуть покачиваясь в нём. — Работай. Я ж тебя не за старые заслуги взял. Я тебя взял, чтобы ты новые заслуги заработал, понимаешь.

— Слушай, Серёга… Сергей Сергеич, — сказал я. — Я тебе не буду напоминать, как я ушёл. Ты прекрасно знаешь, как вы меня тогда… слили. С этим полиграфом. С этой вашей реабилитацией.

Абрамов сразу поморщился.

— Ой, ну сам знаешь, Илья, такой порядок, — проговорил он, разводя руками. — У тебя был сложный период. Считай, срыв. И ты должен был пройти психолого-физиологическое обследование, полиграф, реабилитацию. Должен.

— Кому, на хрен, должен? Фигню не городи, будь человеком. Ты же знаешь меня. Знаешь, как я работал. И тогда вполне знал, что на меня можно положиться. Ан нет. Вы меня по результатам комиссии сняли, списали.

— Да никто тебя не списывал, ты же сам ушел, — быстро сказал Абрамов и вынул из ящика стола лист заключения, будто специально держал его наготове. — Вот. Тут написано: «Годен к дальнейшей службе с ограничениями. Не рекомендован к исполнению обязанностей, связанных с повышенной нервно-психической нагрузкой и постоянным ношением оружия. Рекомендован к использованию на должностях организационно-аналитического профиля».

— Если бы я не свалил, вы бы меня поставили сторожить папки в архиве. Или фикус поливать в канцелярии.

— Ну не ёрничай, Илья, — выдохнул Абрамов. — Есть у нас должность, следователь-криминалист называется. Криминалистическое сопровождение дел — тоже очень важно. Экспертизы, анализ, что назначить, куда смотреть, как подкрепить доказуху. С людьми не работать, только со следователями, но…

Я усмехнулся и покачал головой.

— Где я — и где криминалистика.

Абрамов недоверчиво пожал плечами.

— Да ладно тебе. Ты сыщик от бога. Любого опера или эксперта за пояс заткнёшь. А уж криминалистика… у тебя в крови.

— Это совсем другое. У меня всё на интуиции, — сказал я. — А теорией я не занимаюсь. А теперь я вдруг годен стал. Без всякой медкомиссии.

— Ладно, закончили, — примирительно отмахнулся генерал. Потом прищурился и добавил: — И это… слушай, Илья Федорович. Ты теперь… ну… мой подчинённый снова. Так что, давай будешь стучаться, когда в кабинет заходишь. Ну люди же смотрят. И называй меня, пожалуйста, на «вы» и по имени-отчеству. Ну, хотя бы когда есть кто, при посторонних.

Я хмыкнул и улыбнулся:

— Так точно, товарищ генерал. Могу и без посторонних. Чтобы уж привычка выработалась.

— Ну, раз можешь, то давай, — одобрительно закивал Абрамов.

И тут дверь снова распахнулась.

— Да что ж за проходной двор такой? Все без стука норовят, — только и успел прогреметь генерал в сторону вошедшего.

Я повернул голову и даже опешил. На пороге стоял Щупин. Точнее, что-то очень на него похожее. Весь его утренний лоск исчез к чёртовой матери. Рукав порван, колени грязные и торчат пузырями, ладони чёрные, лицо чумазое, будто он не из ямы выбрался, а всю дорогу до комитета полз по канаве. В общем, вид у него был такой, словно его только что изгнали из республики ШКИД, устроив перед этим темную, и зачем-то сразу направили на следственную работу.

— Это что ещё за бомж, мать чессная? — даже не сразу признал его Абрамов. — Гражданин, вы что хотели? Вы куда вообще при… А! Погоди. Щупин, ты что ли? Срамота ведомственная. Это тебя где так угораздило?

— Сергей Сергеевич, — выпалил Щупин, тяжело дыша и стараясь держаться прямо, хотя его ещё потряхивало, и, скорее, не от усталости, а от унижения и злости. — Извиняюсь, что без стука, но это срочно!

Он тут же ткнул в меня пальцем. Прямо как потерпевший на опознании.

— Майор Мороз оставил меня там. В яме. А сам уехал и лестницу забрал.

— В какой еще, мать её, яме? — вытаращился шеф.

— В той, которую мы осматривали.

Абрамов крякнул, потом хмыкнул и даже ладонью рот прикрыл, борясь с собой из последних сил. Борьба, видно, шла тяжёлая, потому что он все же хрюкнул несколько раз сквозь пальцы. Но потом собрался с духом, проглотил смешок, утер рукавом слезы, строго свел на переносице щетки бровей и повернулся ко мне, грозя пальцем:

— А, нехорошо, нехорошо, Илья Фёдорович, так с напарниками обращаться. А ну… объяснитесь. Кхе-кхе.

— Сергей Сергеевич, — сказал я, невозмутимо покручиваясь на кресле, — в целях установления истины по делу я проводил следственный эксперимент.

— Какой ещё следственный эксперимент? — вскинул бровь генерал.

Серьезно так вскинул, будто сердит, и это ему даже почти удалось, но в последний момент все же с губ опять сорвался не то всхлип, а не то хрюк. Я не стал обращать на этот казус внимания и невозмутимо продолжал:

— Ну как же. Проверял, можно ли из этой ямы выбраться самостоятельно. Без подручных средств и без чужой помощи.

— Да? — моргал Абрамов. — Ну и как? Можно?

Я хмыкнул и махнул рукой в сторону измызганного Щупина.

— Так это у него спросить надо. Ну что молчишь, Валентин Матвеевич? Как ты вылез? Доложи, пожалуйста, начальству.

Щупин так стиснул зубы, что я на миг стал опасаться, как бы у него там что-нибудь не лопнуло. Потом всё-таки выдавил:

— Как, как… Рыбаки мимо шли. Крик услышали. Вытащили, жерди скинули.

— Ну вот и ответ, — кивнул я. — Нельзя. Это очень ценная информация для расследования.

Абрамов выдохнул, покачал головой и тихо проговорил, пока Щупин, отойдя к стене, хлебал из кулера большими глотками и фыркал.

— Ох, Илья Фёдорович… Допрыгаешься ты. Ну придержи коней, хотя бы пока маньяка не поймал. Ведь первый день, а турнут тебя. И меня вместе с тобой… Этот же молодой, он же и настучать может.

— Горбатого могила, — пожал я плечами.

— Сергей Сергеевич, — снова подал обиженный голос Щупин, вдоволь напившись. — Я отказываюсь с ним работать.

— Цыц! — хлопнул пухлой ладонью по столу генерал. — Устроили мне тут шапито без купола. Здесь я решаю, кто с кем, как и когда. Ясно?

Прозвучало это двусмысленно, учитывая, что я только что застукал Абрамова с его секретаршей, и он наверняка ещё не вполне остыл, так что теперь я еле сдерживал хрюканья под ладонью.

— Есть, — выдавил мой горе-напарник.

— Ну, это самое… — проворчал генерал. — Короче, идите с глаз моих долой. Идите, вон, работу работайте.

Мы встали и пошли на выход.

— А вас, Штирлиц, я попрошу остаться, — сказал вдруг Абрамов, хитро на меня поглядывая, будто у него в лысеющей башке сейчас что-то щёлкнуло. — Забери материалы дел. Из архива суда привезли все эпизоды по Маэстро.

— Чего? — опешил я и даже притормозил на полшага.

— Я говорю, задержись, Илья Федорович.

Щупин, злой как чёрт, вышел первым и так хлопнул дверью, что стекло в шкафу брякнуло.

— Нет, нет. Ты вот точно ту фразу повтори, которую сейчас сказал.

Он нахмурился.

— Какую ещё фразу?

— Про Штирлица.

— А вас, Штирлиц, я попрошу остаться, — повторил Абрамов уже медленнее и недоуменно на меня поглядывая. Потом даже полез рукой под папки, вытащил книгу и тряхнул ею передо мной. — Это ж классика, ты что, Мороз. Вот, у меня даже книжка есть — нет, фразу эту в фильме прикрутили, но всё едино. «Семнадцать мгновений весны». А что… люблю старое.

Меня будто током дёрнуло.

— Точно, Серёжа, ты гений! — ткнул я его пальцем в грудь.

— Илья Федорович, — сразу вскинулся он, — мы договаривались по имени-отчеству.

— Да погоди ты.

Я снова вытащил записку и шлепнул её на стол.

— Смотри. Читай.

Абрамов нацепил очки, поднёс листок ближе к носу. Я сам ткнул пальцем в строчку.

— Вот. «Запоминается последняя фраза». Это последнее предложение в записке. Оно мне с самого начала показалось знакомым, только я никак не мог понять, откуда. А сейчас понял.

Генерал почесал макушку.

— Ну и откуда?

— Ну ты же книжку про Штирлица читаешь.

Он моргнул, потом даже хлопнул ладонью по столу.

— Ох, ё! Так там же эта фраза есть. Точно! В этой книге.

— Есть, наверное, — сказал я. — Наверняка не знаю. А вот фильме точно присутствует. Я книжки не успеваю читать, а фильм смотрел. И эта фраза — именно оттуда.

Абрамов тут же потянул к себе мышку, защёлкал, полез в интернет.

— Ну да, — пробормотал он через секунду. — Она же разлетелась на мемы. «Запоминается последняя фраза». Точно. Это строчка из «Семнадцати мгновений весны». И из книги, и из фильма. Так… ну и что нам это даёт? Товарищ Исаев.

— Пока не знаю…

Я смотрел на записку и чувствовал, как внутри медленно начинает проворачиваться шестерёнка. Семнадцать мгновений весны. Семнадцать.

— Погоди, — сказал я. — А помнишь, как пять лет назад…

Я замолчал на секунду, сам уже понимая, куда ведёт эта нитка.

— Семнадцатого января было убийство. Маэстро тогда семью вырезал.

Абрамов поднял на меня глаза и даже присвистнул.

— Ну и память у тебя, Илья Федорович.

— Так, нужно поднять то дело, — сказал я. — И посмотреть его внимательно.

— Так вот же они все, — кивнул генерал.

Я только теперь заметил, что у стены, прямо на полу, составлены были коробки. Пухлые тома, сшитые дела, картонные папки с потёртыми корешками. Наследие Ордынцева.

— Вот, всё сюда и привезли, — проговорил Абрамов, уже сам глядя на эту макулатуру с опаской. — Запросили из суда обратно все тома и эпизоды по Ордынцеву. Всё, что шло по его преступлениям, забрали в связи с его розыском. Я вот потому тебя и остановил. Хотел, чтобы ты эту радость к себе в кабинет-то и забрал.

— У меня же нет кабинета.

— Ну, нет-нет… разберёмся. Будет тебе кабинет.

Я уже не слушал его. Присел у коробок, стал быстро перебирать тома. Дело было одно, просто за годы разрослось, распухло, пошло томами. Эпизоды подшивались, дела объединялись.

— Вот, — сказал я, вытащив нужный том. — Смотри.

Я положил его на стол Абрамову, раскрыл и стал листать.

— Ага. Вот. Протокол осмотра места происшествия. Фототаблица к протоколу осмотра места происшествия. Так, так.

Я ткнул пальцем в снимок.

— Глянь, Сергей Сергеевич. Ничего странным тебе не кажется?

Он натянул очки, подался вперёд, уставился в фотографию.

— А что странного? — пробормотал он. — Большой зал с камином. Гостиная. Несколько трупов. Всё как обычно… для его художества.

— Так вот же, — я снова ткнул пальцем. — На часики настенные посмотри. Те, что во время схватки упали, разбились и лежат. Видишь?

Абрамов прищурился, ещё ближе подвинул фототаблицу к себе. Сначала не врубился, потом вдруг вскинул брови.

— А… тут семнадцать. Стрелка застыла на семнадцати.

— Вот именно.

Я перелистнул ещё пару страниц, нашёл описание и постучал ногтем по строке.

— Семнадцатое число. И минутная стрелка остановилась на семнадцати минутах. Мы тогда и определили точное время нападения и время смерти жертв, потому что в ходе схватки часы были сбиты со стены, разбились, и на них зафиксировалось это время.

Абрамов сидел, глядя то в снимок, то на записку.

— И что нам это даёт?

— А ты записку ещё раз прочитай внимательно.

— Так, сейчас, — генерал снова насадил очки поглубже и стал читать, водя пальцем по строчкам.

— «Мороз, ты всегда спешил к финалу, а я люблю увертюры…»

— Да это можешь пропустить, — сказал я.

Абрамов кивнул и пошёл дальше.

— «Первая уже сыграна».

— Первая уже сыграна, — повторил я. — Значит, он кого-то уже пришил. Понимаешь?

— Ну да… Так, читаю дальше, — пробормотал генерал. — «Ты к ней опоздал. Ищи там, где в прошлый раз остановилось время».

— Вот. Вот тут и надо искать, — сказал я и снова ткнул пальцем в фото из дела. — В этом доме, видишь? Ищи там, где в прошлый раз остановилось время.

— «Ты сам это видел и просто не придал значения», — продолжал генерал.

Дальше была точка. Абрамов шумно втянул воздух и дочитал:

— «Запоминается последняя фраза». Подпись: Маэстро.

Он поднял на меня глаза, потом снова опустил их в листок, силясь сложить в голове пазл.

— Чёрт… — выдохнул генерал и почесал лысину. — Ты гений просто, Мороз. Ты расшифровал его послание. Но что нам это даёт в конечном итоге?

— А то, — сказал я. — Что его первая жертва после побега, скорее всего, находится в этом чертовом доме. И возможно… она еще жива. Ведь не зря же он затеял с нами такие игры.

— Сука… — выдохнул Абрамов и тут же схватился за трубку телефонного аппарата. — Алло! Это Абрамов! Машину, водителя, быстро к крыльцу!

Он вскочил, чуть не опрокинув кресло, подхватил портфель и спешно направился к двери.

— Едем, Илюша, едем.

— Скворечник закрой, — сказал я.

— Чего? — обернулся генерал.

Я опустил взгляд ниже, на его ремень.

— А! — воскликнул Сергей Сергеевич и быстро застегнул ширинку.

— Да куда ты прешь? — ворчал генерал на своего водителя, когда служебная машина в очередной раз ухнула колесом в яму, и нас качнуло на сиденьях. — Глаза разуй!

— Сергей Сергеевич, — оправдывался водитель, вцепившись в руль, — вы же сами приказали быстрее.

— Тебе только трактор в колхозе по полям водить, — бурчал Абрамов, ёрзая на сиденье и придерживая портфель.

Я слушал его и понимал: волнуется Абарамов, вот и ворчит. Сто лет уже генерал не выезжал на места преступлений, отвык. То, что он вообще согласился ехать, было делом из разряда редких. И причина была не в служебном рвении. Ему просто хотелось, да что там, позарез было нужно лично убедиться, что я прав, что старый охотничий пёс ещё не потерял чуйку.

Что он не ошибся: я ещё могу взять след и вернуть покой и ему, и городу.

— Вот и нужный дом, — сказал я, когда машина свернула к самому краю коттеджного посёлка и остановилась.

Генерал, кряхтя, выбрался наружу, одёрнул пиджак на объёмистом животе и тревожно оглядел тёмный фасад, калитку и лес за домом. Потом повернулся ко мне.

— Оружие есть?

— Ты же мне так и не выдал табельное.

— Ай, точно… ну ладно…

— Но кое-что имеется… — я подмигнул, потянулся к заднему сиденью, взял сумку и вынул оттуда обрез.

Сунул его под рубаху, прижимая к боку. Абрамов только покачал головой и тяжело вздохнул:

— Ой, Мороз, ой, Мороз… Подведёшь ты меня под монастырь.

— Сам понимаешь, — сказал я. — Где орудовал маньяк, туда без оружия не ходят. А местные опера ещё не приехали.

— Ну пошли, — проворчал он. — Может, неправильно ты всё расшифровал, может, не так понял, так что ничего там и нет. Сам будешь потом перед операми оправдываться, чего мы тут шастаем и их вызвали. Если что…

— А ты вообще, Сергеич, сидел бы в кабинете, — сказал я. — Я бы и сам тут всё проверил.

Он посмотрел на дом, на чёрные окна и тихо проговорил:

— Нет, что-то на душе скребёт. Чует сердце. Если тут первая жертва, то… Ай, ладно, что разговаривать. Пошли.

Калитка оказалась заперта. Генерал дёрнул за ручку, попробовал ещё раз, потом развёл руками.

— И как теперь?

— Сейчас через забор перелезу, — сказал я и уже подтянулся, цепляясь пальцами за верхний край.

— Да я про то, что… тут жилое, и вообще это незаконное проникновение…

Я уже был на той стороне. Спрыгнул тихо, подошёл к калитке изнутри и щёлкнул замком.

— Проходите, товарищ генерал.

Тот, раздувая щёки, неуверенно вошёл.

— Тихо слишком, — проговорил он. — Собаки нет, людей не слышно, музыки какой… Точно никто тут не живёт. Может, и Маэстро здесь тоже не появлялся.

Сергеич что-то удивительно много говорил — видно, всё больше волновался. Давно, видать, трупов не видел.

— Вперед, — сказал я.

Дверь в дом оказалась открыта настежь. После яркого солнечного света внутри стояла темнота, будто мы шагнули в склеп. И прохлада там была такая же — мёртвая. Сразу ударил в нос кисловатый металлический запах. Этот я ни с чем не спутаю. Так пахнет кровь. Много крови.

Говорят, кровь чуют только хищники. Человек не может. Только я этот запах всегда почему-то чувствовал.

И теперь я его будто бы не только почуял, а ещё и услышал.

Глаза привыкали к темноте медленно, но я не стал ждать. Подошёл к окну, рванул тяжёлую тёмную портьеру на себя, хотел отодвинуть, а она сорвалась с карниза и с грохотом рухнула вниз, открывая всё стекло. Яркий свет ворвался в дом и высветил то, что пряталось в сумраке.

— Твою же… ох, мать… — выдохнул генерал.

Даже для его бывалой психики это было слишком.

На старинном кресле сидела молодая женщина. Красивая ещё, даже сейчас. Почти голая, в одном нижнем белье. Она была мертва. Всё тело покрывали мелкие порезы. Они уже не кровоточили, кое-где подсохшие струйки въелись в кожу тёмными дорожками. Лицо бледное, как из мрамора. Связана она была так, что не могла ни встать, ни даже дёрнуться. Во рту кляп, а поверх липкая лента.

— Эх, чёрт… Началось, началось, — простонал генерал и тут же схватился за телефон. — Алло, это Абрамов. Опергруппу сюда. Экспертов. Да! Криминалиста и судебного медика. Срочно. Улица Полевая, четырнадцать. Где там, мать вашу, опера? И кинолога захватите.

Я подошёл к трупу. В руках девушка держала свёрток из газеты. Бумага пропиталась её кровью, промокла насквозь, потемнела, кое-где присохла к пальцам, а она всё равно не выпустила его до самого конца. Сидела мёртвая, связанная, истерзанная, а этот комок бумаги всё ещё был у неё в руках, будто она вцепилась в него из последних сил, как в единственное, что ей оставили перед смертью.

— Что это там у неё в руках, Мороз? — проговорил генерал у меня за спиной, не решаясь подойти ближе.

— Сейчас посмотрим.

— Не трогай. Может, отпечатки или ещё что. Дождёмся экспертов.

— Не волнуйся, — сказал я. — Не в первый раз замужем.

Я аккуратно развернул газету. Бумага липла к пальцам. Внутри лежали старые настенные часы. Циферблат разбит, стекло треснуло и в нескольких местах осыпалось, а минутная стрелка застыла на цифре «семнадцать». Бурые пятна, покрывавшие циферблат, въелись в трещины, легли по ободу, по цифрам и стрелкам. Та самая кровь пятилетней давности. Он нашёл эти часы, отказавшие как раз тогда, на его прошлом деле, в этом же доме и вложил ей в руки.

Я перевернул часы. Батарейки там не было. Вместо неё в отсеке торчал свёрнутый клочок бумаги. Я поддел его ногтем и вытащил.

Это была записка.

Развернул и прочитал:

«Ты опоздал, Мороз. Она истекла кровью. Умирала долго. Если бы ты сразу понял, куда спешить, ты бы мог её спасти. И я тебя ждал, но ты не пришёл. А игра будет продолжаться».

Это, конечно, было не всё. Я перевернул листок — другая сторона тоже была заполнена строчками от и до.

'Следующая жертва умрёт без всякой подсказки и без всякого предупреждения, потому что с часами ты проиграл. А потом я снова дам тебе подсказку, чтобы ты попытался спасти хоть третью. Когда конец игры? Ответ простой. Когда в живых останется только один из нас. Ты даже не представляешь, что я тебе приготовил.

Твой старый друг — Маэстро'.

— Что там, что там? — подскакивал генерал, силясь заглянуть. — Дай посмотреть. Что это?

— Не важно, — сказал я.

— Не важно? Да ты офигел? — сразу вскинулся шеф. — Это место происшествия вообще-то. Всё нужно к делу приобщить.

— Не всё. Только между нами, Сергей Сергеевич.

Я молча протянул ему записку. Он пробежал глазами текст, и лицо у него сначала вытянулось, потом ожесточилось.

— Представляешь, если это вылезет? — проговорил он уже тише. — Если СМИ раструбят, если куда-то это просочится. Представляешь, какая паника будет? У нас маньяк пообещал вырезать людей по очереди — играет с органами, как с дураками.

Он ещё раз глянул в листок, потом резко сложил его и вернул мне.

— Чёрт. Ладно. Ничего такого тут нет, делу не поможет всё равно. Возьми себе… Его логику и все эти выкрутасы в протокол вписывать не будем. Ты прав. Только криминалисту всё равно надо дать. Пусть на пальчики проверит.

— Да какие пальчики, Сергей Сергеевич? — сказал я. — Маэстро играет в открытую. Он и так максималку себе уже заработал. Терять ему нечего. Уверен, что он работает даже без перчаток, и эксперт здесь найдет и его пальчики, и ДНК.

Я подошёл к столу у стены. Там среди какой-то мелкой хозяйской дряни, пепельницы и перевёрнутой вазочки, лежали вскрытая ампула и шприц. Генерал тоже подошёл, глянул и нахмурился.

— А это что такое? Препарат какой-то… — пробормотал он, щурясь на непонятную надпись.

Прибывшая опергруппа работала вовсю. Эксперт-криминалист дактилоскопической кистью проводил по гладким поверхностям предметов обстановки, выискивал следы рук. Кинолог с собакой сперва прошёлся по каминному залу, потом пёс рванул на улицу, и тот кинулся за ним, почти бегом, чтобы не выпустить поводок.

Наш знаменитый судмедэксперт, Евгения Карпова, крутила в руках в голубых перчатках ту самую вскрытую ампулу.

— Это антикоагулянт, — сказала она. — У жертвы есть след инъекции на плече. Видимо, вот этим шприцом ей и ввели.

— Анти… что? — переспросил Абрамов.

— Препарат, понижающий свёртываемость крови, — пояснила Карпова. — Кровь после него из раны идёт дольше и останавливается хуже.

Абрамов глянул на труп, на порезы, потом снова на ампулу.

— На хрена его вкалывать, если она вся — вон, так и исписана порезами? Там и так места живого нет.

— Чтобы жертва истекла кровью наверняка, — ответила Карпова. — Может, у неё свёртываемость была повышенная. Может, он просто хотел исключить любой сбой.

— То есть он, получается, здесь не ждал? Не сидел?

— Нет. Скорее всего, нет, — сказала судмедэксперт. — Иначе зачем ему вводить препарат?

— Вколол, ушёл и даже не заметал следы. Вот же сука, — пробормотал Абрамов, глядя на комнату. — Оставил всё как на витрине. Нате, мол, любуйтесь. Смотрите, как я издеваюсь над людьми, как убиваю. Так… Так-так…

Он посмотрел так, будто ему в голову пришла какая-то идея, и выдал:

— Главное, чтобы журналисты не пронюхали. Наша прессуха пусть им говорит, что хочет. Что угодно, только не эту всю… мать ее, правду.

Я посмотрел на часы, на записку, на вскрытую ампулу и сказал:

— Предлагаю вообще пока не присоединять этот эпизод к делу Маэстро.

— Как это? — удивился генерал.

— Возбудим как отдельное убийство. Пусть считает, что мы, вроде, как ничего не выяснили. Допустим, записку не нашли — спрятано было неплохо. Эти часы не осмыслили. Часы и часы, всё.

Абрамов повернул ко мне голову.

— Зачем это?

— Сергей Сергеевич, любой маньяк жаждет славы и успеха, — сказал я. — А если его дела начнут приписывать какому-то другому, неизвестному убийце, это по нему ударит. Выбесит. И, может, он ошибётся. Хотя, — я поморщился, глядя на часы, на кресло и труп, — с другой стороны, Маэстро очень умён. Всё это, конечно, сомнительно — скорее всего, он не попадётся. Но давай пока сделаем вид, что подозреваемый по этому убийству у нас не Маэстро. Тем более что он…

Я осёкся. Перевёл взгляд на генерала, потом на судмедэкспертшу. Карпова поймала это движение сразу, поджала губы и проговорила спокойно:

— А-а, Илья Фёдорович… При мне можете говорить. Вы же знаете, что через меня прошли все жертвы Маэстро. И те, которых по кусочкам собирали, и те, которых всё же целыми нашли.

— Да, Женя, извини, — сказал я. — Забыл уже. Многое забыл.

— Илья Фёдорович… Если хорошо стараться, можно много чего забыть, — с грустью проговорила она.

В этом своем костюме и в перчатках, с собранными в хвост волосами она была по-своему прекрасна. Этакая царица смерти. Но добрая и улыбчивая. Правда, улыбка все больше грустная, и видно, что вовсе не от специфики работы.

Я кивнул и договорил при ней:

— В общем, он ведь готовит новый удар. Сказал, что нанесёт его без предупреждения.

— Да, страшно всё это, — тихо сказала Женя. — Началось. Как пять лет назад. Неужели как тогда… Но я верю в тебя, Илья. Ты сможешь его остановить.

— Да блин, — фыркнул я. — Почему об этом все тут твердят? Мол, только Мороз сможет его остановить. Жил себе по-деревенски не тужил…

Женя внимательно смотрела на меня.

Абрамов уже отошёл в сторону. Топтался между столом и дверью, то хватался за телефон, то раздавал приказы.

— Тут пальцы смотри! — кричал он эксперту-криминалисту. — А это сфоткал? А ты чего встал? Иди соседей опрашивай. Я за тебя буду соседей обходить? Не топчись тут. Ты вообще кто такой? Какой ещё проверяющий? Пошёл отсюда, проверяющий… Ходят тут всякие…

Всё уже закрутилось в рабочем порядке. Дом загудел голосами, торопливыми шагами, в общем, процессуальной следственной жизнью. А Женя наклонилась ко мне ближе и тихо проговорила:

— Знаешь, почему я в тебя верю? Потому что ты лучший, Илюша. Уж мне ли не знать.

Она улыбнулась, быстро, мимолетно, и на секунду прижалась ко мне щекой. Тут же отстранилась, пока никто не увидел. Только я почувствовал этот короткий, тёплый, живой жест сполна. Он будто отдался эхом и достал глубже, чем я бы хотел.

— Ну ты как вообще сам? — спросила она.

— Да нормально. Вот, видишь, на работу вышел. Завтра пистолет дадут — заживём.

— Ну если что, заходи. Адрес знаешь, — тихо проговорила Женька.

Ночной клуб мерцал лучами прожекторов, грохотала музыка, народ в пятничный вечер веселился так, будто с понедельника им всем запретят пить, веселиться и вообще дышать. У бара толпились наглые парнишки и уже разгорячившиеся девицы.

— «Голубую лагуну», пожалуйста, — сказала молоденькая девушка с короткой стрижкой, присаживаясь за барную стойку на высокий никелированный табурет.

С первого взгляда её можно было принять за симпатичного мальчишку. Джинсы и футболка унисекс, угловатая худоба, упрямый подбородок. Только всё это не могло спрятать её женственность, пусть и внутреннюю, глубоко закрытую. Она явно старалась выглядеть самостоятельной. Слишком самостоятельной. Почти по-мужски. Полина вообще всегда вела себя так, будто никому ничего не должна и сама кого хочешь пошлёт подальше.

Бармен, не торопясь, протирал бокал полотенцем и смотрел на неё безразлично. Он за свою карьеру уже видел много таких девочек — сердитых, взрослых на словах и малолетних по паспорту.

— Паспорт, пожалуйста, покажите.

— Что, гонишь, что ли? — сразу вскинулась Полина. — А как бы я сюда прошла? Да ха-арош… мне есть восемнадцать. Ну.

— Не похоже, — хмыкнул бармен. — Паспорт, пожалуйста.

И тут к стойке подошёл худой мужчина в капюшоне и тёмных очках. Вид у него был одновременно нелепый и странно уместный. В ночном клубе каждый рядился как хотел, и среди остальной разношёрстной публики он мог бы даже потеряться. Каких только фриков тут не было. Море алкоголя, танцы, кислотные треки, люди с пустыми глазами и слишком громким смехом. Этот просто был одним из них. На первый взгляд.

— Проблемы? — тихо спросил мужчина.

Полина покосилась на него.

— Тебе чего надо, дядя?

— Вижу, у тебя тоже сложный вечер, — сказал он всё так же тихо. — «Лагуны» или дайкири у меня нет, но пивко найдётся. Пошли.

— Куда?

— Да вон мой столик. Расслабься ты. Я же не маньяк какой.

— Тьфу, — фыркнула Полина. — Извини, бро… но маньяк бы из тебя точно не получился.

— Это почему?

— Квелый ты какой-то, — сказала она, щурясь. — Ещё и в очечах непонятных глазки прячешь. Это чтобы серьезнее смотреться, да? Почему ты их не снимаешь? Здесь же темно. Сними, дай хоть позырить на тебя.

Она потянулась к очкам, но незнакомец быстро перехватил её руку и убрал.

— Не стоит. У меня глаза чувствительные к свету.

— Да где ты здесь свет нашёл? — фыркнула Полина.

— Свет в конце туннеля, — улыбнулся незнакомец. — Меня зовут Виктор.

— Ха. Витька-Титька, — проговорила девушка. — а меня Полина. Ну пошли. Хоть пивка хлебну, за неимением лучшего.

Они прошли через зал. Музыка долбила так, что стаканы на стойке мелко звенели. Из колонок орал какой-то новый клубный трек с непонятным то ли женским, то ли мужским вокалом, и под этот бит народ на танцполе месил воздух локтями. Полина едва не врезалась в полноватую девушку, которая в приступе танцевального экстаза вскинула руки и, кажется, пыталась изобразить бабочку с огромными крыльями.

— Осторожно! — шикнула Полина, отскакивая в сторону.

По мнению Полины, та была больше похожа не на бабочку, а на корову с крыльями из её любимого старого мультика про космическую путешественницу Алису, который она любила в детстве, давно-давно, смотреть с отцом. И именно это теперь раздражало.

Они сели за дальний столик. Туда почти не добивал свет, и от остального зала их будто отгородили темнота, дым кальянов и общий грохот. Полина сразу хлебнула из бокала, скривилась:

— Фу, тёмное. Ненавижу.

— Я смотрю, ты барышня вредная. На тебя не угодишь, — сказал Виктор.

— Слушай, у меня был поганый день. Нет, не так — у меня была поганая неделя. Я тебе даже больше скажу, — Полина снова приложилась к бокалу и уставилась в стол. — У меня… у меня поганая жизнь. Так что давай не будем.

— Чем же тебе жизнь-то не угодила?

— Да пошли они все, — поморщилась Полина. — Ну, давай за знакомство. Дзинь.

Они чокнулись. Виктор почти не пил, только губы мочил, зато смотрел на девушку внимательно, не отрываясь. Полина, наоборот, осушила бокал быстро, и язык у неё развязался, как это с ней всегда бывало после нескольких глотков.

— Понимаешь, Витя, мы все разные. Вот эти у нас в универе, однокурсники, — дети, блин. Реально дети. Они ведутся на бабки, на шмот, на чужие тачки, на сторисы, на лайки, на весь этот успешный успех, будто у них вата какая-то в башке завелась вместо мозгов. Покажи какому-нибудь дебилу новый айфон, кроссы за ползарплаты его мамаши и поездку в Дубай — всё, он уже думает, что жизнь удалась. Они даже влюбляются по прайсу, прикинь? Смотрят, у кого карта пожирнее, у кого часы блестят, у кого подписоты больше.

Виктор молчал. Полина решила, что это хороший знак, и продолжала изливать душу.

— Я в интернате росла, мне там всё по-другому вбили. Там брат за брата, иначе не выжить. Там если ты один, тебя же просто съедят. А тут… — она махнула рукой в сторону танцпола, бара и всего этого неонового зоопарка. — А тут все такие гладкие, такие вежливые, такие пра-а-авильные с виду, а внутри… пустые. И преподы наши… Как мне противно, мерзко на них смотреть. Сидят, рожи умные, жизни учат, а сами-то за баблишко зачёты ставят. А я на них всех смотрю и думаю: да пошли вы все.

Виктор умел слушать. Пригубливал из бокала, кивал, улыбался одним уголком рта. Сквозь тёмные очки глаз его не было видно, а всё равно Полине почему-то казалось, что он смотрит именно на неё, и не на лицо, а прямо вглубь души.

Он сидел тихо, не лез с советами, не умничал, не строил из себя спасателя. Просто слушал. И этим, как ни странно, располагал к себе сильнее, чем все мальчики с универа, у которых на всё готово было острое словцо, но ни на что не было яиц.

Вдруг Полины затрезвонил телефон. Она скосила взгляд на экран и сразу скривилась.

— Чижова, блин, звонит. Опять что-то случилось, вот сто пудов.

Виктор едва заметно свёл брови.

— Подружка?

— Да подружка… Ну, как — подружка. Сегодня мы с ней, считай, разбежались навсегда. Потому что она сказала, что я у неё парней увожу. А я что, виновата? Все её кобели ко мне липнут, а мне они на хрен не сдались.

Она ткнула в экран и ответила:

— Да, алло, Чиж, что хотела?.. Че? На какой ты, на фиг, вписке? А я при чём? В смысле — к тебе пристают? В смысле — «забери меня»? Я тебе что, вышибала и такси в одном флаконе? Ой, ладно, ладно, сейчас буду. Не бухай там. И трусы держи, слышишь? Я говорю, коленки сожми плотнее, а-афца.

Полина сбросила звонок и зло шлепнула телефон на стол. Экран ещё не погас, подсвечивая ей пальцы с облупленным маникюром.

— Опять проблемы? — тихо спросил Виктор.

— Да вечно она на свою жопу кобелей найдёт, — поморщилась Полина. — Не подруга, а собачья свадьба, блин.

Телефон дзынькнул ещё раз. Пришло сообщение. Полина открыла, всмотрелась, хмыкнула.

— Ага. Вот и точка, сбросила. Ладно, поеду по адресочку. Вытащу. Мне пора. Бывай, Витя.

— Хочешь, подвезу? — предложил вдруг собеседник. — Я на машине.

Полина прищурилась.

— Ага, щас-с. Думаешь, бокал пива подогнал — и теперь трахнуть можешь?

— Да нет, — спокойно ответил он. — Я же помочь. Я вижу, что мы похожи.

— Алло, гараж! В каком месте мы похожи? — пощелкала пальцами Полина. — У тебя ни рожи, ни кожи, а я… И очки эти дурацкие. Да ладно, не обижайся.

— Поехали. Довезу, так быстрее будет, а то подруга заждалась.

— Хм… Лан. И если что, на вписку со мной зайдёшь.

Девушка допила из бокала остатки пива.

— Да без проблем.

— Но имей в виду, у меня батя мент. Если что, он тебя из-под земли достанет.

— У тебя есть отец? — спросил Виктор. — Ты же говорила, что в интернате…

— Ага, отец… холодец, — отмахнулась Полина.

Она резко встала, дёрнула Виктора за рукав и кивнула в сторону выхода.

— Ну пошли, Бэтмен, принцессу из башни вызволять.

Фонари тускло подсвечивали переулок, где укрылась огромная тёмная машина с ржавыми боками. Старенький пикап стоял в тени, обшарпанный, с потёртой мордой и треснутой фарой, будто с подбитым глазом.

— Это что, и есть твоя тачка? — воскликнула Полина, когда они подошли ближе.

— А тебе что-то не нравится? — спросил Виктор.

— Да не, что, прикольно так-то, — щёлкнула пузырём жвачки Полина. — Тебе ещё бензопилу в кузов и дробовик под сиденье, и будешь как этот… из америкосовских фильмов.

— Рейнджер? — поинтересовался Виктор.

— Хринейнджер, — фыркнула Полина. — Нет, конечно. Это… Маньяк-расчленитель. Ха.

— Скажем так, — слабо улыбнулся Виктор. — Я людей никогда не расчленяю.

— Ну, поехали. Чего встал? — скомандовала девушка.

Они сели, тронулись. Пикап загудел и уверенно пополз по переулку, как старый дворовый пёс, которому плевать, что о нём думают породистые.

— А ещё, прикинь, — рассказывала Полина про свою подругу, развернувшись к Виктору вполоборота, — на прошлой неделе заявляет мне такая: «Ты специально надела мою куртку, чтобы меня опозорить». Я ей говорю: «Овца, куртка-то моя, я тебе её сама на свиданку одалживала». А она: «Ну я же к ней привыкла, значит, она уже моя».

Виктор слушал, не перебивал, только иногда кидал на неё короткий взгляд из-за очков.

— Ты так о ней печёшься и так её ругаешь. Она тебе, наверное, очень дорога? — спросил он.

— Да пошла она, дорога, как же, — поморщилась Полина. — Нет никого, кто бы мне был дорог. Вот только ты… Да ладно, шучу, — тут же хохотнула девушка. — Хоть бы радио включил. Тишина эта…

Она потыкала по кнопочкам на панели, и из динамиков сразу полез настороженный голос диктора:

— Осуждённого за многочисленные убийства и сбежавшего из-под стражи маньяка, серийного убийцу по прозвищу Маэстро, правоохранительные органы на текущий момент так и не нашли. Мы пытаемся связаться с представителями из пресс-служб МВД и Следственного комитета, однако от комментариев они воздерживаются. И мы хотим открыто в эфире призвать их к ответу. Когда вы найдёте этого человека? Люди боятся выходить на улицу…

— Херня какая-то, — бросила Полина.

Полина сразу напряглась и щёлкнула канал, переключая.

— И правильно я новости не читаю. Этот урод ещё сбежал. Ну сбежал, ну и ладно.

— Что он тебе такого сделал? — спросил Виктор.

— Слышь, что ты лезешь? Что тебе надо? Рули давай.

Он пожал плечом и дальше молчал. Ехать оставалось недолго. Пикап качнуло на выбоине, потом ещё раз, и Полина первая ткнула пальцем вперёд:

— А, всё. Приехали, кстати. Тормози.

Остановились они у старой, неприметной пятиэтажки. Из одного окна на третьем этаже лился свет, створки были распахнуты настежь, и оттуда бухали басы, лилась музыка, слышались крики и пьяный смех. Из квартиры наружу тянуло табачным дымом. В луче фонаря он вился и расползался, как болотный туман. Кто-то швырнул бутылку прямо из окошка, и та жалобно звякнула об асфальт, рассыпав под лавочку серебристые осколки.

— Вот козлы, — прошипела Полина. — Как соседи ещё терпят? Ментов не вызвали.

Она повернулась ко Виктору.

— Ну что, рейнджер, поможешь мне? Подругу спасти. Есть у тебя бензопила?

Виктор шёл следом за Полиной. Двигался тихо словно тень.

Вошли в подъезд. Вонь стояла привычная для старых пятиэтажек: сырость, кошачья моча и табак. Лампочка горела через раз. Поднялись на этаж, и чем выше шли, тем сильнее по подъезду била музыка.

Дверь на четвертом оказалась открыта. В проёме то и дело мелькали люди. Кто-то выскакивал на площадку в подъезд, кто-то снова вваливался внутрь. Навстречу им вылетела компания — парень и две девицы, все уже хорошенько датые, ржут, держатся друг за друга, чтобы не упасть.

— Слышь, курить будет? — крикнул парень, тормозя у ступенек. — Мы за куревом. У всех кончилось.

Из квартиры тянуло дешёвым алкоголем и сладковатым вейпом.

— Где Чижова? — грозно спросила Полина.

— Кто? — повёл бровью парень, а девицы тут же прыснули от смеха будто услышали неимоверно смешную шутку.

— Понятно, — фыркнула Полина. — Идём.

Она кивнула Виктору, и они вошли в квартиру. Сразу же у порога Полина чуть не навернулась, зацепившись носком кроссовка за кучу разбросанной обуви. Кеды, ботинки, босоножки, чьи-то шлёпанцы. Разуваться она, конечно, не стала. Грязи на полу было столько, что хоть картошку сажай. Прямо у входа валялась смятая банка из-под энергетика и рваный пакет. На табуретке у стены стояла тарелка, приспособленная под пепельницу, в ней уже торчали бычки и какая-то серая каша из пепла и пива.

В квартире висел сизый дым и несло перегаром. Смех, гогот, музыка, чьи-то крики из комнат и кухни.

Старая переделанная из коммуналки квартира со множеством маленьких комнат, а народа в ней набилось, как сельдей в банку. В проходе Полина выловила за локоть какую-то девицу с размазанной помадой. На той была длинная мужская футболка, и, похоже, это было всё, что на ней было. Низ едва прикрывал ляжки.

— Слышь, — Полина встряхнула её. — Ты Чижа не видела?

Девица моргнула, глянула мимо неё и вяло сказала:

— Не-е, не знаю такую.

— Да что ж такое-то… — сквозь зубы процедила Полина.

— Может, её здесь нет, — предположил Виктор.

— Здесь она, — отрезала Полина. — Вот ещё комнатёнка какая-то.

Она толкнула дверь.

Та распахнулась резко, откинулась и бухнула о стену. В маленькой спальне на кровати извивались два голых тела.

— Твою мать… — выругался парень и дёрнулся, прикрываясь.

Девушка из-под него тоже вскинулась. Блондинка. Губы пухлые, лицо глупое. Она торопливо натянула на грудь простыню.

— Чижова, ах, ты потаскушка… — выдохнула Полина: — А ну вставай. Пошли домой.

— Да я это… уже передумала, — пробормотала та. — Мы тут с Максиком… — она кивнула на бугая, который уже натягивал трусы, — нашли общий язык.

— Слышите, вы валите отсюда на хрен, — рявкнул парень. — Не видите, тут занято?

— Это моя подруга, — сказала Полина.

— И что? Сегодня на ночь она моя подруга, — улыбнулся бугай.

Чижова дёрнулась, села на кровати и вдруг зло вскинулась:

— В смысле «сегодня ночью»? Я тебе что, вещь, что ли?

Полина тут же подхватила:

— Натягивай шмотки, и пошли отсюда.

Чижова всхлипнула, уже запоздало понимая, во что влезла:

— Я думала, у нас серьёзно…

— Серьёзно. — ухмыльнулся бугай. — Мы просто телами подружим.

— Да пошёл ты, козёл, — выдохнула Чижова и стала одеваться.

— Погоди. Мы ещё не закончили.

Он схватил её одной рукой и швырнул обратно на кровать. Девушка охнула и вжалась в спинку.

— Эй, грабли убрал от неё! — выкрикнула Полина.

Она уже вся подобралась, готовилась к рывку, как маленький бультерьер перед схваткой. Только бугай отодвинул её в сторону одной рукой, даже не глядя.

— А то что? — сказал он.

— А то… — Полина ткнула подбородком в Виктора. — Вот он тебя манерам научит.

Бугай глянул на худого мужика в капюшоне, прищурился и заржал.

— Ха. Этот хмырь? Слышь ты, лошара, очки сними. А то если врежу, осколки тебе шары повредят.

Виктор молчал. По сравнению с бугаём он и правда казался подростком. Худой, тихий, в этой своей мешковатой толстовке и очках. Он стоял спокойно, пока только наблюдая со стороны.

— Ну что ты стоишь? — зашипела Полина. — Сделай что-нибудь.

— А где у вас чайник? — неожиданно спросил Виктор.

— Чего? — не поняла Полина.

— Я говорю, кухня где?

Чижова, сидя на кровати и с надеждой глядя на него, быстро ответила.

— Кухня там. По коридору налево. Я могу показать, проводить, — тут же выпалила она и дёрнулась было с кровати, воспользовавшись случаем и предлогом чтобы улизнуть из комнаты.

Но бугай поймал её за руку и снова швырнул назад.

— А ты задержись, красавица.

— Пусти! Пусти, Максим! — закричала та и стала отбиваться.

Полина сорвалась с места и напрыгнула на него сзади, вцепилась в спину, как блоха в матерого пса.

— Отпусти её!

— Ай, больно! — рявкнул бугай.

Полина успела его царапнуть, и тот, скривившись, сдёрнул её с себя за загривок. Только Виктор этого уже не видел. Он ушёл на кухню.

Когда он вернулся, плачущие девчонки сидели у стены и затравленно смотрели на бугая. А тот глумливо потирал подбородок.

— Ну что, курицы, ну куда вы лезете? — оскалился он и ткнул пальцем в Чижову.

— Так, ты можешь быть свободна. А вот эта маленькая, — перевёл он взгляд на Полину, — горячая штучка. Сменишь подругу, раз так хочешь её спасти.

В этот момент дверь распахнулась, и в комнату вошёл Виктор с кружкой в руке.

Бугай хмыкнул, глядя на него.

— О, ты чё пришёл? Забирай вот эту белобрысую. Поменяемся. Свингер-пати.

Виктор молча плеснул ему в лицо из кружки.

Кипяток ошпарил щёку, лоб, глаза.

— А-а! Мои глаза! Глаза! — заорал бугай, хватаясь за лицо. — Сука! Ты мне глаза выжег!

— Уходите, — сказал Виктор и распахнул дверь.

Девчонок будто ветром сдуло. Бугай метался по комнате и орал, а Виктор уже вышел наружу и спокойно прикрыл за собой дверь. В коридоре всё так же гремела музыка, кто-то толкался, ржал, проходил мимо. Из соседней комнаты высунулась чья-то пьяная рожа.

— Где Максик? — спросила рожа.

Чижова, не сбавляя шага, перекрикивая музыку, бросила:

— Спит. Просил не беспокоить. Сказал убьет, если разбудите!

Они выскочили на улицу и почти бегом добрались до пикапа.

Полина нырнула на переднее сиденье, Чижова плюхнулась назад и сразу заговорила, ещё не отдышавшись:

— Ну ни фига. Как ты его! Слушай, а ты ему реально глаза, что ли, выжег?

— Да не, — сказал Виктор, заводя машину. — Он больше ныл. Но, конечно, в больничку ему походить придётся.

— Главное, чтобы заяву не накатал, — пробормотала Полина, всё ещё злая и взведённая.

— Да на кого он накатает? — отмахнулась Чижова. — Он же его не знает, твоего бойфренда. А мы не сдадим.

— Это не мой бойфренд, — сразу отрезала Полина. — Так, давай расставим точки. Этот человек просто вызвался помочь тебя вытащить.

— Угу, человек, — многозначительно хихикнула Чижова.

Виктор вывел пикап со двора, и машина покатила в ночь.

— А давайте продолжим наш сегодняшний вечер, — вдруг предложила Чижова пританцовывая сидя. — Погнали в караоке! Ну!

— Слушай, Чиж, какой, на фиг, тебе караоке? — повернулась к ней Полина.

— Ну пожалуйста, пожалуйста. Я ещё не нагулялась. Я только кураж поймала. И потом, ты мне вообще-то кекс обломала.

— Чего? Да я тебя спасла.

— Ну, вначале обломала, а потом спасла.

— Ах ты, сучка неблагодарная, — вскинулась Полина.

— Сама такая.

Полина фыркнула.

— Куда вас? — спросил Виктор, не сводя глаз с дороги.

— Так. Вези нас домой. — отрезала Полина. — В общагу. Студенческую. Возле универа, знаешь, старый корпус.

Виктор ничего не ответил, только повернул в нужном направлении. Вскоре машина остановилась у общежития. Девушки выбрались наружу. Виктор тоже вышел, обошёл машину и встал рядом, провожая девушек.

— Ладно, покеда, — сказала Полина. — Если что, увидимся. Хотя, думаю, и не стоит. Прикольная была ночь.

Она уже потащила Чижову к крыльцу, только та вдруг затормозила, выдернула локоть и хохотнула:

— Сейчас. Я же не отблагодарила своего спасителя.

Вернулась к Виктору, пьяно улыбаясь.

— Чмоки-чмоки, — сказала она.

Виктор не шевелился. Чижова придвинулась ближе, встала почти вплотную и наклонилась к его уху. Стала что-то быстро шептать, горячо, торопливо.

— Ну ты что там, Чиж? — крикнула от крыльца Полина. — Пошли давай. Долго ты там прощаться будешь?

— Иду, иду, — откликнулась Чижова, но от Виктора не отлипла. Ещё что-то договорила, потом чуть отстранилась. Тот еле заметно кивнул, соглашаясь.

— Всё, — сказала она уже Полине и, отлипнув наконец от Виктора, помахала ему рукой. Потом танцующей походкой поплыла к крыльцу, обернулась и засмеялась: — Мы, как старые пенсионерки, сейчас спать пойдём. В такой вечер, в такую чудесную ночь. Эх, молодость мимо просто проходит. Негде туфельку обронить.

— Иди давай, Золушка с туфелькой, — шикнула Полина и затолкала её в общежитие.

Виктор сел обратно в машину и стал ждать. Спустя полчаса кто-то осторожно постучался в стекло.

Виктор разблокировал и распахнул пассажирскую дверь, на переднее сиденье юркнула Чижова.

Улыбаясь, она быстро захлопнула дверь и зашептала:

— Ну всё, эта мать Тереза уснула. Блин, еле дождалась. Ну что, в какой кабак попрём? Или, может, в клубешник, где танцпол побольше? Я тут знаю один. Новый открылся.

— Мы поедем в особое место, — улыбнулся Виктор.

Чижова глянула на него с интересом.

— Да? Я его знаю?

— Нет, — ответил он. — Это вряд ли.

Виктор завёл машину, включил передачу, и пикап растворился в ночи.

— Ой, а куда мы едем? — сквасила губки Чижова, глядя в окно автомобиля. Чуть подумала и потом оживилась: — А, я поняла. Там за городом крутая база отдыха открылась. С бассейном. Да? Ой, а у меня купальника нет. Или ты откупишь весь бассейн, и там не будет посторонних?

Виктор молчал, вёл машину ровно, не оглядываясь на собеседницу. Сейчас он был совсем другой.

— Ну что ты молчишь? — не унималась блондинка. — Мы же там одни будем?

— Одни, — ответил он спокойно.

— А долго ехать? Ой, я такая пьяная… Блин, надо срочно выпить чего-нибудь холодненького. У тебя есть что-нибудь запить? Голова трещит.

Чижова полезла в сумочку, вытащила блистер с обезболивающим. Потом потянулась к бардачку. Открыла — и замерла. Внутри лежал холщовый мешок и верёвка.

— Это что у тебя? — спросила она с удивлением. — А почему от мешка так воняет? Фу… что это? Похоже на старую… кровь. А-а… Мерзость.

— Положи на место, — пробурчал Виктор.

И только теперь Чижова внимательно осмотрелась. Глянула на потёртые сиденья, на треснувший пластик панели, на старую колымагу, которая сперва показалась просто странной. И на самого Виктора. Не рыцарь. Не герой-спаситель. Не ночной принц в чёрной спортивной тачке. Какой-то мутный тип в потасканной одежонке. И очки у него были не эпические, как поначалу показалось в полумраке хрущевки, и вовсе не стильные, а обычные, дешманские — мэйд ин чайна. Ну или Кыргызстан.

— Слушай… — протянула девушка уже совсем другим голосом. — А у тебя деньги-то хоть есть оплатить наш отдых?

— Всё забронировано, — сказал тот.

Но когда машина свернула в лес, Чижова по-настоящему напряглась. Тьма между деревьями пошла сплошной стеной, дорога сузилась, фары выхватывали только пыль, края обочины и чёрные стволы.

— А разве тут база новая? — быстро заговорила она. — По-моему, мы заблудились. Давай лучше вернёмся. И вообще, может, лучше в караоке? И тебе дешевле будет.

— Заткнись, — проговорил он.

— Увези меня обратно. Я не хочу тусить. Башка трещит. Увези меня к Полинке. Слышишь?

Она вцепилась в сумочку, выдернула телефон и стала судорожно набирать номер. Виктор вырвал у неё смартфон и с ходу ударил им о приборную панель. Телефон треснул. Чижова взвизгнула. Он тут же схватил её за волосы и так же, как телефон, ударил головой о панель. Хрустнул нос, брызнула кровь.

— А-а! — закричала девушка.

— Сиди спокойно, — невозмутимо проговорил Виктор. — И умрёшь без боли.

— Прошу, прошу, отпусти меня… Кто ты такой вообще⁈ У Полинки отец мент, он найдёт тебя! Полинка будет искать, она будет беспокоиться, что я пропала…

— Ты сама сказала, что тайно ушла и не сообщила ей, где ты, — ответил он.

— Я соврала! Я… я сказала! Я просто обманула тебя!

Чижова уже захлёбывалась слезами и кровью из разбитого носа. Но Виктор только слабо хмыкнул и продолжал вести машину через лес. Её мотало по сиденью на каждой кочке. Потом пикап резко остановился у берега реки.

— Вылазь, — сказал Маэстро.

— Нет. Я не сделаю ни шага!

Виктор молча вышел из машины, обошёл её, распахнул дверь и вытащил девушку наружу. Она вцепилась в сиденье, но он дёрнул её за руку, потом за волосы и потащил к воде. В другой руке у него был мешок и верёвка.

— Помогите! Помогите, кто-нибудь! — кричала Чижова.

Крик раскатился над гладью реки и тут же утонул во тьме.

— Я же сказал не орать, — прохрипел Маэстро.

Он поднял с земли палку и ударил по затылку. Не убил. Он знал, как бить так, чтобы жертва оставалась жива. У него на Чижову были свои планы. Смерть должна была быть особенной.

Чижова сразу затихла, обмякла, только ноги ещё цеплялись носками за землю. А Виктор уже тащил её за волосы к чёрной кромке воды.

Утром я проснулся от щебетания птиц. На миг даже показалось, что я снова дома, в деревне, у себя, где за окном озеро, чистый воздух и Манька сопит где-то у сарая. Только это были не птицы. Будильник в смартфоне. Женском смартфоне, который лежал рядом на тумбочке и дрожал, подпрыгивая.

Я нащупал рядом смятую постель, потрогал в полумраке простыню, подушку. Рядом тепло, но пусто.

Шторы были плотно задёрнуты, отчего казалось, что еще ночь.

Я сел на кровати и потёр виски. После вчерашнего минералочки бы. Или чего покрепче, если уж совсем честно.

Встал, натянул трусы, джинсы, футболку и пошлёпал к выходу из спальни. Из ванной доносился шум воды. Я остановился у двери, занёс руку, хотел постучать, но кулак так и завис в воздухе. Костяшки не коснулись филёнки.

Постоял секунду, затем молча обулся и вышел.

Из ванной вышла Евгения Карпова. Красивая судмедэкспертша, замотанная в полотенце, с мокрыми волосами, которые липли к шее и плечам. Босыми ногами на цыпочках прошла по коридору, на ходу вытирая ладонью лоб.

— Вставай, лежебока! — крикнула она в спальню. — Тебе яичницу сделать? С жидкими глазками, как раньше?

Евгения вошла и сразу увидела пустую постель.

Улыбка с её лица сошла. Она тихо вздохнула, постояла, потом села на самый край кровати, сиротливо поджав под себя босую ногу. Постель ещё хранила тепло, и от этого почему-то стало только хуже.

Она открыла тумбочку. Среди вороха бумаг лежала старая фотография. Евгения достала её и замерла.

На снимке был общий праздник, День следствия. Лето, река, мангал, сотрудники в гражданке. А на переднем плане дурачатся двое. Красивый статный мужчина крутит на руках хрупкую девушку, и именно этот момент кто-то успел запечатлеть на старый «Зенит». Мужчина — Илья Мороз. А беззаботно смеющаяся девушка, — сама Евгения.

Закончив утреннюю планёрку, генерал Абрамов откинулся в кресле и устало выдохнул.

— Всё, работайте, товарищи. И помним, что перспективу дел, направленных в суд, нужно кровь из носу по полугодию выполнить.

Сотрудники потянулись на выход. Я же остался сидеть. Щупин, уже чистенький, холеный, в аккуратном костюме, только с царапиной на щеке, которая напоминала о его недавнем приключении в лесу, тоже, вроде бы, встал и вслед за коллегами направился к двери, но у порога замер. Раскрыл рот, будто хотел что-то сказать Абрамову, потом перевёл взгляд на меня, понял, что я выходить не собираюсь, выдохнул и проговорил:

— Попозже зайду, Сергей Сергеевич. Можно?

Тот ничего не ответил, только устало моргнул на подчинённого. Утро ещё толком не развернулось, а нашего шефа уже выжали досуха. Оно и понятно.

— Маньяка мы так и не нашли, — сказал генерал, с особой обречённостью раз за разом потирая ладонью щёку, когда дверь уже закрылась. — А мне звонят. Из Главка, из администрации губернатора, из Москвы. Спрашивают, какие мероприятия мы запланировали, что сделано для поимки Ордынцева. Какие возможные места его нахождения отработаны. А что я им скажу? А?

Я молчал. Ждал, пока шеф выпустит пар и, наконец, дойдет до сути.

— Это они ещё не знают, что он только что риелторшу… — Абрамов осёкся, глянул на дверь и договорил уже тише: — Что Маэстро ее грохнул. Мы же пока отдельным делом возбудили. А представляешь, что поднимется? Паника пойдет по области. СМИ раздуют — мама не горюй. Давай, Мороз, что-нибудь делай.

— Делаю я, Сергеич, делаю, — проговорил я задумчиво. — Нужно лёжку его найти. Где-то же ховается. Днюет-ночует хищник.

— Ну так месту последнего убийства искать надо.

— Тот коттеджный посёлочек мы, конечно, прошерстили. Местные опера, участковых я напряг. Ну и… привлекли кое-каких кабинетных работников. Только это, естественно, ни одной запятушки нам не дало. Нет его там. Да и появился он там именно потому, что это старое место преступления.

— Ну может, родственники у него какие-то… Круг отработать.

— Да какие родственники, Сергеич? Я же ещё пять лет назад всё это отрабатывал. Нет у него никаких родственников. Сейчас-то откуда появятся? Одиночка, как будто с луны свалился. Ни родины, ни флага.

— Да… непонятное, — почесал лысину генерал. — И что прикажешь делать, Мороз? Ждать, пока он снова убьёт?

Я чуть повёл плечом. Начальство не любит, когда вслух произносят то, что оно и само боится подумать.

— Не хочу тебя расстраивать, Сергеич, — всё-таки сказал я вслух, потому что молчать тоже было бессмысленно, — но моя чуйка подсказывает, что он уже… кого-то убил.

— Тьфу ты, типун тебе на язык, — постучал по столу костяшками генерал. — Не мели ерунды, Илья Фёдорович. Будем исходить из того, что нет трупа, значит, и убийства нет, понимаешь? Так и будем держаться.

— Подозреваю, трупы будут, — твёрдо сказал я.

— Замолчи. Замолчи, я тебе говорю, — тряс пальцем шеф, потом шумно выдохнул, снова потёр щёку и уже тише добавил: — Вот скоро к нам пополнение приедет, может, тогда хоть дело сдвинется.

Я насторожился.

— Какое ещё пополнение? Мало мне твоего недомерка, Щупина, так ты мне ещё кого-то из молодёжи хочешь впыжить?

— Не из молодежи… Да и не я, — пробурчал генерал и нервно затеребил пальцами рубашку на груди. — Из Москвы пришлют, и не хухры — специалиста высшего класса.

— Прям высшего… Ну так, а нахрена тогда тебе я? Зачем ты меня звал?

Он тут же оживился, даже злорадство в глазах мелькнуло.

— Что, бесишься, Федорыч?

— Да ну тебя, брось.

— А я вижу, что насторожился, — не унимался Абрамов. — Да расслабь булки, майор. Это специалист другого уровня и другой квалификации. Профиль не тот, что у тебя.

— В каком это смысле? — не понял я.

Абрамов важно подался вперёд, будто сейчас не человека мне представит, а секретное оружие.

— Доктор наук из ВНИИ МВД, — с особой интонацией, смакуя каждое слово, произнёс он. — Специалист в области криминалистической психологии. Судя по регалиям, матёрый учёный. Человечище. В психотипах преступников разбирается, как мы с тобой в пиве.

Я фыркнул.

— Ха. Погоди… Психолог, что ли? Душевед? На фиг он нужен? Не верю я психологам. Они же сами немного… ку-ку, — я повертел пальцем у виска. — Причем все поголовно. Как вид.

Генерал крякнул и вдруг, к моему удивлению, не полез в спор, а как-то со смущением проговорил:

— Ну нет, не скажи. Они полезная штука. Вот я, например… вот мой психолог… я…

Я даже голову наклонил.

— В смысле, твой психолог? Сергей Сергеич, ты что, к психологу повадился?

— Ну… у нас с супругой были определённые недопонимания…

— Ты серьёзно? Мозгоправу душу изливаешь?

— Короче, что я перед тобой оправдываюсь, а? — взбрыкнул генерал и снова напустил на себя начальственный вид. — Я тебе сказал, приедет в помощь бывалый ученый… э-э…. доктор психологических наук. Работник со стажем. Ну и всё.

Я усмехнулся. Перед глазами уже встал очередной белохалатный умник из кабинета, который преступников только в телевизоре видел, ну, максимум — в учебниках.

— Как фамилия-то хоть его? Они же, вроде, и в погонах, а всё равно что офисный планктон. Преступников по картинкам изучают. Из материалов дел.

— Этот, говорят, серьёзный человек, — упрямо повторил генерал. — И фамилия у него — помню, что… серьёзная такая. Так… где-то у меня записано было…

Он полез в бумаги, поворошил их пухлой рукой, нашёл нужный листок и прищурился.

— Ага… Волк С. С…

— А зовут как?

Абрамов ещё раз глянул в бумагу и пожал плечами.

— Да тут инициалы только. Зато какая фамилия. Кхе… Мороз и Волк будут ловить серийного убийцу. Звучит?

— Вообще без разницы… Ладно, пусть приезжает, — сказал я. — Только под ногами у меня не путается. Пускай свои психотипы где-нибудь в отдельном кабинете исследует, я этому Фрейду мешать не буду. Стопудово его направили, чтобы он потом очередную монографию научную накатал. Реальной помощи от таких обычно — пшик. у них другая задача, материал на диссертацию собрать.

— Ну, не тебе рассуждать, кто как будет делать, — опять вскинулся генерал. — Это вообще-то указание оттуда.

Он потыкал пальцем в потолок.

— Так что всё. Иди давай, работай. Мне ещё в Москву отзвониться надо, доложить по Маэстро. Ну, сегодня я, допустим, скажу, что мы коттеджный посёлок обследовали. А завтра что? Что прикажешь докладывать?

— А завтра пусть твой психолог тебя и выручает.

Я вышел из кабинета. В приёмной тёрся Щупин. Увидев меня, сразу подскочил, пригладил лацкан и заговорил как-то уж слишком доброжелательно.

— Илья Фёдорович… Мы не с того начали нашу совместную деятельность… неудачно. У меня к вам такое предложение. Давайте будем… Начнём, можно сказать, сначала.

Я даже не сбавил шаг.

Бумс — дверь хлопнула, и я вышел.

Щупин постоял секунду, пожал плечами, развёл руками и развернулся обратно к двери генерала. Поскучал, выдохнул, потом всё-таки открыл.

— Разрешите?

— Ну нет, ты посмотри, — проворчал Абрамов. — Один за одним ко мне прут, как в Кремль. Работать не дают.

Он сидел за столом и торопливо сворачивал на мониторе браузер. В поисковой строке которого было вбито: «психолог по семейным отношениям сколько стоит», причём вместе с названием города, но Валентин этого не увидел.

— Ладно, заходи, — буркнул генерал.

Щупин прикрыл за собой дверь и таинственно встал напротив стола. Видно было, что мысль у него сидит в голове давно, только сам он до последнего боялся её произносить вслух.

— Я хотел бы поделиться с вами некоторыми догадками, — сказал он. — Но прошу, чтобы это оставалось между нами.

Абрамов устало поднял на него глаза.

— Валентин, ты в своём уме? Мы ж в погонах. Конечно, между нами. Говори давай. Всё, что касается дела, даже если с бреда начинается, вываливай. Что у тебя? Установил подозреваемого? Так? Мороз об этом знает?

— Нет. Мороз не знает. И подозреваемых у меня… нет. Вот как раз Мороза я и подозреваю, — выпалил Щупин.

— Чего-о⁈

— Сергей Сергеевич, вот смотрите. У Маэстро на свободе есть сообщник. Кто-то ведь выкопал яму. Кто-то всё подготовил и навел его туда, в лесу. И я так думаю, что его сообщник — именно Мороз.

— Чё ты несёшь⁈ — воскликнул Абрамов. — Ты вчера в этой яме того… пересидел?

Абрамов покрутил пальцем у виска, потом грохнул кулаком по столу.

— Так! Иди с глаз давай. Не неси ерунды.

Но Щупин, вздёрнув плечи под криками, так и остался стоять.

— Да послушайте, товарищ генерал, — заговорил он быстрее. — Прошу вас. Надо смотреть, кому выгодно, чтобы Маэстро вышел на свободу. Чтобы сбежал.

— А я почём знаю? — развёл руками генерал.

— Да никому, — сказал Щупин. — Я анализировал. Вообще никому. Он одиночка. Был одиночка и остаётся одиночкой. Нет у него никого. Мы журнал посещений на зоне проверили. Ни с кем он не контактировал из посетителей. Ни с кем, кто вызывал бы подозрения. А вот Морозу… это выгодно.

Абрамов медленно поднял голову.

— Валентин, не беси меня. Говори уже, с чего ты это взял. А то, видать, мышление у меня скудное. До таких погон дослужился, а выпускников Академии понимать перестал. Закостенел, получается.

Щупин тяжело вздохнул и продолжил.

— Ну, после того, что произошло с Морозом… Кто он раньше был? Следователь по особо важным. Легенда. Имя. Фигура. А кем стал? Ушёл в глушь. В забвение. Спивался там, я не знаю… Говорят, вообще коз доил.

— Каких коз? Да ну нахрен, — мотнул головой генерал. — Брехня это всё. Хотя… ладно, не важно. Продолжай.

— А теперь он вернулся, — не сбился Щупин. — И не просто вернулся. Сразу стал главным в специальной следственно-оперативной группе. В которую вошли лучшие следователи…

На слове «лучшие» старший лейтенант едва заметно расправил грудь.

— … лучшие оперативники города, эксперт-криминалист, судмедэксперт и прочие. И он снова в центре внимания. А когда это случилось? Вот! Это же вам любой психолог скажет: потребность во внимании, потребность в реализации, потребность в компенсации. Когда человек оказывается никому не нужен как специалист, он подвергается разрушению и деградации. А потом видит один путь вернуться — взять и выпустить Минотавра. Потому что, когда Минотавра нет, Тесей никому не нужен. Понимаете?

Абрамов смотрел на него несколько секунд молча. Потом тяжело моргнул.

— Какой ещё, к чёрту, Тесей? Из какого отдела?

Щупин растерялся на миг, но тут же поправился:

— Да это фигурально выражаясь.

— А-а… — протянул генерал. — Фигурально.

Он медленно откинулся на спинку кресла, сцепил пальцы на животе и уставился на Щупина долгим взглядом, размышляя над его словами.

— То есть ты сейчас на полном серьёзе рассказываешь мне, — проговорил Абрамов, — что Мороз пять лет ждал, пока Ордынцев сбежит, чтобы снова оказаться в центре внимания?

— Не совсем ждал, — осторожно поправил Щупин. — Просто сейчас у него появилась возможность…

Генерал задумался, почесал подбородок.

— Да ну, бред… — пробормотал он. — Не, ну не может быть такого. Илюха не… Ну хотя…

Щупин стоял перед столом и ждал. Не шевелился. Только глаза блестели. Он уже сам поверил в свою версию и теперь ловил каждый вдох начальства, как охотничья собака запах крови.

— Ну он же Отмороженный, — выждав, снова подал голос следователь. — Вы сами говорили. Прозвище у него такое. Я же про него изучаю всё. В общем, Сергей Сергеевич… Я за ним наблюдаю, и у меня всё больше складывается впечатление, что я прав.

Абрамов помолчал ещё секунду, потом тяжело выдохнул и кивнул, будто сам себя на что-то уговорил.

— Ладно. Слушай задание, Щупин. Следи за Отмороженным. Всё фиксируй. Любые подозрительные моменты. И сразу мне докладывай. Напрямую.

Он поднял палец и качнул им в воздухе, как маятником.

— И чтобы ни одна живая душа об этом не знала. Ни одна. Ты понял? Только мы с тобой. Потому что, если это правда… — генерал сглотнул и поморщился. — Отмороженный и Маэстро. Тьфу. Представляешь, что будет, если они заодно? Это лучше самим брать лопату, идти на кладбище и закапывать себя.

Щупин вытянулся в струнку.

— Я всё сделаю как надо. Как учили.

— Молодец, сынок. Я всегда в тебя верил, — одобрительно кивнул Абрамов. — А теперь иди. И держи ухо востро.

— Есть держать ухо востро.

Щупин чуть было не вскинул руку к козырьку фуражки, только фуражки на голове не было. Он неловко оборвал движение, развернулся, подщёлкнул, как умел, каблуками и вышел из кабинета.

На его лице сияла еле сдерживаемая торжествующая улыбка.

Кабинет мне всё-таки выделили отдельный. Ну, как кабинет… Когда-то это был красный уголок, потом там устроили временный полусекретный архив, куда спихивали бумажки и материалы, которые не стоило показывать проверяющим, а вместе с ними — старую мебель, мёртвые компьютеры и прочий хлам, что нельзя выбросить, потому что лень списать.

Окон в этой каморке не было, потому под кабинет её никто и не забирал. Абрамов сразу сказал: мол, сам понимаешь, либо тебя к кому-нибудь подсадим, потому что с площадями швах, либо будет тебе отдельный, свой, начальственный. Ну, насчёт начальственного он, конечно, загнул, но, с другой стороны… были и плюсы. Кабинет в самом конце коридора, уединённый, в стороне от общей беготни. Ну, без окна, так и чёрт с ним.

Было время, я и в яме сидел. На Северном Кавказе несколько недель света белого не видел. В плену у тех, кого тогда звали «чехами». Пока не подвернулся случай, и я сбежал. Тогда же и убил своего первого человека. Перерезал часовому горло его же ножом. После такого тесная тёмная комнатушка без окна уже не кажется бедой. Наоборот, тишина, дверь, четыре стены, да ещё никто над душой не стоит — чем плохо.

Я прошёлся взглядом по этому складу забытых вещей, прикинул, что тут можно оставить, а что к хренам отволочь на выброс, и взялся за дело. Разгреб мебель, старые шкафы с перекошенными дверцами вытащил в коридор, следом выставил мёртвые системники, мониторы с пузатыми экранами и прочий компьютерный лом. Только успел перевести дух после очередной тяжеленной тумбы, как подбежал завхоз, Анатолич, с глазами навыпучку.

— Это же всё на учёте! — всплеснул он руками, глядя на свалку у стены так, будто я тут не хлам вынес, а знамя полка сжёг.

— Ничего не знаю, Анатолич, — сказал я. — Списывай как хочешь. Мне тут это хозяйство даром не нужно. С машиной я договорился, вывезут. Тебе же лучше, не возиться.

Он ещё что-то бубнил про акты, материальную ответственность, а я уже думал о другом. Зря я Щупина утром-то отшил в приёмной. Надо было его сюда припахать. А то он сегодня слишком красиво и чисто одет, аж глазам больно. Сейчас бы самое оно — потаскал бы этот мебельный музей, ему полезно.

Я глянул на свои джинсы. После такой уборки им самим требовалась машинка. Надо ехать переодеваться. Квартиру я ещё не снял и пока что ютился в пропыленной ведомственной МВДшной общаге — туда и отправлюсь.

Абрамов переговорил с местным МВД-шным генералом, и мне там выделили сносную комнатку — аж цельных двенадцать квадратов. Пружинная кровать, крашеный шкаф, вмурованный в стену со времен возведения здания, и тишина после заката, если соседи не бухают. Многие люди любят выпить. А менты — тоже люди.

Зато стол я в кабинете после такой зачистки откопал знатный. Настоящий, деревянный, а не из этой нынешней полировки, ламината и прессованных опилок. И самое главное — с зелёным сукном, как раньше у комиссаров и начальников старой школы были. Откуда он вообще там взялся, чёрт его знает. Наверное, ещё с советских времён дожил, достоял. С тех лет, когда весь этот нынешний Следственный комитет ещё звался прокуратурой, а мебель делали так, чтобы она пережила хозяина, государство и пару переворотов. И главное, встал в кабинет так, будто всегда тут и был.

Я установил на него служебный компьютер. Под канцелярию поставил гранёный стакан. Ручки и карандаши в нём смотрелись до того правильно, что я даже усмехнулся. Будто не кабинет важняка оборудую, а возвращаю на место кусок чего-то старого, потерянного и, как ни странно, живого. На старом матричном принтере распечатал табличку. Принтер скрипел, кряхтел, царапал бумагу, будто вот-вот сдохнет на середине листа. Но всё-таки выжил, допечатал, так что теперь на бумаге было крупно выведено: «Следователь по особо важным делам. Мороз И. Ф.»

Я вышел в коридор, прикрепил этот листок к двери кнопками, отошёл на пару шагов и с удовольствием осмотрел. Рядом на соседних кабинетах висели глянцевые золочёные таблички, будто вход в частную стоматологию, а не в следственный отдел. Ну и плевать. Главное, что теперь ко мне по ошибке никто не будет соваться. Не проходной двор.

По коридору как раз шёл Щупин. Увидел меня и табличку, оживился сразу.

— О, — воскликнул напарничек. — Илья Федорович… Вам кабинет выделили?

— Иди сюда, Валя, — сказал я.

Он подошёл, хитро заглядывая мне в глаза.

— Может, вам помощь нужна?

— Да не, — хмыкнул я. — Просто давно хотел спросить. У тебя родители девочку, что ли, хотели?

— Это почему? — опешил тот.

— Ну, не зря женским именем тебя назвали.

Тесная комната с плотно задёрнутыми шторами тонула в вязком полумраке. Мерзкий дымок вился над столом. Из старого транзистора звучал Чайковский. На стене висел ковёр с оленями, рядом стояла кровать с железными спинками с шарами. А над нею на стене темнел портрет — старая чёрно-белая фотография, подкрашенная голубой тушью под цветную. На снимке пожилая женщина в старомодной одежде прижималась виском к суровому мужчине в мешковатом костюме с медалями времён Великой Отечественной.

За столом скрючился Маэстро. Сидел голый по пояс, стиснув зубы так, что на скулах ходили желваки. Перед ним лежал включённый паяльник. Жало уже покраснело, раскалилось. Маэстро взял его, медленно поднёс к плечу и прижал. Тело дёрнулось. Из горла вырвалось глухое мычание. Он отвёл руку, шумно втянул воздух, переждал пару секунд и снова прижал жало почти туда же, рядом. Две отметины. На коже вспухли две красные точки, два свежих ожога пополнили коллекцию старых округлых шрамов на левом плече. Таких застарелых отметин у него там было много. Они расползались по коже тесным, уродливым узором.

Маэстро, покачивая в такт музыки головой, облегченно выдохнул после проведенного ритуала. Взял бутылку водки, сделал несколько крупных глотков, потом плеснул на плечо. Спирт обжёг сильнее огня. Маэстро на миг прикрыл глаза, переждал боль, после чего взял со стола деревянную коробку, громоздкую, похожую на старую шкатулку, и открыл.

Перед тем как убрать туда паяльник, он задержал взгляд на содержимом. Внутри лежала старая, пожелтевшая фотография, уже норовившая свернуться в трубку, с потрескавшимся глянцем по краям. На середине снимка, чуть внизу, был виден маленький мальчик — сутулый, настороженный, он сидел, втягивая голову в плечи. На нём были шорты на лямках и рубашка с коротким рукавом, застёгнутая под самое горло. Мальчик удивительно напоминал Маэстро. Да и удивляться тут было нечему — это был он сам. Рядом, чуть сбоку, сидела угловатая женщина, сухая, как палка, с жёстким лицом и значком коммунистической партии на строгом невзрачном жакете. Черты её лица угадывались в мальчике, только у неё они были ещё злее, словно выточенные напильником. Под рубашкой у мальчика просвечивал пластырь на левом плече. В том самом месте, где и сейчас у взрослого Маэстро белела и краснела обожженная кожа.

Он осторожно потрогал плечо мальчика на снимке, потом сжал зубы, бросил паяльник в коробку и резко захлопнул крышку. Некоторое время сидел неподвижно, растирая своё левое плечо, потом наклонился, сунул коробку под кровать и задвинул подальше.

Пока она не уперлась в труп пожилой женщины.

Лицо у неё было то самое, с фотографии на стене. На нос трупа лениво заползла жирная муха. Маэстро взял со стола старую газету, свернул её в трубку и с оттяжкой ударил по лицу покойницы.

Чёрный чоппер раскатисто бухал двигателем по ночному городу. Я сбросил газ, выжал сцепление, щёлкнул передачей, сапогом поймал нейтралку и подкатился к тихой заправке на окраине. Ночная прогулка на мотоцикле была мне сейчас в самый раз. Хотелось проветрить мозги и хоть ненадолго поймать то забытое ощущение свободы, которое я знал ещё там, в своей глухой деревне. В городе от каменных джунглей быстро дичаешь по-своему, а тут — ветер в ушах, будто крылья за спиной вырастают, и вот мир уже воспринимается иначе.

У заправочной колонки стоял старый «Москвич» с прицепом. В прицепе тихо сидели куры в клетках, не бунтуя, только сонно копошась и недовольно вскудахтывая. Возле машины возился дедок. Несмотря на тёплую ночь, на нём был длинный потёртый бежевый плащ и мятая кепка, а седая профессорская бородка делала его похожим на интеллигента. Однако раздолбанный «Москвич», ржавый прицеп и эти самые куры делали его ближе, скорее, к фермеру.

Старик открутил крышку бензобака и уже вставлял заправочный пистолет, когда на заправку вкатился модный кабриолет.

За рулём сидел хлыщ с модной бородкой и такой татуировкой на шее, что лезла и выше, на щёку. Расписная футболка, нарочито драная в нужных местах, побрякушки на запястьях, золотой «ролекс» на руке, в общем, парень весь был обвешан цацками, как новогодняя ёлка гирляндами. Рядом развалился подвыпивший толстяк, а сзади чернел горбоносый бородатый парень со сломанными ушами, борцовская порода угадывалась сразу. В открытом салоне рядом с борцом визжали две девицы, дёргались под музыку и подвывали чему-то модному, что долбило из колонок авто.

Кабриолет тормознул криво, с наглой ленцой, и татуированный сразу подался вперёд, высунулся и заорал:

— Э, слышь, старпёр, убери корыто, нам к колонке подъехать мешаешь!

Старик обернулся. И правда, встал он так, что его прицеп перекрыл подъезд ко второй колонке, за ним.

— Ну, по-другому мне никак не заправиться, — извиняющимся тоном сказал старик, обернувшись к ним. — Сейчас, я быстро. Мне ж немного только.

— Прицеп отстегни и убери на хрен, — рявкнул толстяк.

Старик беспомощно развёл руками.

— Так мне ж корячиться… Дольше будет так. Я сейчас…

— Погоди, не суетись, — сказал татуированный и вдруг осклабился. — Пойдём повеселимся.

Он уже смотрел не на старика, а на прицеп.

— О, это что там? Курочки? — взвизгнула одна из девиц, подскочив ближе. — Ха! Можно посмотреть?

— Давайте их выпустим, — предложила вторая, уже пьяно смеясь. — А чего они в клетках сидят?

— Ребята, не трогайте. Не надо, — сразу заспешил старик, голос у него дрогнул. — Не надо, родные…

Да только поздно. Парни уже подскочили к прицепу, распахнули клетки. Две курицы вылетели оттуда, хлопая крыльями, заметались по асфальту.

— А давайте их текилой обольём и подожжём, — предложил тот, что с чёрной бородой и сломанными ушами.

— С ума сошёл? — взвизгнула одна из девиц и тут же захохотала. — Текила же не горит. Надо водку купить.

— Есть в этой дыре водка на заправке? — гоготнул толстяк.

— Ребята, не надо… Что вы делаете… — уже почти умолял старик, дёргаясь то к клеткам, то к курам, то обратно к шлангу.

Одна курица шарахнулась прямо к моему чопперу, ткнулась в колесо, присела, вжалась в тень под шиной — будто понимая, что пора ей искать спасения.

Я молча дёрнул ногой подножку, поставил мотоцикл, перекинул ногу, слез с седла и повесил шлем на руль. Птица рванулась было в сторону, но я успел сграбастать её в охапку. Тёплая, дрожащая, с бешено колотящимся под перьями сердцем. Прижал покрепче, чтобы не вырвалась, и вышел к этой золотой молодёжи под свет фонаря.

— О! — воскликнул татуированный, увидев у меня в руках курицу. — Ты нам петушка поймал. Дай-ка мы его…

Я молча передал птицу деду. Тот торопливо засунул пернатую в клетку, тут же метнулся за второй беглянкой, поймал и её, сунул туда же, дрожащими пальцами защёлкнул дверцу.

— Собираешь шмар, и этих, — сказал я, ткнув пальцем сперва в девиц, потом в толстого, потом в «чебурашку» с поломанными ушами, — и в секунду едете искать другую заправку.

— Тьха! — аж поперхнулся от возмущения татуированный. — Чо⁈ Не, ну гляньте на него, парни!

Толстяк и Чебурашка коротко всхохотнули. Переглянулись с девками, мол, сейчас развлекалово начнется…

Не поняли, значит, пока.

— Если сделаете все быстро, — продолжил я. — То вам за это ничего не будет.

— Слышь, дядя, а ты… вообще в адеквате? — первым опомнился толстяк.

Они с Чебурашкой уже заходили по бокам. Татуированный петушился и хорохорился впереди. Я же сдвинулся так, чтобы камеры видеонаблюдения не срисовали моего лица. Тут таких глазков понатыкали на каждом столбе, а мне светиться было ни к чему.

Девки, будто вдруг отмерев, хором захихикали.

— Ой, мальчики, наваляйте ему, — пропела одна из них и тут же вытащила телефон, явно собираясь снимать.

— Я бы на твоём месте этого не делал, — тихо и жёстко сказал я ей.

Голос у меня вышел такой, что девица за секунду протрезвела. Телефон сразу исчез в ее сумочке, сама она отскочила назад и уже оттуда, с безопасного расстояния, выкрикнула:

— Ну что вы встали? Набейте ему морду!

— Вах, мы момент смакуем, — с нарочитым акцентом сказал Чебурашка.

Дедок тем временем изловил последнюю курицу, затолкал в клетку и собирался было тихо уехать, пока молодёжь занята мною. Это было умно, всё равно он мне не помощник — да только не вышло.

— Э, куда? — рявкнул толстяк, подскочил к его «Москвичу», выдернул ключ из замка зажигания и оскалился. — Стой, папаша, зрителем будешь.

— Ну, раз по-хорошему не хотите… — сказал я.

Развернулся и пошёл.

— Э, ты куда, слился? — сразу заорали мне вслед.

— Зассал!

— Иди сюда!

Парни совсем воодушевились, приняв мой поход к мотоциклу за отступление, и пошли за мной с намерением выдавить с заправки с позором. Девки завизжали от восторга. Им уже виделось весёлое шоу с мордобоем. Я подошёл к мотоциклу, снял шлем с руля, надел его и опустил тёмное стекло. Теперь можно было не опасаться насчёт камер, и я тут же пошел назад.

— О! Смотрите, кто вернулся, — воскликнул татуированный, когда увидел меня в шлеме. — Космонавт?

— Не, Терминатор, — расхохотался другой, с поломанными ушами.

Татуированный уже вытащил из машины травмат. Поигрывал им, думал напугать. Держал его с важным видом, словно огнестрел, а не резиновыми пульками заряженный. Только я сразу понял, что это не боевой пистолет. Больше для понтов.

Первым ко мне сунулся Чебурашка. Прошёл по-борцовски, хотел нырнуть в ноги и легко да просто уложить на асфальт. Я встретил его коленом. Жёстко и коротко ударил под его нырок. Колено влепило по челюсти, он даже руками взмахнуть не успел. Шмякнулся на асфальт и затих так быстро, что я сперва подумал — переусердствовал. Но нет. Дышит, просто выключился.

— Ты что, сука, творишь⁈ — взвыл татуированный.

Я уже подскочил к толстяку. Он нелепо на меня махнул кулаком, только сразу видно было: массы много, а толку мало. Удар шёл широко, с замахом, как в кино для домохозяек. Я уклонился, поймал руку, вывернул на излом, повалил его мордой вниз и наступил коленом на спину. Руку его вытянул, доворачивая запястье. Тот сразу завизжал:

— Больно! Больно, сука!

— Ключи, — сказал я.

— А! Ну… забери, забери!

Я выдернул у него ключи, швырнул деду. Тот поймать не успел, так что ключи звякнули об асфальт. Зато дед тут же наклонился, не жалуясь на спину, поднял их и торопливо полез в свой «Москвич».

— Спасибо, сынок, спасибо… Уходил бы ты отсюда от греха подальше, — бормотал он, дрожащими руками пытаясь завести машину.

«Москвич» крякнул, чихнул, но мотор не схватил. Впрочем, для такого аппарата это был скорее обычный способ завестись — неторопливый, с энного раза. Дед снова подергал зажигание, и в этот момент татуированный, махая своим травматом, выкрикнул:

— Ты что, сука… Да ты знаешь, кто мой отец⁈

— Он отец придурка, — не сдерживая ухмылки, ответил я.

— Ах ты! Не подходи, мать твою! — заорал мажорчик, тыча в меня стволом.

Бах!

Выстрел, и резиновая пуля врезалась мне в кожанку. Только он лоханулся. Под кожанкой у меня была мотоциклетная «черепаха», и резиновая пуля в ней просто сдохла, расплющившись, как муха об лобовое стекло.

Бах!

Вторая прилетела в голову, в шлем. Щёлкнуло по пластику.

— Реквизит не порти, — сказал я.

Подошёл к мажору вплотную, схватил его за шкирку и с ходу треснул рожей о капот его собственного кабриолета.

Раз. Другой. Бух-бух.

На капоте — ни вмятины. Крепкая машина, чёрт. Пришлось приложить посильнее. После третьего удара он схватился за разбитый лоб, распустил сопли и сел у бампера, прижавшись к нему спиной.

— Не надо… Не надо… — вырвалось у него.

Девки уже отбежали на безопасное расстояние и оттуда визжали:

— Всё, тебе кранты! Да ты знаешь, кто у него отец!

Я с раздражением и злой мордой повернулся в их сторону.

Они перепугались одного моего вида, дёрнулись. Одна подвернула ногу, сломав каблук. Вторая кинулась её поднимать, сама зацепилась и тоже чуть не растянулась на асфальте.

— Это маньяк! — взвизгнула та, что сломала каблук. — Какой-то маньячелло! Звоним ментам!

Где-то вдалеке уже послышалась сирена. Видать, оператор АЗС всё-таки нажал кнопку или сам набрал номер, увидев по камерам махач. Правильно сделал.

Я пошёл к мотоциклу. Дедок тем временем кое-как завёл свой «Москвич» и уже катился прочь, увозя кур в прицепе. Я уже оседлал мотоцикл, когда сзади вдруг раздался крик:

— Я найду тебя, сука! Тебе хана!

Это поднялся мажорчик. Стоял, качаясь, с лицом в крови. Очевидно, приближающийся звук полицейских сирен придавал ему смелости.

Я молча достал из кофра обрез.

— Ох, ё… — только и выдохнул он, тут же приседая и заныривая за кабриолет.

Бах!

Первое колесо кабриолета с шипением сдулось, и машина осела на бок.

Бах!

Второе колесо тоже приказало долго жить. Да и хватит.

Я сунул обрез обратно в кофр, задвинул подножку и рванул сразу со второй скорости. Двигатель взревел, мой чоппер, уйдя из-под фонарей заправки, растворился в ночи города, слившись с ветром. Фару я не включал.

Виктор сидел в пикапе напротив университета. Машину поставил в тени, так, чтобы не бросалась в глаза, хотя его колымага и без того была не из тех, на которые девчонки смотрят с интересом. Из кармана он достал телефон в потертом терракотовом женском чехле, потом другой рукой вынул спичечный коробок. Открыл. Внутри лежал отрезанный женский палец с наманикюренным ногтем. Виктор приложил его к считывателю. Экран загорелся, телефон разблокировался. Он нашёл нужный контакт, написал сообщение. Посидел, подумал, выбрал желтенькую рожицу эмодзи и отправил сообщение, выбрав перед этим время доставки.

Пара закончилась, и крыльцо универа сразу наводнили студенты. Поток вылился наружу, распался на стайки. Народ растекался по улице, все шумели, ржали, толкались рюкзаками с позвякивающими обвесами. Виктор сидел и высматривал.

Наконец, увидел её.

Полина шла быстро, с сумкой на одном плече, было заметно, что лицо у неё хмурое, плечи поджаты — не в настроении. Заметив Виктора, девушка вскинула подбородок:

— Меня караулишь? Чо хотел?

— Да так, — сказал Виктор. — Вспомнил, что телефонами-то мы не обменялись.

— А на фига? — спросила она с какой-то странной отстраненностью, будто её мысли всё время занимало что-то другое.

— Ну, мало ли.

Полина, будто бы только теперь вернувшись полностью в момент настоящий, подозрительно прищурилась.

— Слушай, а как ты вообще узнал, что я здесь?

— Да ты же сама сказала, что учишься на филфаке…

— Да? Не-а. Я тебе такого не говорила.

Виктор выдержал паузу, будто и правда вспоминал.

— А, ну, значит, подружка сказала. Как её… Чижова?

— Это да. Чижик могла сболтнуть, — фыркнула Полина. — Шалава. Пропала куда-то. Я проснулась, ее нет. Думала, она в какой-нибудь клубешник забурилась… И трубу, главное, заныкала где-то и не берет.

Телефон у неё в руке дзынькнул. Полина глянула в экран, ткнула в сообщение и замерла. Потом прочитала вслух:

— «Привет, подруга, я встретила отпадного мужика и укатила с ним на несколько дней в Сочи. Не теряй. С преподом, если чё, разрулю». Смайлик ещё!

Она зло выдохнула и посмотрела на небо, стараясь не заорать или не заплакать.

— Главное, овца, смайлик поставила! Я тут, значит, волнуюсь, переживаю, места себе не нахожу. А эта мне — смайлик.

Потом глянула на Виктора. Поджала губы.

— Ладно, зачем я тебе-то рассказываю? — нахмурилась Полина. — Всё. Пока.

Девушка развернулась и пошла. Виктор двинулся следом.

— Давай по мороженому, — предложил он.

Они как раз проходили мимо киоска. Виктор купил два стаканчика, молниеносно рассчитавшись наличкой, и один протянул Полине. Та глянула на него с удивлением.

— Откуда ты знаешь, что я такое люблю? С ореховой крошкой.

— Ниоткуда, — сказал Виктор. — Просто тоже такое ем.

Полина приняла угощение, и теперь они шагали не торопясь. Потом сели на ближайшую лавочку. Полина сразу сорвала хрусткую обертку, откусила и только потом, будто нехотя, подняла глаза на вчерашнего защитника.

— Что грустная? — спросил Виктор.

— Да с преподом одним, блин, закусилась, — поморщилась Полина. — Вредный, гад. Теперь зачёт не ставит. Это, считай, теперь на комиссию. На пересдачу. А эта комиссия-то там вся под ним. Третий раз не сдам — слечу с бюджета. Вот и вся арифметика.

— Что за препод?

Полина фыркнула, провела языком по губам, собирая остатки мороженого, и продолжила.

— Есть там один женоненавистник. Представляешь, на коллоквиуме вчера заявляет, мол, во всех цивилизациях женщины были ниже по статусу, чем мужчины. Типа, так мир устроен. Типа, мужчина — созидатель, воин, управленец, а женщина — ну так, при нём, — она повела рукой, будто бы показывая на что-то в районе колена. — И ещё таким слащавым, издевательским голосом все это рассказывал! Ну, меня и понесло. Я ему говорю: «Если вам так нравится эта древняя система, можете обратно в пещеру идти и там командовать. А здесь аудитория, а не ваш личный гарем». Вся группа притихла. А этот козёл только губы поджал и говорит: «Девушка, эмоции — плохой помощник в науке». Я ему: «Это у вас не наука, а Домострой какой-то». Народ, главное, захихикал… Вот с тех пор и мстит.

Виктор слушал молча.

— Ну, может, как-то воздействовать можно на профессора? — сказал он.

— Да что ты ему сделаешь? — фыркнула Полина и тут же указала подбородком вперёд. — О, вон он как раз идёт. Урод…

Из университета на крыльцо вышел уже немолодой, профессорского вида мужчина. Высокий, сухой, с заметной бородкой и скверным взглядом. Шёл он так, будто всё вокруг его раздражало. Проходя мимо студенток, косился на них так, будто они его тайные враги.

— Вот гаденыш, — прошипела Полина.

Виктор кивнул в сторону преподавателя, который уже выходил с территории университета и собирался свернуть в тенистую аллею.

— Давай зачётку, — вдруг сказал Виктор.

— Чего? — не поняла Полина.

— Зачётку, говорю, давай.

Она даже мороженое опустила.

— Зачем? Да он даже взятки не берёт.

— Зачётку, — он пошевелил в воздухе пальцами, подчеркивая свою готовность вскочить и одним махом решить проблему.

Полина ещё с секунду смотрела на него с недоверием, потом всё-таки фыркнула, вытащила из сумки синюю книжицу с ледериновой обложкой и сунула ему:

— Ну на.

Виктор поднялся со скамейки и спокойно пошёл за преподавателем. Тот уже свернул с дорожки, собираясь идти в сторону своего дома, когда за спиной услышал:

— Уважаемый, на секундочку можно вас?

Профессор обернулся, вгляделся повнимательнее, но, конечно, не узнал подошедшего.

— Что вы хотели? — спросил он сухо.

Виктор протянул ему зачётку.

— Зачёт поставить.

Преподаватель даже бровью не повёл.

— А, вы, наверно, заочник. Для заочников время пересдач увидите в расписании. И не приставайте ко мне на улице с глупыми вопросами. До свидания.

Он хотел уйти, но Виктор шагнул ближе, мягко взял его под локоть и тихо сказал:

— Ты не понял. Я не заочник. Только, прошу тебя, не кричи. Иначе будет хуже.

Профессор дёрнулся, уставился на него.

— Что… что? Вы мне угрожаете?

Виктор быстро сунул руку в карман, достал и поднёс ему под нос отрезанный женский палец с маникюром.

— Тише, тише. Вот. Если ты кому-нибудь об этом скажешь, я заберу у тебя твой палец. — он чуть коснулся указательного пальца профессора. — Потом другой. Потом третий. Я буду отрезать по очереди. По одному в день. А ты будешь мучиться. Но если будешь вести себя правильно, никому ничего не скажешь и поставишь зачёт, то пальцы у тебя останутся целыми.

Профессор побелел, как полотно.

— Что… что надо делать?

— Зачёт, говорю, поставь.

Виктор раскрыл зачётку. Преподаватель дрожащей рукой расписался.

— И в ведомость потом не забудь начеркать, — сказал Виктор. — Понял хоть?

— Да… да, конечно.

— Смотри. Я же могу найти и напомнить, — добавил он.

Профессор судорожно кивнул, отдал зачётку и почти бегом зашагал прочь, сутулясь и всё время оглядываясь.

Полина уже доедала мороженое, когда Виктор вернулся и молча протянул ей зачётку. Она раскрыла книжечку, увидела подпись и уставилась на него.

— Да ладно… Ты чего ему такого наговорил?

— Ну так что, — слабо улыбнулся Виктор, — телефонами обменяемся?

Утром я пришёл на работу только к десяти. Не привык пока так рано вставать. В коридоре меня сразу подловил Щупин. Стоял у стены — чистенький, выглаженный, с папочкой под мышкой и с такой мордой, будто всё утро только и ждал, когда же я нарисуюсь.

— Опаздываете? — ехидно и с некоторым торжеством проговорил он. — Вас уже искал Сергей Сергеевич.

— Что ему надо? — спросил я.

— Я не знаю. Что-то важное хотел вам сообщить, — ответил Щупин и при этом хитро улыбнулся, будто это «важное» лично ему уже рассказали.

Я посмотрел на него, прикинул в голове кое-что и сказал:

— Валентин, давай уже начнем нормально работать по делу. Есть у меня одно поручение для тебя, важное.

Щупин сразу собрался, будто сейчас действительно получит самое первое настоящее поручение от мастера. Прислушался весь, аж дышать стал тише.

— Слушаю, — сказал он.

— Сгоняй в канцелярию, — сказал я. — И попроси для меня спецнитки, дело шить. Но именно специальные нитки. Для особо тяжких дел сейчас красная прошивочная нить по форме семнадцать «У» применяется. Без неё я материалы по Маэстро не приму.

Щупин моргнул, быстро переварил и кивнул.

— Форма 17 «У»… Хм… Не слышал.

— Это по новому приказу положено.

— Странно, в академии нам не говорили.

— Говорю же — нововведение. И смотри, — добавил я. — Если начнут тупить, мол, нету, дефицит, скажи, что это личное указание Мороза. Чтобы не скупились. Ну и шоколадку там им купи, дамам. Сначала кладешь на стол канцелярше «Аленку», а потом нитку просишь. Понял?

— Хорошо, — сказал он уже совсем деловито. — Сделаю. Это всё?

— Пока да.

И Валентин пошёл в сторону канцелярии. Причём пошёл быстро.

— Куда! — крикнул я, он повернулся, а я тогда настойчиво махнул на выход. — плитку купи.

— А, да, — кивнул Щупов и изменил направление.

Я же прошёл к своему кабинету, достал ключ и хотел отпереть дверь, когда увидел, что она уже приоткрыта.

Гнутая гильза… Это что ещё за номер? Кабинет мой вскрыли? Не успел в нём толком обосноваться, а уже кто-то полез хозяйничать.

Я тихонько подцепил дверь пальцами, приоткрыл шире и на цыпочках вошёл внутрь, заранее прикидывая, чем в случае чего бить.

О-па…

И сразу наткнулся взглядом на нечто необычное, зато очень даже прекрасное. Женская попа в обтягивающих брючках стояла прямо по курсу. Её обладательница склонилась над принтером на полу и как раз вытаскивала из него листочек. Сам принтер я ещё не успел установить на тумбочку, потому что ту тумбочку сперва надо было отдраить, отскрести с дверцы, с внутренней стороны, окаменевшую и пересохшую жвачку. Так что техника пока жила на полу, и именно поэтому, очевидно, неизвестная мне дама стояла над ней в позе, от которой у всякого мужика мысли на секунду уходят совсем не в сторону процессуальных действий.

— Кхе-кхе, — кашлянул я.

— Ой, — обладательница столь выделяющихся изгибов резко выпрямилась и повернулась ко мне.

Это была женщина средних лет, в самом, что называется, соку. Уже не девочка, конечно, но ещё очень даже ничего. Волосы собраны в чёрный хвост, на ней строгий брючный костюм, вполне офисный и официальный, только когда она склонялась, ткань натянулась так, что официальный вид на миг уступил место вполне живому.

Большие тёмные глаза сразу глянули на меня с подозрением и недоверием. Я сразу подметил, не без удовольствия, что черты лица у неё миловидные, натуральные, без этих нынешних накачанных губ и прочей косметической стройки века, а вот от взгляда веяло прохладцей, феминизмом и прочими волевыми качествами.

— Что вы делаете в моём кабинете? — спросил я.

— Здравствуйте, — ответила женщина. — А вам разве Сергей Сергеевич не сказал?

— Что?

— Потому что вы опаздываете, он вас не нашёл, — проговорила она в ответ так, будто это уже объясняло всё. — Я с вами буду здесь сидеть. Это теперь не только ваш кабинет.

Ага. Вот интересно девки пляшут… возле принтера. Я тут, значит, всё очищал, разгребал, вытаскивал в коридор столетний хлам, а как место освободил, так халявщики набежали. Ну уж нет.

— Это мой кабинет, — сказал я. — И сидеть я тут буду один.

Она даже бровью дёрнула от такой наглости.

— Приказ начальства для вас — что, ничего не значит?

— Дамочка, освободите помещение.

— Дамочка? Вы серьезно? Как вы разговариваете? — возмутилась она. — Я доложу Сергею Сергеевичу.

— Да хоть самому, — ответил я и ткнул пальцем в потолок, обозначая сколь угодно высокое начальство.

— Нет. Я буду сидеть с вами, — твёрдо сказала женщина. — И мы будем вместе работать над делом Маэстро.

Я хохотнул.

— Ха. Вот мне ещё баб в деле не хватало. У нас и так уже не оперативная группа, а «Дом-2» какой-то.

Она сузила глаза, будто мысленно проклинала того, кто посмел к ней привести такое сравнение.

— Вы знаете, что у вас скрытая агрессия? Вам на терапию надо, к психологу.

— Психологу? — воскликнул я. — Вы мне лучше про психологов не напоминайте. Сегодня как раз один шизанутый приедет. Психолог. Тоже в нашу группу многострадальную, из Москвы.

— Почему это шизанутый? Очень неплохой психолог, — сказала женщина. — И я бы советовала вам к нему сходить. Лично. На приём.

— Да-да. Конечно, ещё и лично, тет-а-тет. Разбежался, — сказал я. — Все они с прибабахом. А у этого ещё и фамилия такая… Звериное что-то. То ли Пёс, то ли Шакал. Что-то такое.

— Волк, — сухо уточнила женщина. — Нормальная фамилия. Почему вы её коверкаете?

— Слушайте, сударыня, — сказал я. — А вы вообще с чего так рьяно защищаете этого профессоришку? И вообще — вы кто?

Она посмотрела на меня острым, как клинок взглядом и, сжав губы в нитку, проговорила:

— Психолог-криминалист. Светлана Волк.

Я размашисто прошагал вдоль по коридору, миновал приёмную и уткнулся в дверь кабинета Абрамова.

— Я доложу… — привстала было секретарша из-за стола.

Только я уже с силой стукнул, почти что грохнул кулаком в дверь, распахнул её и вошёл.

— Фух… — схватился за сердце генерал. — Ты что так долбишься-то? Напугал, блин. Я думал, с обыском ко мне.

— А есть за что? — спросил я.

— Типун тебе на язык, — буркнул он. Потом выдохнул, пригладил ладонью грудь и добавил: — Сам знаешь, в нашей работе спокойно не бывает.

— Ты не говорил, что Волк — это баба, — бросил я с порога.

Подошёл, плюхнулся в кресло напротив и выдал дробь пальцами по подлокотнику, отбивая ритм боевых барабанов.

Абрамов посмотрел на меня исподлобья и повёл плечом.

— Ну, однако я и не говорил, что она мужик.

— Сергеич, ты на фига меня так подставил? — сказал я. — Почему не сообщил, что психолог — баба?

— Да? А как еще? — признался он и даже не поморщился. — Почему, почему. Потому что хрен бы ты согласился с ней работать. Ты бы смотал удочки и уехал бы обратно… это самое… козу доить.

— Откуда знаешь про козу? — прищурился я.

— Я где работаю-то? Не на складе.

— Короче, Сергей Сергеич, — продолжал я под немолчную барабанную песнь. — Что хочешь делай, а убирай её из моего кабинета. Пусть сидит где хочет, свои справки пишет, исследования, но чтоб под ногами у меня не путалась.

— Ох, как мы заговорили… — протянул Абрамов. — Из моего кабинета… Это, вообще-то, ваш на двоих кабинет, а не твой личный. Где я тебе рожу отдельный кабинет? У нас начальник отдела сидит с подчиненными. А тебе, блин, не годится.

Я оглядел его просторный кабинет, с двумя окнами, тяжёлым столом и диваном у стены.

— Ну, могу переехать к тебе.

— Офигел?

— Что же делать, если другого выхода нет, — спокойно проговорил я.

— А-а-а… — похмыкал Абрамов. — Петросянишь. Ну-ну. В общем так, слушаем мою команду… психолога, Светлану Савельевну, в свою группу принять! И… использовать по назначению.

— По назначению? — хмыкнул я. — А как женщину использовать по назначению?.. Это самое?

— Да иди ты, — отмахнулся генерал. — Не передёргивай. По психологическому профилю, так сказать, использовать. Задача ясна?

Я вздохнул, встал и направился к двери.

— Так, я не слышу ответа! — бросил мне вдогонку генерал.

Сделав вид, что меня вот только что осенило, я остановился, обернулся и сказал:

— Слушай, Сергей Сергеевич, а может… её пересадим к тебе в приёмную вместо твоей куклы ботоксной?

— В смысле? — опешил Абрамов.

— Ну, она тоже, вроде, ничего так. И задница у неё… ты заценил? Не хочешь себе другую сотрудницу? Эта капибарби твоя, по-моему, подзасиделась.

— Изыди! — махал Абрамов. — Все бы тебе зубоскалить. Ты мне своими шуточками, между прочим, работу разваливаешь. Коллектив разлагаешь.

— Что-то не припомню я такого, — покачал я головой.

С глубоким сомнением посмотрел на начальство. Вроде бы, возраст ещё не тот, чтоб ценных сотрудников между собой путать, если только есть с кем. Или уже подкралось?

Абрамов пояснил, но понятнее не стало:

— Сотрудницы канцелярии до сих пор страдают… и хихикают. Ржут и страдают.

— Ты про что?

— Про то, как Щупин нитки красные по форме «У» с них тряс. Девчата чуть животы не порвали. И я вместе с ними, когда мне рассказали.

— Ну а чего страдают-то? — пожал я плечом.

— Он им по плиточке подарил, а потом забрал, — сказал генерал. — А ты сам знаешь, что значит у ребёнка шоколадку отнять.

— У какого ребёнка?

— Женщины, они ж как дети, когда шоколадку видят, — проворчал Абрамов. Потом сразу ткнул в меня пальцем. — Так что давай, налаживай контакты со всеми своими членами — то есть своей следственно-оперативной группы. Ты у них руководитель, Мороз. Щупин — твой подчинённый.

Я уже взялся за ручку, потом снова обернулся.

— Погоди, Сергеич. А вот эта дамочка, психологиня… Она тоже моя подчинённая получается, если уж я старший группы?

— Ну, формально — да, — насторожился Абрамов.

— Спасибо, Сергеич. Обрадовал, — зло ухмыльнулся я.

— Ты куда?

— Работать. Нужно на зону сгонять, проверить, с кем общался Маэстро.

— Так проверяли уже.

— А я никому не доверяю, — отрезал я и вышел, захлопнув дверь.

Колония особого режима находилась, как водится, далеко за городом. Дорога до неё тянулась через пустые поля, редкие посадки и унылые промзоны.

Я остановил мотоцикл у КПП, и на вышках сразу оживились вертухаи. За колючкой пошло движение. Это уж всегда так. Стоит появиться чужому, и вся эта бетонно-железная махина начинает смотреть на тебя с недобрым любопытством.

Я подошёл к огромной железной воротине и нажал звонок. Где-то внутри коротко звякнуло. Потом откинулась крышка большого глазка.

— Кто такой?

Я раскрыл удостоверение и поднёс к щели.

— Следователь по особо важным делам, майор юстиции Мороз. На меня пропуск заказан.

Глазок захлопнулся. Внутри лязгнул засов, потом ещё один. Дверь открылась, и я вошёл в уличный тамбур КПП, где меня встретили двое автоматчиков, а с ними ещё один, с собакой. Охрана здесь всегда была усиленная. Оно и понятно. Тут публика сидела такая, что ей только щель покажи, и она ужом в неё попрёт.

— Какие люди! — всплеснул короткими руками толстячок в кителе ФСИН и с полковничьими погонами.

Начальник колонии самолично вышел меня встречать. Его тут звали просто — Хозяин.

— Сам Мороз к нам пожаловал, — воскликнул он.

— Ну как… — ответил я. — Пока что в качестве должностного лица.

— Типун тебе на язык, — хохотнул полковник. Потом почесал лысину и уже с куда меньшим весельем добавил: — Хотя с твоими методами работы… Но лучше к нам не надо. А если уж приведёт, не дай бог, судьба, то условия обеспечим по высшему разряду. Кхе.

— Нет, Егорыч, — сказал я. — Лучше уж вы к нам.

Мы крепко пожали друг другу руки и пошли под крышу, в административное здание.

У хозяина, как и полагается, было два кабинета. Один здесь, за основным периметром, где сидело всё начальство и бумажная рать, а второй прямо внутри, там, где содержались заключённые.

— Ну, рассказывай, — проговорил Егорыч, разливая по кружкам чай из только что вскипевшего чайника.

Кабинет у него был роскошный, совсем не по меркам государственного служащего. Кожаный диван у стены, шкаф под тёмное дерево, ковёр, сплит-система с панелью, телевизор на полстены и шикарная пальма в кадке. Можно было бы назвать это комнатой отдыха, но те не дотягивали до такого сравнения.

— Вернулся, выходит, к работе-таки? — хмыкнул Егорыч, подвигая мне кружку. — Будешь, значит, пополнять наши бараки клиентами. Молодец.

— А ты всё коптишь, — сказал я. — На пенсию не собираешься?

— Да куда там, на пенсию, — махнул он рукой. — У меня младший в универ поступил. Мозгов на бюджет не хватило, так я платно теперь тяну.

Я ещё раз окинул его кабинет взглядом и усмехнулся:

— Думаю, ты справишься. У тебя тут и цеха, и производство налажено.

— Всё хуже и хуже, — снова махнул рукой Егорыч. — Гайки затягивают. Левак скоро уже и не проскочит. Эх… вот раньше были времена…

Он шумно отпил чай и продолжил расспросы:

— Ну а как дочка твоя? Как Полина? Учится же, наверное, уже где-то тоже?

— Учится, — коротко ответил я. — На филолога.

— О! — удивился Егорыч и даже кружку от губ оторвал. — Вот это номер. У тебя ж она хулиганка была. По стройкам лазила, с мальчишками на палках рубилась. И тут вдруг филолог…

Он поднял руку вверх, показывая, видимо, насколько в его понимании это было высоко и далеко от прежней Полины.

— Да это она, скорее всего, назло мне, — сказал я. — Я хотел, чтобы пошла на нормальную специальность. На инженера там, я не знаю. В полицию, на худой конец. А она мне и говорит: сейчас ткну пальцем в любую строчку в списке, куда попаду, туда и поступлю.

— Да, характер, — потёр лысину Егорыч. — Ну, есть в кого, вся в отца.

— Да не говори, — кивнул я. — Ладно. Давай к делу. Сам знаешь, по Маэстро я пришёл.

— Да знаю, — кивнул Егорыч. — Только ваши уже тут всё перетрясли. Да и мои опера поработали. Кто с ним сидел. Кто общался. Да что… Никто ничего понять не может, как он вышел на тех, кто на воле ему помог, — проговорил Егорыч, уткнувшись в чай и покачивая кружкой. — Мы всё проверили, а толку ноль.

— А ты покажи мне журналы по свиданиям, — сказал я.

— Да если хочешь, смотри, — кивнул он.

Полковник поднял трубку, набрал короткий внутренний номер и проговорил:

— Это Лукин. Тащи журналы регистрации посетителей ко мне. Все, да. Ну и что, что много томов. Там закладки есть. Разберёмся.

Через несколько минут двое сотрудников ФСИН в серо-синем камуфляже и с прапорскими фальшиками на плечах притащили в кабинет кипу журналов. Тяжело опустили их на стол так, что чай в кружках дрогнул.

— Вот, смотри, — сказал Лукин. — Понятно, тут всё уже перелопатили, так что тебе легче будет. Всё тут перефотографировано, даже копии сняты там, где Маэстро встречался с посетителями. Только он немного встречался. У нас вообще, сам знаешь, пять часов за весь год короткие свидания положены, если дисциплину не нарушаешь и в ШИЗО не отбывал.

— А долгосрочные? — спросил я.

— А долгосрочные он не брал. Видимо, нету из баб у него никого.

— Не зона, блин, а санаторий, — хмыкнул я. — Сколько долгосрочная свиданка длится?

— Ну, два-три дня.

— Охренеть. Где они в это время находятся?

— На территории есть специальное помещение. Мы его гостиницей называем.

Я покосился на него.

— И в камерах ещё телек, поди, есть?

— Есть, — кивнул полковник. — И радиоприёмник. Ну, телек они только по расписанию смотреть могут, а радиоприёмник — в любое время.

— Ну и зачем отменили смертную казнь, — покачал я головой. — Живут тут маньяки, душегубы и в ус не дуют.

— Ну, это не нам с тобой решать. Политика — дело тонкое, — крякнул Лукин и стал листать журналы. — Вот, смотри. Закладки где, видишь? Так… Карпова. Вот с ним встречалась несколько раз.

На секунду я даже замер, переваривая.

— Евгения?

— Ну да. Это же судмедэксперт ваш, лучший. Я записал даты, когда она приезжала. Так… Ну и вот ещё, какая-то бабуля к нему приходила. Вроде, родственница. Только мы проверили. Уже наши опера всё отработали. Она померла два месяца назад, не опросишь. Больше никто.

— Угу, понятно, — сказал я, глядя на строки и даты. Потом поднял глаза на Лукина. — Ну а позвонить он как-то мог?

— Что? Позвонить? — Егорыч даже фыркнул. — У нас же особый режим.

— Да ладно, Егорыч, — махнул я рукой. — Знаю я, что за особые бабки дубаки могут и глаза закрыть на некоторые вещи.

Он сразу насупился.

— Под статью меня подводишь. Нет у нас такого. И не было. Особый режим, говорю же. Всё строго, согласно инструкциям. Не пионеров содержим, сам говоришь, их бы…

Я постучал пальцем по чашке. Что-то не склеивалось.

— Ну а как-то он в интернет мог выйти? Там, я не знаю… доступ к компьютеру имел?

— Нет, конечно. Какой ещё интернет? — Лукин даже плечами дёрнул. — У нас в блоке вообще один компьютер. Стоит в библиотеке, но это только под каталоги книжные.

— А интернет есть?

— Есть удалённый доступ к областной библиотеке. Электронной. Только к ней. Доступ ограничен, в сеть он выйти не может.

Я посмотрел на него внимательно.

— Можно я гляну этот компьютер?

— Ты что, мне не доверяешь? — криво усмехнулся Лукин. — Ну и гости нынче пошли.

— Извини, Егорыч. Убедиться надо. Конечно, доверяю. Я ж не под тебя копаю. Расслабь булки.

Он ещё секунду смотрел на меня, потом махнул рукой:

— Ладно. Пойдём.

В сопровождении двух дубаков, привычно окидывавших коридоры взглядом, мы прошли второй периметр. Там нас встретил другой наряд. За вторым кольцом уже начиналась жилая и рабочая зона. Корпуса, каптерка, баня, храм, плац, цеха. Государство считает, что зэки должны быть при деле. Даже магазин на территории был. Курево, сладости, безалкогольные напитки в некотором ассортименте. Всё за те деньги, что они здесь, на зоне, и зарабатывали. Такой вот круговорот рубликов в пределах зоны.

Библиотека находилась в одном из корпусов. Огромный зал с самодельными лавками был сейчас пуст.

— А что, никого нет? — спросил я. — Не любят читать?

По идее, у них тут и программы по перевоспитанию и адаптации введены, так что я правда немного удивился, что никто не просвещался доступными средствами.

— Рабочий день сейчас, — сообщил полковник. — Все на объектах.

За дальним столом куковал библиотекарь. Мужик угловатый, со шрамом на щеке, с покатым лбом и широким, как у африканца, носом. В тюремной робе он смотрелся жутковато. Если бы не книга в руках с заголовком «Преступление и наказание», я бы, пожалуй, чисто на рефлексах потянулся за пистолетом. Только пистолета у меня не было. Сюда с оружием не пускают.

А при втором взгляде понял — лицо мне его знакомо.

Но короткая стрижка сбивала с толку. И бороды не было. По-моему, раньше он ходил с бородой. Я смотрел на него и никак не мог вытащить из памяти, где именно уже видел эту морду.

— Нам нужно посмотреть, когда приходил Ордынцев, — сказал библиотекарю Лукин. — И проверь электронный формуляр. Пользовался ли он компьютером.

Библиотекарь поднял голову от книги, и лицо у него просияло.

— Илья Фёдорович! — воскликнул он. — Здравствуйте.

— И тебе не хворать, — сказал я, всё ещё вглядываясь в него.

Морда знакомая, голос тоже, а собрать картинку в голове никак не получалось.

Он это понял и даже чуть улыбнулся.

— Вы меня не помните?

— Нет.

— Родион я. Мельников. Но прозвище Мельник было. Кровавый Мельник, — добавил он уже тише, — но это в прошлом.

— Ёшкин кот… — выдохнул я. — Родя, ни фига себе ты изменился. Книжки читаешь?

— Ну… проникся, — потрогал томик заключённый. — Вот, теперь классику изучаю. И Библию, бывает, почитываю.

— Удивил, удивил, Мельник. Честно.

— Вам спасибо, — сказал тот. — Вы мою жизнь изменили.

Лукин при этом крякнул, будто ему на мозоль наступили.

— Мороз изменил? Как так? Это я тут с тобой вожусь, перевоспитанием занимаюсь. У нас, между прочим, целый пласт работы по воспитательной линии, — завёл он свою шарманку. — А он тебя всего лишь поймал и посадил сюда ко мне.

Мельник спокойно и как-то умиротворенно проговорил:

— Ну вот с того момента моя жизнь и разделилась на «до» и «после».

— Разделилась она у тебя, — качнул я головой. — Ещё бы ей не разделиться. Пенсионерок ты больше резать уже не можешь. За решеткой-то несподручно.

Мельник опустил глаза.

— Мне стыдно за тот период, — проговорил он тихо. — Стыдно, Илья Фёдорович.

— А уж мне как было стыдно за тебя, Родион, — сказал я. — Это ж надо было додуматься: по домам ходить и старушек убивать, и чего ради, за пенсию. Отнимать. Выхлоп копеечный, а жизней загубил… с десяток почти.

Он поднял на меня взгляд, и в нем действительно была тоска:

— Тогда это был совсем другой человек. Я изменился, Илья Фёдорович. И ещё раз говорю — спасибо.

Видно было, что Лукина такие откровения маленько задели. Всё внимание перетянул на себя я, а не он, хозяин этой вотчины.

— Мельников, давай там, по Ордынцеву, найди всё, — сухо распорядился он, поторапливая заключенного.

— Ну, был он несколько раз, — сказал библиотекарь, подвигаясь к компьютеру. — Вот, всё записано.

Он защёлкал пальцами по клавиатуре. Работал быстро, видно, давно с этой машиной освоился.

— Пользовался компьютером, — добавил он через пару минут и назвал даты.

Я сел к компьютеру сам. Клава была убитая, кнопки с гласными ходуном ходили, весь массив проседал в центре, как старый матрас, да и мышка заедала. Я сразу попробовал выйти в интернет, на сторонние сайты — фиг там. Всё заблокировано, как и говорил Егорыч. Зато на электронные ресурсы областной библиотеки меня пропустило без проблем.

— Так, ну что, убедился? — не без торжества спросил полковник.

Я не ответил сразу. Что-то здесь не так… Сидел, щёлкал мышкой, листал страницу так и сяк, и вдруг взгляд уцепился за одну строчку.

— А это что такое?

Ткнул пальцем в экран. Лукин навис над монитором.

— Переписка? — спросил я, кивая на мелкие строчки.

— Да какая переписка… — начал библиотекарь, потом сам осёкся. — Это комментарии под книгами. Там можно оставлять. Понравилось, не понравилось, обсудить… Что-то вроде форума, исключительно про книги.

— Смотри-ка, — сказал я. — Странный комментарий. И вот ответ на него. И вот ещё.

Мы замолчали и стали читать. На первый взгляд действительно речь шла про книги. Про какие-то главы, героев, про развязку, про страницы и впечатления. Только слишком уж странно это было все сшито. Сквозь слова о литературе торчало совсем другое.

Нет, не адепты литературного кружка это писали. Книги были даже не поводом — оболочкой.

Я достал старую флэшку, вставил в системник, сделал с помощью клавиш несколько скриншотов и скинул туда. Пусть будут отдельно.

— Вот незадача… — почесал лысину полковник. — Это что же, получается, он с кем-то переписывался через комментарии? Зашифровано?

— Похоже на то, — сказал я. — Нужно всё это расшифровать. Так… жёсткий диск, значит, надо изъять. Следователь приедет. Молодой, глупый, но с красным дипломом. Всё здесь оформит как надо. Щупин его фамилия. Ты ему не препятствуй.

— А что, — прищурился Лукин, — ты молодых больше не проверяешь? Просто работают, и всё? Не изгаляешься уже?

— Этот уже свою проверку прошёл, — с усмешкой сказал я. — Пусть теперь работает.

Лукин снова крякнул.

— Ладно, сделаем, — кивнул Хозяин. — Пока распоряжусь, чтобы компьютер ко мне в кабинет унесли. Там и будет ждать вашего Щупина.

Мы направились к выходу.

— До свидания, Илья Фёдорович, — донёсся со спины голос Мельника.

Я уже взялся за ручку двери, когда он вдруг поспешно добавил:

— Хотя нет… Простите. Лучше — прощайте.

Я оглянулся через плечо.

— Бывай, книголюб, — сказал я.

Услышав звонок в дверь, Маэстро поднялся из-за стола, сунул руку под подушку и вытащил свой верный нож. Длинный, узкий, с ярким сверкающим клинком, будто выточенным из чистого серебра и ещё отполированным до ледяного блеска.

Второй звонок брызнул в прихожей дольше и нетерпеливее, мерзко бздыкнул прямо в уши.

Маэстро двинулся к двери очень тихо, по-кошачьи, под его ногами не скрипнула ни одна половица.

Он глянул в глазок.

В этот момент в дверь уже заколотили кулаком.

— Семёнишна, ну ты там чего? Уснула, что ли? Али померла? — раздался за дверью старушечий голос. — Сейчас участкового вызову. Дверь ломать будем. Открывай. Я же беспокоюсь за тебя.

Маэстро подошел и щелкнул кнопкой старого магнитфона «Романтика». Тот стал крутить кассету, только звуков не издавал, разве что шипение пленки из старого динамика.

После Виктор прошел в узкую темную прихожую, привычно убрав нож за спину, щёлкнул старым замком и распахнул дверь.

На пороге стояла бабуля в платке и с холщовой самошитой заплатковым методом сумкой, из которой торчали угловатые пакеты молока и батон. Щурясь, она подозрительно и пытливо уставилась на Виктора.

— Ой, я что-то не поняла. А ты чьих будешь? А где Семёнишна?

— Приболела, — вздохнул Маэстро и даже улыбнулся сочувственно. — Вирус какой-то подхватила.

Из комнаты тут же донёсся кашель. Хриплый, надсадный:

— Кхе-кхе.

Маэстро даже не повернул головы. Хорошая запись. Сработала как надо, и в нужном месте.

— Ох ты, господи, — соседка тут же перехватила сумку в другую руку и прижала ладонь к груди. — А я-то думаю, чего её во дворе не видно. Мы ж с ней каждый день на лавочке, в грибке, сидим, в картишки с девочками перекидываемся. Ну, раз так, то куда уж там…

Она снова сунула нос в квартиру. Любопытство в ней боролось с осторожностью, и пока победитель никак не определялся.

— Может, ей корень солодки принести? У меня дед покойный собирал, хорошая штука была. Или…

— Ничего не надо, — мягко перебил Маэстро. — Я всё купил.

Соседка покосилась на него ещё внимательнее.

— А ты-то кто ей будешь?

— Внук. Витя.

— Внук? — старуха поджала губы. — Странно. Никогда она мне про внука не говорила.

— Да потому что мы не общались. А вот так случилось, что нашлись, — снова с той самой обезоруживающей улыбкой проговорил Маэстро.

Улыбаться он умел. И людей читать умел. Потому и выбрал эту квартиру, шёл не наугад. Сперва помог хозяйке донести тяжёлый пакет до двери, потом напросился на чай, а уж дальше всё поехало как по рельсам.

За кружкой чая он выведал всё, что хотел: что старуха живёт одна, что внуков у неё нет, что соседка справа глуховата, а та, что напротив, любопытна, но труслива. Подходящий вариант. Потом бабулю он убил, а труп сунул под кровать. Только теперь тянуть больше было нельзя. Тело уже начинало пахнуть. Ближайшей ночью нужно было от него избавляться.

Старушка на пороге повела носом, зашмыгала.

— Что это? Будто кошка сдохла. Воняет. Ты бы, Витя, проветрил тихонько. Больной не помешает.

— Да у нас там канализационную трубу забило, — сказал Маэстро. — Запах в обратку пошёл.

— Ну так ежели ты внук, то разберись, — проворчала соседка. — Вон, вижу, мужик ты взрослый. А то, не дай бог, нас ещё затопите дерьмом-то.

— Разберусь, разберусь.

Она всё ещё смотрела мимо него, вглубь квартиры, и от этого Маэстро чуть сильнее сжал нож за спиной.

— Семёнишна! — крикнула соседка в темноту квартиры. — Ты давай, выздоравливай.

Ответом донёсся кашель.

— Кхе-кхе.

Старушка помялась на пороге, переступила с ноги на ногу.

— Что-то она совсем плоха, — пробормотала она. — Не отвечает мне, не узнала, что ли. Может, я пройду, посмотрю?

— Можете заразиться, — сказал Маэстро и чуть отступил, давая ей проход. — Но если хотите, заходите. Вирус сейчас такой, сами знаете. Каждый раз новый. Тяжело переносится. Особенно в вашем возрасте.

Он уже освободил ей дорогу. Нож в руке сидел привычно, готовый к точному удару. Бабуля ещё секунду мялась, заглядывая в тёмную прихожую, откуда сегодня так неприятно пахло. Потом всё-таки попятилась на площадку.

— Да ну, — сказала она. — Ещё и правда бациллу подцеплю. Ладно. Пусть выздоравливает.

Развернулась и пошла к себе.

Маэстро неторопливо захлопнул дверь. Щёлкнул замком. Потом поднял руку с ножом, посмотрел на клинок и проговорил:

— А я уж думал, тебе работка сегодня будет.

Я подъехал к зданию бюро судебно-медицинской экспертизы, где когда-то был госпиталь, на мотоцикле. Здание основательное: колонны, широкий вход, фасад с социалистической лепниной ранней советской эпохи. Потом тут оставили обычную больницу. Теперь вот помещение заняли бюро СМЭ и городской морг при нем.

Я снял шлем, повесил на руку и вошел внутрь. В коридоре пахло формалином, хлоркой и еле уловимым трупным духом, который въедается в стены и так просто не выветривается. Сразу направился к кабинету Карповой. Дернул дверь. Закрыто.

— Вы Евгению ищете? — спросил проходящий по коридору санитар.

Здесь меня ещё тогда в лицо помнила каждая собака. И за пять лет, видно, не забыли, спрашивали-то не как чужака.

— Ее.

— Она на вскрытии. В секционной. Только туда нельзя, — сразу добавил он.

— Знаю, — сказал я и, не откладывая, пошел прямо в секционную.

Санитар только вздохнул, не смея остановить, и, пожав плечами, двинулся дальше по своим делам.

Я вошел внутрь лаборатории. Кафель кругом, на стенах УФ-лампы, всюду столы из нержавейки с кровостоками и кранчиками, шкафчики и угловатые холодильники с прозрачными дверцами. И фон мертвечины здесь особенно резок.

На одном столе лежал утопленник с поплывшей кожей. На другом — другое тело, почти уже скелет, явно выкопанный из земли. Воняло, в основном, от него. Я не спешил на выход, только повел бровью. Привык. Первый раз после вскрытия я, помнится, два дня есть не мог, но когда это было.

Женя стояла у стола, на котором лежало тело риелторши. На Карповой был одноразовый СИЗ, сверху прорезиненный фартук, на лице медицинская маска, волосы убраны под шапочку-шарлотту, на глазах прозрачные защитные очки. В таком виде она всегда казалась другой, жесткой. Вся её женственность уходила на второй план, в точных движениях сквозила лишь собранность и решительность.

Грудная клетка и брюшная полость у риелторши были раскрыты. Лобная часть черепа снята фрагментом — для осмотра и работы с мозгом. Все стандартно, как при любом вскрытии.

— Привет, — произнёс я.

Женя вздрогнула, обернулась и шумно выдохнула под маской.

— Уф. Напугал. Ты почему так подкрадываешься?

— Не знаю, — улыбнулся я. — Привычка ходить негромко.

Она, наконец, улыбнулась в ответ.

— Я сейчас освобожусь. Написал бы…

— Так я по работе, — сказал я. — Спросить, что да как.

Женя кивнула на вскрытое тело риелторши.

— Да, в общем, ничего нового. Единственная особенность — все удары нанесены не совсем обычным ножом.

— Какой это — не совсем обычный? — спросил я.

Она чуть повела плечом.

— Клинок у него очень узкий и острый. Где такой нож применяется, даже не знаю. У кухонного и то клинок гораздо шире.

— Может, канцелярский нож?

— Нет, не похоже.

— Скальпель?

— Тоже не то. Я тут проверяла на искусственном материале, похожем по структуре на биоматериал, разные орудия. Пока ни с одним порезы не совпали. Механизм повреждений и их характер тут совсем другие. Пробовала и скальпель, и сапожный нож, и канцелярский, опасную бритву. Но все не то.

Я посмотрел на тело и задумчиво проговорил:

— Раньше Маэстро убивал по-разному. Бывало и ножом, только нож у него был обычный, охотничий. Из магазина «Турист». А теперь узкий, говоришь? — я помолчал, размышляя, потом добавил: — Где он мог его раздобыть?

— Вот это большой вопрос, — сказала Женя. — Если узнаем, где он его взял, может, узнаем и где сейчас находится убийца.

— Согласен… Используя эту информацию, возможно выйти на него.

— Я продолжу эксперименты. Буду пробовать разные колюще-режущие орудия. Если что-то совпадет, дам тебе знать.

Она была предельно собрана. Оно и понятно, от того, как каждый из нас нынче поработает, зависело, сколько ещё вот таких трупов окажется на её столе. Или всё-таки не окажется.

— Как ты думаешь, — спросил я, — почему он начал убивать?

Женя посмотрела на меня с недоумением.

— Ну, он же маньяк, — пожала она плечами.

— Да. Маньяк. Только он едва-едва сбежал — и мог бы залечь, укрыться, хотя бы на время. Чтобы мы не откопали его из логова, чтобы никто не нашёл, не заметил. А вместо этого он будто желает обратить на себя внимание. Неужели изменился, как бы это сказать — обмельчал? Не верю… И еще один момент не дает мне покоя. Кто-то ему помогает.

Она стянула перчатки и бросила их в специальный контейнер. Потом сняла маску и фартук и устало провела ладонью по щеке.

— Пойдём ко мне в кабинет, — сказала она. — Что тут, над ними разговаривать.

Мы пришли к ней. Я плюхнулся в удобное кресло у окна. Женя села за стол и сразу посмотрела на меня своим пытливым взглядом, я хорошо его знал ещё с прошлых времён.

— Ты что-то недоговариваешь, — сказала она.

— Ты была у него на зоне.

— Да, — ответила она. — Только ты же сам меня просил встретиться, поговорить. Он за всё время следствия так и не сказал нам, где тела последних двух жертв. Ты говорил, что, может, я как женщина на него повлияю, покажу фотографии останков, скажу, что для кого-то важно их найти и вернуть родственникам.

Я коротко кивнул — этот разговор я прекрасно помнил.

— Я думал, ты ходила один раз.

Женя покачала головой.

— Я ходила один раз, только это не помогло. Потом ещё была. И еще. Думала его дожать. Но, как видишь, ничего не вышло. Он ничего не сказал. Только… ему было интересно со мной общаться. Он не говорил прямо, что ничего не сообщит. Будто оставлял крючок на следующую встречу. И я приходила.

Она развела руками — мол, как видишь, всё равно ничего не вышло. На лице у неё была странная досада, будто ей как эксперту до сих пор было обидно, что она тогда, выходит, повелась на игры маньяка.

— Почему ты мне это не рассказывала? — спросил я.

В ее глазах мелькнуло все разом, и злость, и усталость, и старая, невыговоренная обида.

— А где ты был? Ты вспомни. Спрятался в глухомани. Отгородился от всего мира. Готов был там доживать, как отшельник. А я… я ждала тебя тут. Между прочим.

Я отвёл взгляд в сторону окна.

— Ну, извини, — сказал я. — Сама знаешь, какая у меня была ситуация.

— Ладно, — выдохнула она.

Сказала тихо, но ясно, что не приняла это извинение, а просто решила сменить тему и больше не давить на больное ни мне, ни себе. Незаметно утёрла слезинку. Быстро, чтобы я не увидел. Только я заметил.

— Я рада, что ты вернулся к работе, — сказала она, улыбнувшись и чуть посветлев. — И вообще вернулся. Это то, что тебе сейчас нужно.

Я уловил намёк и хмыкнул.

— Вообще, мне и там… как ты говоришь, в глухомани, было неплохо. Вот ты мне скажи, почему все думают, что меня надо спасать?

Я отвечал ей на то, что она так и не сказала вслух, и Карпова прекрасно это уловила.

— Разве нет? Ты просто не хочешь себе признаться, Илья. Там ты тихо… умирал.

Я лишь мотнул головой, а Женя добавила:

— Ты же её до сих пор любишь. Ведь так?

Я вернулся в отдел и сразу зашёл к Щупину. Кроме его рабочего места в кабинете было ещё три стола. Но сейчас один сотрудник в отпуске, второй был на дежурстве, так что Валя сидел один. Вернее, не сидел, а стоял у белой глянцевой доски с маркером в руке и рисовал какие-то непонятные схемы. Стрелочки, кружочки, линии, надписи. Будто школьник пытается что-то ответить у доски невидимому учителю.

— Что, Валентин, — сказал я, — домашку не выучил?

Он чуть вздрогнул, но мигом собрался и, поджав губы, увлеченно проговорил:

— Это метод логических связей, вообще-то. С визуализацией.

Я поморщился.

— В академии вас теперь и такому учат?

— Нет. Это я сам изучал, но не наши труды, а зарубежную криминалистику читал. На языке носителя.

— Что на языке носишь? — потом махнул рукой. — Тьфу ты. Смотри, не зарази никого.

— Очень смешно, — хмыкнул Щупин. — Вы меня опять пришли подкалывать?

— Нет, Валя. Теперь всё будет серьёзно.

Он сразу напрягся. Видно было, что ждёт очередного подвоха. Я же молча протянул ему флешку.

— На. Тут скриншоты переписки. Надо помозговать, расшифровать, о чём там на самом деле.

Он взял флешку, озадаченно посмотрел на меня.

— А там что?

— Маэстро писал комментарии под книжками в электронном каталоге библиотеки. Кто-то ему отвечал. Компьютерщики, конечно, проверят, но вряд ли мы там хвосты найдём. И надо будет ещё съездить на зону, изъять комп. Он сейчас в кабинете у Хозяина.

— У кого?

— Эх, молодёжь, — вздохнул я. — У начальника колонии. С криминальным контингентом дело имеешь, а фени не знаешь.

Валентин сел за компьютер, вставил флешку и открыл первый скриншот. Глаза забегали по строчкам.

— Интересно… — пробормотал он. — Очень интересно. А вы не смогли понять, что это значит? Вот эти фразочки? Тут, вроде, всё про книгу, но явно же есть ещё какой-то смысл.

— Вот именно, — кивнул я. — Так что давай, включай думалку. И этот свой…

Я ткнул в сторону маркерной доски.

— Метод рисованных связей.

— Визуально-логических, — поправил молодой.

— Тем более, — сказал я и вышел из кабинета.

В коридоре почти сразу наткнулся на психологиню.

— Вот вы где, — сказала она. — А я вас везде ищу.

— Да? Что случилось? Вы уже нашли себе другой кабинет? — поинтересовался я нарочито вежливо. — Замечательно.

— Нет. Я остаюсь там, и давайте не будем больше об этом. У меня есть кое-какие догадки. Это важно.

Я демонстративно посмотрел на часы, встряхнув их на запястье:

— Я тороплюсь.

— Я хочу вам кое-что показать. Очень важное, — сказала она это без обычной своей колючести, не кабинет со мной делить пришла.

И именно эта деловитость всё-таки смела у меня с лица ухмылку.

— Ну ладно…

Мы прошли в мой кабинет. Вернее, теперь уже и в её кабинет. Короче говоря, в наш. На широком столе у стены были разложены фотографии. Старые жертвы Маэстро, а сверху свежая — риелторша.

— Смотрите. Ничего общего не видите? — спросила психологиня.

Я наклонился, опершись о стол. Посмотрел сначала на одну, потом на другую, потом на третью. Всех жертв я уже видел, и не раз. И на месте убийств, и потом, на фото. Девушки как девушки. При жизни симпатичные, стройные, некоторые совсем худые. По возрасту разбег был заметный. Лет десять, а то и пятнадцать. Были и молоденькие, была и постарше. Но ничего такого, что сразу бы резануло глаз, ни тогда, ни сейчас я не поймал.

— Не вижу, — честно сказал я. — А что? Способы убийства разные. Мы же, когда я его поймал, допрашивали, и он так и не сказал, по какому принципу выбирает жертву. Просто убивал девушек. Случайных, получается, разве нет?

Я перевел взгляд на майоршу. Лицо сосредоточено, губы плотно сжаты, взгляд сфокусирован на карточках. Она полностью погрузилось в дело. Рвение, как у юной курсантки. Это хорошо, конечно, что сотрудники огонек в глазах сохраняют после стольких лет службы.

Но я пока не видел, какой из этого может быть толк, кроме хождения по тем же тропкам, где я уже бывал и всё излазил.

— Не совсем так, — тихо сказала она и тут же вытащила из папки ещё одну фотографию. — Вот. Посмотрите сюда.

Она положила снимок поверх остальных.

На фотографии маленький мальчик. Штанишки на лямках, рубашка под горлышко, сидит скукожившись, нелепым воробушком, уже заранее ждёт тумака или окрика. Рядом властная женщина в старомодном советском жакете. Суровое лицо и недобрый застывший взгляд.

— Ну, это его мать, — сказал я. — Она погибла, когда ему было двенадцать. Потом он попал в детдом.

Светлана Савельевна сдвинула все фото в один ряд.

— А теперь ничего не замечаете?

Я снова посмотрел на фотографии. На мать. Потом на жертв. Потом ещё раз на мать. И тут, как это обычно бывает, когда ответ лежит на поверхности, а мозг только сейчас соизволил его принять, картинка будто бы сама встала на место.

— Хм… — выдохнул я. — А ведь все эти жертвы… Немножко похожи и между собой, и на мать.

— Да. Именно, — с выдохом сказала психологиня. — Они светлые. Волосы преимущественно от блондинки до светло-русого. Абсолютно ни у кого нет лишнего веса. Возраст разный, но типаж один и тот же прослеживается.

Я снова вгляделся в снимки. Теперь и сам видел. Тонкие шеи, светлые волосы и никаких пышных форм.

— Ну допустим, — кивнул я. — И что нам это дает?

— А как погибла его мать?

— Курила во сне и сгорела, — ответил я. — Так по материалам проходило.

— Я бы выяснила этот момент подробнее.

— Зачем? — поморщился я.

Она постучала отточенным ноготком по снимкам:

— Для общей психологической конструкции. Для исследования мотивации преступника. Если мы будем знать о нём больше, чем он сам о себе понимает, мы сможем спрогнозировать его поступки. Будем на шаг впереди.

— О, как, — воскликнул я. — А то я бы сам не догадался его так вот изучить.

— Илья Федорович, — сказала психолог нравоучительным голосом, от которого с ходу начинало сводить скулы. — Я напишу справку и рапорт о том, какие мероприятия нужно провести по сбору материала. И прошу вас провести их. Либо кому-то поручить.

— Так это я вам и буду поручать, — сказал я. — Вам надо, вы и проводите.

Она сжала губы.

— Почему вы меня не слушаете? Я же вам хочу помочь.

— Ваша помощь мне сейчас в том, чтобы вы не мешали. У вас всё, Светлана Савельевна?

— Нет. Я проанализировала эти убийства, все старые эпизоды и побег. И пришла к выводу, что сейчас Ордынцев действует, опираясь на демонстративную акцентуацию характера. Это отличается от его прошлых преступлений.

Я поморщился.

— По-русски как-то можно?

— Он и раньше получал удовольствие от убийства. Убивал, чтобы получить удовлетворение. Только сейчас цель у него другая. Акценты сместились.

— Ещё более по-русски, — делано подбодрил я.

Она посмотрела мне прямо в глаза и вдруг тихо выдохнула:

— Мне кажется, что его цель — вы.

— Ха! Я много у кого цель. Не говорите ерунды.

— Неужели вы не понимаете? Он хочет вас уничтожить.

— А я вам и говорю: много кто хотел. Пока ни у кого не вышло.

— Вы опять не поняли, — сказала она жёстче. — Не убить, а именно уничтожить — это совсем другое. Разобрать вас по кусочкам, раздавить. Лишить всего, на чём вы держитесь.

— Это он сам вам сказал? — я скептически хмыкнул.

— Я провела анализ его поступков и той записки. Он выстраивает с вами контакт. Как думаете, для чего?

Я почувствовал, как внутри шевельнулось глухое раздражение. Не на Маэстро даже, а на то, что эта женщина полезла туда, где я и сам-то лишний раз не хотел копаться.

— Так, — сказал я. — Это всё не ваше дело. Занимайтесь своими психотипами, а не моей биографией.

И хлопнул дверью.

Ночь стояла тихая и слишком темная, лес вокруг будто вымер. Только сухо шуршала по земле лопата. Маэстро неторопливо и методично забрасывал землей яму, присыпая труп старушки.

Рядом на земле стояла старая керосиновая лампа. Фитиль нервно моргал, вот-вот погаснет. Виктор подкрутил лампу, и света чуть прибавилось. Он выхватывал маленькую поляну среди чащи, где Маэстро решил закопать тело домовладелицы.

Работать лопатой было неудобно. Грубо, громоздко. Раньше он своих жертв никогда не хоронил. Это случилось впервые. И сделано было вовсе не из сентиментальности. Просто теперь труп нельзя было оставлять. Никто не должен был найти старуху, опознать ее, проверить ее место проживания и нагрянуть в квартиру, где теперь жил он.

Маэстро убивал молодых женщин, а эту старушку теперь даже не считал трофеем. Так… расходный материал, техническая помеха, которую пришлось устранить. Когда душил ее, он ничего не почувствовал. Ни привычного подъема, ни азарта, ни того сладкого внутреннего звона, который обычно приходил после удачной охоты. Лишь рутинная необходимость. Скука. Как вот эта мозоль сейчас на руке от лопаты.

Землю тщательно разровнял, потом расправил рулон дерна, который заранее аккуратно срезал перед тем, как копать. Уложил его сверху, присыпал листочками, сломал наспех березовый веник и прошелся им по земле, заметая следы, раскидывая остатки почвы, стирая свежую работу. После этого поднял фонарь и еще раз внимательно, с некоторым удовлетворением осмотрел поляну. Свет отразился в его темных очках. Даже ночью он оставался в них.

Потом он прошел через лесок к пикапу, забросил в кузов лопату, сел за руль, завел двигатель и поехал в сторону города.

Дорога домой вывела его к высокому мосту через глубокую реку. Внизу черная вода крутилась в водоворотах, шла быстрым потоком, ломалась о бетонные опоры и шипела где-то в темноте. На всем мосту горел только один фонарь. Дорога здесь пустовала, машины ходили редко. Место было всегда глухое.

И там, на мосту, стоял человек.

В толстовке, с накинутым капюшоном, он замер у низких перил. Стоял так близко, что казалось, еще чуть-чуть, и перевалится вниз. Он смотрел на воду и не двигался.

Что-то в нем сразу зацепило Маэстро. Он остановил машину, вышел, достал из кузова лопату и двинулся к незнакомцу.

Подойдя ближе, спросил:

— Прыгнуть хочешь?

Человек даже не обернулся. Так и стоял, глядя в черную воду.

Лопата звякнула о бетон моста. Человек вздрогнул от звука, резко обернулся. Молодой парень, лет двадцати пяти, с куцей бородкой, которую, видно, растил старательно, чтобы казаться брутальнее. Глаза красные, налитые бессонницей и высохшими слезами. Челка безумно всклокочена, а лицо заметно осунулось, и весь этот его щуплый, скомканный вид сразу напомнил Маэстро одного сломленного человечка из прошлого.

Совсем как я в детстве, подумал он.

— Ну, прыгай, — сказал Маэстро. — Раз уж задумал. Я могу помочь решиться.

И снова звякнул лопатой по бетонке.

— Какое вам до меня дело? — огрызнулся парень, шмыгнув носом. — Проходите мимо. Это моя жизнь. Что хочу, то и делаю.

— Ты прежде реши, кто ты, — проговорил Виктор. — Травоядный или хищник.

— Что? — не понял парень.

— Мир людей разделён надвое, — сказал Маэстро. — Если ты овечка, тогда прыгай. Если охотник, ты должен сделать другое.

Парень сглотнул, с интересом и одновременно с недоверием уставился на него.

— Что? Что я могу сделать? Она бросила меня, а без неё всё… Мне незачем жить. Я любил, а она мне изменила. Смеялась надо мной. Я не могу с этим…

Он смахнул слезу и зло растёр её следы на щеке, будто даже в этой слабости себя ненавидел.

— Тогда прыгай, — невозмутимо проговорил Маэстро.

— Сейчас… Мне страшно.

Маэстро чуть подался к нему. Голос его лился тихо и вкрадчиво, будто он не разговаривал, а гипнотизировал, вкладывал, как фокусник в шляпу, в чужую голову страшную истину.

— Ты же понимаешь, что должен забрать жизнь, чтобы вытеснить это потрясение.

— Ты точно не псих… с лопатой? — проговорил парень, пытаясь уловить выражение на лице собеседника.

Но взгляда не отрывал, явно уже уверовав, что тот знает нечто важное, запретное, в чем-то постыдное и потому по-настоящему притягательное. Что нужно дослушать до конца.

— У тебя два варианта, — проговорил Маэстро с той же интонацией.

— Какие? — спросил парень, не отрывая взгляда.

— Ты должен принести жертву… — и тут же, увидев в глазах парня мелькнувший страх, покачал головой: — Но не обязательно та жизнь, которую ты поставишь на кон, должна быть твоей.

Парень насторожился.

— Как это?

— Иди и убей ту суку, — хрипло проговорил маньяк, — которая тебя чуть не сломала.

— Разрешите? — спросил Щупин и с некоторой бодростью, не забывая про вежливость и осторожность, вошел в кабинет Абрамова.

Генерал даже не сразу поднял голову. Сидел, навалившись на стол, листал бумаги, что-то подчёркивал, бормотал под нос — в общем, явно был занят чем-то очень важным.

— Давай, Валентин, только по-быстрому, — недовольно проговорил он, всё-таки оторвавшись от бумаг. Глянул на часы. — Мне ещё на совещание. В администрацию губернатора. Круглый стол с прессой, по вопросам правовой защищённости граждан.

Щупин прикрыл за собой дверь и шагнул ближе. На лице прослеживалось скрытое торжество. Выражение, которое у него появлялось всякий раз, когда он считал, что, наконец, добыл нечто важное.

— Сергей Сергеевич, — хитро проговорил следователь. — Я кое-что нашёл на Мороза. Ну… за что его можно прижать.

Абрамов сначала молча удивился, потом подумал, будто бы ещё переключаясь от бумаг, и когда, наконец, вник в суть фразы, сразу скривился.

— Ты должен маньяка искать, а не под Мороза копать, — отрезал шеф.

— Но… вы же сами добро дали. Забыли?

— Я? — генерал поднял брови, морщины на лбу говорили об интенсивном мыслительном процессе. — А-а… Ну… Помню-помню. Ты мне там что-то втирал про побег Ордынцева и про то, что Мороз, возможно, причастен. Ладно, говори, давай. Что там у тебя? Комиссар Коломбо.

Щупина всё это, казалось, даже и не сбило с толку — он подошёл к столу и протянул генералу смартфон.

— Вот, посмотрите.

— Что там?

— В сети всплыл ролик. Название дурацкое, как обычно. «Чувак жжёт. Сынка Конева наказали».

Абрамов недовольно поморщился.

— Ну и что?

— Вы включите, — настаивал тот.

А под роликом виднелись комментарии: «Красава, так и надо с мажорами». «Молодец, мужик». «Этот чел сделал мой день». Щупин нажал на треугольную кнопку, и на экране пошла запись с камер наблюдения автозаправки.

— Вот, — проговорил он, наклоняясь ближе к столу. — Смотрите… Старичок на «Москвиче» с прицепом…

Чуть позже в кадр подкатил кабриолет. Из него высыпала модная молодёжь. Один, с татуировками, сразу бросался в глаза — видно, что заводила и лидер в этой компашке, мажорчик при деньгах и с пустой башкой. Именно он больше всех кривлялся, строил из себя хозяина жизни, лез к деду. Дальше на записи пошло уже явное издевательство. Ребята из кабриолета открыли клетки, выпустили кур. Потом в кадр въехал некто на мотоцикле. Лица не видно. Стоит так, что камера берёт его сбоку, в темноте. Что-то говорит этой компании, только звука нет, в ответ одни дёргающиеся рты и жесты. Потом неизвестный надевает шлем и раскидывает парней одного за другим. А после ещё и простреливает колёса кабриолета из короткого обреза.

— Ха, — крякнул генерал, когда ролик закончился. — А это не постановка?

— Да какое там, — заверил Щупин. — Это реально сынок Конева. Вот этот, с татуировкой на шее. Видео уже по соцсетям вовсю ходит. Везде завирусилось.

Абрамов ещё раз глянул на экран, поморщился и потёр лысину.

— Ну, слушай, интересный ролик. От меня-то ты что хочешь? Чтоб я лайк влепил?

— Сергей Сергеевич, вы разве не видите? Это же Мороз. На мотоцикле. И с обрезом.

— С чего ты взял? — почесал лысину шеф. — Мотоцикл такой же, говоришь? Ну и что? Тут госномера не видно. Лица его в кадре нет. Шлем на башке.

— Ну а обрез? — не сдавался Щупин. — Обрез же у него такой же.

— А ты что, маркировку на нём видишь? — скривился генерал. — Обрез, он и в Африке обрез. Стволы спилил — все одинаковые получатся. Косвенно всё это. Косвенно.

Он нетерпеливо махнул рукой, будто отгоняя назойливую муху.

— Работай дальше. Копай. Всё, иди. Мне к совещанию готовиться надо.

— Есть. Копать дальше, — кивнул следователь.

Щупин вышел. Дверь за ним хлопнула. Абрамов посмотрел ему вслед, поморщился и тяжело вздохнул.

— Господи… заставь дурака молиться… — покачал он головой.

Маэстро сидел в летнем кафе и кого-то ждал.

Через пять минут быстрым шагом к столику подошла Полина, плюхнулась на стул с металлическими ножками и бросила:

— Хай.

— Привет, — кивнул Маэстро. — Зачем звала?

— Давай кофе вначале закажем, а то я не могу уже. Крыша едет. Пока не выпью кофе, мозги в кучу не соберу. Эй, официант, можно вас? — крикнула Полина.

Она выразительно посмотрела на вялого юношу, медлительного, как улитка во время заморозка. Тот и ухом не повёл. Стоял у стойки и о чём-то переговаривался с кухработницей.

— Вот блин. Сервис у нас отстой.

— У нас? — уточнил Маэстро.

— Ну да. В нашем городе.

— А ты много где была?

— Ой, да какая разница? Лучше позови официанта и закажи нам кофе. Да не напрягайся ты, я сама за себя плачу.

— Ну, если сама, — иронично улыбнулся Маэстро.

Он вскинул руку и махнул так, что его жест вдруг стал заметен этому ленивому юноше. Тот явно был из тех, кто реагирует на публику избирательно. Полина со своей студенческой независимостью выглядела даже моложе своих лет и явно не тянула на клиента, готового одарить официанта чаевыми. А вот этот дядя в тёмных очках, в голубой тенниске, хоть и явно из сетевого магазина, всё-таки оставлял шанс заполучить сверху к чеку сотку-другую.

— Вы готовы сделать заказ? — подошёл официант.

— Мы готовы сделать заказ, — в тон передразнила его Полина. — Мне раф, а ему…

Она вопросительно посмотрела на спутника. Тот кивнул:

— Аналогично.

— Итак, это всё? — спросил официант.

— Итак, это всё, — повторила Полина.

— Замечательно. Позвольте уточнить. Итак, ваш заказ составляет кофе раф и кофе раф. Я правильно вас понял?

— Господи, — выдохнула девушка. — Иди уже.

— Простите, но я должен получить от вас утвердительный ответ. Я правильно вас понял?

— Ты правильно нас понял, — раздражалась Полина. — И сейчас я тебя правильно пошлю, если ещё хоть секунду здесь простоишь. Не нервируй меня.

Официант не обижался. Видно было, что к такому он давно привык.

Несмотря на свой медлительный вид и это вялое, тягучее поведение, парень в кафе видимо работал давно, не на сезон пришёл, ему не нужно было привыкать к работе и срочно зубрить меню.

— Что-то у тебя настроение не очень, — сказал Маэстро, когда официант отошел.

— Да Чижова, блин, совсем пропала, — буркнула Полина.

— Ты же сама видела, она написала, что с каким-то мужиком укатила.

— А то и странно, — сказала Полина. — Почему она тогда трубу не берет? Телефон недоступен. Не звонит, не пишет. И самое главное…

Она сделала паузу, постучала ногтями по столешнице. Ногти у нее были коротко острижены, не как у большинства ровесниц — с маникюром и нарощенные, а потому звук получился не эпический, а будто таракан поскребся.

— Вот, — сказала она и вытащила из сумочки красную книжицу. — Паспорт с собой не взяла.

Маэстро посмотрел на документ, потом на нее.

— Ну, бывает.

— Бывает? — вскинулась Полина. — Она, типа, в Сочи укатила. А паспорт дома бросила. Как?

— Могла на тачке с хахалем рвануть. Не на самолете же.

— Ну так-то да… — нехотя согласилась Полина. Потом прищурилась, готовая дальше крыть козырями. — Но смотри еще.

Она достала из сумки айпад и положила на стол.

— Это что? — спросил Маэстро.

— Планшет ее, — ответила Полина. — Там она книгу пишет. И никогда его дольше чем на полдня не бросает. Ну максимум на день. А тут почему оставила?

— Какую книгу? — поинтересовался Маэстро.

— Какую книгу она может писать, если у нее вся жизнь состоит из клубов, кобелей и тупых сторис? Любовную какую-нибудь хрень, — фыркнула Полина. — Типа «Студентка для декана».

— Можно почитать?

— Нет, конечно. Это же личное. Да и, честно говоря, разблокировать его я не могу. Так бы сама там уже пошарилась. Может, что и нашла бы полезное, что бы меня на мысль навело, — девушка с досадой уставилась в темный экран.

— Ну и что это значит? — тихо спросил Маэстро. — Куда она могла деться?

В этот момент подошел официант. В руках у него была одна чашка.

— Раф, пожалуйста. У кого был раф? — спросил он, будто размышляя, куда приземлить заказ.

Полина подняла на него глаза и дернулась от злости.

— Ты издеваешься? Мы два заказывали. У обоих был.

— Да-да, второй сейчас принесу, — заторопился официант. — А этот чей?

— Хо-оспади… Да какая разница?

Официант поставил чашку возле Виктора и тут же ускользнул. Виктор молча пододвинул кофе Полине.

— Я своего подожду.

— Спасибо, — Полина взяла чашку, отхлебнула и сразу сморщилась. — Фу. Ну и пакость. Не умеют здесь раф делать.

— Но от меня-то ты что хочешь? — спросил Виктор. — Не кофе же пить позвала.

Полина поставила чашку, потёрла переносицу и заговорила:

— Слушай, ну надо в ментовку заявлять.

— Ну так заявляй.

— Да я пробовала. Мне сказали, что я не родственница. Мол, что я вообще суюсь? Вот же есть сообщение, что она уехала с хахалем. Лучше бы я это сообщение никому не показывала, блин…

Она зло стукнула кулачком по деревянным рейкам столика.

— Короче, нужна заява от родственника.

— Великолепно, — проговорил Маэстро. — Я всё равно не понимаю, при чем тут я. Рядом постоять?

Полина подняла на него умоляющие глаза:

— Слушай, Витя, а не мог бы ты сказать, что ты… её отец?

— Что? — брови Маэстро поползли вверх, даже показались над дужками тёмных очков.

— Ну там, я уже узнавала, — зачастила Полина. — Там не нужно даже никаких документов, когда заяву пишешь. Просто приходишь и заявляешь. А потом уже с тебя будут брать объяснения, удостоверять личность и всё такое.

Она наклонилась ближе.

— Ну а что? Скажешь, что не родной отец. Как у тебя фамилия? Не Чижов же?

Маэстро помолчал, потом спросил:

— Слушай, ты говорила, у тебя отец в полиции работает. Так чего проще — обратись к нему. Какие проблемы?

— Да не в полиции он, а в этом… как его… в комитете следственном, — сказала Полина. — Ну, это, знаешь, где по убийцам и по маньякам всяким дела ведут.

— Знаю, — кивнул Маэстро.

— Ну и вот, это не то. Да и… я с ним не контактирую сейчас.

— Что так?

Полина сразу поджалась.

— Да не твоё дело. Прости, но не лезь. Не хочу я к нему обращаться. Вот когда совсем прижмёт… тогда, может…

Она осеклась, видно, вспомнив что-то неприятное, и замолчала на секунду.

— Ну так что? — спросила она. — Поможешь Чижову в розыск объявить?

Маэстро еле заметно улыбнулся, хотя если б не дрогнули уголки его губ, угадать это было бы совершенно невозможно.

— Почему бы и нет. Это будет очень интересная игра.

— Вот-вот, — быстро закивала Полина, не уловив в его голосе ничего, кроме согласия.

Потом вдруг обернулась, посмотрела куда-то в глубину зала и крикнула:

— Эй! Ну ты там скоро? Ты зёрна, что ли, пошел выращивать для моего кофе?

— Звал? — спросил я, входя в кабинет к Абрамову.

Генерал сидел за столом, хмурый и явно подуставший, хотя день только разгонялся.

— Садись, Илья Федорович. Разговор серьёзный.

— О, как, — хмыкнул я, опускаясь в кресло напротив. — Слушай, эта психологиня если на меня что-то и наговорила, ты её не слушай. Она в каждом видит скрытую агрессию, склонность к… — я посвистел и покрутил пальцем у виска. — Так что имей в виду сразу. Никаких полиграфов я больше в жизни проходить не буду.

— Да нет, не в этом дело, — поморщился Абрамов. — На, полюбуйся.

Щёлкнул мышкой, полез в сеть, быстро нашёл ролик. На экране всплыло видео с заправки. Уже завирусившееся, с идиотским названием и бегущими комментариями снизу. Картинка с камеры наблюдения.

Внизу сыпались комменты.

«Что за терминатор на байке?»

«Молодец, мужик».

«Надо было ещё жопы им прострелить, а не только колёса».

Я хмыкнул.

— Народный мститель какой-то. Людям нравится.

— По краю ходишь, Илюша, — проговорил генерал, не сводя глаз с экрана. — Я ж знаю, что это ты был.

— Да? — спокойно сказал я. — Ну ничего… Госномера мотоцикла не видно, лица в шлеме не опознать, да и звука нет. А то так можно было бы фоноскопическую экспертизу провести, голос идентифицировать.

— Ты мне тут кривое зеркало не устраивай, — проворчал Абрамов. — Мы не шуты гороховые с тобой. Мы люди в погонах. Мне тут доказывать ничего не надо. Я знаю, что это ты.

— Ну, раз знаешь, тогда в чём вопрос?

Абрамов тяжело посмотрел на меня и ткнул пальцем в экран, где как раз в кадре мелькнула татуированная рожа у кабриолета.

— А в том, Илюша, что вот этот хрен татуированный, знаешь, чей сын?

— Чей? — я поднял бровь. — Не знаю. Просвети.

— Это отпрыск Конева.

Я задумчиво потёр лоб.

— Неожиданно, конечно, — сказал я. — А кто такой этот Конев?

Абрамов даже дёрнулся.

— Ты издеваешься?

— Сергей Сергеевич, я пять лет был не в курсах, — сказал я. — Пока я там в деревне кис, у вас тут, гляжу, уже какие-то Коневы расплодились.

Генерал шумно выдохнул.

— Это замгубернатора. Как раз курирует всю эту муть по правам человека, общественные советы, защиту граждан и прочую бодягу, которая нам только работать мешает. Представляешь, ты вмазал сынку замгубера?

— Ну, не повезло сынку, получается, — сказал я.

— Не остри, — поморщился генерал. — Готовься. Если на тебя выйдут, этот Конев всё так просто не оставит. Я не знаю, смогу я тебе помочь или нет, тут не обещаю. Так что, Мороз, ты мне сначала Маэстро найди, а уже потом с этим мажором и его папашей разбирайся дальше. Всё у тебя не вовремя. Всё у тебя не как у людей.

Я кивнул. Даже чуть улыбнулся. Смешно, конечно. Вроде, маньяка ловим, а заодно ещё и мажорскую поросль воспитываем.

— Ладно. Теперь по делу, — буркнул генерал.

Он что-то быстро черкнул на бумажке, протянул мне листок с рукописным адресом.

— Вот адрес. Езжай. И кстати, — добавил он, — Щупин, между прочим, на тебя исправно стучит. Но тут ведь как — пусть лучше стучит мне, чем куда-то ещё. Пока он занят сбором на тебя компромата, дальше моего кабинета это не уйдёт. Но… ты уж как-то с ним найди общий язык, что ли.

И генерал покачал головой, причём неясно было, кого из нас он считал, так сказать, отрицательным персонажем в этой служебной пьесе.

— Найду, — сказал я. — А если не захочет на контакт идти, так я ему тоже колёса прострелю. У него машина есть?

Генерал только вздохнул. Молча покачал головой, потряс в воздухе кулаком и что-то нечленораздельно икнул от бессилия.

— Не сдерживай себя, Сергей Сергеевич, — наставительно проговорил я. — Повесь боксерскую грушу в кабинете и мутузь ее, когда гнев одолевает. Говорят, нельзя в себе копить.

— Повешу, повешу я… — пробурчал он. — Не знаешь, чью рожу на груше нарисую?

— Догадываюсь.

Он махнул рукой, обрывая разговор:

— Всё. Это лирика. Короче, разберись там на убийстве. Потому что вдруг это дело… — генерал осёкся, поморщился, — в общем, сам поймёшь на месте. Иди уже.

— Странное дело. Кто потерпевший? — спросил я.

Абрамов потёр щёку, глянул в бумаги и нехотя ответил:

— Да парочка какая-то. Парень с девкой. Полюбовнички.

Я поморщился.

— Не, тогда не он. Маэстро мужиков не убивает. Он всегда женщин резал. Девушек. Психологиня наша, кстати, тут заявила, что он вообще убивает только потерпевших, похожих на его мать.

— Вот как… Интересно, почему мы раньше к этому не пришли?

— Потому что у нас в группе не было ценного психолога, — сказал я с выражением.

— Ну вот видишь, — довольно хмыкнул Абрамов. — Видишь, толк есть от неё.

— Сергеич, когда я сказал «ценного», это была ирония.

Он только рукой махнул.

— Короче, всё. Езжай на место происшествия и разбирайся. Что-то мне подсказывает, что тут причастен Маэстро.

— Что там тебе подсказывает? — спросил я.

Генерал сразу вскинулся.

— А что за тон, я не понимаю? Что за сомнения? Я тут в кабинете не просто так штаны просиживаю. Следственную чуйку не утратил. Да если я на землю пойду из кабинета, знаешь сколько темнух раскрою!

— Верю, — хмыкнул я. — Только ты с женой своей сначала разберись.

Абрамов чуть не поперхнулся воздухом и уставился на меня.

— Ты чего это? С чего это взял?

— Ну я, Сергеич, не на складе же работаю, — сказал я.

— Вы к кому? — спросил постовой Полину и Виктора на проходной районного отдела МВД.

— Мы заявление писать, — сообщила девушка.

— Что у вас случилось? — тон его был безразлично-дежурным.

— Человек пропал. Вот… она его дочь, — Полина указала пальцем на Виктора.

Старшина выдержал паузу, поднял трубку и набрал короткий номер.

— Андреич, тут потеряшку пришли заявлять… Ага. Понял.

Положил трубку и кивнул:

— Проходите. Сейчас направо, потом налево, в комнату разбора. Помощник дежурного к вам подойдёт.

Щёлкнула вертушка, индикатор загорелся зелёным. Турникет разблокировался и пропустил посетителей в ОВД.

Виктор озирался с некоторым любопытством, хотя лицо его ничего такого не выражало. Давненько он не был в подобных местах. Чувство опасности теперь приятно щекотало нервы. Адреналин гнал кровь. Он был весь собран, настороже, готовый, если надо, вгрызаться в горло, но внешне спокоен.

В этом Маэстро и видел своё преимущество. Спокойствие, ум, продуманность действий. Именно этого обычным преступникам и не хватает. Психика маньяка неустойчива, на этом они и прогорают. А вот у него всё было иначе. Будто не человек, а точно настроенный механизм. Машина для убийства.

Полина и Виктор прошли в кабинет.

Обстановочка скудная — затёртые однотонные обои, старенький стол, который, видно, уж давно списали, но не выбросили, а приспособили сюда, скрипучий стул и напротив лавка. На окне решётка.

— Уф… Похоже на камеру, — сказала Полина, присаживаясь на лавку. — А ты был когда-нибудь в камере?

— Доводилось, — сказал Виктор.

— Даже так? Расскажешь?

— Да тут нечего рассказывать. По малолетке попал, скажем так.

— Ты что, сидел?

— Да не дай бог. Нет, конечно. Я же говорю, по малолетке. Школьники были. Воровали с совхозного поля арбузы. Ну и попались.

— Прикольно. Весёлое у тебя детство было.

— Ну, веселее, чем у некоторых.

В этот момент дверь кабинета распахнулась. Вошёл прапорщик. На форменной рубашке у него был приколот бейдж: «Помощник дежурного Лазаренко М. Н.». Он положил на стол листок и ручку, посмотрел на них без интереса и сказал:

— Ну, рассказывайте, граждане.

— Подруга у меня пропала. Студентка филфака, — сказала Полина.

Помощник дежурного поднял на неё глаза, потом перевёл взгляд на Виктора.

— Ну. От подруг заявление не берём. Вы кто будете?

— Отец он, — торопясь, ответила вместо Виктора Полина.

Прапорщик придвинул к себе листок.

— Фамилия, имя, отчество ваше?

— Чижов Виктор Васильевич, — невозмутимо проговорил Маэстро.

Закончили с заявлением быстро. Прапорщик что-то дописал, перечитал, поставил закорючку и, не глядя на них, сказал:

— Ну всё. Ожидайте по адресу. Группа приедет. Следователь Следственного комитета сделает осмотр места происшествия.

— Какой ещё осмотр места происшествия? — сразу вскинулась Полина. — Вы вообще человека искать будете?

— Так, гражданочка, потише, — поморщился помощник дежурного. — Я же вам объясняю. Приедет группа.

— Куда приедет?

— К вам в общежитие. И по месту проживания пропавшей.

— На фига?

— Положено так. По месту проживания сделать осмотр.

— Бред! Зачем время терять? — возмущалась девушка. — Искать Чижика надо.

Прапорщик в ответ на эту, как ему, очевидно, казалось, бесцеремонность тоже начал закипать.

— Потому что мы должны удостовериться, что там нет следов преступления. Крови, например.

— Так это, по-вашему, я её, что ли, убила? — взорвалась Полина. — Да вы совсем охренели! Кровь они собрались искать. У меня в комнате. Козлы.

— Ты как разговариваешь? — вскинулся Лазаренко. — Да я тебя сейчас за мелкое хулиганство оформлю или за неподчинение законным требованиям сотрудника полиции.

— Каким ещё требованиям? — заорала девчонка. — У меня подруга пропала. У меня, может, она последняя, кто мне дорог, а вы…

— Ну всё, — отрезал прапорщик. — В обезьянник пойдёшь.

Полина сидела на лавке в обезьяннике, за решёткой, покачивая ногой, и мысленно проклинала всех и вся. Ментов, дежурку, Чижову, этого идиота с погонами, который ее сюда упёк.

Маэстро, поправив очки, тем временем один вышел на крыльцо ОВД.

И как раз в это время к крыльцу подошёл начальник уголовного розыска Паровозов.

Маэстро его узнал сразу. Быстро отвернул голову, развернулся так, чтобы видна была только спина, и зашагал прочь быстрым, но не суетливым шагом, будто, наконец, покончил с надоевшими делами и теперь торопился домой.

Друзья! В ожидании проды рекомендую другой похожий мой цикл. И Герой там тоже правильный, а сюжет закручен.

Завершенный цикл из десяти томов. Получил в апреле 2026 года престижную литературную премию «ПЕРЕСВЕТ» за патриотизм.

ЧИТАТЬ ТУТ СО СКИДКОЙ: https://author.today/reader/450849

На место преступления мы приехали вместе со Щупиным, на одной машине. Когда остановились возле нужного дома, у калитки уже выстроились полицейские авто, а вдоль улицы торчали тут и там местные любопытствующие. Редкие прохожие тормозили, тянули шеи, пытались заглянуть в окна и донимали вопросами участкового.

— Проходите, проходите. Нечего тут смотреть, — гнал он их дальше по улице.

Мы вошли внутрь. В доме уже вовсю шла работа. Следак из районного Следственного комитета сидел за столом и строчил протокол осмотра. Эксперт-криминалист снимал пальчики. Здесь же была и Женя Карпова.

— Привет, — сказал я.

Женя подняла голову, улыбнулась одними глазами. Половины лица, впрочем, было не видно из-за медицинской маски.

— Рада тебя видеть, Илья Федорович.

— Ты, я смотрю, на все трупы выезжаешь.

— Так лето же. Пора отпусков, сотрудников не хватает, вот и приходится частить с дежурствами. Да и тут резонанс, двойное убийство. Сам посмотри.

На полу в зале лежали двое. Молодой мужчина и молодая женщина, оба с множественными колото-резаными повреждениями, а если по-человечески сказать, просто-напросто истыканы ножом. Смотрелось это так, будто кто-то бил в припадке. Но чуйка внутри, будто борзая, подняла голову, и я понял, что нужно присмотреться. И при более внимательном взгляде понял: у мужчины характер повреждений был не таким, как у девушки.

Любопытно, любопытно. Это я записал себе на подкорку, сделал мысленную пометку.

— Ну что скажешь? — спросил я у эксперта.

— Пока только приступила, — отозвалась Женя, не отрываясь от осмотра. — Судя по температуре тела и по характеру трупных пятен, смерть наступила не так давно. Несколько часов назад, ночью.

Я перевёл взгляд на следака.

— Орудие убийства нашли?

— Нет. Ничего такого острого и в крови не видно. На кухне есть похожие ножи по ширине клинка, всё, конечно, будем изымать и проверять на экспертизе. Но…

— Ясно. Свидетели, соседи, что говорят?

— А ничего не говорят. Ни криков не слышали, ни шума. Только вот один сосед, который нас вызвал, горем убитый, — он кивнул в сторону дивана. — Говорит, крики слышал. Он трупы и обнаружил.

Я только тогда его и заметил. В углу всё это время сидел заплаканный парень. Тихо всхлипывал, вжавшись в уголок дивана. На левой щеке у него был пластырь.

Я повернулся к Щупину.

— Ну что думаешь? Твои версии?

Валя мял пальцы, собираясь с мыслями, будто только этого вопроса от меня и ждал.

— Пока сложно судить. Нужно узнать больше о личности потерпевших, выяснить, были ли у них враги, установить, что пропало из дома, взломаны ли замки…

— Замки не взломаны, — перебил я. — Я тебе это и так сразу скажу. Надо было внимание обращать, когда мимо входной двери проходил. Окна тоже, как видишь, нигде не разбиты. Ты на службе, на каждом шагу надо смотреть во все четыре стороны, не полагаться на экспертов. А вот насчёт того, что пропало, ты прав. Выясняй.

Щупин тут же шагнул к следаку, решил показать, что он здесь не случайный человек, не просто так мается.

— Уважаемый, а в доме что-нибудь пропало?

Тот продолжал строчить, даже головы не повернул. Видимо, принял Щупина за стажера. На стажеров обычно в таких важных делах не отвлекаются. Стажеры сами все постигают, смотря и слушая, и ловя каждый жест, каждое слово более опытных сотрудников.

— Эй, я к вам обращаюсь, — не выдержал Щупин.

— Не мешайте, — бросил тот, поморщившись, но так и не подняв головы.

— Что значит — не мешайте? — вскинулся Щупин. — Я следователь по особо важным делам, из управления.

Тот, наконец, оторвался от бумаг, удивлённо глянул на Валю, потом перевёл взгляд на меня.

— А, да? Извиняюсь… Не признал в гриме. А это тогда кто? — ткнул авторучкой он в мою сторону.

— А это, — снисходительно отозвался Щупин, — это просто Мороз.

— Мороз? — удивленно выдохнул следак. — Сам?

Щупин, хотя собирался набить себе цену, добился этим прямо противоположного эффекта. Думал, видать, сейчас впечатлит всех своей должностью. А в итоге впечатление произвела моя фамилия. Точнее, то, что за ней тянулось.

— Отмороженный, — по залу сразу пошли шепотки.

Криминалист бросил на меня фирменный внимательный взгляд, опер, что до этого шмыгал туда-сюда по комнате, тоже приостановился и украдкой глянул в мою сторону.

— Ну так что пропало? — повторил вопрос Щупин.

— Ничего не пропало, — наконец, выдал следак. — Ну, по крайней мере, мы пока не знаем, если даже что и пропало. Порядок в доме не нарушен. Тут нужно родственников подтягивать, выяснять, где что хранилось. Только хорошо знакомые с обстановкой люди могут…

— Там сейф, — вдруг отозвался грустный сосед с дивана. — Алиночка очень любила ювелирные украшения. Их у неё было много. Вы проверяли, на месте они?

Следак сразу нахмурился.

— Так что ж ты раньше-то не сказал? Какие ещё ювелирные украшения? Много их было?

Парень шмыгнул носом, вытер глаза ладонью и проговорил убитым голосом:

— Ну… нормально. Как у всякой женщины. Вон, за картиной сейф, в стене вмонтирован. Посмотрите.

Я повернулся к нему.

— А ты откуда всё это знаешь?

— Да он, — махнул на него следак, — её бывший.

— Чей бывший? — не понял я.

— Потерпевшей, — уточнил следак.

Оп-па… Америка-Европа.

Я ещё раз посмотрел на плаксу. Сутулый, нервный, с пластырем на щеке, глаза красные, губу нижнюю так жует, что не отгрыз бы.

— Хм. Так это он, может, и того? — сказал я.

Парень сразу дёрнулся.

— Вот! Вот все так и подумают! Я так и знал, что на меня все свалят. Но я же сам полицию вызвал. Сам!.. Я-а-а… Захожу, а они лежат…

И снова всплакнул, вроде, даже по-настоящему. Плечи задергались.

— А ты чего к ним пришёл-то? — спросил я.

— Крики услышал.

— Когда?

— Не знаю точно… Ночью это было. Так громко, я аж проснулся. Ну а пришёл уже утром.

Я нахмурился.

— Почему же утром?

Он растерянно уставился на меня — видно, сам теперь понимал, что звучит это всё как-то нескладно.

— Ну… не пойду же я ночью. Думал, мало ли. Спорят люди, мало ли. Потом на душе кошки скребут и скребут. Ну, я утром решил узнать, как там у Алины дела. Захожу, значит, а дверь нараспашку, и они… мёртвые. Теперь меня посадят, да? Теперь я виноват буду? Эх… ну зачем я полез, зачем? Надо было ещё ночью, сразу вызвать полицию. Позвонить…

— Да замолчи ты, — шикнул на него следак и снова уткнулся в протокол осмотра.

Я подошёл к парню поближе и кивнул на пластырь у него на щеке.

— А с лицом что?

— Да… Порезался, когда брился.

— Понятно. Ну ты это… На порезы пластырь не клей. Лучше кусок газетки наслюнявь. Рана должна дышать, а не мокнуть.

Я подошёл к нему и дёрнул за пластырь, сорвал его.

— Ай! — вскрикнул он. — Больно. Что вы делаете?

Схватился за щёку, но я сразу убрал его руки.

— И руками не трожь рану. Всяку бяку занесешь.

Потом перевёл взгляд на стену.

— Так где, говоришь, сейф?

— Там… за картиной.

— А ты откуда знаешь?

— Так мы с Алиной… как это… были близки когда-то, — вздохнул тот.

Я снял картину. Дверца сейфа была приоткрыта, сам он оказался пуст.

— Ты и код сейфа знал, наверное?

Сутулый сложил бровки домиком.

— Ну нет, конечно. И вы мне опять не поверите, да? Не знал я, честно.

— Много тут было рыжья? — поинтересовался я.

Он шмыгнул носом, потёр колено, стараясь не смотреть ни на трупы, ни на меня.

— Чего? А-а… Точно не знаю. Ну, если так представить… три пригоршни, это как минимум. Шкатулка. Ещё и какая-то наличка, вроде, была. Она доллары покупала.

— Зачем?

— За границу по путёвке собиралась. На отдыхе же валюта нужна.

— Всё-то ты о ней знаешь.

Он снова дёрнулся.

— Хотите сказать, что это я её ограбил, да? И сам же вас вызвал.

— Да не гунди ты.

Я походил по дому, огляделся ещё раз, по второму кругу. Бывает, что именно на втором круге и вылезает то, что сперва будто проскочило мимо, не зацепив.

— Блин, что-то голова раскалывается. Ни у кого таблетки нет от головы? — я обвёл взглядом присутствующих.

Те только пожали плечами. Мол, не пенсионеры, с собой лекарства не носим.

Я снова перевёл взгляд на соседа, который как приклеенный на диване. Скорее всего, ему уже велели никуда здесь не ходить, вот и жался. А может, и не поэтому.

— Слушай, может, ты знаешь, где тут аптечка есть?

— Да, сейчас принесу, — сразу сказал он, будто даже обрадовавшись, что можно встать.

Встал и направился к шкафчику. Подошёл безошибочно, открыл нужную дверцу, потом нужный ящик и вытащил коробочку. Слишком уж уверенно для соседа, который, вроде как, зашёл утром проверить, как там у бывшей дела.

Тем временем сутулый уже протянул мне аптечку.

Я порылся внутри. Таблетки, пузырёк зелёнки, что-то от желудка и рулон пластыря. Минимальный набор, ничего особенного. Я снова сделал мысленную пометку.

Ага… Все сходится.

Закрыл и отставил коробочку.

— Так что… не нашли обезболивающее? Там анальгин же… — осторожно поинтересовался парень.

— Да всё, голова прошла, — сказал я. — Жуть как не люблю лекарства, только гляну на них, сразу все хвори растворяются.

Я снова подошёл к трупам. Присел, внимательно осмотрел раны. Девушка при жизни, видно, была красивая. Сейчас же она лежала синяя, бледная, волосы разметались по полу, тело всё в колото-резаных. На ней только лёгкий халатик, завязка на поясе растянулась, частично оголив живот и грудь. Парень в трико и футболке и вовсе был похож на дуршлаг. Весь изрезанный.

— Ну что, чем обрадуешь? — спросил я Женю.

Я знал, что пока мы тут с парнишкой болтали, она уже всё посмотрела. Всё это время она ощупывала тело руками в перчатках, смотрела внимательно, не пропуская ни сантиметра.

— Тут всё очевидно, — отозвалась она. — Причина смерти ясна. Ничего необычного пока не вижу.

Потом приподняла руку убитой девушки — сама она её уже явно осматривала, а теперь хотела показать мне.

— Под ногтями есть кровь и частички эпидермиса. Может, её, может, не её. Экспертиза покажет.

— Это хорошо, — сказал я. — Тут хоть что-то есть. Получается, на левой руке?

— Да вот, на левой, — Женя, чуть повернув, показала мне кисть убитой. — Видишь? Вот под этим ногтем больше всего биологического материала.

— Отбивалась, — сказал я. — Царапалась.

— Получается, что так, — подтвердила Женя.

Я кивнул и обернулся к убитому горем соседу, который всё ещё сидел на диване и всхлипывал.

— Слышь, сосед, как тебя?

— Меня Андрей зовут.

— Андрюша, значит… Алина эта, — я ткнул в сторону трупа. — Давно с этим встречалась?

— Ну… уже месяца три, наверное, — выдавил он, покосившись на мёртвую девушку.

— А она левша была?

— Левша, — сразу подтвердил Андрей.

— Понятно.

Я ещё раз посмотрел на кисть убитой, потом на парня.

— Размер одежды у тебя какой?

— Что? — не понял тот.

— Я говорю, одежда. Гардеробчик какого размера носишь?

— Ну… пятьдесят второй.

— Угу.

Он смотрел на меня уже совсем растерянно. Видно, пытался сообразить, как мы от трупов и крови так быстро свернули к штанам и рубашкам, и не было ли это какой-нибудь особой ментовской уловкой.

— А почему вы спрашиваете? — всё-таки решился он переспросить.

— Да так, — сказал я. — Слушай, пойдём я тебя опрошу. Только не здесь. Сам видишь, обстановка не располагает. Тем более, тебе хорошо бы успокоиться.

— Ну… давайте уйдём в другую комнату.

— Да нет, — мотнул я головой. — В другой комнате тоже осмотр будет проводиться. И эксперт прибежит, и следователь. И мы всем будем мешать. Пошли лучше к тебе.

— Ко мне?

— Ну, ты же, если сосед, значит, тут где-то живёшь?

— Ну да… конечно… без проблем. Пойдёмте.

Он даже приподнялся как-то бодрее, будто сама мысль о том, что его выведут отсюда, из этой комнаты, где лежали мёртвые любовники, уже была спасением.

— Получается… я не арестован? — спросил он с опаской.

— Будешь проходить как свидетель, — ткнул я его пальцем в плечо.

Тот сразу приободрился. Даже спина немного выпрямилась.

— Я знал, что вы разберётесь. Я знал, что полиция компетентна. Только почему вас необоснованно называют отмороженными? — тихо добавил он шёпотом.

— Это секретное звание.

— Да? Вот как?

— Конечно. Я же не полиция. Я из Следственного комитета. А там свои градации. Первая ступень — мороженые. Вторая — отмороженные. А третья — замороженные.

Андрей задумался.

— Издеваетесь, да?

— Ты глупых вопросов не задавай, — сказал я. — Иди давай.

— Илья Фёдорович, можно с вами? — спросил Щупин.

— Нужно, — кивнул я.

Мы зашли в соседний дом в стиле барнхаус. Двойной свет из витражных окон, потолок-пирамида уходил в вершине метра на четыре вверх. Всё дорогое, вылизанное и оформлено с размахом. Сразу видно, человек жил не впритык и на коммуналку не жаловался.

— А неплохо бытуешь, Андрюша, — сказал я. — Верю тебе, верю, что в ограблении бывшей ты не нуждаешься. Чем живешь-трудишься?

— Я айтишник, — ответил парень.

— Кто? — поморщился я.

— Ну, по компьютерам. Компьютерщик.

— А-а, программист, что ли? Не похож ты на программиста.

— Почему? — насторожился он.

— Да вон, бреешься до зеркального блеска. Моську выскоблил так, что аж порезался. Компьютерщики обычно как обсосы выглядят, — бросил я.

— Я стараюсь следить за собой, — сказал Андрей, тоже чуть поморщившись. — И спортом даже занимался. Вот только в последнее время всё не получается.

Я кивнул на фотографию в рамке. На ней он сплавлялся на каноэ по какой-то горной реке. Жилетка, весло, солнце и довольная пухлая рожа. Совсем другой человек.

— А эта фотка когда сделана?

— Это мы на Алтае в прошлом году.

— Угу… Тут, смотрю, у тебя ряха-то совсем другая.

Он промолчал. Только губы поджал. Не понравилось. А мне как раз нравилось, когда человеку не нравится. Значит, попал.

— Ну давай, рассказывай, — сказал я, но тут же сам себя оборвал и глянул в сторону двери. — О… А может, в ту комнату лучше пойдём?

— А? — не понял он.

— Это спальня, что ли? Нет, давай… Давай лучше в зал. Где у тебя тут гостиная?

— А, вот она, — кивнул Андрей.

И так вот, то туда, то сюда, под всякими надуманными предлогами я обошёл всю квартиру и осмотрел её внимательным взглядом. Будто случайно, будто мне и правда интересны планировка, отделка и мебель — можно подумать, я себе такое хоть завтра отгрохаю, только вот вдохновения и не хватало. Щупин болтался, шагая себе следом и, судя по выражению на его роже, вообще не понимал моих манипуляций. Ему явно не терпелось спросить, какого чёрта мы ходим по чужому дому, как на экскурсии. Но пока, к его чести, всё-таки помалкивал.

Наконец, мы остановились в гостиной. Перед нами стояла диванная группа, огромный телевизор и камин.

— Камин-то фурычит? — спросил я. — Слушай, я всегда хотел себе камин. Только раньше квартира была, а сейчас дом в деревне. И вот думаю — на хрена в деревне камин? Это ж под него ещё дом подходящий нужен. Ты вообще как, часто им пользуешься?

— Честно говоря, не часто, — ответил Андрей.

— Ну вот и я тоже думаю, сделаю, а потом пользоваться не буду. Это как спортзал в доме или бильярдный стол. Вот ты когда в последний раз камин разжигал?

— Ну… может, на майские праздники. Когда друзья приезжали.

— Ага. Понятно. Это ещё ничего, да.

Я подошёл к камину, потрогал его, постучал костяшками.

— Ну, ладно. Если что, чертёжик мне его сможешь скинуть?

— Да, конечно. Скину. Без проблем.

Соседу убитых, понятное дело, хотелось уже свернуть мой визит, но перебить он не решался.

— Так, ну давай, — я потёр руки и кивнул ему на диван. — Рассказывай. Во сколько услышал крик? Когда пришёл? Во сколько позвонил? Не видел ничего странного? Может, кого-то заметил? Жги глаголом, запишем.

Айтишник горестно вздохнул, опустил глаза.

— Да я уже всё рассказал. Там… им. Всё рассказал.

— Ну, верю, верю. Трудно тебе, — сказал я. — Тогда давай, наверное, я расскажу.

— Что? — насторожился он.

— Ну, как всё было.

— В каком смысле? — ещё сильнее напрягся Андрей.

— В коромысле, Андрюша, в коромысле, — сказал я и посмотрел ему прямо в красные глаза. — Пришёл ты ночью убивать. Свою бывшую подружку.

Он дёрнулся.

— Как вы смеете…

— Заткнись, — сказал я. — И слушай.

Я видел, как у него заходил кадык. Щупин за моей спиной аж шею вытянул. Наконец-то начал понимать, зачем я таскал его по комнатам и трогал камин.

— Страдал ты сильно, — продолжил я. — Это и сейчас видно. Похудел кило на десять за последние месяцы. Судя по тому, как быстро она тебе замену нашла, получается, что девка сама тебя бросила. А тебя приложило крепко. Одежда-то на тебе — вон, мешком висит. И сейчас ты уже точно не пятьдесят второго размера. А на фотке видно, что ещё год назад был совсем другой. Поупитаннее, поспокойнее да поувереннее. Всё было пучком, да? А тут вон какой выверт! Ну, и тебя начало сушить. Понятно, почему — из-за расставания. Нет, из-за предательства, так ты считал. Да?

— Это… какой-то бред, — еле выдавил он.

— Бред у тебя в башке был, но ты как раз и решил его выдавить, когда ночью к ней в дом пришел, — сказал я. — Они ещё не спали, это сразу видно. Оба в одежде, кто же будет спать в халате. Предлог придумал какой-то. Может, вещицу вернуть. Может, поговорить в последний раз. Может, давить начал на жалость, как ты умеешь. В общем, пустили тебя без проблем, подвоха-то не ждали. Думали, так, надоеда…

Я шагнул к нему ближе и ткнул пальцем в сторону дома напротив.

— Первым ты ударил ножом её нового избранника. Ударов-то по нему меньше. И все они в область сердца направлены.

— Бред, какая тут логика, если…

— Бил, значит, с таким расчётом, чтобы сразу завалить, чтобы не мешал. А вот возлюбленную свою ты резал дольше. Чтобы помучить. Чтобы дошло до неё напоследок. Чтобы проняло. А, Андрюша?

Андрей уже ничего не отвечал, сидел белый, как молоко. На лбу выступили крупные капли пота, и видно было, что он уже не слушает, полностью окунулся в события этой ночи. Сам себе кино прокручивает в очередной раз.

— Удары и раны на Алине другие, — продолжал я. — Совсем другой характер повреждений. Больше поверхностные. Направлены больше на боль, на унижение. Конечно, в конце концов ты её убил. Только перед этим успел получить своё истинное сатанинское удовольствие.

— Замолчите… — прошептал он.

— А потом ты, весь в крови, вернулся домой. Прямо красный был. С ног до головы. А? Переоделся, а грязную одежду сжёг в камине.

Я сунул руку в камин и вытащил клочки обожжённой ткани. Пальцы тут же почернели от сажи, а из глубины дохнуло теплом.

— Камин-то у тебя ещё тёплый, — сказал я. — И пепел тёплый, Андрюша. Не похоже на май

Он сидел на диване и уже, кажется, даже не моргал. Только смотрел на мою руку, на эти обгорелые лоскуты.

— Но тебе этого показалось мало, — продолжил я. — Ты подумал, что на тебя обязательно выйдут. Вообще много об этом думал, но уже после. Когда уже поздновато было думать, а?

Я уже почти не смотрел на него, продолжал излагать всё быстрее, всё язвительнее.

— И что же надумал, тютя — решил инсценировать грабёж. Ты знал код от сейфа. Ты вернулся утром и вытащил ювелирные изделия. И готов спорить, они сейчас валяются где-нибудь в мусорном контейнере. Тебе они не нужны, тебе нужна была только видимость. Но ничего, мы поработаем, мы поищем. С понятыми, с собачкой. Найдём. Ну, или… можешь сам сейчас сказать, где они.

— Я… я не убивал, — проговорил Андрей. — Нет. Это неправда. Зачем вы на меня наговариваете?

— А затем, Андрюша, что тебе уже не отвертеться, — сказал я. — На правой щеке у тебя царапина. Две бороздки, параллельные, от ногтей. А вовсе не линейный порез от бритвы. И как раз справа. Это когда левша царапает.

Я достал из кармана тот самый пластырь, который сдёрнул у него со щеки, и показал.

— И пластырь вот этот. По оттенку, по ширине — один в один как тот, в рулоне, в аптечке у потерпевшей. Она тебя и поцарапала. А у тебя дома пластыря не водится, и ты взял кусок у неё. Там же, в квартире. Заклеил щёку и начал рассказывать, что порезался, когда брился.

Я бросил пластырь на стол и кивнул на фотографии в рамках.

— Тебе даже пришлось и правда побриться, чтобы не выглядеть обросшим. Только вот тут, на фотке, и вот на этой тоже, ты всегда как обсос — с клочковатой щетиной. А сегодня гладенький, как курсант на присяге.

Он молчал, уставившись в одну точку.

— Зачем ты её убил, Андрюша? — спросил я. — Всякое в жизни бывает. Ну, разбежались. Живи дальше. У тебя вон какой дом, профессия, получается, денежная. Как это там… айтишник. Ну и на фига ты все это затеял, вот скажи?

Андрей сидел на диване белый, с застывшим взглядом, и вдруг проговорил глухо, почти не разжимая губ:

— Она чуть меня не убила.

— Как это? — вмешался Щупин строгим голосом.

— Я хотел покончить с собой, — сказал Андрей. — Из-за нее прыгнуть с моста. Но один… великодушный человек остановил меня. Велел этого не делать. Он раскрыл мне глаза.

Я насторожился.

— Какой человек?

— Не знаю. Я видел его в первый и последний раз. Там, на мосту.

— И что? Он сказал тебе их убить?

Андрей медленно поднял голову. И вот тут я увидел главное. В голосе его уже не было жалости. Это был не тот размазня, что только несколько минут назад рыдал по Алиночке. Будто под тонкой кожей этого айтишника всё нутро подменил собою кто-то другой. Плохой и уж очень уверенный.

— Это неважно, — сказал он. — Важно, что он меня спас. И вернул вкус к жизни.

Я хмыкнул.

— Ну, вкус у тебя теперь испортится, знаешь ли. Лет этак на пятнадцать-двадцать. А то и на пожизненное.

— Странно… Но я ни о чём не жалею, — ответил Андрей. — Никогда не испытывал такого сильного удовлетворения. Будто всю прошлую жизнь жил зря. Компьютерный червь… как вы там сказали? Обсос. А теперь я…

Он осёкся, но договорил уже твёрдо:

— Настоящий человек.

— Зэк ты, Андрюша, будущий, а не человек, — сказал я и повернулся к Щупину. — Валентин, зови опера. Пусть забирают. И принимают признательные показания.

Ювелирку всю, как я и предполагал, мы нашли на заднем дворе, в мусорном ящике, на который указал сам убийца, компьютерщик Андрей Кошкин.

Вот так и кончилась его карьера душегуба, толком не успев начаться. К этому убийству Маэстро отношения не имел, и от этого я испытал почти физическое облегчение. Хоть раз за последние дни мы приехали на место преступления и взяли обычного, земного ублюдка, а не выискивали тварину прямиком из ада.

После всего этого Щупин как-то странно на меня поглядывал. Косился, покашливал в кулак, отводил глаза, будто хотел что-то сказать, только никак не решался. Стоял рядом весь такой чистенький, собранный, с этой своей важняковской мордой, а внутри его, видно, что-то так и шкрябало.

— Ну говори уже, — фыркнул я на него. — Что ты мнешься, как студент?

Он сразу встрепенулся.

— Да я ничего… Я просто хотел сказать, что у вас хороший метод работы.

Я хмыкнул.

— Нет, я его, конечно, не совсем одобряю, — поспешил добавить Щупин. — Вы бываете грубы и… рискуете.

— Так одобряешь или нет? — перебил я. — Чего хотел?

Он выдохнул и выпалил:

— Спасибо.

— За что? — вскинул я бровь.

— За науку. Такому нас в академии не учили.

— Учись, студент, пока я работаю, — сказал я.

Щупин ещё раскрыл рот, хотел что-то добавить, только передумал. Так и остался стоять с этим своим выражением недоговорённости на лице. Я его взгляд уловил и мимику тоже. Что-то его явно глодало. То ли сомнения какие, то ли своя мысль в башке засела и теперь давит изнутри. Ну, ладно. Созреет — сам скажет.

Опера уже заковали Кошкина в наручники и, заметно повеселев, поволокли его к машине. Один уселся назад рядом с задержанным, второй прыгнул за руль служебной «Приоры». Вид у обоих был крайне довольный. Раскрыть по дежурным суткам двойное убийство — это почет и удача.

Мы со Щупиным тоже собирались уезжать. Наш водитель стойко дожидался в тени, под деревом, выкуривая одну сигарету за другой, когда меня окликнула Женя.

— Илья Федорович, постойте. Можно вас на секунду?

— Да, конечно.

Я подошёл к ней. Женя чуть заметно улыбнулась. Улыбка вышла светлой и девчоночьей.

— Ты, как всегда, блистал сегодня, — сказала она.

— Ну, работа такая. Не блеска ради.

— Нет, нет, — покачала она головой. — Я видела, как ты снова раскрылся. Работа явно тебе на пользу.

— Ну, ты уже говорила об этом.

— Да, — кивнула она. — И ещё раз повторю, что я рада, что ты вернулся.

Я уже хотел отшутиться, только Женя вдруг добавила совсем другим тоном:

— Если что, ты не должен никого винить.

Я нахмурился.

— Ты про что? За что винить?

Она сразу будто спохватилась.

— Я, может, не то ляпнула. Ладно, забудь, что я сказала.

— Нет-нет, подожди, — сказал я. — Ты сейчас о чём?

— Не могу тебе сказать, — как-то грустно проговорила Женя.

Улыбнулась опять так, что ни черта понятнее мне от этого не стало. Только взгляд у нее стал какой-то странный, загадочный.

— Ладно, понял, — кивнул я. — Значит, это не так важно.

— Придёшь сегодня вечером? — спросила она будто между делом.

Спросила, вроде, легко, а сама даже дыхание задержала, пока ждала, что я отвечу.

— Я шарлотку собралась печь, — тут же добавила она.

— Больше пяти лет я… не ел шарлотку, — сказал я.

— Я помню. Ты же ее любишь.

— Кого?

— Шарлотку, конечно же.

— Ну да, ну да, — кивнул я.

— Да вы совсем охренели, — возмущался начальник УГРО Паровозов, отчитывая дежурную смену.

Седой стоял посреди коридора дежурной части, злой, как черт. Напротив него маячил оперативный дежурный — пузатый капитан, уже немолодой, с одутловатым лицом и виновато опущенными глазами. Он что-то бормотал в оправдание, а его помощник в это время уже отпирал клетку обезьянника, выпуская Полину.

— Евгений Сергеевич, — оправдывался капитан, — ну так она же не сказала, чья она дочь. Кто ж знал…

— А вы фамилию, что ли, не читали? Мороз, — отрезал Паровозов. — Ну так много ли у нас людей с фамилией Мороз? Дважды два сложить нельзя было?

Капитан зыркнул на Полину, когда та вышла из клетки, потирая затекшую шею и с презрением оглядывая присутствующих, и спросил:

— А ты почему не сказала, что у тебя батя сам Отмороженный?

Полина фыркнула:

— Я привыкла всё решать сама.

— И много решила? — хмыкнул Паровозов. — Пошли ко мне в кабинет, поговорим, решательница.

— Мне пора идти.

— Погоди, погоди, — остановил её Седой. — Заявляла же про пропажу подруги. Пошли, обсудим.

Полина поморщилась, но пошла за ним по длинному коридору.

— Чаю будешь? — спросил Паровозов уже на ходу.

— А есть что пожрать, дядя Женя? — сразу откликнулась она. — Такая голодная, слона бы умяла. Я думала, в тюрьме кормят, а тут.

— Слава богу, ты была не тюрьме, — усмехнулся Паровозов. — Камера для административников.

— Для кого?

— Пирожки с капустой будешь? Домашние. Теща напекла.

Полина сидела за приставным столом в кабинете Паровозова и уплетала пирожки, запивая горячим чаем. Седой же, посозерцав это действо, откинулся в кресле, постучал пальцами по столу и сказал:

— Так. Значит, дело пока по факту пропажи Чижовой не возбуждено. Это подследственность следкома. Не усмотрели они пока состава, понимаешь. Но со своей стороны я обещаю сделать всё возможное. Дам задачу своим операм. Отделение по розыску без вести пропавших подключу. Они ребята бывалые. Начнут искать.

— Неужели дело так трудно возбудить? — пробубнила с набитым ртом Полина. — Ну человек пропал, сколько ждать?

— Решение принимает Следственный комитет. Их подследственность. Тем более что папаша этой Чижовой, которого ты приводила, оказался фейковым. Не такая у него дата рождения и паспортные данные.

Он прищурился и внимательно посмотрел на неё.

— Где ты вообще его откопала?

— Да, — она махнула рукой с пирожком, — знакомого попросила.

— Ты вообще думаешь, что ты делала? — поморщился Седой. — Могла ведь отцу позвонить. Или мне.

— Я сама, — зло пробубнила Полина, жуя пирожок.

— Сама она, — хмыкнул Седой. — Я ж тебя вот с таких лет знаю.

Он показал рукой от пола, обозначая рост гномика, потом посмотрел на неё уже без улыбки.

— А ты так на отца и злишься?

Полина сразу напряглась.

— Это наше с ним личное дело. Он сам виноват.

— Виноват? — Седой зыркнул на неё осуждающе. — Да он ради тебя…

— Что — ради меня? — вскинулась Полина.

Седой тут же осёкся. Даже взгляд в сторону отвёл, будто сам испугался, что лишнее вырвалось.

— Ничего, — отрезал он. — Не могу я тебе сказать. Обещал ему. Сама у него спроси.

Полина застыла, не донеся кружку до рта, а Евгений Сергеевич тихо добавил:

— Если бы не он, ты бы вообще сейчас здесь не сидела.

— Что? — опешила Полина.

— Ничего. Забудь. Ничего я не говорил, — мотнул головой подполковник.

Та запихнула в рот остатки пирожка, с трудом прожевала и проговорила:

— Вы только отцу ничего не говорите, ладно? Ну… что я в тюрьме была.

Кошкин сидел на заднем сиденье «Приоры», опустив руки так низко, что скованные кисти ушли ниже колен. Со стороны он выглядел сломленным, раздавленным. Только вся эта видимая покорность была ему сейчас нужна для одного — спрятать руки от сидевшего рядом опера.

Когда-то Кошкин неудачно упал и выбил большой палец. Сустав с тех пор так и остался ненадёжным. Стоило нажать как надо или не так повернуть кисть, палец снова начинал гулять. Сейчас это был его единственный шанс. Он закусил губу и надавил. Внутри сухо хрустнуло. Кошкин вздрогнул, быстро огляделся. Сопровождающий ничего не заметил. Водитель тоже не повел и ухом, смотрел себе буднично на дорогу.

Тогда Кошкин, сдирая кожу дужкой наручников, стал стягивать стальное кольцо по кисти. Боль была такая, что нормального человека от неё вывернуло бы наизнанку. Только его уже накрыло. После того, что произошло в доме Алины, после крови, криков и того первого, страшного чувства власти над чужой жизнью его будто подменили. Что-то в нём щёлкнуло, и теперь он не чувствовал себя прежним Андреем, об которого могли вытереть ноги все: и бывшая, и ее хахаль, и начальник. Он чувствовал только одно — дикое желание жить. А жить можно только на свободе.

Кольцо, тихо позвякивая цепочкой, соскользнуло с пальцев. С железа капала тёплая кровь из широкой ссадины. Кошкин этого почти не ощущал. Он только тяжело дышал носом и, не поднимая головы, быстро провернул освобождённую дужку сквозь направляющие. Она встала у него между пальцев острым крюком. Получился кривой железный кастет.

— Н-на! — с криком выдохнул Кошкин.

Он ударил в висок сидящего рядом оперативника, вкладывая в это движение все силы, что в нём оставались. Силой он никогда не отличался, только здесь хватило и этой его злой, лихорадочной решимости. Висок глухо хрустнул. Оперативник даже вскрикнуть не успел, когда крюк пробил висок. Только дёрнулся и сразу осел.

Водитель, услышав отчаянный возглас Кошкина, испуганно обернулся. Ударил по тормозам. Машину качнуло, завизажили шины. Кошкин уже кинулся вперёд, схватил шофера сзади за шею и вонзил крюк наручников ему в горло. Железо пошло в мягкую плоть. Он не остановился — рвал, дёргал, тянул на себя, пока не вскрыл артерию. Водитель забился в конвульсиях, в горле у него жутко булькало. Машина, скрипнув шинами, сорвалась в сторону и с глухим ударом влетела в фонарный столб на обочине.

От удара Кошкина бросило в спинку переднего сиденья. Труп опера вообще перекинуло вперед, он стукнулся о переднюю панель.

Водитель пролетел чуть дальше и головой выбил лобовое стекло. Тело распласталось на капоте, и оттуда лилась кровь, густо покрывая помятый металл. Улочка была немноголюдная, редкие прохожие шарахнулись в стороны. Кто-то в ужасе бросился бежать, кто-то, явно посмелее, схватился за телефон и начал снимать.

И ни одному даже в голову не пришло сразу вызвать полицию и скорую.

Кошкин, весь в крови, выскочил из машины и побежал.

— Он убил их! — выкрикнул кто-то.

— Вызовите кто-нибудь полицию! Остановите его! — прозвучал женский крик.

Только за беглецом никто так и не последовал. Никто не осмелился. Слишком уж он, весь в крови и с бешенными глазами, выглядел устрашающе.

Кошкин свернул в переулок, нырнул в подворотню, пробежал через старый дворик, заросший бурьяном, пересек еще два проулка и выскочил к городской протоке. Кривая речушка, вонючая, полная городских стоков, тянулась через весь этот район, как грязная жила. По берегу густо разрослась акация, так что с улицы туда и не заглянешь.

Там Кошкин и спустился к воде. Присел в тени, быстро смыл с лица и рук кровь, прополоскал одежду, отжал рубаху и снова надел. Теперь он уже не был с ног до головы залит красным. Мокрый, грязный, запыхавшийся, — да, но мокрый человек, да ещё и в жару, не так привлекает внимание. Да и всем, по большому счету, плевать.

Я сидел в кабинете, когда зазвонил мобильник. На экране высветился контакт — Паровозов. Я нажал кнопку, поднёс трубку к уху.

— Федорыч, это я, — проговорил Седой.

— Ясен пень. У меня ты, вообще-то, подписан. Я уж не совсем одичал за эти пять лет.

Психологиня искоса подняла на меня взгляд из-за соседнего стола. Иногда мне казалось, что Волк приехала сюда изучать не Маэстро, а меня. Маэстро для неё, конечно, интересный психотип. Только, если в психологическом плане я окажусь интереснее маньяка, эта дамочка, пожалуй, очередную монографию напишет именно про Отмороженного.

— Плохие новости, — сказал начальник УГРО. — Кошкин, Андрей. Айтишник, которого ты расколол на месте происшествия…

Он сделал паузу.

— Не тяни кота за жалость, — сказал я. — Говори. Уже чувствую, что дело серьёзное.

— В общем, он убил двоих моих оперов и сбежал.

Я даже выпрямился на стуле.

— Как убил? Вот эта размазня?

— Не знаю как. Но там уже ваши из Следственного комитета работают. Очевидцы говорят, выскочил из машины весь в крови. А на трупах следы от дужки наручников. Он их прямо наручниками убил. Представляешь?..

— Совсем озверел, что ли…

— Ну, получается, так.

Я провёл ладонью по лицу. Вот и разобрали, называется, обычного бытовика. Человечек, которого я ещё час назад мысленно списал в мелкие душегубы с кривой психикой и коротким сроком карьеры убийцы, внезапно вышел на новый громкий виток преступной биографии.

— Слушай, — продолжал Седой, — ты же его раскусил. Скажи мне, что он за человек?

— Обычный на первый взгляд. Я его считал по эмоциям, по оговоркам, по поведению. Улики кое-какие подметил. Знал бы, что сбежит, так… извини. Изучил бы получше.

— И куда он может пойти, ты, конечно, не знаешь, — грустно проговорил Паровозов.

— Знал бы, первым бы тебе сказал.

Седой вздохнул в трубку, помолчал, потом вдруг спросил:

— Как у тебя дела с дочерью?

— С Полиной? — с немалым удивлением уточнил я.

Совсем не ожидал сейчас это услышать.

— Ну конечно, с Полиной. У тебя что, много дочерей?

— Ну, фиг его знает. Официально которую знаю, только одна, — я попробовал было пошутить, только шутка вышла так себе. — А что? Почему интересуешься?

— Да так. Ничего. Просто.

— Слушай, Седой, просто так ты бы про неё не спросил. Ну-ка колись. Чего она там начудила?

— Да ничего не начудила.

— Ага. Так я тебе и поверил. Говори. Или ты мне больше не товарищ.

Тон я сбавлять не стал. Есть такие темы, где неуместно тренировать тактичность.

— Мороз, ты что, с ума сошёл?

— Говори.

На том конце послышался тяжелый вздох.

— Ладно. Я обещал ей, что тебе не скажу… Но, короче, она тут у нас в обезьяннике ночь провела.

У меня в груди сразу будто дёрнулось.

— Твою мать. А что ты мне сразу не сказал, не позвонил?

— Да она вообще никому не сказала, чья дочь. Она, знаешь, так и обижается на тебя.

Я сжал трубку крепче, а Седой проговорил:

— Ты бы рассказал уже ей всю правду.

— Пройдёт время, расскажу, — буркнул я.

— Твоё дело, конечно.

— Как она встряла-то?

— Ничего особенного. Просто послала подальше в грубой форме, ну, как она умеет, одного нашего сотрудника, вот за мелкое хулиганство и загремела.

— А что она вообще делала у вас в полиции? Или это постового, на улице оскорбила?

— Да подругу потеряла, говорит. Мадам легкая на подъем, вот она с каким-то новым мужиком укатила в Сочи. А твоя переживает. Но она же такая, всегда за всех переживает.

Я помолчал секунду. Потом выдал, что смог:

— Ясно. Спасибо, что рассказал.

Пока мы с Седым прощались, в кабинет вошёл Абрамов. Оглядел нас командным взглядом. Сперва меня, потом психологиню.

— Вижу, работаете, — сказал он. — Вот, принимайте ещё материал.

И хлопнул на стол пачку листов. Я подвинул её к себе, взял верхний, пробежал глазами.

— Возбудить нужно — по факту убийства сотрудников ОВД… — пояснил шеф.

— Так это материал по Кошкину, — сказал я, листая свежеисписанные листочки. — Причём тут мы, Сергей Сергеевич? У нас Маэстро в приоритете.

— А при том, что я тут связь усматриваю, — сказал Абрамов.

— Какую?

— Не знаю ещё, какую, — честно ответил он. — Но сам посуди. То у нас в городе тишь да благодать была, а как Маэстро сбежал, так сразу такие зверские убийства пошли. А что, если они сообщники? А что, если это как раз он и помог ему из тюрьмы сбежать? Мы же его так и не нашли. Того, кто яму выкопал. Так что…

Он ткнул пальцем в бумаги.

— Вникайте. В связи с резонансностью дела мы в управление забрали этот материал. Возбуждайтесь.

Последнее слово прозвучало двусмысленно, учитывая новый гендерный состав нашей группы, и Светлана даже чуть покраснела, но на языке следствия это означало не что иное, как возбудить уголовное производство. И в нашей среде частенько в обиходе мелькали такие фразы: я, наконец, возбудился.

Генерал, сгрузив всё на нас, быстренько ушёл, хлопнул дверью.

Психологиня взяла со стола листочки, быстро просмотрела, пробежала глазами один, второй, третий и чуть кивнула, будто поставила самой себе внутреннюю отметочку. Или даже несколько.

— Хм. Интересно, — сказала она. — Тут из материалов видно, что вы очень грамотно сработали с подозреваемым, который тогда ещё даже и не был подозреваемым. Вывели его на чистую воду.

— Оно, допустим, и так. Только что теперь об этом говорить. Он всё равно сбежал. Опера сработали безграмотно, — сказал я. — Упустили. Причём упустили дорогой ценой. Ценой собственной жизни.

Она ещё раз полистала бумаги, задержалась на одном листе, потом на другом и проговорила:

— Что думаю… Тут сообщается о некоем человеке на мосту. Подозреваемый лица не запомнил. Но говорит, что тот остановил его от суицида и… направил. Как именно направил, он не говорит. Но я предполагаю, что Абрамов в чём-то прав, только не про яму. Это действительно мог быть Маэстро.

— Вот как. И почему же? — поинтересовался я.

— Знаете, есть такая теория. Она, вроде бы, и шутливая, а вроде и нет. В общем, про пословицу «рыбак рыбака видит издалека».

— Причём здесь рыбалка? — спросил я, хотя уже понимал, куда она клонит.

— Серийный убийца, как правило, очень тонко считывает людей. Не по науке, конечно, а интуитивно. Он чувствует слабость, страх, стыд, уязвимость. Это помогает ему совершать преступления и оставаться в тени. И если такой человек встречает другого, потенциально способного перешагнуть черту, он тоже может это уловить.

— То есть, получается, — задумался я, — вы хотите сказать, что там, на мосту, был Маэстро, увидел Кошкина и подумал: о, это мой будущий коллега. Ха…

— Ну, не надо смеяться. Вы сильно упростили. Но в общем — да.

— Только Кошкин тогда ещё никого не убил, — сказал я. — Какой из него серийник?

— Он хотел убить человека — себя. А Маэстро — манипулятор, — ответила она. — Он умело управляет людьми. Возможно, он сработал неким триггером. Толкнул в нужную сторону. Способствовал тому, чтобы человек перешагнул черту. Потому что, вероятно, почувствовал, что этот человек на такое способен. Что он может стать тем, кем когда-то стал сам Маэстро.

Я помолчал. Логика в её словах, как ни прискорбно, была.

— И, кстати, — сказала Светлана Савельевна, — вы узнали о судьбе его матери подробнее?

— Занимаюсь, — слукавил я.

А ведь у меня из головы это вылетело. Не до этого было совсем. Только сейчас, после её вопроса, и вспомнил. Надо копнуть и в эту сторону.

Она кивнула, мой ответ её явно устроил:

— Чем больше мы соберём материалов и знаний о личности Маэстро, тем лучше будем понимать, как он мыслит. А значит, и как поступит в следующий момент. Тогда у нас появится шанс его ходы предугадать.

В это время в кабинет вошёл Щупин.

— Илья Фёдорович, — сообщил он с порога. — Я, кажется, расшифровал эти сообщения.

Он выложил передо мной на стол стопку листочков, только теперь уже исписанных, исчерканных, с пометками по краям. Это были те самые скриншоты, что я сделал с переписки Маэстро в электронной библиотеке. С виду, комментарии под книжками, а по сути — шифровка для сообщника на воле.

Я вскинул бровь.

— Да? И что там?

Щупин сразу оживился, подтащил верхний лист поближе и ткнул пальцем в строчки.

— Вот. Смотрите. У них там везде повторяются одни и те же слова. «Красный», «обжиг», «труба», «кольцо», «печь остыла». А вот здесь уже прямее. Смотрите: «печи давно не дышат». Дальше: «У третьей трубы, за кольцом». И вот ещё: «Там, где город раньше лепили из глины». А здесь вообще почти в лоб: «Старый обжиг помнит».

Я взял листы, пробежал глазами. Да, завуалировано. Но не слишком, ведь к книгам эти слова вряд ли подходили — может быть, в сюжете одной из них и была печь, но уж не во всех сразу. Если знаешь, что ищешь, нитка тянется уверенно.

— Ну?

— Это кирпичный завод, — сказал Щупин. — Старый, заброшенный, который за городом в районе южной дамбы. Все фразы туда ведут. И ещё вот, смотрите, тут мелькает фраза интересная: «красная пыль на зубах». А у нас же у местных про этот завод городская байка есть. Что, если ночью туда зайти, кирпичная крошка во рту потом неделю хрустит, зубы повыпадут. Слышали такую?

— Что-то припоминаю, — сказал я.

Там и правда была старая местная страшилка. Для малолеток, алкашей и тех, кто любит ночью лазить по развалинам.

— Так, молодец, — сказал я. — Ты кому-нибудь об этом сообщал?

— Нет, конечно. Сразу вам доложил.

— Молодец. Всё. Пока никому не говори.

Я похлопал его по плечу, встал, подошёл к сейфу, отомкнул и достал табельный пистолет, который мне всё-таки выдали на постоянную носку.

— А вы куда? — встрепенулся Щупин.

— На кирпичный завод.

— Можно с вами?

Я посмотрел на него поверх открытой дверцы сейфа.

— А у тебя пистолет есть?

— Есть. Но он в оружейке. Это надо ехать, получать…

— Значит, нельзя.

— Так я же расшифровал. Я же нашёл этот адрес, — возмутился Валентин.

Я подумал с секунду, потом кивнул.

— Ладно. Из машины выходить не будешь.

— Как это? А зачем тогда ехать? — тут же вскинулся он. Потом поднял палец, его только что осенило. — А! У меня же в кабинете бронежилет есть. Если хотите, я могу надеть.

— И каску надень, — вздохнул я. — И щит возьми.

— Какую каску?

— Пошли уже, броненосец.

— Так за жилетом идти или нет?

Я покачал головой и ничего не стал добавлять. К счастью, на этом мы, наконец, вышли из кабинета.

Мы вышли на крыльцо.

Щупин сразу заозирался по двору, высматривая глазами машину. Привык, что его бренное тельце по служебной надобности доставляют с комфортом на казённом транспорте, да ещё и с водителем за рулём. Только я машину не заказывал и ни с кем ни о чём не договаривался. Просто подошёл к парковке, перекинул ногу через сиденье своего байка, повернул ключ, крутанул ручку, и мотор тяжело бухнул, оживая.

— А я как поеду? — растерянно проговорил Щупин.

— У тебя что, тачки нет?

— Нету.

— Ну что за мужик без тачки? — хмыкнул я, сбил пяткой подножку и тронулся.

— Постойте! — донеслось в спину, но я не обернулся.

Небо к тому времени уже совсем нахмурилось. Сыпал мелкий дождь, поднялся порывистый ветер, в городе, пешочком, он был бы ещё терпимый, а на скорости полезет под одежду и сразу напомнит, что природа может быть и врагом. Хорошо хоть кожанка держала непогоду, спасала и от сырости, и от ветра. Ехать пришлось прилично. Сначала через городскую кашу из еле тянущихся малолитражек и светофоров, потом через окраины, где дома пореже, а асфальт похуже, а затем по пустырям, мимо складов и унылых заборов.

До руин завода я добрался уже под барабанящий по плечам дождь. Остановился загодя, чтобы не реветь мотором прямо под носом у тех, кто мог там таиться. Байк укрыл в березняке, в рощице у обочины, там его с дороги сразу и не заметишь. Снял шлем, повесил на руль, скинул куртку, чтобы двигаться было легче, если придётся действовать резко и на опережение. Проверил пистолет, вынув из кобуры, дослал патрон в ствол, снова поставил на предохранитель и сунул в кобуру.

Я не слишком верил, что найду здесь самого Маэстро. Для него это было бы слишком прямолинейно. Но и место в переписке всплыло не зря. Не забавы же ради он водил хороводы вокруг этого кирпичного кладбища. Значит, что-то здесь было. Тайник, закладка, встреча, схрон, след — да что угодно.

Первая мысль, конечно, была нормальная: набрать Седого, поднять оперов, подтянуть группу захвата из местного спецназа, оцепить всё к чертовой матери и заходить как положено. Только чем больше ушей знают, тем выше шанс, что информация уйдёт дальше, а Маэстро был тварью осторожной и дальновидной. С такими надо работать быстро, тихо и самым малым составом. А лучше — вообще вот так, одному.

Я пошёл на территорию завода. Под ногами похрустывала бетонная крошка, где-то чавкала размокшая глина. Сам завод выглядел так, как и должен выглядеть дохлый промышленный гигант, который лишь на чуток пережил ту страну, на которую когда-то работал. Красный кирпич почернел от времени и сырости. В административном корпусе пустыми глазницами зияли выбитые окна. Ржавые рамы, перекошенные ворота, остатки рельсовых путей, заросших бурьяном — всё это торчало из земли, как кости. По углам разрослись кусты, в трещинах бетонных плит торчала щёткой жесткая трава. Место было глухое. Таких руин по стране навалом, и почти в каждой при желании можно спрятать все, что угодно.

Я прошёл дальше. Один из цехов буквально обрушился. Крыша провалилась, и через дыры сверху лилась вода. Дождь усилился, с металла и обломков капало уже часто, звонко. Где-то внутри скрипнул лист железа, качнувшийся от ветра. Я остановился на секунду, прислушался и пошёл дальше.

Территория была немаленькая, а обойти нужно всё. Признаться, я даже немного пожалел, что всё-таки не взял с собой Щупина. Пустил бы его по другой стороне, глядишь, хоть какая-то польза была бы.

Я прошёл ещё немного и вдруг увидел на стене знак, выведенный мелом. Ничего особенного, обычный скрипичный ключ. Хотя какой он тут, к чёрту, обычный. Такой знак естественно смотрелся бы где-нибудь на стене музыкальной школы, на доске в кружке гитаристов или у кабинета сольфеджио. Тут, на заброшке, среди осыпавшегося кирпича, ржавых балок и мокрого мусора, он чуть ли не кричал на меня.

Я сразу понял, чья это рука.

Маэстро любил такие отсылки. Не зря же его пресса окрестила именно так. Сам-то он не музыкант, но музыку явно любил. Рассказывал когда-то, что ему нравилось убивать под классику, с наушником в ухе. Только я бы дал ему это прозвище совсем за другое. За привычку всё выстраивать по своим правилам. За умение дёргать людей, как марионетки за нитки, и вести всю партию так, чтобы остальные только успевали отыгрывать отведённую им роль. Звучит мерзко, но в своей смертельной игре он и вправду умел делать всё красиво.

Я остановился. Щёлкнул предохранителем на пистолете. Повёл стволом в одну сторону, в другую. Коридор расходился вилкой, и этот скрипичный ключ оказался как раз на распутье. Куда дальше? Сверху капала вода. Одна капля попала мне за шиворот, и я невольно передёрнул плечами. Мерзкое ощущение. Будто кто-то холодным мертвым пальцем ткнул меж лопаток.

Я пошёл дальше.

И почти сразу нутром почуял, что впереди кто-то есть. Ничего такого я не видел, да и звуков не было, хотя на несколько секунд я и постарался придержать дыхание. И всё-таки я его чуял.

Шаг. Второй. Третий.

Под ногой хрустнул обломок кирпича. Хруст вышел таким громким, что резанул по ушам. На самом деле, конечно, обычный звук. Только когда идёшь вот так, с пистолетом в руке, среди мёртвого цеха, любая мелочь начинает бить по нервам.

Время будто сбавило свои обороты. Давящая тишина опустилась на плечи. Только изредка её нарушали капли дождя, что монотонно падали сверху.

Я понимал, что должен проверить, что там, дальше. И всё равно не мог объяснить себе, почему уверен, что впереди кто-то есть. Только потом понял.

Я увидел слабое, тёплое свечение. Такое тусклое, что его можно было и не заметить вовсе. Только чем ближе я подходил, тем яснее оно становилось. Свет лился из боковой комнаты.

Я подошёл к проёму, прижался к стене, досчитал до трёх и задержал дыхание.

Раз, два, три. Пора!

Я рванул в проём, выскочил внутрь, выставил пистолет вперёд и уже был готов давить на спуск. Ствол смотрел в пустоту, глаза успели выхватить комнату кусками: стол, стену, ящик… и тут меня будто шарахнуло.

На меня смотрело лицо моей погибшей жены.

Танюшино фото кто-то выдрал то ли из соцсетей, то ли ещё с какого цифрового поля. И тёплый крохотный комочек света — это свечка горела, воткнутая в гранёный стакан и обмотанная для устойчивости у основания какой-то грязной тряпицей.

Он был здесь недавно.

Сука. Дразнит меня. Издевается.

Палец на спуске дрожал. Ещё чуть-чуть, и я бы всадил весь магазин в этот ящик, в стену, в пустоту, во всё, что тут оставил Маэстро. Выдох вышел рваный, я буквально заставил себя дышать. И только тогда увидел ответвление в другую комнату. Раньше здесь, видно, был административный блок. Кабинеты, кабинеты. Перегородки почти не сохранились, но крыша ещё держалась.

Я шагнул туда и так и замер в проходе.

На ящике стояла фотография моей дочери.

Такая же свеча. Такой же гранёный стакан. Чертова заупокойная мизансцена — по живому человеку⁈ У меня внутри всё сразу сжалось в один жёсткий, горячий ком.

Сука. Ты был здесь. И специально привел меня сюда, тварь.

За спиной хрустнуло.

Я развернулся и выстрелил почти не глядя.

— Илья Федорович! — раздался крик. — Это я! Не стреляйте!

Человек, который так некстати возник у меня за спиной, тут же рухнул в грязь, вжался в бетонную крошку.

Щупин.

— Твою мать… — выдохнул я. — Я же тебя чуть не убил. Какого хрена ты подкрадываешься?

Он поднял голову, ошалелый, грязный, с серым лицом.

— Я же не подкрадывался. Просто зашёл. Я не знал, что вы… вот именно здесь.

— Ты никого не видел? — спросил я, проходя мимо него в первое, большое помещение.

Он поднялся, отряхнулся, всё ещё косясь на пистолет в моей руке.

— Нет… А это кто? — кивнул он на первый ящик.

— Не важно.

— Простите… но я знаю, что это ваша погибшая…. хм…

— Это дело рук Маэстро, — сказал я. — Он специально это всё тут разложил. Чтобы я… Тварь.

Щупин шагнул в другую комнату, остановился у фотографии Полины и, не подумав, брякнул:

— О… А девушка симпатичная. Это тоже одна из его жертв?

Я повернулся к нему с таким лицом, что он сразу осёкся.

— Я тебе язык вырву, если ещё раз так скажешь. Девушка живая. И это моя дочь.

Он дёрнулся, как от пощёчины.

— Ой… Простите. Я не знал.

Потом огляделся снова, уже куда осторожнее, и пробормотал:

— Но для чего ему всё это? Что это вообще значит?

— А ты раскинь мозгами, — сказал я. — Этому вас в академии учили?

Щупин задумался. Морщил лоб, косился то на одну фотографию, то на другую, и видно было, что впервые за всё время говорит не по книжке, а пытается дотянуться сам.

— Он хочет вас вывести из себя, — наконец проговорил он. — Угрожает, чтобы…

— Чтобы что? — прищурился я. — А?

Щупин замялся.

— Ну… не знаю. Сломать, может, как-то. Или… нет.

— Хреново тебя учили в академии, — хмыкнул я. — Отмороженного никто сломать не может.

Щупин, как всегда, не уловил, где я шучу, а где говорю всерьёз. Смотрел на фотографии, морщил лоб и всё равно пытался дотянуться до мысли.

— Нет, ну всё же говорит об этом, — упорствовал он. — Вот его посыл, вот фотографии… Получается, вашей дочери грозит опасность. Она где сейчас?

Я уже набирал её номер. Гудок пошёл почти сразу, и она взяла трубку. Ответила раздражённо, будто я выдернул её с важного мероприятия.

— Да, что ты хотел?

— Как дела, Полин? Ты где сейчас? — спросил я.

— Ближе к делу. Я занята.

Она явно пыталась говорить потише, но мне сейчас было не до того, чтобы соблюдать какие-то условности.

— Так занята, что попадаешь в камеры для административно задержанных?

Мне нужен был её ответ, а не дурацкие отмазки, так что теперь я буквально с удовольствием услышал, как меняется её наполненный досадой голос:

— Вот блин. Дядя Женя всё-таки слил меня… А обещал…

— Дядя Женя желает тебе добра. Как и я. А тебе сейчас грозит смертельная опасность. Ты слышишь?

На том конце повисла короткая пауза.

— Что ты несёшь? Какая опасность?

— Из нашего с тобой общего прошлого. Такая же опасность, что забрала и жизнь мамы. Так что держись в людном месте. Я за тобой еду.

— В смысле — ты за мной едешь? — возмущалась та. — Я на лекции сижу.

— Вот и сиди там, твою мать. Не выходи из аудитории, — рявкнул я и положил трубку.

Щупин покосился на меня:

— Жёстко вы с ней, — проговорил он.

Я не ответил. Смотрел на фотографию Полины, на эту дурацкую свечу в гранёном стакане и чувствовал, как руки сжимаются в кулаки. Щупин помялся и всё-таки заговорил снова:

— Ну, я вот что думаю. Если он так вас предупреждает, то, значит, специально хочет затеять с вами какую-то игру. А так бы он просто тайно подобрался к вашей дочери и попробовал бы её… ну, извиняюсь за выражение… убить.

Я медленно повернул к нему голову.

— Я же тебе говорю, язык вырву.

Он дёрнул щекой, но всё равно договорил:

— Ну а как ещё выразиться? Это же всё версии. Я же помочь хочу.

Я сунул пистолет обратно в кобуру и кивнул в сторону выхода.

— Ты на чём сюда приехал?

— Ну, с водителем.

— Так. Езжай в экспертно-криминалистический центр, к компьютерщикам. Узнай, что там пробили по этой переписке. Все результаты привезёшь. И жди меня на работе. Есть у меня для тебя одно ответственное, очень ответственное задание.

Щупин сразу насторожился.

— Насколько ответственное? — осторожно спросил он.

— Такого у тебя точно раньше не было. И вряд ли будет, — заверил я.

— Звучит угрожающе. Опять прикалываетесь.

Я шагнул к столу, где стояли фотография и свеча, и посмотрел на него уже без всякой усмешки.

— А ты видишь, что мне тут прикольно? — гаркнул я.

И ударом кулака сшиб стакан со свечкой. Тот врезался в стену, рассыпался, парафин брызнул и мгновенно застывающими каплями растёкся по бетону.

Полина убрала телефон и осторожно выпрямилась. Она сидела в большой аудитории, ступени которой уходили вверх, одна над другой, и на каждой теснились длинные лавки с партами. Народу набилось много, почти все места заняты.

Лектор всё-таки услышал её разговор. Обернулся от кафедры, недовольно свёл седые брови и язвительно проговорил:

— У нас, студентка Мороз, вообще-то идёт консультация к экзамену. Если вам это не нужно, можете готовиться сами. Значит, можно не ходить.

— Простите, — пожала плечами Полина. — Мне просто отец звонил.

— Родственники пусть звонят не в учебное время, — отрезал профессор. — Отключите звук. И вообще дайте-ка мне сюда ваш телефон. Меня это уже достало. Вы всё время в телефоне.

— Я первый раз его взяла, — сказала Полина. — Вы меня с кем-то путаете.

— Телефон. Быстро, — протянул профессор руку. — Я жду. Или на экзамене будете отвечать у меня на дополнительные вопросы. Не только по билету.

Полина вздохнула, вытащила телефон и пошла вниз. По аудитории сразу прошлись сдавленные смешки. Кто-то даже злорадствовал. Не всем нравилась эта с виду хрупкая, но слишком уж самостоятельная девчонка. Выскочка. Особенно её не любила староста — девушка с эффектными формами, пользовавшаяся успехом у парней курса. Только некоторые ботаники почему-то не вздыхали по ней, а тянулись к Полине. И старосту это бесило. Она проводила Полину ехидным взглядом и тихо ухмыльнулась. Впрочем, она прекрасно знала, что такая ухмылка ей очень шла.

Полина спустилась к кафедре и протянула преподавателю телефон. Профессор взял его, демонстративно положил перед собой на стол, чтобы все видели, у кого здесь власть, и уже собирался продолжить лекцию, только не успел.

Телефон зазвенел.

Профессор аж весь дёрнулся:

— Это немыслимо! Почему вы не отключили звук? Немедленно отключить. Или вообще вон из моего кабинета.

Телефон продолжал надрываться. Профессор схватил гаджет и процедил:

— Ну, я сейчас объясню, как нарушать учебную дисциплину. Раз до вас не доходит, может, тогда до вашего отца дойдёт.

Он нажал на приём.

— Алло, это преподаватель Полины Мороз. Вам нельзя звонить во время занятия. Выучите расписание дочери, возьмите у неё и…

Профессор вдруг осёкся. Замолчал на полуслове, лицо у него дрогнуло.

— Да… — слабо выдавил он. — Слушаю.

Потом заговорил уже совсем иначе, заикаясь, сбивчиво:

— Нет… я понял… Понял…

И протянул телефон Полине. Рука у него чуть подрагивала.

— Это вас, — сказал он.

Полина взяла трубку.

— Алло, — сказала она уже с плохо скрываемым торжеством.

— Это я, — раздался в динамике голос Маэстро. — Нужно срочно встретиться.

— Я на занятии.

Полина отошла к окну. Весь курс теперь следил за ней завороженно. Она ходила вдоль подоконника, смотрела в стекло и краем глаза ловила чужие взгляды. Ей и самой было интересно, что же такого её новый знакомый сказал лектору, раз того в одну секунду словно подменили. Сидит, заткнувшись, ждёт, когда она договорит. Курс тоже больше не смеялся. Никто уже не тыкал в неё пальцами. Даже староста, выдерга титькастая, только жевала от злости губу и косилась на неё. И все эти мамкины студентики в коротеньких подстреленных штанишках и с книжками на коленях теперь смотрели на Полину с восхищением.

— Ну, ты подождёшь, когда закончится занятие? — спросила она. — Это терпит?

— Нет. Это очень срочно. У меня для тебя сюрприз.

— Да? Не люблю такого.

— Ну, не обещаю, что он тебе понравится. Но такого ты точно не ожидаешь.

Голос Маэстро прозвучал как-то зловеще. Только Полина этого не заметила. Её несла куда-то ввысь и вдаль, за эти стены эйфория от того, как весь курс молчит и смотрит, а сам Василий Аскольдович сидит тихо. Вот оно, внимание. И вдруг в голове, как заноза, шевельнулась мысль: а нужно ли ей всё это? Видимо, в детстве чего-то недодали, раз так тянет в центр. Видимо, недолюбили. А хочется ведь любви всего лишь одного человека. Настоящего мужчины. Пока такого нет на горизонте. Такого, как… Она хотела было сказать себе — как отец, и тут же эту мысль отрезала. Нет. Отец — плохой пример. Очень плохой…

— Ну что ты зависла? — спросил Маэстро. — Выходи. Я через пятнадцать минут подъеду. На том же месте. На лавочке у киоска с мороженым встретимся.

— Хорошо. Буду скоро, — ответила Полина и положила трубку.

Потом развернулась и молча, в гробовой тишине лекционного зала, где слышен был каждый её шаг, вышла.

Я стоял на крыльце университета и всё звонил и звонил Полине. В трубке равнодушный женский голос сообщал, что абонент временно недоступен, и предлагал оставить сообщение на голосовой почтовый ящик.

— Чёрт, возьми трубку. Какого хрена… — прошипел я и, не убирая телефон, пошёл внутрь.

В просторном холле за стойкой сидел престарелый охранник с бляхой на груди. Я подошёл к нему и показал фотографию дочери, ту самую, что забрал там, на заброшенном заводе.

— Видел её?

Охранник глянул на снимок, потом на меня, и сразу насупился.

— А кто её спрашивает? И зачем тебе она?

— Так видел или нет? — жёстче спросил я.

Он поморщился и потянулся к телефону.

— Сейчас ментов вызову. Ходят тут всякие, на студенточек заглядываются…

— Свои, — я показал ему удостоверение.

— А, ну с этого бы и начинал. Натворила чего?

— Нет. Она моя дочь.

— О как, — хмыкнул он. — Ни за что бы не подумал. Да видел я Полинку. Личность она заметная у нас в заведении.

— Когда?

— Так только что вышла. Ну, может, с минуту назад. Вон туда пошла, — он ткнул пальцем за стекло. — Видишь, где киоск с мороженым?

Маэстро подъехал к университету, остановился чуть поодаль, под тенью раскидистой липы. Сидел за рулём и ждал. Открыл бардачок, пошарил в нем. Внутри лежал узкий серебристый нож, остро наточенный и готовый к работе. Рядом — моток клейкой ленты, пластиковые хомутики и отрезок верёвки. Полный набор убийцы.

Он ещё раз убедился, что всё на месте, и прикрыл бардачок.

Через минуту он увидел Полину. Она подошла к киоску с мороженым, купила себе эскимо и плюхнулась на лавочку. На губах Маэстро появилась довольная улыбка. Всё шло как надо. Он уже собирался выйти к ней, как вдруг к лавочке подошёл тот, кого он ненавидел больше всего и ради которого столько лет готовил свой побег.

Отмороженный.

Так его звали. Охотник на маньяков.

Маэстро даже снял очки. В мутных, рыбьих, глубоко посаженных глазах на миг вспыхнуло то, что он обычно держал под замком: гнев, страх, всё сразу. И хоть лицо оставалось спокойным, да и дыхание тоже не сбилось, глаза подвели. В них, как в зеркале, на секунду всё отразилось.

Он сидел и наблюдал.

Мороз что-то объяснял дочери на повышенных тонах. Это было видно по его жестам, по взмахам рук. Полина вспыхнула в ответ, топнула ногой, вскочила с лавки и хотела уйти. Мороз перехватил её за руку. Она дёрнулась, попробовала вырваться, но он уже тянул её в сторону машины.

Маэстро смотрел, не двигаясь.

Мороз усадил дочь в машину, захлопнул дверь, сам сел за руль, и через несколько секунд они уехали.

Я нажал кнопку блокировки пассажирской двери. Замок щёлкнул, и Полина это услышала. Повернулась ко мне всем корпусом, сразу было видно, как губы дрожат от обиды, которую она копила уже несколько лет.

Самых страшных и тяжелых лет.

— Уму непостижимо. Я глазам не верю. Тебя годами нет, а потом ты вдруг выскакиваешь чёрт знает откуда, тащишь меня насильно в эту тачку и везёшь куда-то, рассказываешь, что мне срочно надо уехать. Ты в своём уме, отец?

Я вёл машину и на неё не смотрел. Держал дорогу, сжимал руль.

— Я тебе ещё раз говорю, — сказал я. — Маньяк, который вырвался на свободу, может на тебя выйти. Тебе надо уехать из города. И сидеть тихо. Никуда не лезть. В соцсети не заходить. Дай сюда телефон.

— У меня и так батарейка села, — прошипела Полина.

— Дай, говорю, телефон.

— Не дам. И куда мы вообще едем?

— Увидишь, — буркнул я.

Она отвернулась к окну, посидела так пару секунд, потом опять вскинулась:

— Это всё твоя паранойя.

— Может, и так. А может, и нет, — сказал я. — Ты лучше скажи, к тебе в последнее время никто странный не подходил? Может, заговорил кто-то? Крутился рядом? Видела кого-нибудь?

Полина фыркнула.

— Я что, по-твоему, дура? С первым встречным буду общаться? Нет, конечно. У меня круг общения свой. И очень узкий.

— Настолько узкий, что уже редеет, — сказал я.

Она резко повернула ко мне голову.

— Что ты имеешь в виду?

— Я знаю, что Чижова пропала, — сказал я. — И, возможно, это дело рук…

Слово споткнулось в горле. Я всё-таки выдавил его:

— … Маэстро.

— Что? — она сразу напряглась. — Что ты такое говоришь? Хочешь сказать, что её убили?

— Она тебе сообщение прислала, что с хахалем в Сочи укатила. Так? Только ты же сама в это не веришь. Вот и я не верю.

Полина сразу стихла. Поджала губы и уставилась вперёд. Я вывел машину на шоссе, за город. Асфальт пошёл шире, мотор задышал свободнее, и в салоне на секунду стало тихо. Тяжёлая такая тишина. Каждому было о чём подумать.

И тут с заднего сиденья раздался голос:

— Я извиняюсь, Илья Фёдорович, а мы куда едем?

Полина подскочила так, будто ей за шиворот льда насыпали, и резко обернулась.

— О господи… Ты кто ещё?

Я даже головы не повернул.

— Знакомься, — сказал я. — Это мой коллега, следователь Валентин Щупин. Он будет тебя охранять.

— Что⁈

Это уже воскликнули оба сразу. И Щупин, и Полина.

— Ну вот, — широко махнул я налево в опущенное стекло, — озеро. А вот, — махнул направо, — лес. Красота, а?

Машина въехала в деревню, и в открытые окна потянуло таким благоуханьем, что хоть лопатой в багажник накладывай и с собой в город увози. Сырая после ночного дождя трава, прогретая земля и дымок от баньки. И ещё что-то цветочное, луговое, чего в городе не бывает по определению. Я с удовольствием вдохнул полной грудью, даже глаза на секунду прикрыл.

И недавно, вроде бы, уехал, а будто сотня лет прошла.

— Я что, буду здесь жить? И это ты считаешь жизнью? — прошипела Полина, озираясь по сторонам, будто её везли на каторгу.

— Ну почему жить, — повёл я плечом, выкручивая руль на повороте, где колея разбежалась двумя грязными ручьями. — Не жить, а наслаждаться.

— Ай! — она хлопнула себя по щеке. — Комар! Зараза! Вот и всё наслаждение, спасибо!

Я подъехал к дому Михалыча. Тот сидел на лавке у калитки и курил гнутую самокрутку, зажав её намертво в жёлтых от табака пальцах. С особенной философской вальяжностью, привалившись к забору, он снисходительно взирал на бренный мир. На коленях у соседа лежала газета, но, судя по тому, как она была сложена, он её не читал, а просто рвал для самокруток.

Я вылез из машины и сразу спросил главное:

— Михалыч, где Манька?

— И тебе доброго дня, — скривился старик, выпуская дым в бороду. — Здрасьте-пожалста, приехал — ни «как живёшь», ни «что нового»… Эх, город людей портит.

— Не ворчи. Манька где?

— Эвон, на задах травку щиплет. Надеюсь, ты не забрать её приехал. Мы с ней как-то спелись. Я ей репу посадил, она мне молочко. Консенсус, как грица.

— Не заберу, попроведать. Да вот ещё дочь свою привёз на побывку. В моём доме поживёт. Только ты пригляди за ней. По-соседски, так сказать.

Полина вылезла из машины, одёрнула футболку и тут же сморщила нос, увидев через улицу навозную кучу.

Следом выбрался Щупин, немного бледный и помятый после долгой дороги по ухабам. Чуток укачало парня.

Послышался цокоток копыт, который радостно отозвался в моей груди. Этот топот я узнаю из тысячи. Манька, услышав мой голос, прискакала из-за дома и ткнулась мордой в ногу, заластилась, как щенок, даже глаза прикрыла от блаженства, пока я чесал ей за ушами.

— Ой, какая прелесть! — воскликнула Полина, и голос у неё вдруг стал таким, каким я его помнил, когда ей было лет пять и она тащила меня за руку к витрине с плюшевыми зайцами. — Из всего здешнего это самое милое и, наверное, единственное нормальное, что здесь есть.

Она потянулась погладить козу, но Манька тут же наклонила рогатую башку и тряхнула ею, мол, чужих не признаю, если что, и боднуть могу. Полина отдёрнула руку.

— Фу, какая злая, — надулась дочь.

— Гляди ж ты… В хозяина, — хмыкнул Михалыч. — В прошлого.

Он подошёл, и мы, наконец, крепко пожали друг другу руки. Ладонь шершавая, как наждак, и от Михалыча несло за версту смолой и бензином, видно, опять что-то мастерил в своём сарае.

— На побывку, значит? — сощурился старик, удивительным образом пуская папиросный дым прямо себе в глаз, посмотрел на Полину пристально, склонил голову набок, будто так ему будет лучше видно.

— Дочка твоя, значит, — проговорил он. — Ну, на тебя похожа чем-то. Внутренне. А внешне, конечно, пигалица. Ничего, вырастет ещё.

— Не хочу я расти, — огрызнулась Полина. — И так нормально.

— А енто кто? — Михалыч ткнул заскорузлым пальцем в Щупина, который переминался чуть поодаль, стараясь не ступить начищенными туфлями в коровью лепёшку. — Жених, что ли, ейный?

— Вот еще! — возмутилась Полина. — Никакой он мне не жених. Сейчас так и не говорят.

Дед закивал:

— Тю-у. Не подходит он ей. У твоей-то, сразу видать, есть внутри твердынька, стержёнек. А этот квёлый какой-то, тютя. Учитель, что ли?

— Следователь, — с вызовом и чуть выкатив грудь, проговорил Щупин. — Старший следователь по особо важным делам Следственного комитета.

— Ох, борона кривая, ржавый плуг, — удивился Михалыч, окинув молодого взглядом с ног до головы, как раньше осматривал скотину на ярмарке. — Это таких малахольных теперь в мильтоны берут?

— Ладно, не донимай парнягу, — сказал я. — Ему тоже здесь жить-куковать. И за ним тоже присматривай, а то сгинет с непривычки.

— Как это — мне тоже здесь жить? — возмутился Щупин.

— Как это он здесь тоже будет жить? — возмутилась следом Полина.

— Очень просто, и это не обсуждается, — заявил я и кивнул молодому. — Отойдем, Валентин.

Мы отошли в сторонку, чтобы никто не слышал, и я начал инструктаж:

— Следи, чтобы она никуда не сбежала. Чтобы в телефон не лезла, в интернет не выходила. Я-то телефон у нее заберу, но может же и другой надыбать. Или у тебя отожмет. Я ее знаю. Короче, Маэстро может вычислить её по цифровому следу. Усёк?

— Но я… я следователь, а не какая-то силовая поддержка. Я работаю с бумагами, с документами. Я — процессуально независимое лицо и не могу, да и не умею, как постовой или охранник…

В голосе его то и дело проскальзывало пренебрежение. Ну, значит, полезно будет гонор-то сбить.

— Учиться никогда не поздно. Я верю в тебя, Валя, — я похлопал его по плечу. Сильно так похлопал. Он даже чуть подсел в коленях и поморщился. — Сейчас так надо, поверь. Никто не должен знать, где Полина. Вообще никто. Ни генерал, ни Седой, ни твоя мамка. Ты один и она. Справишься.

— Не знаю.

— Это не вопрос, Валентин.

— Да что происходит? — подошла недовольная Полина. Она, конечно, наверняка слышала что-то, как бы я ни старался говорить тише. — Вы обсуждаете меня, как будто меня нет, будто я пустое место.

— В деревне всегда так. Баба мужика слушается, — улыбнулся я. — Ну что, доча, добро пожаловать в мой мир. Пойдём, дом покажу.

— Я здесь не останусь! Где тут остановка?

— Поживешь, узнаешь. Шагай, дом смотри, осваивайся, только скорее, — проговорил я, глянув на часы. — Мне в город пора. Служба, знаешь.

— А у меня сессия! — воскликнула Полина. — Меня отчислят!

— Ну и ладно! — улыбнулся я. — Пойдёшь в полицию служить.

— Никогда, — фыркнула Полина и скрестила руки на груди.

Я посмотрел на неё, и по спине пошли мурашки. Её мать точно так же складывала руки, когда злилась. И так же вскидывала подбородок. Порода — моя и Танюшина.

— Илья Фёдорович! — генерал Абрамов махал руками, будто хотел взлететь, ходил из угла в угол, мерил кабинет широченными шагами, и паркет под его грузным телом жалобно поскрипывал. — Ты что себе позволяешь? Мне Щупин звонил, сказал, что ты приказал ему в деревне сидеть. Ты даже со мной не согласовал! У меня телефон раскалился уже! Из Главка спрашивают, где мой следователь, а я, как идиот, мямлю про процессуальную необходимость!

— Слушай, Сергей Сергеевич, — сказал я спокойно, достал телефон и показал ему фотографии, что отснял на заброшенном заводе. — Ты погоди, ты вот сюда глянь.

Свечи в гранёных стаканах, фото жены и дочери на ящиках среди кирпичных руин. Листал медленно, давал ему рассмотреть и проникнуться.

Абрамов сразу перестал возмущаться. Сглотнул, вытер рукавом лоб и тяжело проговорил:

— Это что… Это Маэстро?

— Нет, блин, я сам всю эту постановку устроил. Инсталляцию погорелого театра.

Абрамов грузно опустился в кресло.

— Он дал понять, что охотится за моей дочерью, — продолжил я. — Возможно, у него уже была возможность на неё напасть, но он решил поиграть со мной. Видишь, как всё обставил? Со свечечками, с фотографиями, всё по-театральному. Каждая деталь продумана. Он хотел, чтобы я это увидел и понял.

— А как он узнал, что ты придёшь на тот завод?

— Заранее спланировал. Эксперты пробили оба аккаунта, переписку вскрыли, и оказалось, что это всё фейковый аккаунт. Маэстро переписывался сам с собой. Понимаешь? Два аккаунта, оба его. IP-адрес оказался один. Вся эта якобы шифрованная переписка в библиотечных комментариях, про печи, была спектаклем для одного зрителя. Для меня. Его задача была, чтобы я эту переписку нашёл, расшифровал и приехал на заброшку. Там даже свеча горела, зажжённая. Он буквально рассчитал, когда я приду. Может, постоянно менял свечи, может, наведывался каждый день, не знаю… Но он ждал.

— Зачем такие сложности? — пробурчал генерал, потирая ладонями колени.

— Наша психолог утверждает, что смысл его жизни в игре и манипуляциях. Он мстит.

— Убить хочет?

— Нет… не просто убить, а, как сказала Светлана Савельевна — сломать. Представляешь? Раздавить по кусочкам. Сначала дочь, потом всё остальное.

— Тебя? — хмыкнул генерал и даже руки развёл от удивления. — Отмороженного сломать? Это из области фантастики.

— Ну, — я повёл бровью. — Маньякам правила не писаны.

— Ну да, ну да, — почесал подбородок Абрамов, потом хлопнул ладонью по столу так, что карандаши в стакане подпрыгнули: — Тогда подожди, постой! Это что получается? Если он не переписывался ни с кем, а вот это вот всё — сам с собой, тогда кто у него сообщник? Кто ему яму на побег копал, кто всё готовил, кто верёвку в тайник прятал и ключ от наручников? А?

— Вот это большой вопрос, Сергей Сергеевич.

— Много у нас вопросов, сильно много, — сердился генерал, снова поднимаясь из кресла. — Надо уже их решать, Илюша, решать, а не копить. — Он постучал пальцем по столу. — Найди мне сообщника. Найдём сообщника, найдём и Маэстро.

Я подъехал к летнему кафе, заглушил мотоцикл, снял шлем. Вечер выдался тёплый, пах остывающим асфальтом, и под навесом кафе горели жёлтые лампочки на толстых проводах, так что по столам и дощатому полу тянулись рыжие блики.

— У вас заказано? — встретила меня стандартным вопросом девушка у входа, поправляя плотный коричневый фартук с косым срезом.

Я окинул взглядом пустые столики. Ни единой живой души, только один занятый в углу, у ограды, где в полутьме белели волосы того, кто меня ждал.

— Нет, меня ждут, — сказал я и прошёл мимо неё к столику, за которым сидел Паровозов.

Мы пожали руки. Седой не улыбался, был серьёзен. Сжимал губы и смотрел сощурившись, так что я сразу понял, что разговор будет нехороший.

— Ну, что звал? — полувопросительно произнёс я и плюхнулся на стул.

Официант разложил перед нами меню, я махнул рукой, мол, попозже. Тот кивнул и понимающе испарился.

— Короче, Илья, — начал начальник УГРО, чуть наклонившись над столом и понизив голос, хотя слушать нас тут было некому. — Помнишь ту заправку? Ты тачку из обреза расстрелял. Ну, сынка Конева.

— Ты об этом пронюхал? Ну и что?

— А то, что папаша впрягся. Сам понимаешь, какая у него должность, замгубернатора как-никак. В общем, камеры пробили, все подъездные пути проверили. Госномер твоего мотоцикла разглядели на записи с одной из камер наблюдения недалеко от заправки. Ниточка к тебе ведёт. Это я тебе как друг рассказываю, Илья. Так что скоро они на тебя выйдут.

— Ну так пусть выходят. Пишут заяву. Всё как положено.

— Так написали уже. Но сам понимаешь, им тоже лишняя огласка не нужна. Папаша по правозащитной линии карьеру строит, борец за справедливость, защитник угнетённых, мать его. А на видео, которое по всему интернету разлетелось, видно, как его сыночек издевается над стариком и птичками его. Но если они по этой заяве дадут делу ход, то… сам понимаешь, его, допустим, пожурят, пенсионеры поплюются по ту сторону кинескопа, а ты с работы слетишь. Как минимум. Про максимум мне даже думать не хочется. Вот на фиг надо было стрелять в тачку? Да еще из незаконного ствола.

— Ну, методы воспитания у меня такие, Женя. Если по-другому не доходит, то что ж делать.

— Конев-старший — гнида. Младший тоже тот еще выродок, но… Мне-то что? Египетская гондола, мне за тебя обидно, если турнут по такой глупости.

— Побарахатаемся, — хмыкнул я.

— Ну, я тебя предупредил. А дальше сам думай.

— Ага, — сказал я и махнул официанту. Тот подошёл, учтиво наклонился, приготовив блокнотик.

— Слушай, а пельмешки у вас имеются? — спросил я. — Деревенские? И сало с горчицей.

Паровозов, услышав это, крякнул своим фирменным смешком. Настроение сразу сместилось на несколько градусов к нормальному. И Седой добавил к заказу своё.

— Сорокаградусный шкалик в запотевшем графинчике, — распорядился Седой, отодвигая меню. — И чтоб с морозилки, уважаемый. День был длинный. Ватрушка-петрушка.

Из ресторана на другом конце города на широкое крыльцо, под свет мерцающих фонарей, имитировавших костровые огоньки, вышла женщина. Подтянутая, с прямой спиной, острым подбородком и хмельным взглядом, в котором, впрочем, и сейчас проглядывал ее характер, что не спрячешь ни за какими коктейлями. В каждом её движении, в каждом жесте чувствовалась привычка командовать. Даже гардероб у неё был слишком строгий для ресторанной гулянки: брючный костюм с острыми лацканами, лодочки на низком каблуке.

Такие и на корпоративе выглядят так, будто вот-вот встанут и пойдут вести заседание.

За ней, подпрыгивая и суетясь, выкатился пузатый лысый мужичок с раскрасневшимся лицом и расстёгнутым на две пуговицы воротом рубашки, под кромкой которой на груди топорщились седые барашки.

— Алла! — тянул он к ней потные ладошки. — Ну ты что, убежала? Слушай… мне тоже здесь уже не комильфо. А может… поехали ко мне. Чайку попьём.

— Отвали, Лёва, — бросила она, не оборачиваясь. — Я тебя сразу предупреждала. Продолжения не будет. Что было, то было, и проехали.

— Ну хорошо ведь сидим, отдыхаем с коллегами, — не сдавался Лёва, семеня за ней по ступенькам. — Давай ещё маленько побудем, потанцуем, а потом…

— Лёва. Алло. Меня не слышишь? И вообще, у меня есть мужчина.

— С твоей работой, с твоей занятостью, Аллочка, очень слабо верится, — хмыкнул лысый и покачал круглой головой. — Да и с твоим характером, извини уж. Ни один нормальный мужик тебя не выдержит.

— Не веришь? — прищурилась Алла.

Лёву тоже, очевидно, разобрал азарт.

— Чего же он тогда за тобой не приедет, не заберёт?

Алла ещё до его появления достала телефон и вызвала такси, а теперь ждала и мысленно умоляла, чтобы машина приехала без опознавательных наклеек и дурацких раскрасок. Тогда можно будет хоть с натяжкой выдать её за личный транспорт бойфренда и, наконец, отвязаться от прилипчивого коллеги. Но такси всё не ехало. Зато чуть поодаль на парковке стоял огромный угловатый пикап неопределённой модели с ржавыми боками и потёртой мордой. В свете ночных фонарей он смотрелся даже брутально, этакий ковбойский зверь посреди городской парковки.

И тут Аллу осенило. Она представила, что сейчас вон там, за тёмным лобовым стеклом, сидит её мужчина и ждёт. И помахала в сторону машины, делая вид, что прекрасно знает того, кто за рулём. Она была совершенно уверена, что внутри никого, просто стоит чья-то колымага на парковке и все.

Но в ответ фары моргнули. Алла на секунду опешила, сердце ёкнуло, потом она быстро оживилась и повернулась к Лёве.

— Вон он! Хочешь, познакомлю тебя с ним? Только имей в виду, он угрюмый, ревнивый и ростом — ну, на голову повыше тебя. Если ты ему не понравишься, то…

— Ладно, ладно, — отступил Лёва, разглядывая тёмный силуэт за лобовым стеклом и заметно сдуваясь. — Понял. Ну так бы и сказала, что мужика завела. Дело хозяйское.

— Иди к жене, Лёва. И к детям, — шикнула на него Алла.

— Луноход пятнадцать, база, приём! — ухмыльнулся тот, считая, что шутит смешно. Аллу от его шуточек всегда коробило. — Позвольте отстыковаться и убыть к месту расположения.

— Лёва, Алла! Ну вы где там? — крикнул кто-то из открытого окна ресторана. — Сейчас конкурсы будут!

— Иди, Луноход, шоколадки раздают, — похлопала она его по плечу, как-то даже крепко, по-мужски, и зашагала прочь.

Алла направилась к пикапу, виляя бёдрами и рисуясь той особой походкой, какой ходят женщины, когда точно знают, что на них смотрят.

— Вот коза, — тихо вздохнул Лёва ей вслед, облизывая пересохшие губы. — Дразнит ведь, ну дразнит.

Он подождал, когда женщина подойдёт к машине. Навстречу ей распахнулась пассажирская дверь, и она грациозно села. Лёва покачал головой.

— Не врёт, — пробормотал он. — Действительно мужик. Огонь баба, жаль, что теперь не моя.

Впрочем, расстраиваться Лёва не стал, да он и не умел. Там, на корпоративе, отплясывало ещё достаточно хорошеньких подвыпивших девушек, которые непременно пожалеют обо всём, что сделают этой ночью. Он развернулся и пошагал обратно в ресторан, напевая себе под нос: «Ах, какая женщина, кака-ая женщина…»

— Послушай, товарищ, — проговорила Алла, усаживаясь поудобнее на продавленном пассажирском сиденье. Обивка была затёртая, несло бензином и чем-то ещё, тяжёлым и мерзким. Она раскрыла сумочку, достала телефон. — Выручишь женщину? Побудь моим такси, а то моё где-то заблудилось. Я тебе переводом кину, наличкой не располагаю.

Она игриво улыбнулась, пустив в ход то женское обаяние, которое по долгу службы всегда пряталось глубоко внутри, под официальной личиной жёсткой леди. На работе, среди судейских, эту улыбку из неё никто не мог бы вытянуть и клещами, а сегодня, после трёх бокалов игристого, она вылезла сама.

— Какой адрес? — повернул голову водитель.

Капюшон натянут до бровей, тёмные очки закрывают почти треть лица. Но что-то в этом лице, в линии острых скул и тонких поджатых губах, показалось Алле ужасно знакомым. Впрочем, она тут же отогнала это чувство. Издержки профессии, подумала она. Когда столько лет работаешь с уголовными делами, начинаешь в каждом встречном видеть то потерпевшего, то преступника. Профессиональная деформация, ничего больше.

— Проспект Мира, тридцать два, первый подъезд, — облегчённо выдохнула Алла, поглядывая через стекло на крыльцо ресторана.

Лёвы уже не было, схавал, поверил. Отлично.

— Поехали, — проговорил незнакомец и тронул машину с места.

Голос тоже показался знакомым, хотя говорил этот мужчина непривычно тихо, будто нарочно пуская хрипотцу. Может, простуженный, а может, специально. Не понять.

— Скажите номер для перевода, — проговорила Алла.

— Для красивых женщин доставка до дому бесплатно.

Одним уголком рта он улыбнулся, и от этой кривой полуулыбки у женщины по спине пробежал холодок. Дёрнув плечом, она всё списала на прохладу вечера и на выпитое.

— Э нет, слушай, паря, — фыркнула она. — Если ты на что-то рассчитываешь, если думаешь, что я пьяная, то тебе сразу облом. Скидывай номер, я перевожу деньги, понял? А иначе…

— А иначе что? — спросил он тем же ровным голосом.

— Ну, ты не знаешь, кого ты сейчас везёшь. Если что-то пойдёт не так, ты, ой, как встрянешь, поверь мне.

— Мне кажется, я уже встрял, — сказал водитель. — Мне нужен адвокат.

— Ха! — рассмеялась Алла. — Так я и есть адвокат.

— Я знаю.

Пауза повисла на полсекунды, но этой полусекунды хватило, чтобы у Аллы что-то шевельнулось внутри. Нечто ужасное и колючее. Она ещё не поняла, что, но инстинкты уже кричали об опасности.

— В смысле — ты знаешь? Откуда ты знаешь? Ты что, следил за мной? Ха…

Она рассмеялась собственной нелепой шутке. Получилось бодро, как всегда, когда она нервничала и пыталась это скрыть. И тут же Алла осеклась. Улыбка сползла с лица. Голос, хрипотца, лицо. До неё стало доходить, кто рядом с ней.

Алла протянула руку, схватилась за капюшон и сдёрнула его одним рывком. Потом стащила очки. Маэстро даже не шевельнулся, только медленно повернул к ней голову и оскалился в улыбке. Те же светлые, рыбьи, абсолютно пустые глаза. Тот же тонкий рот. Те же острые скулы, которые она видела на скамье подсудимых пять лет назад, когда защищала его по назначению и, естественно, проиграла дело.

— Ты? — выдохнула она. — Это ты?

— Ну, здравствуйте, Алла Марковна, — проговорил Маэстро, и теперь голос его звучал как раньше, без всякой хрипотцы, как она его запомнила по судебным заседаниям. — В прошлый раз вы меня очень плохо защищали. Мне дали пожизненное.

— Останови машину! — рявкнула адвокатша и дёрнула руль вбок.

Маэстро, притормаживая, ловко перехватил её руку и одновременно набросил ей на шею петлю из тонкой верёвки, которая уже лежала у него на коленях и ждала своего часа. Одной рукой он ещё рулил, а другой затянул верёвку, намотав на кулак, так быстро и точно, что Алла не успела ни вскрикнуть, ни вздохнуть. Только воздух коротко свистнул в перехваченном горле.

Лицо у неё побагровело, глаза расширились. Она хваталась за верёвку, скребла ногтями, пыталась просунуть пальцы под петлёй, но ничего не получалось. Пальцы соскальзывали, ногти ломались. Маэстро держал крепко, не пережимая до конца, туго настолько, чтобы она не могла дышать, но и не умерла. Он знал, как работать с удушением. Знал, сколько секунд нужно до потери сознания и сколько до смерти, и промежуток между этими двумя цифрами использовал с точностью музыканта, выдерживающего паузу между нотами.

Алла обмякла. Голова упала на грудь, руки соскользнули с шеи и безвольно легли на колени.

Маэстро остановил пикап на обочине пустынной дороги. Обошёл машину спереди, не торопясь, и открыл пассажирскую дверь. Методично стянул женщине в костюме запястья и лодыжки пластиковыми хомутами, замотал рот липкой лентой в три слоя. Потом вытащил бессознательное тело из кабины, перенёс и уложил в кузов, завалив сверху тряпками и накрыв куском грубого старого брезента.

Сел обратно за руль. Пикап тронулся и покатил по пустынной дороге прочь из города, в темноту, в сторону леса. На приборной панели мерцали зеленоватые цифры часов. Семнадцать минут первого.

Семнадцать.

Полина проснулась от того, что за окном голосил петух, да так, будто из него уже варили бульон. Стёкла подрагивали в рассохшихся рамах, занавеска колыхалась от утреннего сквозняка, и сквозь неё било рыжее солнце, от которого вся комната казалась облитой жидким мёдом.

— Вот блин, — проворчала она, отрывая лицо от подушки, — Как же спать ещё охота. Который час вообще?

Она разлепила глаза и тут же вскрикнула, подскочив на кровати так, что пружины скрипнули.

Над ней стоял человек. Стоял неподвижно, руки по швам, будто часовой на посту. Солнце било из-за его спины прямо ей в лицо, и она не сразу разглядела, кто это, видела только тёмный силуэт и торчащие уши.

— Извини, если напугал, — смущённо проговорил Щупин.

— Ты что тут делаешь? — Полина натянула одеяло до подбородка. — Стоишь надо мной, смотришь. Извращенец, что ли?

— Странное замечание, — ответил Щупин. Он всегда так отвечал, занудно и непрошибаемо серьёзно, и это бесило Полину больше всего. — Я же смотрел на представителя именно противоположного пола. Как я могу быть извращенцем?

— Ты от вопроса не увиливай. Что здесь забыл?

— Жду, когда ты проснёшься, — сказал Щупин. — Мне за тобой поручено следить.

— А сам чего не спишь, охранник? — Полина кивнула на соседнюю комнату, где ему была предоставлена раскладушка.

— Не спится. Ты под утро стала храпеть.

— Чего? — Полина аж привстала. — Чё ты врёшь? Я никогда не храплю!

— Ну не знаю, — пожал плечами Щупин. — Видимо, воздух чистый, климат другой. Сон крепкий. Вот и захрапела.

— Не мели ерунды, — прошипела Полина и ткнула пальцем в дверной проем. — И вообще, выйди. Мне надо встать и одеться.

Она перетянула на себя побольше одеяла и завернулась в него, как в кокон. Щупин развернулся и вышел. Полина посмотрела ему вслед, поморщилась и тихо проговорила:

— Дебил.

В дверном проёме тут же показалась его голова.

— Я всё слышал. Это у вас семейное? Оскорблять меня?

— Да это я не тебе, — Полина натянула улыбку, не слишком убедительную. — Это, вон, петух меня разбудил. Слышишь, кукарекает? Как дебил неумный.

И, будто в подтверждение её слов, из-за окна снова грянуло «кукареку».

Утром я проснулся с головной болью, а во рту было такое ощущение, будто кошки нагадили и забыли даже прикопать. Вчера мы с Седым вспоминали былое, и одним шкаликом дело, конечно, не ограничилось. Сначала было то тихое летнее кафе с пельменями и салом с горчицей, потом мы переместились в какой-то гриль-бар на соседней улице. А потом…

Я потёр виски, сел на кровати. В голове всплыл кадр: мы с Седым стоим на сцене уже в караоке и орём «Рюмку водки», причём Седой дирижирует микрофоном, а зал свистит, и непонятно, от восторга или чтобы мы поскорее заткнулись.

А потом Паровозов выцепил откуда-то двух девиц, притащил за наш столик, и вот уже он наливает, курлычет с ними, а мне подмигивает: мол, одна твоя, не благодари. Та, которая предназначалась мне, была не то чтобы молодка, но отрихтована по-богатому. Губы, грудь, попа, где надо — всё надуто, где не надо — всё убрано, то ли фитнесом, то ли подтяжками, а кожа чуть подкопчённая солярием до золотистого оттенка. На вопрос, как её зовут, она ответила: «Это неважно, завтра я буду жалеть, а сегодня называй меня Снежная Королева». Ну, чтоб не городить каждый раз всё многочестие, я просто называл её Снежная. Хотя почему загорелая женщина выбрала себе такое прозвище, у меня в голове не укладывалось. Ну да и вправду, неважно.

— В общем, вечер вчера удался, — сказал я вслух и потянулся к бутылке минералки на тумбочке.

— И ночь тоже была неплохая, — раздался голос за моей спиной.

Я вздрогнул, минералка выплеснулась на одеяло. Повернулся. На кровати лежала та самая подкопчённая Снежная. Прикрывшись одеялом в стратегически важных местах, обнажённая Королева смотрела на меня с ленивой кошачьей улыбкой.

— О. Привет. А ты как здесь?

— Ты что, ничего не помнишь? — обиженно надулась она. — Я даже имя тебе своё вчера настоящее сказала.

— Да? — почесал я всклокоченную голову. — Нам вчера было так хорошо и весело, что имена значения не имели.

— Моё имя точно имеет значение. Ты даже удивился и не поверил мне. Мне пришлось фотки тебе показывать.

— Какие фотки?

— Пф-ф. Больше не покажу.

— Ну ладно, тогда до встречи, — махнул я рукой. — Тебе, наверное, пора.

Она снова фыркнула, откинула одеяло, оголив великолепные прелести, встала и наклонилась в поисках белья. Не нашла, плюнула и натянула джинсы и блузку прямо так, на голое тело. Застегнулась, щёлкнула сумочкой.

— Ну, если что найду, курьером отправлю, — сказал я. — Дорогое, наверное.

— Не вздумай, — отрезала она. — Подставишь меня.

— Почему это?

— Ты же знаешь, кто я на самом деле. Или придуриваешься?

— Да, конечно, — согласился я с ней.

Лишь бы побыстрее спровадить. Нет, я ни о чём не жалел, но пора было на работу. Тем более что на часах уже десять, рабочий день давно начался, и где-то в кабинете явно уже мерит шагами паркет и поминает мое имя всуе Абрамов.

— Дверь захлопни! — крикнул я и ушёл в ванную, пока та возилась с босоножками и шипела мне в спину что-то про нынешних джентльменов.

Душ прочистил мозги и освежил тело. Я вернулся в комнату, растёрся полотенцем, выпил ещё стакан минералки. Потом разбил три яйца на сковородку и зажарил их так, чтобы белок схватился, а желток остался чуть жидким. Отрезал шмат колбасы, шлёпнул на хлеб, получился бутерброд-переросток. Красота! Заварил зелёный чай, от кофе отказался, потому что сосуды после вчерашних возлияний и так сужены, что попка у муравья.

Телефон надрывался на тумбочке, звенел и вибрировал, и, казалось, даже подпрыгивал, пытаясь привлечь моё внимание. Я взял, посмотрел на экран. Высветилось «ШеФ». Зашёл в пропущенные. Десять штук. Я сделал вдох поглубже и принял звонок.

— Алло, — ответил я.

— Мороз! Твою мать, ты где потерялся? Я тебе звоню-звоню! — громыхал в трубку генерал.

Я поморщился и отвёл телефон подальше от уха. Голова будто бы взорвалась и теперь гудела на одной ноте.

— Скоро буду. А что случилось?

— Что случилось? Что случилось? У нас новое убийство! Вернее, пока не убийство, тела нет, но… короче, пропала одна очень интересная женщина. И угадай кто!

— Ну, — задумался я, прожёвывая бутерброд, — фамилия, наверное, на «а» заканчивается. Хотя это не точно.

— Гениально! — саркастически воскликнул шеф.

— Угу… Мало вводных. И с какого… я должен угадывать?

— Потому что это Алла Гордеева! Знакома тебе её фамилия?

— Ёшкин пень, — вырвалось у меня. — Это же адвокат. Которая как госзащитник была приставлена к Маэстро, пока его судили.

— Вот-вот, — подтвердил генерал. — Короче, тут уже телефон её пробили. Последний раз он выходил в сеть в ноль часов семнадцать минут. И сейчас недоступен.

— Семнадцать? — переспросил я, и бутерброд буквально встал поперёк горла.

— Ну да. А что, это важно?

— Пока не знаю. Ладно, скоро буду.

— Знаю я твоё «скоро». Вон, даже через трубку перегаром несёт. Тьфу ты, работнички.

— Я не пил, чесслово. Просто проспал. Не привык еще на работу ходить.

— Не лечи мне, Мороз! Я с утра Седому звонил, узнавал по Гордеевой, а он недоступен. Все говорят, на оперативном совещании, а на каком, никто толком сказать не может. Думаю, дай тебе позвоню. Ну, а раз вы оба… Да знаю я ваши оперативные совещания. Видели вас вчера в караоке. Развели бардак. В общем, так… премии тебе по кварталу не будет.

Ну, я знал: если генерал ворчит, значит, всё идёт своим чередом. Единственное, что его успокаивает, это когда я включаюсь в дело и начинаю работать.

— Как же без премии-то, — нарочито печально вздохнул я. — Без премии я не могу. Хоть увольняйся.

— Я тебе уволюсь! Я тебе уволюсь! — испуганно воскликнул генерал. — Будет тебе премия, но чтоб через полчаса был на работе! Не через сорок минут, а через полчаса!

— Я уже на работе, Сергей Сергеевич. Кубатурю тут по-новому делу. Думу думаю.

— Ай, всё, хватит. Давай, жду!

Я отключился. Допил чай, сунул пистолет в кобуру, натянул куртку. Семнадцать минут. Опять семнадцать. Число Маэстро всплывало снова.

За руль мотоцикла я сегодня не сел. В башке ещё гулял вчерашний карнавал, и доверять себе на двух колёсах в таком состоянии мог только человек, которому жить надоело. А мне пока не надоело. Даже наоборот. Вернувшись в работу, я стал ощущать себя гораздо живее.

Прогулялся пешком до метро, в вагоне подремал, привалившись к поручню, потом от станции — снова ногами прямо до управления. Утренний воздух чуть продул черепушку, но голова всё равно гудела, как трансформаторная будка. Ничего, дойду — отпустит. Или не отпустит. Тогда литр воды, аспирин и божья помощь.

На парковке у крыльца стоял чёрный «Мерседес» представительского класса. Тонировка наглушняк, бока отполированы так, что издалека было видно, как в них отражаются облака. Номера незнакомые, но блатные. Три семерки. Я уже поднялся на первую ступеньку крыльца, когда за спиной раздалось:

— Илья Фёдорович, можно вас на секунду?

Я обернулся. Из «Мерседеса» вылез мужик представительного вида, примерно моего возраста, может, чуть старше. В подбородке угловатая твёрдость, в глазах сквозит ум, но брюшко уже свисает над ремнём, да и седины куда больше, чем тёмных волос. Лицо морщинами посечено, будто жизнь его потоптала, прежде чем усадить в кожаное кресло. Хотя по костюму, по манере держаться и по тачке видно — нуждой тут давно не пахнет. Да и не пахло, наверное, никогда.

— Что вы хотели? — спросил я, решив не спускаться обратно.

— Вы меня не узнали? — поинтересовался мужчина с лёгким удивлением. Привык, видать, что все узнают.

— А я должен знать каждого, кто меня окликает на парковке?

— Моё имя Алексей Робертович Конев. Странно, что вы не видели меня по телевидению. По местному ТВ я довольно часто выступаю.

— А, так это целый замгубернатора ко мне приехал, — протянул я. — Ну надо же. Прямо с утра и праздник.

Конев улыбнулся — только слегка, как политик. Он эту улыбку, наверное, каждое утро перед зеркалом репетировал.

— Давайте обойдёмся без громких слов. Я пришёл к вам с миром. Нужно поговорить.

— С миром? — я всё-таки сошел со ступеньки и подошёл к машине. — А у нас что, война была? Я что-то не в курсе. Пропустил, видимо.

— Ну, может, и не у нас. Но в одном инциденте принимал участие мой сын.

— Не понимаю, о чём вы.

— Ну вы же знаете, — он, не откладывая, достал телефон и показал мне экран.

На видео я собственной персоной палю по колёсам кабриолета. Ракурс с камеры наблюдения, качество паршивое, зернистое. Я досмотрел до конца. Даже с интересом, ведь со стороны-то я себя редко вижу.

— Интересное кино, — сказал я. — Ну и при чём здесь я?

— Давайте обойдёмся без лукавства, Илья Фёдорович. Мы оба прекрасно знаем, что это вы. Но я всё-таки к вам не со скандалом, а с разговором. Давайте поговорим.

— Ну так говорите.

— Не здесь. Давайте отъедем в более тихое, нормальное место.

— Да мне на работу надо, Алексей Робертович, — я кивнул на здание за спиной. — Я и так опаздываю, шеф уже, наверное, три раза вспотел. Если что — звоните, записывайтесь на приём.

— С Сергеем Сергеевичем я уже всё уладил, — спокойно сказал Конев.

И махнул рукой в сторону распахнутого окна на втором этаже. Я посмотрел туда. В проеме, как в рамке портрета, маячила грузная фигура Абрамова. Как медведь на балконе.

— Сергей Сергеевич! — крикнул ему Конев. — Мы тут с вашим подчинённым! Я ненадолго его украду!

Абрамов кивнул, махнул рукой — мол, забирай, не жалко — и скрылся в глубине кабинета. Вот так, значит. Уже и с генералом перетёр, и добро получил. Оперативненько.

— Ну что ж, — сказал я. — Поехали в ваше тихое место.

Машина выехала из центра и пошла к окраине. За окном сначала мелькали многоэтажки, потом частный сектор с деревянными заборами и спутниковыми тарелками на каждой крыше, потом густая зелень пригорода, и наконец по обе стороны дороги выросли кованые заборы и черепичные крыши элитного коттеджного посёлка. Домики стояли, прямо скажем, не деревенские. Тут даже воздух пах иначе — стрижеными газонами и деньгами.

— Мы что, на отдых едем? — спросил я.

— Если вы не возражаете, — улыбнулся Конев, — посетим моё скромное жилище.

— О как. А я думал, переговорим где-нибудь в кафе.

— Не доверяю я общественным местам, Илья Фёдорович, — ответил замгубернатора и чуть развёл руками. — Издержки положения.

Скромное жилище оказалось трёхэтажным особняком на берегу реки. Забор из жёлтого кирпича, трёхметровые столбы, кованая решётка ворот между ними, камеры на каждом углу. За забором угадывались разве что верхушки стриженых туй и край медной крыши, поблёскивавшей на солнце.

— Ну да, — хмыкнул я. — Это, пожалуй, лучше, чем кафе.

Ворота бесшумно откатились вбок на хорошей, явно импортной автоматике. У створки стоял коротко стриженный охранник в штатском с рацией в ухе. Глазами он меня успел просканировать с головы до ног, пока я выходил из машины, когда та остановилась на площадке из тёмного полированного камня.

Перед домом расстилалась ухоженная лужайка с альпийской горкой, за ней поблёскивал бирюзой бассейн, где-то сбоку журчал декоративный водопадик, стекая по замшелым валунам в маленький прудик. Всё чистенько, вылизано до стерильности и абсолютно безжизненно. Как в глянцевом каталоге загородной недвижимости.

Мы поднялись по широким гранитным ступеням к входу. Тяжёлая дубовая дверь открылась сама, видно, кто-то изнутри следил за нами по камере. Дом внутри был отделан в английском стиле — тёмное дерево по стенам, латунные дверные ручки, охотничьи гравюры в массивных рамах, под ногами паркет-ёлочка, и один он, наверное, стоил больше, чем весь мой деревенский дом вместе с Манькой и колодцем.

Конев провёл меня через холл прямиком в каминный зал. Камин не горел, лето всё-таки, но каменная кладка из серого песчаника выглядела внушительно, так что я не сомневался, что конструкция рабочая. На каминной полке стояли бронзовые часы и пара семейных фотографий в серебряных рамках. Над камином висела оленья голова с ветвистыми рогами.

Охранник вошёл следом за нами и встал у двери, сложив руки перед собой. Конев на него даже не оглянулся. Привык. Этот парень при нём явно не швейцар с ворот, а кто-то поближе к телу. Начальник охраны, может, личный телохранитель. Конев его давно перестал замечать, как собственную тень.

Мне, в принципе, было без разницы. Хоть полк с собой води.

— Устраивайтесь, Илья Фёдорович, — Конев плюхнулся на широкий кожаный диван перед низким столом и обвёл рукой зал. — Чувствуйте себя как дома.

— Ну, мой дом немножко поскромнее, — сказал я и сел напротив.

Поживиться там было чем. На столе красовалась мясная нарезка трёх сортов, розовая сёмга на деревянной доске, сыр с голубой плесенью, крупные оливки, гроздь винограда, какие-то крохотные тарталетки с паштетом и ещё что-то, чему я даже названия не знал, но выглядело очень даже съедобно, а для дня сегодняшнего особенно. Рядом стоял запотевший графин с домашним морсом, бутылка минералки и пузатая бутылка коньяка, явно не из супермаркета. А при ней два широких коньячных бокала, которые полагается греть ладонью и нюхать, прежде чем оттуда пить. Я к таким бокалам всегда относился с подозрением, потому что так и не научился всё это проделывать так, чтоб не чувствовать себя дураком. Мне бы стопку и огурец, а тут церемонии.

— Ну что, Илья Фёдорович, угощайтесь, — Конев разлил коньяк по бокалам и откинулся на спинку дивана.

— Давайте сразу к делу, — сказал я, не притрагиваясь к бокалу. — Я не привык трапезничать там, где у меня недопонимание. Сначала узнаю цель нашей встречи, а потом уже видно будет.

Конев кивнул, будто именно этого и ждал.

— Кирилл! Сынок, пойди сюда! — крикнул он в сторону двери.

В каминный зал вошёл мажорчик. Тот самый, которому я прострелил колёса на кабриолете. Я его сразу узнал, хотя видел тогда мельком. Дизайнерская футболка в модных порезах, золотые висюльки на шее, татуировка, ползущая от шеи на щёку. В прошлый раз, кажется, она заканчивалась под ухом, а теперь доросла почти до скулы. Видать, мастер не дремлет.

Шёл он будто на шарнирах, покачиваясь, как Макгрегор перед боем. Только у Макгрегора за этой походкой стоял левый хук, а тут — расслабон на папашины деньги.

Конев-старший на всю эту клоунаду даже глазом не повёл. Видно, привык, и это у них считалось нормой.

— Вот, — сказал Конев, обращаясь ко мне. — У вас было недопонимание с моим сыном, с Кирюшей. Я человек не злопамятный. Вы сейчас просто извинитесь перед ним, и мы всё забудем. Никаких претензий, никаких заявлений. Чистая страница.

— А, так просто, что ли? — хмыкнул я.

— Ну да, — улыбался Конев. — Только скажите это искренне. И вслух.

— Да, и можно я на телефон сниму, как он извиняется? — встрял Кирюша и уже потянулся за мобильником.

— Ну, это уже у Ильи Фёдоровича надо спросить, — повернулся ко мне Конев. — Вы ведь не против?

— Конечно, не против, — сказал я. — Пусть снимает. Иди ближе, малой.

Я поманил его пальцем. Мажорчик ухмыльнулся, включил камеру, подошёл на пару шагов, потом обернулся к двери и заорал:

— Эй, мама-Вероника! Иди сюда, смотри, что сейчас будет!

— Не называй её мамой, — недовольно проговорил Конев-старший. — Она тебе мачеха, ненамного тебя старше.

Но Вероника уже появилась в каминном зале. Вошла, встала у дверного проёма и застыла, вытаращившись на меня.

— Здравствуйте, — сказал я ей. — Вы тоже пришли посмотреть?

Она же только молчала. Таращилась и молчала. Это была та самая Снежная Королева. Подкопчённая и великолепная, только сейчас больше похожа на Снежную — потому что перепугана до полуобморока. На ней был приталенный батник, застёгнутый под самое горлышко, и я прекрасно понимал, почему. Там, под воротником, красовался мой вчерашний засос.

— Ну, я жду, — кривлялся мажорчик, наставив на меня камеру. — Давай, дядя, извиняйся. Красиво, на камеру, чтоб мне потом выложить.

— Прости меня, Киря, — сказал я.

— О, пошло! — обрадовался тот.

— Прости меня за то, что я сейчас сделаю.

— Чего? — опешил мажорчик.

Я схватил его за загривок и с силой шмякнул мордой об стол. Прямо в тарелку с салатом.

Бам!

Помидорчики брызнули на пол, огурчики разлетелись в стороны, телефон выскочил из его руки и заскользил по паркету. Кирюша мычал, вдавленный рожей в «ботву», а ко мне уже кинулся бык-охранник от двери.

Евгения отдыхала после ночной смены. В качестве дежурного судмедэксперта ей пришлось выезжать ночью на два трупа, оба в итоге оказались не криминальные. Один допился до остановки сердца, второй вылетел на велосипеде под грузовик, потому что ехал, не глядя по сторонам. Но криминал там или нет, а ночка выдалась тяжёлая, и сейчас, дома, проспала она почти до обеда.

Да и проснулась не так чтобы бодрой. Встала, добрела до кухни, совершенно механически бросила в стакан шипучую таблетку аспирина и стояла, будто пьяная, глядя, как та шипит и крутится, распадаясь белёсой мутью. С каждым годом ночные дежурства давались всё тяжелее. Особенно в последнее время, когда голова забита не работой, а тем, правильно ли вообще было так делать. И она всё время об этом думала. Одна часть сознания говорила — ты всё сделала правильно. Вторая молчала, но с такими субтитрами, что от этого молчания было ещё более тошно, чем от любых слов. Потому что вторая часть знала, что это предательство.

Женя закуталась в махровый халат, хотя в квартире было тепло. Будто хотела отгородиться от всего мира хоть чем-нибудь. Налила себе чашку горячего чая из заварника, плюхнулась на диван перед телевизором и ткнула пультом в сторону экрана.

Шёл её привычный сериал, про который даже нельзя сказать, что он любимый. Бесконечная мыльная штуковина на несколько лет. Сюжет можно пересказать за полминуты, а в остальном героини завтракают, обедают, ужинают, обсуждают мужей, подруг, соседок, начальников, опять мужей, потом пьют чай, потом вино, потом снова обсуждают мужей. Между делом кто-нибудь заболевает, кто-нибудь уходит, кто-нибудь возвращается, и все друг другу по десять раз пересказывают то, что зритель и так видел в прошлой серии. Женя знала, что это мусор. Но мусор такой гладкий, убаюкивающий. Под него можно было не думать.

На экране как раз наступила кульминация. Антонина Петровна узнала, что её муж Пётр Вениаминович тайно посещал платную клинику. По лицу Антонины Петровны поплыла гамма переживаний, камера наехала крупным планом, заиграла тревожная музыка, и Женя даже подалась вперёд, потому что в кои-то веки ей стало интересно, зачем Пётр Вениаминович туда ходил, хотя она могла с хорошим процентом вероятности угадать: в следующей серии окажется, что он просто лечил зуб.

Дзинь!

Дверной звонок ударил по ушам пронзительно и мерзко. Женя вздрогнула и расплескала чай на халат. Она не привыкла, что кто-то вообще звонит в этот звонок. К ней давно никто не ходил. Вот только в последнее время Мороз. Но тот никогда не пользовался звонком. Он тихо стучал своим фирменным стуком — три коротких, один длинный. Сразу давал понять, что это он.

Женя как-то спросила, почему он так стучит, можно же просто позвонить. Мороз пожал плечами и сказал: привычка. Чтобы быстро отличить своего и чужого.

Хотя какие тут чужие? Какие тут свои… Никого у неё нет.

Женя вздохнула, поставила чашку на столик и пошла открывать. Интересно, кто бы это мог быть. Утюги давно не носят на продажу по квартирам, иеговых запретили, а управдомиха к ней не хаживала с тех пор, как Женя отказалась скидываться на клумбу перед подъездом. Один фиг эту клумбу удобряли собачки со всех окрестных домов, и ничего путного там не вырастало.

Она щёлкнула замком и распахнула дверь.

На пороге стоял Маэстро.

— Ну, здравствуй, сестрёнка, — тихо проговорил он и шагнул внутрь.

Женя отступила на полшага. В горле пересохло, а внутри уже стало холодно.

— Ты, — выдохнула она.

— Не обнимешь меня? — он распростёр перед ней руки и улыбнулся.

— Ты не должен был ко мне приходить, — поджав губы, процедила Женя. — Мы договаривались.

Маэстро не ответил. Он плотно захлопнул за собой дверь, щёлкнул замком и только потом повернулся к ней. Улыбка у него была тёплая, вот только Женю от неё передёрнуло даже сильнее, чем если бы он просто злился.

— Ну как же я мог тебя не навестить, не отблагодарить? Ты ведь помогла мне бежать. Наняла людей, чтобы выкопали яму в нужном месте, в нужное время. Всё рассчитала, всё продумала. Умница.

— Мы договаривались, — настойчиво повторила Женя. — Я помогаю тебе, а ты исчезаешь. Навсегда. Далеко, так, чтобы тебя и видно не было. Это была моя часть уговора. А твоя…

— Я выполняю свою часть, — ухмыльнулся Маэстро. — Просто не сразу. Уеду, я уеду… Скоро… Ну что, сестрёнка, даже чаем не напоишь?

Женя помолчала, стиснув зубы так, что заныли скулы. Потом кивнула.

— Ладно. Проходи.

Он прошёл на кухню и сел за стол по-хозяйски, будто бывал здесь каждый день. Положил руки на столешницу, огляделся, вдруг чуть повёл носом, принюхиваясь. Женя поставила чайник, достала из шкафчика вторую чашку и, пока вода грелась, поглядывала то на него, то на свой телефон, лежавший на столешнице гарнитура. Один звонок. Один звонок Морозу, и всё закончится. Маэстро перехватил её взгляд.

— Даже не вздумай, — хмыкнул он, кивнув на телефон. — Это будет наша с тобой тайна. Ты никому не сообщишь. Иначе все будут считать тебя предательницей. Преступницей, — он помолчал, потом продолжил, растянув слово: — Соучастницей побега серийного убийцы. Ты же этого не хочешь?

Женя стиснула зубы и промолчала. Чайник щёлкнул, она разлила кипяток по чашкам, бросила пакетики и села напротив. Руки чуть дрожали, и она спрятала их под стол, чтобы он не видел.

— Ты всё сделала правильно, — сказал Маэстро и обхватил горяченную чашку ладонями, будто совсем не чувствовал боли.

— Но ты убил, — тихо сказала Женя. — А должен был уехать. Мы так договаривались.

— Я уеду. Как только закончу то, что хотел сделать все эти пять лет.

— Что? — она поднялась, держа за ручку горячий чайник.

Маэстро же спокойно отклонился. Он и не от такого уворачивался.

— Увидишь. Но обещаю, тебя лично это не коснётся.

— Меня всё касается! — зашипела Женя. — Я из-за тебя какую ночь не сплю. Я Морозу в глаза вру. Каждый день. Понимаешь ты это? Каждый божий день смотрю на него и вру. А он мне верит. Он мне доверяет. И от этого ещё хуже.

Маэстро посмотрел на неё. Улыбка сползла, и на секунду из-под неё проглянуло что-то давящее. Тоска, может быть или скрытая зависть. Да, он тоже хотел бы, чтобы ему кто-нибудь так доверял. Но этого у него никогда не будет, и он это знал.

— Мороз, — повторил он. — Всё у тебя Мороз. И раньше был Мороз, и теперь Мороз. Я для тебя всегда был на вторых ролях, сестрёнка. Даже когда мы детьми были.

— Ты мне как брат был, — сказала Женя. — Но ты так изменился. Уж слишком…

— Как брат, — кивнул он. — Непутевый брат. Я так и останусь тем, кого стыдятся, кого навещают тайком и при друзьях делают вид, что вообще не знают.

Женя молчала. Крыть было нечем. Он говорил правду, и оба это понимали.

— А вот ты мне как родная… — продолжил Маэстро, и голос его стал тише. — Каждое лето мы с тобой вместе у бабки Зины проводили, в деревне. Рыбу удили, по крышам лазили, яблоки у соседей таскали. А потом и вовсе твоя бабушка меня приютила, когда моя мамаша в очередной раз меня куском шланга отходила. Но я и до этого у вас укрывался, жил по нескольку дней, пока у неё запой не кончится. Помнишь?

— Помню, — сказала Женя. Голос у неё сел. — А что у тебя на плече?

Маэстро задрал футболку. На плече краснели свежие круглые ожоги, аккуратные, один к одному.

— Кто это сделал? — спросила Женя, хотя уже догадывалась.

— Так поступала моя мать, — улыбнулся Маэстро. — Когда я плохо себя вёл, она прижигала мне окурок к плечу. Помнишь, ты мазала мне зелёнкой потом? А я скулил и дёргался, а ты всё говорила: «терпи, казак, атаманом будешь».

— Но это явно сейчас не она сделала. Это ты сам.

Маэстро опустил футболку и отхлебнул чаю.

— Дань уважения ей, — сказал он. — Мать всё-таки.

— Не ври, — сказала Женя. — Ты её ненавидишь.

— Ну, и ненавижу, и люблю. Одно другому не мешает. У нас в семье вообще с этим было просто. Мать лупит — значит, любит. Прижигает — значит, воспитывает.

Маэстро замолчал. Уткнул взгляд в чашку, будто там можно было что-то высмотреть, будто на дне плавало что-то интересное. Потом проговорил без выражения:

— Честно говоря, если бы она была жива, я бы её убил. И делал бы это долго и очень мучительно. Для нее.

От этих слов и будничного ровного тона внутри у Жени всё оборвалось, на кухне повисла тишина. Из телевизора в комнате доносился приглушённый голос Антонины Петровны, за окном чирикали воробьи. Обычный день, обычный мир, а за кухонным столом у неё при этом сидел серийный убийца и спокойно рассуждал о том, как именно лишил бы жизни собственную мать.

— Надеюсь, меня ты не убьёшь, — сказала Женя и посмотрела ему прямо в глаза.

— Ну что ты, сестрёнка, — Маэстро улыбнулся и накрыл её руку своей. Ладонь у него была сухая и холодная. — Ты единственный человек на этой земле, которого я не трону. Никогда. Если будешь себя правильно вести. Ты же хорошая девочка? Да?..

Женя не убрала руку. Хотела, но не убрала. Потому что жалость оказалась сильнее страха и отвращения. Она эту жалость в себе кормила всю жизнь, с тех самых пор, когда тощий мальчишка с ожогами на худых плечах прибегал к ним через огороды и прятался за печкой, пока его мамаша буянила через три дома. И именно эта жалость привела Женю туда, где она сейчас сидела — за один стол с серийным убийцей, которого она сама же и выпустила на свободу. Но выпустила она его не из жалости. У нее был другой мотив.

Она и сейчас считала, что поступила правильно. Но это была ее тайна. Только ее тайна и ничья больше.

Маэстро допил чай, аккуратно поставил чашку, встал.

— Спасибо за чай, сестрёнка. Больше не приду. Обещаю.

— Ты уже один раз обещал, — почти неслышно дрогнувшим голосом сказала Женя ему в спину.

Он остановился в дверях, обернулся.

— В этот раз по-настоящему.

Дверь закрылась. Щёлкнул замок. Глухие и размеренные шаги на лестнице затихли где-то внизу, и снова стало тихо. Только Антонина Петровна из телевизора бубнила про мужа и его странный визит в клинику.

Женя сидела за столом и смотрела на чашку, из которой пил ее друг детства. На кромке остался едва заметный отпечаток губ.

Она взяла чашку, подержала в руках. Потом встала, подошла к раковине и долго мыла её под горячей водой, оттирая жесткой стороной губки. Тёрла и тёрла, хотя чашка давно была чистой. Карпова просто не могла остановиться.

Охранник, что бросился ко мне, был в пиджаке, а под ним угадывалась наплечная кобура. Но он даже не потянулся к ней, потому что был уверен, что справится со мной одной левой.

Верил в себя, и неудивительно. Он был выше меня на голову, шире в плечах на полкорпуса и моложе лет на десять-пятнадцать. А покатый лоб казался пуленепробиваемым. Этакий танк на двух ногах.

Только против танка у партизана всегда найдется граната.

Он ещё не успел добежать, когда я схватил со стола коньячную бутылку и швырнул в него. Нет, я не метил в голову — попасть сложно, да и рискованно, тяжёлая бутылка может проломить черепушку, а убивать охранника только лишь за то, что он делает свою работу, в мои планы не входило. Я метнул пониже, в грудину.

Бутылка глухо ухнула, врезавшись ему под горло, в район второго ребра. Послышался хруст, и отнюдь не бутылки. Шансов увернуться у охранника не было, а к силе удара приплюсовалось то, что он сам нёсся навстречу, как паровоз. Остановиться и побороть инерцию уже не мог. Я же лишь отступил вбок, выставил ногу — он споткнулся и, нелепо выбросив вперёд руки, грохнулся на паркет. Попытался подняться, застонал и схватился за грудь. Лицо у него налилось пунцом.

Что удивительно, бутылка упала рядом и не разбилась. Дорогой коньяк, в хорошей таре продают.

Кирюша, наконец, вырвался из моего захвата и из объятий салатницы, отскочил в сторону, размазывая по роже огурцы и кровь. Нос у него распух и смотрел набок.

— Отец! — взвизгнул он. — Зови охрану! Он мне нос сломал!

Я наклонился к лежащему охраннику, вытащил у него из наплечной кобуры пистолет, проверил магазин — полный, и передёрнул затвор.

— Я бы на вашем месте не горячился, — спокойно проговорил я, обводя стволом каминный зал. — А то я нервный, знаете ли. Могу психануть. Могу и выстрелить. И кто-нибудь обязательно пострадает. А тут ещё и женщины. Не хотелось бы при них доводить до греха…

Я кивнул на Веронику, которая вжалась в дверной косяк и прикрывала рот ладонью. Побледнела так, что загар из солярия стал казаться гримом.

— Я… я это так не оставлю, — задыхаясь, прохрипел Конев-старший. Он побагровел, жилы на шее вздулись, пальцы вцепились в подлокотник дивана так, что побелели костяшки. — Ты… Я тебя уничтожу. Погоны тебя не спасут. Я достану тебя, слышишь? Достану!

— Отлично, — сказал я и показал ему телефон.

Никто даже не заметил, как я достал смартфон, включил камеру и всё записал. С самого начала. С того момента, как его сынок наставил на меня свой мобильник. А сейчас я нажал на воспроизведение и показал им ролик от первого кадра до последнего. Закончился он на фразе «погоны тебя не спасут».

— А теперь, внимание, вопрос, граждане коррупционеры, — сказал я, убирая телефон в карман. — Если этот ролик попадёт в сеть, как думаешь, Алексей Робертович, долго ты просидишь в своём кресле? Сможешь ей и дальше оплачивать солярий и титьки? — кивнул я на Веронику. — А этому раздолбаю тачки и портаки?

— Удали, — просипел Конев-старший.

От потрясения, что кто-то здесь смел пользоваться его же методами, замгубернатора чуть ли не узлом завязало, так что громко говорить он уже не мог. Только сипел и хрипел, а левый глаз у него дёргался.

— Это будет храниться у меня. И не только у меня, — я цокнул языком. — Чтобы никто из вас не наделал глупостей. В общем, так. Я с вашим сыночком разобрался. Извинился, так сказать. По-своему, конечно, но уж как умею. Педагогика у меня такая, с физическим уклоном. А теперь поступим просто. Вы меня забыли, я вас забыл. Если кто-то про меня вспомнит — ролик окажется в сети. Независимо от того, виноваты вы в этом будете или или просто так получилось. Ясно?

Конев молчал. Сипел и молчал.

Я подошёл к столу, обвёл глазами побоище — перевёрнутая салатница, раздавленные тарталетки, лужа на полированном дереве, всё это великолепие теперь напоминало поле боя в ресторане после хорошей свадьбы. Среди всего этого безобразия нашёл нетронутую тарелку с маринованными огурчиками. Взял один, откусил, похрустел.

— М-м-м. А вкусно. Сама, что ли, солила? — кивнул я Веронике.

Та смотрела на меня уже без прежнего испуга. Видно, поняла, что выдавать её я не собираюсь. И в глазах у неё мелькнуло что-то вроде восхищения. Не сказать, что она сильно сочувствовала мажорчику с расквашенным носом или бычаре с поломанным ребром. Да и Конева, может, не особо жаловала. Жила с ним ради красивой жизни, а красивая жизнь — она как тот коньяк в пузатой бутылке: снаружи дорого, а внутри горчит.

Ну да мне без разницы. Чужая семья — потёмки, и лезть туда с фонариком я не собирался.

— Так, и распорядись там, чтобы водитель твой меня обратно отвёз, — сказал я Коневу, поигрывая пистолетом.

В этот момент в зал ворвались двое охранников. Здоровые стриженые лбы в одинаковых тёмных костюмах. Замерли на пороге, глядя то на меня, то на хозяина, то на коллегу, скорчившегося на полу. Стояли и не шевелились, ждали команды.

— Запись, Алёша. Запись, — повертел я телефоном перед Коневым. — Помни… Не надо глупостей.

— Пошли вон, — рявкнул на охранников Конев. — Вон, я сказал!

Те ещё секунду потоптались и как тупоголовые бычки непонимающе попятились обратно.

Я доел огурец, положил чужой пистолет на стол, подмигнул Веронике и вышел на улицу. У крыльца ждал «Мерседес», водитель сидел за рулём и старательно смотрел прямо перед собой. Я сел на заднее сиденье и хлопнул дверью.

— В управление, шеф, — сказал я. — И побыстрее, а то у меня начальство нервничает.

День, конечно, начался бодро, что и сказать. Сейчас ещё Абрамов будет блажить. Скорее всего, не таких переговоров он ожидал между своим подчинённым и заместителем губернатора.

— Звони своему врачу! — верещал Кирилл, зажимая нос обеими руками. Кровь текла между пальцев и капала на дизайнерскую футболку, смешиваясь с остатками салата. Зрелище было жалкое. — Пусть едет, у меня вся рожа теперь болит! Он мне нос сломал, слышишь?

— Заткнись! — рявкнул на него Конев-старший. Лицо у него побурело, и жила на виске пульсировала всё отчетливее. — Из-за тебя всё! Не можешь вести себя нормально, везде светишься, палишься, а я должен разгребать твоё дерьмо!

— Я твой сын, ты должен меня защищать! — возмутился Кирилл, и голос у него сорвался на визг.

— А я что делаю? Всё было, как ты заказывал — этот должен был прощения попросить. На хрена ты камеру включил? Контент ему! Может, он и попросил бы!

— Ага, попросил бы, как же. Видал, какой он бешеный? Отмороженный, сука!

— Иди с глаз долой!

— Да мне врача надо! Ты же не бросишь наследника без медпомощи! За это можно и в суд…

— Подорожник приложи.

Мажорчик ушёл, продолжая при этом что-то гнусаво выкрикивать и оставляя за собой дорожку из кровавых капель на паркете. К Коневу подошла Вероника, обняла его за плечи, прижалась грудью.

— Котик, ты разнервничался. Пошли, я тебя успокою.

— Отвали, — шикнул он на неё и стряхнул её руки. Вероника отшатнулась, но на лице у неё ничего не дрогнуло. Привыкла. Знала, когда лезть, а когда отступить.

Конев повернулся к охраннику, который сидел на полу, привалившись спиной к стене, и держался за грудь. Дышал неглубоко и осторожно — глубокий вдох отзывался нешуточной болью, это было видно по тому, как он морщился.

— А ты чего разлёгся? Вставай давай.

— Алексей Робертович, — простонал тот, кривясь. — Мне вот точно рентген нужен. Кажись, ребро он мне сломал.

— Ну, сделаем. Обеспечим, — ответил Конев, присаживаясь рядом с ним на корточки. Голос у него сразу стал другим, спокойнее и деловитее. С Ренатом он разговаривал иначе, чем с сыном и женой. Ренат был человеком нужным. — Ты как вообще? Жить будешь?

— До свадьбы заживёт, — слабо улыбнулся здоровяк.

— Ну вот и замечательно. В общем так, Ренат, ты как мой руководитель службы безопасности на больничный ходить не имеешь права.

— Да я что, я на перевязку съезжу и выйду.

— И выйдешь, выйдешь, — кивнул ему Конев. Помолчал, потёр подбородок. Потом добавил другим тоном: — Только вот что, Ренатик. Ты мне придумай, как нам этого Отмороженного приструнить.

— Ну а что с ним сделать? — Ренат осторожно ощупал себе рёбра, поморщился. — Подкараулить только. Рёбра пересчитать, зубы повыбивать. Но так, чтобы ни следов, ни ниточек. Он же комитетский. Там рыть и копать будут по полной программе.

— А вот чтоб не рыли и не копали, — проговорил Конев задумчиво и замолчал.

Потом глянул на Веронику, которая всё ещё топталась у двери, прислушиваясь.

— Цыц. Иди к себе. Не видишь, тут мужской разговор.

Та надула губы и ушла, простучав каблуками по коридору. Конев подождал, пока стихнут шаги и хлопнет дверь где-то наверху. Голос его сделался тихим, еле слышным. Он наклонился к Ренату и проговорил:

— Исчезнуть он должен. Понял? Ну-ка повтори.

— Ну, надо сделать так, чтобы он уехал. Подальше. И надолго.

Чиновник чуть поморщился, но не слишком выразительно, будто уже исчерпал весь запас эмоций на сегодняшний день.

— Дурак ты, Ренат, — Конев покачал головой. — Не уехал. А отъехал. В мир иной. Чтоб больше не всплывал. Ни с записями, ни с этими своими фокусами.

— Ну-у, я это и имел в виду, Алексей Робертович, — оскалился здоровяк. — Просто вслух не хотел говорить. Мало ли.

— Раз он не понимает по-хорошему, — Конев сузил глаза, и лицо у него стало совсем другим, — будет как в девяностые.

— Я извиняюсь, Алексей Робертович, — Ренат чуть приподнялся, опираясь на стену. — А этот Отмороженный, он ведь тоже из девяностых. Сам через всякое прошёл. Так вы…

Конев замолчал. По спине у него пробежал холодок. Виду не подал, но Ренат заметил, как у хозяина дрогнул кадык.

— Не каркай мне тут, — проворчал Конев. — Всё будет нормально. Делай, что сказано.

Он резко выпрямился, одёрнул пиджак, сделал несколько шагов по каминному залу, хрустя подошвами по осколкам тарелок и раздавленному винограду. Поднял с пола бутылку коньяка, сорвал с нее пробку и, запрокинув голову, глотнул прямо из горлышка.

Пил большими жадными глотками, не морщась, будто воду. Слышалось только бульканье, поблескивали янтарные перекаты пузырей в тёмном стекле. Конев выпил треть и поставил бутылку на стол. Рука у него подрагивала. Тонкая коньячная нитка потянулась из горлышка и капнула на скатерть.

Ренат смотрел на хозяина снизу вверх и молчал. Он давно работал на Конева и знал, что уж если Алексей Робертович пьёт коньяк из горла, значит, дело серьёзное. И кому-то скоро будет очень плохо.

К управлению я подъехал, когда время уже подползало к обеду. Водила Конева молча высадил меня у крыльца и тут же умчался, только его и видели. Боялся оглянуться даже. Ну и ладно, скатертью дорога.

А между тем у крыльца здания Следственного комитета творилось что-то неладное. Скопился народ — целая толпа, человек под сорок, и с каждой минутой прибывало. Было даже выставлено оцепление из сотрудников ППС, двое полицейских натягивали полосатую ленту, третий пытался оттеснить зевак подальше от входа. В кустах поодаль стояла скорая помощь с включёнными проблесковыми маячками, но медработнки курили рядом с машиной и никуда не торопились — значит, пока никого не убили. И в этот момент прямо у меня за спиной взревел мотор, и к парковке подкатила ярко-красная пожарная машина, здоровенный ЗИЛ.

Что за цирк? Какого чёрта здесь происходит?

Несколько человек в полицейской форме теснили зевак за ленту. Один попытался и меня остановить, краснолицый такой молодой сержант. Я ткнул ему удостоверением, даже не разворачивая корочки, тот понимающе кивнул и продолжил выпроваживать молодёжь с телефонами, которая яро снимала всё подряд.

Я выцепил из толпы взглядом знакомое лицо. Первой, на кого наткнулся, оказалась Светлана, навязанная мне психологиня. Она стояла чуть в стороне и молча наблюдала за происходящим, сложив руки на груди. А к ней по соседству уже улыбчиво втирался какой-то моложавый следачок при галстуке в лакированых ботиночках, чуть не зубами сверкал. Я, оценив ситуацию, живенько вклинился между ними, оттеснив его плечом. Тот недовольно вздохнул, но ничего не сказал и отвалил.

— Привет, — кивнул я Светлане. — Чего тут творится у нас?

— А не надо на работу опаздывать, — не сдержав ехидства, заметила она. — Тогда бы вы были в курсе.

— Давай уже на «ты». В одном кабинете ведь сидим. Неизвестно, как у нас дальше всё сложится, — тоже с подковыркой хмыкнул я.

— Это вы на что намекаете?

— Не «вы на что намекаете», а «ты», — поправил я. — И не намекаю. Просто факты выдаю.

— Ваши факты, то есть твои факты, меня не устраивают.

— Так что здесь случилось?

Она взглядом и чуть заметным движением подбородка повела в сторону крыльца.

— Видишь? Коробка стоит. Какой-то человек в капюшоне и тёмных очках выставил её тут с утра. Дежурный охранник засёк его по камерам, уже и выскочил, но тот убежал. Поэтому есть подозрение, что здание заминировали.

— О как, — хмыкнул я. — Заминировали? Коробкой на крыльце?

Я посмотрел на крыльцо. Там действительно что-то стояло — обычная картонная коробка, среднего размера, заклеенная скотчем. Ничего особенного, такие в любом «Озоне» тысячами отправляют. Вот только стояла она не у какого-нибудь магазина, а у входа в Следственный комитет.

— Ни фига это не бомба, — сказал я. — Бомбы так открыто никто не ставит. Их под скопление людей подкладывают или под несущую конструкцию.

— Ну, если ты такой смелый, подойди и открой, — прищурилась Светлана. — Пока всё равно ждем сапёров. Говорят, робот ещё должен подъехать. Взрывотехники из Росгвардии с оборудованием.

— Ну вот пока вы загораете, и посмотрим.

Я направился к крыльцу. Навстречу мне выскочил генерал Абрамов, потный и красный, как варёный рак.

— Ты куда? Мороз, стой!

— Проверить, что там.

— А если бомба? С ума сошёл?

— Да не бомба это, Сергей Сергеевич.

— Откуда знаешь? Нет, не пущу! — он схватил меня за рукав. — Себя не жалеешь, так людей посечёт. Вон их сколько тут, дебилов разных, собралось поглазеть. Назад!

В этот момент к парковке подкатила тёмно-зелёная служебная «Газель» с чёрными номерами. Задние двери распахнулись, двое росгвардейцев в бронежилетах и касках вытащили складные аппарели. И вот по ним как по сходням из машины аккуратно скатили низкий гусеничный аппарат — компактный сапёрный робот с многошарнирной рукой, захватом и камерой под защитным козырьком. Ещё один специалист, уже в тяжёлом взрывозащитном костюме, всё время держался рядом с роботом.

Оператор поставил на раскладной столик пульт с экраном, поднял антенну, проверил связь. На мониторе вспыхнула картинка с бортовой камеры. Робот коротко дёрнул манипулятором, провернул гусеницы на месте и тихо зажужжал электроприводами.

— Быстренько, ребята, проверьте там, — скомандовал майор в камуфляже.

Робот пошёл к крыльцу, негромко жужжа гусеницами по асфальту. У первой ступени он на секунду замер, поднял передние секции гусениц, зацепился за край и тяжело перевалился наверх. На последней ступеньке чуть буксанул, соскрёб резиной пыль с камня, потом выровнялся и подполз к коробке.

Оператор всё смотрел в экран пульта. Картинка с бортовой камеры дрожала от мелкой вибрации. Вот манипулятор поднялся, повернул камеру ближе к клапанам, прошёлся вдоль швов, скотча, потом по граням, по углам. — Внешних признаков ВУ не вижу, — сказал оператор. — Скотч целый. Проводов снаружи нет. Корпус не раздут.

Коробка и вправду с виду была обычная, картонная, без подтёков, целенькая, даже не мятая, и ничего из нее не торчало.

Робот отъехал на полметра, затем снова двинулся вперёд. На манипуляторе у него был закреплён небольшой датчик. Щуп медленно прошёл вдоль стыков, задержался у заклеенного угла, потом у нижнего клапана.

— Экспресс-проверка чистая, — доложил оператор. — По летучим компонентам реакции нет. Но это не гарантия.

— Рентген давай, — коротко приказал майор.

Второй росгвардеец подал из машины плоскую кассету и переносной рентгеновский блок. Робот захватил кассету манипулятором, странным движением, какого не сделал бы человек, зато аккуратно поставил её за коробкой, потом подвёл излучатель с другой стороны и замер. Людей ещё раз оттеснили за ленту. Оператор поднял руку.

— Снимок.

На экране пульта появилась мутная серо-белая картинка. Картонные стенки почти не читались. Внутри просматривался округлый плотный предмет, рядом несколько мелких вещей. Батарейного блока, проводки, детонатора, металлической начинки — ничего из этого не было видно.

Оператор увеличил изображение, провёл пальцем по экрану.

— По рентгену явных признаков взрывного устройства нет. Металлических элементов, похожих на поражающие, нет. Электроники не вижу.

— Тепло? — спросил майор.

Оператор переключил режим. На тепловизионной картинке коробка выглядела ровным пятном, чуть холоднее прогретого крыльца.

— Тепловых аномалий нет. Активной электроники по теплу не видно.

Абрамов, стоявший за спинами росгвардейцев, напряженно вытер шею платком. Я протяжно вздохнул — мне к этому времени уже поднадоело стоять здесь простым зрителем.

— Открываем?

Майор посмотрел на оператора.

— Дистанционно. Без рук.

Робот снова подполз к коробке — как мне казалось, чудовищно медленно. Манипулятор вытянулся, захват зажал край верхнего клапана. Картон хрустнул. Оператор чуть ослабил усилие, перехватил ближе к скотчу и медленно потянул. Лента потянулась белой полосой, потом с сухим треском оторвалась. Клапан приподнялся.

Камера на манипуляторе заглянула внутрь. Изображение пошло на экран пульта.

От увиденного оператору сплохело. Он побледнел, отшатнулся от экрана и сглотнул.

— Да что там? — воскликнул Абрамов, подошёл ближе и глянул на изображение. — Твою же мать!

В коробке лежала отрезанная человеческая голова. Женская, судя по длинным волосам, слипшимся от засохшей крови. Глаза были закрыты, губы чуть приоткрыты. На лбу красовался какой-то знак, нарисованный маркером или фломастером.

Рядом с головой в коробку были положены ещё какие-то вещи: старый глянцевый журнал и небольшая бронзовая статуэтка, небрежно завёрнутая в газету.

Толпа загудела, кто-то из зевак с телефоном успел подобраться ближе и снять экран планшета через плечо оператора. Абрамов рявкнул на полицейских, те бросились отгонять.

Может быть, я и не ожидал увидеть в коробке на крыльце Следственного комитета чью-то голову. Но вдруг заметил: меня не удивило содержимое коробки. Я уже понял, кто это сделал. И знал, что коробка предназначалась лично мне.

Спустя пару часов мы сидели в моём кабинете со Светланой и молча разглядывали то, что извлекли из коробки. Голову, само собой, увезли на экспертизу в бюро СМЭ, а вот вещи выложили на стол, на расстеленные в несколько слоёв газеты.

Статуэтка Фемиды, богини правосудия. Бронзовая, сантиметров двадцать в высоту, потемневшая от времени. Глаза завязаны лентой, в одной руке меч, в другой весы с двумя чашечками на тонких цепочках. Увесистая вещица. Я такие видел у старых прокуроров на полках, в девяностые ими награждали на юридических конференциях.

Глянцевый журнал «COOL», старый, конца девяностых, с помятой обложкой. Я такие видел, в каждом газетном киоске тогда такие продавались пачками — всегда писали что-то о музыке, фантастических сериальчиках, молодёжных субкультурах. Вот и у этого номера на обложке какая-то поп-группа, внутри интервью, хит-парады, сплетни. Чуть пожелтевшие хрусткие страницы пахли не книжной пылью, а будто бы старой краской.

И еще на столе была фотография. Свежераспечатанная на цветном принтере фотография головы из коробки. Это уже сделал криминалист. На снимке видно, что на лбу у неё маркером или фломастером — экспертиза ещё не определила, чем именно — был нарисован знак. Крест внутри сердца, сердце внутри розы, роза внутри круга.

Зазвонил телефон. Я снял трубку.

— Алло.

— Фёдорыч, — голос Седого был глуше обычного. — В общем, фейс этой головы мы пробили по всем базам. Нигде не числится. Но совпадение есть, только не по нашей картотеке, а по социальным сетям. Предположительно, это Чижова Ольга Геннадьевна, студентка филфака.

У меня похолодело в груди.

— Я, кстати, работал по ней, — продолжил Седой. — Твоя дочь заявляла о её пропаже. Заявление даже брать не хотели поначалу. Сейчас образцы отправили на ДНК-экспертизу, из общаги изъяли её личные вещи со следами биологического материала. Выделят ДНК, сравним. Но тут и без экспертизы ясно. Это подружка твоей дочери, Илюха.

— Сука, — вырвалось у меня.

— Адская тварь, — тихо согласился Седой. — Осторожнее, Илюха. Похоже, он вышел на охоту, и его цель…

— Сам знаю, кто его цель, — оборвал я. — Без твоих уточнений. Держи меня в курсе.

— Мои опера уже землю роют, но где тело, неизвестно. Медэксперт сказала, что трупные изменения незначительные. А пропала-то… Где-то в холоде её держали.

— Где же такой большой холодильник? — спросил я.

— В том-то и вопрос. Либо холодильник промышленный, либо он, прости господи, её на куски порубил, либо хранил только голову. Но зачем было подкидывать её прямо к нам в Следственный комитет, я так и не понял. Там ведь ещё вещички были в коробке.

— Да, вот сейчас у нас на столе лежат, — сказал я, оглядывая разложенные предметы.

— Ну давай, Илюха, думай. А мы тут по своим каналам пробиваем, ищем.

Я положил трубку и встал. Начал ходить взад-вперёд перед столом, руки за спиной, как делал всегда, когда в голове крутились и никак не могли зацепиться друг за друга шестерёнки.

— Итак, что мы имеем, — проговорил я вслух.

Светлана сидела за своим столом и молча смотрела на меня.

— Вот фотография, — она подвинула ко мне снимок. — Вот этот знак на лбу. Крест в сердце, сердце в розе, сам цветок в круге.

— Странная штуковина, — проговорил я.

— Это знак лютеранской церкви, — сказала Светлана. — «Роза Лютера». Старый символ, шестнадцатый век.

— Что? — я скептически вскинул бровь. — Да ну. Хочешь сказать, что тут какие-то сектанты замешаны?

— Нет. Лютеранство — это не секта, это христианская конфессия. Протестанты.

— Но при чём здесь Маэстро?

— А ты уверен, что это подарок от Маэстро?

— Конечно, чёрт возьми. А ещё я уверен, что эта посылка предназначалась именно мне. Только какого хрена здесь этот старый журнал?

Я взял журнал и стал листать. Пожелтевшие страницы, реклама жвачки «Турбо», гороскопы, какие-то конкурсы с призами. И вдруг на одной из страниц я наткнулся на статью. «Алла Пугачёва устроила скандал в прямом эфире: Примадонна разбила микрофон о стол и ушла со съёмок». Заголовок был жирно обведён маркером, тем же цветом, каким рисовали и знак на лбу.

— Странно, — сказала Светлана, заглядывая через моё плечо. — Зачем было посылать старый журнал с Пугачёвой?

— Да уж, странно, — я перелистнул страницу, потом вернулся обратно.

Глянул на статуэтку. Посмотрел на журнал. Потом на фотографию со знаком. И тут у меня в голове щёлкнуло.

— Блин, — сказал я. — Ничего странного. Я понял. Смотри.

Я взял статуэтку Фемиды и повертел в руках.

— Это богиня правосудия. Суд. Закон. Юриспруденция.

— Ну и что? — Светлана уставилась на меня. — Это-то ясно, но… Не понимаю.

— А кто у нас пропал? У нас пропала адвокатша. Алла Гордеева. Её зовут Алла. Так же, как Пугачёву. Статья про Аллу. Статуэтка Фемиды — символ правосудия, адвокат. Это намёк на неё. Он подсказывает, где её искать. И если мы успеем, то, может, ещё спасём.

— А знак на лбу? Лютеранский крест?

— Вот! — я хлопнул ладонью по столу. — Есть у нас в городе лютеранские церкви?

— Понятия не имею, — призналась Светлана. — Я вообще не местная.

— Я как-то по ним тоже не специалист.

Психологиня села за ноутбук и застучала по клавишам. Через полминуты повернула экран ко мне.

— Вот. Есть одна лютеранская кирха, девятнадцатого века постройки. Церковь Святого Павла. Сейчас на реконструкции, но деньги кончились, и реконструкцию заморозили. Получается, пока стоит заброшенная, службы ведь не идут.

— Ну точно, — сказал я. — Значит, Алла там.

— Или её труп, — тихо добавила Светлана.

— Сплюнь.

Я раскрыл сейф, достал пистолет и сунул в кобуру.

— Я с тобой, — сказала Светлана, вставая.

— Женщинам в такие места, где может быть расчленённый труп, лучше не соваться.

— Ну, вообще-то я помогла тебе разгадать этот ребус. Вдруг моя помощь ещё понадобится.

— Вообще-то… А ты вообще-то как? Не боишься? Если мы найдём там Аллу вот так вот — не совсем в потребном виде?

— Ну, головы же не испугалась, — хмыкнула Светлана и закинула дамскую сумочку через плечо.

Логично. Я взял служебную машину, но от водителя отказался, сел сам за руль. Светлана устроилась на пассажирском и молча пристегнулась. Мы поехали.

Старая часть города начиналась за площадью и уходила к реке узкими улочками с малоэтажной застройкой. Здесь было тихо, людей мало, машин ещё меньше. Деревья разрослись так, что кроны смыкались над дорогой зелёным тоннелем.

Кирха Святого Павла стояла на пригорке, в глубине квартала, за чугунной оградой. Строгое неоготическое здание из тёмного кирпича, с узкими стрельчатыми окнами и остроконечной колокольней, на вершине которой торчал простой железный крест, почерневший от времени. Естественно, ни куполов, ни позолоты тут видно не было, всё по-протестантски. Стены покрыты потёками сырости, кое-где кирпич выкрошился. Над входом сохранилась каменная арка с выбитой датой: 1876.

Территорию дополнительно огораживал временный забор из гнутого профлиста. Стройматериалов за забором не было, никаких кранов и лесов тоже — реконструкция, очевидно, заморозилась в самом начале, успели только раскурочить фасад и бросить.

Я заглушил машину и вышел.

— Обойдём, — сказал я Светлане.

Мы прошли вдоль забора, и через двадцать метров я нашёл то, что искал. Один лист профнастила отогнулся внизу, образуя щель, через которую мог пролезть человек.

— Ну что? Здесь подождёшь или со мной? — спросил я.

— Думаешь, я под заборами не лазила? — хмыкнула Светлана и ловко прошмыгнула в щель, подобрав юбку.

Довольно ловко для женщины на каблуках. У меня к ней даже появилось некое уважение. Вроде, мелочь, а что-то щёлкнуло внутри.

Мы обошли здание. Главный вход заперт на тяжёлый амбарный замок, ключа, понятное дело, нет.

— Странно, что такую махину никто не охраняет, — сказала Светлана.

— А чего тут воровать? Стройка — она и есть стройка. Даже материалов строительных не завезли.

— Тут всё совсем заброшено. Наверное, мы ошиблись.

— Нет. Смотри, — я показал на одно из боковых окон на первом этаже. — Видишь? Пыли тут нет. На подоконнике и на раме. Кто-то недавно тут лазил. И вот тут тоже.

Я подошёл и потянул раму. Окно в старом деревянном переплёте легко поддалось, оно не было заперто. Изнутри дохнуло сыростью, старым камнем. Запах запустения — у всех заброшенных зданий он одинаковый.

Я перемахнул через подоконник и подал руку Светлане. Она, несмотря на узкую юбку, ловко перебралась следом.

Внутри кирхи было сумрачно. Светлана включила фонарик на телефоне и обвела лучом пространство.

— Впечатляет, — тихо проговорила она.

Высокие стрельчатые своды уходили вверх и терялись в темноте. Кирпич стен не был оштукатурен, между рёбрами сводов темнели потёки сырости. Вместо икон — пустые ниши. Деревянные скамьи давно вынесли, остались только следы креплений на полу. В дальнем конце, где когда-то был алтарь, стоял голый каменный стол, на нём виднелась пыль и голубиный помёт. Тусклый дневной свет просачивался через разбитые верхние окна и лежал на каменных плитах пола косыми полосами.

И тут мы услышали звук. Бряцанье. Тихое и ритмичное, будто кто-то покачивался на цепи.

Я выхватил пистолет и обернулся к Светлане.

— Ты слышала?

— Звук оттуда, — она указала лучом фонарика на тёмный проём в боковой стене.

Я двинулся в том направлении, держа пистолет перед собой.

Коридор был узкий и тёмный. Под ногами хрустел мусор и осыпавшаяся штукатурка. Коридор вывел в боковую пристройку, бывший приходской зал.

Помещение было небольшое, но с таким же высоким сводчатым потолком. Голые стены, деревянное распятие на дальней стене и пустые оконные проёмы, забитые фанерой. Свет почти не проникал, и в этом полумраке было не разобрать, что темнело посреди зала. Я замер и вгляделся.

Человеческая фигура. Она висела в воздухе на цепях и медленно покачивалась, и эти цепи тихо поскрипывали при каждом движении. Но она шевелилась, а значит — живая.

— Стой, не двигайся, — прошептал я Светлане, хотя она и так замерла.

Я приблизился на три шага и тогда понял, что вижу. Там, где должна была быть голова, были ноги. Там, где ноги — голова. Человек висел на цепях, продетых через лодыжки, вниз головой. Руки связаны за спиной, рот заклеен широкой полосой серой липкой ленты. Волосы свисали вниз, почти доставая до каменного пола.

— О Господи, — выдохнула за моей спиной Светлана.

Это была Алла Гордеева. Связанная, с кляпом во рту, уже посиневшая от прилившей к голове крови, но живая. Она слабо извивалась и пыталась что-то мычать через ленту, но сил у неё почти не осталось. Глаза открыты, мутные и бессмысленные — взгляд её даже на нас толком не останавливался, она, кажется, и не понимала, что мы пришли, чтобы пытаться её спасти.

С цепей её нужно было снимать, и как можно скорее. Счёт шёл на минуты, может, уже на секунды. Она провисела здесь неизвестно сколько, кровь давно ушла к голове, и если её не снять, сосуды в мозгу лопнут, никакая скорая не поможет.

Я метнулся по залу в поисках чего-нибудь, на что можно встать. Нашёл старый деревянный табурет — слишком низкий, до цепи не дотянусь. Бросил, побежал дальше. В углу стоял тяжёлый каменный стол, но его сдвинуть я не смог. Дальше, дальше. Выскочил на улицу, нашёл у забора длинную доску, притащил, приставил наклонно к стене, забрался по ней наверх.

Скорей, скорей.

Добрался до цепи. Чёрт, замок. Цепь крепилась к петле в потолке через тяжёлый навесной замок.

— Держи ей голову снизу! — крикнул я Светлане. — Руками, аккуратно, чтобы не упала!

Светлана подбежала, присела, обхватила голову Аллы ладонями. Адвокатша замычала, замотала головой, будто силясь раскачать цепи и вырваться, но Света удержала.

Я вытащил пистолет. Выдохнул. Других способов не оставалось. Это только в кино легко перебить цепь пулей. На деле — занятие крайне опасное. Пуля может срикошетить. Но вариантов не было. Ещё немного, и Аллу поздно будет спасать.

Времени на сомнения нет. Я прицелился в дужку замка, в последний момент чуть отвёл ствол, чтобы рикошет ушёл в потолок, а не вниз.

Бах!

Искры, грохот. Гулкое эхо разнеслось под сводами кирхи. Замок дёрнулся, но держался. Дужка погнулась, но не вылетела. Да чтоб тебя…

Бах!

Грохнул второй выстрел. Дужка выскочила из корпуса, цепь лязгнула, и Алла рухнула вниз.

Я пытался удержать её за ноги, но, влекомые весом обессиленного и оттого потяжелевшего тела, мы оба свалились на каменный пол. Доска с грохотом упала рядом. Светлана до последнего держала ее голову, смягчив удар, но теперь уже все трое оказались на полу в куче, тяжело дыша.

Падение — ерунда по сравнению с тем, как близко была смерть и сколько мучений и страха пришлось уже перетерпеть.

Я сел, подтянул к себе Аллу, сорвал с неё кляп, отклеив липкую ленту одним рывком. Она скривилась от боли, но мне вдруг показалось, что именно это будто бы отрезвило адвокатшу, вытряхнуло из пелены тягучей боли. Она вдохнула и тут же закашлялась.

— Алла! Ты меня слышишь? Скажи что-нибудь, — проговорил я.

Она открыла глаза. Мутные, красные от полопавшихся капилляров, но осмысленные. Посмотрела на меня, и губы у неё дрогнули.

— Илья, — прохрипела она и попыталась улыбнуться. — Я знала, что ты меня найдёшь. Спасибо тебе.

По щекам у неё потекли слёзы, и она даже не пыталась их вытереть, потому что руки всё ещё были стянуты за спиной. Я достал нож и перерезал пластиковые хомуты на запястьях.

Этот раунд за нами. Мы успели. Но сколько ещё будет таких раундов, я не знал. Это была его игра. Маэстро. Он не сразу убивал жертву, давая мне шанс, зная, что я буду разгадывать его ребусы и бегать по городу, как собака за палкой. Ему нужен был процесс, нужна была моя злость и мой страх. Он этим питался.

— Это был Маэстро, — прохрипела Алла. — Он сказал… что оставит тебе послание. И если ты его разгадаешь, может, спасёшь меня. А если нет…

— Всё, всё, хорошо, — я осторожно погладил её по голове. — Я успел.

— Найди его, — прошептала адвокатша. Голос у неё сипел и прерывался на каждом слове. — Это зверь. Это не человек.

— Найду, — тихо проговорил я.

Светлана уже набирала скорую. Я сидел на холодном каменном полу заброшенной кирхи, держал на руках полуживую адвокатшу и смотрел вверх, на крюк в потолке, на котором ещё покачивался обрывок цепи. Эхо выстрелов давно стихло, и в кирхе снова было тихо. Только где-то наверху, под сводами, хлопала крыльями летучая мышь.

Полина стояла под уличным душем, подняв плечи. Вода в бочке наверху за ночь остыла, еще с утра не прогрелась, было зябко, и кожа пошла мелкими гусиными пупырышками.

Тонкую полимерную занавесочку, закрывавшую Полину, трепал ветерок, то и дело норовя распахнуть её или надуть, как парус, прилепить к телу. Полина поправляла шторку одной рукой, а другую невольно прижимала к груди, опасаясь чужих глаз. Понятное дело — стоишь посреди двора за куском мутной плёнки, дунет ветер посильнее, и всё, считай, бесплатный стриптиз для всей деревни.

«Послал же бог надзирателя, — размышляла она, закончив утреннее омовение и закручивая кран на лейке душа. — Нет чтобы нормального, здорового парня. Как Антоху-третьекурсника, хотя бы. С плечами и с мозгами. А тут это недоразумение.»

Кран скрипел, застопорился, вода перестала течь, но продолжала капать, попадая крупными неприятными шлепками между лопаток. Полина покрутила кран сильнее, но он встал намертво. Чёрт, протекает.

— Ну ты скоро? — раздался голос за тонкой занавеской.

Полина вздрогнула и взвизгнула одновременно, сорвала с крюка полотенце и прижала к себе. Высунулась из-за шторки, мокрая и злая, с каплями на ресницах.

— Щупин! Ты чего здесь? Подглядываешь, что ли?

— Очередь жду, — невозмутимо ответил следователь, не сводя с неё глаз. На плече у него висело полотенце, а лицо, как обычно, не выражало никаких эмоций.

Наверное, подумала Полина, давно уже стоит здесь, смотрит сквозь эту мутную плёночку и все видит. Будто у него глаза устроены каким-то особенным образом и он видит ее голую. Она когда-то слышала городскую легенду, что есть специальная красная фотоплёнка, и если на неё снять людей, то на фотографиях они будут без одежды. Чушь, конечно. Но сейчас вдруг вспомнилось, и плечи невольно передернулись.

— А зачем так тихо подкрадываешься? Вон иди в дом и там своей очереди жди.

Щупин невозмутимо перекинул полотенце с одного плеча на другое.

— А как я узнаю, что душ освободился, если буду в доме?

— Господи, — выдохнула Полина. — Ты тупой или как?

— Опять обзываешься, — поморщился Щупин. — Я, между прочим, стараюсь всё делать, чтобы тебе лишний раз не докучать. У тебя всегда всё не так.

— Ты можешь не стоять за этой шторкой, когда я тут, твою ж мать, голая?

— Но ты же за шторкой, — развёл руками Щупин.

— Да до тебя реально не доходит, что ли? — она уже не знала, недоумевать ей или злиться.

— А чё такого? — непонимающе пожал плечами Валентин.

— А ничего такого!

Полина с вызовом распахнула шторку. Мокрая и злая, она стояла перед ним, и в глазах горело бешенство.

— Смотри, извращуга! — прошипела девушка.

Она ожидала, что Щупин покраснеет, заойкает, заахает и схватится за лицо. Отвернётся. Убежит. Что угодно.

Но Щупин остался на месте. Более того, он внимательно смотрел. И молчал. Молчал и смотрел. Вот засранец!

Полина зажалась и рывком задёрнула шторку обратно.

— Ни стыда, ни совести!

— Опять я, что ли, виноват? — возмутился Валентин. — Ты же сама со мной заигрываешь.

— Чего? Иди отсюда!

— Так, молодёжь, что за шум, а свадьбы нету? — раздался хриплый голос.

Во двор вошёл Михалыч. На плече у него висело ружьё, в зубах дымилась неизменная самокрутка.

— У нас тут очередь в душ, — невозмутимо сообщил Щупин.

Полина вышла из-за шторки, уже обмотанная огромным полотенцем от шеи до колен.

— Этот извращенец за мной подглядывает!

— Ну! — Михалыч почесал бороду. — Вообще-то это не извращение. Мы раньше тоже за девками в бане подсекали. Ну а как ещё знать парню, какую невесту выбрать?

— И вы туда же, — выдохнула Полина и закатила глаза.

Михалыч враз посерьёзнел. Самокрутку вынул изо рта, затушил о каблук и сунул за ухо.

— Помощь ваша требуется, молодёжь. Манька пропала. Сбежала, курва, или, чую, случилось чего-то с ней неладное. Не могла она просто так уйти, она же к людям привязана, будто собака. А нету. Я уже все задворки обошёл, нету нигде.

— Сочувствуем, — сказал Щупин.

— Ядрёна копоть, да пошто мне твоё сочувствие, малахольный! — огрызнулся старик. — Русским языком талдычу — надо помочь козу найти!

— А как мы её найдём? — спросил следователь. — Она же нас не знает. Мы будем кричать, а она не придёт.

— Слушай, Полька, — воскликнул Михалыч, повернувшись к девушке. — Он у тебя что, такой тугой? Ты где такого жениха себе взяла?

— Да не жених он мне! — возмутилась Полина. — Сколько раз говорить!

— Ну-ну… Не жених, агась. Видал я, как вы тут через шторку переглядки устраиваете. Ладно, ваше дело. Не хочешь — не говори, — махнул морщинистой рукой старик. — Вы слухайте, я, значица, пойду по сопке и в сторону озера, следочки посмотрю. Может, там где-то травка помоложе, она туда и забрела. А вы сходите к оврагу. И эвон видите, на хребтине сосна здоровая торчит? Туда тоже она, бывает, заходит. Может, там. Помогите найти Маньку. Мне же Мороз за нее башку открутит. Это его любимая коза!

— Как так? Я думал, это ваша коза, — удивился Щупин.

— Да какая разница! Идите уже к сосне! — махнул рукой в сторону леса старик. — Только аккуратно там. Возьмите с собой что-нибудь. Топор или вилы.

— Это ещё зачем? — спросила Полина.

— Ну, мало ли. Медведь сейчас, конечно, не нападёт. Сытый он. Лето в самом соку, жрачки в лесу для косолапого навалом. Он и на ягоде, и на грибочках нормально отъедается. И муравьями не брезгует. А вот, если волк попадается, да ещё стая…

— Медведь? — сглотнул Щупин и повёл глазами на ту сосну, к которой надо было идти. До неё, по прикидкам, было с километр через чащу. — Волки? Они что, здесь водятся?

— А ты думал, тут что, Арбат тебе? — хмыкнул Михалыч.

Щупин даже отступил на шаг, вцепился в полотенце, все ещё висевшее на плече.

— Я не могу пойти. Мне надо с начальством всё это согласовать. И мне…

— Струсил, что ли? — фыркнула Полина.

— Я не струсил, я…

— Тю-ю, Полька… — сощурился Михалыч. — Жоних у тебя трусоват оказался, а гонору было, как у ярмарочного петуха.

— Тогда я одна пойду, дед Михалыч.

Она развернулась и направилась к дому, на ходу затягивая полотенце покрепче. Щупин секунду постоял, потом сорвался и побежал за ней.

— Эй, стой! Ладно, я пойду с тобой. Только возьму топор. Тебе нельзя без меня, Мороз мне потом тоже, как вот ему, голову открутит.

— Эх, молодёжь, — плюнул Михалыч, глядя вслед Щупину. — Что за мужик пошёл, обмельчал совсем. Зато Полька молодец, боевая баба. Пацаном ей надо было рождаться. В батю вся. А этот… Тьфу. Звенит, как пустой бидон на ветру.

Он развернулся и побрёл в сторону озера, приложив заскорузлые и желтые от махорки ладони рупором ко рту:

— Ма-а-анька! Ма-а-анька!

Но в ответ слышно было лишь эхо да кряканье уток с озера.

— Погоди, не беги так, — Щупин вытер рукавом взмокший лоб и остановился, бросил массивный топор в мох, встал отдышаться, упёршись руками в колени.

Полина чесала в гору, не оборачиваясь, скакала по тропке, сама будто козочка, легко и быстро, и ноги у неё мелькали так, что Валентин старался смотреть куда угодно, только не на её шортики. Вернее, не на то, что они утягивали. Он всё-таки следователь. Приставлен к ней по долгу службы. Но взгляд, зараза, не слушался и сам собой цеплялся за голые загорелые ляжки этой девчонки. Профессиональная деформация, наверное. Привык следить.

— Да брось ты свой топор, легче будет, — фыркнула Полина, обернувшись через плечо. И тут же прищурилась. — Эй, ты куда там пялишься? На задницу мою?

— Делать мне больше нечего, — пробурчал Щупин и переложил топор с одного плеча на другое. — Смотрю, чтоб тебя медведь не утащил.

— Ха! Ты что, поверил деду? Да откуда здесь медведи? Здесь же не тайга.

— А волков тоже нет? — с надеждой переспросил Валентин.

— О господи, — вздохнула Полина. — Я, вроде, тоже городская, но ты прямо, Щупин, совсем городской-городской. Такие только в фильмах бывают, тебе не кажется? Маменькины сыночки-корзиночки. Ты ещё и с красным дипломом, поди, институт закончил.

— Не институт, а академию, — поправил Щупин.

— Ого! И школу, небось, с золотой медалькой?

Щупин молча кивнул.

— А оно сразу видно, — усмехнулась Полина. — Что интеллект.

— Видно? — чуть оживился Щупин.

— Ага. Видно, что не мужик ты, Валя.

— Да с чего это? Думаешь, умный мужчина не может быть смелым и решительным?

— Может. Конечно, может. У меня отец такой, — она на секунду замолчала, и голос у неё стал теплее. Но тут же вернулась прежняя колючка: — Но ты, Валя, вообще на него не похож. Смелый и решительный — это ну ваще не про тебя.

— Скоропалительные выводы. Ты меня не знаешь, — обиженно сказал Щупин.

— И слава богу, — насмешливо выдохнула Полина. — Пошли уже, дровосек.

— Железный?

— Нет. Деревянный.

Она захихикала и прибавила шагу, а Щупин тащился следом, потный, с тяжёлым топором на плече, и думал, что его карьера следователя по особо важным делам, видимо, достигла пика именно здесь в лесу, с топором, в погоне за козой.

И тут где-то в стороне раздался треск. Послышались тяжёлые шаги. Нечто будто бы ломилось через бурелом.

— Тише, — Щупин шикнул на Полину и схватил её за руку. — Слышишь? А ты говорила, медведей здесь нет.

Полина прикусила язык и прислушалась. Кто-то к ним шёл. Не просто шёл, а пёр напролом через кусты, ломая ветки. Человек бы выбрал тропку. А это существо сопело, хрустело и двигалось прямо на них.

Щупин сглотнул и поднял топор обеими руками. Пальцы впились в рукоять так, что побелела кожа на костяшках.

— Встань лучше мне за спину, — проговорил он. И голос у него не дрогнул. Почти.

— Кто это там? — пролепетала девушка.

— Ну быстро, — шепнул он, когда Полина замешкалась.

— Слушай, — она на этот раз не стала спорить, укрылась у парня за спиной. — А если и правда медведи здесь есть? Вдруг они не только в тайге бывают. Вон, в Китае даже живут. Я слышала…

— Стой за мной, — повторил Щупин.

— Ты тут стой и карауль, а я, наверное, пойду… — шепнула Полина. — Потом расскажешь.

— Куда? Не оставляй меня здесь одного.

— Ну так побежали вместе, — шепнула Полина.

Но побежать они не успели.

Из зарослей на поляну вывалился здоровенный детина. Несмотря на жару, одет в плотный костюм-горку, потрёпанный, прожжённый угольками в нескольких местах. Борода лопатой, красная обветренная морда, покатый лоб, а кулаки — каждый размером с голову Щупина.

— Э, молодёжь, — пробурчал мужик, обводя их маленькими глазками. — Вы чего тут шатаетесь? Шумите. Идите вон туда гуляйте, к деревне.

— А вам-то какое дело? — с облегчением и с вызовом выдохнул Щупин, явно обрадовавшись, что перед ним двуногий и говорящий, а не бурый или китайский медведь.

— Опасно здесь гулять. Идите отсюда.

— Опять будете заливать про медведей и волков? Да не поверю, — Щупин совсем расхрабрился и даже выпрямился, хотя здоровяк был выше его на полторы головы.

— Какие медведи? Какие волки? — удивился мужик.

— Ну вы же сами говорите, опасно.

— А, — мужик ухмыльнулся. — Нет. Ноги вам выдеру. И с собой дам под мышки. Будете вот таким кандибобером ползти домой.

Он хохотнул так, что с ближайшей берёзы сорвалась ворона.

— Валите, сказал, отсюда на хрен. Пошли вон. Чего встали?

— А ты чего это борзеешь? — воскликнула Полина, выступив из-за Щупина. — Ты что так с нами разговариваешь? Знаешь, кто он такой? Он следователь Следственного комитета!

Мужик прищурился и осмотрел Щупина с ног до головы. Впечатлён, как видно, не был, потому что продолжил ещё более едким тоном:

— Какого ещё, на хрен, комитета? Женсовета? Кхе! Участкового я нашего знаю. А это какой?

— Я следователь, — сказал Щупин и расправил плечи.

— Мелковат ты для следователя, недомерок, — хмыкнул мужик. — Ксиву покажь, студент.

Должность его явно не впечатлила. Может, он по своей деревенской темноте и слыхом не слыхивал, что есть такая структура — Следственный комитет.

— Удостоверение у меня дома, — сказал Щупин.

— Ну и вали домой, — хмыкнул мужик.

И тут из-за кустов, откуда он вышел, раздалось жалобное блеяние. И Щупин, и Полина совершенно четко расслышали это «бе-е-е!»

— Это же Манька! — воскликнула Полина и рванула туда.

— Стоять! — рявкнул мужик. — Стой, куда! Туда нельзя!

Мужик рванул за Полиной. Щупин, с отставанием в пару секунд, припустил за мужиком. Тяжелый топор цеплялся за ветки и мешал. Щупин чертыхнулся и всё-таки бросил его. Налегке и вправду бежалось бодрее.

Но едва он выскочил на поляну, как тут же и замер.

Перед ним открылась картина, от которой к горлу подступила тошнота. Посреди поляны лежала молодая корова, разделанная прямо на месте. Остались только копыта, окровавленная голова и шкура, мясо уже грузили в мешках на лошадь. А рядышком к дереву была привязана Манька. Видимо, уже догадываясь, какая участь ее ожидает, она громко и жалобно блеяла.

«Скотокрады», — мелькнуло в голове у Щупина. Он читал про такое в сводках — в частном секторе регулярно уводили скотину и разделывали тут же, в ближайшей рощице. Забирали только мясо, а потроха и копыта бросали.

Двое мужиков возились у лошади. Один маленький, чернявый, беззубый. Второй — худой, седой не по годам, потому что если силой мысли убрать алкогольные морщины, ему было от силы лет тридцать пять.

Манька увидела знакомые лица и заблеяла ещё громче.

— Эй, вы, уроды! — закричала Полина. — А ну отвязали козу!

— Я же говорил, сюда нельзя! — запыхавшись, пробурчал здоровяк, который добежал следом. — А теперь хана вам, молодёжь.

Поигрывая желваками, он двинулся на Полину. Та не струсила, схватила с земли суковатую палку и замахнулась.

— Не подходи!

Палка свистнула в воздухе. Здоровяк еле убрал голову, но палка скользнула по щеке, рассекла кожу и врезалась ему в ключицу.

— Ай, зараза! — заревел он. — Ты мне плечо сломала, сука!

А Полина молотила его палкой, не останавливаясь, яростно, со всего размаху. Мужик махнул здоровой рукой, выбил палку, потом вторым ударом зацепил Полину — и она, как пушинка, отлетела в сторону. Ударилась спиной о ствол дерева и застонала, сползая на землю.

Вторая рука у мужика совсем отнялась. Он схватился за плечо, согнулся, рыча от боли. Но двое других уже подскочили сюда же, бросив крепить тушу. Чернявый кинулся к Полине и схватил её за волосы. Та вскрикнула.

И тут подоспел Щупин.

Его вообще никто не воспринимал всерьёз. Стоит себе ботаник, глазами хлопает. Но Щупин, замахнувшись, ударил. Бил неумело, угловато, но его костлявый кулак врезался седому точно в висок. И очень удачно — седой как раз развернулся навстречу удару и помог энергии своим собственным движением. Голова алкашика мотнулась вбок, глаза закатились, и он рухнул на землю, как мешок. Лежал и не шевелился.

— Он его вырубил! — заревел здоровяк и рявкнул чернявому. — Лунь! Бей малахольного!

Маленький беззубый Лунь отпустил Полину, выхватил откуда-то нож и кинулся на Щупина. Валентин попятился, поскользнулся на мокрой траве, но тут сзади на Луня обрушилась палка. Это Полина уже вскочила, подобрала свою суковатую дубину и огрела чернявого по затылку. Припечатала так, что тот раскинул руки, ткнулся мордой в мох и тоже затих.

— Убью! — заревел тогда здоровяк.

Даже с одной рукой он был страшнее обоих своих подельников. Он кинулся на Щупина, сгрёб его в охапку, придавил тушей и стал заламывать, как медведь, прижимая к земле. Щупин хрипел, пытался вырваться, но весовая категория была не его. Рёбра трещали, воздух выдавливался из лёгких, и перед глазами уже поплыли чёрные пятна.

И тут здоровяк взвыл. Заорал благим матом, так, что с деревьев посыпалась хвоя. Полина даже не сразу поняла, что произошло.

Здоровяк же всё дёргался, пытался оторвать от себя Щупина, но одной рукой это у него плохо получалось. Наконец, ему удалось, он вскочил, схватился за ухо и, воя на весь лес, ломанулся в чащу. Треск, хруст, мат, и через десять секунд его уже не было видно, только ветки качались в том месте, где он продирался сквозь кусты.

Щупин, пошатываясь, поднялся на ноги. Весь в земле, в траве, рубашка порвана. Но всё это выглядело не так страшно, как его покрытые кровью губы.

— А ты… что сделал? — Полина уставилась на него.

Щупин молча выплюнул на землю кровавый шмоток — кусочек уха.

— Ни хрена ты лютый, — выдохнула Полина.

И в голосе у неё на сей раз было восхищение.

Щупин посмотрел на кусок уха, потом на Полину, потом снова на трофей и пожал плечами.

— Сам не знаю, как так получилось. Надо было отбиваться.

Они отвязали Маньку, которая тряслась вся, до кончика хвоста, и не переставая жалобно мекала. Забрали лошадь с навьюченным мясом — улика как-никак. Двое подельников валялись на поляне без сознания, и Щупин, поразмыслив, стянул им руки за спиной их же шнурками. Следователь он или кто?

Потом они всем табором в восемь копыт побрели в сторону деревни. Полина вела Маньку на верёвке, коза благодарно тыкалась мордой ей в ладонь. Щупин тащил за собой гружёную лошадь, которая шла неохотно и норовила остановиться на каждом шагу.

— Участкового надо вызывать, — сказала Полина, ступая по тропинке. — Он же здешний. По лошади всяко определит, чья она, и выйдет на этих уродов.

Щупин кивнул и оттёр рот рукавом. Кровь размазалась по подбородку, и вид у него был тот ещё — бледный, грязный, в разорванной рубашке, с чужой кровью на губах. Но Валентин старался идти прямо.

— А ты смелая девушка, — сказал он, не глядя на Полину.

— Ну, ты тоже ничего так оказался, — проговорила она. — Надо же — ухо откусил. Я бы так не смогла.

— Сам не понимаю, как это вышло, — Щупин поморщился. — Рот до сих пор горит.

— Но знаешь, Валя, — Полина помолчала. — Это мне понравилось.

— Мне тоже.

— Грызть уши? — хмыкнула девушка.

— Нет. Приключение наше с тобой понравилось, — улыбнулся Щупин. — Лучше бы без ушей, но куда уж деваться.

Впервые за всё время, что они были знакомы, Полина улыбнулась ему не с издевкой, а тепло и открыто. И от этой улыбки у Щупина, казалось, перестало ныть ушибленное ребро, и шагать почему-то стало легче.

От автора

С Праздником, друзья!

Громкая новинка от Гурова и Махрова ко дню Великой победы!

Вчера он штурмовал укрепы на ЛБС. Сегодня — окоп 1941-го, «Наган» в руке и немецкие танки впереди. Выжить мало. Надо ломать историю.

ЧИТАТЬ: https://author.today/reader/589165

— Итак, что мы имеем, — заложив руки за спину, вслух размышлял генерал Абрамов, меряя кабинет тяжёлыми шагами. Паркет под ним обреченно поскрипывал.

Мы со Светланой сидели у стенки, как на планёрке. Слушали шефа, а тот, прежде чем продолжить, повторил:

— Итак, что мы имеем?

Будто от этого повтора могли появиться дополнительные улики.

— Маэстро убивает женщин. Молодых, стройных. Теперь мы не можем это скрыть. Теперь это снова серия. И если мы его не возьмём в ближайшее время, головы мне не сносить. — Он остановился и ткнул пальцем в нашу сторону. — Но вы тоже не обольщайтесь. Всё пойдёт по нисходящей. С вас тоже снимут погоны. Ясно?

— Ну, я не в вашем ведомстве, — спокойно проговорила Светлана. — Это не вам решать.

— А я, пожалуй, поеду обратно козу доить, — хмыкнул я.

— Всё вам хихоньки-хахоньки! — вспыхнул генерал. — Люди гибнут, а вы…

— Вот с этого и стоит начинать. И мы, вообще-то, одну спасли, — сказала Светлана. — Алла Гордеева, адвокат, сейчас идёт на поправку в больнице.

— А риелторша погибла! А голова Чижовой была подкинута к крыльцу Следственного комитета среди бела дня! Куда это вообще годится? И где остальные её части? Голова есть, а туловища нет! Ищите, ройте землю! Вы для чего тут поставлены?

— Работаем, товарищ генерал, — заверил я. — Вот сегодня запланировали съездить в детский дом, узнать, как там жил-поживал Маэстро в детстве. Может, какие-то привычки удастся с помощью нашей компетентной сотрудницы, — я кивнул на Светлану, — выявить. Особенности его поведения, там, всякие бзики.

— Особенности? — передразнил генерал. — Что вам дадут эти особенности? И так ясно — он психопат, убийца, кровожадный мясник, мать его, чтоб его муравьи сожрали!

— Иногда привязанности из детства или травмы, — вставила Светлана, — влияют на дальнейшее поведение. Особенно такого травмированного, как Ордынцев. Ведь не секрет, что его жестокость — это всё оттуда.

— Ой, вам бы лишь бы всё к детству привязать, — отмахнулся генерал. — Мамка выпорола — всё, маньяк. Психология…

— Ну, это мы и узнаем, — стояла на своём она.

— Так езжайте! Узнавайте уже! Всё, идите работайте!

Мы вышли из кабинета. Светлана прикрыла за собой дверь и тихо проговорила:

— Что-то злой сегодня Абрамов.

— У него когда проблемы с женой, всегда так, — спокойно ответил я.

— А какие у него проблемы с женой? — вскинула бровь Светлана.

— Забудьте. Я вам ничего не говорил.

Едва Мороз и психологиня вышли из кабинета, у Абрамова зазвонил мобильный. Он взял телефон, повертел в руках, вздохнул, решая — брать или не брать. Потом провёл пальцем по экрану.

— Да, дорогая.

Голос у него сразу стал другим. Мягче и с той заискивающей ноткой, которую его подчинённые никогда не слышали и, как он сам надеялся, не услышат никогда.

— Да нет, на работе я. Честно. Хочешь, фотку отправлю? Ну в смысле — ладно, давай по видеосвязи… Да какие бабы, ты что? Я же говорю — в кабинете сижу. Ха, скажешь тоже. Да ты на себя посмотри… Да я всё ради семьи. Да я…

Пауза. Лицо генерала побурело.

— Да иди ты! — рявкнул он и бросил трубку на стол.

Посидел, сопя. Потёр ладонями колени. Потом взял телефон обратно и стал набирать сообщение, тыкая в экран толстым пальцем.

«Солнышко это я что-то вспылил, наговорил не то. Ну давай не будем ругаться.»

Абрамов вздохнул, поморщился — зря отправил без дурацких смайликов, опять она скажет, что он ей нагрубил — и положил телефон на стол экраном вниз. Чтобы не видеть и не слышать ничего больше.

Я сидел за рулём, Светлана рядом, на переднем сиденье. Машина въехала во двор старого панельного дома, и я заглушил мотор.

— Приехали, — сказал я.

Двор был такой, где время будто остановилось где-то в середине восьмидесятых. Железная каруселька-вертушка со ржавыми перекладинами, на которых ещё можно было разглядеть остатки голубой краски. Деревянный грибок со скамейками, под которым уже сидела парочка алкашиков, деля на двоих бутылку и косясь на нас мутными глазами. Песочница почти без песка, в которой копошились ребятишки, раскапывая утрамбованную субстанцию совками. Бельё колыхалось на верёвках между столбами — в общем, всё как тогда. Пятиэтажка смотрела на двор слепыми окнами, половина балконов застеклена лоскутным способом, вторая половина завалена старыми лыжами, тазиками и прочим барахлом, которое жалко выбросить и деть некуда.

Мы вышли из машины и поднялись по трем ступенькам в подъезд. Дверь на пружине, без всякого доводчика и домофона, хлопнула за нами так, что загудел весь первый этаж. Краска на стенах местами облупилась до бетона, а подоконник между этажами украшала разве что жестяная банка с бычками.

Поднялись на нужный этаж. Я позвонил в дверь.

— Кто там? — раздался старческий скрипучий голос с одышкой.

— Евгения Степановна! — громко проговорил я. — Откройте, милиция!

Замок щёлкнул, дверь распахнулась. На пороге стояла невысокая худощавая бабулька со строгим учительским взглядом. Подбородок вздёрнут, сразу видно — эта женщина всю жизнь командовала и до сих пор просто не умеет разговаривать по-другому.

— Какая такая милиция? — прищурилась она. — Полиция уж давно.

— Думал, так понятнее будет, — улыбнулся я и показал удостоверение. — Я вообще из Следственного комитета.

— Ну, проходи. А это тоже с тобой? — она кивнула на Светлану.

— Я из МВД… — Светлана потянулась за корочками.

— Да не надо, люди вы хорошие, сразу видно, — отмахнулась старушка и посмотрела на нас обоих с прищуром, в котором мелькнуло что-то озорное. — Женаты или ещё думаете только?

— Да мы… — Светлана задохнулась от возмущения. — Мы просто коллеги!

— Да ладно, я же вижу. Хорошая пара, смотритесь ладненько.

— Нет, мы пока ещё не женаты, — сказал я, отсекая дальнейшие расспросы.

Светлана метнула в меня взгляд, от которого можно было прикуривать.

— Не надо так шутить, — прошипела она. — Мы просто коллеги.

— Хе-хе, — проскрипела старушка. — Вижу-вижу. Ну, проходите. По какому делу?

Мы прошли на кухню. Маленькая, тесная, с клеёнкой на столе и настенным календарём за прошлый год. На подоконнике стояли банки с вареньем, а на холодильнике сидел фарфоровый кот с отбитым ухом. Евгения Степановна налила нам чаю в тонкие фаянсовые чашки с блюдцами. Я не стал отказываться, присел, отхлебнул не спеша и только тогда начал:

— Евгения Степановна, вы ведь были воспитателем в детском доме. У вас рос Виктор Ордынцев, Витя. Помните такого?

Старушка дёрнулась. Замерла с чайником в руке, будто провалилась куда-то. Потом медленно поставила чайник на стол и проговорила:

— Ну как же. Кто ж не помнит этого душегуба. Стольких людей потом загубил.

Голос у неё сбился.

— А что вы так переживаете? — мягко спросила Светлана.

— Ну как же. Я была воспитатель. За него, выходит, отвечаю. Недосмотрела, недоглядела, где-то что-то упустила. Монстр вырос. Ведь родился-то он нормальным. Каждый рождается нормальным. А вот в зависимости от среды, от воспитания — потом и получается. Либо человек, либо зверь. А я, стало быть, зверя вырастила.

— Вы так на себя это не берите, — сказала Светлана. — У него были серьёзные травмирующие факторы. Мать его регулярно избивала, прижигала ему окурками плечи. А уже потом он оказался в детдоме, когда мать погибла. Сгорела в кровати. Сигарета в постели, насколько я помню из материалов.

Старушка посмотрела на Светлану долгим, тяжёлым взглядом. Потом перевела взор на меня. И тихо сказала:

— Только вот мать его вряд ли погибла от сигареты. Даже так скажу — точно не от неё.

— Как это? — удивилась Светлана.

Я молчал. Сидел и слушал.

— Однажды Витя убил голубя, — заговорила Евгения Степановна, и голос у неё стал грустным, она явно рассказывала это не впервые, но каждый раз заново переживала. — Просто взял палку. Голубь прилетал к ребятишкам, клевал семечки, привык — ручной почти. А Витя подошёл и забил его. Спокойно, без всякого выражения на лице. Я тогда, помню, была готова сама его отходить этой палкой. Схватила, замахнулась, забыв про всю этику, про правила, про законодательство наше…

Она замолчала. Чай в её чашке остывал, и пар уже не поднимался.

— А он вдруг зашипел мне. Тихо так, по-взрослому. Сказал: если я его ударю, он меня убьёт. Так же, как убил свою мать. Подожжет спящую. Так и сказал, вот этими словами.

На кухне стало тихо. Светлана замерла с чашкой у губ.

— Глаза у него при этом были, знаете, очень спокойные, — продолжила старушка. — И одновременно злобные, так что тут сомневаться не выходило — он не шутит. Ни в угрозе, ни в том, что действительно это сделал с матерью. Я тогда растерялась. Понимаете, если бы я пошла в милицию, мне бы никто не поверил. Сказали бы — ребёнок фантазирует. Или — это несчастный случай, следствие же так и закончилось. В бумагах написано, что и говорить дальше.

— Да, — подтвердил я. — Отказной был. Пожар от непотушенной сигареты. Типовой случай.

— Я держала это в себе все эти годы, — сказала Евгения Степановна и посмотрела на свои руки, лежавшие на клеёнке. Руки были сухие, в пигментных пятнах, с набухшими венами. Руки женщины, которая всю жизнь поднимала чужих детей. — Пыталась, конечно, и так, и этак, чтобы его исправить. Убрать эту злобу на весь мир, заменить, излечить. Но, видимо, не получилось.

Она тяжело вздохнула и ещё минуту будто бы приходила в себя, уговаривала поднявшуюся горечь уйти снова вглубь. И произнесла другим, пусть уставшим, но не таким напряженнным голосом:

— А потом его посадили, на всю жизнь, и я думала — ну слава богу, хоть теперь прекратятся его мучения. И жертв больше не будет.

Я отставил чашку. Деваться некуда, так лучше не тянуть.

— Он сбежал, — коротко сказал я.

Старушка схватилась за сердце. Я уже прикидывал, где тут какие-нибудь живительные капли.

— Как сбежал? Как он мог сбежать?

— Так получилось, — сказал я. — Мы к вам за этим и пришли. Чтобы его поймать, нам нужно знать. Расскажите про него побольше. Не что-то конкретное — повадки, привычки, что любил, чего боялся. Может, это натолкнёт нас на что-нибудь.

— Он что же, уже начал убивать? — совсем тихо спросила бывшая воспитательница.

— К сожалению, да, — кивнул я.

Евгения Степановна долго молчала. Смотрела в окно, за которым во дворе крутилась облезлая каруселька и визжали дети. Потом покачала головой и проговорила, еле слышно:

— Лучше б я тогда его…

И не договорила. Но мы поняли.

Мы вернулись со Светланой в кабинет. Я сел за стол, она устроилась, почти уже привычно, напротив. Разложила перед собой папку с фотографиями и задумалась, постукивая ноготками по столешнице.

— Странно, — первым заговорил я. — Получается, мать тушила об него окурки. А когда я его взял в первый раз, у него на плече были свежие ожоги. И количество этих ожогов совпадало с количеством жертв. Я тогда думал — он ставит себе отметки, как снайпер зарубки на прикладе. Как летчик звёздочки на фюзеляже истребителя, сколько сбил. Но почему таким болезненным способом, я понять не мог.

— Всё ясно, — сказала Светлана и перестала барабанить.

Она разложила передо мной фотографии. Целый ряд — все его прошлые жертвы и нынешние. Риелторша, Чижова, неудавшаяся жертва Алла Гордеева. И рядом — старая, пожелтевшая фотография его матери.

— Смотри, — она ткнула ноготком в снимки. — Они все худые, стройные, с острыми чертами лица. А вот его мать.

Я посмотрел на фотографию. Сухая хмурая женщина с впалыми щеками и тяжёлым злым взглядом. Смотрела в объектив так, будто ненавидела и фотографа, и весь мир за его спиной.

— Она так смотрит, — проговорила Светлана и поёжилась, — что мне самой не по себе. Неудивительно, что Ордынцев стал таким зверем.

— Ладно, мы как-то уже выяснили, что там плюс-минус один типаж, — ну, а ожоги? Зачем он себя прижигал? Он сказал на допросах, что прижигает паяльником.

— Это дань уважения матери, — сказала Психологиня.

— Как это?

Светлана помолчала, собираясь с мыслями. Потом заговорила немного другим академическим голосом, каким, наверное, читала лекции где-нибудь.

— Он каждый раз, выбирая жертву, ищет женщину, похожую на мать. Худую, стройную, с резкими чертами. И каждый раз, убивая, он снова и снова убивает свою мать. Ордынцев настолько переполнен травмирующей ненавистью к ней, что даже убить её, грубо говоря, ему не хватило — он воспроизводит это первое убийство раз за разом. И получает от этого разрядку. На какое-то время ему становится легче, напряжение уходит. Но ненадолго.

Она взяла детскую фотографию Маэстро — худой мальчишка в шортиках на подтяжках и рубашке, застёгнутой под горло. Вряд ли он мерз, скорее всего, так носить его заставляла мать — скрыть следы побоев. Глаза на снимке были пустые и взрослые.

— А потом в нём просыпается другая часть. Не убийца, а сын. Тот самый забитый мальчик. И эта часть чувствует вину за то, что он сделал с матерью. В нынешнее время — с очередной женщиной, жертвой. Сыновние чувства берут верх, и он наказывает себя от её имени. Делает с собой то, что делала она. Прижигает. Один раз убил — один ожог. Следующая жертва — ещё один. Это не зарубки на прикладе. Это самонаказание. Ритуал искупления, если хочешь.

— Да он больной урод, — сказал я. — Совсем псих. Я повидал многое, но каждый раз поражаюсь, насколько у него всё перекручено внутри.

— На самом деле, — проговорила Светлана, — это довольно типичный психотип серийного убийцы, травмированного в раннем детстве. Я изучала подобные случаи, но вживую, конечно, это совсем другое ощущение. Смотри. Есть три ключевых фактора, и у Ордынцева совпали все три.

Она загнула палец.

— Первый. Систематическое физическое насилие со стороны матери в период формирования личности. Ожоги, побои. Ребёнок растёт в постоянном страхе и боли. Мозг перестраивается, зоны, отвечающие за эмпатию, буквально не развиваются. Он не научился сочувствовать, потому что для этого нужен какой-то пример — а ему никто никогда не сочувствовал.

Второй палец.

— Второй. Убийство матери в детском возрасте. Он уничтожил источник боли, но одновременно уничтожил единственного значимого человека в своей жизни. Мать — это и мучитель, и вся его вселенная. Других привязанностей у него не было. И вот эта двойственность, ненависть и любовь к одному человеку, так сильно тянула в разные стороны, что буквально разорвала его психику на две части. Одна часть ненавидит мать и хочет убивать её снова и снова. Другая любит и тоскует по ней. Обе части живут в нём одновременно и не могут договориться. Это называется амбивалентная привязанность, и у серийных убийц она встречается в подавляющем большинстве случаев.

Светлана посмотрела на меня, ожидая реакции, но я пока что внимательно слушал и не торопился делать выводы. Тогда она продолжила:

— И третий. Безнаказанность первого убийства. Следствие списало гибель матери на несчастный случай. Ребёнок убил и не понёс наказания. Для формирующейся психики это катастрофа. Он получил чёткий сигнал: убивать можно, и тебе за это ничего не будет. Вот с этим сигналом он и жил дальше. Детдом не исправил, опять же, если сильно упрощать — потому что к тому моменту исправлять было уже нечего. Стимулы не работали, пугать особенно нечем. Личность сформировалась. Он научился прятать свою тёмную часть, носить маску нормального человека. Но чем глубже прячешь, тем больше скапливается напряжения, и когда оно стало невыносимым, он начал убивать.

Светлана замолчала. Подвинула ко мне детскую фотографию мальчика с пустыми глазами.

— Он ищет мать. Каждый раз находит, каждый раз убивает. И каждый раз не может убить до конца, потому что мать внутри него бессмертна. Поэтому ему нужна следующая жертва. И следующая. Он будет убивать, пока его не остановят. Сам он остановиться не может. Физически не способен.

Я посмотрел на разложенные фотографии. Худые женские лица, одно за другим. И среди них — сухое злое лицо его матери. Действительно похожи. Все до одной.

— И вот ещё что, — добавила Светлана тише. — Игра с тобой, ребусы, шарады — это тоже часть его ритуала. Ему мало просто убить. Ему нужен зритель. Нужен достойный противник, который оценит его спектакль. Ты для него — и враг, и публика одновременно. Он хочет, чтобы ты видел, как он работает. Восхищался. Ужасался. Это для него на данный момент даже важнее самого убийства.

— Ну, восхищаться я точно не собираюсь, — сказал я.

— Ему достаточно, что ты включён в игру. Что ты бежишь за ним, разгадываешь его загадки, тратишь на него время и нервы. Для Ордынцева это и есть смысл жизни. Другого он не знает.

Я откинулся на стуле и потёр глаза. В голове крутилось одно и то же: мальчишка в рубашке под горло, ожоги на худых плечах, голубь, убитый палкой, и тихий шёпот — «я убью тебя так же, как убил свою мать».

Воспитательница тогда промолчала. А ещё раньше следствие не возбудило дело. И так мать, которая сгорела в кровати, а на самом деле была убита собственным сыном, стала первой, но далеко не единственной жертвой. И все эти ниточки тянулись оттуда, из детства Маэстро, и привели сюда, ко мне на стол, где лежали фотографии мёртвых женщин.

— Ладно, — сказал я. — Теперь я знаю, кого он ищет. Осталось понять, где.

Домой я добирался затемно, решил прогуляться пешком — после такого дня хотелось продышаться. Вечер был тёплый, и город потихоньку затихал, укладываясь спать.

Я шел привычным маршрутом мимо пустыря с заброшенной стройкой. По-другому к моему дому подойти было невозможно. Фонари в этой зоне, естественно, не горели.

Неподалеку на обочине дороги стоял чёрный внедорожник. Я прошёл мимо, скользнув взглядом по номерным знакам. Номеров не было. Скручены.

Возле строительного вагончика на пустыре сидели трое. Потрёпанное трико, олимпийки с рынка, чёрные, с полосами, вечный закос под «Адидас», тёмные кроссовки. С виду обычная шпана, но уж больно плечистые и крепкие для алкашиков. Алкашики так не сидят — молча, уставившись перед собой хмурым, но при том совершенно трезвым взглядом. Алкашики пьют, гогочут и сигу смолят.

А эти ждали. И ждали конкретно меня.

— Дядь, закурить не будет? — один из них, наконец, поднялся и двинулся мне навстречу. Голос гнусавый и ленивый.

— Не будет, — сказал я.

Двое у стены с кажущейся ленцой подались вперёд. Ждали, когда я пройду дальше и окажусь между ними, зажать и месить.

— А вы что, ребята, тут дружите между собой? — хмыкнул я.

— Чего?

— Я говорю, сидите тут, на Луну смотрите. Трезвые, тихие. Неужто вы из этих?

— Чего ты сказал?

Уж если драться, то начинать надо первым. Пока противник ещё не перешёл из режима «наезд» в режим «атака», пока мышцы расслаблены и мозг не успел послать команду рукам.

— Я говорю, держи прикурить.

И — р-раз! — врезал гнусавому в переносицу. Удар вышел хлёстким, с подворотом корпуса, и главное — неожиданным. Они настолько обалдели от моей наглости, что не успели ничего сделать, когда их старший, нелепо взмахнув руками, грохнулся на землю. Эх, надо было в челюсть бить, был бы нокаут. А так этот завыл, схватился за лицо.

— Сука! Ты мне нос сломал!

Теперь уже двое других кинулись на меня. У одного тускло сверкнуло железо на пальцах — кастет. Второй выхватил из кармана раскладную телескопическую дубинку, в сложенном виде сантиметров пятнадцать, а в раскрытом — нехилый стальной прут.

Того, что с кастетом, я встретил ударом ноги в живот. Он согнулся, и я тут же добавил коленом в челюсть. Щёлкнуло, голова мотнулась, и он со стоном осел. Минус два.

Другой, с дубинкой, оказался поумнее. Замедлился, не полез напролом. Крутил своей железякой, примеривался.

— Ну всё, хана тебе, урод, — цедил он сквозь зубы.

В это время гнусавый, шатаясь, поднялся. Щёлкнула выкидуха, и в руке у него блеснул клинок. Третий тоже очухался и встал, покачиваясь. А из джипа на обочине вылез ещё один и неторопливо направился к нам, заходя со спины.

— Что ж, — хмыкнул я. — Сами напросились.

И вытащил пистолет.

Бах!

Тот, что с ножом, рухнул, схватившись за ногу. Завыл, покатился по траве.

— Легли на землю! Морды в пол, суки! — рявкнул я, обводя стволом пустырь.

Они побросали оружие, попадали. Тот, что шёл из джипа, метнулся обратно к машине.

— Не стреляй! Не стреляй! — хрипел раненый, зажимая простреленную голень.

Я кинулся к джипу. Мотор взревел, и чёрная туша авто рванула по дороге, не включая фар. Но чтобы уехать, ему нужно было пройти через меня.

Я поднял пистолет и навёл ствол на лобовое стекло.

Бах!

Пуля пробила триплекс чуть выше головы водителя, оставив в стекле пробоину с расходящейся сеткой трещин. Джип тут же ударил по тормозам и встал. Машина застыла, обдав меня пылью.

— А ну все на выход! — гаркнул я.

Те трое, что валялись на земле, уже подобрали раненого и утащили куда-то в темноту. Догонять я их не стал. Потому что уже понял, кто пришёл по мою душу. К чему эта мелочь, когда главные сидят в джипе.

С водительского места вылез Ренат. Начальник охраны и правая рука Конева. Тот самый, которого я уже один раз проучил коньячной бутылкой в грудину. Поднял руки, вышел. По острому взгляду я понял, что он прикидывает, как выхватить пистолет из наплечной кобуры под пиджаком.

— Даже не вздумай, — сказал я.

Подошёл, сам вытащил у него из-под пиджака пистолет, сунул себе за пояс.

— Кто ещё в машине?

— Никого, — мотнул головой Ренат.

— Ну раз никого, значит, стреляю. Проверим, — я навел ствол на джип.

— Не стреляй! — раздался из машины крик, и с заднего сиденья вывалился мажорчик, Кирилл. Сынок замгубернатора. Нос у него зажил после нашей прошлой встречи, но все-таки чуть окривел.

Вся кодла в сборе.

— Ну и что это было? — спросил я.

Ренат попытался соврать:

— Мы просто здесь стояли и…

— Ага. А эти гопники, скажешь, не ваших рук дело?

Я заметил, как Кирилл прячет телефон за спину.

— А ты, получается, ещё и снимал, — сказал я. — Дай угадаю. Решили меня отходить от души, а этот уродец сидел в машине и снимал, как всё было. Чтобы кайф словить. Телефон — сюда.

Мажорчик насупился и опустил голову.

— Не понимает, — вздохнул тогда я.

Подошёл и врезал ему под дых. Кирилл согнулся, заскулил и протянул телефон. Я сунул гаджет себе в карман.

— Так, короче, расклад такой. Запись этого нападения у меня есть, — я повертел телефоном перед Ренатом. — Оружие я применил правомерно, при угрозе жизни. Даю вам шанс. Засовывайте языки в задницу и сматывайтесь. И больше ко мне не приближайтесь не то, что на метр — на пушечный выстрел. Иначе пущу всё это в ход. И поверь, я смогу доказать, что эти гопники — ваших рук дело.

Молчали оба.

— Не слышу задора в голосе, — сказал я. — Ах да, совсем забыл.

Я подошёл к Ренату и врезал ему в челюсть. Тот отлетел к капоту и сполз вниз, схватившись за лицо.

— Это, скажем так, для восстановления справедливости. За прошлый раз недодал.

Мажорчик попятился, но я его поймал за шиворот.

— Ты не знаешь, на что способен мой отец, — прошипел Кирилл, скрючившись. — Сколько у него власти…

— Не понял, — нахмурился я. — Ты не слышал, что я сказал?

Я схватил его за волосы и пригнул к капоту, приставил к виску пистолет.

— Слушай внимательно. Я — Отмороженный. Мне ничего не будет. Спишут всё на состояние психическое. Понимаешь?

— Не стреляй! — заорал из-за машины Ренат, с трудом поднимаясь. — Не стреляй, он понял!

— Чтобы лучше доходило, надо всё через голову пропускать, — сказал я Кириллу. — Понимаешь?

— Нет, — пролепетал тот.

— Ну, вдалбливать буквально в голову.

Я приложил его лбом о капот. Бам! Кирилл обмяк и сполз под колеса джипа.

— Эх, молодёжь, — вздохнул я, обращаясь к Ренату. — Не доходит всё с первого раза. Короче, пока спущу вам всё на тормозах. Ни к чему мне сейчас эта возня, у меня дела поважнее. Своих гопников найдёшь, к левому хирургу свезёшь на дому. С огнестрелом в травму не суйтесь, там дело автоматом возбудится, а тогда без вариантов, придётся мне вас за яйца брать. А Алексею Робертовичу передай — в следующий раз головой об капот я буду бить не сынка, а его самого. А ты будешь лежать с простреленными ногами. Понял?

— Понял, — пробурчал Ренат, опустив голову.

— Колёса подкачайте, — сказал я.

— Чего? — поднял брови Ренат.

— Говорю, колёса у вас спущены. Подкачайте.

Я присел, выкрутил ниппели из всех четырёх колёс и сунул себе в карман. Шины зашипели и осели. Джип просел на дисках, как уставший слон.

— Доброй ночи, — сказал я и пошёл к своему дому.

Маэстро сидел в старом пикапе, припаркованном неподалеку от заброшенной стройки, в тени раскидистых вязов. Фары погашены, двигатель заглушен. Он почти не двигался, сидел, сливаясь с ночью — он наблюдал.

Видел, как с дороги съехал джип без номеров. Как вылезли трое и направились к строительному вагончику на пустыре. Топтались возле него какое-то время, тихо переговариваясь. Явно ждали кого-то, как и он.

А потом в поле зрения показался Мороз. И дальше Маэстро смотрел уже буквально не мигая, не мог оторваться. Удар в переносицу, нога в живот, колено в челюсть. Выстрел. Крик. Джип пытается смыться, второй выстрел в лобовое, скрип тормозов.

Мороз работал так, как Маэстро и ожидал. Жёстко и умело.

Из джипа вылез Ренат. Маэстро его узнал. Начальник охраны замгубернатора. Он его видел в прессе, на фотографиях рядом с Коневым. Тот самый Конев, который в своё время приезжал проверять условия содержания в изоляторе, где Маэстро сидел под арестом до суда. Правозащитник, борец за справедливость. А телохранитель у него вон что, по пустырям шакалит.

Потом вывалился мажорчик. Сынок, Конев-младший. Маэстро слышал про него — эксцентричный, неуравновешенный парнишка, вечно встревающий в неприятности.

Мороз разобрался с обоими за три минуты — можно было засекать по часам. Головой об капот, ниппели в карман, и пошёл себе домой.

Маэстро сидел в темноте и улыбался. У него созрел новый план.

Он не хотел убивать Мороза. Просто убить — это слишком просто. Слишком быстро. Он хотел, чтобы Отмороженный страдал. Так страдал, чтобы сам захотел умереть. Вот это будет достойный финал.

А Конев-старший, Конев-младший и их ручной бульдог Ренат — это неплохие, крепкие такие инструменты, которые он сможет использовать против Мороза. И наплевать, если они окажутся одноразовыми.

Маэстро завёл двигатель и тихо, не включая фар, уехал.

Ночью в дежурную часть поступило два звонка о выстрелах неподалеку от жилого двора, и теперь это было отражено в сводке. Выехал наряд, но ночь была тёмная, в близлежащих окрестностях никого не нашли. Информация не подтвердилась. Оно и верно, гильзы я предусмотрительно собрал, кровь впиталась в землю, да ещё следом ночью прошел дождик. А джип, хоть и на спущенных колёсах, уполз ещё до приезда полиции.

Сводку я отложил быстро. Мы сидели со Светланой в кабинете, разрабатывали версии и план дальнейших действий по Маэстро, когда дверь распахнулась и влетел генерал Абрамов. Сам красный, обмахивается газетой в руке.

— Вы представляете! — воскликнул он, потрясая газетой. — Нашего губера взяли! За взятку! Фээсбэшники его два года разрабатывали, и бах — сразу всё! Пресса раструбила, а я даже не в курсе был! Дело область забрала!

— Ну и что? — сказал я.

— А то, что временно исполняющим обязанности губернатора назначен Конев. Алексей Робертович. У тебя же с его сынком был конфликт? Он теперь баллотироваться будет, внеочередные выборы назначат.

— Ну и что нам губернатор? У нас контора независимая, подчиняется напрямую Москве.

— Ну, знаешь ли, губернатор тоже не последний человек, — Абрамов понизил голос. — Ты бы с ним как-то это… Может, отношения наладил?

— А, вы про это, Сергей Сергеевич? Конечно, — заверил я. — Уже работаю над этим вопросом. Вот даже недавно с сыном его опять разговаривал.

— С сыном? — напрягся Абрамов.

— Да не беспокойтесь. С его сыном всё в порядке. По крайней мере, жив точно.

— Тьфу… Ну ты точно отмороженный. Ты что, опять ему морду набил?

— Я этого не говорил, — хитро улыбнулся я.

— Ну ладно, — Абрамов покачал головой, будто бы не зная, чему и верить, моим словам или тому, что я хотел сказать на самом деле.

— У вас всё?

— В смысле? — недоуменно уставился на меня шеф.

— Мы тут, Сергей Сергеевич, вообще-то работаем. У нас как раз версии свежие появились, наработки. Нам бы…

— Я не понял, ты что, начальника своего из кабинета выставить решил?

— Ну правда, работа, Сергей Сергеевич. Думаем…

— Ай! Что с тобой говорить, — махнул тот рукой, вышел и хлопнул дверью. Стёкло в распахнутой раме задребезжало. С улицы подул ветерок.

Мы остались со Светланой вдвоём. Она всё ещё сидела за своим столом, но теперь что-то торопливо записывала в блокнотик. Причём блокнотик был не рабочий, не тот, в котором она вела заметки по Маэстро. Другой, маленький, в легкой тонюсенькой обложке, и писала она в нём мелким убористым почерком, прикрывая страницу ладонью.

— Что это ты там строчишь? — поинтересовался я.

— Да нет, ничего, — она улыбнулась, поймав на себе мой взгляд, и захлопнула блокнот.

Положила на край стола. Потом подумала, взяла обратно. Раскрыла сумочку, собираясь сунуть его внутрь, но сделала это так торопливо и неловко, что зацепила локтем кружку с кофе. Кружка упала со стола и разбилась, кофейная лужа поползла по линолеуму.

— Вот блин, — вздохнула Светлана, отложила блокнот и пошла за тряпкой.

Тряпка висела на батарее в углу нашего пыльного кабинета, приходилось часто ей орудовать, потому что уборщица заглядывала сюда раз в ледниковый период.

Блокнот остался лежать на столе. Из открытого окна продолжало тянуть ветерком, страницы зашелестели. Обложка была тонкая, и блокнот раскрылся сам.

Я только подошёл к её столу. Пробежал глазами по строчкам.

«Эмоционально нестабилен. Склонен к импульсивным решениям, игнорирует субординацию. В коллективе навязывает свое лидерство, продавливает свою позицию через конфронтацию. Повышенная склонность к риску. Использует юмор как защитный механизм. Рекомендовано дальнейшее наблюдение…»

— Не понял, — пробурчал я. — Это ты про меня корябаешь?

— Ой! — Светлана, не дойдя до батареи, развернулась, подбежала, схватила со стола блокнот, захлопнула его и всё-таки сунула в сумочку. Вжикнула молния.

— Можно посмотреть? — прищурился я.

— Нельзя.

— Но я же видел. Ты про меня что-то пишешь.

— Нет. Тебе показалось.

— Слушай, я не вчера родился. Рассказывай. Что за мутки?

— Никаких муток, — Светлана выпрямилась и посмотрела мне в глаза. Подбородок вскинула, плечи расправила. Включила свою официальную личину. — Я как психолог обязана следить за психологическим климатом в оперативно-следственной группе, созданной для поимки Ордынцева.

— И что ты мне заливаешь? — оборвал я. — Так и скажи: тебя приставили сюда наблюдать за мной и… стучать.

Я не выбирал выражений — а вернее, специально выбирал самые прямые. Это подействовало — Светлана покраснела.

— Ну, ты всё утрируешь…

— Ничего я не утрирую.

— Да, меня попросили анализировать твои действия, — она сдалась и опустила глаза. — Потому что ты бываешь неуправляем, и наверху были сомнения, способен ли ты… в общем, объективно вести это дело.

— Ну надо же! И кто ж во мне так сомневается? Абрамов, что ли?

— Абрамов мне не начальник.

— А, понял, — сказал я с ехидцей. — Москва.

Я подошёл к двери и повернул ключ. Замок щёлкнул. Ключ я сунул в карман. Чтобы Светлана не отвертелась от разговора — и чтобы никто нам не помешал его закончить.

— То есть ты здесь не из-за Маэстро, — проговорил я. — А из-за меня. Вот дурак, сразу не догадался.

— Из-за Маэстро тоже, — торопливо сказала она. — Илья, ну ты не обижайся. Там наверху не были уверены, что ты отошёл от того срыва…

— И что, я похож на сумасшедшего?

— Это моя работа. Ты не понимаешь.

— Какая работа? Стучать? На своих?

Светлана вспыхнула. Щёки у неё покраснели ещё ярче, глаза заблестели, и на секунду мне показалось, что она сейчас размахнётся и влепит мне пощечину., а я отметил про себя, что Светка в гневе прекрасна.

— Я думал, ты будешь помогать мне ловить Маэстро, — продолжал я. — По-настоящему. А не заметки свои строчить.

— Так я помогаю!

— Каким образом? Про меня писульки вот эти сочиняешь?

— Это не писульки, это объективная оценка, и вообще это не твоё дело!

— Не моё⁈ Блокнот на стол. И это приказ. Я старший следственной оперативной группы.

— Остынь, Илья, — она подняла ладони. — Ты не так всё понял. Я вижу, ты не готов к конструктивному разговору. Вернёмся к нему позже.

— Позже? Нет уж, давай расставим все точки прямо сейчас, — я хлопнул ладонью по столу так, что подпрыгнула карандашница.

Светлана вскочила, схватила сумочку и кинулась к двери. Дёрнула ручку. Только сейчас, кажется, поняла, что заперто.

— Открой, — сказала она. — Я пошла на обед. Не хочу с тобой говорить.

— Можешь не приходить. Катись обратно в свою Москву! Ищи себе подопытных там.

— Ты пойми, ты не подопытный! Ты просто в группе психологического риска. Это моя работа! И открой дверь. Пожалуйста.

— Если ты сейчас выйдешь, то больше не вернёшься. Я тебя сюда не пущу.

— Не имеешь права.

— Ещё как имею.

Эксперт распрямила плечи, взгляд стал — что кинжал.

— Я пойду к генералу Абрамову!

— Да иди куда хочешь.

Я подошёл к двери, сунул ключ в скважину. Светлана стояла вплотную к двери, красная, злая, и я чувствовал её горячее дыхание на своём лице. Потом вытащил ключ, но передумал. Не стал открывать.

— А знаешь, — сказал я, — всё-таки я хочу почитать, что ты про меня накалякала. Может, я тебе что-нибудь посоветую. Подправлю формулировки.

— Отдай ключ! — она вцепилась мне в руку.

Я же теперь вертел ключом, играя. Она, сверкнув глазами, не выдержала — повисла на моей руке, пытаясь разжать пальцы. Вцепилась, как разъярённая кошка, и не отпускала. Ей даже удалось ухватиться за ключ. Я разжал пальцы, ключ выскользнул и звякнул об пол.

Мы оба одновременно нагнулись за ним. Стукнулись лбами.

— Ой! — вскрикнула Светлана и села на пол, схватившись за лоб. — Больно!

Я подхватил ключ и почти автоматически протянул ей руку, чтобы помочь встать.

— Убери руки, — фыркнула она, отбиваясь.

Но когда я взял её за руку сам и потянул вверх, она вдруг перестала сопротивляться. Обмякла. Я поднял её с пола, но пальцы не расцепил. Держал.

Она подняла на меня глаза. И я посмотрел на неё. И ещё секунду мы стояли так, почти нос к носу. Я слышал, как она часто дышит.

А потом наши губы вдруг резко встретились. Мы целовались. Не знаю, кто начал первым. Наверное, оба одновременно. Как стукнулись лбами — одновременно, так и это — одновременно.

Всё случилось быстро. На пол полетела одежда, у блузки отлетела пуговица, моя рубашка треснула по шву. Со стола посыпались бумаги, опрокинулась подставка, покатились карандаши. Старый советский стол скрипел и покачивался, но выдержал.

Через несколько минут мы отстранились друг от друга, раскрасневшиеся и взъерошенные. Светлана стыдливо натягивала блузку, не поднимая глаз. Пуговицу искала на полу, но так и не смогла найти.

— Знаешь, — проговорила она, скрупулёзно застёгивая то, что осталось. — Это была ошибка. То, что сейчас произошло… я предлагаю об этом забыть.

— А что сейчас произошло? — я застегнул ремень и пригладил волосы. — Я ничего такого не помню.

— Вот и договорились, — сказала она. — Выпустишь меня, наконец?

— Конечно.

Я отпер дверь. Светлана выскользнула из кабинета, на ходу вытаскивая из сумочки зеркальце. Мельком глянула в него, увидела размазанную помаду и торопливо стёрла остатки салфеткой.

Я поднял с пола пуговицу от её блузки, покрутил в пальцах и сунул в ящик стола.

Евгения Степановна вернулась из магазина с самошитой сумкой: не любила она пакеты, да и экономила на них. Выложила на стол покупки. Свежая говядина, шмат сала, две крупные луковицы. У неё был ритуал: с каждой пенсии накрутить фарш и нажарить котлет. Привычка осталась ещё с детдома, где она проработала тридцать с лишним лет. Своих любимчиков она нередко баловала, таскала им из дома домашнюю еду, скрашивая скудную казённую кормёжку. Да и не только любимчиков. Бывало, и тех, кого не любила, но жалела, подкармливала тайком от начальства.

Говядину с салом пенсионерка прокрутила через мясорубку, добавила туда же уже перекрученный лук, посолила, поперчила, вымесила руками. Слепила котлеты, обваляла в муке и выложила на раскалённую чугунную сковороду. Старую, оставшуюся еще с тех детдомовских времен, давно обросшую снаружи черным «камнем».

Масло зашипело, потянуло жареным, и кухня наполнилась тем запахом прошлого.

Котлет получилось много. Слишком много для одной. Но руки сами лепили и лепили, и остановиться она не могла. Привычка готовить на лишние голодные рты въелась намертво. Своих детей у Евгении Степановны не было. Всю жизнь она отдала чужим, а вот сейчас вокруг будто бы всё место заняла пустота. Даже подруга, что изредка захаживала в гости, умерла в прошлом году. Ходить стало не к кому, и к ней тоже никто не ходил.

Она выложила котлеты горкой на большое фаянсовое блюдо, накрыла полотенцем и только собиралась налить себе чаю, как раздался звонок в дверь.

Странно, подумала Евгения Степановна. Кто бы это мог быть?

Но тут же обрадовалась. Котлетками угощу, кто бы там ни был. Хоть соседка, хоть почтальон, хоть участковый.

Щёлкнула замком, распахнула дверь.

На пороге стоял мужчина. Серая неброская толстовка, капюшон натянут на голову по самые брови, несмотря на полумрак подъезда, глаза спрятаны за странными солнцезащитными очками.

«Мошенник», — мелькнуло в голове. Хотя мошенники глаза за очками не прячут, тут же подумала она. Те, наоборот, смотрят честно и открыто, в этом и фокус.

— Здравствуйте, Евгения Степановна, — сказал мужчина.

— Вы к кому? — нахмурилась старушка, пытаясь вспомнить. Что-то в этом лице, в линии скул и тонком рте, казалось знакомым. Очень знакомым.

— Вы меня не узнаёте?

Маэстро снял очки.

— Витя? Ордынцев? — выдохнула женщина. — Ты?

— Я.

— А тебя ж милиция… ищет…

— Знаю. Но не милиция, а полиция, — поправил он и чуть улыбнулся. — Можно зайти? Ненадолго. Попрощаться пришёл.

— Конечно, конечно, заходи, — Евгения Степановна посторонилась, пропустила его. Закрыла дверь, по привычке щёлкнула замком. — Хочешь чаю? А лучше котлеток. Только что нажарила. Такие же самые, как тогда…

— Спасибо, — сказал Маэстро.

Они прошли на кухню. Евгения Степановна засуетилась, положила полную тарелку, поставила хлеб, горчицу. Маэстро сел за стол и посмотрел на блюдо с котлетами. Долго смотрел и молчал, и что-то в его лице дрогнуло. Совсем чуть-чуть, на полсекунды, но старушка заметила.

— Вот, бери, — сказала она. — И хлебушек бери, и горчичку.

В голове у неё так и свербела одна назойливая мысль, но она не знала, что с нею делать.

— Да вы не беспокойтесь, Евгения Степановна.

— Садись, садись.

Маэстро отправил первый кусок котлеты в рот. Прожевал медленно, прикрыв глаза под очками.

— Вкусно, — проговорил он. — Совсем как раньше. Когда вы приносили нам в детдом и подкармливали. До сих пор не пойму зачем. Я ведь был не самым лучшим воспитанником.

— Ты был такой худой, — тихо сказала Евгения Степановна, присаживаясь напротив. — Худой, мрачный. Всегда один. Я тебя жалела.

Он опустил взгляд в тарелку, будто в стопке котлет можно было что-то рассмотреть или вычислить.

— И сейчас жалеете?

— И сейчас жалею. Ты зло творишь, Витя. Страшное зло.

— Такая моя натура, — проговорил Маэстро и взял ещё кусок.

Помолчали. На плите остывала сковорода, за окном чирикали воробьи, и на кухне пахло так по-домашнему. От этого запаха что-то происходило с лицом Маэстро. Морщины вокруг рта разгладились, плечи опустились, и на несколько минут он перестал быть серийным убийцей, а стал просто Витей. Худым мальчишкой за столом воспитательницы, куда приходил, потому что дома его никто не кормит.

— Я хотел у вас прощения попросить, — сказал он, не поднимая глаз от тарелки. — За то, что тогда… — он осёкся, подождал. — За то, что угрожал вам. Сказал, что убью, так же как свою мать.

— Да я зла не держу, — ответила Евгения Степановна. — Несладко тебе жилось с матерью, это было видно. Мы же все это знали, Витя.

Маэстро вдруг почему-то потрогал плечо через толстовку.

— Когда я попал в детдом, у меня здесь было семнадцать шрамов от ожогов. Она наказывала меня, прижигая сигарету к коже. Семнадцать раз. Я считал.

— Господи, Витя, — голос у старушки сел. — Что тебе пришлось пережить.

— Ничего страшного. Теперь здесь гораздо больше семнадцати, — он провёл ладонью по плечу. — Будто мама из другого мира может до меня дотянуться. Наказывать. Воспитывать. Понимаете?

— Но ты не обязан творить зло, — Евгения Степановна наклонилась к нему и положила свою сухую морщинистую ладонь на его руку. — Ты можешь прийти в полицию, сдаться. Прошлое не изменишь, да и маму твою не вернёшь. Но, Витя, мы не из камня сделаны — измениться можешь ты сам. Как ты этого не понимаешь?

— Не могу, — сказал Маэстро.

Он доел котлету, аккуратно вытер губы тыльной стороной ладони и посмотрел на свою бывшую воспитательницу. Глаза у него были рыбьи и снова пустые. Но сейчас, на этой кухне, в ароматах лука, жареных котлет и старого линолеума, в них мелькнуло что-то живое. Может, тоска. Может, благодарность. А может, прощание.

— Простите меня за всё, Евгения Степановна, — проговорил он.

— Да я же говорю, зла не держу. А ты что, уезжаешь куда? Ты же говоришь — попрощаться пришёл.

— Нет, — сказал Маэстро. — Я останусь.

Он медленно опустил руку в карман толстовки.

— Котлетки забери с собой, — сказала она. — Я тебе в пакет сложу. Тебе ведь негде нормально поесть, поди. Так и не пристроился, прости меня господи…

— Заберу, — кивнул Маэстро.

И в этот самый момент ударил.

Она и не видела угрозы, не заметила блеска металла. А может быть, даже и не ждала. Нож вошёл точно в сердце. Одним движением. Это был узкий клинок, нож для колки льда, заточенный до бритвенной остроты.

Евгения Степановна охнула, посмотрела вниз, на рукоять, торчащую из груди, потом подняла глаза на Маэстро. И в этих глазах была глубокая грусть. Будто она всегда знала, что этим кончится. Знала с того самого дня, когда худой мальчишка с ожогами на плечах зашипел ей в лицо: «Убью».

— Витя… — прошептала она и сползла с табурета на пол.

Маэстро сидел за столом и долго смотрел на неё. Потом встал, подошёл, присел рядом. Закрыл ей глаза. Поправил халат, одёрнул подол, чтобы прикрыть колени. Аккуратно, бережно, так, как она когда-то поправляла ему одеяло ночью в детдоме, когда думала, что он спит.

Потом взял с блюда котлеты, завернул в газету и сунул в карман толстовки.

Вышел из квартиры, а дверь оставил открытой.

— Илья Фёдорович, собирайся на выезд, — Абрамов зашёл в наш кабинет необычно хмурый. Когда генерал вот так бурчит, значит, дело серьёзное. — У нас убийство.

— Что за убийство? — спросил я.

— Пожилая женщина, одинокая, у себя дома. Зарезана.

— А я тут причём? Я по Маэстро работаю. Не его почерк. Он молодых убивает.

— И более изощрённым способом, — подтвердила Светлана, сидевшая рядом. — Я составила психотип Ордынцева, между его жертвами много общего. Они все похожи на мать, стройные, худые.

— Да ясно, понятно, кто ж спорит, — генерал выдохнул. — Вот только там рана узкая, орудие убийства — нестандартный нож. И самое главное…

Он сделал паузу, вспоминая фамилию.

— Потерпевшая… Корнеева Евгения Степановна.

Я вскочил со стула.

— Что?

— Да-да, — закивал генерал. — Ты же её недавно опрашивал. Бывшая воспитательница детского дома, где вырос Маэстро.

— Её-то за что? — вырвалось у меня.

— Ну вот и езжай, разберись. А я пока пойду писать рапорт о том, что мы никак не можем поймать этого Ордынцева, чёрт его дери. Буду опять сочинять лабуду о проведённых и запланированных мероприятиях, — бурчал генерал, выходя из кабинета.

Я полез в сейф за пистолетом, нацепил наплечную кобуру, сверху накинул светлый пиджак.

— Странно, — проговорил я вслух. — Зачем было убивать старушку? И потом, он же всегда оставляет ребусы. Мы же спасли Аллу Гордееву благодаря его загадке.

— Не всегда, — сказала Светлана. — Он чередует. Через одно убийство.

— А это значит, — нахмурился я, — что на этом месте преступления будет какая-то очередная загадка. Послание. И он хочет, чтобы я туда приехал.

— Скорее всего, так.

— Чёртов психопат, — я застегнул пиджак. — Тогда ты поедешь со мной. Мне твоя помощь понадобится.

— Конечно, я и сама собиралась, — Светлана встала, взяла сумочку, подумала, отложила, потом снова взяла.

— Расслабься, — сказал я. — Всё нормально.

— А почему ты думаешь, что я напряжена? — вскинула она подбородок.

— Вот, кстати, твоя пуговица, — я открыл ящик стола и достал маленькую перламутровую пуговку от её блузки.

Светлана густо покраснела, но пуговицу взяла.

— Ты обещал не напоминать об этом случае, — прошипела она.

— Это всего лишь пуговица, — пожал я плечами. — И кстати, что там нового обо мне в блокнотике? Наверняка написала, что у подопытного случились шуры-муры.

— Хватит, — отрезала Светлана и отвернулась к окну.

Я подошёл к ней, взял за руку, притянул к себе и поцеловал. Светлана даже не сопротивлялась. Ответила на поцелуй, словно так и нужно, будто давно так заведено и мы так и существуем, то ругаясь, то целуясь. Потом, будто опомнившись, отстранилась, поджала губы и проговорила, не поднимая глаз:

— Это всё неправильно. Не делай так больше.

— Конечно, конечно. В следующий раз ты меня первая целуй.

— Мороз, ты неисправим, — проворчала она.

И мы быстрым шагом вышли из кабинета.

Евгения Степановна лежала на на полу в кухне, тихая, бледная, в цветастом домашнем халате. В районе сердца была узкая аккуратная рана, будто ткнули пилкой для ногтей, а не ножом. Но крови натекло много, вокруг входного отверстия расплылось тёмное пятно размером с ладонь.

На столе стояла пустая тарелка с застывшим жиром и хлебными крошками. На плите сковорода, в помещении отчётливо пахло котлетами.

— Смерть наступила буквально несколько часов назад, — проговорила Женя, ощупывая руками в латексных перчатках тело. Она поглядывала то на меня, то на Светлану, и по её лицу я видел, что наличие посторонней женщины рядом со мной её напрягает. — А это ваша новая сотрудница, Илья Фёдорович?

— Да, — сказал я. — Это моя новая.

Женя поджала губы и продолжила.

— Удар нанесён точно, одиночный. Повреждение левого желудочка, предположительно, судя по локализации. Точнее скажу на вскрытии. Потерпевшая сидела на табурете, скорее всего, вот здесь, — она указала на табурет, стоявший вплотную к столу.

— Это значит, что она знала убийцу и спокойно с ним беседовала, — подала голос Светлана. — Они сидели за столом, ели, разговаривали. Она ему доверяла.

— Не обязательно, — ядовито заметила Женя. — Может, он заставил её сесть. Чтобы создать видимость, будто она его знает.

— Нет, — покачала головой Светлана. — Это его почерк. Он уж точно ничего не инсценирует и следы не скрывает, думаю, вы как эксперт это и прежде замечали. Всегда показывает открыто. Уверена, что и на кружке, и на столовых приборах, — она указала взглядом на стол, — будут его отпечатки и следы ДНК.

— А вы у нас, простите, кто по специальности? — Женя подняла на неё глаза. — Эксперт? Анализ взглядом проводите? ДНК сразу определяете на вид?

— Я психолог-криминалист, — ровно ответила Светлана.

— А, ну тогда всё понятно, — кивнула Женя. — Илье Фёдоровичу как раз психолога и не хватало.

Я не успел ничего сказать, да и не думал их прерывать — так, только вид делал. В кухню заглянул запыхавшийся опер:

— По соседям пробежался. Никто ничего не видел, не слышал. Видать, старушка сама дверь открыла. Ни криков, ни скандала.

— Хорошо, — сказал я. — Осмотри внимательно квартиру, только криминалисту не мешай, следы не затопчи. И ищи всё необычное.

— Что необычное? Что искать-то? — уточнил опер.

— Что-то типа послания.

— Послания? — удивился тот. — Письмо, что ли?

Я махнул рукой в сторону комнат.

— Иди давай, работай.

Опер ушёл. Я развернулся, чтобы тоже выйти из кухни и осмотреть другие помещения. И тут Женя, не поднимая глаз от тела, проговорила — тихо, но так, чтобы Светлана услышала:

— Илюша, сегодня вечером придёшь?

У Светланы дёрнулась жилка на виске, глаза полыхнули так, что от этого взгляда можно было прикуривать.

Я промолчал и вышел в тесный коридорчик. За мной шагнула Светлана. В коридоре она схватила меня за локоть и развернула к себе.

— Это кто? — прошипела она.

— Судмедэксперт, — сказал я. — Карпова Евгения Николаевна. Мы давно работаем по Маэстро.

— Я вижу, что давно, — Светлана отпустила мой локоть.

— Ну что ж… — переключил я разговор в рабочее русло. — Ищем подсказку. Ребус.

Мы обшарили квартиру Евгении Степановны сверху донизу. Перевернули шкафы, проверили антресоли, заглянули под матрас, за ковёр, за батареи. Разве что по кирпичику не разобрали. Ничего.

— Странно, — проговорил я, стоя посреди полностью осмотренной комнаты. — Я был уверен, что найдём подсказку. Он же, сама говоришь, чередует — одно убийство без предупреждения, следующее с ребусом, с его чёртовыми загадками.

Светлана покачала головой.

— Возможно, мы что-то не увидели. Или…

— Что? — мрачно переспросил я.

— Возможно, послание просто не в квартире.

— Ладно, когда криминалисты закончат, ещё раз пройдусь. Может, это убийство вообще не входило в серию. Может, он просто мстил воспитательнице за старое — выдался, так сказать, удобный случай. Или случайно пришил.

— Нет, — сказала Светлана. — Это его выверенный шаг. И он забрал котлеты.

— Что?

— Мясорубка вся в фарше, ещё не отмыта. Свежий, только сверху, вон, чуть присох. И сковородка в свежем жире. Много жира, запах-то вон какой. А котлет нет. Блюдо стоит, а на нём пусто. Тогда где приготовленное? Нет, он их точно забрал.

— Зачем ему котлеты?

— Не знаю. Наверное, какой-то знак. Или очередная травма из прошлого.

— Или мы слишком заморачиваемся, и он просто их для питания прихватил. Ясно, что ничего не ясно, — сказал я.

Мы пошли на выход. На пороге кухни стояла Женя и стягивала латексные перчатки с рук. При этом они громко щелкали. Она проводила нас взглядом, и Светлана это заметила. Боковым зрением, не подавая вида, буквально мимоходом уловила её тяжёлый взгляд. И когда мы почти вышли из квартиры, психологиня вдруг взяла меня под локоток. Будто по-деловому, словно хотела что-то важное сообщить на ухо. Наклонилась и проговорила тихо:

— Убить свою воспитательницу, которая тебя кормила и защищала, для обычного человека немыслимо. Но для маньяка привязанности работают ровно наоборот. Чем ближе человек, тем опаснее он для него. Потому что близость — это уязвимость.

Фраза была по делу, но я чувствовал, что она говорила её, и именно сейчас, не ради дела. А ради того, чтобы… Чтобы стоять рядом, держать меня под руку, и чтобы Женя видела это из кухни. Я спиной чувствовал испепеляющий взгляд судмедэкспертши.

Женщины. Мне бы Маэстро поймать, а тут ещё и это.

В заброшенный пионерский лагерь в двадцати километрах от города уже давно никто не ездил ни отдыхать, ни на мероприятия. Забор кое-где завалился. У входа на бетонном постаменте несла своё скорбное дежурство гипсовая статуя пионера — нос отколот, одна рука обломана по локоть, из культи торчит ржавая арматура. Пионер гордо задирал оставшуюся руку в салюте и смотрел пустыми глазницами куда-то вдаль. Казалось, туда, где светлое будущее так и не наступило.

Кирилл Конев подкатил к воротам на низкой спортивной машине. Днище скребло по разбитой грунтовке, и мажорчик матерился на каждой кочке.

— Блин, всю машину уделал, — процедил он, вылезая из салона и осматривая пороги. — Какого хрена я сюда припёрся. Похоже на развод.

Но тут он увидел фигуру человека.

На территории, за воротами, корпуса ещё стояли, зияя выбитыми окнами, увитые плющом по самые крыши. Между ними, чуть сбоку, стояла уличная сцена с танцплощадкой: бетонный пол, отшлифованный когда-то до блеска, теперь мог похвастаться разве что трещинами и пробившейся травой. Крыша над сценой держалась, можно сказать, исправно, хоть и прогнутая посередине, как спина старика.

И вот там, в глубине сцены, под этой провисшей крышей, стояла фигура. Неподвижно. Капюшон натянут до бровей, глаза закрыты тёмными очками. Кириллу на секунду показалось, что это не живой человек, а статуя. Или призрак.

— Эй! — крикнул он. — Ты мне звонил?

Фигура не шевелилась. Потом медленно подняла руку и поманила.

— Фух, живой, — облегчённо выдохнул Кирилл и направился к сцене.

Поднялся по скрипучим ступенькам. Доски прогибались под ногами, одна треснула, и он чуть не провалился. Конев глянул вниз и поморщился.

— Ты кто вообще такой? — Кирилл остановился в трёх шагах от незнакомца. — Я приехал, как договаривались. Ты сказал, знаешь, как достать Отмороженного. Давай выкладывай, у меня мало времени. И если ты решил развести меня на бабки, тебе же хуже будет.

— У нас общий враг, — проговорил незнакомец. — Мороз. Хочешь увидеть, как он сдохнет?

— Что? Прямо так? Сдохнет? — Кирилл аж подался вперёд. — Ты кто такой вообще? Чего тут мне лепишь? С ним даже головорезы моего бати не справились, а ты стоишь тут, доходяга, такое обещаешь. На бойца не похож.

— А так похож? — тот скинул капюшон и снял очки.

Кирилл узнал его сразу. Это лицо мелькало во всех новостях, на каждом столбе висела ориентировка. Светлые рыбьи глаза, тонкий рот, острые скулы.

— Обалдеть, — выдохнул мажорчик. — Твою же мать. Ты этот… маньячила. Ордынцев. Ни хрена себе. Ха! Ну тот, который баб убивает молоденьких!

— Настала очередь Отмороженного, — Маэстро холодно улыбнулся и нацепил обратно очки, накинул капюшон.

— Класс! — выдохнул Кирилл. — То есть ты его замочишь? А я тут причём?

— Ты будешь зрителем. Ты же этого хочешь?

Конев закинул подбородок к крыше, как бы демонстрируя довольство, но, наткнувшись на вид ржавх пятен, тут же опустил голову. И всё-таки ухмыльнулся.

— Конечно, ещё как хочу! Но какой твой интерес?

— Возможно, если тебе понравится представление, — проговорил Маэстро, — ты вознаградишь меня после.

— Сколько хочешь? — сразу нахмурился Кирилл.

Тот едва заметно двинул плечом.

— На твоё усмотрение. Я человек не жадный. Я в любом случае уничтожу Мороза. С твоей помощью или без.

— Ну, такой расклад меня устраивает, — закивал мажорчик. — Что нужно делать?

— Для начала скопируй себе это видео.

Маэстро достал телефон, включил запись. В полутьме сцены экран засветился голубоватым. На видео — ночной двор, вспышка выстрела, пробитое лобовое стекло джипа, и Мороз волочёт Кирилла за волосы и прикладывает лбом о капот. Бамс.

— Не понял. Ты снимал? — нахмурился Кирилл. — Был там и…

Скулы у него побелели.

— Я наблюдал за своим объектом. Видел, как он тебя отделал. Перекину тебе сейчас.

— На хрена мне этот видос? Это мой позор. Моя боль.

— Это мои условия. Пусть будет у тебя в телефоне. Чтобы у тебя было больше мотивации. Больше наслаждения наблюдать за крахом Отмороженного.

— Ладно, давай по быстрой передаче, — Кирилл вытащил телефон. — Кидай.

Файл перелетел за секунду.

— Так, и что дальше? — спросил Кирилл, убирая телефон.

— Набери Мороза и скажи ему одну фразу. Всего одну.

— Какую?

— Я продиктую. И номер его телефона тебе скажу.

Кирилл уставился на Маэстро. В глазах мелькнуло сомнение, но азарт и жажда мести оказались сильнее. И потом, если он сейчас откажется — что этот странный человек сделает с видео?

— Ну, диктуй.

Маэстро улыбнулся. Одним уголком рта.

Пока я был в кабинете один, позвонил в деревню.

— Алло, Щупин, привет. Докладывай, что там у тебя. Как дочь моя себя ведёт?

— Она… — замялся Валентин. — Она…

— Ну говори уже, не тяни кота за усы.

— Говорю как есть. Она, конечно, необычная, но вполне нормально себя ведёт.

— Чего? — выдохнул я. — Щупин, ты там не перегрелся случайно? Моя дочь — и нормально себя ведёт? Ты точно её охраняешь? Она не сбежала?

— Да здесь она, здесь, Илья Фёдорович, — заверил Щупин. — Бывают, конечно, у вашей дочери… ну, экзерсисы, но в целом мне даже… — он замялся. — Мне даже здесь нравится.

— Твою мать, Щупин. А ты не влюбился ли часом?

— Что? Нет-нет, что вы, что вы!

— Смотри. Дочь у меня умная. Охмурит, закрутит и будет тобой манипулировать. Понял?

— Да ну, какой влюбился. И вообще, у меня есть девушка.

— Ага, девушка у него есть, — хмыкнул я. — Смотри в оба. Всё, давай, до связи.

Я нажал отбой и не успел убрать телефон в карман, как он зазвонил снова. Незнакомый номер. Местный, вроде, не мошенники — регион совпадал с моим.

— Слушаю, — сказал я.

И услышал одну фразу. Всего одну. Голос был хриплый, сиплый, явно искажённый нарочно. Но что-то в нём показалось знакомым. Я не успел ухватить, что именно.

«Ты плохо искал детдомовскую подсказку».

И гудки.

— Чё? Мать твою…

Я посмотрел на экран, ткнул в журнал звонков, стал набирать тот же номер. Длинные гудки, потом тишина. Добавлен в чёрный список. Быстро сработали.

Так. Нужно пробить номер. «Ты плохо искал детдомовскую подсказку». Это послание от Маэстро, сто процентов. Вот только голос — не Маэстро. Голос был другой, моложе, и собеседник ломал его специально, хрипел, сипел, но видно было, что это не его настоящий тембр. Кто же… Чёрт, не могу вспомнить, чей это голос. Слышал где-то, точно слышал.

Ладно, хрен с ним, разберёмся, пробьём.

Набрал Седого.

— Алло, старый. Короче, нужно срочно пробить телефончик. Я тебе скинул номерок. Сделай по классу формулы один?

— Принял, отработаю побыстрее. Что нового?

— Ничего нового. Работаю. Ты как?

— Тоже работаю, — буркнул тот.

— Плохо работаешь, старый. Маэстро до сих пор не пойман. Давай, активизируй своих оперов. Где-то же он днюет-ночует, где-то берлогу устроил. Участковых подключай, пускай все кварталы прошерстят. Все дома, где недавно поселились подозрительные люди.

— Да знаю я, но город у нас большой…

— Короче, жду от тебя результат по номеру. Всё, давай.

В кабинет вошла Светлана. Она ходила к Абрамову, докладывала ему наши наработки. Мне самому бегать к начальству с каждым чихом было недосуг, вот я и отрядил для этих дел её. Пускай пользу приносит, раз уж приставили.

— Что случилось? — спросила она. — У тебя какой-то озабоченный вид.

— Надо кое-что проверить. Я скоро.

Я взял с подоконника мотоциклетный шлем и вышел.

Дверь в квартиру убитой воспитательницы была чуть приоткрыта. Бумажная полоска с печатью аккуратно отклеена, но не повреждена. Кто-то проник внутрь после опечатывания. И знал, как это сделать, не оставив следов повреждений.

Чёрт. На хрена?

Я вытащил пистолет, передёрнул затвор. Вошёл внутрь. Тишина. Только капал кран на кухне. В комнате всё осталось, как было после осмотра. А вот на кухне…

Лужа крови на полу уже засохла бурой коркой. Труп увезли, но контур тела ещё читался по пятнам. И там, на кухонном столе, из сигаретных окурков было выложено слово.

ПЛАМЯ.

Пять букв. Сначала мне просто бросилось в глаза это слово, но потом, уже отведя взгляд к мойке и к окну, я понял — это не всё. Метнулся снова к столу. Присмотрелся, взглядом пересчитал окурки. Буква П — три штуки. Л — два. А — три. М — четыре. Я — пять. Итого семнадцать.

Семнадцать.

Семнадцать шрамов от ожогов у Маэстро из детства. Семнадцать окурков. Его число. Его подпись.

Я сфотографировал слово на телефон и стал ломать голову. «Ты плохо искал детдомовскую подсказку». Послание оставлено здесь, в квартире воспитательницы детдома. Пламя. Окурки. Огонь, пожар? Нет, не то. Детдом, костёр — лето, куда возят детдомовских летом? Я стал прокручивать биографию Маэстро, которую знал уже назубок. Ордынцев попал в детдом летом, после гибели матери. И их сразу вывезли в пионерский лагерь.

Пионерский лагерь.

Сука.

Я рванул на выход, скатился по ступенькам, вскочил на мотоцикл и погнал.

Дорога шла через лес, узкая, разбитая, в колдобинах. Мотоцикл прыгал на кочках, и я держал руль так, что побелели костяшки. Выбоины, вымоины, корни деревьев, торчащие из земли, как жилы. Разогнаться толком не получалось, но я выжимал всё, что мог. Счёт явно шёл на минуты.

Ворота пионерского лагеря я увидел издалека. Над ними, из сваренных железных труб, облезших и лопнувших от ржавчины, читалось название. «Пионерский лагерь Пламя». Буква «и» отвалилась и висела на одной точке сварки, покачиваясь и скрежеща на ветру.

Рядом на постаменте пионер без руки таращился в пустоту.

Я остановил мотоцикл, выставил на подножку, снял шлем и повесил на руль. Шлем тут же соскользнул, грохнулся на землю и покатился. Я махнул рукой. Не до него.

Вызывать опергруппу было некогда. Если Маэстро оставил подсказку, значит, где-то здесь кто-то умирает прямо сейчас. И каждая секунда на счету.

Я побежал по территории с пистолетом в руке. Корпуса с выбитыми окнами, заросшие плющом. Столовая с провалившейся крышей. Спортплощадка, где баскетбольное кольцо висело на одном болте. Никого. Тишина. Птицы и те молчали, будто вымерли.

И тут я увидел тело.

На сцене танцплощадки, под провисшей крышей, в глубине, в тени. Я его не сразу разглядел — тень была густая, а тело лежало ничком.

— Эй! Ты жив? — крикнул я.

Но человек не шевелился. Джинсы, дизайнерская футболка в модных порезах. Парень.

Я поднялся на сцену, перешагивая через трещины в досках. Подошёл ближе. Повернул его голову.

Твою ж медь. Брови мои поползли на лоб.

На сцене лежал Кирилл Конев. Мажорчик. Сынок замгубернатора. Язык вывалился, лицо посинело, на шее багровела странгуляционная борозда. Глаза были открыты. Остекленевшие, они смотрели в ржавый провисший купол и уже ничего не видели.

Маэстро его задушил. И оставил здесь, на сцене заброшенного пионерского лагеря, как декорацию к спектаклю, зрителем которого должен был стать я. Или не зрителем?

Сука. На этот раз я опоздал.

Я присел рядом с телом, обыскал. Только новый телефон, экран заблокирован. Кожа уже остывала. Он был мёртв минимум час, может, больше. Я бы, выходит, не успел, даже если бы сразу всё разгадал. Маэстро рассчитал время так, чтобы я приехал и увидел только вот этот печальный, отвратительный результат. Он хотел именно этого — чтобы я стоял над трупом и понимал, что снова проиграл.

Но почему-то я не расстроился, что опоздал. Потому что Кирилл Конев был мразью, и я это знал. И убил тот его не потому, что паренёк ему мешал, а потому, что… Хрен его знает. Хотел поставить меня перед выбором. Жалеть или не жалеть? Искать убийцу мажорчика или махнуть рукой? Нет, все это не то.

Но закон есть закон, убийство есть убийство, и я обязан работать, даже если жертва при жизни заслуживала хорошего пинка под зад, а не многих часов труда следственной бригады.

Я достал телефон и набрал Седого.

— Старый. Бери опергруппу и дуй в заброшенный пионерский лагерь «Пламя». Двадцать кэмэ по лесной дороге на юго-запад. Тут труп. Кирилл Конев, сын замгубернатора.

Пауза на том конце была долгой.

— Ты серьёзно? — хрипнул Седой.

— Считаешь, я бы так шутил? Серьёзнее некуда. И это Маэстро.

— Ёпрст, — выдохнул Паровозов. — Илюха, ты понимаешь, что сейчас начнётся?

— Понимаю. Поэтому побыстрее давай.

Я убрал телефон и посмотрел на мёртвого мажорчика. Татуировка на шее, золотые висюльки, дизайнерская футболка в порезах. Весь расфуфыренный, нет только самого главного — жизни.

Где-то далеко, за лесом, загудела машина. Птицы, наконец, подали голос, и на сцену, прямо на грудь Кирилла, которого я перевернул, спланировал жёлтый берёзовый лист. Рановато для листопада. Лето ведь ещё.

Я сел на край сцены, свесив ноги, и стал ждать опергруппу. В голове крутилось одно: Маэстро убил сына замгубернатора. Теперь Конев-старший поднимет на уши весь город, всю область, все федеральные структуры. И вся эта махина обрушится на меня, потому что я — тот, кто совсем недавно учил его сынка правилам вежливости.

И именно этого Маэстро и хотел. Несчастный недоросль просто оказался ему в этом полезен — своей неприкаянной жизнью, а потом своей смертью.

Жёваный протокол.

Утром Полина проснулась от крика петуха, но в этот раз пернатого уже не проклинала и даже привыкла. Этот горластый стал её будильником.

Девушка сладко потянулась, выбралась из-под одеяла, босиком прошлёпала к зеркалу, оглядела себя, чуть повернувшись. Растрёпанная и без косметики, да ещё с примятой щекой от подушки.

— Ну и рожа у тебя, Шарапов, — улыбнулась она отражению.

По дверному косяку кто-то постучал. А больше постучать было бы и некуда — двери нет, только занавеска.

— Открыто, — отозвалась Полина, не оборачиваясь. Она уже знала, что это Щупин, кто же ещё.

Повернулась и оторопела. Это и вправду был Валя, вот только в руках у него красовался букетик полевых ромашек, ещё в росе. Видно, с утра пораньше нарвал, пока она спала.

— Смотри, чего нашёл, — улыбался Щупин. — Надо бы в воду поставить. Куда-нибудь вот сюда, на тумбу, или вот…

Он кивнул на горбатый телевизор, старый «Рубин'у стены, накрытый плетёной 'паутинкой» с кисточками.

— Это ты кому подарить хочешь? — спросила Полина.

— Да никому, — смутился парень. — Просто красиво же. Поставим, и будет радовать глаз.

— А-а-а, — улыбнулась Полина. — А я думала, ты ко мне подкатываешь.

— Да нет, что ты, что ты, — замахал руками Щупин.

— Ну ок. А я думала, сходим куда-нибудь, погуляем вместе.

Парень замер, будто его приморозило, а потом оторопело спросил:

— Да? А что, можно?

— Ну нет, конечно. Ты же не подкатываешь. Ты просто букетик притаранил. Для интерьера.

— Ну да, да, — Валентин опустил глаза и стал ходить по комнате в поисках вазы.

Вазы, понятное дело, он не нашёл. Зато на кухне обнаружил пластиковую бутылку, удивительно сноровисто обрезал её ножом, налил воды и сунул туда ромашки.

— А ничего так, — проговорил он, делая вид, что любуется. — Уютно стало.

— Слушай, Валентин, — сказала Полина. — Дай мне свой телефон. Посмотрю хоть, что в мире делается. Я тут одичала совсем.

— Не положено, — буркнул Щупин.

— Ну дай. Пожалуйста.

— Илья Фёдорович меня убьёт, если узнает, что я тебе телефон дал.

Говорил он это твёрдо, но как-то на одной ноте. Полина прищурилась и выставила коленку.

— А если он узнает, что ты ко мне яйца подкатываешь, тем более убьёт. Я ему скажу, что ты мне цветы даришь.

— Ну я же не тебе их принес…

— Ага. Рассказывай. Телефон дай, — она протянула руку.

Валентин замялся. Покрутил телефон в руке. Потом вздохнул.

— Ну ладно. Тебе принес. Да, тебе. И что такого? — он вдруг расправил плечи. — Подкатываю. И что? Подкатить не могу?

— Ну вот. Так лучше, — улыбнулась Полина. — Сразу бы и признался.

— А куда мы с тобой пойдём? — осторожно спросил Щупин. — Тут же некуда… Лес да озеро.

— Я подумаю. Телефон давай.

Валентин протянул ей смартфон. Полина деловито набрала код разблокировки и тут же с ещё большей скоростью стала тыкать в экран.

— Не понял, — Щупин почесал затылок. — Ты откуда мой код знаешь?

— Господи, что там знать. Один, два, три, четыре.

— Ты подглядела?

— Да у тебя он на лбу написан, этот код. Ты когда его набираешь, ты его даже вслух бормочешь. «Один, два, три, четыре».

— Да? Не замечал за собой, — искренне удивился Щупин.

Он стоял и смотрел на неё. Полина скосила глаза.

— Ну что? Так и будешь стоять? Мне подруге позвонить надо.

— Только подруге. И не говори, где ты.

— Да не скажу я. Всё помню не хуже тебя. Что я, совсем уже? Выйди.

Она замахала на него рукой — одной кистью, и вышло так, будто барышня галантного века, охваченная тоской, просила: «Ах, подите». Щупин ещё помялся, оглядываясь, потом, увидев железное ведро, дёрнул плечами, подскочил к нему и зашагал к колодцу за водой. Полина дождалась, пока его шаги стихнут, и набрала в поисковой строке запрос.

Её давно мучило кое-что. И вот теперь на экране всплыла фотография. Полина смотрела на неё долго, не мигая. Ей казалось, что прошла целая вечность. Пальцы сжали телефон до хруста.

Она вскочила, прошлась по комнате. Снова увидела своё отражение в зеркале и со злостью швырнула телефон прямо в него. Зеркало пошло трещинами, но не рассыпалось. Телефон отскочил и упал на пол, защитный чехол спас его от смерти. Но поднимать его Полина не стала.

Вышла на кухню. Взяла самый большой нож из тех, что нашла в ящике. Острое лезвие тускло блеснуло. Сунув нож в длинный рукав толстовки, она вышла на крыльцо.

Щупин уже шёл от колодца с полным ведром, обильно расплёскивая воду на дорожку.

— А где телефон? — тут же спросил он.

— Упал, — буркнула Полина и зашагала по деревенской дороге, не оборачиваясь.

— Эй, ты куда? — крикнул ей вслед Щупин.

Она не ответила.

Деревенский магазин был единственной торговой точкой на всю округу. Продавалось тут всё помаленьку — от хлеба и туалетной бумаги до замороженных окорочков и соломенных шляпок. Да и сам магазин был обыкновенным донельзя: низкое бревенчатое здание с вывеской «Продукты», на входе тюлевая шторка с грузилами от комаров по низу.

Когда Полина вошла, загремев этими грузилами, внутри уже был один посетитель. Небритый мужичонка в замызганной тельняшке, с мятой кепкой, картинно прижатой к груди, что-то канючил у прилавка.

— Ну, Любаш, ну запиши ты на меня самую маленькую чекушечку. Ну, Любань, брошу, ей-богу.

— Ага, запиши, — круглолицая продавщица Любка листала потрёпанную амбарную книгу, в которой фиксировала сельчанам продукты под запись. — Ты ещё за позатот месяц не рассчитался. У меня тетрадь уже опухла от твоих долгов.

— Ну у меня калым появился, ей-богу, отдам.

— Вот когда отдашь, тогда и приходи. С деньгами приходи, без денег — не приходи. Всё.

— Так ежели у меня деньги будут, зачем я буду просить под запись? Ты подумай, Люб, логики нет в твоих словах.

— Шагай отсюда уже, пока я тебе твою логику не приложила, по хребтине, например.

Алкашик обернулся на Полину, расплылся в неполнозубой улыбке.

— Здрасьте, красавица. Я, конечно, дико извиняюсь, но не будет ли у вас сто рублей до получки? Мне срочно нужно в аптеке лекарство купить.

— Слышь ты, — прикрикнула на него Любка. — Иди отсюда. Нет у нас аптек, и лекарство ты одно пьёшь, самогон да водка называется. Катись, пока участкового не вызвала.

— Ой, да ладно, всё, ухожу, ухожу, — пробурчал алкашик, звякнул грузилами на шторке и вышел.

Полина подошла к прилавку.

— О! — Любка упёрла руки в бока и оглядела её. — Ты чего такую кислятину на лицо нацепила? Умер, что ли, кто? Или влюбилась в женатика?

— Любань, дай позвонить.

— В смысле позвонить? Возьми свой телефон да позвони. Это раньше у нас тут стационарный стоял, вся деревня бегала. А сейчас сотовая связь берёт давно.

— Понимаешь, у меня телефона нет.

— Как это нет? Разве такое бывает сейчас? Вон, у Ермолая, что приходил, и то есть. Правда, убогенький, кнопочный и с трещиной… Но звонит.

— Сломался у меня, — отрезала Полина.

— На, — Любка гордо протянула свой новенький смартфон и ждала восхищения, поворачивая его, чтобы блеснули в свете ламп целых три камеры на задней панели. Но Полина взяла его, как обычный кирпичик, и вышла на крыльцо.

Натянула на лицо улыбку, это удалось с трудом. Пошло соединение.

— Привет. Это я. Узнал?

Голос на том конце что-то ответил.

— Да, тут у меня телефон сломался. Звоню от знакомой. Слушай, я тут в деревеньке одной застряла. Можешь меня забрать?

Пауза.

— Ну всё, жду тогда.

Она нажала отбой, вернула телефон Любке, совсем коротко её поблагодарив, и пошла к автобусной остановке.

Под крышей этой облезлой бетонной коробки было неуютно и даже будто холодно, несмотря на то, что стояло лето. Кругом окурки, битые стёкла, на лавке непристойная надпись маркером. Полина, тихо вздохнув, села и стала ждать.

Через полчаса к остановке подкатил старый угловатый пикап.

Увидев машину, она тут же встала и пошла к ней. Распахнула дверь, села на пассажирское сиденье.

— Чего так долго? — буркнула она.

— Ну ты и забралась, — улыбнулся Маэстро, не снимая тёмных очков. — Пока нашёл эту дыру.

Он чуть присвистнул, но быстро, коротко. Потом губы снова стали ровными, чуть сжатыми, будто в некотором усилии, но на это Полина уже не обратила внимания.

— Поехали отсюда.

— Куда едем?

— В город. Только я знаю тут дорогу покороче. Через лес, по грунтовке, зато быстрее доедем.

— Хочешь, чтобы побыстрее? — спросил Маэстро.

— Хочу, — буркнула его пассажирка.

— Что-то ты невесёлая какая-то.

— Нормальная, — отрезала Полина. — Давай, сворачивай вон туда.

Она ткнула рукой на уходящую в лес грунтовку. Маэстро переключил передачу, и пикап свернул с асфальта, пополз по разбитой колее. Густые кроны деревьев сомкнулись над машиной, и стало темно, будто они ехали по тоннелю. Свет пробивался только пятнами, и в них густо крутились мошки.

— Красиво тут, — сказал Маэстро. — Тихо.

Полина молчала.

— Не хочешь поболтать, что ли? — спросил он.

— Нет.

С болота потянуло сыростью, дорога стала совсем плохой, пикап переваливался с кочки на кочку. Маэстро крутил руль, объезжая лужи.

— Так. Останови, — вдруг сказала Полина.

— Зачем?

— В туалет надо.

Маэстро остановил пикап. Двигатель перестал урчать, и стало тихо. Только птицы переговаривались где-то в верхушках деревьев и висел комариный звон.

И тут Полина из рукава толстовки резко вытащила нож и приставила лезвие к горлу Маэстро. Под самый кадык. Рука у неё не дрожала.

Маэстро даже не дёрнулся. Только чуть повернул голову и посмотрел на неё, будто это был не нож, а зубная щетка.

— Как ты узнала? — спросил он.

— Нашла твоё фото в интернете, — процедила Полина. — Ты ведь даже не прячешься.

— И что теперь?

— Я тебя зарежу, — прошипела она, вдавливая лезвие ему в кожу. Выступила тонкая полоска крови, потекла по шее за воротник. Маэстро не поморщился.

— Ты же тут не просто так, ты вышел на меня специально, — голос у Полины срывался, но нож она держала с силой. — Затеял какую-то свою мерзкую игру. Ты убил мою мать, тварь.

— Так и есть, — кивнул Маэстро. И от этого кивка лезвие чиркнуло ему по коже глубже, кровь побежала сильнее. Он, казалось, даже не обратил внимания.

— Ты смелая… В отца.

— Думаешь, я боюсь? Дам заднюю? Думаешь, не смогу?

— Думаю, сможешь, — сказал Маэстро. И сказал это так буднично, что у Полины побежал холодок по спине. Он не боялся и не каялся, сидел с ножом у горла и ровным голосом разговаривал, будто они обсуждали погоду. И это бесило её больше всего. Она представляла эту встречу совсем по-другому.

Он должен был ползать на коленях и просить пощады. А он сидел и улыбался.

— Скажи… чего ты боишься? — спросила Полина. — Хоть чего-нибудь?

Маэстро помолчал. Кровь из пореза всё ещё текла, пропитывая ткань толстовки тёмным пятном.

— Одного боюсь, — проговорил он. — Что не отомщу и не закончу свою игру.

— Твою игру? — переспросила Полина.

— Нашу, — ответил Маэстро.

И в тот же миг одним движением он перехватил её руку. Пальцы у него оказались железные, и хватка была мёртвая. Полина ударила, вложив все силы, лезвие и вправду чиркнуло по горлу, но Маэстро уже отпрянул, и нож лишь скользнул по коже, оставив второй длинный порез. Кровь потекла сильнее, но рана получилась поверхностная, неопасная.

«Не достала, не хватило доли секунды» — с горечью подумала девушка.

Досада придавила тяжёлым камнем. Надо было бить сразу, молча, как он всех режет. А она заговорила, хотела выяснить, хотела сказать — и эти секунды стоили ей всего.

Маэстро выкрутил ей запястье. Нож коротко звякнул, выпал из пальцев на резиновый коврик, там звук сразу же погас. Полина рванулась, попыталась ударить свободной рукой, но он перехватил и её.

Маэстро держал теперь обе тонкие руки одной своей — глаз его было не видно за очками, а губы вдруг дрогнули, всего на долю секунды, и невозможно было бы понять, улыбка это или, может быть, гримаса отвращения. В тот же момент второй рукой ударил точно, в висок.

Кулак мелькнул у Полины перед глазами.

А потом стало темно.

Щупин обнаружил пропажу через двадцать минут. Сначала нашёл телефон на полу, заметил разбитое зеркало. Потом обыскал дом, двор, огород. Сбегал к Михалычу.

— Полька? Да она к магазину пошла, я видел, — сказал старик, набивая самокрутку. — А чего?

Щупин припустил туда же. Любка подтвердила — была, звонила кому-то с её телефона, потом ушла к остановке.

— Кому… кому звонила? — Щупин побледнел.

— Да почём я знаю, она тут на крылечке разговаривала. Сказала «можешь меня забрать» и всё.

Щупин стоял посреди деревенской дороги и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Полина сбежала. Полина, которую ему доверил Мороз. Полина, за которую он отвечает головой. И которая почему-то так дорога ему самому.

Я сидел в кабинете и ковырялся в старых материалах, когда дверь без стука распахнулась. Думал, вернулась Светлана. Она уже два дня моталась по родственникам потерпевших от прошлых художеств Маэстро, ещё тех убийств, давних, совершённых до того, как я его взял и упаковал на пожизненное. Света была уверена, что мы что-то упускаем, что у Ордынцева есть свой внутренний алгоритм, своя логика. Хотела подловить его, спрогнозировать дальнейшие ходы, а я упирался и твердил, что она ошибается. Что он просто зверь, просто убивает, и нечего тут городить теории. Ну да, число семнадцать для него имеет свой сакральный смысл, а дальше — тупик. Он просто на нём застрял, и ничего это не значит. Маньяк и маньяк, голая звериная натура.

А Светлана упиралась в ответ. Говорила, что и сбежал он затем, чтобы совершить нечто ужасное, и именно поэтому, мол, он не прячется. У него была возможность покинуть город, затаиться где-нибудь в глухомани, да хоть вообще уйти через Казахстан, раствориться за границей, как делают прошаренные люди. Однако же он снова и снова объявлялся здесь, в этом городе, где жил и работал я.

«Он играет с нами, Илья», — говорила она с таким видом, будто выкладывала передо мной козырного туза. «Ему нужен зритель».

Но на пороге теперь стояла не Света.

В дверной проём ввалились два незнакомых хмыря в потёртых джинсах и футболках, а поверх — ещё и в накинутых джинсовых рубахах с закатанными рукавами. Жара стояла — не до рубашек, так что зачем они накинуты, я понял сразу, тем более что под расстёгнутыми полами проглядывали характерные бугры. Оба были с наплечными кобурами скрытого ношения.

За ними появился Седой. Начальник уголовного розыска города, подполковник, мой старый кент Паровозов собственной персоной. Только вид у него сегодня был такой, будто он не по службе к товарищу заглянул, а на похороны собрался.

— Извини, Илья Фёдорович, что без стука, — мрачно проговорил он и остановился у порога. — Я за тобой.

— В смысле — за мной? — поднял я на него глаза. — Что опять за срочный повод, и почему я не слышал?

Седой коротко кивнул своим операм:

— Выйдите.

Те послушно вышли и встали по обе стороны двери, как два гончих пса у будки. Паровозов плотно прикрыл дверь за ними, подтащил стул, сел рядом со мной. Тяжело вздохнул, будто ему предстояло сообщить, что кто-то умер.

— Ну, в общем, дело по убийству Конева-младшего область забрала, сам знаешь, — проговорил Седой, не глядя на меня.

— Ну, ближе к делу, — поторопил я.

— Тут такое, короче… — Паровозов достал из внутреннего кармана сложенный вчетверо лист и протянул мне. — Постановление, на, смотри. О твоём аресте.

Я глянул на бумагу, потом на него.

— Чё, тебе мозги продуло, старый?

Седой не поднимал глаз. Сидел, ссутулившись, упёршись локтями в колени, и разглядывал собственные ботинки, будто впервые их увидел.

— Ну, ты почитай.

— Да пошёл ты.

Я смял это постановление и швырнул в мусорную корзину. Бумажный комок стукнулся о дно с глухим звуком, и в кабинете повисла тишина.

— Ну ладно, эти дебилы, — сказал я. — Ну ты-то. Мы с тобой сколько лет вместе. Сколько всего повидали.

Я покачал головой и уставился на Седого. Тот по-прежнему избегал моего взгляда.

— Все улики против тебя, Илюха, — мрачно проговорил Паровозов.

— Какие ещё улики? Что ты несёшь? Я приехал на место, а Кирюша — труп. По наводке приехал от Маэстро. Из окурков он, сука такая, сложил слово «Пламя». Так ещё и не сразу.

— Так вот, в том-то и дело.

— Что «в том-то и дело»?

Я начал уже всерьёз закипать, хотелось даже схватить его за грудки да встряхнуть, чтоб говорил как человек. Какого чёрта он из меня дурака делает?

— Нет там никаких окурков. И никакого слова.

Я даже подался вперёд.

— В смысле — нет?

— В прямом. Повторный осмотр провели. Нет там ничего. Ни окурков, ни слова выложенного. Чисто.

— Ну вот же, на телефоне есть, — я потянулся за смартфоном. — Я же снимал.

— Следствие считает, что ты и сам мог сложить окурки, сфотографировать, а потом убрать.

Я почувствовал, как до зубовного скрежета сжимается челюсть. Мог. Я всё мог.

— Да на хрена мне это надо? — я откинулся на спинку стула и посмотрел на Паровозова так, будто он мне только что рассказал, что Земля плоская.

— Если бы окурки были от Маэстро, там должны были остаться его биологические следы. Если он курил — слюна, ДНК. Это бы всё подтвердило. Он же никогда ничего не скрывает, не заметает следы. А тут… пусто.

Седой говорил глухо, на одной странной ноте, какой я у него никогда не слышал — так, будто убеждал не меня, а самого себя.

— Хрен с ними, с этими окурками. Ну, допустим, пришёл Маэстро, почистил квартирку и ушёл.

— Там печати были нетронутые, — продолжал Паровозов. — Квартира опечатана.

— Ну, я тебя умоляю, — саркастически скривился я. — Он аккуратненько отклеил, потом обратно приложил. Любой стажер знает этот фокус с бумажкой на косяке двери. Так, для виду клеят.

Седой помолчал, потом достал телефон и включил запись. На экране замелькала чёрно-белая картинка — ночью все кошки серы, а все не слишком новые телефоны снимают, как могут. Строительный пустырь, ночь, фонарь выхватывает из темноты знакомую фигуру — мою. А напротив — мажорчик Кирилл. И вот я хватаю его за шиворот и с хрустом прикладываю рожей о капот чёрного джипа. Запись обрывалась как раз на том месте, где мажор сползал по бамперу.

— Это откуда у тебя? — удивился я.

— Это видео нашли у него в телефоне. У Кирилла, у… жертвы.

— В телефоне? Ну, рехнулись, что ли, это же не он снимал. Кто-то другой снимал, на другом телефоне, а ему переслали.

Седой даже кивнул.

— Пусть. Но какая разница, кто снимал? — тихо спросил он. — Вот видно твоё лицо. Вот ты его бьёшь. Потом пробили его телефон — он тебе звонил незадолго до смерти. Конфликт у вас, это тоже все знают. Полагают, что он назначил тебе встречу, ты приехал и задушил его.

— Совсем, что ли? Его же Маэстро убил.

— Тоже нестыковка, Илюха, — грустно проговорил Седой и потёр переносицу. — Маэстро убивает ножом. Все жертвы — с колото-резаными ранами. Нож с узким острым клинком. А Конев-младший задушен.

Я откинулся на стуле и прикрыл глаза. Вот тебе и расклад. Вот тебе и охота на маньяка. Пока я ловлю Ордынцева, кто-то тихо и аккуратно сливает меня. Ну ясно кто… сам Маэстро.

— Звонил, говоришь, — пробормотал я, вспоминая. — Ну, точно, мне же звонил какой-то сиплый голос. Сказал одну фразу. Так я ж тебя просил этот номер пробить, помнишь? Даже скидывал тебе его.

— Следствие считает, что ты так подстраховался, — Седой произнёс это с такой тоской в голосе, что у меня зазудел кулак — так захотелось врезать ему, чтобы очнулся.

— То есть что получается? — я поднялся и прошёлся по кабинету. — Этот мажорчик якобы позвонил мне, позвал встретиться, а я его там задушил? А потом я сам же вызвал ментов? Ну не бред ли, Седой?

— Пока всё против тебя, — повторил Паровозов. — Папаша его такую бучу поднял. И прокуратуру взбаламутил, и начальство. До самого верха дошёл. Они на Абрамова давят.

Он помолчал и добавил уже совсем тихо:

— Ну, если что… ты не виноват, Илюха. Ты же знаешь. Разберёмся. Ну, пока что…

— Что значит «если»? — я резко развернулся к нему. — Твою же мать! Ты-то, старый пень, во мне сомневаешься, что ли? Когда я вот тут стою и с тобой разговариваю?

Седой молчал, опустив глаза.

И это молчание, без слов и без оправданий, ударило сильнее любого обвинения. Мы с ним двадцать лет по одной грязи ходили, из одной фляжки пили, друг друга из таких переделок вытаскивали, что и вспоминать тошно. А тут — молчит. Глаза прячет. Значит, допускает. Хоть на полпроцента, хоть на краешек мысли, но допускает, что я мог убить.

— Ладно, — выдавил он наконец. — Пойдём. Сейчас поедем в Управление, оформим всё как положено.

— Бегу, и волосы по ветру, — усмехнулся я.

Седой вспыхнул.

— Думаешь, мне приятно? Ты меня, между прочим, заставляешь друга повязывать.

— Друзья, конечно, друзья, но держи по-дружески, — и тут уж я врезал Седому в челюсть.

Бам!

Паровозов даже не успел отшатнуться. Голова мотнулась вбок, он завалился вместе со стулом, грохнулся на пол и затих.

— Это тебе за то, что сомневаешься во мне, — сказал я ему, хотя и знал, что он ни черта не услышит. — Жаль, что ты в отключке. Ну ничего, очухаешься — думаю, до тебя дойдёт.

Я подошёл к сейфу, открыл тяжёлую дверцу и достал пистолет. Взял ключи от мотоцикла, сунул в карман.

Распахнул дверь кабинета.

Два опера никуда не делись, стояли по бокам, один листал телефон, второй ковырял ногтем заусенец. Увидев меня одного, без начальника, оба заметно напряглись, переглянулись и одновременно сунули руки под рубашки, к кобурам.

— Мужики, там вашему начальнику плохо стало, — озабоченно проговорил я и кивнул в глубину кабинета, где на полу, раскинув руки, лежал Паровозов. — Работа, конечно, больно нервная. Ну-ка быстро, помогите.

Они рванулись внутрь, от старания оттолкнув меня плечами, подбежали к Седому, присели, стали тормошить. А потом до них дошло, что у начальника на глазах опухает челюсть, да и вообще что-то тут не так. Особенно сообразительным оказался тот, что повыше. Он резко развернулся и метнулся к двери.

Вот только я к тому моменту уже рванул по коридору.

— Стоять! — заорал опер.

Он то ли оказался спортсменом, то ли просто хорошо бегал и был гораздо моложе. В три прыжка настиг меня. В голове даже мелькнула неуместная мысль: эх, надо снова по утрам начинать бегать, совсем разленился.

На выходе из здания я притормозил у тяжёлой входной двери, чуть приоткрыл её, выскочил на крыльцо, а когда преследователь тоже попытался выскочить следом, я резко распахнул дверь обратно и с силой захлопнул.

Хрясь!

Железная створка припечатала ему прямо в лоб. Опер отлетел на спину, застонал. Хорошо, видно, приложило: он пока что всё лежал и даже не пытался подняться. Из коридора послышался топот — подбегал второй.

— Ну куда ж вы, ребята, лезете, — пробурчал я.

Этот явно был позлее, потому что уже на бегу выхватил пистолет и теперь поднимал ствол. Стоя прямо на ярком солнце, я не стал убегать — сделал вид, что рванул с крыльца по ступеням, но на самом деле обогнул колонну и встал за ней. Опер распахнул створку, выскочил наружу, вернее, думал, что выскочил. На самом деле он уже летел щучкой, потому что я подставил ему подножку. Расчёт оправдался: он покатился вниз по бетонным ступенькам, а пистолет загрохотал отдельно от хозяина, подпрыгивая и позвякивая на каждой ступеньке.

Я подскочил к нему, схватил пистолет, одним движением выщелкнул магазин, дёрнул затвор, выбрасывая патрон из ствола. Патрон блеснул на солнце и звякнул об асфальт. Магазин я сунул в карман, а разряженный ствол положил на перила крыльца. Опер стонал, еле подняв голову и хватаясь за ступеньки в попытках сообразить, где верх, где низ.

Я же больше ничего и никого не ждал — вскочил на мотоцикл, провернул ключ, двигатель рыкнул. Газанул с места и вылетел со двора Комитета, провожаемый запоздалым окриком откуда-то сзади.

На съёмную квартиру соваться было нельзя — там наверняка уже ждут. Я отъехал ещё на пару кварталов и загнал мотоцикл в гаражный массив, там спрятал его в старый железный контейнер на задворках. Про этот гараж не знала ни одна живая душа. Вот не зря ещё неделю назад выкупил его у местного алкаша без всяких договоров и расписок, просто за наличку, а тот, скорее всего, и сам его когда-то заполучил самозахватом на муниципальной земле. Много таких гаражиков притулилось на старых дворах, и про многие уже никто толком не помнил, кому он принадлежит. Там же у меня были запасные левые симкарты и кнопочный телефон, который трудно отследить. Когда вышел на «войну» с Маэстро, зная хитрость и изощренность его грязных методов, подстелил себе соломку. Там же хранился обрез, его тоже прихватил, закинув в спортивную сумку, которую повесил на плечо.

Погладил тёплый бак напоследок.

— Прости, брат. Пока расстаёмся.

Дальше двинулся пешком, через дворы, вдоль заборов, стараясь не выходить на открытые улицы. Город в послеобеденной духоте казался вымершим, только голуби деловито шуровали в пыли да где-то за гаражами заливисто лаяла собака.

В это время зазвонил телефон. Увидев незнакомый номер, я зло прищурился. Сейчас начнут агитировать сдаться… Но всё-таки я смахнул на экране «ответить».

— Илья Фёдорович, это я, Щупин, — раздался в динамике голос моего горе-напарника.

— Ну, — буркнул я. — Ты с чьего номера звонишь, чудо в перьях? Где-то другую симку умудрился раздобыть?

— Это не мой телефон. Мой телефон Полина разбила.

— А, ну нечего было клювом щёлкать, — сказал я. — Я же тебе говорил, что она строптивая, а ты — «нормально, нормально, всё под контролем».

— Да вы дослушайте, не перебивайте, пожалуйста!

Голос Щупина был какой-то дёрганый, среди помех я расслышал это только сейчас, и мне это сразу не понравилось. Нехорошее предчувствие закралось под рёбра и холодком прошлось по загривку.

— Говори, что с Полиной, — рявкнул я.

— Да ничего, ну…

— Что «ну»?

— Она уехала.

Я остановился посреди двора. Прислонился спиной к старому тополю, упёрся затылком в шершавую кору и закрыл глаза. Внутри будто рубильник повернули — всё, что было до этой секунды, отрезало разом, и осталось только одно слово, от которого перехватило горло.

— Когда?

— Ещё утром. Говорю же…

— Мать твою, и ты молчал⁈

— Я думал, найдётся, — запинаясь, забормотал Щупин. — Её в магазине видели. Там продавщица сказала, что она звонила кому-то по её телефону.

— Так пробей, кому звонила. Что, тебя учить?

— Уже пробили. Симка зарегистрирована вообще в другом регионе. Левая. И…

— Чего ты раньше не сообщил? Почему не звонил? — зарычал я.

Я ведь дал ему самое простое задание — ни шагу со двора. Самое простое, оно же и самое важное. И он…

— Я же говорю, — мямлил тот что-то, — думал, найду своими силами. Но нет её. Может, она просто сбежала, может, просто играет с нами, или прячется, она же такая. Ну вот, долго её нет, решил вам позвонить.

Я сжал зубы. Чертов придурок. Мало я его в той яме держал, надо было подольше помариновать — может, ума бы прибавилось. Вслух я только и выплюнул:

— Вовремя ты позвонил, Щупин. Как раз когда я в розыске.

— Что? — опешил тот. — Погодите… в каком ещё розыске? Что вы такое говорите?

— Сам всё у Абрамова узнаешь. Скажи Михалычу, чтобы дал знать, если Полина появится в деревне. Пусть наведывается ко мне в дом постоянно, проверяет. А сам дуй в город и ищи Полинку здесь, все ее любимые места я сейчас тебе скину. И держи со мной связь. Она ничего не говорила? Перед тем как ушла?

— Ну я же говорю, у неё что-то такое было, как перемкнуло, — затараторил Щупин. — Она даже телефон мой разбила. Вот просто так взяла и разбила.

— Вот просто так, да?

— Ну не знаю… я просто ромашки ей подарил.

Я медленно закрыл глаза.

— Из-за ромашек телефоны не бьют, включи свою думалку.

Потом всё-таки не выдержал и выругался в трубку. Ромашки он ей дарил. Следователь по особо важным делам, красный диплом, золотая медаль, а мозги как у школьника на первом свидании. Впрочем, сейчас было не до педагогики.

— Всё, работай. И не вздумай пропадать. Я сменю номер и сам свяжусь.

Сбросил звонок. Не успел убрать телефон — он снова зазвонил. На экране высветился номер Абрамова.

— Илюша, ну что же ты творишь? Ты чего? — с ходу затарахтел в трубку генерал. — Ты на хрена сбежал? Ну подумаешь, под арест взяли. Ну, посидел бы в отдельной камере в СИЗО, всё бы утряслось, устаканилось. Там этот Конев-старший просто такого шороха навёл. Ну я-то верю, что ты ни при чем. Просто сперва с уликами бы мы разобрались, отбились бы…

— Сергей Сергеевич, — перебил я, и голос мой прозвучал так, что генерал и сам осёкся на полуслове. — Ты же знаешь, что кроме меня убийцу никто не найдёт и не поймает. Ведь для этого ты же меня и возвращал, верно? Поэтому давай сделаем так: ты ищешь Полину, все силы на это бросаешь, а я ищу Маэстро.

— А… В смысле — ищешь Полину? — озадаченно протянул Абрамов. — А что с ней?

— Позвони Щупину, он тебе всё расскажет.

— Да что случилось-то?

— Пропала Полина, и это дело очень срочное. Всё, давай, работай.

Я сбросил звонок, выключил телефон, чтобы не отследили, и прибавил шагу. Теперь у меня была одна дорога и один адрес. Единственный человек в этом городе, на которого можно положиться и у которого можно перекантоваться, пока я буду разбираться с этим всем.

До нужного дома я добрался минут за двадцать, обходя перекрёстки и дворы с камерами. Поднялся на этаж, постучал.

Дверь открылась.

— Привет, — я вошёл, плотно прикрывая за собой.

Женя стояла в прихожей, скрестив руки на груди, и смотрела на меня с обидой. Надула губы, отвернулась, потом снова посмотрела, будто решала — впустить дальше или прогнать.

— Ну ты чего? Обиделась, что ли?

Она ещё подулась с полминуты, я буквально видел, как она борется с собой, как дёргаются плечи, потому что руки будто помимо воли стремятся освободиться, а потом не выдержала. Бросилась ко мне, обняла, прижалась лицом к груди, и я почувствовал, как она мелко дрожит, будто ей холодно, хотя в квартире стояла духота.

— Эта твоя психологиня — полная дура, — выдохнула она мне в грудь.

— Женя…

— Нет, ты послушай. Если ты сейчас будешь её защищать, — Женя отстранилась, и глаза у неё блеснули, — сразу иди отсюда. И вообще.

— Женя, я вообще-то надолго пришёл, — сказал я. — Пока что.

— Как это — надолго? — она нахмурилась.

— Я в розыске. Долгая история.

Она отступила на шаг. Посмотрела на меня снизу вверх, и в глазах у неё будто что-то переключилось с обиды на тревогу.

— Пусти перекантоваться, — закончил я.

— А что, больше некуда? — тихо спросила она.

И отступила ещё чуть-чуть.

— Некуда, Жень. Ты же знаешь.

— Знаю, — она опустила глаза. — Вечно ты приходишь набегами, будто воспользоваться…

— Женя.

— Мне надоело, Илья, надоело ждать. Надоело, что ты появляешься, когда тебе плохо, а когда хорошо — тебя нет. Я что, запасной аэродром?

Я шагнул к ней, взял за плечи и посмотрел в глаза.

— Ты же не подводила меня. Никогда.

Она молчала. Только смотрела, и в этом взгляде были и те годы, что мы проработали вместе, и тот момент, что остался на фото с Дня следствия, где я держу её на руках… и то утро, когда я ушёл, не попрощавшись, оставив только вмятину на подушке.

Я это понял.

— Женя, — повторил я. — Никогда же? Так?

Женя почему-то не смотрела мне в глаза. Стояла у окна, теребила край какой-то модной песочной занавески с орнаментом и молчала.

— Так. Ничего не хочешь мне рассказать? — спросил тогда я.

Напряжения для такого простого вопроса было явно многовато.

— Тебе… здесь оставаться опасно, — наконец, проговорила она, сглатывая ком в горле.

— Интересное кино. И почему? — уточнил я деланно спокойно. — Потому что сюда придёт Маэстро?

Женя вздрогнула и сжалась, будто ее ударили.

— Ты знал? — тихо спросила она.

И, кажется, больше ничего не могла бы выговорить. Тогда, принимая это за признание, за неё заговорил я.

— Я же столько времени копал его прошлое, Жень. И теперь все знаю. Он рос в той же деревне, где у тебя жила бабушка. Куда ты каждое лето приезжала. Вы, получается, росли вместе. Ты слишком часто посещала его на зоне, я проверил журналы посещений, тогда ещё. Но теперь понимаю — это не для того, чтобы его разговорить по делу. Это ведь ты помогла ему сбежать. Так?

Женя медленно повернулась ко мне. Лицо у неё было красное, губы сжаты.

— Зачем? — спросил я.

— Прости, — выдохнула она, и голос у неё дрогнул. — Я хотела… Это всё ради тебя.

— Ради меня? Ради меня выпустила зверя?

Я из последних сил сдерживал гнев. Усилия приходилось прилагать нечеловеческие, и челюсть свело так, что заныли зубы. Но я хотел услышать её версию. Всю, до конца.

А Женя в ответ на мои слова замотала головой, но всё-таки говорила. И от того, что именно она говорила, руки сжимались в кулаки.

— Ты же после того случая, пять лет назад, замкнулся, — Карпова торопилась, буквально захлёбываясь словами. — Стал отшельником, похоронил себя заживо в этой своей деревне. Я понимаю, Таня… Но получалось, что он был единственным шансом вернуть тебя. К работе, к жизни. И это у меня получилось. Ты теперь снова в строю.

Последние слова она проговорила громче, с ударением, и смотрела на меня теперь с каким-то странным огнём во взгляде.

— Интересный у тебя способ меня спасти, — процедил я. — А то, что Маэстро столько людей убил после побега? И продолжает…

Я знал, как тяжело звучит мой голос, каждое слово — будто удар в набат. Я должен был дать ей договорить, но уже ничего не мог с собой поделать. Думал, что уйду через секунду, но тут её плечи сжались, дрогнули, и всё в силуэте как-то переменилось.

— Он обещал исчезнуть, если я помогу ему выбраться. Но я знала, — она запнулась, закусила губу, — я знала, что как только он сбежит, ты вернёшься. Потому что это тебя гложет. Ты вернёшься в строй, будешь его ловить, вернёшься к любимому делу и… снова ощутишь вкус жизни. Но Витя меня обманул. Не исчез, не залёг ни в какую свою волчью нору. Я не знала, не знала, что он вздумал достать тебя. Я так горько, так ужасно сожалею. Прости.

Она тихо заплакала. Слёзы текли по щекам, она их не вытирала, стояла передо мной и плакала. Я вытянул вперёд одну руку и обнял её. Прижал к себе, и она уткнулась мне в грудь и затряслась. Хотелось орать, швырять мебель, схватить её за плечи и трясти, пока до нее не дойдет всё то, что она натворила. Но я обнял, хотя рука и казалась от этого чужой. Потому что орать было поздно, а трясти бесполезно. Что сделано, то сделано.

— Что было, то было, — сказал я. — Ты мне другое скажи. Как мне его найти?

— Не знаю. Он не звонит, всегда приходит неожиданно. Обратной связи у меня с ним нет.

— Хорошо. Сделаем так. Когда в следующий раз он придёт, ты наберёшь мне на этот номер. Запиши.

— Нет, — она замотала головой. — Он убьёт тебя. Он опасный, Илья, ты не понимаешь.

— Ты должна это сделать.

— Нет, нет… — повторила она много раз.

Её всю трясло, будто в лихорадке. Я сжал зубы и договорил.

— Женя, ты должна. Полина пропала.

Карпова отстранилась и посмотрела на меня, будто что-то ища на лице. Словно я мог бы шутить о таком, и вот-вот обман раскроется.

— Пропала? Как пропала?

— Исчезла из деревни. Я не знаю, где она. Но если это дело рук Маэстро, он обязательно даст об этом знать. Тому, с кем держит связь. Тебе.

— Господи, — прошептала Женя.

Я кивнул.

— Пока он думает, что мы играем по его правилам, пусть так и будет. Теперь я вне закона, но так я даже свободнее, чем раньше. Ни рапортов, ни согласований, ни Абрамова над душой. Найду его раньше, чем он ещё что-нибудь натворит. И Полинку найду. Только… ты должна.

— Прости, — повторила Женя. — я не хотела… Я… я просто думала вытащить тебя из той дыры…

Я посмотрел куда-то вверх, потом бросил взгляд за окном, а потом вернул всё внимание на Женю. Я должен был.

— Уже простил.

— Что теперь будет? Что со мной будет?

— Я никому не скажу, — ответил я. — Про тебя. Это останется между нами.

Она стиснула мою руку и кивнула. Мне показалось, что она хотела что-то ещё сказать, но не смогла. Промолчала.

Полина открыла глаза.

Темнота. Голова раскалывалась, в виске тупо, раз за разом пульсировала боль, а во рту стоял привкус крови — похоже, прикусила язык, когда Маэстро ударил. Руки стянуты чем-то за спиной — наверное, веревкой, лодыжки тоже. Она постепенно поняла, что лежала на ворохе какого-то тряпья, в сыром холодном подвале. Под потолком тускло горела лампочка, покрытая пылью, и в её свете Полина разглядела бетонные стены, железный люк наверху и приставную деревянную лестницу.

— Помогите! — крикнула она. — Кто-нибудь!

Звук отразился от стен, погас — и снова тишина. Больше ничего.

Попыталась встать, но со связанными ногами потеряла равновесие и упала, ещё и ударившись плечом о бетонный пол.

И тут наверху лязгнула задвижка. Люк откинулся, и в проём хлынул дневной свет, ослепивший после темноты. По лестнице спустился Маэстро. На этот раз без очков и капюшона. Светлые рыбьи глаза смотрели на неё с холодным любопытством, как энтомолог смотрит на бабочку, приколотую булавкой.

— Ты! — выдохнула девушка. — Убей лучше сразу! Ну!

— Странно, — проговорил он. — Обычно жертвы умоляют оставить их в живых.

— Да я же знаю, что ты всё равно меня не отпустишь, — процедила Полина, глядя на него снизу вверх. — И умолять тебя я не собираюсь.

— В отца, — кивнул Маэстро. — Упрямая.

Полина упёрлась в него взглядом, как оружием.

— Зачем я тебе живая? Ты же монстр… убийца… Ты не берешь живьем. Что тебе от меня нужно?

— Ты нужна мне как послание. Твой отец — единственный, кто достоин моей игры. Он меня посадил, я поставил его в положение выбора пять лет назад. И сейчас поставлю его снова.

— Какого ещё выбора? — Полина нахмурилась.

Маэстро присел на корточки перед ней. Близко, так, что она чувствовала его дыхание. Пахло мятной жвачкой.

— Тебе разве не интересно, что случилось с твоей матерью? — спросил он.

Полина стиснула зубы.

— Ты её убил. Я знаю.

— Знаешь. Но не всё. Отец тебе рассказал не всё. Он тебя берёг. А я беречь не буду.

Маэстро полез в карман и вытащил старый смартфон. Устаревшая модель, экран в царапинах, чехол потрёпанный. Полина посмотрела на телефон и замерла.

— Откуда он у тебя? — прошептала она. — Это мой телефон. Я потеряла его тогда… на загородной базе, пять лет назад. Мы с ребятами уехали с ночёвкой, и в ту же ночь убили маму. Ты убил.

— Совершенно верно, — Маэстро наслаждался каждым словом. — Вы напились и уснули в том домике. Я пробрался внутрь. Забрал твой телефон и снял на него любопытное видео. С твоего же телефона отослал его твоему отцу. Хочешь посмотреть?

Полина молчала. Сердце колотилось так, что отдавало в горле. Ей было очень страшно.

— Ну, я тебе всё равно покажу, — сказал Маэстро и протянул ей экран.

На видео — полумрак, деревянная комната на загородной базе, самодельная кровать. На ней мирно спит сама Полина. Кто-то снимает её на камеру, медленно обводя комнату. Потом выходит из домика, тихо притворяет дверь. На видео видно, как этот кто-то подпирает дверь снаружи доской.

Потом камера разворачивается, и в кадре появляется лицо того, кто снимал. Маэстро. Пять лет назад он выглядел иначе — не такой худой, без очков, чуть моложе. Но улыбка та же. Тот самый тонкий рот, а главное — те же бесцветные рыбьи глаза.

«Привет тебе от твоей дочери, Мороз!» — улыбался он на записи.

Вот камера поворачивается на деревянный сухой домик. Стены облиты чем-то, вокруг вплотную стоят канистры.

«Я облил стены бензином. Скоро этот дом полыхнёт так, что никто не выживет. В том числе и твоя дочь. У тебя примерно двадцать-тридцать минут», — говорил Маэстро на записи, и камера сместилась к углу дома, где горела свеча. У ее основания лежала промасленная ветошь. Столбик свечи таял, и огонек спускался все ниже.

«Но самое главное, — продолжал он, и улыбка его стала шире, — ты должен сделать выбор. Твоя жена заперта в гараже. Там железная дверь. Включён бензиновый генератор, который отравляет ее угарным газом. Она связана. Выхлопные газы скоро её убьют. Ты можешь её спасти, если поедешь туда. Гараж не найдёшь сам, только я скажу адрес, когда позвонишь мне по видеосвязи с окраины города, с Южной промзоны. И тогда я скажу, где гараж и где ключ. А если решишь спасти дочь — езжай на северную окраину, в Сосновый Бор, там, где базы отдыха. Позвонишь на этот телефон, я его взял у твоей дочери, из бора, скажу, куда ехать дальше».

Лицо Маэстро странно заострилось, когда он, всё ещё глядя прямо в камеру, сказал:

«Но ты должен ехать один. Не вздумай хитрить. На базе нет сотовой связи. Ты не сможешь никого предупредить. И ты должен выбрать. Жена или дочь. Обоих спасти не успеешь. Время пошло. Как только свеча прогорит и пламя опустится ниже, вот эта тряпочка, пропитанная, вспыхнет и… 'Бум!»

Маэстро взмахнул руками. Запись оборвалась.

Полина смотрела на погасший экран, и лицо у неё стало будто неживое. Губы шевелились, но звука не было. Потом она подняла глаза на Маэстро.

— Он выбрал меня, — прошептала она.

— Да, — кивнул Маэстро. — Он выбрал тебя. Приехал на базу, успел погасить свечу. Спас тебя и твоих подружек из домика за минуту до того, как полыхнуло. Убрал канистры. А потом, конечно, рванул к гаражу, — он произнёс это так, будто от такого поступка ему стало нестерпимо скучно. — Но было поздно.

— Мама…

Ей хотелось схватиться за голову, а ещё лучше — вцепиться в лицо ему, но она ничего не могла.

— Но еще раньше он схитрил. Отправил к гаражу коллег, когда спасал тебя. Они там резали дверь болгаркой. Искры, и — бах! — Маэстро хлопнул в ладоши, и Полина дёрнулась. — Кроме выхлопных газов там внутри я установил баллон с пропаном. И оставил его сифонить. Взрыв разнес все. Нельзя было вскрывать дверь, ее нужно было отомкнуть ключом. А где ключ, я сказал бы только твоему отцу. Я же ему говорил, что только я… Потому что таковы условия, вот и всё. Но он туда не поехал, решил меня обхитрить, Отмороженный… Твоя мать погибла не от угарного газа, а чуть раньше, от взрыва. Те, кто резал дверь, кстати, тоже пострадали.

Полина сидела на тряпье и молчала. Слёзы текли по вискам в волосы, и она их не чувствовала. Внутри у неё что-то рушилось, медленно и тяжело, как старый дом, у которого выбили несущую стену. Всё, во что она верила пять лет, всё, в чём она обвиняла отца, всё, за что его ненавидела, оказалось ложью. Он не бросил маму. Он выбрал дочь. И нёс эту вину молча, один, все пять лет, позволяя Полине ненавидеть его, лишь бы она не узнала правду.

Пусть ненавидит его, своего отца. Лишь бы не винила саму себя. Таков был его выбор в тот раз.

А ведь это она виновата. Она уехала на ту базу тайком, сказала отцу только, что ночует у подруги. Если бы не уехала, отцу вообще не пришлось бы выбирать. Он бы поехал к маме и успел.

Это знание было ужасающе цельным, его нельзя было поделить ни на какие части. Цельным и неимоверно огромным. Негде искать лазейки.

— Какая же ты тварь, — прохрипела Полина.

— Я просто человек, которому не повезло в детстве, — пожал плечами Маэстро.

— Нет. Ты вообще не человек. Ты чудовище. И не прячься за своё детство. Не строй из себя жертву…

— Я не жертва, — резко оборвал Маэстро, и глаза у него блеснули. Слова Полины его задели, и она это увидела. На секунду маска слетела, и из-под неё выглянул тот самый мальчишка с ожогами на плечах, озлобленный на весь мир. — Я никогда не был жертвой.

— Ты и есть жертва. Жертва своей матери. Жертва собственной ненависти. Ты убиваешь, потому что больше ничего не умеешь. И отец мой всё равно, понимаешь, тебя поймает. Снова. И на этот раз ты из клетки не выйдешь. Потому что… он убьет тебя.

Маэстро помолчал. Потом улыбнулся, и улыбка эта вышла холоднее бетонных стен этого подвала.

— А теперь тебе будет ещё хуже, — проговорил он. — Потому что ты узнала правду. И никогда не увидишь отца, не сможешь сказать ему, что была не права. И это тебя будет уничтожать прямо сейчас. Ведь истинная причина смерти твоей матери — это ты… А ты виновата в том, что мать погибла. И это для тебя хуже любой смерти.

Полина, зарычав, дёрнулась, попыталась встать, но опереться связанными руками было не обо что. Маэстро влепил ей хлесткую пощёчину. Голова мотнулась, и Полина упала обратно на тряпьё.

— Помогите! — закричала она. — Помогите!

Маэстро ударил ещё раз. Потом схватил грязную тряпку, затолкал ей в рот, а поверх кляпа обмотал голову липкой лентой в несколько слоёв.

Полина мычала, дёргалась, но связанные руки и ноги не давали ни вырваться, ни ударить. Она могла только смотреть. И в глазах у неё горело всё разом: ярость, боль, отчаяние и ненависть.

А в голове билось одно: «Папа, прости. Прости, что обвиняла тебя. Прости, что ненавидела. Мама, прости. Я не знала, это я виновата. Прости».

Маэстро поднялся по приставной лестнице. Скрежетнул металл задвижки на люке наверху. А потом лампочка под потолком погасла, и Полина осталась одна в темноте. Связанная, с кляпом во рту, с правдой, которая жгла больнее семнадцати ожогов.

И всю её покрывала темнота.

Ночь. В холле коневского особняка горел только камин, и рыжие блики ползали по стенам, по охотничьим гравюрам, по оленьей голове над каминной полкой. Свет Конев не включал. С тех пор, как увидел мёртвого сына на сцене заброшенного пионерлагеря, он пил, не просыхая, и не выносил яркого света. Хотел темноты. Хотел, чтобы мрак обступил со всех сторон. Хотел сам стать этой тьмой.

Он сидел на диване в каминном зале и осматривал двоих, стоявших перед ним. Субъекты были неприметные, в мышиного цвета костюмах, среднего роста и скорее щуплые, чем крепкие. Один с глуповатым круглым лицом, будто бухгалтер из районной конторы. Второй — хмурый, поджарый, с узкими музыкальными пальцами и пронизывающим взглядом.

— И это, по-твоему, лучшие? — прохрипел Конев, обращаясь к Ренату.

— Да, Алексей Робертович. Профессионалы, — сообщил начальник охраны, стоявший чуть сбоку. — И самое главное, они с вами никак не связаны.

Конев хорошенько отхлебнул из бокала. Янтарная жидкость с кубиками льда, виски двадцатилетней выдержки. Раньше он его смаковал, перекатывал по нёбу, разглядывал на просвет. Теперь пил как воду, залпом. Ещё, ещё — но этого не хватало. Не насыщало его, потому что в нём была дыра.

Он достал из внутреннего кармана фотографию и протянул тому, что с музыкальными пальцами.

— Это ваш объект. Мороз Илья Фёдорович. Очень опасный тип. Но ни в коем случае не убивать. Доставить ко мне живым. Я сам, лично хочу его уничтожить.

«Музыкант» взял фотографию, глянул, убрал во внутренний карман.

— Мы так не работаем, — ответил он ровным голосом. — Мы устраняем объект. Захватом заложников и перевозкой живого груза не занимаемся. Это другая специфика, другие риски. И стоит гораздо дороже.

— Хрен с ними, с деньгами, — рыкнул Конев. — Сколько добавить?

«Музыкант» набрал на смартфоне цифру и молча показал экран. Конев прищурился.

— Неслабые у вас аппетиты, — хмыкнул он и похлопал ладонью по кожаному чемоданчику, стоявшему на столе. Щёлкнул замками, откинул крышку. Внутри ровными пачками лежала наличность. — Ну, да черт с вами. Вот аванс. Когда привезёте этого ублюдка ко мне, получите остаток. Необязательно целого. Но живого. Умирать он будет в моих руках, долго и мучительно.

Конев оскалился, и в свете камина могло показаться, что это треснула маска, и из-под неё полезло что-то звериное.

— Но помните, — добавил он, — он тоже при оружии. И он следак, хоть сейчас и в розыске. Ублюдок опытный и умелый.

— Нам приходилось устранять сотрудников правоохранительных органов, — ровно проговорил Музыкант. — Это вообще не проблема. Если он в городе, мы его найдём.

— Да я не о том вам талдычу, балбесы, — Конев поморщился. — Его называют Отмороженным. Знаете почему? Потому что ему насрать. На всё. На закон, на звания, на последствия. Вот и сейчас он в розыске, а ему, черт его дери, наверняка хоть бы хны.

— Это уже полемика, Алексей Робертович, — оборвал его Музыкант. — Я же сказал, мы профессионалы.

— Самое главное — найдите его раньше, чем полиция.

— Найдём. Если у вас больше нет пожеланий, мы пойдём.

Конев махнул рукой.

— Идите. И надеюсь, вернётесь живыми. Оба.

Музыкант чуть дёрнул уголком рта, но промолчал. Взял чемоданчик, кивнул напарнику, и оба вышли из зала.

Конев встал с дивана, с некоторым трудом прошагал к столику, звякнул пустым бокалом — кубики льда ещё не успели растаять, потому что он всё выпил слишком быстро. Налил себе ещё, выдохнул и опрокинул залпом. Не смакуя и не грея бокал в ладони, как это принято. Двадцатилетний виски заслуживал лучшего обращения, но Коневу было плевать.

Ренат всё ещё стоял у двери и прислушивался к шагам в коридоре.

— Проводить? — спросил он, кивнув вслед ушедшим.

— Да сами дорогу найдут, — махнул рукой Конев.

И тут раздались выстрелы.

Бах!

Первый раскатистый, совсем не пистолетный.

Бах!

Второй, следом, через секунду. Тоже слишком громкий для пистолета.

— Это что за хрень? — Конев вскочил с дивана. Бокал выпал из руки и разбился о паркет, осколки разлетелись. — Они что, стреляют в моём доме? Эти два недоумка?

Ренат выхватил пистолет и шагнул к двери. Но дверь уже открывалась.

В проёме появился тёмный силуэт. В кожаной куртке, с обрезом в руках. Из обоих стволов ещё курился дымок. За спиной вошедшего, в коридоре, на мраморном полу лежали два тела. Музыкант и его круглолицый напарник. У одного снесены полголовы картечью, второй лежал навзничь с развороченной грудью. Кровь натекла лужей и ползла по белому мрамору, добираясь до ковровой дорожки.

— Ты кто? — проговорил Конев, отступая к камину.

Но он уже понимал, кто пришел.

Я вышел на свет. Пламя камина осветило моё лицо, и Конев узнал меня. Побелел.

— Сука, — вырвалось у него хрипло, как у раненого зверя. — Ты совсем охренел — заявляться в мой дом?

Ренат держал меня на мушке, но рука у него заметно подрагивала. Я навёл обрез на Конева. Два ствола, перезаряженные, смотрели ему в живот.

— Прикажи своему охраннику убрать оружие, — проговорил я. — Иначе картечь тебя достанет. А у меня к тебе серьёзный разговор, Алексей Робертович.

— Ренат, — прохрипел Конев. — Стреляй.

Ренат не стрелял. Смотрел на меня, на обрез, на два трупа в коридоре. Прикидывал шансы. Я видел, как у него ходит кадык, и знал — он не выстрелит. Потому что я стою в трёх метрах, и картечь с такого расстояния разнесёт Конева пополам, даже если Ренат и попадёт в меня. И Ренат это тоже понимал.

— Ренат, — повторил Конев одеревеневшим тоном. — Я сказал, стреляй.

— Алексей Робертович, — тихо проговорил охранник, не спуская с меня глаз. — Если я выстрелю, он нажмёт на спуск. С этого расстояния…

— Умный парень, — сказал я. — Послушай умного парня, Алексей Робертович. Опусти ствол, Ренат. Аккуратно. На пол. И отойди к стене.

Ренат медленно нагнулся и положил пистолет на паркет. Выпрямился и отступил. Руки поднял.

— Вот и хорошо, — сказал я. — А теперь сядь, Конев. Сядь и послушай.

Конев тяжело опустился на то, что оказалось рядом — в кресло. Лицо у него было серое, и он впервые за весь вечер выглядел трезвым. Адреналин вмиг выбил хмель.

Женя так и не могла уснуть.

С тех пор как Мороз ушёл, она всё сидела на кухне, уставившись в пустую кружку из-под чая. За окном давно стемнело, и тени от занавески качались и ходили на стене, как живые. Где-то за стеной у соседей монотонно бормотал телевизор. В такой час… А какой? Сил не было даже посмотреть на часы.

Она всё прокручивала в голове последний разговор. Как он стоял в прихожей, как смотрел мимо неё, как после всего сказал «мне пора» и вышел, не обернувшись. Дверь щёлкнула замком, и квартира без него сделалась пустой.

Вдруг в прихожей коротко тренькнул звонок, и Женя вздрогнула, отставила кружку, та звякнула о блюдце.

Он вернулся, подумал Женя. Вернулся, простит, всё как-нибудь наладится, мелькнуло в голове, и она рванулась к двери. На бегу задержалась у зеркала в коридоре, поправила волосы, тыльной стороной ладони одним жестом вытерла глаза и попыталась улыбнуться. Сделать приветливое лицо, чтобы он не подумал, что она тут страдала и ждала. На миг у неё даже получилось, но губы тут же дрогнули и поползли вниз.

Звонок повторился, дзинькнул уже настойчиво.

— Сейчас, сейчас, Илья, сейчас открою!

Она щёлкнула замком, торопливо распахнула дверь и отступила назад, давая ему место, чтобы вошёл, чтобы не стоял на пороге, чтобы не передумал, не ушёл снова.

И он вошёл. Только это был не Илья — перед ней стоял… Маэстро. Стоял и улыбался.

— Привет, сестрёнка. Не ждала?

Он по-хозяйски шагнул через порог, огляделся, и как показалось Жене, принюхался, словно хищник на своей территории.

— Привет, — совсем тихо ответила Карпова.

— А я смотрю — в окошке свет горит, не спишь. Думаю, дай загляну.

Женя стояла, вцепившись пальцами в отворот халата, ноги у неё сделались ватными, а язык будто прилип к нёбу.

— Ты почему так поздно? — выдохнула она.

Словно это было важно, словно значение имело именно это.

— Ты все равно не спишь… Слушай, на тебе лица нет, сестрёнка. Случилось чего?

Маэстро пристально оглядел её, и Женя под этим взглядом невольно запахнула халат плотнее.

— Нет, нет, всё в порядке. Голова просто разболелась, не могу уснуть. Знаешь, эти магнитные бури, да и мне уже не восемнадцать — наверное, влияет.

Голос ее звучал ровно, почти нормально. Почти.

— Так, может, лучше мне потом зайти? — поинтересовался Маэстро, чуть склонив голову набок.

— Нет, нет, заходи, конечно, что ты. Ты, наверное, голодный. Я тебя накормлю.

— Ты же знаешь, я всегда голодный, — проговорил он.

Самая, вроде бы, обычная фраза, но прозвучало это так, что у Жени мурашки пошли по спине. Словно речь шла не о еде. Голоден Маэстро был по-другому, по-звериному.

А в голове Карповой застучала одна мысль: надо позвонить Илье. Надо сообщить. Она ведь должна…

Но как?

Лишь только она потянется за телефоном, Маэстро сразу считает её. Он знает её давно, они выросли на одной улице, она подкармливала его в детстве, когда он прибегал от побоев матери, грязный, голодный, с синяками на тощих руках. Тогда он был забитым мальчишкой, а теперь стоял у неё на кухне, сняв очки, и сиял такой улыбкой, от которой хотелось закрыть глаза.

Улыбкой, какой не может быть у живого, настоящего человека, от которой закрадывалась звенящая пустым котелком мысль: он давно, давно уже мёртв.

Карпова сглотнула.

— Садись, садись, я сейчас… Я сейчас в ванную схожу и вернусь.

— Телефон оставь на столе, — тихо проговорил Маэстро.

— Что? — Женя замерла.

— Я говорю, телефон оставь.

Он кивнул на карман её халата, отвисавший под тяжестью смартфона. Женя машинально прижала руку к карману.

— Ты что, не доверяешь мне? — нахмурилась она.

Можно было бы, даже хотелось сказать: это ведь не я тебя обманула, а ты — меня. Но она ничего не сказала.

— Ну конечно, я тебе доверяю, — Маэстро улыбнулся дружелюбно, и любой посторонний принял бы его за заботливого брата. — Но всё же мне так спокойнее. Не обижайся. Времена такие — ведь так говорят?

— Да нет, нет, что ты, конечно, я не обижаюсь. Вот, пожалуйста.

Женя выложила телефон на стол, экраном вниз, и юркнула в ванную. Включила воду, чтобы шумело, и прислонилась спиной к холодной плитке. Схватилась обеими руками за голову и так стояла с минуту, закусив губу, чтобы не застонать от досады вслух.

Думай, Женя. Думай, как сообщить. Как позвонить. Телефон на столе. Маэстро на кухне. Что же…

Она плеснула воды в лицо, вытерлась полотенцем, натянула улыбку и вышла.

— Будешь борщ? Я тебе борща разогрею.

— Нет, мне просто чай.

Она развела руками, будто была просто хозяйкой, которая хочет приветить и накормить гостя, и не думала каждую секунду, как…

— Есть пирожки к чаю.

— Не откажусь, — Маэстро сидел за столом, вытянув ноги, и поглаживал край кружки пальцем. — А с чем пирожки?

— С яйцом и луком.

— Совсем как твоя бабушка делала, — он чуть прикрыл глаза, — когда подкармливала меня. Когда я прятался от матери.

— Да, это по её рецепту, — хохотнула Женя, и смешок вышел почти натуральным. — Хотя какой там секрет? Тесто да начинка.

Она и вправду достала тарелку с пирожками, поставила на стол, щёлкнула кнопкой электрического чайника.

— Единственный секрет — вот, — она показала на чугунную сковородку, висевшую на крючке над плитой. Старую и черную, с въевшимся жиром. — Когда бабушки не стало, я эту сковородку себе забрала. Современные не то совсем, а эта… вечная.

Маэстро молча кивнул и откусил пирожок.

В это время телефон на столе дзинькнул. Женя метнулась к нему, схватила.

— О, Катька пишет! — она постаралась, чтобы голос прозвучал беспечно. — Подруга, не спит ещё. Что это она? Опять в караоке забурилась, наверное. Как всегда, найдёт приключение на свою пятую точку.

Маэстро смотрел на неё, жуя пирожок.

— Сейчас я ей отвечу.

Палец быстро застрочил сообщение. Два слова: «Он пришёл». Контакту — «Илюша». Отправить. Зелёная галочка — доставлено.

Женя лёгким жестом, будто ничего особенного не происходило, положила телефон в карман халата и села напротив Маэстро.

— Да ты пей, пей чай. Стынет же.

Но Маэстро к пирожку больше не притронулся. Лишь отхлебнул чай, прищурившись, и поверх кружки смотрел на Женю.

— Кому ты написала? — спросил он.

— Да я же говорю, Катьке. Она у меня шебутная. Никак замуж не выскочит. Со своим развелась. Вот и понеслась душа по кочкам.

— Не ври мне… Ты написала Отмороженному, — спокойно сказал Маэстро.

Карпова почувствовала, как её пробирает до кончиков волос, словно она обращается в лёд. Он видел её насквозь, всегда видел, с самого детства: считывал, когда она пыталась спрятать от бабушки разбитую вазу или соврать про двойку по математике.

Женя вздрогнула, сжала губы в тонкую нитку, но промолчала. Бессмысленно было отпираться, он всё равно знал.

— Ты его позвала. Но я рад, что он сейчас придёт, постучит в дверь, и всё разрешится.

— Ты хочешь его убить? Зачем тебе это? — проговорила Женя, и слёзы покатились по щекам.

Он вдруг повернул голову в сторону окна, хотя там уже ничего нельзя было увидеть в такой темноте. Потом обратно, и вышло почти механически.

— Я сбежал из колонии ради того, чтобы поквитаться с заклятым врагом.

— Почему ты… такой? Ты же был не такой, Вить. Мы же с тобой в детстве дружили. Я тебе бутерброды носила, помнишь?

— Помню, — кивнул Маэстро.

— Ну так зачем? Зачем всё это?

— Люди не меняются, сестрёнка. Я-то — я всегда был такой. С тобой был просто другой. Но сегодня ты увидишь меня настоящего.

— Прошу… Не убивай его. Делай со мной что хочешь, но его не трогай. Прошу тебя.

Ордынцев тяжело, со значением усмехнулся. Потом его лицо снова выровнялось.

— Кто сказал, что я его убью? Я приготовил ему кое-что другое… знаешь, некоторые вещи страшнее смерти, — сказал Маэстро и выжидающе посмотрел в сторону прихожей. — Когда он постучит, подойдёшь к двери и скажешь, что…

Договорить Маэстро не успел. Сначала послышался шорох сбоку, а потом с громким звоном разбилось кухонное стекло, и в оконный проём ввалился Отмороженный.

Я получил то сообщение от Женьки, когда выходил из дома Конева-старшего. Два слова на экране — «Он пришёл», — и внутри всё будто вытянулось в струну. Я прыгнул на мотоцикл, резко газанул с места. Город мелькал размазанными огнями, светофоры я проскакивал на мигающий жёлтый, на одном повороте заднее колесо пошло юзом, вычерчивая полосу по асфальту, но я выровнял машину и только добавил газу.

У Женькиного дома остановился с торца многоэтажки, чтобы не шуметь двигателем. Сбросил шлем, вытащил из кофра обрез и побежал.

В голове пульсировало одно: попался, сука!

Я не стал заходить через подъезд. Маэстро всё видит своими прозрачными глазами, всё поймёт раньше, чем я поднимусь на этаж. Услышит шаги в подъезде, скрип двери, и убьёт Женьку ещё до того, как я войду. А может, она догадалась и не заперла замок. Рисковать и проверять нельзя.

У Женьки второй этаж. Окно кухни выходило во двор, и свет в нём горел — значит, они там. Под окном росло старое узловатое дерево, его ветки дотягивались до третьего этажа, а уж до второго — тем более.

Я подпрыгнул, ухватился за нижний сук, подтянулся, перекинул ногу. Обрез мешал, но мне удалось вскарабкаться. Совсем бесшумно не вышло, и всё же в относительной тишине я добрался до уровня окна. Через тюль просматривались на кухне силуэты: Маэстро сидел за столом спиной к окну, Женька — напротив.

Я упёрся ногой в толстый сук, примерился, сгруппировался и прыгнул.

Стекло из старой оконной рамы вылетело со звоном. Обвязка треснула, тюль сорвался с карниза и обмотал мне плечо. Я приземлился на пол кухни, перекатился, и обрез в один миг скользнул по линолеуму и ударился о ножку стула. Я рванулся к нему, схватил с пола и вскинул два ствола на Ордынцева.

Но тот был быстрым.

Маэстро метнулся из-за стола, опрокинув стул, и в одно движение оказался за спиной Жени. Одной рукой он сгрёб её за горло, притянул к себе, а второй приставил к виску тонкий узкий нож. Лезвие блеснуло в свете кухонной лампы, и Женька тихо вскрикнула.

— Брось, — прохрипел Маэстро. — Брось пушку. Или я её убью.

Он держал Женьку перед собой, сам прижимаясь к ней всем телом, и его неподвижные, как у рептилии глаза смотрели поверх Женькиного плеча. Нож подрагивал у виска.

— Стреляй, Илья, — еле слышно выдохнула Женька.

Голос у неё был сдавленный, будто она говорила из-под толщи воды.

— Стреляй. Не жалей меня. И прости. Что так вышло.

— Замолчи! — рыкнул Маэстро и сильнее сжал пальцы на её горле. — Ну! Отмороженный, я жду. Бросай волыну.

Он чуть надавил ножом. Жало впилось на миллиметр, и по виску Женьки побежала тонкая красная дорожка. Она вскрикнула, закусив губу, но не шелохнулась. Ей ещё не больно, это испуг, это нервы.

Я стоял в трёх метрах от них, и обрез подрагивал в вытянутых руках. Стрелять нельзя. Картечь с трёх метров — это мясорубка, разнесёт обоих. Я мог сейчас попасть ему в голову, но мог задеть и её. И вот это не давало нажать на спуск.

— Спокойно, — сказал я и услышал свой голос как будто со стороны. — Я кладу обрез на пол. Вот, видишь?

Я демонстративно отвёл руку в сторону и начал медленно наклоняться.

— Э нет! — проговорил Маэстро. — Переломи обрез и вытащи патроны.

Я не спорил, медленно и плавно щёлкнул рычажком, переломил стволы, вытащил два патрона. Тяжёлые латунные гильзы выскользнули из казённика и с тусклым звоном покатились по линолеуму. Одна укатилась далеко под стол, вторая остановилась у ножки холодильника. В пределах досягаемости, если что. Я отметил это краем глаза и положил переломленный обрез на пол, но стволы не захлопнул — так и оставил раскрытым, чтобы при случае успеть зарядить.

— Молодец, — кивнул Маэстро. — А теперь попрощайтесь.

— Ты обещал оставить её в живых! — рявкнул я.

— Я соврал, — сверкнул взглядом Маэстро и вонзил нож Женьке в висок.

Движение было быстрым и коротким. Женька даже не охнула, только глаза распахнулись шире, рот приоткрылся, будто она хотела что-то сказать, что-то последнее, но не успела. Красивые её колени подогнулись, и она осела к его ногам.

Секунду я стоял и смотрел на неё. На тёмные волосы, разметавшиеся по линолеуму, на подвёрнутую руку, на взгляд, который словно до сих пор молил о помощи и прощении.

А потом Маэстро бросился на меня и ударил ножом. Я еле успел отклониться и саданул кулаком сбоку, но тот по-кошачьи пригнулся и снова ткнул ножом, целя в бедро. Я блокировал руку предплечьем, он отскочил, крутанул нож в пальцах.

— Хм, а ты верткий, — прошипел он, примериваясь для броска. — Знаешь, у меня для тебя есть ещё одна новость, — Маэстро пятился к стене, поигрывая ножом. — Но я скажу её потом. Когда ты будешь лежать и истекать кровью. Я не хочу убивать тебя быстро. У меня для тебя есть одна очень важная новость.

И он снова бросился вперёд.

Я схватил табурет, что стоял у стены, и рубанул им. Удар пришёлся сначала по выставленной руке с ножом — рука откинулась в сторону, как плеть, — а потом по груди. Маэстро отлетел к стене, ударился спиной о стену, нож выпал из разжавшихся пальцев и зазвенел по полу. Он попытался подняться, вскочить, но его повело.

Незванный гость схватился за стену, и в этот момент я уже был рядом.

Удар ногой в голову потушил ему свет. Маэстро брякнулся на пол и затих.

Я стоял над ним, тяжело дыша, и слушал, как в ушах стучит сердце. Потом наклонился, перевернул его на живот, завел руки за спину. Прошёл на балкон, отыскал бельевую верёвку, срезал её и вернулся на кухню. Связал ему запястья за спиной, затянул узел, проверил — крепко, не вывернется.

Потом поднялся на ноги и повернулся к Женьке.

Она лежала на полу, на боку, подвернув под себя руку, и тёмные волосы закрывали лицо. Из-под волос по линолеуму растекалась тёмная лужица. Халат задрался на бедре, и я машинально поправил его. Потом прошёл в комнату, сдернул с кровати простыню и вернулся на кухню. Опустился на колени рядом с ней и осторожно накрыл простынёй. Белая ткань легла мягким покровом, и только красное пятно проступило у виска, расползаясь по ткани.

— Прости, — сказал я.

Голос сел, будто кто-то другой говорил, а я просто шевелил губами.

— Прости за то, что так и не говорили по-нормальному. Я всё собирался. Думал — потом, потом, успеется… но опоздал.

Я сидел на полу рядом с ней, и мне не хотелось вставать. Нутро просило только посидеть и помолчать. И чтобы она сидела напротив, пусть надув губы, пусть обиженная на меня и на весь белый свет, но живая.

Потом я поднялся, провёл тыльной стороной ладони по глазам — мокрые, оказывается, хотя я был уверен, что слез нет, — взял телефон и набрал номер.

— Алло, — сказал я. — Привет, Седой. Это я. С нового номера. Да погоди, не мороси, послушай. Я взял Маэстро. Связанный лежит. Но он убил Женю Карпову. Отправляй опергруппу к ней на адрес.

Паровозов на том конце провода молчал. Секунду, две, три.

— Жень… Женьку? — переспросил он хрипло.

— Да.

— С-сука… — выдохнул Седой и замолчал.

— Приезжай. Адрес знаешь.

Я сбросил звонок и сел на тот самый табурет, которым десять минут назад рубанул Маэстро. Табурет стоял теперь криво, одна ножка от удара погнута. Маэстро начинал шевелиться на полу. Ерзал, постанывая.

На столе осталась кружка с недопитым чаем. За окном где-то далеко завыла сирена. Потом ещё одна. Они приближались.

Маэстро быстро очнулся. Открыл глаза, сплюнул кровь на линолеум и посмотрел на меня снизу вверх. И вдруг зло ухмыльнулся — так, будто это я лежал связанный на полу, а он стоял надо мной.

— Что улыбаешься, тварь? — прожег я его глазами.

— Для тебя новость, — прохрипел он, облизнув разбитую губу. — Я же обещал.

— Ну так говори.

— Не здесь. Чуть позже.

Я пнул его по ноге — не сильно, обозначая.

— Да мне плевать на твои новости и на все эти «позже».

Маэстро промолчал. Только улыбался, и от этой улыбки было тошнее, чем от всего, что произошло за последний час. Я знал, что он всегда все предусматривает на шаг вперед. Но не собирался это показывать ему.

Первым в квартиру ворвался Седой со своими оперативниками. Загрохотали ботинки по коридору, кто-то матернулся, споткнувшись о порог. Чуть позже подъехала следственная группа.

— Нужно его допросить, — сказал я Седому. — Пока он в горячке, пока только задержан. Я поеду с тобой в отдел.

Оперативники подхватили Маэстро под руки, выволокли из квартиры и усадили в машину. Седой придержал меня за локоть.

— Ты вообще-то в розыске, забыл?

— Не мели ерунды, — оборвал я. — Ты же сам понимаешь, что теперь всё. Настоящий убийца пойман.

— Ну, это надо ещё доказать.

— Вот и докажем. Поехали.

Я сел в оперскую машину и захлопнул дверь.

Маэстро завели в кабинет Седого.

Паровозов ходил туда-сюда и беспрестанно курил, хотя вообще-то бросил три года назад. Два опера стояли у двери, переминаясь с ноги на ногу. Маэстро — как был, со связанными бельевой верёвкой руками — усадили на стул перед столом начальника уголовного розыска. Я устроился на диване сбоку и наблюдал.

— Это ты убил Кирилла Конева, сына заместителя губернатора? — Паровозов остановился напротив Маэстро и уставился на него сверху вниз. — Ты убил его?

Говорил коротко, рублено, не тратил время на подходы. Маньяк поднял глаза, обвёл всех торжествующим взглядом, почти без злобы, и вместо ответа тихо проговорил:

— Неужели никто не хочет узнать новость, которую я для вас приготовил? Это гораздо важнее сынка Конева, поверьте, а особенно очень важно для Отмороженного. Гораздо важнее, чем смерть какого-то избалованного мажорчика.

— Что ещё за новость? — спросил Паровозов и покосился на меня.

— Да фиг знает, — буркнул я. — Лечит про какую-то новость, а сам не говорит. Время тянет.

— Ну, говори свою новость. — Паровозов остановился напротив Маэстро, сложив руки на груди.

— Телефон, что вы у меня изъяли при задержании. Он у вас далеко?

Я нахмурился. Что-то нехорошее шевельнулось внутри, какое-то мутное предчувствие, от которого заныло под рёбром слева.

— Седой, — окликнул я товарища. — Где тот телефон?

— Да вот он, — Паровозов ткнул пальцем в бумажный пакет на столе, в котором лежал смартфон. Пакет опечатан, скреплен подписями понятых, снабжен пояснительной надписью, печатью «Для пакетов».

Я подошёл, не церемонясь вскрыл пакет и вытащил телефон.

— И что? — зыркнул я на маньяка.

— А ты разве не узнаёшь его? — Маэстро чуть наклонил голову.

Я пригляделся. Вроде, знакомая вещица, однако все эти смартфоны для меня на одно лицо, особенно старые модели. А этот был явно старый, с потёртыми углами и трещиной на задней крышке. И тут в мозгу сверкнуло сполохом, я узнал.

Этот телефон я ей дарил. Лет семь-восемь назад.

— Это телефон твоей дочери, — холодно проговорил Маэстро. Я не успел даже к нему повернуться, но он, кажется, отлично знал, какой эффект произвёл.

Вмиг пересохло горло. Я попытался сглотнуть, но слюны не было.

— Включи его. Там нет кода блокировки. Зайди в галерею и нажми на первое видео, самое новое. Недавнее.

Пальцы у меня чуть дрогнули. Я уже понял, что сейчас увижу — понял по его голосу, по тому, как он откинулся на спинке стула и расслабился, будто зритель в кинозале.

Включил экран, зашёл в галерею, нажал на видео. Ролик загрузился не сразу — старый телефон подвисал.

А потом экран ожил.

Тусклый свет лампы. Подвал. На ворохе тряпья сидела она, моя Полинка. Руки связаны спереди, волосы спутаны, лицо грязное, распухшее от слёз. Она смотрела в камеру и говорила:

— Папа… прости меня. — Слёзы текли по её щекам, она не вытирала их, потому что не могла. — Об одном жалею, что умру, а ты так и не узнаешь, что я прошу у тебя прощения…

А потом что-то вдруг вспыхнуло в её глазах — отчаянное и злое.

— Будь ты проклят! — закричала она и рванулась связанными руками к тому, кто стоял за камерой. Телефон зашуршал, качнулся, упал. Запись оборвалась.

— Как видишь, твоя дочь у меня! — громко, на весь кабинет проговорил Маэстро, будто иллюзионист на сцене, выдававший секрет в конце номера. — Она в надежном месте, где никто и никогда не найдет.

Я с рыком бросился на Ордынцева. Ударом кулака сбил со стула, навалился сверху и молотил обеими руками по морде, по горлу. Маэстро дико хохотал, выплёвывая кровь, захлёбываясь ею. Влажный булькающий смех стоял в ушах, и от этого мерзкого звука хотелось бить ещё и ещё, всё сильнее.

— Говори, тварь, где она!

Я стиснул его горло пальцами и стал давить. Он хрипел, синел, глаза вылезали, но губы всё ещё кривились в улыбке.

— Погоди, Мороз, ты убьёшь его! — Седой навалился на меня сзади, повис на плечах. — А ну-ка, помогите!

Опера бросились ко мне. Одного я ударил кулаком, не глядя, второго швырнул к стене. Седого пихнул локтем в грудь и продолжал душить Ордынцева.

— Говори, сука, где она⁈

— Одно условие, — прохрипел Маэстро. — Ты же знаешь, я не боюсь смерти. Убьёшь — и она умрёт в подвале. Одна. В темноте. От голода и жажды. Ты можешь меня убить, но убьёшь сразу двоих — меня и свою дочь.

Он закашлялся, сплюнул кровь и прохрипел:

— Партия будет сыграна. Я вернулся за вами… в первом раунде я забрал твою жену. Не думаю, что ты сможешь жить после того, как погибнет ещё и дочь.

Я врезал ему ещё раз — так, что кровь брызнула мне на рубашку.

— Ты его убьёшь! — повис на моей руке Седой. — Не надо. Нужно спасать Полину. Он не должен сдохнуть. Эта тварь не должна сдохнуть, понимаешь?

Я разжал пальцы. Встал, пошатываясь от злости и бессилия. Маэстро лежал на полу, выплёвывая кровь и зуб, и дико улыбался разбитым ртом.

— Сука, — сказал я тихо. — Я тебя на кусочки порежу, если не расскажешь.

Маэстро перевёл взгляд на Паровозова.

— Ему скажу. Начальнику уголовного розыска. Наедине.

— Уйди, — Седой взял меня за локоть и негромко попросил. — Прошу тебя, Илюха. Дай мне с ним поработать. Он же конченый, если у него такой план, то не скажет тебе ничего.

Я лишь повел подбородком и направился к выходу из кабинета.

По пути потеснил опера с ушибленной челюстью. Ничего не сказал. Но тот кивнул, и по его глазам было видно, что он понимает.

Я стоял в коридоре у распахнутого окна. С улицы тянуло ветром, пахло ночной прохладой и озоном перед грозой. Этот город за окном, в темноте, был пуст. Без Женьки. А теперь, может быть, и без Полины.

Я понял, в чём смысл игры Маэстро. О чём говорила она, психологиня. Ему мало было убить меня. Убить — это слишком просто. Он хотел меня сломать. Забрать всех, кто мне дорог, одного за другим, и оставить стоять посреди этого города живым, но выпотрошенным, как рыбу.

Но нет… я не дам ему закончить эту партию. Что бы он ни задумал, чего бы ни потребовал, я сделаю так, что он содрогнётся. Весь город содрогнётся, если надо. И плевать на правила, на закон, плевать на всё. Всё-таки Отмороженным меня прозвали не просто так.

Через несколько минут Седой вышел из кабинета. Лицо у него было серое, будто он за эти минуты постарел лет на пять. Следом оперативники торопливо вывели Маэстро — уже в наручниках. Несмотря на побитый вид, Ордынцев шёл и улыбался.

Я почувствовал, как скрежещут зубы.

— Что он сказал? — я шагнул к Паровозову. — Какие его условия?

— Тише, тише, Илья, успокойся.

— Что, твою мать, он сказал?

Я схватил Паровозова за грудки, тряхнул и прижал к стене. Но он смотрел не на меня, а по коридору — на Ордынцева и на тех двоих оперов, что его уводили. Будто ждал, когда они скроются за поворотом. Будто торопил их молча — скорее, ребята, скорее.

Я понял.

— Стоять! — крикнул я операм. — А ну вернулись!

Те даже не обернулись, поспешили ещё быстрее, подталкивая Ордынцева. Маэстро, изрядно мной избитый, еле поспевал за ними, и всё равно они уже почти бежали.

— Стоять!

Я рванулся за ними, но Седой повис сзади, обхватив за шею.

— Погоди, Илюха, погоди, послушай, — бормотал он в ухо. — То, что он требует, это невозможно, послушай меня.

— Сука, отпусти, — прошипел я. — Что он требует? Отпусти — или ударю. Ты меня знаешь.

Паровозов отпустил. Поднял руки, отступил на шаг.

— Понимаешь, тут такое дело. Он сказал, что покажет, где Полина, и отпустит её. Только если ты его освободишь.

— Что?

— Только если освободишь. Отпустишь на волю. Ты же понимаешь, что это невозможно. Закон не позволяет убийц из-под стражи отпускать в обмен на чью-то жизнь.

— Это не чья-то жизнь, сука. Это жизнь моей дочери! Паровоз, ты что, не догоняешь? Совсем охренел?

— Да не отпустит он Полинку, пойми. Не отпустит, если даже ты его вызволишь.

— Это, твою мать, единственный шанс!

Я схватил его ещё раз, тряхнул. Седой даже не сопротивлялся, не пытался вырваться.

— Прости, — говорил он. — Прости. Я ничего не могу сделать. Мы найдём её, мы обязательно найдём Полю. Я уже позвонил, поднял весь личный состав. По тревоге поднимут всех, и кабинетных тоже. Будем прочёсывать город, переведем личный состав на усиленный режим работы. Землю будем рыть! Ты пойми!

— Рыть⁈ — я оттолкнул Паровозова к стене. — Ты же знаешь, что Маэстро невозможно обмануть! Невозможно…

На следующий день я был чернее тучи. Не спал всю ночь, думал.

Абрамов и Светлана сидели со мной в кабинете. Генерал нервно стучал пальцами по столу, Света молчала, подперев подбородок кулаком и поджав губы. Ловила мой взгляд, пытаясь подбодрить, но я на нее не смотрел.

— Ну не переживай так, Илья Фёдорович, — проговорил генерал. — Все службы подняты. И полиция, и спасатели, и волонтёров подключили, проверяем всё.

За это «не переживай» я готов был бы убить. Но только сжал зубы.

— Бесполезно, — сказал я. — Знаешь, Сергей Сергеевич, если Маэстро затеял эту игру, то поверь, он обставил всё так, что играть можно будет только по его правилам.

Еще несколько секунд, а может, минут, прошли в молчании. Им явно больше нечего было сказать.

— Я сейчас, — сказал я и поднялся. — Мне надо позвонить.

— Куда позвонить? — крикнул вслед Абрамов. — Илья, постой, куда ты?

Он боялся, что я натворю глупостей. И правильно боялся.

Я вышел. Абрамов и Светлана остались в кабинете.

Генерал подождал, пока за Морозом закроется дверь, и повернулся к психологу.

— Ну, Светлана Савельевна, ты как-то присмотри за ним. Видишь — человек на грани. Боюсь, как бы чего не натворил.

— Я сделаю всё возможное, — горячо заверила психологиня.

— Слушай… А может, сама попробуешь разговорить этого упыря в ИВС? Может, он тебе скажет. Может, как женщина найдёшь подход. Ну или как психолог. А? Съезди, навести Ордынцева. К нему и «утку» в камеру подсадили, но он не говорит. А пресс-хатой его не возьмешь. Сдохнет, но будет молчать…

— Я попробую, — сказала Света и прикусила губу. — Я всё сделаю. Могу прямо сейчас поехать в изолятор, попробовать его вывести на нужный разговор. Конечно, он играет с нами, манипулирует, он всё это задумал с самого начала. Но есть у него триггерные точки. Травма истязаний в детстве, которые причиняла мать. Ощущение ненужности. Через чужую боль он транслирует собственную изувеченность.

— Ладно, прекращай умные слова, — поморщился Абрамов. — Что-то я волнуюсь за Мороза. Давай, собирайся.

— Хорошо.

Генерал выглянул в коридор и крикнул:

— Так, Щупин! Иди сюда!

Следователь вошёл, прижимая к уху телефон.

— Что ты тут все по телефону трындишь? Делом займись, есть для тебя задание! — прикрикнул на него Абрамов.

— Да я, Сергей Сергеевич, я на телефоне все подразделения обзваниваю, службы контролирую, волонтёров вот координирую. Полину надо найти. Знаете, какая она… какая она замечательная девушка…

— Конечно, замечательная, она же Илюхина дочь, — раздражённо проговорил генерал. — В общем, так. Берёшь товарища психолога, дуешь в изолятор, выдёргиваешь этого Ордынцева на допрос. Якобы уточнить кое-что. И потом сделаешь так, чтобы Светлана осталась с ним наедине. Ну, естественно, меры безопасности по полной. Она его попробует разговорить.

Абрамов помолчал, покрутил в пальцах карандаш и вдруг тихо добавил:

— Ах ты, господи, вот же ведь — Полька, Полька… Я же ей, помнится, на Новый год конфеты покупал. Когда Татьяна… когда матери не стало. А Илья, — он кивнул в сторону двери, — совсем тогда в горе был. А вот теперь пропала…

— Сергей Сергеич, — Щупин зло и решительно прищурился на генерала. — Найдём. Обязательно найдём.

Было уже совсем темно, почти ночь, когда машина Следственного комитета подъехала к зданию ОВД. Там в изоляторе временного содержания сидел Маэстро.

Я видел, как из машины вылезли Щупин и Светлана. Они подошли к двери, нажали кнопку вызова. Дверь открылась, и они вошли внутрь. А я стоял за углом, у стены, прижавшись спиной к шершавому кирпичу. Приехал я на Женькиной машине — временно воспользовался её транспортом, раз уж так вышло, что ей больше не пригодится. Выждал пару секунд, метнулся к двери и прихватил её, пока она не захлопнулась и не зафиксировалась на магнитах. Проскользнул внутрь и пошёл следом за Щупиным и Светланой, тихо. Они меня не видели в полумраке коридора. Светлана громко цокала каблуками, Щупин о чём-то болтал — наверное, о чём-то глупом, потому что, когда волнуется, он всегда несёт чепуху. А он явно волновался, потому что через каждое слово у него проскакивало «Полина, Полина, Полина».

Влюбился. Но не уберёг, женишок. Не уберёг. И от этого хотелось не просто выругаться, а ещё и стукнуть Щупина кулаком хорошенько. Хотя я понимал, что он, в общем-то, не виноват.

Щупин и Светлана показали удостоверения дежурному. Тот сонными глазами просмотрел документы, кивнул, и они направились к железной двери в дальнем конце коридора — ко входу в изолятор. Дежурный заметил и меня, сощурил заспанные глаза, но я ему махнул рукой — мол, свои. Меня здесь каждая собака знала в лицо, я не Щупин.

Я подождал, пока Светлана и Валентин скроются за дверью изолятора. Выждал десять минут и нажал на звонок. Задвижка откинулась, открылось смотровое окошко — здесь была камера над головой, но по старинке ещё открывали окошко, чтобы лично глянуть, кто пришёл.

В оконце появилась усатая рыжая морда в застарелых конопушках. Дежурный Клевцов.

— Степаныч, здорово, открывай. Я к задержанному.

Я показал удостоверение — так положено, хотя Степаныч и без удостоверения меня отлично знал.

— Илья Фёдорович, бумажка ж нужна. К какому задержанному?

— Да есть бумажка, открывай давай.

Степаныч загремел замком, дверь открылась, я вошёл внутрь, придерживая под курткой обрез.

Дверь на крыльце здания районного ОВД распахнулась.

Я выскочил, волоча Маэстро за ворот. Тот спотыкался, загребал ногами, но держался.

— А ну, шагай! — рявкнул я и после, махнув обрезом назад, в сторону двери, откуда уже доносился топот, крикнул: — Легли на пол, мордой вниз! Стреляю!

Двое сотрудников, которые бежали следом, увидели обрез и упали на пол, закрыв головы руками. Я прикрылся Маэстро, чтобы они и лёжа не могли прицелиться в меня.

— Вон та машина, — крикнул я Маэстро. — Давай к ней, ключ в замке!

В это время из двери вывалились ещё двое. Один попытался перехватить обрез, другой схватился за свою кобуру. Первому я врезал по зубам, второму ногой под дых. Оба свалились, а я уже бежал к машине.

— Стоять! — сзади раздался крик дежурного Степаныча.

Лязгнул передёргиваемый затвор — он уже выхватил пистолет и наводил на меня. Степаныч — вояка опытный, не промахнётся. Ещё секунда, максимум — две.

— Не стреляй! — в этот самый момент на руке у Степаныча повис Щупин.

Бах!

Выстрел прогремел, пуля ушла мимо, зашуршала по траве и щёлкнула о камень.

— Илья Фёдорович, вернитесь! Вы совершаете преступление! — это всё орал Щупин.

Он уже выхватил у Степаныча пистолет и вцепился в него двумя руками.

— Да стреляй по нему! Это же побег! — орал Степаныч.

— Я сам! — рявкнул Щупин, выстрелил в воздух и только потом навёл ствол на меня. — Стойте, Илья Фёдорович! Или я стреляю! Или они вас убьют! Стойте!

На крыльцо высыпали автоматчики из дежурной части, вскидывая оружие.

— Простите, Илья Фёдорович, — голос Щупина сорвался. — Я вынужден стрелять!

Бах!

Пулю я почувствовал сразу, как услышал выстрел. Она ударила в спину, вздыбив кожаную куртку, и я полетел вперёд, лицом в асфальт. Руки подставить уже не смог, скула прошлась по земле, и во рту стало солёно.

Маэстро всё это видел. Как пуля пробила спину.

Я лежал на асфальте, и мне было видно, как он бежит к машине, как торжествующая улыбка змеится на его разбитых губах. Он запрыгнул за руль, завёл двигатель. Захлопали выстрелы — пули защёлкали по кузову, заднее стекло осыпалось мелким крошевом, — но Маэстро рванул с места и ушёл.

— Номер! Номер запомните! — кричал голос Степаныча.

Всё проходило как в замедленной съёмке — звон в ушах, привкус крови. Я лежал и думал одно: Полина. Полина. Полина. Я же должен был его выслушать. Он должен был сказать — это часть его игры…

Полина.

И тут со скрежетом и визгом резины рядом остановился чёрный джип без номеров, подняв столб пыли и окатив сотрудников снопом мелких камешков. Из джипа выскочили трое в масках. Но по глазам я узнал одного из них — Рената. Они подхватили меня, закинули на заднее сиденье, заскочили в машину и рванули. Всё произошло настолько быстро, что никто из сотрудников не успел сообразить, что это было и кто эти люди, увёзшие тело Отмороженного.

Маэстро не включал фары. Гнал по ночному городу, проскакивая перекрёстки на красный, и тёмные улицы проглатывали машину одна за другой.

Полицейские в погоню выдвинулись с опозданием — и через два квартала потеряли его. Серийный убийца растворился в ночи, он больше не собирался играть в поддавки.

Ветер через простреленное стекло задувал в салон, гонял по сиденьям мелкое битое крошево, и Маэстро щурился от встречного воздуха. На лице его застыла торжествующая улыбка.

Всё решилось, как он задумал. Он всё сделал именно так, как просчитывал. Он считал себя гением, и основания для этого у него имелись. Единственный человек, способный ему противостоять, — Отмороженный — получил пулю в спину, и его увезли люди Конева на чёрном джипе.

Маэстро узнал Рената, хотя тот был в чёрной маске на пол-лица. Узнал и тот самый джип, которому Мороз спускал колёса на пустыре возле стройки.

Теперь осталось сделать финальный аккорд — красиво уничтожить дочь врага. Да, он обещал Морозу оставить её в живых, если тот поможет сбежать. Но в этом и была вся задумка: Маэстро никогда не держал обещаний, особенно если они касались чужой жизни. Обещание для него было инструментом, этаким рычагом, нужным разве что на один поворот.

Он въехал в гаражный массив на окраине и остановился у старого бетонного бокса с полустёртой перечёркнутой надписью «СТО» на стене, с замазанным номером телефона. Бокс он снял по объявлению в интернете. За наличные, без документов и договоров. Деньги нашлись под матрасом у несчастной старухи, той самой, со старой квартирой в нужном месте — хорошая сумма, хватило и на гараж, и на всё остальное.

Маэстро открыл тяжёлую железную дверь, вошёл и прикрыл за собой створку, но не стал запирать, оставил щель, чтобы лунный свет попадал внутрь. Не включая лампу, нащупал в полу массивный люк, откинул крышку. Вниз вели пологие бетонные ступени. Хозяин когда-то сделал здесь второй подземный уровень, под мастерскую, а теперь там внизу, в темноте, на ворохе тряпья сидела Полина. Крики тонули в толще бетона и грунта — можно было орать сутками, и ни одна живая душа наверху не услышала бы.

Маэстро не стал включать свет. Тусклый лунный отсвет с верхнего уровня еле проникал в проем люка, обрисовывая ступени и край бетонного пола. Достаточно, вполне достаточно.

Лампу он специально не включал, хотел насладиться моментом. Темнота — не только нужная декорация, но и орудие. Навести на жертву такой ужас, чтобы она молила о пощаде, ползала у его ног.

Вот только пока что эта Полина, что тоже носила фамилию Мороз, ещё ни разу не попросила отпустить, и не упала на колени. Это раздражало. Но сейчас, думал Маэстро, сейчас всё изменится. Он будет душить её в полной темноте, душить медленно, и она, наконец, сломается.

Он начал спускаться по ступеням.

Полина метнулась на него из дальнего угла. Она успела подняться на ноги, как была связанная, и доковылять до лестницы, чтобы оттуда попытаться напасть. Выскочила сбоку, прыгнула и ударила двумя связанными руками, сомкнутыми в один кулак, целя в голову.

Маэстро услышал скрежет камешков по бетону и шорох прыжка. Быстро обернулся на звук, без труда перехватил её руки, сгрёб худую девушку в охапку и швырнул на ворох тряпья. Полина упала на спину, охнула.

— Хорошая попытка, — проговорил он едко и зло. — Но абсолютно бесполезная. Против меня ты беспомощна.

— Я не боюсь тебя, — Полина перекатилась на бок и села, тяжело дыша. — Я не боюсь смерти.

— После того, что я тебе скажу, будешь очень бояться, — ответил Маэстро.

Он повернулся к свету, падавшему из люка, и зубы его в ухмылке блеснули в полумраке.

И тут Полина заметила тень. Что-то мелькнуло за спиной Маэстро, у края лестницы. Нет, показалось. Никто не знает и не может знать, что она здесь. Никто не спасёт.

«Но я не доставлю этой твари удовольствия видеть мой страх, — подумала она. Буду держаться до конца. Папа бы не сдался. И я не сдамся».

— У меня вообще-то для тебя две новости, — сказал Маэстро, присаживаясь на корточки перед ней. — И обе плохие. С какой начать?

— Если ты меня сейчас убьёшь, мой отец всё равно найдёт тебя, — хрипло проговорила Полина, перебивая маньяка, но не смогла сдержать слёз, и голос захлебнулся.

— Вот это как раз одна из плохих новостей. Твой отец мёртв. Его подстрелили его же коллеги. Если бы я сделал это сам, было бы слишком просто. Но… Я всё рассчитал. Сделал так, чтобы меня взяли. А потом вынудил твоего отца освободить меня — знал, что ради тебя он на это пойдёт, и итог тоже знал — его пришили свои же…

— Врёшь! — выдохнула Полина. — Ты, сука, всё врешь! Мой отец жив. Его называют Отмороженным — думаешь, просто так? Я вижу, рожу-то твою уже подправили. Кто? Ну? Мой отец! Он дикий, он не может погибнуть. Не может. Ты это знаешь, тварь, и всё специально врёшь, чтобы сломить меня…

— Тебе придётся поверить мне на слово, — Маэстро поднялся и шагнул к ней. — Доказывать я ничего не собираюсь. Тем более что жить тебе осталось недолго. И вот это вторая плохая новость. Ты выполнила свою роль. Твой папаша сдох, терзаемый мыслью, что не смог тебя спасти. И теперь ты отправишься вслед за ним. Ничего личного к тебе не имею, но таков был мой план, дорогуша… Я пять лет его вынашивал. Могу сказать, что оно того стоило. Прощай.

Едва договорив, Маэстро сжал губы, весь вытянулся и бросился на Полину, сомкнул крючковатые пальцы на её горле и стал давить. Полина захрипела, забилась, пытаясь вырваться, но связанные руки и ноги не давали ей ни ударить, ни оттолкнуть.

И тут она снова увидела тень — нечто мелькнуло за спиной маньяка Ордынцева. Чья-то рука сгребла его за шиворот и рванула назад. Маэстро вскрикнул от неожиданности и полетел через всё помещение, ударился спиной о бетонную стену и сполз на пол.

— Кто здесь⁈ — хрипло выкрикнул он.

Судорожно зашарил по стене в поисках выключателя, нащупал, щёлкнул.

Под потолком вспыхнула лампочка.

Перед ним стоял Отмороженный. Живой. С такой же злой улыбкой на лице — зеркальной копией той, которую Маэстро сам носил последние сутки. И от этой улыбки маньяку впервые за много лет стало по-настоящему страшно.

— Как⁈ — выдохнул Маэстро. — Этого не может быть!

Как только свет вспыхнул, я выждал две секунды. Просто стоял и улыбался, глядя в расширенные от ужаса глаза Маэстро. А говорят, маньяки не испытывают эмоций. Враньё! У этого сейчас в глазах промелькнули и страх, и ярость, и недоумение, и ужас. Всё отразилось на его побитой роже, как в кривом зеркале.

Я не дал ему даже раскрыть рот. Шагнул вперёд и впечатал кулак в нос. Хрящи хрустнули, брызнула кровь. Маэстро дёрнулся, попытался закрыться, но я бил, бил и бил, пока он не сполз по стене обмякшим манекеном, тяжело хрипя.

Полина молча смотрела на это, зажав рот связанными руками. Я поймал её взгляд — и в нем не было страха или жалости. Только крайняя степень удивления и молчаливое, гневное одобрение.

— Иди наверх, — сказал я, развязывая дочь. — Сядь в машину. Это свои. Жди меня там.

А сам, видя, что дальше она разберётся с верёвками, на всякий случай ещё отбросил полумёртвое тело Маэстро в угол. Подальше от моей дочери. Тот слабо стонал, пытался ползти, но пальцы только беспомощно скребли бетон, размазывая по серой крошке кровь.

— Папа! — выкрикнула Полина и, окончательно освободившись от пут, повисла у меня на шее.

Она прижалась ко мне так, как прижималась в детстве, когда ей снились страшные сны, — всем телом, вцепившись пальцами в куртку, уткнувшись лицом в грудь. Я почувствовал, как она дрожит, и обнял её. Осторожно, потому что руки мои были в крови.

— Прости, — прошептала она. — Прости. Я не знала про маму. Он мне всё рассказал. Это я виновата…. Не ты!

— Никто не виноват. Запомни, дочь. Из нас тут никто не виноват.

Она оторвалась на меня и чуть отодвинулась, чтобы окинуть меня взглядом.

— Как ты выжил? Он сказал, что тебя подстрелили, что тебя убили. Что произошло?

— Всё хорошо, — сказал я.

Я постучал костяшками пальцев по груди — там глухо отозвались пластины бронежилета.

— Твой дружок Щупин сделал всё правильно. Выстрелил куда надо, как мы с ним и обговаривали. Мы инсценировали мою смерть. Толковый он парень, этот недомерок. Кстати… мне кажется, он в тебя втюрился. Ты бы, раз так оно пошло, к нему присмотрелась.

— Что? — Полина отстранилась и уставилась на меня. — Я у тебя прощения прошу, душу выворачиваю, а ты мне про какого-то Щупина? Серьёзно?

— Это жизнь, дочь, — улыбнулся я. — В ней всего намешано. Иди уже наверх. Мне тут… закончить надо.

Она развернулась и стала подниматься по ступеням. На середине лестницы задержалась, повернулась.

— Да, ты прав. Он неплохой парень. Пожалуй, присмотрюсь.

И побежала наверх. Я слушал, как стихают её шаги, и улыбался. Впервые за эти дни широко и по-настоящему.

По этим же ступеням через минуту спустились двое. Ренат молча покачивал автоматом на ремне, следом ступал Конев-старший. Алексей Робертович, заместитель губернатора, человек в дорогом костюме и итальянских ботинках, стоял сейчас в грязном бетонном подвале и смотрел на окровавленного маньяка. Того человека, что убил его сына, только чтобы подобраться к намеченной фигуре.

— Вот, — сказал я. — Как и обещал. Убийца твоего сына. Живой. Пока живой…

— Но это мы сейчас поправим, — глухо проговорил Конев и с размаху зарядил Маэстро по рёбрам носком ботинка.

Маэстро вздрогнул и тут же скрючился на полу.

— Что, больно? — прошипел Конев. — Ты ещё не знаешь, что такое настоящая боль. Я буду тебя резать на кусочки. Медленно. Но резать так, чтобы ты не истёк кровью раньше времени. Зря ты убил Кирюшу. Зря.

Маэстро улыбнулся разбитым ртом и булькнул кровью:

— Ты бы видел его глаза, когда я накинул ему удавку…

Он не договорил. Конев взвыл диким зверем и стал его пинать — остервенело, с хрипом, не мог остановиться. Я схватил его за плечи и оттащил.

— Погоди, сейчас ты его убьёшь. Если хочешь всё сделать, как сам говорил — не убивай сейчас.

— Отпусти! — вырвался Конев.

— Алексей Робертович, — Ренат шагнул ко мне на помощь. — Отмороженый прав. Этот урод вас провоцирует. Забьёте насмерть — а вы же сами хотели казнить его по-особенному.

Конев тяжело дышал, плечи у него ходили ходуном. Постоял, зажмурился, разжал кулаки.

— Всё. Всё, я понял. Забирайте его наверх.

Ещё один охранник Конева спустился вниз. Вместе с Ренатом они подхватили Маэстро и потащили наверх по ступеням. Тот безвольно висел в их руках, голова моталась из стороны в сторону, из разбитого рта тянулась струя слюны и крови.

Мы остались с Коневым вдвоём. В подвале пахло сыростью и железом. Лампочка под потолком покачивалась, и тени плавали по стенам.

— Ну, кхе, — проговорил Конев, — ты это… Прости. За всё. И спасибо тебе. Большое отцовское спасибо.

Он пожал мне руку, долго тряс, но глаз не поднимал. Стыдно ему было — за ту бучу, за постановление об аресте, за то, что натравил на меня всю систему.

— Ну так вот что, Робертыч, — сказал я. — Просьба у меня к тебе одна будет.

— Это понятно, проси что хочешь. Деньги я тебе приготовил.

— Какие еще деньги?

— Те, что собирался заплатить киллерам. Тела, кстати, как ты и сказал, мы прибрали. Закопали в карьере. Никто не найдёт. Всё, забыли. А деньги заберёшь. Я думаю, это справедливо будет.

— Я не за деньги все это провернул, понимаешь? — сказал я.

Без денег жить неудобно, но вполне возможно, я пробовал. А особенно, когда всё главное на месте. Конев, видимо, что-то такое увидел в моём взгляде, потому что кивнул.

— Понимаю… — и тут же упрямо добавил: — Но это не обсуждается. Заберёшь чемодан. А не заберешь, Ренат привезет тебе лично его.

— Ладно, если настаиваешь. Но моя просьба в другом, совсем не про деньги.

— В чём? Проси что хочешь. Я же говорю — ты единственный, кто смог бы поймать убийцу Кирилла. И поймал. Я всё сделаю.

— Ты уже и так многое сделал. Твои люди помогли с инсценировкой, подхватили меня, самое главное — проследили за этим уродом по джи-пи-эс. Но… против меня теперь будут бучу катить. Сам понимаешь. Всё-таки я побег устроил, преступника захватил. Подмогнёшь, чем сможешь?

— Конечно, — кивнул заместитель губернатора. — У меня связи и в суде, и в прокуратуре, и в МВД.

— И ещё вот что, — сказал я. — Голову Маэстро не прячь.

— Что?

— Ну… когда ты с маньяком закончишь, голову его сохрани… Чтобы нашли и опознали.

— Это ещё зачем? — удивился Конев.

— Если он просто исчезнет, то будет считаться в бегах, живым. И все его преступления так и останутся нераскрытыми навсегда. А я так не хочу. Хочу покончить с этим и закрыть все дела. Чтобы точка. Чтобы родственники жертв знали — убийца отплатил по высшей мерке, он мёртв.

Конев помолчал, посмотрел на меня и медленно кивнул.

— Понимаю. Что-нибудь придумаю. Спасибо, что предупредил.

Он ещё раз крепко пожал мне руку, молча глядя в глаза. А потом развернулся и пошёл к лестнице.

Я остался один. Постоял в пустом подвале, слушая, как наверху хлопают двери и урчат моторы. Посмотрел на ворох тряпья, на котором несколько суток просидела моя дочь. На бетонный пол, залитый кровью Маэстро.

Потом выключил свет и поднялся наверх.

На улице стояла тихая тёплая ночь. Где-то за гаражами лаяла собака, пахло полынью. Джип без номеров, с охранниками, самим Коневым и избитым Маэстро, отъехала. Осталась вторая машина Конева — приземистый мерседес.

Полина сидела там, на заднем сиденье, прижавшись лбом к стеклу, и я видел, что она устало улыбается. Измученная, грязная, со спутанными волосами и синяками на запястьях — но живая.

Моя дочка. Сильная девочка. Живая.

Я сел рядом с дочерью, захлопнул дверь и сказал водителю:

— Поехали домой.

Год спустя

Я вышел на крыльцо в одних шортах, доски под босыми ступнями знакомо скрипнули. Постоял немного, щурясь на утренний свет, потом по привычке оглядел двор. Под навесом стояла, чурка к чурке, добрая поленница. Нижний венец дома мы с Михалычем сменили ещё по осени, поставили свежую смолистую лиственницу. Старик тогда всё ворчал, что я домкрат криво приспосабливаю, и что руки у меня из одного места и для деревни совсем не годятся.

От озера тянуло сыростью, дымка цеплялась за верхушки сосен. Деревня просыпалась, где-то брякнуло ведро, а в остальном стояла та самая тишина, в какую меня и тянуло.

Я прошел к колодцу, крутанул вороток и вытянул полное ведро. Плеснул на себя без раздумий, ледяная вода обожгла плечи и прокатилась по спине. Отфыркался, упёрся ладонями в сруб. Каждый день здесь похож на вчерашний, и меня это вполне устраивало. Вот только слово «доживать» из головы выветрилось напрочь. Теперь я не доживал. Я жил.

В ногу ткнулось что-то мокрое. Лопоухий козлёнок на тонких нескладных ножках задрал морду и уставился на меня снизу вверх.

— Привет, Ерёмка, — сказал я и почесал его между едва проклюнувшимися рожками.

Манькин сын. Весь в мать, бесцеремонный и людей не боится. Недавно пережевал бельевую верёвку и порвал мой носок, прямо с ноги. И теперь Ерёма ещё разок боднул меня в колено, требуя внимания и я потрепал его по тёплой шее.

По этакой благодати и разлился звук двигателя. Из-за поворота выплыл чёрный полированный седан. Катил, катил, переваливаясь на подсохшей колее, и вот остановился напротив забора. Забор, к слову, стоял теперь прямо и заваливаться не собирался.

Двери распахнулись, и наружу выбрался Щупин. Всё такой же зализанный, в отутюженном костюмчике, только в плечах будто раздался и щёки округлились. Следом выбралась Полина. Волосы собраны в хвост, вместо драных джинсов и стоптанных кроссовок на ней элегантный летний костюм: брючки и жакет кремового цвета. Я и не сразу узнал свою дочь. Только упрямая складочка между бровей осталась прежней, совсем как у меня.

А за ними вышла Светлана, и в груди ёкнуло. Светлана Савельевна, психолог-криминалист. Год назад мы с ней плотно работали по Маэстро. Очень плотно, да и не только работали. Я смотрел, как она щурится на утреннее солнце, как поправляет на плече сумочку, и понимал, что за год так и не смог ее позабыть.

— Ну, здрасьте, — сказал я, стоя у колодца в мокрых шортах. — Званый обед или как?

— Папка! — Полина бросилась ко мне и обняла.

Крепко прижалась, всем телом, спрятав лицо у меня на груди, как бывало в детстве, когда ей снилось что-то страшное. Я прижал её к себе, поцеловал в макушку, и что-то у меня там, в горле, запершило.

— Фу, мокрый весь, — она отстранилась, смеясь, и вытерла ладони о бёдра. — Ты что, до сих пор из колодца обливаешься?

— А чем тут ещё заниматься, — хмыкнул я, а сам всё не мог на неё насмотреться.

Подошёл Щупин, протянул руку.

— Здравствуйте, товарищ майор.

— Да какой я тебе майор, я пенсионер. А ты, гляжу, возмужал, Валя. Ряшку отъел, в плечах раздался. Служебные харчи на пользу идут?

— Ну, сейчас есть кому кормить, — Щупин пожал плечами и улыбнулся. Улыбочка мне его почему-то не понравилась.

— Пап, — сказала Полина. — Можешь меня поздравить. Я поступила на юрфак! Не говорила тебе, хотела сюрприз сделать…

— Сделала, еще как сделала… — нахмурился я. — А как же филологический?

— Да ну его, хочу как ты. Следователем.

— Что ж… — я с силой провёл пятерней по мокрым волосам, отжимая воду. — Отговаривать не буду, похоже, болезнь у нас наследственная. Не лечится.

Щупин приобнял Полину за плечо.

— Слышь, Валя, — сказал я. — А ты чего это мою дочь лапаешь?

— Ну, пап, — возмутилась Полина. — Мы вообще-то уже полгода вместе живём. Будто не знал.

— Знал. И всё равно не привыкну. Баловство это, без свадьбы жить. Что люди скажут?

— Ой, ты совсем в своей деревне одичал, — фыркнула дочь. — Все так живут. Кому нужна эта свадьба? Штамп в паспорте.

А сама при этом косилась на Щупина. Видно было, что свадьба-то ей как раз нужна. Только никто пока что-то не зовёт, не торопится.

Щупин под её взглядом поёжился, сглотнул. Потом вдруг весь выпрямился, шею даже вытянул, полез во внутренний карман пиджака, достал маленькую коробочку и повернулся ко мне.

— Илья Фёдорович, разрешите сделать предложение вашей дочери.

— Чего⁈ — воскликнули мы с Полиной в один голос.

— Я хотел по старым традициям, — Щупин покраснел. — Сперва у отца спросить.

— Да что его спрашивать! — воскликнула Полина.

— В смысле — что меня спрашивать? — возмутился я. — Пусть спрашивает. Положено так.

— Не лезь, пап, мы сами разберёмся.

— Да ладно, — сказал я. — Согласен. Фу ты, будто самого сосватали. Короче, Щупин, запутал ты меня. Иди, вон, у невесты спрашивай. Я тебе что, в фате хожу?

Щупин повернулся к Полине, раскрыл коробочку. Там было, конечно же, кольцо — тонкое, с каким-то узором или камушками, в общем, что-то вилось по ободу.

— Полина, я тебя очень люблю. Выходи за меня, — даже на колено встал.

Она взяла коробочку, повертела в пальцах. Посмотрела на кольцо, потом на Щупина, потом на меня.

— А время на подумать есть?

— Да тьфу на тебя! — фыркнул я.

— Шучу! — хохотнула дочь. — Да встань ты, Валя, господи. Конечно, согласна!

Они обнялись и поцеловались. Впервые я видел, как мою дочь целует мужчина, и впервые от этого не хотелось никого бить. Я отвернулся, провёл тыльной стороной ладони по глазам. Защипало. От колодезной воды, наверное.

Подошла Светлана. Видно было, что стесняется при всех. Проговорила тихо:

— Ну ты как тут?

И тут у неё зазвонил телефон. Она глянула на экран — и мне была видна надпись, «Абрамов». Ответила:

— Да, Сергей Сергеевич.

Из динамика слышно было на весь двор.

— Ну что, этот Отмороженный? Согласился?

— Пока нет, Сергей Сергеевич.

— Так уговаривайте лучше! Что мне, вас учить? Он нам позарез нужен!

— Тише, Сергей Сергеевич, — Светлана покосилась на меня. — Он всё слышит. Рядом стоит.

— Да? Ох, ёшкин кот. Ну-ка, дай мне его. Кхе-кхе…

Светлана протянула трубку. Я взял.

— Мороз! — загромыхало из динамика. — Ну как ты там? Козу не устал доить? Слушай, ты мне нужен. Да что мне… Родина в тебе нуждается.

— Слушай, Сергеич, — сказал я. — Вы же сами меня выперли.

— Ну, было дело, — засуетился генерал. — Сам понимаешь, ты дров наломал. От Маэстро вообще только голову нашли, тело-то до сих пор ищем. Ну, как ищем, никто сильно не разбежался, конечно, искать…. И то хорошо, конечно, не всех он, так сказать, прикончил, кого замышлял, — другой мог бы и напрячься от таких намёков, но я понял, что он не обо мне и не о Полине, он намекал на адвокатшу, которая, поправив здоровье, уже снова взялась за дела и здорово мне помогла год назад. — Так что, Федорыч, заслуженная пенсия — это, считай, лучше, чем приговор схлопотать. Но оно как, попенсионерил и будет! Хорош прохлаждаться. Серийник у нас новый объявился. Руководство создало специальную следственно-оперативную группу, подчинение напрямую Москве. Ты в неё представлен как кандидат на руководителя, должность полковничья. Группа эта межведомственная, и Светлана тоже в ней.

— Межведомственная? Ради одного маньяка?

— Нет конечно… Тебя ценят, Мороз, поймаешь нашего маньяка — поедешь другого ловить, в другой регион. В Красноярске настоящий людоед появился, в подмосковье целая секта орудует. Короче работы хватает.

— Это что, кочевая жизнь, получается? — спросил я.

— Ну а чего? По стране покатаешься, красоты увидишь. Работы непочатый край.

— Что ж, я подумаю, Сергей Сергеевич.

— Думай-думай. Бумажки на тебя уже оформляем.

Я прищурился, хотя в трубку, конечно, видно этого не было, звонок-то обычный.

— А вдруг бы не согласился?

— Да куда ты денешься? Тебя же Светланка поехала убеждать, — хитро проговорил генерал. — Она, кстати, молодец. Мне самому помогла. Взял у неё пару консультаций, ну, как у психолога. И что ты думаешь, почти колдовство, с женой сразу все наладилось. Представляешь? Оказывается, всего-то и надо было — секретаршу сменить на постарше да жене цветы купить. Кто бы мог подумать, а? Вот бабы, какие простые существа, а я не додумкал сразу.

— Сергеич, — перебил я. — А что за маньяк у нас в городе?

— А, да. Ну так Светлана тебя в курс введёт. Жду заявление на работу. И это, ты там, надеюсь, ни в кого из ружья не палил?

— Своих не стреляем, Сергеич.

— Ну и замечательно. Давай, пока, а то мне в область пора. Опять будут голову греть за волокиту по темным делам.

Сбросил.

— Как ты уже понял, — улыбнулась Светлана, — мы за тобой. Этот убивает сразу двоих, влюбленную пару. Орудие убийства как у Маэстро, судя по ранам — нож для колки льда. Похоже на подражателя. Второй случай уже за полгода. Поможешь поймать маньяка?

— А что делать, — улыбнулся я. — Я уже даже знаю, кто это.

— Как? — удивилась она.

— Конечно. Да Кошкин. Андрей Кошкин. Тот айтишник, что зарезал свою девушку, когда она ушла к другому. Вместе с парнем тогда порешил, соседушка. А потом сбежал из-под конвоя. Видать, где-то пересёкся с Маэстро. Тот его обработал, вырастил последователя, а сам сдох. Ученичок только вот остался. Теперь Кошкин убивает двоих, пары. Каждый раз заново проживает тот день, когда впервые почувствовал власть над чужой жизнью и радость отмщения.

— А ведь похоже на него, — оценив версию, кивнула Светлана. — Ты как всегда, самый умный у меня…

У меня. Как же мне приятно стало от этого «у меня».

Я взял Светлану за руку. Она подошла вплотную. Мы стояли и смотрели друг другу в глаза.

— Господи! — Полина фыркнула. — Да поцелуйтесь вы уже, наконец! Щупин, пошли в дом. Жарко.

— Вроде, не жарко, — пожал плечами Валя.

— Щупин, не тупи. В дом, я сказала.

Полина потянула жениха в сторону крыльца. Моя порода. Главная в семье будет.

Они скрылись в доме. Следом поплёлся Ерёма, цокая копытцами по крыльцу. Полина обернулась, увидела козлёнка, присела на корточки.

— Ой, какой хорошенький! Слушай, Валь, а может, после свадьбы дом купим? И Еремейчика к себе заберём?

— Ну, дом — это… — Щупин задумался. — Я не знаю…

— Потом обсудим, — отрезала Полина и всё-таки утащила жениха за рукав.

Дверь закрылась. Мы остались вдвоём.

— Я скучала, — тихо сказала Светлана.

— Хорошо, что приехала, — сказал я и притянул её к себе вплотную.

Она прижалась, уткнулась лбом мне в плечо. Потом подняла лицо. Я поцеловал её. Целовались долго, а время будто замерло.

Потом мы стояли обнявшись и молчали. В доме Полина смеялась над чем-то, что сказал Щупин, её звонкий голос выплёскивался через распахнутое окно во двор. От озера тянуло свежестью и новой жизнью. У крыльца Ерёмка деловито жевал чью-то тапку.

Когда-то я приехал сюда доживать. Тоже обливался из колодца, доил Маньку, смотрел на это же самое озеро и думал, что всё уже позади. А оно, выходит, ещё и не начиналось.

Светлана подняла на меня глаза.

— О чём думаешь?

— Вспоминаю, как сюда приехал шесть лет назад. Это я, получается, тебя тут тогда ждал. Просто не знал еще этого.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.